Мэтью Грегори Льюис

Монах. Анаконда. Венецианский убийца

Matthew Gregory Lewis

THE MONK. THE ANACONDA. THE BRAVO OF VENICE

Перевод с английского Александры Глебовской, Ирины Гуровой, Марии Куренной

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© А. В. Глебовская, перевод, 2024

© И. Г. Гурова (наследник), перевод, 2024

© М. В. Куренная, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Иностранка®

Монах

Somnia, terroes magicos, miracula, fagas,

Nocturnos lemures, portentaque.

Horatius[1]

Предисловие

Подражание Горацию

(кн. I, послание 20)

Никак, тщеславия полна,

Глядишь ты, Книга, из окна

На Патерностер знаменитый[2].

Известность мнишь там обрести ты,

Где авторы за славу бьются,

Но чаще с носом остаются.

Мечтаешь ты, как в позолоте

И самом лучшем переплете

В витрине выставит на свет

Тебя Стокдейл или Дебретт[3].

Иди ж, гордынею объята,

Туда, откуда нет возврата

Для дерзких неразумных книг!

Тебя там отругают вмиг,

Коль все-таки окажут честь

Не сразу бросить, а прочесть.

Суровым критиком избита,

На пыльной полке позабыта,

Припомнишь, мучаясь тоской,

Меня, свой ящик и покой!

Гадателя возьму я роль,

Свою судьбу узнать изволь!

Запомни же мои слова:

Чуть перестанешь быть нова,

То в темном и сыром углу

Валяться будешь на полу.

И будет червь тебя точить.

А то и в лавку, может быть,

Твои страницы попадут,

В них свечи ловко завернут.

Но коль замечена ты будешь,

Коль интерес к себе пробудишь,

Глядишь, читатель благосклонный

Займется и моей персоной.

Ответь ему, раз слушать рад,

Что я не беден, не богат,

Страстей игрушка, тороплив,

Мал ростом, очень некрасив.

Немногим нравлюсь я вполне,

Немногие по сердцу мне.

Когда люблю иль ненавижу,

Пределов никаких не вижу.

Мне неприятных не терплю,

Тех, кто понравится, люблю.

В сужденьях чересчур поспешен,

Ошибками нередко грешен.

Не предаю друзей моих,

Но сам измены жду от них.

Считать научен нашей эрой

Я дружбу чистою химерой.

Безмерно пылок, горд, упрям,

И не прощаю я врагам.

А вот за тех, кем я любим,

Пройду сквозь пламя и сквозь дым,

Коль спросят вдруг без лишних слов:

«Но возраст автора каков?» —

Ты прямо говори в ответ,

Что мне сравнялось двадцать лет,

Когда у рубежа столетий

Георг сидел на троне Третий[4].

Что ж, Книга милая, прости!

Иди! Счастливого пути.

М. Г. Л. Гаага, 28 октября 1794 года

Предварение

Идею этого романа подсказала история отшельника Барсисы, изложенная в «Гардиан». Легенда об Окровавленной Монахине по-прежнему пользуется верой во многих частях Германии, и мне говорили, что на границе Тюрингии еще можно видеть развалины замка Лауэнштайн, ее обиталища. Строфы «Водяного царя» с третьей по двенадцатую – это отрывок из подлинной датской баллады. А «Белерма и Дурандарте» – перевод, оригинал которого можно найти в сборнике старинной испанской поэзии, содержащем также народную песню о Гайферосе и Мелесиндре, упомянутую в «Дон Кихоте».

Итак, я признался во всех случаях плагиата в книге, известных мне самому. Но, полагаю, возможно, еще сыщется много таких, которые сам я пока не заметил.

Том I

Глава 1

Граф Анджело и строг и безупречен,

Почти не признается он, что в жилах

Кровь у него течет и что ему

От голода приятней все же хлеб,

Чем камень.

«Мера за меру»[5]

Колокол не звонил еще и пяти минут, а церковь при капуцинском монастыре[6] уже наполнялась прихожанами. Не обольщайтесь мыслью, будто стекались они туда, влекомые благочестием или жаждой просвещения. Лишь очень немногими руководили эти чувства, ибо в городе, где суеверие столь всевластно, как в Мадриде, тщетно искать искреннюю набожность. И богомольцев в церкви капуцинов собрали разные причины, но только не та, которая якобы привела их в храм. Женщины явились показать себя, мужчины – поглазеть на них; некоторые любопытствовали послушать прославленного проповедника, другие не нашли иного способа скоротать время перед театральным представлением; иные поторопились, потому что их заверили, будто в церковь невозможно будет войти, а половина Мадрида поспешила туда в чаянии встретить другую половину. Искренне желали послушать проповедника лишь горстка дряхлых благочестивцев и благочестивиц да десяток его соперников на поприще духовного красноречия, заранее вознамерившихся разбранить и высмеять его поучения. Что до остальных прихожан, то, останься проповедь непроизнесенной, они ничуть не огорчились бы, а, весьма вероятно, даже не заметили бы, что лишились ее.

Но как бы то ни было, церковь капуцинов еще никогда не видела в своих стенах столь многочисленного собрания. Ни единого свободного уголка, ни единого незанятого сиденья – пощады не было дано даже статуям, украшавшим длинные проходы. На крыльях херувимов повисли мальчишки, святой Франциск и святой Марк оба несли на плечах по зрителю, а святая Агата терпела двойную тяжесть. Вот почему две наши новоприбывшие, как ни торопились, войдя в церковь, тщетно искали взглядом свободное местечко.

Однако старшая, ничтоже сумняшеся, продолжала пробираться вперед. Напрасны были раздававшиеся со всех сторон негодующие возгласы, напрасно к ней взывали: «Уверяю вас, сеньора, тут все занято», «Прошу, сеньора, не толкайте меня так сильно!», «Сеньора, здесь невозможно пройти! И как это люди позволяют себе подобное!» – пожилая богомолка упрямо двигалась дальше. Упорство и два могучих локтя помогли ей проложить путь сквозь толпу почти к самой кафедре. Ее спутница в полном молчании робко следовала за ней, пожиная плоды усилий своей проводницы.

– Пресвятая Дева! – разочарованным тоном воскликнула та, оглядываясь по сторонам. – Пресвятая Дева! Какая духота! Какая толпа! Что бы это значило, хотела бы я знать! Пожалуй, нам придется уйти. Ни одного свободного сиденья, и никто как будто не желает уступить нам свое.

Этот прозрачный намек привлек внимание двух кавалеров, которые, занимая два табурета по правую руку от прохода, прислонялись спиной к седьмой колонне от кафедры. Оба были молоды и одеты пышно. Услышав женский голос, взывавший к их учтивости, они прервали беседу и посмотрели на говорившую. Она откинула покрывало, чтобы яснее рассмотреть внутренность храма. Волосы у нее были рыжие, она косила. Кавалеры отвернулись и возобновили разговор.

– О, конечно! – ответила ее спутница. – О, конечно, Леонелла, вернемся сейчас же домой. Здесь так жарко и душно! А многолюдие меня пугает.

Слова эти были сказаны удивительно мелодичным голосом. Кавалеры вновь прервали беседу, но на этот раз не удовлетворились одним только взглядом, а невольно встали и повернулись к той, что их произнесла.

Стройная изящная фигура вызвала у юношей живейшее желание увидеть лицо говорившей. Но в этом им было отказано: черты ее были скрыты под покрывалом. Однако, пока их владелица пробиралась через толпу, покрывало несколько сбилось в сторону, открыв шею, которая красотой и симметричностью могла бы поспорить с шеей Венеры Медицейской. Она поражала ослепительной белизной и вдвойне пленяла, потому что ее оттеняли золотистые локоны, ниспадавшие до талии. Неизвестная была скорее ниже, чем выше среднего роста, но легкостью и воздушностью сложения напоминала дриаду. Грудь ее была тщательно укрыта покрывалом. Белое платье, стянутое кушаком, позволяло увидеть кончик прелестнейшей ножки. С запястья свисали крупные четки, лицо же пряталось за завесой из плотного черного газа. Такова была та, кому младший из юношей уже предлагал свой табурет, а его товарищ счел необходимым оказать ту же услугу ее пожилой спутнице, которая, рассыпаясь в изъявлениях благодарности, не замедлила воспользоваться его любезностью и села.

Младшая последовала ее примеру, но в знак признательности только сделала простой и грациозный реверанс. Дон Лоренцо (так звали кавалера, уступившего ей место) встал подле нее. Но прежде он шепнул несколько слов на ухо своему другу, который тотчас попытался отвлечь внимание своей дамы от обворожительного создания, которое она опекала.

– Без сомнения, вы в Мадриде совсем недавно, – сказал дон Лоренцо прекрасной соседке. – Ведь невозможно, чтобы такие чары оставались незамеченными долго. Будь это не первый ваш выход в свет, зависть женщин и преклонение мужчин уже прославили бы вас.

Он умолк в ожидании, но, так как его речь не требовала непременного ответа, красавица не разомкнула уст, и через несколько мгновений он продолжал:

– Я ошибся, предположив, что вы лишь недавно в Мадриде?

Она заколебалась, но наконец голосом столь тихим, что его трудно было расслышать, произнесла:

– Нет, сеньор.

– Вы намереваетесь остаться в столице долгое время?

– Да, сеньор.

– Я почел бы себя счастливым, будь в моей власти сделать ваше пребывание здесь приятнее. Меня в Мадриде знают, и моя семья пользуется некоторым влиянием при дворе. Если в моих силах чем-либо услужить вам, вы не могли бы сделать мне большей чести и большего одолжения, дозволив быть вам полезным. («Уж конечно, – сказал он себе, – ответить на это она одним словом не сумеет и вынуждена будет заговорить со мной!»)

Однако Лоренцо ошибся: она ответила ему лишь легким поклоном.

Теперь он окончательно убедился, что его соседка не слишком словоохотлива, но, что было причиной ее молчаливости – гордость, благоразумие, робость или глупость, – решить не мог.

Спустя минуту-другую он сказал:

– Несомненно, вы остаетесь под покрывалом потому, что еще не успели узнать наши обычаи. Позвольте, я помогу вам снять его.

И он протянул руку к черному газу, но красавица подняла ладонь, чтобы помешать ему.

– Я никогда не открываю лица на людях, сеньор.

– Но что тут плохого, хотела бы я знать? – перебила ее спутница резким тоном. – Ты ведь видишь, что все дамы и девицы сняли покрывала; без сомнения, из почтения к святому месту, где мы находимся? И я сняла свое, а уж ежели я открываю лицо всем взглядам, у тебя не может быть причин для такой робости! Пресвятая Дева Мария! Сколько жеманства из-за личика. Дитя! Открой его. Поверь мне, никто его у тебя не похитит…

– Милая тетенька, в Мурсии это не в обычае.

– В Мурсии, скажите на милость! Святая Варвара, до каких же пор! Вечно ты мне напоминаешь об этой мерзкой глуши. Если таков мадридский обычай, ничего другого нам знать не надо, а потому я желаю, чтобы ты сейчас же сняла покрывало. Повинуйся мне немедля, ты знаешь, я не терплю возражений…

Племянница промолчала, но не воспротивилась, когда дон Лоренцо, вооружившись разрешением тетушки, поспешил снять с нее покрывало. Какая ангельская головка предстала его восхищенному взору! И все же она была не столько красивой, сколько обворожительной, пленяя не правильностью черт, а нежностью и прелестью выражения. Взятые по отдельности черты ее не были лишены изъянов, но сочетание их восхищало. Ее кожа, хотя и белоснежная, кое-где была тронута веснушками, глаза не отличались величиной, а ресницы – длиной. Но губы у нее были свежими и алыми, золотистые волосы, перехваченные простой лентой, ниспадали до пояса волнами пышных локонов. Изумительно красивая шея, руки и пальцы отличала безупречная гармоничность, кроткие голубые глаза таили безмятежность небес и искрящийся блеск алмазов. Ей нельзя было дать более пятнадцати лет. Игравшая на ее губах лукавая улыбка свидетельствовала о живости нрава, которую в эту минуту умеряла застенчивость. Она бросала вокруг робкие взоры и едва встречала взгляд Лоренцо, как тотчас потупляла глаза на четки и, залившись румянцем, начинала их перебирать, но, судя по ее движениям, не замечала того, что делает.

Лоренцо смотрел на нее с восхищенным изумлением, но тетушка сочла нужным извиниться за mauvaise honte[7] Антонии:

– Она еще совсем дитя и незнакома со светом и его обычаями. Росла она в Мурсии в старом замке под надзором только своей матушки, а у той, Господи помилуй ее, ума хватает, разве чтобы ложку с супом мимо рта не пронести. А ведь добрая душа мне сестра и по отцу, и по матери.

– И столь неразумна? – спросил дон Кристобаль с притворным изумлением. – Как странно!

– Правда ваша, сеньор. Не удивительно ли? Однако так оно и есть. Но подумайте, как счастье улыбается некоторым. Молодой, весьма знатный юноша вообразил, будто Эльвира может считать себя красавицей… Ну, считать-то она считала, но вот была ли!.. Да если бы я хоть вполовину так прихорашивалась, как она… Хотя это просто к слову. А сказать я хотела, что молодой вельможа влюбился и женился на ней без ведома своего отца. Союз их сохранялся в тайне три года, но затем о нем прознал старый маркиз и, как можете догадаться, доволен не остался, но поспешил в Кордову, намереваясь схватить Эльвиру и запрятать куда-нибудь, чтобы она и вести о себе подать не могла. Святой Павел! Как он гневался, узнав, что она спаслась от него, воссоединилась с мужем и они отплыли в Индии. Он осыпал нас проклятиями, словно в него вселился злой дух. И бросил в темницу нашего отца, такого честного и усердного сапожника, каких и в Кордове мало, а когда уехал, то имел жестокость увезти от нас малютку сына моей сестры, которого та, вынужденная к поспешному бегству, взять с собой не могла. Полагаю, бедный крошка терпел от него самое дурное обращение, потому что не прошло и нескольких месяцев, как мы получили известие о его смерти.

– Что за ужасный старик, сеньора!

– О, самый гнусный! И к тому же совершенно лишенный вкуса! Поверите ли, сеньор, когда я пыталась успокоить его, он с проклятием назвал меня ведьмой и пожелал, чтобы моя сестра в наказание графу стала такой же безобразной, как я. Безобразной, подумать только! Я ему очень признательна.

– Какая нелепость! – вскричал дон Кристобаль. – Без сомнения, граф почел бы себя счастливым, если бы ему было дозволено обменять одну сестру на другую.

– Господи помилуй! Сеньор, вы весьма учтивы. Однако я сердечно рада, что граф был иного мнения. Много радости все это принесло Эльвире! Тринадцать долгих лет жарясь и парясь в Индиях, ее супруг умирает, и она возвращается в Испанию, не имея ни дома, чтобы преклонить там главу, ни денег, чтобы купить его. Антония, вот она, была тогда еще крошкой, единственным ее ребенком, оставшимся в живых. Эльвира узнала, что ее свекор снова женился, что графа он не простил и что его вторая жена подарила ему сына, теперь, по слухам, выросшего в весьма достойного юношу. Старый маркиз не пожелал увидеть мою сестру и ее дочь, однако, поставив условие, что больше ему о ней слышать не придется, он назначил ей небольшое содержание и разрешил жить в принадлежащем ему в Мурсии старом замке. Замок этот особенно любил его старший сын, и после бегства того из Испании старый маркиз возненавидел его и оставил ветшать и разрушаться. Моя сестра согласилась, уехала в Мурсию и прожила там до прошлого месяца.

– И что же привело ее теперь в Мадрид? – осведомился дон Лоренцо, который, восхищаясь юной Антонией, с интересом слушал рассказ ее болтливой тетки.

– Увы, сеньор! Ее свекор недавно скончался, и управляющий его мурсийским имением отказался выплачивать ей содержание. И вот в надежде упросить его сына и наследника дать распоряжение, чтобы она продолжала получать эту скудную сумму, моя сестра отправилась в Мадрид. Но, полагаю, она могла бы избавить себя от хлопот. Ведь у вас, знатных молодых людей, всегда находится применение вашим деньгам, и тратить их на старух вы не очень-то склонны. Я посоветовала сестрице послать с прошением Антонию, но она и слышать об этом не желает. Такая упрямая! Ну, пренебрегая моими советами, она себе же хуже делает – у девочки такое миленькое личико, и, надобно полагать, она многого достигла бы!

– Ах, сеньора, – перебил дон Кристобаль, напуская на себя страстный вид, – если тут достаточно миленького личика, почему же ваша сестрица не обратилась к вам?

– Святый Боже! Любезный сеньор, вы, право, смущаете меня своей галантностью. Но признаюсь, мне слишком хорошо известны опасности, сопряженные с такими поручениями, и я не позволю себе оказаться во власти знатного юноши! Нет-нет, я до сих пор храню безупречной мою добрую славу и всегда умела держать мужчин на почтительном расстоянии.

– В этом, сеньора, у меня нет ни малейших сомнений. Но разрешите спросить, питаете ли вы отвращение к супружеству?

– Ну, это простой вопрос. Не могу не признаться, что достойный кавалер, явись он…

Тут престарелая кокетка хотела бросить на дона Кристобаля нежный и выразительный взгляд, но, так как, к несчастью, страдала ужасным косоглазием, взгляд этот упал на его друга, и Лоренцо, приняв комплимент на свой счет, ответил глубоким поклоном.

– Не могу ли я, – сказал он, – осведомиться об имени маркиза?

– Маркиз де лас Систернас.

– Я близко с ним знаком. Сейчас он не в Мадриде, но его ожидают со дня на день, и, если прелестная Антония разрешит мне быть ходатаем за нее, не сомневаюсь, я сумею представить ее просьбу самым убедительным образом.

Антония подняла на него голубые глаза и безмолвно поблагодарила его улыбкой неизъяснимой прелести. Леонелла выразила свою радость куда более бурно и громко. Так как в ее обществе племянница обычно молчала, она считала обязательным говорить за двоих, что не слишком ее затрудняло, ибо запас слов у нее был неисчерпаемый.

– Ах, сеньор! – вскричала она. – Вся наша семья будет вам чрезвычайно обязана! Я принимаю ваше предложение со всей возможной признательностью и приношу вам тысячу благодарностей за ваше великодушное предложение. Антония, дитя, почему ты молчишь? Кавалер говорит тебе тысячи лестных вещей, а ты сидишь, будто статуя, и даже словечка благодарности не проронишь!

– Милая тетушка, я всем сердцем чувствую…

– Фи! Племянница, сколько раз я тебе твердила, что перебивать – верх неучтивости?! Ты когда-нибудь видела, чтобы я позволяла себе подобное? Это в Мурсии себя так ведут! Бог мой! Мне, видно, не удастся научить эту девочку приличным манерам! Но объясните, сеньор, – обратилась она к дону Кристобалю, – почему нынче в церкви такая теснота?

– Неужто вы не знаете, что каждый четверг Амбросио, настоятель монастыря капуцинов, проповедует в этой церкви? Весь Мадрид гремит похвалами ему. Проповедовал он до сих пор всего трижды, но те, кто его слышал, пришли в такой восторг, что теперь найти свободное место в этой церкви в четверг не легче, чем в театре, когда дают новую комедию. Слава его не могла не достигнуть ваших ушей…

– Увы, сеньор! Впервые увидеть Мадрид я имела счастье лишь вчера, а в Кордове мы так мало знаем о том, что происходит в мире, что имя Амбросио там не упоминалось ни разу.

– В Мадриде же оно у всех на устах. Он словно заворожил здешних жителей, и сам я, не побывав еще на его проповедях, дивлюсь восторгам, которые он вызывает. Поклонение, каким его равно окружают молодые и старые, мужчины и женщины, поистине беспримерно. Гранды осыпают его подарками, их супруги желают исповедоваться только у него, и в городе его называют не иначе как «святой».

– Без сомнения, сеньор, он благородного происхождения…

– Это до сих пор остается неизвестным. Покойный аббат капуцинского монастыря нашел его у дверей несмышленым младенцем. Все усилия узнать, кто он, остались бесплодными, а ребенок, разумеется, не мог ничего рассказать о своих родителях. Его вырастили и воспитали в монастыре, стен которого он с тех пор не покидал ни разу. С ранних лет в нем проявилась сильнейшая склонность к ученым занятиям и уединению, и, едва достигнув совершеннолетия, он принял монашество. Никто так и не явился назвать его своим или раскрыть тайну его рождения, монахи же, видя, какой почет приносит обители такое объяснение, не устают повторять, что его им даровала Пресвятая Дева. И правду сказать, необычайная строгость его жизни придает правдоподобие их словам. Он достиг тридцати лет, и каждый их час прошел в благочестивых занятиях, полной удаленности от мира и умерщвлении плоти. До последних трех недель, когда его избрали настоятелем обители, он не покидал ее стен, но и теперь он выходит из монастыря лишь по четвергам и не далее этой церкви, куда послушать его стекается весь Мадрид. Знания его, говорят, чрезвычайно глубоки, красноречие на редкость убедительно. За всю свою жизнь он, насколько известно, ни в чем не нарушил устава своего ордена, ни единое пятнышко не грязнит белоснежных его риз, и, по слухам, он так строго блюдет завет целомудрия, что не знает, в чем заключено отличие мужчины от женщины. Поэтому простонародие и почитает его святым.

– Неужто этого достаточно для святости? – спросила Антония. – Но ведь тогда святой должна слыть и я!

– Святая Варвара! – вскричала Леонелла. – Что за вопрос! Фи, дитя, фи! О таких вещах молодым девицам говорить не пристало. Ты даже думать не должна, что на свете существуют мужчины, но полагать всех людей одного пола с тобой?! Посмотрела бы я, как ты вдруг призналась бы в неведении того, что у мужчины нет груди, нет бедер, нет…

К счастью для неосведомленности Антонии, которую нотация тетушки вот-вот могла просветить, пронесшийся по церкви ропот возвестил о приходе проповедника. Донья Леонелла встала, чтобы получше его рассмотреть, и Антония последовала ее примеру.

Облик монаха был благороден и исполнен властного достоинства. Его отличал высокий рост, а лицо было необыкновенно красивым: орлиный нос, большие темные сверкающие глаза, черные, почти сходящиеся у переносья брови. Лицо было смуглым, но кожа очень чистой. Ученые занятия и долгие бдения придавали его щекам мертвенную бледность. Безмятежность овевала его гладкое, без единой морщины чело, а душевное спокойствие, которым дышали его черты, казалось, свидетельствовало, что человеку этому неведомы ни суетные заботы, ни соблазны. Он смиренно поклонился пастве, однако в его глазах и манерах чудилась суровость, внушавшая всем благоговейный страх, и мало кто мог выдержать его взор – огненный и пронзительный. Таков был Амбросио, настоятель капуцинского аббатства, прозванный святым.

Антония глядела на него как зачарованная и, внезапно ощутив в груди доселе ей неведомый приятный трепет, тщетно искала ему объяснения. С нетерпением она ждала начала проповеди, и, когда наконец монах нарушил молчание, звук его голоса словно проник ей в самую душу. Хотя никто другой в церкви не испытывал столь сильного чувства, как юная Антония, тем не менее все слушали его внимательно и растроганно. Даже те, кому религиозный жар был чужд, не оставались равнодушны к красноречию Амбросио. Говоря, он полностью подчинял их себе, и в переполненной церкви царила глубокая тишина. Даже Лоренцо не устоял перед этим обаянием и, забыв про сидящую рядом Антонию, сосредоточился на словах проповедника.

Жарким, простым и ясным языком монах превозносил блага веры. Некоторые сложные места Святого Писания он толковал с неотразимой убедительностью. Когда он обличал пороки человеческие и обрисовывал кары, ожидающие за них в мире ином, голос его, низкий и звучный, внушал ужас, как грозные раскаты бури. Всяк вспоминал свои прегрешения и содрогался, ожидая удара грома, который сокрушит его и разверзнет у его ног бездну вечной погибели.

Но когда Амбросио, оставив эту тему, заговорил о сладости чистой совести, о вечном блаженстве, уделе душ, не запятнанных грехом, о награде, ожидающей такую душу в непроходящей благодати и блеске, его слушатели ощущали, как к ним возвращаются их упования. Они с надеждой поручали себя милосердию своего Судии, с восторгом впивали утешительные слова проповедника и с гармоничными звуками его голоса переносились в те счастливые сферы, которые он живописал их воображению столь яркими и сверкающими красками.

Длилась проповедь довольно долго, но слушателям, когда она кончилась, показалось, что произошло это слишком скоро. Хотя монах умолк, в церкви продолжала царить благоговейная тишина. Но мало-помалу очарование рассеялось, и со всех сторон послышались восторженные восклицания. Едва Амбросио спустился с кафедры, как слушатели окружили его, осыпая благословениями, бросаясь к его ногам и целуя край его одеяния. Медленным шагом, благочестиво скрестив руки на груди, он направился к двери, ведшей в часовню аббатства, где его ожидала монастырская братия. Он поднялся по ступеням, а затем обернулся к своей пастве и произнес несколько слов благодарности и назидания. В этот миг большие янтарные четки выскользнули из его пальцев и упали в окружающую толпу. Их тотчас схватили и разделили между собой по шарику. И те, кому достались янтарные бусины, клялись хранить их как святую реликвию. Принадлежи четки самому трижды блаженному святому Франциску, спор из-за них не мог бы стать более жарким. Аббат, улыбнувшись их рвению, еще благословил мирян и покинул церковь с лицом, исполненным смирения. Но было ли исполнено смирением его сердце?

Глаза Антонии провожали его с печалью, и, едва дверь за ним затворилась, ей почудилось, что она утратила нечто, без чего счастье невозможно. По ее щеке скатилась безмолвная слеза.

«Он чужд миру! – сказала она себе. – Наверно, я никогда больше его не увижу!»

Она смахнула слезы с глаз, и Лоренцо заметил это.

– Вам понравился наш проповедник? – спросил он. – Или вам кажется, что Мадрид преувеличивает его достоинства?

Сердце Антонии переполнял такой восторг перед монахом, что она с живостью воспользовалась возможностью поговорить о нем. К тому же Лоренцо более не казался ей совсем незнакомым человеком, и сильная природная застенчивость уже не так ее смущала.

– Ах! Он далеко превзошел все мои ожидания, – ответила она. – До этой минуты я ничего не знала о власти красноречия. Но едва он заговорил, как его голос преисполнил меня таким интересом, таким благоговением и даже могу сказать – такой любовью к нему, что я сама удивляюсь силе моих чувств.

Лоренцо улыбнулся бурности ее выражений.

– Вы молоды и лишь вступаете в жизнь, – сказал он. – Мир еще внове вашему сердцу, оно полно жара и чувствительности, а потому жадно воспринимает новые впечатления. Вы бесхитростны, не способны подозревать в обмане других и, взирая на мир правдивыми и невинными глазами, воображаете, будто все вокруг вас заслуживает вашего доверия и уважения. Как жаль, что эти радостные грезы скоро рассеются! Как жаль, что скоро вы неизбежно убедитесь в низости людской и будете беречься ближних, будто злейших врагов!

– Увы, сеньор! – отвечала Антония. – Злосчастья моих родителей уже открыли мне много печальных примеров людского вероломства! Однако же сейчас мои чувства не могли меня обмануть.

– Признаю, что на этот раз так оно и есть. Амбросио заслуженно называют безупречным, а к тому же человеку, всю жизнь проводящему в стенах монастыря, не выпадает случая запятнать себя грехом, даже если у него и были бы такие наклонности. Но теперь, когда новые обязанности вынуждают его соприкасаться с миром сует и подвергаться соблазнам, именно теперь ему и надлежит явить весь блеск своих добродетелей. Испытание очень опасное: ведь он как раз достиг возраста, когда страсти обретают особенную силу, необузданность и власть. Слава его святости делает его желанной добычей искушения. Новизна придает особую заманчивость наслаждениям, и даже достоинства, которыми его наделила Природа, могут способствовать его погибели, открывая легкие пути достижения цели. Мало кто выходит победителем из подобной схватки.

– О! Но, несомненно, Амбросио будет одним из немногих!

– В этом я и сам не сомневаюсь. По общим отзывам, он исключение из рода человеческого, и Зависть тщетно пыталась бы найти в его натуре хоть малый изъян.

– Сеньор, ваше заверение очень меня радует. Оно подтверждает, что в моем расположении к нему нет ничего дурного, а вы и представить себе не можете, как больно мне было бы подавить в себе это чувство. О дражайшая тетушка, попросите матушку, чтобы она избрала его нашим духовником.

– Просить ее? – сказала Леонелла. – Вот уж нет! Мне этот Амбросио совсем не понравился. У него такой суровый вид, что он вверг меня в дрожь. Стань он моим духовником, я и в половине своих грешков побоялась бы ему признаться, и что тогда со мной сталось бы? Более строгого человека я в жизни не видывала и, надеюсь, больше никогда не увижу! Описывая дьявола – Господи, спаси нас и помилуй! – он напугал меня до смерти, а когда упоминал про грешников, так и казалось, что он их загрызть готов!

– Вы правы, сеньора, – согласился дон Кристобаль. – Избыток строгости – вот единственное, что вменяют в вину Амбросио. Сам свободный от людских слабостей, он недостаточно снисходителен к ним в других, и, хотя решения его справедливы и беспристрастны, он, управляя монастырем совсем недавно, уже успел показать свою непреклонность. Однако церковь почти опустела, так не разрешите ли проводить вас домой?

– Боже мой, сеньор! – вскричала Леонелла с напускным смущением. – Ни за что на свете! Если я вернусь домой в сопровождении столь галантного кавалера, моя щепетильная сестрица будет час мне выговаривать, а потом поминать про это что ни день. К тому же я предпочла бы, чтобы вы так не торопились сделать предложение…

– Предложение, сеньора? Уверяю вас…

– Ах, сеньор, я верю в искренность вашего нетерпения. Но право же, мне нужна небольшая отсрочка. Ведь было бы неделикатно, если бы я приняла вашу руку так вдруг…

– Мою руку? Клянусь жизнью…

– О дражайший сеньор, не настаивайте, если любите меня! Ваше послушание я почту за доказательство вашей страсти. Я дам вам знать завтра, а пока прощайте. Но не могу ли я, любезные кавалеры, узнать ваши имена?

– Мой друг, – ответил Лоренцо, – граф д’Оссорио, а я – Лоренцо де Медина.

– Достаточно. Ну, дон Лоренцо, я передам сестрице ваше любезное предложение и сообщу вам ее ответ со всей поспешностью. Куда я могу его послать?

– Меня всегда можно найти во дворце Медина.

– Не замедлю послать вам весточку. Прощайте, кавалеры. Сеньор граф, молю вас умерить излишний пыл вашей страсти. Но в доказательство, что вы не навлекли на себя мое неудовольствие, и не желая, чтобы вы впали в отчаяние, примите этот знак моей благосклонности и иногда вспоминайте о вашей отсутствующей Леонелле.

С этими словами она протянула тощую морщинистую руку, которую ее предполагаемый обожатель поцеловал с такой видимой неохотой и неловкостью, что Лоренцо с трудом сдержал смех. Затем Леонелла поспешила вон из церкви, прелестная Антония молча последовала за ней, но в дверях невольно обернулась и обратила взор на Лоренцо. Он поклонился, прощаясь с ней, она ответила реверансом и торопливо удалилась.

– Итак, Лоренцо, – сказал дон Кристобаль, едва они остались одни, – ты поспособствовал мне завязать чудесную интрижку! Заметив твой интерес к Антонии, я услужливо отпустил несколько пустых комплиментов тетке, и не прошло и часа, а я уже попал в женихи! Как ты вознаградишь меня за столь тяжкие страдания ради тебя? Чем отплатишь за поцелуй, который я запечатлел на костлявой лапе старой ведьмы? О дьявол! Она оставила на моих губах такой смрад, что от меня месяц будет разить чесноком. На Прадо[8] меня примут за сбежавший омлет или перезрелую луковицу!

– Признаю, мой бедный граф, – ответил Лоренцо, – твоя услуга была сопряжена с опасностью. Однако я далек от мысли, что опасность эта так уж велика, и, вероятно, буду просить тебя продлить свое ухаживание.

– Из этой просьбы я заключаю, что малютка Антония произвела на тебя впечатление.

– Не могу выразить тебе, как я ею очарован. С тех пор как скончался отец, мой дядя герцог де Медина не раз изъявлял желание увидеть меня женатым. До сих пор я пропускал его намеки мимо ушей и делал вид, что не понимаю их. Но после того, что я увидел нынче вечером…

– Ну? Так что же ты увидел нынче вечером? Право, дон Лоренцо, не обезумел же ты настолько, чтобы возмечтать о браке с внучкой «такого честного и усердного сапожника, каких и в Кордове мало»?

– Ты забываешь, что она, кроме того, внучка покойного маркиза де лас Систернаса. Но, не вступая в спор о благородном рождении и титулах, уверяю тебя, что я никогда не видел девушки пленительнее Антонии.

– Вполне возможно. Но ведь жениться на ней ты не собираешься?

– А почему нет, милый граф? Богатства у меня хватит на нас обоих, и тебе известно, что мой дядя чужд подобных предрассудков. А насколько я знаю Раймонда де лас Систернаса, он охотно признает Антонию своей племянницей. Следовательно, ее происхождение не препятствует мне предложить ей свою руку. И я был бы злодеем, если бы помышлял о ней иначе, чем как о своей жене. Она же, мне кажется, поистине щедро наделена всеми качествами, необходимыми, чтобы составить мое счастье в супружестве. Юная, прелестная, кроткая, разумная…

– Разумная? Но ведь она не проронила ничего, кроме «да» и «нет».

– Не спорю, она правда сказала немногим больше… Зато «да» и «нет» она произносила всегда к месту.

– Неужели? О, я ваш покорнейший слуга! Довод истинно влюбленного, и я не смею продолжать диспут со столь искусным казуистом. А не отправиться ли нам на комедию?

– Это не в моей власти. Я приехал в Мадрид лишь вчера вечером, и у меня еще не было случая увидеться с сестрой. Ты знаешь, ее монастырь находится на этой улице, и я направлялся к ней, когда толпа у входа в эту церковь возбудила во мне любопытство и желание узнать, почему она тут собралась. Но теперь я продолжу путь и, вероятно, проведу вечер с сестрой у решетки в приемной.

– Твоя сестра в монастыре? Ах да! Я было запамятовал. И как поживает донья Агнеса? Я поражен, дон Лоренцо, как ты мог даже подумать о том, чтобы замуровать столь очаровательную девицу в стенах святой обители!

– Я, дон Кристобаль? Как мог ты заподозрить меня в подобном варварстве? Тебе известно, что она постриглась по собственному желанию, ведомы тебе и причины, подвигшие ее уйти от мира. Я употреблял все средства, бывшие в моей власти, чтобы она отступила от своего решения, но тщетно! И я лишился сестры!

– Счастливчик! По-моему, Лоренцо, благодаря этой потере ты многое приобрел. Если я не ошибаюсь, донье Агнесе в приданое предназначались десять тысяч пистолей и половина их отошла вашей милости! Клянусь святым Яго! Будь у меня пятьдесят сестер в таком же положении, я без грусти согласился бы лишиться их всех таким манером…

– Как, граф! – гневно перебил Лоренцо. – Вы полагаете, что я был настолько низок и содействовал пострижению моей сестры? Вы полагаете, что подлое желание завладеть ее деньгами могло…

– Превосходно! Смелее, дон Лоренцо! Как он пылает яростью! Дай Бог, чтобы Антония смягчила этот бешеный нрав, не то и месяца не пройдет, как мы перережем друг другу глотки! Однако, дабы избежать подобного бедствия сейчас, я удаляюсь и оставлю поле брани за вами. Прощайте, рыцарь вулкана Этны! Умерьте вашу вспыльчивость и помните, что всякий раз, когда понадобится строить куры известной вам старой ведьме, я к вашим услугам!

С этими словами он бросился вон из церкви.

– Вертопрах! – пробормотал Лоренцо. – Как жаль, что при столь превосходном сердце у него нет ни капли здравого смысла!

Уже наступал вечер, но светильники еще не были зажжены, а слабые лучи восходящей луны почти не проникали в готический сумрак церкви. Лоренцо не находил в себе силы уйти оттуда. Холод, наполнивший его грудь после ухода Антонии и при воспоминании о жребии сестры, который дон Кристобаль заставил его столь живо себе представить, породил у него в душе меланхолию, с избытком гармонировавшую с окружавшим его соборным мраком. Он все еще прислонялся к колонне седьмой от кафедры. По опустевшим приделам веяла прохлада, лунные лучи лились в церковь сквозь цветные стекла, одевая своды и массивные колонны узорами, слагавшимися из тысячи различных красок и оттенков. Вокруг царила глубокая тишина, нарушаемая порой лишь отдаленным стуком дверей где-то в монастыре за стеной.

Безмолвие часа и уединенность места усугубили меланхолию Лоренцо. Он опустился на ближайшую скамью и предался игре воображения. Он думал о брачном союзе с Антонией, он думал о препятствиях, которые может встретить на пути осуществления своего желания, и тысяча видений представала его мысленному взору, правда печальных, но и сладостных. Незаметно он погрузился в дремоту, и владевшая им тихая грусть продолжала оказывать влияние на сонные грезы.

Он и во сне мнил себя в церкви капуцинов, но уже не темной и не пустой. Со сводов лили яркие лучи бесчисленные серебряные светильники. Согласное пение невидимого хора сливалось с мощными звуками органа. Аналой был словно украшен для торжественного пиршества, вокруг собралось блистательное общество, а совсем близко стояла Антония в белом наряде невесты, чаруя румянцем целомудренной стыдливости.

С надеждой и боязнью взирал Лоренцо на это зрелище. Внезапно дверь, ведущая внутрь аббатства, распахнулась, и он увидел, как оттуда во главе вереницы монахов выходит проповедник, которому он недавно внимал с таким восхищением.

– Где жених? – спросил воображаемый настоятель.

Антония словно обвела церковь тревожным взглядом. Лоренцо невольно вышел из своего укромного уголка. Она увидела его, и ее ланиты одела краска радости. Пленительным жестом она поманила его, и он не ослушался, но поспешил к ней и бросился к ее ногам.

Она отступила, а потом посмотрела на него с неизъяснимым восторгом.

– Да! – вскричала она. – Мой жених! Мой суженый!

С этими словами она сделала движение, чтобы пасть в его объятия. Но прежде чем он успел прижать ее к груди, между ними возник Некто. Рост его был гигантским, лицо темным, глаза ужасали свирепостью, уста изрыгали пламя, а на челе у него было начертано: «Гордыня! Любострастье! Бесчеловечность!»

Антония испустила вопль. Чудовище схватило ее и, прыгнув с ней на аналой, принялось терзать ее гнусными ласками. Тщетно пыталась она вырваться из его рук. Лоренцо бросился к ней на помощь, но в тот же миг загрохотал гром. Храм начал разваливаться, монахи с криками ужаса обратились в бегство, светильники погасли, аналой провалился сквозь плиты пола, и в них разверзлась пламенеющая бездна. С пронзительным и жутким воем чудовище рухнуло в пропасть, стремясь увлечь с собой Антонию. Но тщетно. Со сверхъестественной силой она вырвалась из гнусных объятий, но ее белое одеяние осталось у него в лапах. И тотчас два сверкающих крыла развернулись за ее плечами. Она устремилась ввысь, обратив к Лоренцо такие слова:

– Друг! Мы встретимся в горнем мире!

В тот же миг крыша церкви раскрылась, под сводами зазвучали дивные голоса и Антония вознеслась навстречу такому всеобъемлющему сиянию, что Лоренцо был ослеплен. Глаза его перестали видеть, и он упал ничком на пол.

Пробудившись, Лоренцо обнаружил, что лежит на каменном полу церкви. Теперь она была освещена, и до него донеслись отдаленные звуки духовных песнопений. Несколько минут он не мог поверить, что все случившееся ему только привиделось, такое сильное впечатление произвел на него этот сон. Затем к нему вернулась ясность мысли, и он понял свое возбуждение – светильники были зажжены, пока он спал, а слышал он музыку и пение монахов, служащих вечерню в монастырской часовне.

Лоренцо встал, намереваясь направиться в монастырь сестры, но все еще продолжал раздумывать над своим сном. Он уже приблизился к двери, как вдруг его внимание привлекла тень, скользящая по стене напротив. Он с любопытством оглянулся и вскоре различил закутанного в плащ мужчину, который оглядывался, словно опасаясь, не следят ли за ним. Любопытство свойственно почти всем людям. Незнакомец что-то скрывал, и потому Лоренцо загорелся желанием узнать, что привело его в церковь.

Наш герой понимал, что не имеет права подсматривать за неизвестным кавалером. «Ухожу!» – сказал себе Лоренцо. И остался стоять, где стоял.

Тень колонны надежно скрывала его от незнакомца, который продолжал осторожно приближаться. Затем он вынул из-под плаща письмо и торопливо поместил его под колоссальной статуей святого Франциска, после чего быстро отступил в отдаленный придел и спрятался там.

«Ах так! – сказал Лоренцо мысленно. – Просто глупая любовная интрижка. Что же, пожалуй, я уйду, ведь помочь я тут ничем не могу!»

Правда сказать, до этого мига ему и в голову не приходило, что он может чем-то помочь, но ему хотелось оправдаться перед собой, придумав причину, объяснявшую, что заставило его задержаться. Тут он второй раз направился к двери и без помех вышел. Однако судьба сулила ему вновь вернуться в церковь.

Он спускался по ступеням, как вдруг его толкнул какой-то взбегавший по ним кавалер, и они оба еле удержались на ногах. Лоренцо схватился за шпагу.

– Сеньор! – вскричал он. – Что означает ваша грубость?

– Ха! Медина, это ты? – ответил тот, и Лоренцо тотчас узнал голос дона Кристобаля. – Поистине ты самый счастливый смертный во вселенной, что не покинул церкви до моего возвращения. Внутрь, внутрь, мой милый! Они вот-вот будут здесь.

– Кто будет здесь?

– Старая наседка со всеми своими прелестными цыпочками! Внутрь, говорят же тебе, и тогда ты все узнаешь.

Лоренцо следом за ним вернулся в церковь, и они укрылись за статуей святого Франциска.

– Ну а теперь, – сказал наш герой, – могу ли я позволить себе смелость спросить, отчего такая спешка и восторги?

– О Лоренцо! Мы увидим такое бесподобное зрелище! Сюда грядут настоятельница обители Святой Клары и все ее монашенки! Узнай, что благочестивый отец Амбросио (да воздаст ему за то Господь!) не покидает своего монастыря ни для кого и ни для чего, а так как всякая приличная обитель только его хочет видеть своим исповедником, монахиням остается лишь приходить к нему в аббатство. Ведь если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе. А настоятельница монастыря Святой Клары, дабы вернее избежать нечистых взглядов вроде твоих или твоего покорного слуги, водит своих овечек исповедоваться в вечернем сумраке. В часовню аббатства они войдут вон через ту дверь, закрытую для мирян. Привратница ее монастыря, весьма достойная старушка и моя добрая приятельница, только что заверила меня, что они будут тут через минуту-другую. Так вот, плутишка, мы сейчас увидим самые хорошенькие личики в Мадриде!

– Нет, Кристобаль! Мы их не увидим. Монахини всегда ходят под покрывалом.

– Ничего подобного! Ты ошибаешься: входя во храм, они снимают покрывала в знак уважения к его святому патрону. Но чу! Они приближаются. Молчи, молчи! Смотри и убедись!

«Отлично! – сказал себе Лоренцо. – Быть может, я открою, кому предназначил свои клятвы таинственный незнакомец в том приделе».

Едва дон Кристобаль умолк, как в дверь вошла настоятельница монастыря Святой Клары во главе длинной вереницы монахинь. Каждая, переступив порог, снимала покрывало. Проходя мимо статуи святого Франциска, патрона этой церкви, настоятельница сложила руки на груди и низко перед ней склонилась. Монахини одна за другой повторяли ее поклон и шли дальше, а любопытство Лоренцо все еще оставалось неудовлетворенным. Он уже начинал отчаиваться, когда, склоняясь перед святым Франциском, одна из монахинь уронила четки и нагнулась их поднять. На ее лицо упал свет, и в тот же миг она ловко извлекла письмо из-под статуи, спрятала его на груди и поспешила вернуться на свое место в процессии.

– Ха! – тихим шепотом сказал Кристобаль. – Интрижка, не иначе!

– Агнеса, клянусь Небом! – воскликнул Лоренцо.

– Как! Твоя сестра? Дьявол! Полагаю, кому-то придется поплатиться за то, что мы подсмотрели тут.

– Да. И поплатиться немедленно! – ответил разгневанный брат.

Благочестивая процессия уже вошла в аббатство, и внутренняя дверь закрылась. Неизвестный тотчас вышел из своего тайного убежища и поспешил к выходу. Но тут на пути у него встал Медина. Неизвестный отступил и надвинул шляпу на глаза.

– Не пытайся укрыться от меня! – вскричал Лоренцо. – Я узнаю, кто ты такой и что было в этом письме!

– В каком письме? – повторил неизвестный. – И по какому праву вы задаете этот вопрос?

– По законнейшему. Но не тебе задавать мне вопросы. Либо подробно объясни то, что я хочу узнать, либо пусть мне ответит твоя шпага.

– Второй ответ будет короче, – воскликнул незнакомец, обнажая шпагу. – Я готов, сеньор браво![9] Начнем.

Пылая гневом, Лоренцо сделал выпад, и противники успели обменяться несколькими ударами, прежде чем Кристобаль, не в пример им сохранивший благоразумие, успел встать между ними.

– Остановитесь! Остановись, Медина! – вскричал он. – Вспомни кару за пролитие крови в освященном месте!

Неизвестный тотчас опустил шпагу.

– Медина? – воскликнул он. – Великий Боже, возможно ли это? Лоренцо, неужели ты забыл Раймонда де лас Систернаса?

Изумление Лоренцо возрастало с каждой секундой. Раймонд шагнул к нему, но он с подозрением во взоре отнял руку, которую тот хотел взять.

– Вы здесь, маркиз? Что все это означает? Вы ведете тайную переписку с моей сестрой, чье сердце…

– Всегда было и остается моим. Но тут не место для объяснений. Проводи меня в мой дом, и узнаешь все. Кто тут с тобой?

– Тот, кого, сдается мне, вы видели и раньше, – ответил дон Кристобаль. – Хотя навряд ли в храме Божьем.

– Граф д’Оссорио?

– Он самый, маркиз.

– Я готов открыть мою тайну и вам, ибо не сомневаюсь, что могу положиться на вашу скромность.

– Значит, вы более высокого мнения обо мне, чем я сам, и потому не стану злоупотреблять вашим доверием. Сейчас вы пойдете своей дорогой, я своей, однако, маркиз, где вас можно найти?

– Как обычно, во дворце де лас Систернас. Но помните, я здесь инкогнито, и, пожелав увидеть меня, вам следует спросить Альфонсо д’Альвараду.

– Отлично, отлично! Прощайте, кавалеры, – сказал дон Кристобаль и тотчас удалился.

– Вы, маркиз? – с удивлением произнес Лоренцо. – Вы Альфонсо д’Альварада?

– Да, так, Лоренцо. Но раз твоя сестра еще не поведала тебе мою историю, ты услышишь много такого, что тебя поразит. А потому не мешкай, последуй со мной в мой дом.

В церковь тем временем вошел привратник, чтобы запереть ее на ночь, и молодые люди, торопливо ее покинув, поспешили во дворец де лас Систернас.

– Ну, что ты думаешь, Антония, о наших ухажерах? – осведомилась тетушка, едва они вышли из церкви. – Дон Лоренцо кажется весьма обязательным молодым человеком, и он так смотрел на тебя! Никто не знает, к чему это может привести. А что до дона Кристобаля, поверь мне, он истинный феникс галантности! Такой любезный, такой учтивый! Такой чувствительный и пылкий! Ну-ну! Если мужчине и удастся понудить меня к нарушению клятвы, то лишь этому дону Кристобалю. Видишь, племянница, все оборачивается точно, как я тебе предрекала. Я знала, что стоит мне показаться в Мадриде – и меня сразу толпой окружат воздыхатели. Когда я сняла покрывало, Антония, ты видела, как поражен был граф? А когда я протянула ему руку, ты заметила, каким страстным был его поцелуй? Если мне когда-либо доводилось видеть истинную любовь, то это она просияла в чертах дона Кристобаля!

Антония, надо сказать, заметила, с каким выражением дон Кристобаль приложил губы к указанной руке, и впечатление у нее сложилось несколько иное, чем у тетушки, но ей достало благоразумия промолчать. Это единственный известный случай, когда женщина промолчала при таких обстоятельствах, а потому он и был удостоен упоминания здесь.

Старая дева продолжала разглагольствовать в том же духе, пока они не пришли на улицу, где сняли комнаты, но собравшаяся перед их домом толпа воспрепятствовала им войти в дверь. Перейдя на другую сторону улицы, они попытались выяснить причину сборища. Вскоре толпа образовала круг, и в середине его Антония узрела женщину необыкновенного роста, которая вертелась в странной пляске, необыкновенным образом размахивая руками. Платье ее было сшито из разноцветных шелковых и полотняных лоскутов чрезвычайно пестро, но не без вкуса. На голове у нее было намотано подобие тюрбана, украшенного виноградными листьями и полевыми цветами. Она выглядела необыкновенно загорелой, и цвет ее кожи был оливково-смуглым. Глаза пылали таинственным огнем, а в руке она держала длинный черный жезл, которым порой чертила на земле разнообразные непонятные фигуры, а затем опять принималась кружиться между ними, словно охваченная безумием. Внезапно она прервала пляску, трижды с неописуемой быстротой повернулась на одной ноге, а затем после краткого молчания запела следующую балладу.

Песнь цыганки

Позолотите ручку мне вы,

Мудрей меня нет на земле.

Спешите суженого, девы,

Увидеть в колдовском стекле.

По Книге Судеб я читаю,

Что было и что будет впредь,

Небес предначертанья знаю,

Грядущее дано мне зреть.

Луну средь черных туч веду я

И ветры шлю вперед, назад.

Дракона усыпить могу я,

Что сторожит бесценный клад.

Могучие творю заклятья,

Чтоб зло и беды отвратить.

На шабаш ведьм могу слетать я

И на змею ногой ступить.

Купите зелья! Все в их власти!

Вот это мужа в дом вернет,

А это пламя пылкой страсти

В холодном юноше зажжет.

Заблудшей деве мазь поможет —

Вернет ее потерю ей,

А притиранье сделать может

Лицо румяней и белей.

Узнайте, много вам иль мало

Судьба сулит. Пройдут года.

«Цыганка правду нагадала!» —

Вот что вы скажете тогда.

– Милая тетушка, – спросила Антония, когда необыкновенная женщина умолкла, – это помешанная?

– Помешанная? Вот уж нет, дитя. Но злая и опасная. Это цыганка, бродяжка! Скитается по стране, городит небылицы и прикарманивает денежки тех, кто честно их заработал. Покончить бы с этими тварями! Будь я королем Испании, все они, кого через три недели нашли бы в моих владениях, все сгорели бы заживо.

Слова эти были произнесены столь громко, что достигли ушей цыганки, и она тотчас прошла сквозь толпу к тетке и племяннице.

Трижды поклонившись им по восточному обычаю, она обратилась к Антонии:

Ах, красавица девица,

Не тебе меня страшиться.

Без боязни руку дай

И судьбу свою узнай!

– Дражайшая тетушка! – сказала Антония. – Побалуйте меня, разрешите, пусть она мне погадает.

– Вздор, дитя! Она наплетет тебе множество небылиц.

– И пусть. Позвольте мне послушать, что она придумает сказать. Ну пожалуйста, милая тетушка. Позвольте, умоляю вас!

– Что же, Антония, будь по-твоему, если уж тебе так этого хочется… Эй, добрая женщина, ты погадаешь нам обеим. Вот тебе деньги, а теперь предскажи мне мою судьбу.

С этими словами она сняла перчатку и протянула цыганке руку. Та некоторое время смотрела на ее ладонь, а потом сказала:

Судьбу? Не стану, ваша милость!

Она давно уже свершилась.

Но ваши я взяла монеты,

Примите ж вы мои советы.

Тщеславьем детским, ей-же-ей,

Вы удручаете друзей.

Кокетничать в такие лета —

Безумья верная примета.

Когда красотке пятьдесят,

Когда глаза ее косят,

То трудно прелести такой

Зажечь пожар в груди мужской.

Белила и румяна прочь —

Пристойней нищему помочь,

Чем тратить деньги в заблужденье

На сладострастья ухищренья.

Не о поклонниках с утра —

О Боге думать вам пора.

И не гадать о женихах,

Но каяться в былых грехах.

Ведь Времени коса вот-вот

Волос остатки прочь смахнет.

Речь цыганки вызывала в толпе взрывы хохота. «Пятьдесят», «глаза косят», «остатки волос», «белила и румяна» и прочее передавалось из уст в уста. Леонелла чуть не задохнулась от бешенства и осыпала свою злокозненную советчицу жесточайшими упреками. Смуглая пророчица некоторое время слушала ее с презрительной улыбкой, затем резко ей ответила и повернулась к Антонии:

Уймитесь, госпожа моя!

Лишь то, что есть, сказала я.

Теперь, красавица, тебе

Я о твоей скажу судьбе.

Как и Леонелла, Антония сняла перчатку и протянула цыганке лилейную ручку, а та долго вглядывалась в линии на ладони с изумлением и жалостью и произнесла затем следующее предсказание:

Боже, линия ужасна!

Ты добра, чиста, прекрасна.

Счастьем стать могла супруга,

И любили б вы друг друга.

Но увы! Не будет так:

Вот черта – зловещий знак!

Сластолюбец и с ним ад

Гибелью тебе грозят,

Ты снести не сможешь горя

И с землей простишься вскоре.

Чтоб судьбу отсрочить злую,

Помни, что тебе скажу я.

Как увидишь добродетель,

Что сама себе свидетель,

Что соблазна не встречает,

Слабость ближних не прощает,

Тут гадалку вспомни ты.

Знай: нередко доброты,

Кротости, смиренья вид

Похоть с гордостью таит.

Я с тобой прощусь теперь

Со слезами, но поверь,

Что кручиниться не надо.

За страданья ждет награда,

И в блаженстве бесконечном

Пребывать ты будешь вечно.

Договорив, цыганка закружилась и, трижды повернувшись, с видом отчаяния убежала. Толпа последовала за ней, и Леонелла смогла войти в дом, досадуя на цыганку, на племянницу и на зевак – короче говоря, на всех, кроме себя и своего пленительного кавалера. Предсказание цыганки ввергло Антонию в трепет, однако мало-помалу впечатление это стерлось, и через несколько часов она забыла о случившемся, словно его никогда не было.

Глава 2

Fòrse sé tu gustassi una sòl volta

La millé sima parte delle giòje,

Chegusta un cor amato riamando,

Diresti repentita sospirando,

Perduto è tutto il tempo

Chè in amar non si spènde.

Tasso[10]

Монахи проводили настоятеля до двери его кельи, где он отпустил их с видом превосходства, в котором нарочитое смирение вело борьбу с подлинной гордыней. Едва он остался один, как дал волю тщеславию. Он вспоминал бурю восторгов, которую вызвала его проповедь, и его сердце преисполнилось радости, а воображение уже рисовало великолепные картины будущего возвеличенья. Он посмотрел вокруг себя с ликованием, и гордыня сказала ему громовым голосом, что он – выше всех прочих смертных. «Кто, – думал он, – кто, кроме меня, прошел через испытания юности и ничем не запятнал свою совесть? Кто еще смирил разгул бурных страстей и неистовство нрава, чтобы на светлой заре жизни добровольно затвориться от мира? Тщетно ищу я такого человека. Ни у кого, кроме себя, не вижу подобной решимости. Церковь не может похвастать другим Амбросио! Как поразила моя проповедь мирян! Как они толпились вокруг меня, вопия, что я единственный Столп Церкви, не тронутый порчей? Что же еще остается мне сделать? Ничего – и только с тем же строгим тщанием следить за поведением монастырской братии, как я следил за своим собственным. Но погоди! Что, если соблазн сведет меня с путей, коим до сих пор я следовал неукоснительно? Или я не человек, чья природа слаба и склонна к заблуждениям? Ведь мне придется теперь покинуть свой уединенный приют. Красивейшие и благороднейшие дамы Мадрида что ни день приезжают в аббатство и желают исповедоваться только у меня. Я должен приучить свои взоры к соблазнам и подвергнуть себя искушению роскошью и желанием. Что, если я встречу в миру, в который должен вступить, прекрасную женщину… прекрасную, как ты, Мадонна!..»

При этой мысли глаза его обратились к висевшему напротив изображению Богоматери – уже два года образ сей был предметом его возрастающего восторга и поклонения. Несколько минут взирал он на святой лик с восхищением, а потом произнес:

– Какая несравненная красота! Как грациозен поворот головы! Какая нежность, но и какое величие в ее божественных глазах! Как изящно склоняется на руку ее щека! Способна ли роза соперничать с румянцем этой щеки? Может ли лилия сравняться белоснежностью с этой рукой? О, если бы такое создание существовало в этой юдоли и существовало лишь для меня одного! О, будь мне дано навивать на пальцы эти золотые локоны и приникать губами к сокровищам этой лилейной груди! Милостивый Боже, сумел бы я устоять перед искушением? Не променял бы за единое объятие награду за тридцатилетние муки? Не покинул бы я… Глупец! Куда ты позволил себя увлечь восхищению перед этой картиной? Прочь нечистые мысли! Я должен помнить, что эта женщина навеки потеряна для меня. Нет и не может быть смертной, столь совершенной, как этот образ. Но и явись такая, соблазн, перед которым не устоит простой смертный, окажется бессильным перед Амбросио. Соблазн, сказал я? Для меня тут не будет соблазна. Та, что чарует меня как идеал, как высшее существо, внушит мне отвращение, если окажется женщиной, запятнанной всеми недостатками, присущими смертным. Я восхищен искусством художника, я поклоняюсь Божественности. Или страсти не умерли в моей груди? Или я не освободился от человеческих слабостей? Не страшись, Амбросио! Черпай уверенность в силе твоей добродетельности. Смело вступи в суетный мир, ты выше его приманок! Вспомни, что теперь ты свободен от пороков рода людского, неуязвим для козней духов тьмы. Они узнают, кто ты таков!

Тут его раздумья прервали три тихих удара в дверь кельи. С трудом аббат очнулся от горячечных мыслей. Стук раздался снова.

– Кто там? – спросил наконец аббат.

– Всего лишь Росарио, – ответил кроткий голос.

– Войди! Войди, сын мой!

Дверь тотчас открылась, и вошел Росарио с корзинкой в руке.

Росарио был юным монастырским послушником и через три месяца намеревался принять постриг. Некая тайна окружала этого юношу, и он вызывал у братии немалый интерес и любопытство. Его ненависть к обществу, его глубокая меланхолия, строжайшее соблюдение всех правил ордена и добровольный отказ от мира, столь необычные в его лета, привлекли к нему внимание всех обитателей монастыря. Казалось, он боится, что его могут узнать, и никто ни разу не видел его лица. Капюшон его всегда был низко опущен. Однако те его черты, которые позволяла увидеть случайность, поражали красотой и благородством. В монастыре его знали только как Росарио. Никто не ведал, откуда он прибыл туда, а на расспросы он отвечал глубоким молчанием. Неизвестный, чьи пышные одежды и великолепный экипаж указывали на богатство и знатность, попросил монахов принять нового послушника и внес положенный вклад. На следующий день он вернулся с Росарио, но больше в монастыре его не видели.

Юноша старательно избегал общества монахов, на их добрые слова отвечал с тихой кротостью, но ясно показывал, что его влечет уединение. Из этого правила единственным исключением был настоятель. На него Росарио взирал с благоговением, близким к обожанию. Его общества он искал с настойчивостью и усердно старался снискать его расположение. В обществе аббата меланхолия, казалось, покидала его сердце, веселость проникала в его речи и поведение. Амбросио со своей стороны также испытывал приязнь к юноше. Только с ним он смягчал свою обычную суровость. Обращаясь к нему, он, сам того не замечая, менял свой строгий тон на ласковый, и ничей голос не был ему так мил. Услуги юноши он вознаграждал, наставляя его в науках. Послушник был старательным учеником, и Амбросио с каждым днем все более пленялся живостью его гения, бесхитростностью манер и чистотою сердца. Короче говоря, он полюбил его с отцовской нежностью. Иногда он невольно испытывал желание увидеть лицо своего ученика. Но запрет, наложенный им на суетные чувства, не допускал любопытства, а потому он не мог высказать юноше это желание.

– Простите, отче, что я потревожил ваш покой, – сказал Росарио, ставя корзинку на стол, – но я прихожу к вам просителем. Мне стало ведомо, что один мой друг опасно болен, и я смиренно прошу вас помолиться о его выздоровлении. Если Небеса могут внять мольбе и пока не призывать его, то, конечно, ваше ходатайство будет услышано.

– Ты знаешь, сын мой, что можешь просить меня обо всем, что в моих силах. Как зовут твоего друга?

– Винченцо делла Ронда.

– Достаточно. Я не забуду его в моих молитвах, и да услышит меня наш трижды благословенный святой Франциск! А что у тебя в корзинке, Росарио?

– Цветы, преподобный отец. Те, что, как я заметил, вам угодны. Вы дозволите мне убрать ими вашу келью?

– Твоя заботливость чарует меня, сын мой.

Пока Росарио распределял содержимое корзинки по вазочкам, которые были расставлены по всей келье, аббат продолжил разговор:

– Нынче вечером я не видел тебя в церкви, Росарио.

– Но я был там, отче. Моя благодарность за ваши милости так велика, что я не мог не стать свидетелем вашего торжества.

– Увы, Росарио, для торжества у меня нет причин: моими устами говорил наш святой, и вся заслуга принадлежит ему. Но, значит, моя проповедь не оставила тебя недовольным?

– Недовольным? Отче, вы превзошли себя! Никогда я не слышал такого пламенного красноречия… кроме одного раза.

Тут послушник вздохнул.

– Какого же? – настойчиво спросил аббат.

– Когда вы проповедовали, заменив нашего покойного настоятеля, потому что его сразил внезапный недуг.

– Я помню тот случай. Было это более двух лет назад. И ты меня слышал? Но тогда я еще не знал тебя, Росарио.

– Правда, отче. И Богом клянусь, я предпочел бы не дожить до того дня. Каких мук, какой печали я избежал бы!

– Муки в твои лета, Росарио?

– Да, отче. Муки, которые, будь они вам ведомы, пробудили бы в вас равно и гнев, и сострадание. Муки, которые стали терзанием и радостью моей жизни! Однако в этой обители моя грудь обрела бы покой, если бы не пытка опасениями! Боже! Боже! Как тяжка жизнь в вечном страхе! Отче! Я отринул все, навеки оставил свет и его радости. Не осталось ничего. И ничто не манит меня, кроме вашей дружбы, вашей приязни. Если я лишусь их, отче… Если я лишусь их, вы содрогнетесь перед силой моего отчаяния!

– Ты опасаешься потерять мою дружбу? Чем твое поведение оправдывает подобный страх? Ты должен знать меня лучше, Росарио, и считать достойным твоего доверия. В чем твои муки? Открой мне и верь, если в моей власти облегчить их…

– О, это в вашей власти, и только в вашей! Но открыть их вам я не могу. Вы отринете меня после моего признания! Вы прогоните меня с презрением и отвращением.

– Сын мой, я заклинаю тебя! Я молю тебя!

– Во имя милосердия не спрашивайте более! Я не должен… я не смею… О! Колокол звонит к вечерне! Отче, благословите, и я удалюсь!

С этими словами послушник упал на колени и получил благословение, о котором просил. Затем он прижал руку аббата к губам, поднялся и поспешно покинул келью. А вскоре и Амбросио спустился в часовню аббатства, где служили вечерню, все еще дивясь странному поведению юного послушника.

Вечерня кончилась, и монахи разошлись по своим кельям. Аббат остался в часовне один в ожидании монахинь монастыря Святой Клары. Едва он опустился в кресло исповедника, как вошла настоятельница. Он выслушивал исповедь каждой монахини, пока остальные ждали под присмотром матери настоятельницы в сопредельной ризнице. Амбросио слушал со вниманием, не скупился на назидания, накладывал епитимьи, соразмерные проступкам, и все шло заведенным порядком, пока одна монахиня, отличавшаяся благородством облика и грациозностью фигуры, вдруг нечаянно не уронила скрытое на груди письмо. Она уже повернулась, чтобы выйти в ризницу, не подозревая о потере. Амбросио, полагая, что это письмо от какой-нибудь родственницы, поднял его, чтобы возвратить его ей.

– Погоди, дочь моя! – сказал он. – Ты уронила…

Но тут его взор невзначай упал на первую строку уже развернутого письма, и он вздрогнул от изумления. Монахиня обернулась на его голос, увидела записку в его руке и, вскрикнув от ужаса, поспешила назад, чтобы взять ее.

– Остановись! – произнес монах суровым тоном. – Дочь моя, я должен прочесть, что здесь написано.

– Тогда я погибла! – вскричала она, в отчаянье заламывая руки. Краска внезапно сбежала с ее лица, она трепетала в смятении и вынуждена была обвить руками колонну, чтобы не рухнуть на пол. Аббат тем временем читал следующие строки:

«Все готово для твоего бегства, возлюбленная Агнеса. Завтра в полночь я буду ждать тебя у садовой калитки. Я раздобыл ключ, и через несколько часов ты будешь в безопасном убежище. Не отвергай из-за ошибочных угрызений верного средства спасения и своего, и невинного создания, которое ты носишь под сердцем. Помни, что ты поклялась стать моей задолго до того, как обещала себя Церкви, что вскоре твое положение станет явным для шарящих взглядов тех, кто тебя окружает, и что бегство – единственное средство избежать их злобы. До свидания, Агнеса, моя возлюбленная, суженая мне жена! Будь у садовой калитки в полночь!»

Едва дочитав, Амбросио обратил суровый, исполненный гнева взгляд на неосторожную монахиню.

– Письмо это должна увидеть настоятельница, – сказал он и направился к двери.

Его слова поразили ее слух как удар грома, она очнулась от растерянности и поняла весь ужас того, что произошло. Кинувшись за ним, она удержала его за край одежды.

– Остановитесь, о, остановитесь! – вскричала она с отчаянием и, распростершись у ног монаха, оросила их слезами. – Святой отец, имейте сострадание к моей юности. Взгляните снисходительно на женскую слабость и снизойдите скрыть мой грех! Все оставшиеся мне дни я посвящу искуплению этого единственного моего проступка, и ваше милосердие вернет Небесам заблудшую душу!

– Поразительная дерзость! Как? Монастырь Святой Клары станет прибежищем распутниц? И я допущу, чтобы Церковь Христова укрыла на груди своей разврат и мерзость? Недостойная тварь! Такое милосердие сделает меня твоим сообщником. Снисходительность тут преступна. Ты предалась сластолюбию соблазнителя, в нечистоте своей ты загрязнила святое одеяние и смеешь думать, что ты достойна моего сострадания? Прочь, не дерзай долее меня задерживать! Где мать настоятельница? – добавил он, повышая голос.

– Постой, святой отец! Помедли и выслушай меня. Не упрекай меня в нечистоте и не думай, что я согрешила, поддавшись сладострастью. Задолго до того, как я постриглась, Раймонд владел моим сердцем, он внушил мне самую чистую, самую безупречную любовь и должен был стать моим мужем перед Богом и людьми. Страшный случай и гонения родственников разлучили нас. Я полагала, что разлучена с ним навеки, и горесть привела меня в стены монастыря. Судьба вновь свела нас, и я не могла отказать себе в печальной сладости смешать мои слезы с его слезами. Мы еженощно встречались в монастырском саду, и в миг забвения я нарушила обет целомудрия. И скоро должна стать матерью. Преподобный Амбросио, сжалься над невинным созданием, чье существование пока слито с моим. Если ты откроешь мою опрометчивость матери настоятельнице, мы оба обречены на гибель. Правила ордена святой Клары предписывают карать таких, как я, несчастных с величайшей суровостью и жестокостью. Достойнейший, достойнейший пастырь, да не сделает тебя твоя собственная незапятнанная совесть глухим к тем, у кого меньше сил противостоять соблазну! Да не станет милосердие единственной добродетелью, чуждой твоему сердцу! Сжалься надо мной, святой отец! Отдай мне письмо, не обрекай меня на верную погибель.

– Твоя дерзость поражает меня! Неужто я сокрою твое преступление – я, кого ты обманула лживой исповедью? Нет, дщерь, нет! Я окажу тебе подлинную услугу. Я спасу тебя от вечной гибели вопреки тебе самой. Покаяние и умерщвление плоти искупят твой грех, и строгость вернет тебя на пути святости. Э-эй! Мать Агата!

– Отче! Всем, что свято, всем, что вам дорого, я заклинаю, я молю…

– Прочь руки! Я не стану тебя слушать. Где настоятельница? Мать Агата, где ты?

Дверь ризницы отворилась, и в часовню вступила настоятельница с монахинями.

– Жестоко! Жестоко! – вскричала Агнеса, разжимая руки.

В исступлении отчаяния она, упав на пол, била себя в грудь и в беспамятстве рвала покрывало. Монахини взирали на нее с боязливым изумлением. Аббат отдал письмо настоятельнице, объяснил, как оно попало к нему, и добавил, что решить, какой кары заслуживает виновная, должна она.

Настоятельница читала письмо, и ее лицо все больше багровело от гнева. Как! Такое преступление совершалось в ее обители и стало известно Амбросио, кумиру Мадрида, человеку, которого она особенно хотела уверить в строгости и благочестии своей обители! Слова не могли выразить ее ярость. Она молчала, бросая на распростертую монахиню злобные и угрожающие взгляды.

– Отведите ее в монастырь! – наконец приказала она своим приближенным.

Две пожилые монахини подошли к Агнесе, насильно подняли ее с пола и потащили к выходу из часовни.

– Как! – вдруг вскричала она и безумным усилием вырвалась из их рук. – Ужели нет более надежды? И вы влечете меня подвергнуть незамедлительной каре? Где ты, Раймонд? О, спаси меня, спаси! – Тут она бросила исступленный взгляд на аббата. – Слушай! – продолжала она. – Слушай, человек с каменным сердцем. Слушай, надменный, беспощадный и жестокий! Ты мог бы спасти меня, ты мог бы возвратить меня счастью и добродетели, но не пожелал! Ты погубитель моей души, ты мой убийца, и на тебя падет проклятие моей смерти и смерти моего нерожденного ребенка! Исполненный гордыни, ты в своей пока еще незапятнанной добродетели остался глух к мольбам кающейся. Но Господь явит милосердие, в котором ты мне отказал. А в чем достоинство твоей хваленой добродетели? Какие искушения ты преодолел? Трус! Ты бежал от соблазнов, а не противостоял им! Но день испытания наступит! О! И вот тогда, когда ты уступишь необоримым страстям, когда ты почувствуешь, что человек слаб и рожден заблуждаться, когда, содрогаясь, ты оглянешься на свои преступления и в ужасе будешь просить Бога о милосердии, о, в ту грозную минуту вспомни обо мне! Вспомни о своей жестокости! Вспомни Агнесу и отчайся получить прощение!

При этих последних словах силы оставили ее, и она в беспамятстве упала на руки стоявшей рядом монахини. Ее тотчас унесли из часовни, и остальные последовали за ней.

Амбросио выслушал ее упреки не с полным равнодушием. Сердце у него сжалось, и он почувствовал, что обошелся с несчастной слишком уж сурово. Поэтому он задержал настоятельницу и попробовал вступиться за виновную.

– Бурность ее отчаяния, – сказал он, – доказывает, что порок не стал для нее привычным. Быть может, обойдясь с ней не столь строго, как положено, и несколько смягчив кару…

– Смягчив, отче? – перебила настоятельница. – Только не я, поверьте! Устав нашего ордена строг и суров, но долгое время некоторые правила оставались в небрежении, и преступление Агнесы показало мне, сколь необходимо неукоснительное их соблюдение. Я возвращаюсь к себе в обитель объявить о своем намерении, и Агнеса первой почувствует, что значит нарушать эти установления, кои будут выполнены во всей полноте. Прощайте, отче.

С этими словами она поспешила вон из часовни.

«Я исполнил свой долг», – подумал Амбросио, но мысль эта не вернула ему покой души. Чтобы отвлечься от тягостного впечатления, которое все случившееся произвело на него, он вышел из часовни и повернул на дорожку, ведущую к саду аббатства. Во всем Мадриде не нашлось бы другого столь прекрасного и столь ухоженного сада. Разбит он был с изящнейшим вкусом. Великолепные цветы ласкали взор разнообразием красок, и, хотя сажались они по тщательно обдуманному плану, казалось, будто так их расположила рука природы. Из мраморных чаш били фонтаны, охлаждая воздух танцующими брызгами, а ограду густо увили жасмин, виноград и жимолость. Красоту эту удваивал прозрачный сумрак, окутывавший сад. В безоблачном небе плыла полная луна, одевая деревья трепетным сиянием, в серебряных лучах струи фонтанов рассыпались жемчужинами. Легкий зефир овевал аллеи благоуханием цветущих померанцев, а над искусственной чащей лилась песня соловья. Туда и направил аббат свои стопы.

В глубине этой рощицы прятался незатейливый грот, подобие пещеры отшельника. Стены были оплетены древесными корнями, а просветы между ними закрывали мох и плющ. Справа и слева находились две сложенные из дерна скамьи, со скалы естественным каскадом ниспадал ручеек. Все в той же задумчивости монах приблизился к гроту. Разлитое вокруг безмятежное спокойствие утишило его волнение, а вечерняя нега проникла в самое его сердце.

Он уже собрался войти в грот и отдохнуть там, как вдруг заметил, что на одной из скамей распростерся человек в позе неизбывной меланхолии. Голову он подпирал рукой и был словно погружен в глубочайшие размышления. Монах сделал шаг к нему и узнал Росарио. Остановившись у порога, он молча смотрел на юношу. Несколько минут спустя тот поднял глаза и печально устремил их на стену напротив.

– Да! – сказал он с глубоким жалобным вздохом. – Я вижу, сколь счастлив твой жребий и сколь горестен мой! Мысли я подобно тебе, какое счастье было бы мне даровано! Когда б судьба сподобила меня глядеть на род людской с отвращением и скрыться в безлюдной глуши, забыв, что в мире есть те, кто достоин любви! О боже! Сколь сладостным даром была бы для меня мизантропия!

– Какая странная мысль, Росарио! – сказал настоятель и вошел в грот.

– Вы здесь, святой отец? – вскричал послушник.

И, в смятении вскочив со скамьи, торопливо опустил капюшон на лицо. Амбросио расположился на дерновой скамье и усадил юношу подле себя.

– Негоже пестовать в сердце склонность к меланхолии, – сказал он. – Что могло представить тебе в столь благоприятном свете мизантропию, самое мерзкое из чувств?

– Чтение вот этих стихов, отче, коих до сих пор я не замечал. Яркость лунного света позволила мне разобрать строки, и – о! – как я завидую писавшему их!

И он указал на мраморную плиту, вделанную в противоположную стену. Насечены на ней были следующие строфы.

Надпись в приюте отшельника

Ты, что читаешь надпись эту,

Узнай, не совести мученья

Меня навек подвигли свету

«Прости» сказать.

И в пустыни уединенья

В тоске искать.

Мир бросил я по доброй воле:

Гордыне, злобе, плотской страсти

И знать, и чернь все боле, боле

Там преданы.

Увидел торжество я власти

Сил Сатаны.

Червем сердца там зависть гложет,

Там люди все – рабы порока,

Там лишь безумец верить может

Любви и чести.

Ждать смертного не стал я срока

Там с ними вместе.

Мне меланхолия, веселье

И все соблазны жизни прежней

Равно чужды. В подземной келье

Дни провожу,

Молясь, трудясь – и безмятежней

На мир гляжу.

Не роскошь, а покой и вера,

Иного сердце и не хочет.

Мне тесная моя пещера

Милей дворца.

Лишь об одном я дни и ночи

Молю Творца:

«Дай в чистоте мне жить безгрешно,

Страстями душу не пятная,

Над искушеньями успешно

Брать верх в борьбе.

И дай сказать мне, умирая:

Иду к Тебе!»

Коль юн ты, путник, и сомненьем

Не удручен еще, прочтешь ты

С беспечным смехом и презреньем

Мою мольбу.

Но если в горести клянешь ты

Свою судьбу,

Иль ты познал любви мученья,

Иль милости не чаешь в Небе,

Иль тяготят тебя гоненья

Судьбины злой,

О, как тебе завиден жребий

Быть должен мой!

– Если бы человек и вправду мог быть настолько поглощен собой, – сказал монах, – что жил бы в полном уединении и все же испытывал безмятежное спокойствие, коим полны эти строки, я согласился бы, что такая жизнь предпочтительнее суеты мира, полного порока и всяческих безумств. Но, увы, подобное недостижимо. Надпись эту начертали здесь просто для украшения, и чувства, ее преисполняющие, столь же воображаемы, как и сам отшельник. Человек рожден для общества. Как ни далек он от мира, он не способен совсем его забыть, а быть забытым миром для него не менее невыносимо. Исполнясь отвращения к греховности и глупости рода людского, мизантроп бежит его. Он решает стать отшельником и погребает себя в пещере на склоне какой-нибудь мрачной горы. Пока ненависть жжет ему грудь, возможно, он находит удовлетворение в своем одиночестве, но, когда страсти охладятся, когда время смягчит его печали и исцелит старые раны, думаешь ли ты, что спутницей его станет безмятежная радость? Нет, Росарио, о нет! Более не укрепляемый силой своих страстей, он начинает сознавать однообразие своего существования, и сердце его преисполняется тягостной скукой. Он смотрит вокруг себя и убеждается, что остался совсем один во вселенной. Любовь к обществу воскресает в его груди, он тоскует по миру, который покинул. Природа утрачивает в его глазах все свое очарование. Ведь ему указать на ее красоты некому, никто не разделяет с ним восхищения перед ее прелестями и разнообразием. Опустившись на обломок скалы, он созерцает водопад рассеянным взором. Он равнодушно смотрит на великолепие заходящего солнца. Вечером он медлит с возвращением в свою келью, ибо никто не ожидает его там. Одинокая невкусная трапеза не доставляет ему удовольствия. Он бросается на постель из мха унылый и расстроенный, а просыпается для того лишь, чтобы провести день, такой же безрадостный и однообразный, как предыдущий.

– Вы изумляете меня, отче! Предположим, обстоятельства обрекли бы вас на одиночество, так неужели религиозные обязанности и мысль о праведно прожитой жизни не преисполнили бы ваше сердце той безмятежностью, коей…

– Я обманывал бы себя, полагая, будто они послужили бы мне утешением. Я убежден в обратном, а также в том, что моя стойкость навряд ли уберегла бы меня от горького разочарования и меланхолии. Знал бы ты, какое удовольствие я, проведя день в занятиях, получаю, выходя вечером к братии! Я не в силах описать тебе радость, доставляемую мне видом человеческого лица! Вот в этом, мнится мне, и заключен главный смысл учреждения монастырей. Монастырь оберегает человека от соблазнов порока, дает ему досуг, необходимый для достойного служения Всевышнему, избавляет от тягостной необходимости наблюдать, как грешат поклонники суетности, и в то же время не мешает наслаждаться обществом себе подобных. А ты, Росарио, завидуешь ли ты жизни отшельника? Ужели ты слеп к преимуществам своего нынешнего положения? Поразмысли! Аббатство это стало твоим прибежищем; твое усердие, твоя кротость, твои таланты снискали тебе всеобщее уважение. Ты укрыт от мира, по твоим словам, тебе ненавистного, и тем не менее тебе доступны все блага, даримые обществом, да притом обществом, состоящим из достойнейших людей.

– Отче! Отче! В том-то и источник моих мук! Мне было бы счастьем, если бы моя жизнь влачилась среди порочных и нераскаянных! О, если бы я не знал даже слова «добродетель»! Ведь как раз мое безграничное благоговение перед религией, безмерная чувствительность моей души к красоте всего высокого и благого – как раз они преисполняют меня стыдом, влекут к погибели! О, если бы я никогда не видел этого монастыря!

– Как так, Росарио? В последнем нашем разговоре ты говорил иное. Или моя дружба утратила цену? Если бы ты никогда не видел этого монастыря, то и меня ты не увидел бы. Разве ты этого желаешь?

– Никогда не увидел бы вас? – повторил послушник, стремительно поднявшись со скамьи и с видом отчаяния схватывая руку монаха. – Вас? Вас? Клянусь Богом, лучше бы молния выжгла мои глаза до того, как они увидели вас! Клянусь Богом, лучше бы мне больше никогда вас не видеть и забыть, что я вас видел!

С этими словами Росарио выбежал из грота. Амбросио же остался сидеть на скамье, дивясь странному поведению юноши. Он был склонен заподозрить умопомешательство, однако вся манера держаться, связность мыслей и спокойствие Росарио до мгновения, когда он покинул грот, казалось, опровергали такое заключение. Несколько минут спустя послушник вернулся. Он вновь опустился на скамью, подпер голову одной рукой, а другой утирал слезы, стекавшие по щекам.

Монах глядел на него с состраданием и не мешал его мыслям. Некоторое время оба хранили глубокое молчание. Соловей теперь перелетел на померанец, осенявший грот, и рассыпал над ним мелодичные трели, исполненные печали. Росарио поднял голову, внимая его песне.

– Вот так, – сказал он с глубоким вздохом, – вот так моя сестра в последний месяц своей злосчастной жизни сидела и слушала соловья. Бедная Матильда! Она спит в могиле, и ее разбитое сердце уже не бьется любовью!

– У тебя была сестра?

– Вы сказали верно: была! Увы, сестры у меня больше нет. В расцвете своей весны она не снесла гнета горестей.

– Каких же?

– В вас они жалости не пробудят. Вам неведома власть тех неотразимых, тех роковых чувств, жертвой которых было ее сердце. Отче, ее несчастьем стала любовь. Обожание человека, наделенного всеми добродетелями, доступными смертному, а вернее было бы сказать – божества, стало ее проклятием. Его благородный облик, его безупречная слава, его многочисленные достоинства, его мудрость, глубокая, дивная, несравненная, могли бы воспламенить самую бесчувственную душу! Моя сестра увидела его и осмелилась полюбить, хотя не дерзала питать даже тени надежды…

– Но если она отдала любовь столь оправданно, почему же ей нельзя было надеяться на взаимность?

– Отче, до знакомства с ней Юлиан уже поклялся в верности невесте, невыразимо прекрасной, истинно небесной! И все же моя сестра полюбила и во имя мужа возлюбила и его супругу. Она сумела ускользнуть из дома нашего отца и в скромной вдовьей одежде попросила места служанки у жены того, кому отдала сердце, и ее взяли. Теперь она постоянно видела его и старалась всячески угождать ему. Ее старания не остались бесплодными. Юлиан обратил на нее внимание. Добродетельные люди умеют быть благодарными, и он отличал Матильду среди прочей прислуги.

– Но разве ваши родители не пытались ее разыскивать? Ужели они безропотно смирились со своей потерей и не тщились вернуть пропавшую дочь?

– Прежде чем они преуспели в поисках, она возвратилась сама. Любовь ее достигла такой силы, что она уже не могла ее скрывать. Однако у нее и мысли не было назвать Юлиана своим, она жаждала лишь обрести место в его сердце, и в минуту неосторожности она призналась в своем чувстве. И каков же был результат? Обожая жену, веря, что взгляд жалости, обращенный на другую, это кража того, что принадлежит ей, он прогнал Матильду и запретил ей являться ему на глаза. Его суровость разбила ей сердце, она вернулась к отцу, и несколько месяцев спустя мы отнесли ее на кладбище!

– Несчастная девушка! Судьба ее была непомерно тяжкой, а Юлиан чрезмерно жесток.

– Вы так думаете, отче? – с живостью воскликнул послушник. – Вы думаете, что он был жесток?

– Да, я так думаю и всем сердцем жалею ее.

– Вы жалеете ее? Вы жалеете ее? Ах, отче! Отче! Так сжальтесь и надо мной!

Монах недоуменно посмотрел на послушника, и тот, помолчав, запинаясь, продолжал:

– Ибо мои страдания даже сильнее, чем ее. У моей сестры была подруга, истинная подруга, сострадавшая бурности ее чувств, не упрекавшая ее за неспособность сдержать их. А у меня… у меня нет друга. Во всем широком мире не найдется сердца, чтобы разделить мою печаль!

Произнеся эти слова, он зарыдал. Монах был тронут. Он взял руку Росарио и нежно ее пожал.

– Ты говоришь, что у тебя нет друга? Но в таком случае кто же я? Почему ты не доверишься мне, чего ты страшишься? Моей строгости? Но был ли я хоть раз строг с тобой? Моих одежд? Росарио, посмотри на меня не как на монаха, но как на своего друга, своего отца. Я могу назваться так, ибо ни один родитель не оберегал свое дитя с большей нежностью, нежели я тебя. Едва тебя увидев, я ощутил в груди чувство, дотоле мне незнакомое. В твоем обществе я находил приятность, какую ничье другое мне не доставляло, а когда я убеждался в силе твоего гения и обширности знаний, то радовался, как радуется отец успехам сына. Так отбрось же страхи, говори со мной откровенно, Росарио, и скажи, что доверишься мне. Если моя помощь или жалость могут облегчить твою печаль…

– Твои могут! Только твои! Ах, отче, с какой охотой я открыл бы тебе свое сердце! С какой охотой признался бы в тайне, гнетущей меня. Но я страшусь! О, как я страшусь!

– Чего, сын мой?

– Что вы отринете меня за мою слабость, что наградой за мое доверие будет потеря ваших добрых чувств ко мне.

– Как мне тебя разуверить? Подумай о всем прошлом моем поведении с тобой, об отеческой привязанности, которую я тебе всегда выказывал. Отринуть тебя, Росарио? Это более не в моей власти. Лишиться твоего общества – значит утратить величайшее удовольствие в моей жизни. Так открой мне, что тебя гнетет, и поверь, когда я торжественно поклянусь…

– Остановитесь! – прервал послушник его речь. – Дайте клятву, что, в чем бы ни заключалась моя тайна, вы не понудите меня оставить монастырь, пока не истечет срок моего послушничества.

– Обещаю. И сдержу клятву, данную тебе, как да исполнит Христос обещанное роду человеческому. Ну а теперь открой эту тайну и положись на мою снисходительность.

– Я повинуюсь. Так знайте же… О, как я трепещу произнести это слово! Выслушайте меня с жалостью, высокочтимый Амбросио! Отыщите в себе все еще тлеющие искорки человеческой слабости, чтобы они научили вас состраданию к моей! Отче! – продолжал он, бросаясь к ногам монаха и прижимая его руку к губам, не в силах от волнения совладать со своим голосом. – Отче, – повторил он, запинаясь, – я женщина!

Аббат вздрогнул от столь нежданного признания. Ложный Росарио лежал распростертый на земле, точно ожидая в молчании приговора судьи. Изумление одного, страх другой на несколько минут заставили их окаменеть, точно к ним прикоснулся жезл волшебника. Наконец, оправившись от замешательства, монах покинул грот и торопливым шагом направился к выходу из сада. Его движение не укрылось от молящей. Она вскочила и, поспешив за ним, обогнала и упала перед ним, обняв его колени. Амбросио тщетно пытался освободиться от ее рук.

– Не беги от меня! – вскричала она. – Не покидай меня на волю отчаяния! Выслушай оправдания моего неразумия, узнай, что история моей сестры – это моя история. Я Матильда, а ты – ее возлюбленный!

Как ни ошеломило Амбросио ее первое признание, второе поразило его даже еще больше. Потрясенный, смущенный, растерянный, он не мог выговорить ни слова и стоял, молча глядя на Матильду. Она воспользовалась этим, чтобы продолжить свои объяснения.

– Не думай, Амбросио, что я явилась отнять твою любовь у твоей невесты. Нет, поверь мне! Лишь Церковь достойна тебя, и Матильда даже помыслить не смеет о том, чтобы помешать тебе следовать путем добродетели. Чувство, которое я питаю к тебе, – это любовь, а не сладострастие. Я вздыхаю о месте в твоем сердце, а не томлюсь от жажды разделить с тобой наслаждение. Снизойди выслушать мои оправдания. Несколько мгновений – и ты убедишься, что мое присутствие не осквернило это святое место и что ты можешь подарить мне свое сострадание, не нарушив свои обеты… – Она села, и Амбросио, не замечая, что делает, последовал ее примеру. Она же сказала: – Я происхожу из знатной семьи: мой отец принадлежал к благородному дому Вильянегас. Он скончался еще в дни моего младенчества и оставил меня единственной наследницей всех своих несметных богатств. Ко мне, молодой, богатой, сватались знатнейшие юноши Мадрида, но ни одному из них не удалось завоевать мое сердце. Я росла под опекой дяди, человека весьма мудрого и очень ученого. Ему доставляло удовольствие приобщать меня к своим познаниям. Его наставления помогли моему уму обрести способность к большей глубине и верности суждений, чем обычно свойственно моему полу. Умение моего наставника и моя природная любознательность помогли мне значительно продвинуться не только в науках, которые изучаются всеми, но и в тех, которые доступны лишь немногим, ибо слепое суеверие осуждает их. Но, расширяя сферу моих знаний, мой опекун тщательно прививал мне нравственные понятия. Он избавил меня от оков вульгарных предрассудков, открыл мне красоту Веры, научил преклоняться перед чистыми и добродетельными, а я – горе мне! – слишком хорошо усвоила его уроки.

Так суди сам, могла ли я взирать иначе, как с отвращением, на порочность, распущенность и невежество, кои пятнают нашу испанскую молодежь. Я отвергала все предложения с пренебрежением. Мое сердце оставалось без владыки, пока случайность не привела меня в церковь капуцинов. О, конечно, в этот день мой ангел-хранитель дремал, забыв о своей овечке. В этот день я впервые увидела тебя. Ты замещал настоятеля, которому болезнь не позволила встать с одра. Ты не можешь не вспомнить, какой живой восторг вызвала твоя проповедь. О, как впивала я каждое твое слово! Как твое красноречие словно похищало меня у меня же самой! Я боялась дышать, чтобы не упустить хотя бы слога, и, пока ты говорил, мне мнился блеск дивных лучей вокруг твоей головы, а твое лицо сияло божественным величием. Я вышла из церкви в экстазе. С этой минуты ты стал кумиром моего сердца, неизменным средоточием всех моих помыслов. Я расспрашивала о тебе, и все, что узнала о твоем образе жизни, учености, благочестии и строгости к себе, заклепало цепи, наложенные на меня твоим вдохновенным красноречием. Я обнаружила, что пустота в моем сердце заполнилась, что я нашла человека, которого так долго и тщетно искала. В надежде вновь тебя услышать я каждодневно посещала вашу церковь, но ты не покидал стен аббатства, и я удалялась в тоске и разочаровании. Ночь бывала добрее ко мне, ибо ты представал предо мною в моих сновидениях. Ты клялся мне в вечной дружбе, ты вел меня по путям добродетели и помогал мне переносить жизненные невзгоды. Утро рассеивало эти сладостные видения, я просыпалась и вспоминала, что нас разделяет стена, непреодолимая стена! Но это лишь усугубляло силу моего чувства, мной все более овладевали меланхолия и уныние, я бежала общества и чахла день ото дня. Наконец, не в силах долее сносить эту пытку, я решилась надеть личину, в которой ты меня узнал. Хитрость моя удалась, меня приняли в монастырь, и мне удалось завоевать твое расположение.

И я была бы счастлива вполне, если бы не постоянный страх разоблачения. Радость, приносимую мне твоим обществом, омрачала мысль, что, быть может, я скоро буду его лишена, и сердце мое так ликовало при малейшем свидетельстве твоей дружбы, что потерю ее, как я вскоре поняла, мне было не пережить. Поэтому я решила не ждать, когда случайность откроет мой пол, но признаться тебе во всем и воззвать к твоему милосердию и снисходительности. Ах, Амбросио, ужели я обманулась? Ужели ты не столь великодушен, чем я мнила тебя? О нет, я и помыслить не могу о таком. Ты не ввергнешь несчастную в пучину отчаяния, и мне по-прежнему будет дозволено видеть тебя, беседовать с тобой, нести тебе дань преклонения! Твои добродетели останутся примером мне до конца моих дней, а когда мы скончаемся, тела наши упокоятся в одной могиле!

Она умолкла. Пока длилась ее речь, в груди Амбросио боролась тысяча противоположных чувств. Изумление, рожденное неожиданностью, смущение при внезапном ее признании, негодование из-за дерзости, с какой она проникла в монастырь в одеянии послушника, сознание, что ему надлежит дать ей суровейшую отповедь, – вот чувства, которые он сознавал. Но к ним примешивались другие, и в них он не отдавал себе отчета. Он не замечал, как льстили его тщеславию хвалы, расточавшиеся его красноречию и добродетельности; не замечал тайной радости, вызванной мыслью, что молодая и, видимо, красивая девица ради него покинула свет и все иные свои привязанности принесла в жертву страсти к нему. И уж вовсе он не заметил, что сердце его воспламенялось желанием, когда белоснежные пальцы Матильды нежно пожимали его руку.

Мало-помалу он оправился от первого смятения. Мысли его упорядочились, и он ни на миг не усомнился, что разрешить Матильде остаться в монастыре после ее признания было бы неслыханным непотребством. Он принял строгий вид и вырвал у нее свою руку.

– Как, девица, – сказал он, – ужели ты и вправду уповаешь получить мое разрешение остаться с нами? Но даже исполни я твою просьбу, какая тебе была бы от этого польза? Не думаешь же ты, что я когда-либо отвечу взаимностью на привязанность, которая…

– Нет, отче, нет! Я и в мыслях не держу пробудить в тебе любовь, подобную моей. Я ищу только дозволения быть подле тебя, проводить несколько часов с тобой, обрести твое сострадание, дружбу, уважение. Так ли уж неразумна моя просьба?

– Подумай сама, девица! Подумай, сколь непристойно было бы мне приютить в монастыре женщину, да к тому же женщину, признавшуюся в любви ко мне. Это невозможно. Слишком велика опасность, что ты будешь изобличена, да и я не хочу подвергать себя такому грозному искушению.

– Искушению, сказал ты? Но забудь, что я женщина, и я перестану ею быть. Считай меня только другом, злополучным существом, чье счастье, чья жизнь зависят от твоего покровительства. Не страшись, что я напомню тебе сама о том, как любовь, самая властная, самая беспредельная, понудила меня скрыть мой пол, не страшись, как бы я не поддалась желаниям, несовместимым с твоими обетами и с моей честью, и не попробовала соблазном свести тебя с пути истинного. Нет, Амбросио, узнай меня лучше. Я люблю тебя за твои добродетели. Лишись их – и ты лишишься моей любви. Я вижу в тебе святого. Докажи мне, что ты лишь человек, и я с омерзением тебя оставлю. Меня ли ты считаешь искусительницей? Меня, в ком все мирские радости вызывали лишь пренебрежение? Меня, чья приязнь опирается на то, что ты свободен от человеческих слабостей? О, откинь оскорбительные опасения. Думай возвышенней обо мне, думай возвышеннее о себе. Я не способна соблазнить тебя, и уж конечно, твоя добродетельность устоит перед запретными желаниями. Амбросио, милый Амбросио, не гони меня от себя. Вспомни свое обещание и разреши мне остаться.

– Нельзя, Матильда. Но отказать тебе я должен и ради тебя самой, ибо трепещу за тебя, а не за себя. Победив пылкие желания младости, проведя тридцать лет в умерщвлении плоти и покаянии, я мог бы без опасений позволить тебе остаться, не страшась, что ты пробудишь во мне чувство более горячее, чем жалость. Но для тебя, если ты останешься в аббатстве, это может иметь лишь самые роковые последствия. Ты будешь превратно истолковывать каждое мое слово, каждый поступок. Будешь с жадностью высматривать любое обстоятельство, которое поддержит твою надежду на взаимность. Незаметно страсти возьмут верх над рассудком, и мое присутствие не только не будет их сдерживать, но, напротив, каждая минута, проводимая нами вместе, начнет возбуждать и распалять их. Поверь мне, злополучная девица, я искренне тебе сострадаю и убежден, что до сих пор тобой руководили самые чистые побуждения. Однако если ты слепа к неразумию своего поведения, то велика была бы моя вина, если бы я не открыл тебе глаза на него. Долг повелевает мне обойтись с тобой сурово. Мне надлежит отвергнуть твои мольбы и отнять даже тень надежды, которая вскармливает чувства, столь губительные для твоего покоя. Матильда, ты должна удалиться отсюда завтра же.

– Завтра, Амбросио? Завтра? О, ты не можешь этого потребовать! Ты не решишься обречь меня отчаянью! Ты не будешь столь жесток…

– Ты слышала мое решение и должна ему повиноваться. Устав нашего ордена не дозволяет тебе остаться тут. Укрывать женщину в этих стенах – значит нарушить устав, и мой обет вынудит меня поведать твою историю всей братии. Ты должна уйти отсюда. Я жалею тебя, но сделать ничего не могу.

Последние слова он произнес слабым, дрожащим голосом. Затем, поднявшись, он хотел уйти, но Матильда, испустив громкий крик, кинулась за ним и остановила его.

– Погоди еще миг, Амбросио! Дай мне сказать еще одно слово!

– Я не смею слушать! Посторонись! Ты знаешь мое решение.

– Но лишь одно слово! Одно последнее, и я кончу.

– Оставь меня. Твои просьбы напрасны! Ты должна удалиться отсюда завтра же!

– Так иди же, безжалостный варвар! Но мне еще остается одно средство!

Сказав это, она внезапно выхватила кинжал и, разодрав одеяние послушника, приставила острие к груди.

– Отче, живой я эти стены не покину!

– Остановись, Матильда! Остановись! Что ты задумала?

– Ты тверд, но и я тверда. В тот миг, когда ты оставишь меня, я вонжу эту сталь прямо в сердце.

– Святой Франциск! Матильда, в себе ли ты? Сознаешь ли ты последствия такого поступка? Помнишь ли, что самоубийство – величайшее преступление? Что ты губишь свою душу? Что отказываешься от надежды на спасение? Что обрекаешь себя на вечные муки?

– Мне все равно! Мне все равно! – ответила она страстно. – Либо в рай меня приведет твоя рука, либо моя принесет мне погибель! Амбросио, скажи мне! Скажи, что я останусь твоим другом, твоей собеседницей, или этот кинжал напьется моей крови!

И она подняла руку, словно готовясь поразить себя. Глаза монаха с ужасом следили за смертоносным движением кинжала. Он опустился на левую грудь, полуобнажившуюся, когда Матильда разорвала одеяние послушника. О, какая это была грудь! Лунный свет ложился на нее, и монах видел ее ослепительную белизну. Его взор с ненасытной жадностью впивался в эту прекрасную полусферу. Неведомое дотоле чувство преисполняло его сердце тревогой и восторгом. Жгучий огонь пробегал по всем членам, кровь закипала в жилах, тысяча необузданных желаний воспламеняла его воображение.

– Остановись! – вскричал он торопливо, запинающимся голосом. – Я не могу доле противиться! Так оставайся, чародейка! Оставайся на мою погибель!

С этими словами он покинул сад и скрылся в дверях монастыря. У себя в келье он бросился на постель, растерянный, ошеломленный, в глубоком смятении.

Долгое время ему не удавалось собраться с мыслями. Случившееся возбудило в его груди столько разнообразных чувств, что он не мог понять, какое преобладало. Он не знал, как вести себя с нарушительницей его покоя. Он понимал, что осмотрительность, религия и приличия требуют, чтобы она покинула монастырь. Но, с другой стороны, столь властные причины требовали не изгонять ее, что он был более чем склонен разрешить ей остаться. Ему не могло не польстить признание Матильды, как и сознание, что он, сам того не зная, покорил сердце, устоявшее перед атаками самых благородных кавалеров Испании. Приятен его тщеславию был и способ, которым он завоевал ее любовь. Он вспомнил многие счастливые часы, проведенные в обществе Росарио, и страшился пустоты в сердце, неминуемо ожидающей его в разлуке. Вдобавок ко всему он припомнил, что Матильда богата и ее расположение могло оказаться весьма полезным монастырю.

– И чем я рискую, позволив ей остаться? – сказал он себе. – Разве я не могу без сомнений положиться на ее заверения? Разве мне так трудно забыть ее пол и по-прежнему видеть в ней друга и ученика? Конечно же, ее любовь чиста, как она утверждает. Будь это лишь сладострастие, ужели она так долго его таила бы? Ужели не прибегла бы к какому-либо средству найти ему удовлетворение? А она поступала прямо наоборот: пыталась скрыть от меня свой пол, и открыть тайну ее принудили лишь страх разоблачения и мои настояния. Она соблюдала все религиозные обряды с не меньшей строгостью, чем я. Она и не пыталась пробудить дремлющие во мне страсти и до этого вечера никогда не заговаривала со мной о любви. Будь ее целью снискать мою нежность, а не уважение, она не стала бы так тщательно таить от меня свои прелести. Я до сих пор не видел ее лица, а оно должно быть прекрасно, ведь она, несомненно, красавица, если судить по ее… по тому, что я увидел.

Когда у него промелькнула эта мысль, его щеки залил жаркий румянец стыда. Испугавшись чувств, которым он поддался, Амбросио обратился к молитве. Встав с постели, он опустился на колени перед красавицей Мадонной и умолял ее помочь ему избавиться от столь грешных чувств. Потом он снова лег и предался сну.

Он проснулся весь в жару и неосвеженный. Во сне воображение являло ему лишь самые сладострастные предметы. В сновидениях перед ним стояла Матильда, и его глаза вновь созерцали ее обнаженную грудь. Она повторила свои заверения в вечной любви, обвила руками его шею и осыпала поцелуями. Он отвечал на них, он пылко прижал ее к своему сердцу, и… и сновидение рассеялось. Иногда ему чудилось изображение его Мадонны – будто он стоит перед ним на коленях и произносит обеты, а глаза картины словно излучают невыразимую нежность. Он прижал губы к нарисованным губам, и они оказались теплыми. Ожившая фигура сошла с холста, с любовью открыла ему объятия, и его чувства не вынесли столь несравненного блаженства. Вот на каких сценах сосредоточивались его сонные мысли. Неудовлетворенные желания рисовали ему самые сладострастные и соблазнительные образы, он буйно наслаждался радостями, дотоле ему неведомыми.

С постели он поднялся полный смятения от воспоминаний о своих сонных грезах, и стыд его усугубился, едва он задумался о причинах, побудивших его накануне ночью дать Матильде разрешение остаться. Он содрогнулся, узрев свои доводы в истинном свете, и обнаружил, что стал рабом лести, алчности и себялюбия. Если всего за час Матильда сумела вызвать такую разительную перемену в его чувствах, так какие же опасности будут подстерегать его, если она останется в аббатстве? Зная теперь, что ему угрожает, очнувшись от дурмана доверчивости, он решил настоять на ее немедленном отъезде. У него возникали подозрения, что искушение может оказаться слишком сильным. Пусть Матильда ни в чем не преступит пределы целомудрия, но устоит ли он под натиском тех страстей, от которых самонадеянно считал себя свободным?

– Агнеса! Агнеса! – воскликнул монах, размышляя над своим тяжким положением. – Твое проклятие уже сбывается!

Он покинул келью с твердым намерением отослать лже-Росарио и направился в часовню к заутрене. Однако мысли его были далеко, и службу он отстоял в рассеянии. Сердце и голова у него равно были заняты суетными предметами, и молитвам его недоставало истинного благочестия. Затем он спустился в сад и поспешил к тому месту, где накануне сделал это тягостное открытие. Он не сомневался, что Матильда будет искать его там, и оказался прав. Вскоре она вошла в грот и боязливо приблизилась к нему. Несколько мгновений оба молчали, а потом она, казалось, хотела робко заговорить, однако аббат, собрав всю свою решимость, перебил ее. Он опасался чар ее мелодичного голоса, хотя еще не испытал всю их силу.

– Сядь подле меня, Матильда, – сказал он с твердостью на лице, хотя старательно избегал даже намека на суровость. – Выслушай меня терпеливо и поверь, говорю я это столько же ради тебя, сколько ради себя. Поверь, я питаю к тебе теплейшую дружбу, истиннейшее сострадание, и горесть моя не уступит твоей, когда я скажу, что больше мы не должны видеться. Никогда.

– Амбросио! – вскричала она голосом, полным и удивления, и печали.

– Успокойся, мой друг, мой Росарио! Разреши мне все еще называть тебя этим именем, столь дорогим мне. Наша разлука неизбежна. Я краснею, признаваясь, как чувствительно она меня ранит. Но тем не менее другого быть не может. Я чувствую, что не способен обходиться с тобой равнодушно, и это убеждение как раз и заставляет меня настаивать, чтобы ты удалилась из монастыря. Матильда, ты не должна здесь больше оставаться.

– О! Где же теперь искать мне чистоты духа? Отвратясь от коварного мира, в каких счастливых пределах прячется теперь Истина? Отче, я уповала обрести ее здесь, я думала, что твоя грудь – ее избранное святилище. Но и ты оказался обманщиком? О боже! И ты тоже можешь предать меня?

– Матильда!

– Нет, отче, нет! Упреки мои справедливы. О! Где твои обещания? Срок моего послушания еще не кончился, и все же ты вынуждаешь меня покинуть монастырь? У тебя достанет сердца прогнать меня от себя? Но разве ты не дал мне торжественную клятву, утверждающую обратное?

– Я не стану вынуждать тебя покинуть монастырь. Я дал тебе клятву, утверждающую обратное. Но когда я взываю к твоему великодушию, когда я объясняю тебе тягостное положение, в которое ставит меня твое присутствие здесь, ужели ты не освободишь меня от этой клятвы? Подумай об опасности, что правда откроется, о негодовании и осуждении, которое это навлечет на меня. Вспомни, что речь идет о моей чести и доброй славе, что мой душевный мир зависит от твоего согласия. Пока мое сердце свободно. Я расстанусь с тобой, сожалея, но без отчаяния. Останься здесь, и несколько недель принесут мое счастье в жертву на алтаре твоих чар. Ты ведь так привлекательна, так хороша! Я полюблю тебя! Буду обожать! Грудь мне будут раздирать желания, которым честь и мой сан не дозволяют уступить. Но если я буду им противиться, их сила сведет меня с ума, а если я уступлю соблазну, то принесу в жертву мгновению грешного наслаждения свою добрую славу в этом мире и спасение в том. И я прибегаю к тебе, ища защиты от себя самого. Помешай мне потерять награду за тридцать лет страданий! Помешай мне стать жертвой угрызений нечистой совести! Твое сердце уже познало муку безнадежной любви. О! Если я правда тебе дорог, спаси мое сердце от такой же муки. Верни мне мое обещание! Покинь эти стены! Беги – и ты унесешь с собой теплейшие мои молитвы о твоем счастье, мою дружбу, мое уважение и восхищение. Останься – и ты превратишься для меня в источник опасности, страданий, несчастья! Отвечай же, Матильда, что ты решила?

Она молчала.

– Ты не хочешь говорить, Матильда! Ты не скажешь, что ты выбираешь?

– Жестокий! Жестокий! – вскричала она, в агонии ломая руки. – Ты знаешь, что не оставил мне выбора! Ты знаешь, что у меня нет воли, кроме твоей!

– Значит, я не обманулся? Благородство Матильды равно моим ожиданиям!

– Да. Я докажу истинность моей любви, подчинившись приговору, который поражает меня в самое сердце. Я возвращаю тебе твое обещание и сегодня же покину монастырь. У меня есть родственница – аббатиса монастыря в Эстремадуре. К ней направлюсь я и навеки затворюсь от мира. Но ответь мне, отче, унесу ли я в мое заточение твои добрые пожелания? Будешь ли ты порой отрываться от размышления о Божественном и уделять мне мысль-другую?

– Ах, Матильда! Боюсь, я буду думать о тебе слишком часто для моего душевного покоя!

– Тогда мне больше нечего желать, кроме одного: чтобы мы могли встретиться на Небесах. Прощай, мой друг! Мой Амбросио!.. Нет, мне все же хотелось бы унести с собой какой-нибудь знак твоего расположения!

– Но что мне дать тебе?

– Что-нибудь… что угодно. Одного цветка с этого куста будет довольно! – Тут она указала на розовый куст, посаженный возле входа в грот. – Я спрячу его у себя на груди, и, когда умру, монахини найдут его увядшим на моем сердце.

Монах был не в силах ответить. Душа его исполнилась горести, и, медленно ступая, он вышел из грота, приблизился к кусту и наклонился сорвать розу. Внезапно он испустил пронзительный вопль, отшатнулся и уронил сорванный цветок. Услышав крик, Матильда в тревоге поспешила к нему.

– Что случилось? – воскликнула она. – Ради бога, ответь! Что с тобой?

– Я встретил мою смерть! – ответил он слабеющим голосом. – Укрывшись среди роз… змея…

Тут боль в укушенной руке достигла того предела, которого человеческая природа выдержать не может, сознание его помрачилось, и он без чувств упал на руки Матильды.

Отчаяние ее было неописуемым. Она рвала на себе волосы, била себя в грудь и, не решаясь оставить Амбросио, громкими воплями призывала на помощь. Наконец несколько братьев, встревоженные ее криками, поспешили в сад, и настоятеля перенесли в его келью. Его немедля уложили в постель, и монах-врачеватель приготовился осмотреть укушенную руку. К этому времени она необыкновенно распухла. Его напоили целебными отварами, и к нему вернулась жизнь, но не рассудок. Он тяжко бредил, на его губах клубилась пена, и четверо самых сильных монахов с трудом удерживали его в постели.

Отец Паблос, как звали лекаря, торопливо исследовал укус. Монахи столпились у постели, с тревогой ожидая его приговора. Среди них лже-Росарио более других предавался горю. Он смотрел на страдальца с невыразимой мукой, а вырывавшиеся из его груди стоны выдавали силу обуревавших его чувств.

Отец Паблос углубил ранку. Когда он извлек ланцет, кончик его оказался зеленым. Скорбно покачав головой, отец Паблос отошел от кровати.

– Как я и боялся, – сказал он. – Надежды нет.

– Надежды нет? – в один голос воскликнули монахи. – Ты сказал, что надежды нет?

– Столь быстрое действие яда, решил я, указывает, что аббат был укушен сьентипедоро[11]. Яд, который вы видите на моем ланцете, подтверждает мое подозрение. Он не проживет и трех дней.

– И никакого противоядия нет? – спросил Росарио.

– Он может выздороветь, только если яд будет извлечен, а как его извлечь – для меня тайна. Я могу лишь прикладывать к ране травы, смягчающие боли. Страдалец придет в себя, но яд испортит ему всю кровь, и через три дня его жизнь угаснет.

Этот приговор вверг всех в глубокое горе. Паблос, как обещал, наложил на рану повязку и удалился с остальными монахами. В келье остался один Росарио, заботам которого по его настоянию поручили аббата. Бред и метания совсем истощили силы Амбросио, он погрузился в глубокое забытье и почти не подавал признаков жизни. Когда монахи вернулись узнать, не произошли ли какие-нибудь перемены, они нашли его все в том же положении. Паблос снял повязку более из любопытства, чем в надежде обнаружить благоприятные симптомы. Каково же было его изумление, когда он обнаружил, что воспаление прошло бесследно! Он проверил запястье и извлек ланцет чистым и светлым. Никаких следов яда не обнаружилось, а ранка, оставленная укусом, затянулась без следа. Паблос даже усомнился, была ли она.

Он сообщил все это братьям, и восторг их мог бы сравниться разве что с их удивлением. Однако последнее быстро исчезло, едва они объяснили случившееся на свой лад, окончательно убедившись, что их настоятель – святой, а значит, святой Франциск, как и надо было ожидать, сотворил ради него чудо. К такому выводу пришли все и провозглашали его с таким жаром и громкостью: «Чудо! Чудо!» – что скоро прервали сон Амбросио.

Монахи тотчас столпились у его ложа, выражая радость по поводу его дивного исцеления. Он был в полном рассудке, не чувствовал ни малейшей боли и пожаловался только на чрезвычайную слабость и вялость. Паблос дал ему выпить укрепляющего настоя и посоветовал два дня не вставать с постели. Затем он удалился, объявив, что больной не должен утомлять себя разговорами и ему следует снова заснуть. Остальные монахи последовали за ним, и аббат остался наедине с Росарио вдали от посторонних глаз.

Несколько минут Амбросио смотрел на свою сиделку с радостью и тревогой. Она сидела подле его постели, склонив голову и, как всегда, низко опустив на лицо капюшон.

– Так ты еще здесь, Матильда? – сказал наконец монах. – Тебе мало подвергнуть мою жизнь такой опасности, что лишь чудо спасло меня от могилы? О, несомненно, Небеса послали эту змею покарать…

Матильда принудила его замолчать, с веселым видом заградив его уста ладонью.

– Т-ш-ш, отче! Т-ш-ш! Тебе нельзя разговаривать.

– Тот, кто наложил этот запрет, не знал, как важны для меня предметы, о которых я хочу говорить.

– Но я знаю. И налагаю тот же запрет. Мне поручено выхаживать тебя, и ты должен исполнять мои распоряжения.

– Ты весела, Матильда!

– И у меня есть на то право. Мне только что была дарована радость, какой я не ведала прежде.

– Какая же?

– Такая, какую я должна скрывать ото всех и особенно – от тебя.

– Особенно от меня? Нет, Матильда, я настаиваю…

– Т-ш-ш, отче! Т-ш-ш! Тебе нельзя разговаривать. Но если сон бежит от тебя, может быть, сыграть тебе на арфе?

– Как? Я не знал, что ты осведомлена и в музыке.

– Ах, я играю дурно. Но тебе велено двое суток хранить молчание, и, может быть, моя музыка развлечет тебя, когда ты устанешь от размышлений. Я схожу за арфой.

Она скоро вернулась с инструментом и спросила:

– Так что же мне спеть тебе, отче? Не хочешь ли послушать балладу о Дурандарте, доблестном рыцаре, который пал в знаменитой Ронсевальской битве?

– Как угодно тебе, Матильда.

– О, не называй меня Матильдой! Называй меня Росарио, называй своим другом! Вот имена, которые мне дороги в твоих устах! Так слушай же!

Она настроила арфу и сыграла небольшую прелюдию с величайшим вкусом, доказывавшим, что она в совершенстве владеет этим инструментом. Мотив был гармоничным и грустным. Слушая, Амбросио ощутил, как рассеивается его тревога, а грудь преисполняется сладкой печалью. Внезапно Матильда заиграла по-другому. Смелым быстрым движением она извлекла из струн воинственные аккорды, а затем запела следующую балладу под простой, но мелодичный аккомпанемент.

Дурандарте и Белерма

Песнь о битве в Ронсевале

Так ужасна, так грустна!

Славны рыцарей, что пали

В том ущелье, имена.

Там и доблести зерцало,

Дурандарте был сражен.

Смерть уста ему сковала,

Но успел промолвить он:

«О Белерма! Семь уж лет я

Преданно тебе служил.

От тебя в ответ семь лет я

Лишь презренье находил.

Ныне же, едва ответный

Я огонь в тебе зажег,

Помешал мечте заветной

Сбыться беспощадный Рок.

В цвете лет, в том честь порука,

Я с улыбкой на устах

Смерть приму, и лишь разлука

С милой мне внушает страх.

Монтесинос, родич милый,

Выслушай, молю, меня,

Заклинаю дружбы силой,

Заклинаю светом дня,

Чуть мой дух покинет тело,

Сердце из моей груди

Извлеки рукою смелой

И к Белерме с ним пойди.

Скажешь ей, мои владенья

В смертный миг я ей отдал,

На нее благословенье

Вздох последний мой призвал.

За нее, скажи ей, верно

Я молитвы возносил,

Да помолится усердно

За того, кто так любил.

Монтесинос, близок час мой,

Дай на грудь твою прилечь.

Чу! Слабею, взор угас мой.

Чу! Я выронил свой меч.

Те, что провожали в битву,

Уж не свидятся со мной,

Родич, сотвори молитву

И глаза мои закрой.

Перестанет сердце биться,

Понапрасну слез не лей,

Не забудь лишь помолиться,

Родич, о душе моей.

Пусть к мольбе твоей Спаситель

Милосердно склонит слух

И в Небесную Обитель

Примет мой смиренный дух».

Встретил смолкнувший в печали

Дурандарте свой конец.

Мавры все возликовали,

Что погиб такой боец.

Горько плача, Монтесинос

Мертвые глаза закрыл,

Горько плача, Монтесинос

Для него могилу рыл.

Выполняя обещанье,

Дурандарте грудь рассек,

Чтоб Белерме дар прощальный

Отвезти, любви залог.

Монтесинос над могилой

В лютой горести стенал:

«Дурандарте, родич милый,

Кто тебе подобных знал?

Чести рыцарской зерцало,

Кроток духом, лев в бою!

Горе сердце истерзало,

Как снести мне смерть твою?

Родич, прах твой схоронивши,

Я останусь слезы лить.

Для чего тебя сразивший

Враг меня оставил жить?»

Амбросио с восхищением внимал ее пенью. Никогда он еще не слышал столь мелодичного голоса и удивлялся, что, кроме ангелов, кто-то способен изливать сердце в столь небесных звуках. Но, услаждая свой слух, он после единственного взгляда понял, что не должен подвергать такому искушению и зрение. Певица сидела в некотором отдалении от его ложа, склоняясь к арфе с грациозной непринужденностью. Капюшон был надвинут на лицо не так низко, как обычно, и открывал глазу коралловые губки, сочные, свежие, манящие, а также прелестный подбородок, где в ямочках, казалось, притаилась тысяча Купидонов. Длинный рукав ее одеяния задевал бы струны, а потому она завернула его выше локтя, обнажив безупречной красоты руку, нежная кожа которой могла бы поспорить белизною со снегом. Амбросио осмелился взглянуть на нее лишь раз. Но и одного взгляда оказалось достаточно, чтобы он убедился, сколь опасной была близость этого соблазнительного видения. Он закрыл глаза, но тщетно пытался изгнать образ Матильды из своих мыслей. Она все так же витала перед ним, украшенная всеми прелестями, какие могло измыслить разгоряченное воображение. Красота того, что он уже видел, стократно возрастала, а все скрытое от его взора фантазия рисовала самыми яркими красками. Но по-прежнему он помнил о своих обетах и необходимости строго следовать им. Он вступил в борьбу с желанием и содрогнулся, узрев, какая перед ним разверзалась бездна.

Матильда умолкла. Страшась ее чар, Амбросио не открыл глаз и только молил святого Франциска укрепить его в этом опасном испытании. Матильда поверила, что он спит. Она встала, тихо подошла к постели и несколько минут безмолвно смотрела на него с пристальным вниманием.

– Он спит! – произнесла она наконец тихим голосом, но аббат ясно различал каждое слово. – Теперь я могу смотреть на него, не возбуждая его неудовольствия. Я могу смешать мое дыхание с его дыханием, могу с обожанием созерцать его черты, и он не заподозрит меня в нечистоте помыслов и в обмане! Он страшится, что я соблазню его нарушить обет! О несправедливец! Будь моей целью пробудить желание, разве я стала бы так старательно прятать от него мое лицо? Лицо, о котором я каждый день слышу от него…

Она умолкла, погрузившись в размышления, а затем продолжала:

– Это случилось только вчера! Лишь несколько коротких часов прошло с той минуты, когда он сказал, что я ему дорога, что он уважает меня, – и мое сердце обрело удовлетворение. Но теперь!.. О, как страшно изменилось мое положение! Он смотрит на меня подозрительно! Он велит мне покинуть его, покинуть навеки! О ты – мой святой, мой кумир! Ты второй в моем сердце после Бога! Еще два дня, и мое сердце откроется тебе… Можешь ли ты постигнуть чувства, с какими я смотрела на твою агонию? Можешь ли ты понять, насколько дороже сделали тебя мне твои страдания? Но недалек час, когда ты узнаешь, что моя любовь чиста и бескорыстна. Тогда ты пожалеешь меня и почувствуешь всю тяжесть такой печали!

Голос ее прервался от рыданий, и на щеку Амбросио, над которым она склонялась, упала слеза.

– О, я обеспокоила его! – воскликнула Матильда и торопливо отошла.

Тревога ее была напрасной. Крепче всех спят те, кто решает не просыпаться. Монах был именно в этом положении. Он еще изображал глубокий сон, но каждая проходящая минута все больше лишала сон всякой заманчивости. Жгучая слеза обожгла его сердце.

«Какая нежность! Какая чистота! – восклицал он мысленно. – Ах! Если моя грудь так отзывчива на жалость, что было бы, взволнуй ее любовь!»

Матильда вновь встала, но отошла от ложа еще дальше. Амбросио осмелился открыть глаза и боязливо взглянуть на нее. Она стояла спиной к нему. Скорбно положив одну руку на арфу, она созерцала образ Мадонны, висевший напротив ложа.

– Счастливое, счастливое изображение! – так обратилась она к прекрасной Мадонне. – К тебе он обращает свои мольбы! На тебя взирает он с восхищением! Я думала, ты облегчишь мои горести, но ты лишь сделала их тяжелее. Ты внушаешь мне мысль, что, узнай я Амбросио, прежде чем он принял постриг, он и счастье могли бы стать моими. С каким упоением смотрит он на тебя! С каким жаром обращает молитвы к бесчувственному холсту! Ах, но вдруг эти чувства пробуждает в нем какой-нибудь тайный и добрый гений, друг моей любви? Но вдруг естественный инстинкт подскажет ему… Прочь пустые надежды! Надо гнать мысль, отнимающую блеск у добродетелей Амбросио. Религия, а не красота будит в нем восхищение, и не перед женщиной, но перед Божественностью преклоняет он колена. О, если бы он обратился ко мне с самым холодным из слов, которые изливает перед своей Мадонной! О, если бы услышать от него, что он, не будь уже обручен с Церковью, не презрел бы Матильды! О, позволь мне питать эту сладкую мысль! Быть может, он еще признает, что чувствует ко мне не просто жалость и что любовь, подобная моей, заслуживает взаимности. Быть может, он скажет это, когда я буду лежать на смертном одре! Тогда ему не надо будет опасаться нарушения обета, а признание в его истинном чувстве утишит смертные муки. Ах, если бы я была уверена в этом! О, как искренне вздыхала бы я о смертном миге!

Из этой речи аббат не упустил ни единого слога, а тон, которым она произнесла последние слова, проник в самое его сердце. И он невольно приподнялся на подушке.

– Матильда! – сказал он взволнованным голосом. – О моя Матильда!

Она вздрогнула и быстро обернулась к нему. Это внезапное движение сбросило капюшон с ее головы, и ее лицо открылось вопрошающему взгляду монаха. С каким же изумлением он узрел точное подобие своей Мадонны! Те же безупречные черты, та же пышность золотых волос, те же алые губы, небесные глаза и то же величие – вот каким было дивное лицо Матильды. Вскрикнув от удивления, Амбросио вновь упал на подушки, не зная, видит ли он перед собой смертную или небожительницу.

Матильду, казалось, сковало смущение. Она стояла, окаменев, с рукой на арфе. Глаза ее потупились, щеки залил жаркий румянец. Затем она поспешила вновь скрыть лицо под капюшоном и дрожащим испуганным голосом обратилась к монаху так:

– Несчастная случайность сделала тебя обладателем тайны, которую я открыла бы только на ложе смерти. Да, Амбросио, в Матильде де Вильянегас ты видишь оригинал своей возлюбленной Мадонны. Вскоре после того, как мной овладела моя злополучная страсть, я придумала план, как послать тебе свое изображение. Толпы поклонников убедили меня, что я не лишена красоты, и мне не терпелось узнать, какое впечатление она произведет на тебя. Я поручила Мартину Галуппи, знаменитому венецианцу, прибывшему тогда в Мадрид, написать мой портрет. Сходство было поразительным, и я послала его в капуцинский монастырь как бы на продажу – еврей, у которого ты его купил, был моим доверенным. Да, ты купил портрет. Вообрази же мой восторг, когда я узнала, что ты смотрел на него с восхищением, а вернее, с преклонением во взоре; что ты повесил его в своей келье и обращаешь свои молитвы только к нему. Будешь ли ты после этого открытия смотреть на меня с еще большим подозрением? Однако оно должно убедить тебя в чистоте моей любви и не лишать меня твоего присутствия, твоего уважения. Я ежедневно слышала, как ты восхваляешь мой портрет, я видела, в какой экстаз ввергает тебя его красота. Но я не обратила против твоей добродетели это оружие, полученное от тебя же. Я скрывала от твоего взора черты, которые ты бессознательно любил. Я не пыталась пробудить желание своими прелестями или при помощи твоих чувств стать госпожой твоего сердца. Единственной моей целью было привлечь твое внимание усердным исполнением благочестивых обрядов, стать нужной тебе, убедив тебя в добродетельности моих мыслей, в искренности моей привязанности. И я преуспела! Я стала твоей собеседницей и другом. Я скрыла от тебя свой пол, и, если бы не твоя настойчивость в расспросах и не мой страх перед случайным разоблачением, ты продолжал бы знать меня только как Росарио. И ты по-прежнему хочешь прогнать меня? Немногие часы жизни, какие мне еще остаются, ужели я не могу провести рядом с тобой? О, прерви же молчание, Амбросио, и скажи, что я могу остаться!

Эта речь дала аббату время собраться с мыслями. Он понимал, что в нынешнем его расположении духа не отдаться во власть этой пленительной женщины он мог, лишь избегая ее присутствия.

– Твое признание так меня ошеломило, – сказал он, – что пока я не способен ответить тебе. Не настаивай на ответе, Матильда. Оставь меня пока, я должен побыть в одиночестве.

– Я повинуюсь… Но прежде чем я удалюсь, обещай не требовать, чтобы я покинула монастырь теперь же.

– Матильда, подумай о своем положении, подумай, к чему приведет твое пребывание здесь. Наша разлука неизбежна, и мы должны расстаться.

– Но не сегодня, отче! О, сжалься! Только не сегодня!

– Ты слишком настойчива! Но я не могу воспротивиться этому молящему тону. Раз ты так этого желаешь, я уступаю твоей просьбе и даю согласие, чтобы ты осталась здесь на время достаточное, чтобы в какой-то мере подготовить братию к твоему отъезду. Останься еще на два дня. На третий же… – Он невольно вздохнул. – Помни, на третий мы должны расстаться навсегда!

Она благодарно схватила его руку и прижала к губам.

– На третий? – воскликнула она с мрачной торжественностью. – Ты прав, отче, о, ты прав! На третий мы должны расстаться навсегда.

В ее глазах, когда она произносила эти слова, появилось дикое выражение, пронзившее ужасом душу монаха. А она еще раз поцеловала его руку и выбежала вон.

Амбросио старался подыскать оправдание присутствию своей опасной гостьи, памятуя, насколько оно нарушает устав его ордена, и грудь его превратилась в арену противоборствующих страстей. В конце концов его привязанность к лже-Росарио, подкрепляемая природной его пылкостью, начала брать верх. И победа ей была всецело обеспечена, когда на помощь Матильде пришла самоуверенность, составлявшая основу его характера. Монах рассудил, что преодоление соблазна неизмеримо большая заслуга, чем бегство от него. Он подумал, что ему скорее надо радоваться случаю доказать твердость своей добродетельности. Святой Антоний выдержал все искушения плотской страстью. Почему же он не способен сделать то же? К тому же святого Антония искушал дьявол, пускавший в ход все ухищрения, лишь бы зажечь в нем греховную страсть. Ему же, Амбросио, угрожает лишь смертная женщина, боязливая, целомудренная, причем мысль, что он уступит соблазну, страшит ее так же, как и его самого.

– Да, – сказал он, – несчастная останется. Мне нечего опасаться ее присутствия. Даже если моя воля окажется слишком слабой перед искушением, невинность Матильды мне щит от всякой опасности.

Амбросио только предстояло узнать, что порок еще опаснее для незнакомого с ним сердца, когда прячется под личиной добродетели.

Ему стало настолько легче, что вечером, когда его снова навестил отец Паблос, он попросил разрешения покинуть келью уже на следующий день. И получил его. Вечером Матильда к нему не пришла, но только появилась на минуту вместе с монахами, когда они все пришли справиться о здоровье настоятеля. Казалось, она страшилась разговора наедине с ним и быстро покинула келью. Амбросио спал крепко, но ему привиделось то же, что накануне, а сладострастные ощущения стали сильнее и утонченнее. Те же будящие похоть образы витали перед ним. Матильда во всем блеске красоты, теплая, нежная, обворожительная, прижимала его к груди и расточала ему самые пылкие ласки. Он отвечал тем же и уже готов был удовлетворить свои желания, как вдруг неверный призрак исчез, оставив его всем ужасам стыда и разочарования.

Занялась заря. Усталый, измученный, истомленный своими дразнящими снами, он не захотел встать с постели и не пошел к заутрене. Впервые в жизни он пропустил эту службу. Встал он поздно, и в течение всего дня у него не было случая поговорить с Матильдой без свидетелей. В его келье толпились монахи, желавшие выразить ему свое сочувствие и озабоченность его состоянием. И он все еще выслушивал их поздравления с быстрым исцелением, когда звук колокола позвал их в трапезную.

После обеда монахи разошлись по саду, где древесная сень и укромные уголки предлагали тихий приют для сиесты. Аббат направил свои стопы к гроту отшельника. Взглядом он позвал с собой Матильду. Она повиновалась и без слов последовала за ним. Они вошли в грот и сели. Ни он, ни она, казалось, не решались что-нибудь сказать, охваченные смущением. Наконец аббат прервал молчание, но заговорил он о самых обыденных вещах, Матильда отвечала в том же тоне. Казалось, ей хотелось, чтобы он забыл, что с ним рядом не Росарио. Оба они не осмеливались, да и не хотели даже намекнуть на то, что больше всего занимало обоих.

Веселость Матильды выглядела напускной. Ее угнетала какая-то тяжкая тревога, и голос ее звучал тихо и слабо. Казалось, она хотела кончить разговор, который тяготил ее, и, сославшись на нездоровье, попросила у аббата разрешения вернуться к себе. Амбросио проводил ее до дверей кельи, а там остановил и сказал, что согласен, чтобы она и дальше оставалась товарищем его одиночества, пока ей будет угодно.

Выслушав его, Матильда ничем не выразила радости, хотя накануне добивалась его согласия с такой настойчивостью.

– Увы, отче! – произнесла она, печально покачивая головой. – Твоя доброта опоздала! Мы должны разлучиться навеки. Но верь, я благодарна за твое великодушие, за твое сострадание к несчастной, которая столь мало его заслуживает!

Она прижала платок к глазам. Капюшон прикрывал только половину ее лица, и Амбросио заметил, что она бледна, а глаза у нее запали и стали смутными.

– Боже мой! – вскричал он. – Ты больна, Матильда! Я тотчас пришлю к тебе отца Паблоса.

– Нет. Не надо. Я больна, это правда, но он не сможет вылечить мой недуг. Прощай, отче! Помяни меня завтра в своих молитвах, а я помяну тебя на Небесах!

Она вошла к себе в келью и затворила дверь.

Аббат незамедлительно послал к ней лекаря и с нетерпением ждал его возвращения. Впрочем, отец Паблос вернулся очень скоро и сказал, что ходил напрасно. Росарио отказался впустить его и решительно отверг предложенную помощь. Ответ этот внушил Амбросио немалую тревогу, тем не менее он решил, что до утра Матильду не надо больше тревожить, но, если тогда ей не станет лучше, он настоит, чтобы она посоветовалась с отцом Паблосом.

Ему не спалось. Он открыл свое окошко и взирал, как лунные лучи озаряют ручей, омывающий стены монастыря. Прохладный ночной ветерок и ночное безмолвие вызвали печаль в душе монаха. Он задумался о красоте Матильды, о ее любви, о наслаждениях, которые мог бы делить с ней, не будь он закован в цепи монастырского устава. Ему пришло в голову, что ее любовь к нему, не питаемая надеждой, долго не продлится. Без сомнения, она сумеет погасить свою страсть и попробует найти счастье в объятиях более удачливого смертного. Он содрогнулся при мысли о пустоте, которую разлука с ней оставит в его груди, с отвращением оглянулся на монастырское однообразие и послал вздох миру, от которого был навеки отлучен. От этих размышлений его отвлек громкий стук в дверь. Монастырский колокол уже отбил два часа. Аббат поспешил узнать, что случилось, и отворил дверь кельи. За ней стоял послушник, чей вид говорил о торопливости и смятении.

– Поспешите, святой отец! – сказал он. – Поспешите к Росарио. Он призывает вас к себе. Он умирает!

– Милостивый Боже! Где отец Паблос? Почему он не с ним? Я страшусь! О, я страшусь!

– Отец Паблос был у него, но его искусство бессильно. Он подозревает, что юноша отравился.

– Отравился? О, несчастный! Это я и подозревал. Но нельзя терять ни мгновения. Быть может, еще удастся спасти ее!

С этими словами он поспешил к келье лже-Росарио. Там уже собралось несколько монахов. Одним из них был отец Паблос, державший в руке лекарство, которое пытался дать выпить молодому послушнику. Остальные восхищались божественным ликом больного, впервые не закрытым капюшоном. А Матильда выглядела даже прелестней обычного. Бледность и страдание исчезли. Яркий румянец разлился по ее ланитам, в глазах светилась безмятежная радость, и весь ее вид дышал верой и покорностью судьбе.

– Ах, не мучайте меня больше, – говорила она Паблосу, когда в келью вбежал полный ужаса аббат. – Мой недуг не подвластен вашему искусству, и я не ищу исцеления. – Тут, увидев Амбросио, она вскричала: – Ах, это он! Я свиделся с ним еще раз перед тем, как мы расстанемся навеки! Оставьте нас, братья мои. Мне многое нужно сказать святому человеку наедине.

Монахи тотчас удалились, и аббат с Матильдой остались одни.

– Что ты сделала, неразумная девица! – воскликнул он, едва дверь затворилась. – Скажи, верны ли мои подозрения? И я действительно должен тебя потерять? И твоя собственная рука стала орудием твоей гибели?

Она улыбнулась и сжала его пальцы:

– В чем я была неразумна, отче? Пожертвовала камешком и спасла алмаз. Моя смерть сохраняет жизнь, бесценную для мира и более дорогую мне, чем моя собственная. Да, отче, я отравлена. Но знай, яд этот прежде струился в твоих жилах.

– Матильда!

– Я скажу тебе то, что твердо решила открыть только на смертном одре. И вот эта минута настала. Ты еще не мог забыть дня, когда укус сьентипедоро поставил твою жизнь под угрозу. Врач потерял всякую надежду и объявил, что не знает, как извлечь яд. Одно средство мне было известно, и я без колебаний прибегла к нему. Меня оставили наедине с тобой. Ты спал, я развязала повязку на твоей руке, я поцеловала ранку и высосала яд. Подействовал он быстрее, чем я предполагала. Я ощущаю смерть в сердце. Еще час, и я буду в лучшем мире.

– Боже Всемогущий! – вскричал аббат и упал на постель почти бездыханный.

Через минуту-другую он внезапно поднялся и посмотрел на Матильду с самым диким отчаянием.

– И ты пожертвовала собой ради меня! Ты умираешь – и умираешь, чтобы жил Амбросио! Неужто нет никакого противоядия, Матильда? Нет никакой надежды? О, ответь мне! Скажи, что ты можешь сохранить свою жизнь!

– Утешься, мой единственный друг! Да, я еще могу сохранить свою жизнь. Но с помощью средства, к которому не смею прибегнуть. Оно опасно. Оно страшно! Жизнь будет куплена слишком дорогой ценой… если только мне не будет дозволено жить для тебя…

– Так живи для меня, Матильда, для меня и моей благодарности! – Он схватил ее руку и страстно прижал к губам. – Вспомни последние наши разговоры. Теперь я согласен на все. Вспомни, какими яркими красками ты живописала союз душ. Да осуществим мы его. Забудем разность полов, презрим мирские предрассудки и будем считать себя братьями и друзьями. Живи же, Матильда! О, живи для меня!

– Амбросио, это невозможно! Когда я думала так, я обманывала и тебя и себя. Либо я должна умереть сейчас, или медленно погибнуть в муках неудовлетворенного желания. Ах, с тех пор как мы беседовали в последний раз, с моих глаз спала ужасная повязка. Я люблю тебя не так благоговейно, как любят святого, я более не ценю тебя за достоинства твоей души, я жажду насладиться тобой. Женщина царит в моей груди, и я стала добычей необузданных страстей. Прочь дружба! Холодное, бесчувственное слово! Моя грудь пылает любовью, невыразимой любовью, требующей любови в ответ! Трепещи же, Амбросио, трепещи, что твоя молитва будет услышана. Если я останусь жить, твоя чистота, твоя добрая слава, твоя награда за жизнь, проведенную в страдании, – все, чем ты дорожишь, все будет безвозвратно потеряно. Я буду уже не в силах бороться со своими страстями, буду пользоваться каждым случаем, чтобы воспламенять твои желания и добиваться твоего бесчестия и моего. Нет, нет, Амбросио, я не должна жить! С каждым мгновением я убеждаюсь, что у меня есть только один выбор, с каждым биением сердца я чувствую, что должна насладиться тобой или умереть.

– О удивление!.. Матильда!.. Ты ли это говоришь со мной?

Он сделал движение, словно собираясь встать. И она с пронзительным воплем приподнялась и обняла его, чтоб удержать.

– Нет, не покидай меня! Выслушай с состраданием признание в моих грехах! Через несколько часов меня не станет. Еще немного, и я буду свободна от этой позорной страсти.

– Злосчастная! Что я могу сказать тебе! Я не в силах… я не должен… Но живи, Матильда! О, живи!

– Ты не подумал, о чем ты просишь. Как? Жить, чтобы броситься в пучину порока? Стать орудием ада? Добиваться погибели и твоей, и моей? Послушай это сердце, отче!

Она взяла его руку. Смущенный, в смятении, он, точно завороженный, не отнял руки и почувствовал, как под ладонью бьется ее сердце.

– Ты чувствуешь это сердце, отче? Оно пока еще вместилище чести, правды и целомудрия. Если оно будет биться завтра, то неизбежно станет добычей чернейших преступлений. О, разреши мне умереть сегодня! Дай мне умереть, пока я еще достойна слез добродетельных людей. Вот так хочу я испустить дух! – Она опустила голову ему на плечо, и ее золотые волосы рассыпались по его груди. – В твоих объятиях я погружусь в сон. Твоя рука закроет мне глаза навеки, твои губы примут мой последний вздох. И ведь ты будешь иногда думать обо мне? Прольешь иногда слезу над моей могилой? О да! Да! Да! Этот поцелуй мне порука!

Была глубокая ночь. Вокруг царила тишина. Слабые лучи единственной лампады скользили по телу Матильды, наполняли келью смутным таинственным сиянием. Ни любопытные глаза, ни настороженные уши не мешали любовникам. Слышен был лишь мелодичный голос Матильды. Амбросио был молодым мужчиной в расцвете сил. Он видел перед собой молодую прекрасную женщину, свою спасительницу, обожательницу, кого нежность к нему привела на край могилы. Он сидел на ее постели, его рука покоилась на ее груди, ее голова маняще склонялась на его плечо. Так можно ли удивляться, что он поддался соблазну? Пьяный от желания, он прижался устами к устам, искавшим их. Его поцелуи пылкостью и жаром соперничали с поцелуями Матильды. Он заключил ее в страстные объятия и забыл свои обеты, свою святость и свою славу. В мыслях у него было только наслаждение и возможность предаться ему.

– Амбросио! О мой Амбросио! – вздохнула Матильда.

– Твой, навеки твой! – прошептал монах и пал на ее грудь.

Глава 3

…Это злодеи, убивающие

всех путешественников.

…Между нами есть дворяне —

Слепое буйство юности безумной

Их от людей достойных удалило.

«Два веронца»[12]

Маркиз и Лоренцо шли по улицам молча. Первый припоминал все обстоятельства, которые могли создать у Лоренцо наилучшее мнение о том, что связывало его и Агнесу. Второй, справедливо боясь за фамильную честь, испытывал тягостное смущение. То, свидетелем чему он только что был, воспрещало ему обходиться с маркизом как с другом, но данное Антонии обещание стать ходатаем за нее мешало обойтись с ним как с врагом. Эти размышления привели его к мысли, что разумнее всего будет молчать, в нетерпении ожидая объяснений дона Раймонда.

Когда они вошли во дворец де лас Систернас, маркиз тотчас проводил его в свои покои и заговорил о том, как счастлив он, найдя его в Мадриде. Но Лоренцо перебил эти изъявления.

– Простите меня, маркиз, – сказал он сурово, – если я с некоторой холодностью отвечу на ваши заверения в дружбе. Речь идет о чести моей сестры. Пока она не будет очищена и цель вашей переписки с Агнесой не станет мне понятна, я не могу считать вас другом. Я с нетерпением жду услышать, что означает ваше поведение, и надеюсь, что вы не станете мешкать с обещанным объяснением.

– Сначала дай слово, что будешь слушать терпеливо и снисходительно.

– Я нежно люблю сестру и не собираюсь судить ее с беспощадностью, а до этого мгновения у меня не было друга столь мне дорогого, как вы. Признаюсь также, что в вашей власти одолжить меня в деле, которое я принимаю близко к сердцу, и потому я всей душой хочу узнать, что вы по-прежнему заслуживаете моего уважения.

– Лоренцо, ты восхищаешь меня! Мне нет большей радости, чем получить возможность услужить брату Агнесы!

– Убедите меня, что честь позволит мне принять вашу услугу, и в мире не найдется человека, которому я столь охотно был бы обязан.

– Быть может, ты слышал, как твоя сестра упоминала имя Альфонсо д’Альварады?

– Нет. Хотя я питаю к Агнесе истинно братскую любовь, обстоятельства надолго нас разлучили. Совсем девочкой ее поручили заботам тетки, бывшей замужем за немецким бароном. В его замке она оставалась до тех пор, пока два года назад не вернулась в Испанию, твердо решив удалиться от мира.

– Боже великий! Лоренцо, ты знал о ее намерении и не попытался отговорить ее?

– Маркиз, вы ко мне несправедливы. Известие об этом, которое я получил в Неаполе, глубоко меня поразило, и я поспешил в Мадрид, только чтобы помешать ее губительному намерению. В день приезда я кинулся в монастырь Святой Клары, куда Агнеса поступила белицей[13]. Я сказал, что хочу увидеть мою сестру. Вообразите же мое изумление, когда она прислала сказать мне, что отказывается меня видеть. Она прямо объявила, что, опасаясь моего на нее влияния, она решится встретиться со мной лишь накануне дня, в который примет постриг. Я умолял монахинь, я требовал свидания с Агнесой и даже высказал подозрение, что ее насильственно от меня прячут. Чтобы очиститься от такого обвинения, настоятельница принесла мне несколько строк, начертанных хорошо мне знакомым почерком моей сестры. Они повторяли то, что мне уже сообщили от ее имени. Все дальнейшие попытки добиться свидания с ней оказались столь же бесплодными, как и первая. Она оставалась неумолимой, и мне дозволили свидеться с ней лишь за день до того, как она вошла в монастырь, чтобы более никогда его не покидать. Свидание происходило в присутствии наших ближайших родственников. Я увидел ее впервые с тех пор, как она была маленькой девочкой, и встреча наша была очень трогательной. Агнеса бросилась мне в объятия, поцеловала меня и горько расплакалась. Всевозможными доводами, слезами, мольбами я тщился убедить ее отказаться от пострижения. Я упал перед ней на колени, я перечислял все тяготы монастырской жизни, я рисовал ей все радости, от которых она отказывалась, и просил хотя бы открыть мне, что внушило ей такое отвращение к миру. При этом вопросе она побледнела, и ее слезы хлынули с новой силой. Она умоляла меня не настаивать на ответе. Тогда я понял, что ее решение твердо, что только в монастыре можно ей надеяться обрести душевный покой. Она не отступила от своего намерения и постриглась. Я часто навещал ее у решетки, и каждая проведенная с ней минута увеличивала мою горесть от того, что я ее лишился. Затем мне пришлось надолго покинуть Мадрид. Вернулся я лишь вчера вечером и еще не успел побывать в монастыре Святой Клары.

– Так, значит, до того, как я упомянул о нем, ты прежде никогда не слышал имени Альфонсо д’Альварады?

– Прошу извинить меня. Тетушка писала мне, что носивший такое имя проходимец нашел средство втереться в замок Линденберг, что он сумел расположить к себе мою сестру и что она даже согласилась бежать с ним. Однако до того, как план этот был приведен в исполнение, кавалер узнал, что поместье на Испаньоле, которое он считал приданым Агнесы, в действительности принадлежит мне, и изменил свое намерение. Он скрылся в тот самый день, когда они собирались бежать, и Агнеса, в отчаянии от его вероломства и алчности, пожелала удалиться в монастырь. Тетушка добавила, что негодяй выдавал себя за моего друга, и осведомилась, знаю ли я такого. Я ответил, что нет. Мне тогда и в голову не приходило, что Альфонсо д’Альварада и маркиз де лас Систернас – одно и то же лицо. Присланное мне описание первого далеко не совпадало с внешностью второго.

– Узнаю коварство доньи Родольфы. Каждое слово здесь дышит ее злобой, ее лживостью, ее умением очернить тех, кому она хочет повредить. Прости меня, Медина, что я позволил себе так отозваться о твоей родственнице. Зло, которое она мне причинила, оправдывает мое негодование, а когда ты выслушаешь мою повесть, то убедишься, что употребленные мной выражения еще слишком мягки.

Затем он начал свой рассказ.

ИСТОРИЯ ДОНА РАЙМОНДА, МАРКИЗА ДЕ ЛАС СИСТЕРНАСА

Долгое знакомство наше, милый Лоренцо, открыло мне все благородство твоей натуры. И я без твоего объяснения знал, что злоключения твоей сестры были преднамеренно скрыты от тебя. Если бы ты был о них осведомлен, скольких бедствий избежали бы Агнеса и я! Судьба судила иначе. Ты путешествовал, когда я познакомился с твоей сестрой, а так как наши враги скрывали от нее, где ты странствуешь, она не могла написать тебе, прося защиты и совета.

Покинув Саламанку, где ты, как мне стало ведомо позднее, провел еще год после моего отъезда, я незамедлительно отправился путешествовать. Мой отец щедро снабдил меня деньгами. Однако он настоял, чтобы я скрыл свой ранг и представлялся простым дворянином. Так ему посоветовал его друг, герцог Вилья-Хермоса, гранд, которого я весьма почитал за его великие достоинства и знание света.

– Поверь, дорогой Раймонд, – сказал он, – ты не раз убедишься в пользе временного отказа от титула. Разумеется, как графа де лас Систернаса тебя всюду принимали бы с распростертыми объятиями, и юное твое тщеславие ублаготворялось бы лестными знаками внимания, которыми тебя окружали бы. Теперь же многое зависит от тебя самого. Ты везешь превосходные рекомендательные письма, но сам должен будешь найти, как обратить их себе на пользу. Ты должен будешь стараться произвести благоприятное впечатление, прилагать усилия, чтобы понравиться тем, к кому ты явишься. Те, кто не замедлил бы искать дружбы графа де лас Систернаса, не станут гадать о достоинствах или терпеливо сносить недостатки Альфонсо д’Альварады. А потому если ты встретишь дружбу и расположение, то сможешь смело приписать их собственным благородным качествам, а не обаянию своего титула, и такие знаки отличия будут несравненно более лестными. К тому же твое высокое рождение не позволило бы тебе сходиться с людьми низкого звания, но теперь такие знакомства тебе открыты, а из них, по моему мнению, ты извлечешь немалую пользу. Не ограничивайся лишь знатью тех стран, которые будешь посещать. Познакомься с нравами и обычаями простонародья. Посещай хижины и, посмотрев, как обращаются с крестьянами в чужих краях, научись облегчать бремя своих и увеличивать их благоденствие. По моему мнению, среди преимуществ, которые юноша, предназначенный обладать властью и богатством, может извлечь из путешествий, отнюдь не последним является возможность близко познакомиться с низшими сословиями и своими глазами увидеть страдания простых людей.

Прости, Лоренцо, если мой рассказ кажется тебе долгим и утомительным. Существующая между нами теперь тесная связь внушает мне желание открыться тебе во всем, и, опасаясь упустить хоть малейшую подробность, которая может способствовать тому, чтобы ты не подумал дурно о своей сестре и обо мне, я, вероятно, сообщу и много такого, что ты сочтешь неинтересным.

Последовав совету герцога, я вскоре убедился в его мудрости. Назвавшись вымышленным именем, Испанию я покинул как дон Альфонсо д’Альварада в сопровождении лишь одного верного слуги. Первой моей целью был Париж. Вначале он меня совершенно очаровал, как не может не очаровать всякого молодого богатого человека, любящего удовольствия. Однако в вихре веселья я замечал какую-то пустоту в сердце. Мне приелись буйные развлечения. Я обнаружил, что люди, среди которых я жил, столь учтивые и обходительные, на самом деле легкомысленны, бесчувственны и неискренни. Я с отвращением отвернулся от парижан и без вздоха сожаления покинул эту обитель роскоши.

Теперь путь мой лежал в Германию, где я намеревался посетить все главные дворы, но прежде предполагал пожить некоторое время в Страсбурге. Выйдя из экипажа в Люневиле, чтобы перекусить в гостинице, я заметил у дверей «Серебряного льва» великолепную карету с четырьмя слугами в пышных ливреях. Вскоре, посмотрев случайно в окно, я увидел, как в карету села дама величественной наружности в сопровождении четырех прислужниц. Карета тотчас уехала, а я осведомился у хозяина, кто эта дама.

– Немецкая баронесса, мосье, очень знатная и богатая. От ее слуг я узнал, что она навещала здесь герцогиню де Лонгвиль. Сейчас она направляется в Страсбург, где встретится с супругом, и они вместе вернутся в свой замок в Германии.

Я отправился дальше, намереваясь в тот же вечер уже быть в Страсбурге. Однако поломка экипажа воспрепятствовала этому. Сломался он на полпути через густой лес, и я оказался в немалом затруднении. Была середина зимы, уже смеркалось, а до Страсбурга, ближайшего оттуда города, оставалось еще несколько лиг. Я решил, что должен либо провести ночь в лесу, либо взять лошадь моего слуги и добраться до Страсбурга верхом – прогулка в такое время года не слишком приятная. Однако иного выхода не было, и я сообщил о своем намерении наемному кучеру, обещав тотчас прислать помощь из Страсбурга. Его честность не внушала мне особого доверия, но он был в годах, а Стефано хорошо вооружен, и я не думал, что должен опасаться за свой багаж.

К счастью, как показалось мне тогда, тут же выяснилось, что ночь можно провести гораздо удобнее, чем я полагал. Едва услышав, что я намерен отправиться в Страсбург, кучер покачал головой.

– До Страсбурга далеко, – сказал он, – а без проводника вы и с дороги можете сбиться. К тому же мосье как будто не привык к суровым зимам и может не выдержать холода…

– К чему эти возражения? – нетерпеливо перебил я. – Что еще мне остается делать? А проведя ночь в лесу, я скорее погибну от холода.

– Проведя ночь в лесу? – повторил он. – Святой Денис! Мы еще не в столь отчаянном положении. Коли не ошибаюсь, отсюда совсем близко до хижины моего старинного друга Батиста, дровосека и честного малого. Он будет рад приютить вас на ночь, а я тем временем поскачу в Страсбург и на заре вернусь с каретником и его подручными.

– Во имя всего святого! – воскликнул я. – Что же ты раньше не сказал? Почему не объяснил про хижину? Какая глупость!

– Я думал, может, мосье побрезгует…

– Вздор! Ну, довольно болтовни! Проводи нас не мешкая к дровосеку.

Он послушался, и мы двинулись вперед. Лошади с трудом тащили за нами разбитый экипаж. Мой слуга уже совсем онемел от холода, да и меня мороз пробирал до костей, когда мы наконец добрались до желанной хижины. Она была невелика, но построена крепко, и я с радостью увидел в окошке жаркое пылание огня. Наш проводник постучал в дверь. Никто не откликнулся. Без сомнения, обитатели хижины не знали, впускать ли нас.

– Э-эй! Э-эй, друг Батист! – нетерпеливо крикнул кучер. – Чего мешкаешь? Или ты спишь? Или хочешь отказать в ночлеге благородному путешественнику, чей экипаж сломался в лесу?

– А! Так это ты, честный Клод? – донесся изнутри мужской голос. – Погоди минуту, сейчас отворю.

Вскоре засовы были отодвинуты, дверь распахнулась и пред нами предстал мужчина с фонарем в руке. Он радостно поздоровался с кучером, а затем обратился ко мне:

– Добро пожаловать, мосье! Входите, входите! Простите, что не сразу пустил вас. Но в округе столько всякого темного люда, что, вы уж извините, я было принял вас за разбойников.

С этими словами он ввел нас в комнату, где я видел огонь. Меня тотчас усадили в кресло у очага. Женщина, жена хозяина, как я подумал, встала при моем появлении, холодно сделала мне небрежный реверанс, а затем снова села и взяла отложенное рукоделие. Насколько приветлив был ее муж, настолько недружелюбно и грубо держалась она.

– Желал бы я предложить вам что-нибудь поудобнее, мосье, но наша лачуга тесновата. Однако комнатка для вас и другая для вашего слуги у нас найдется. Вам придется довольствоваться простой пищей, но предложат ее вам, поверьте, со всем радушием. – Он повернулся к жене. – Что это, Маргарита, ты сидишь тут, будто у тебя никакого дела нет! Пошевеливайся, матушка! Пошевеливайся! Собери на стол, постели чистые простыни. Э-эй! Подбрось-ка поленьев в огонь! Господин, видно, совсем замерз.

Жена поспешно положила рукоделие на стол, но начала выполнять его распоряжения с видимой неохотой. Лицо ее мне не понравилось с первого взгляда. Однако черты ее были, бесспорно, красивыми. Но кожа выглядела землистой, а сама она – худой и изможденной. Лицо ее, полное угрюмости, выражало такую злобу и недоброжелательность, что их заметил бы и самый ненаблюдательный человек. Каждый ее взгляд, каждое движение выражали недовольство и досаду, а когда Батист добродушно пенял ей за насупленный вид, она отвечала коротко, резко и ядовито. Короче говоря, я сразу же проникся к ней неприязнью, не уступавшей по силе расположению, которое вызвал у меня ее муж, чья внешность внушала уважение и доверие. Лицо у него было открытое, искреннее, дружелюбное, манера держаться казалась простецкой, как у поселянина, но без крестьянской неотесанности. Щеки у него были круглыми и румяными, а дородство фигуры с избытком возмещало худобу его жены. По морщинам на лбу его я дал ему шестьдесят лет, но он выглядел не по возрасту крепким и здоровым. Жене не могло быть многим больше тридцати, но она казалась даже старше своего бодрого и деятельного супруга.

Пусть с неохотой, но Маргарита все-таки начала готовить ужин, а дровосек весело поддерживал разговор о том о сем. Кучер, запасшийся бутылкой с крепким зельем, готов был отправиться в Страсбург и спросил, нет ли у меня еще распоряжений.

– В Страсбург? – перебил Батист. – Куда это ты на ночь глядя?

– Так-то так, но, коли я не вернусь с каретником, как мосье поедет дальше?

– Верно, верно! Про экипаж-то я и позабыл. Да только, Клод, чего бы тебе не поужинать тут? Времени потратишь немного, а у мосье лицо доброе, не пошлет же он тебя на пустой желудок ехать по такому холодищу.

Я охотно дал свое согласие, заверив кучера, что, приеду я завтра в Страсбург на час-другой раньше или позже, важность невелика. Он поблагодарил меня и вышел из хижины со Стефано, чтобы поставить лошадь в большой сарай. Батист проводил их до дверей и с тревогой посмотрел наружу.

– Ветер-то, ветер! – сказал он. – Что-то мои парни задержались. Мосье, я вам покажу двух таких молодцов, что, право, загляденье. Старшему двадцать три, а младший на год моложе. В пятидесяти милях вокруг Страсбурга не сыскать двух таких разумных, смелых и усердных ребят. Скорей бы они вернулись! Что-то на душе у меня тревожно.

Маргарита в эту минуту застилала стол скатертью.

– Вы тоже тревожитесь за своих сыновей? – спросил я у нее.

– Нет, – ответила она с досадой. – Они мне не сыновья.

– Ну-ну, Маргарита, – сказал муж. – Не огрызайся на господина за простой вопрос. И не хмурься ты так, он бы заметил, что двадцатитрехлетнего сына у тебя быть не может! Вот видишь, как тебя старит дурной характер! Вы уж извините грубость моей хозяйки, мосье. Она по всякому пустяку из себя выходит, ну и надулась, что вы ей столько лет дали, хотя она еще и до тридцати не дожила. Так ведь, Маргарита, а? Вы же знаете, мосье, как все женщины молодятся. Ну-ну, Маргарита, улыбнись! Не сейчас, так через двадцать лет будут и у тебя сыновья в таком возрасте, и, надеюсь, выйдут из них молодцы не хуже Жака и Робера.

Маргарита с отчаянием сжала руки.

– Господи избави! – сказала она. – Господи избави! Да поверь я в это, так задушила бы их сразу своими руками!

Она торопливо вышла за дверь и поднялась по лестнице на второй этаж.

Я не удержался и вслух посочувствовал дровосеку, что, мол, всю жизнь ему придется проводить с такой сварливой женой.

– Господь с вами, мосье! У каждого есть свой крест, а у меня так Маргарита. Да к тому же она только сердится легко, а характер у нее не злой. Худо только, что из любви к двум своим детям от первого мужа она моим молодцам злая мачеха. Видеть их не может и, будь ее воля, давно бы выгнала их из дома. Но уж тут я ей даю отпор и никогда не отправлю бедных ребят бродить в поисках пропитания по свету, как она меня ни уговаривай! В чем другом я ей всегда уступлю, да и хозяйка она на редкость домовитая, этого у нее не отнимешь.

Мы продолжали беседовать, но вскоре нас перебил громкий окрик, который разнесся по всему лесу.

– Никак мои сынки! – воскликнул дровосек и побежал отворить дверь.

Окрик повторился. Теперь мы различили лошадиный топот, и минуту спустя к двери хижины подъехала карета в сопровождении нескольких всадников. Один из них осведомился, далеко ли до Страсбурга. Обращался он ко мне, и я назвал расстояние, о котором говорил Клод. Тут раздался залп проклятий по адресу кучеров, не знающих дороги, после чего сидящим в карете было доложено, что до Страсбурга еще далеко, а лошади так устали, что еле ноги передвигают. Дама, которая, видимо, всем распоряжалась, выразила глубокое огорчение. Но делать было нечего, и слуга спросил дровосека, сможет ли он предоставить им ночлег.

Батист, видимо, смутился и ответил, что никак не может, добавив, что единственные две свободные комнаты уже отданы испанскому дворянину и его слуге. Когда я это услышал, наша испанская галантность не позволила мне оставить за собой то, в чем нуждалась женщина. Я тотчас сказал дровосеку, что уступаю свою комнату даме. Он начал было возражать, но я отверг все его доводы, поспешил к карете, отворил дверцу и помог даме выйти, немедленно узнав в ней особу, которую видел из окна гостиницы в Люневиле. Выбрав удобную минуту, я осведомился у одного из слуг, кто она.

– Баронесса Линденберг, – последовал ответ.

Я не мог не заметить, что хозяин принял этих гостей совсем иначе, чем меня. Его нежелание видеть их под своим кровом было ясно написано на его физиономии, и он лишь с трудом заставил себя сказать даме «добро пожаловать». Я проводил ее в дом и усадил в кресло, которое только что покинул. Она поблагодарила меня весьма любезно и рассыпалась в извинениях, что лишает меня комнаты. Внезапно лицо дровосека прояснилось.

– Наконец-то сообразил! – сказал он, перебивая ее извинения. – Я могу устроить вас и вашу свиту, сударыня, причем так, что вам не придется стеснять этого господина за его учтивость. Одну из свободных комнат займет благородная дама, мосье, а вторую вы. Моя жена уступит свою двум служанкам, ну, а слуги переночуют в амбаре в нескольких шагах от дома. Там можно затопить печь, и они поужинают, чем Бог послал.

Дама изъявила благодарность, я было воспротивился тому, чтобы Маргарита лишилась своей комнаты, но в конце концов все так и устроилось. В комнате, где мы находились, было тесно, и баронесса тотчас отпустила своих слуг. Батист уже собрался проводить их в амбар, как в дверях хижины появились два молодых человека.

– Ад и дьявол! – вскричал один из них, попятившись. – Робер, в доме полно чужих!

– А вот и мои сынки! – воскликнул хозяин. – Жак! Робер! Куда это вы, ребятки? Места и на вас хватит.

Услышав это заверение, молодые люди вернулись. Отец представил их баронессе и мне, а затем увел наших слуг, Маргарита же проводила обеих служанок по их просьбе в комнату, отведенную их госпоже.

Молодые люди были крепкими, высокими, широкоплечими, с грубыми лицами и загорелые дочерна. Они поздоровались с нами коротко, но вошедшего в комнату Клода приветствовали как старого знакомого. Потом они сбросили плащи, в которые кутались, сняли кожаные пояса с кинжалами, а потом вытащили из-за кушака пистолеты и положили их на полки.

– Вы хорошо вооружаетесь в дорогу, – заметил я.

– Верно, мосье, – ответил Робер. – Из Страсбурга мы выехали вечером, а в этом лесу после темноты надо ухо держать востро. Слава о нем идет дурная, можете мне поверить.

– Почему? – спросила баронесса. – Разве в окрестностях есть разбойники?

– Поговаривают, что так, сударыня. Только я, сколько ни ездил по лесу и днем и ночью, ни с одним не повстречался.

Тут вернулась Маргарита, пасынки отвели ее в дальний угол и несколько минут шептались с ней о чем-то. Судя по взглядам, которые они на нас бросали, я решил, что они расспрашивают ее, зачем мы тут.

Баронесса тем временем посетовала, что ее супруг будет очень о ней тревожиться. Она намеревалась послать к нему слугу с известием, что ей пришлось задержаться до утра, но после слов Робера не знала, как поступить.

Из затруднения ее вывел Клод. Он сообщил ей, что сейчас же отправляется в Страсбург – так коли она даст ему письмо, оно будет незамедлительно доставлено барону, он ручается.

– Как же ты не боишься повстречаться с разбойниками? – спросил я.

– Увы, мосье! Бедному человеку с большой семьей не след отказываться от выгодного поручения потому лишь, что он за свою шкуру опасается. Может, господин барон пожалует мне что-нибудь за мои труды. Да к тому же взять у меня, кроме жизни, нечего, а она разбойникам ни к чему.

Я счел его доводы слабыми и посоветовал ему дождаться утра. Однако баронесса меня не поддержала, и я вынужден был умолкнуть. Как позже я узнал, баронесса Линденберг имела привычку пренебрегать чужими интересами ради своих, и желание послать Клода в Страсбург заставило ее забыть про грозившую ему опасность. Было решено, что он пустится в путь сейчас же. Баронесса написала супругу, а я черкнул несколько строк моему банкиру, оповещая его, что буду в Страсбурге только на следующий день. Клод забрал наши послания и покинул хижину.

Баронесса пожаловалась на усталость: не только она проехала большой путь, но кучер то и дело сбивался с дороги в лесу. Она попросила Маргариту проводить ее в отведенную ей комнату, чтобы полчаса отдохнуть. Немедленно позвали одну из служанок, она явилась со свечой, и баронесса поднялась следом за ней по лестнице.

В комнате, где я находился, начали накрывать на стол, и Маргарита дала мне понять, что я ей мешаю. Намеки ее были такими прозрачными, что я попросил ее пасынков показать мне мою комнату и выразил желание подождать ужина там.

– Какая это комната, матушка? – спросил Робер.

– Та, где занавески зеленые, – ответила она. – Я только сейчас кончила ее прибирать и постелила свежие простыни. Если господину хочется поваляться на кровати, пусть сам ее перестилает, а я не стану.

– Сегодня, матушка, ты что-то очень сердита, хоть нам это и не внове. Я провожу вас, мосье.

Он открыл дверь и направился к узкой лестнице.

– Что же ты без свечи? – спросила Маргарита. – Себе хочешь шею сломать или господину?

Она прошла мимо меня и сунула горящую свечу в руку Робера, и он начал подниматься по ступенькам. Жак спиной ко мне расстилал скатерть на столе. Маргарита выбрала эту минуту, когда на нас никто не смотрел, чтобы схватить меня за руку и сильно ее сжать.

– На простыни поглядите! – шепнула она, прошла мимо меня назад к столу и опять занялась ужином.

Растерявшись от ее нежданной выходки, я стоял как окаменелый, пока меня не окликнул Робер. Я поднялся следом за ним, и он распахнул передо мной дверь комнаты, где в очаге весело пылали поленья. Поставив свечу на стол, он осведомился, не нужно ли мне чего-нибудь еще, а когда я ответил отрицательно, удалился. Едва оставшись один, я, как ты можешь легко себе представить, тотчас последовал настоянию Маргариты – взял свечу, быстро подошел к кровати и откинул одеяло. Каковы же были мое изумление, мой ужас, когда я увидел, что простыни все в крови!

Мысли вихрем закружились в моем мозгу. Разбойники, грабящие в этом лесу, восклицание Маргариты, касавшееся ее детей, оружие и внешность сыновей хозяина, а также бесчисленные рассказы, которые мне доводилось слушать, о том, как наемные кучера сговариваются с бандитами, – все это разом припомнилось мне, ввергнув меня в страх и растерянность. Я начал обдумывать, как убедиться наверное, и тут услышал, что внизу кто-то быстро расхаживает взад и вперед. Теперь малейший пустяк казался мне подозрительным, я тихо подошел к окну, которое, несмотря на холод, было открыто, чтобы проветрить комнату, и осмелился выглянуть наружу. В лучах луны я различил фигуру мужчины и без труда узнал в нем нашего хозяина. Я начал следить за ним. Он быстро прошел несколько шагов, потом остановился и прислушался. Он притопывал, хлопал себя кулаками по бокам, точно стараясь согреться. Но при каждом самом тихом звуке – доносился ли голос из нижней комнаты, пролетала ли над ним летучая мышь или ветер шуршал безлистыми ветками – он вздрагивал и с тревогой осматривался по сторонам.

– Чума на него! – буркнул он. – Где его черти носят?

Произнес он свое проклятие вполголоса, но прямо у меня под окном, так что я хорошо расслышал каждое слово.

Тут послышались приближающиеся шаги. Батист пошел в ту сторону и встретил невысокого человека с рожком на груди – моего верного Клода, которого я полагал на пути в Страсбург. Думая, что разговор их поможет мне разобраться во всем, я поспешил принять меры, чтобы остаться незамеченным, и задул свечу, стоявшую на столике у кровати. Огонь в очаге отбрасывал мало света и не мог меня выдать. Я торопливо вернулся к окну.

Оба они стояли прямо под ним. Видимо, за время моего краткого отсутствия дровосек попрекнул Клода, что он так замешкался, – во всяком случае, тот оправдывался.

– Ну теперь, – добавил он, – мое усердие искупит эту задержку.

– В таком случае, – сказал Батист, – я тебя охотно прощу. А впрочем, добычу-то мы делим поровну, так торопиться тебе следует для себя же. Жаль было бы упустить такой жирный кусок! Ты говоришь, что этот испанец богат?

– Его слуга хвастал в гостинице, что вещи в его коляске стóят побольше двух тысяч пистолей.

Ах, какие проклятия я обрушил на Стефано за это опрометчивое бахвальство!

– И мне сказали, – продолжал кучер, – что баронесса везет с собой шкатулку с драгоценностями несметной цены!

– Может, и так, но лучше бы она сюда не сворачивала. Испанец был верной добычей. Мальчики и я легко справились бы с ним и его слугой, и две тысячи пистолей мы поделили бы между нами четверыми. А теперь придется взять в долю всю шайку, да к тому же они еще могут ускользнуть из наших рук. Если наши друзья разойдутся по своим дозорным постам прежде, чем ты доберешься до пещеры, все будет потеряно. У баронессы слишком много слуг, нам с ними не справиться. Если наши товарищи не подоспеют вовремя, придется нам завтра отпустить всех этих путешественников целыми и невредимыми.

– Такая неудача, что баронессу вез кучер, который ничего про наш договор не знает! Ну да не бойся, брат Батист. Через час я доберусь до пещеры. Сейчас всего десять, так что к полуночи жди шайку. Да только последи за своей хозяйкой. Ты же знаешь, как ей не по нутру наша жизнь. А вдруг она найдет способ предупредить слуг баронессы!

– А! Она будет помалкивать. Меня до смерти боится, а своих детей любит крепко, вот и не посмеет нас выдать. К тому же Жак и Робер глаз с нее не спускают, а за дверь ей и шагу ступить не дозволяется. Слуги выдворены в амбар, и уж я постараюсь, чтобы до прибытия наших друзей тут все было спокойно. Знай я, что ты их непременно разыщешь, так тех, кто в доме, теперь же отправил бы на тот свет. Но только опасаюсь, что ты бандитов не найдешь, а утром слуги хватятся своих господ.

– А коли он или она догадаются о твоих замыслах?

– Ну, тогда придется прирезать тех, кто в доме, и попробовать прикончить остальных. Однако, чем про это толковать, ты бы поторопился в пещеру. До одиннадцати бандиты из нее никогда не уходят, и ты, коли поторопишься, еще успеешь их перехватить.

– Скажи Роберу, что я возьму его лошадь. Моя оборвала уздечку и сбежала в лес. Пароль-то какой?

– Награда за храбрость.

– Запомнил. Ну, так я скачу в пещеру.

– А я пойду к моим гостям, не то как бы они чего не заподозрили. Доброго пути. Да поторапливайся!

Достойные друзья разошлись – один побежал к конюшне, а другой вернулся в дом.

Ты можешь вообразить, что я чувствовал во время этого разговора, из которого не упустил ни слова. Мысли у меня мешались, я не видел никакого способа избегнуть опасности. Я понимал, что сопротивление окажется тщетным: ведь я один и не вооружен, а их – трое. Тем не менее я твердо решил продать свою жизнь как можно дороже. Страшась, что Батист заметит мое отсутствие и сообразит, что мне удалось услышать, с каким поручением он отправил Клода, я поспешил вновь зажечь свечу и спустился вниз. Я увидел стол, накрытый на шестерых. Баронесса сидела у огня, Маргарита смешивала салат, а ее пасынки шептались в дальнем углу комнаты. Батист, которому надо было обойти вокруг дома, еще не вернулся. Я молча сел напротив баронессы.

Взгляд, брошенный на Маргариту, сказал ей, что ее предупреждение не пропало втуне. Теперь она мне показалась совсем иной! То, что прежде выглядело угрюмостью и сварливостью, на самом деле было ненавистью к мужу с пасынками и состраданием ко мне. Я видел в ней теперь единственную мою опору, но, зная, как подозрительно следит за ней муж, не мог надеяться на ее помощь.

Как я ни старался, мне не удалось скрыть мое волнение. Оно ясно отражалось на моем лице. Я побледнел, слова и движения у меня стали неуверенными, смущенными. Молодые люди заметили это и осведомились о причине. Я сослался на утомление и непривычку к зимним холодам. Поверили они мне или нет, не знаю, но хотя бы перестали задавать мне вопросы. Я попытался отвлечься от нависшей надо мной угрозы и завел разговор с баронессой о том о сем. Заговорил о Германии, сообщил, что направляюсь туда… Бог знает, сколь мало я в ту минуту надеялся побывать там! Она отвечала мне с величайшей непринужденностью и любезностью, объявила, что знакомство со мной более чем вознаградило ее за эту задержку, и с настойчивостью пригласила меня непременно погостить в замке Линденберг. При этих словах молодые люди обменялись злобной улыбкой, говорившей, что судьба ей очень ворожит, если она и сама когда-нибудь вернется в замок. Я заметил эту улыбку, но сумел скрыть чувство, которое она пробудила в моей груди, и продолжал беседовать с баронессой, но так часто заговаривался, что – как эта дама сказала мне впоследствии – у нее возникло подозрение, в своем ли я уме. Но ведь говорил я об одном, а мысли мои были всецело заняты другим. Я размышлял, как мне выскользнуть из хижины, пробраться в амбар и сообщить слугам о намерениях нашего гостеприимного хозяина. Однако вскоре я убедился, что попытка моя оказалась бы тщетной. Жак и Робер следили за каждым моим движением, и мне пришлось отбросить этот план. Оставалось только надеяться, что Клод не разыщет бандитов. Ведь тогда, если верить тому, что я услышал, нам позволят продолжить путь без всяких помех.

Когда вошел Батист, я невольно содрогнулся. Он рассыпался в извинениях за свое долгое отсутствие, но «его задержали дела, которые невозможно было отложить». Затем он стал испрашивать нашего разрешения ему и его семье поужинать за одним столом с нами, дескать, иначе почтение не дозволит им подобной вольности. О, как я в душе проклинал лицемера! Как тягостно мне было присутствие того, кто намеревался лишить меня жизни, в то время бесконечно мне дорогой! У меня ведь были все основания ею дорожить – юность, богатство, знатность, образование и блистательное будущее. И вот это будущее у меня намеревались отнять самым подлым образом. А я должен был притворяться и с подобием благодарности принимать лживые заверения того, кто прижимал кинжал к моей груди.

Разрешение, которого искал наш хозяин, было немедленно ему дано, и мы сели за стол. Я и баронесса с одной стороны, сыновья напротив нас, спиной к двери, Батист во главе стола рядом с баронессой, а по другую его руку стоял прибор его жены. Она вскоре вошла в комнату и поставила на стол блюда с простыми, но сытными крестьянскими кушаньями. Наш хозяин тотчас счел необходимым извиниться за скромность ужина: он ведь не был предупрежден о нашем приезде и может предложить нам лишь еду, готовившуюся для его семьи.

– Но, – добавил он, – если случай задержит моих благородных гостей у нас дольше, нежели они намеревались, я надеюсь, что сумею угостить их получше.

Злодей! Я отлично понял, на какой случай он намекает, и содрогнулся при мысли об уготованном нам угощении.

Баронесса же, не ведая о грозящей нам опасности, как будто совсем перестала огорчаться из-за того, что ей пришлось прервать свой путь. Она смеялась и с величайшей веселостью беседовала с хозяином и его сыновьями. Я тщетно пытался следовать ее примеру. Моя веселость была столь вымученной, что мои усилия не укрылись от наблюдательности Батиста.

– Ну-ну, мосье, подбодритесь! – сказал он. – Видно, вы еще не совсем оправились от усталости. Ну да я знаю средство разогнать ваше уныние! Что вы скажете о стаканчике превосходного старого вина, доставшегося мне еще от покойного родителя моего? Господи, упокой его душу в селениях праведных! Я редко угощаю этим вином. Но ведь такие гости не каждый день оказывают честь моему дому, и ради подобного случая как не распечатать бутылочку!

Тут он дал своей жене ключ и растолковал ей, где стоит вино, про которое он говорил. Ей это поручение пришлось не по вкусу: ключ она взяла с расстроенным видом и не торопилась встать из-за стола.

– Ты меня слышала? – сердитым голосом спросил Батист.

Маргарита бросила на него взгляд, в котором страх мешался с гневом, и вышла из комнаты. Муж подозрительно смотрел ей вслед, пока за ней не затворилась дверь.

Вскоре она вернулась с бутылкой, запечатанной желтым воском, поставила ее на стол и возвратила ключ мужу. Я не сомневался, что вином этим нас потчуют не просто так, и с беспокойством наблюдал каждое движение Маргариты. Она ополаскивала небольшие роговые кубки и, ставя их перед мужем, заметила мой взгляд. Улучив мгновение, когда внимание бандитов было от нее отвлечено, она покачала головой в знак, чтобы я не пригубливал этого напитка, а затем села на свое место.

Тем временем наш хозяин извлек пробку и, наполнив два кубка, придвинул их баронессе и мне. Она сначала отнекивалась, но Батист уговаривал ее с такой настойчивостью, что ей пришлось уступить. Опасаясь возбудить подозрения, я без колебаний взял предложенный мне кубок. По цвету и запаху я узнал в вине шампанское, но плававшие сверху крупинки убедили меня, что к нему что-то подмешано. Однако я не мог выдать своей решимости не пить его. Я поднес кубок к губам и притворно испил, а затем внезапно вскочил со стула и, поспешив к тазику с водой, в котором Маргарита ополаскивала кубки, сделал вид, будто выплюнул вино с отвращением, а сам незаметно отлил из кубка в тазик.

Бандиты встревожились, Жак приподнялся со стула, прижав руку к груди, и я успел разглядеть полуобнаженный кинжал, но вернулся на свое место с притворным спокойствием, словно не заметив их смятения.

– Вы не угодили моему вкусу, мой добрый друг, – сказал я Батисту. – От шампанского мне всегда становится дурно. Я успел сделать несколько глотков, прежде чем сообразил, какое вино пью, и, боюсь, мне придется поплатиться за мою опрометчивость.

Батист обменялся с Жаком недоверчивым взглядом.

– Так, наверное, вам и запах его неприятен, – сказал Робер, встал и забрал у меня кубок. Я заметил, как он проверил, много ли в нем осталось вина.

– Выпил достаточно, – шепнул он брату, возвращаясь на свое место.

Маргарита посмотрела на меня с испугом, но мой взгляд уверил ее, что я не проглотил ни капли зелья.

В тревоге я ждал, как скажется роковой напиток на баронессе. Я не сомневался, что замеченные мною крупинки были отравой, и горько сожалел о невозможности предостеречь ее. Однако прошло несколько минут, прежде чем веки ее сомкнулись, голова упала на плечо и она погрузилась в глубокий сон. Я притворился, будто ничего не заметил, и продолжал обращаться к Батисту со всей веселостью, на какую оказался способен, но он теперь отвечал мне принужденно, взирая на меня с опаской и недоумением. Затем бандиты начали перешептываться между собой. Мое положение ухудшалось с каждым мгновением, и притворство давалось мне все труднее. Равно страшась и появления их сообщников, и того, что они догадаются о моем проникновении в их замысел, я не знал, как обезоружить подозрения, которые, бесспорно, им внушил. И вновь из затруднения меня вывела добрая Маргарита. Проходя за спиной пасынков, она замедлила шаг прямо напротив меня, зажмурила глаза и наклонила голову к плечу. Этот знак тотчас вывел меня из нерешительности. Он сказал мне, что я должен притвориться, будто напиток возымел свое действие и меня, подобно баронессе, сморил сон. Я не замедлил последовать этому совету и через несколько минут уже словно бы крепко спал.

– Ну вот! – воскликнул Батист, когда я откинулся на спинку стула. – Наконец-то. А я уж было подумал, что он догадался о наших планах и нам придется прикончить его сразу же.

– Так почему бы и не прикончить его сразу? – спросил кровожадный Жак. – Зачем оставлять ему возможность донести на нас? Маргарита, подай-ка мой пистолет. С него хватит одной пули.

– Ну а если, – возразил его родитель, – наши друзья не явятся? Хорошенький вид у нас будет утром, когда слуга захочет его увидеть! Нет, нет, Жак! Надо дождаться наших товарищей. С ними мы слуг отправим к праотцам вслед за их господами, и добыча будет наша. Коли Клод не разыщет шайку, нам надо будет набраться терпения и отпустить всю компанию подобру-поздорову. Эх, мальчики, мальчики! Вернись вы на пять минут раньше, с испанцем мы бы разделались и две тысячи пистолей были бы наши. Но вы вечно куда-то пропадаете, когда для вас есть работа, бездельники проклятые!

– Так ведь, батюшка, – возразил Жак, – поступи мы по-моему, давно бы все сделалось. Ты, да Робер, да Клод со мной, неужто мы вчетвером не одолели бы слуг, хоть их и вдвое больше? Только вот Клода нет, и теперь поздно жалеть об этом. Придется дождаться шайку. Ну, да если нынче мы их не тронем, так утром перехватим всю компанию на дороге.

– И то верно, – ответил Батист. – Маргарита, ты дала сонное питье служанкам?

Она ответила утвердительно.

– Ну так все в порядке. Да будет вам, мальчики! Как бы дело ни обернулось, внакладе мы не останемся. Опасности нет никакой, получить можем много и ничего не потеряем.

Тут до моего слуха донесся лошадиный топот. О, как ужаснул меня этот звук! На лбу у меня выступил холодный пот, и я был объят смертным ужасом. Не утешило меня и горестное восклицание сострадательной Маргариты:

– Боже всемогущий! Они погибли!

К счастью, дровосек и его сыновья повернулись к двери, заслышав своих товарищей, и не смотрели на меня, не то сила моего волнения показала бы им, что я лишь притворяюсь спящим.

– Открывай! Открывай! – раздались голоса снаружи.

– Да-да! – весело вскричал Батист. – Это наши друзья! Ну, теперь добыча от нас не ускользнет. Живей, живей, ребятки! Ведите их к амбару. А что делать там, вы знаете.

Робер поспешил открыть дверь.

– Только, – сказал Жак, беря свое оружие, – я сначала расправлюсь с этими сонями.

– Нет-нет! – ответил отец. – Иди в амбар, там ты нужнее. А об этих и служанках наверху я сам позабочусь.

Жак подчинился и вышел следом за братом. Они заговорили с новоприбывшими. Затем я услышал, как разбойники спешились, и заключил, что они направились к амбару.

– Правильно! – пробормотал Батист. – Сошли с лошадей, чтобы захватить их врасплох. Отлично, отлично! А теперь за дело.

Я услышал, как он подошел к шкафчику в дальнем углу и отпер его. Тут же меня потрясли за плечо.

– Пора! – прошептала Маргарита.

Я открыл глаза. Батист стоял спиной ко мне. В комнате кроме нас были только Маргарита и спящая баронесса. Злодей уже достал из шкафчика кинжал и, видимо, проверял, достаточно ли он наточен. А я не потрудился вооружиться! Но мне было ясно, что другого шанса спастись у меня не будет, и, решив не упустить его, я вскочил, бросился на ничего не подозревавшего Батиста, схватил его за горло и сжал так, что он не сумел даже вскрикнуть. Ты помнишь, как в Саламанке я славился силой рук. Теперь она спасла меня. Захваченный врасплох, перепугавшийся, задыхающийся злодей не был опасным противником. Я опрокинул его на пол и еще сильнее сжал ему горло. Он замер без движения, а Маргарита вырвала кинжал из его руки и погрузила острие ему в сердце. А потом ударила еще несколько раз, пока он не испустил дух.

Едва завершив это ужасное, но необходимое деяние, Маргарита позвала меня следовать за ней.

– Наше единственное спасение в бегстве, – сказала она. – Поспешите! Быстрее! Быстрее!

Я без колебаний послушался ее, но, не желая оставлять баронессу мести разбойников, поднял ее на руки, все еще спящую, и вышел из хижины следом за Маргаритой. Лошади разбойников были привязаны возле двери. Моя спасительница вскочила на одну, я последовал ее примеру, усадив баронессу на седло перед собой, и пришпорил коня. Нашей единственной надеждой было достичь Страсбурга, до которого оказалось гораздо ближе, чем уверял меня коварный Клод. Маргарита хорошо знала дорогу и погнала лошадь галопом впереди меня. Но нам пришлось промчаться мимо амбара, где разбойники убивали наших слуг. Двери были открыты, мы услышали вопли убиваемых и проклятия убийц! То, что я почувствовал тогда, невозможно выразить словами!

Жак услышал топот наших лошадей, когда мы проносились мимо амбара. Он выскочил наружу с горящим факелом в руке и без труда узнал нас.

– Измена! Измена! – закричал он своим товарищам.

Они тотчас оставили свою кровавую работу и кинулись к лошадям. Больше мы ничего не расслышали. Я вонзил шпоры в бока моего скакуна, а Маргарита колола свою лошадь острием кинжала, который уже сослужил нам такую хорошую службу. Мы летели как молнии, и вскоре лес остался позади. Вдали показался шпиль страсбургской колокольни, но тут мы услышали, что разбойники настигают нас. Маргарита оглянулась и увидела, что они несутся вниз по склону небольшого холма, который мы миновали минуту назад. Тщетно мы понукали наших лошадей. Шум погони приближался.

– Мы погибли! – вскричала она. – Они уже близко!

– Вперед! – ответил я. – Со стороны города сюда кто-то скачет!

Мы удвоили наши усилия и вскоре увидели большой конный отряд, мчавшийся навстречу нам. Всадники чуть было не проскакали мимо.

– Остановитесь! – пронзительно крикнула Маргарита. – Спасите нас! Ради бога, спасите нас!

Передний всадник, видимо проводник, сразу же натянул поводья.

– Это она! Она! – воскликнул он и спешился. – Остановитесь, ваша милость! Они спаслись. Это моя матушка!

В тот же миг Маргарита спрыгнула на землю, обняла его и осыпала поцелуями. Остальные всадники остановились.

– Где баронесса Линденберг? – спросил громкий голос. – Она не с вами? Где она?

Говоривший умолк, увидев, что баронесса без чувств лежит в моих объятиях, и поспешно принял ее из моих рук. Ее непробудный сон сначала напугал его, но, ощутив ровное биение ее сердца, он понял, что она жива.

– Благодарение Богу! – произнес он. – Она невредима.

Я перебил его и указал на приближающихся разбойников. При первых же моих словах отряд, состоявший главным образом из солдат, устремился к ним навстречу. Но злодеи предпочли не вступать в бой. Обнаружив, с кем им предстоит иметь дело, они повернули лошадей и устремились в лес, а наши избавители последовали за ними. Тем временем незнакомец – или барон Линденберг, как я сразу догадался, – поблагодарив меня за спасение супруги, предложил незамедлительно поспешить в город. Баронессу, все еще во власти дурмана, подняли в седло перед ним, Маргарита и ее сын сели на своих лошадей, и в сопровождении слуг барона мы скоро добрались до гостиницы, где он остановился.

Называлась гостиница «Австрийский орел» и оказалась той самой, где мой банкир, извещенный о моем намерении посетить Страсбург, снял комнаты для меня. Такое совпадение меня очень обрадовало, ибо давало возможность поддержать знакомство с бароном, что, как я полагал, могло оказаться полезным для меня в Германии. Баронессу сразу же уложили в постель и послали за врачом, и он прописал микстуру, которая должна была послужить противоядием опию, подмешанному в шампанское. Когда микстуру влили ей в рот, она была оставлена попечениям хозяйки, а барон обратился ко мне с просьбой рассказать все подробности случившегося. Я тотчас изъявил согласие, так как страх за Стефано, которого мне пришлось оставить на милость жестоких бандитов, не позволял мне отойти ко сну прежде, чем я узнаю о его судьбе. Но слишком скоро я услышал, что мой верный слуга погиб. Солдаты, преследовавшие бандитов, вернулись, пока я беседовал с бароном. Они сообщили, что им удалось настичь разбойников. Нечистая совесть и истинное мужество несовместимы. Негодяи бросились к ногам своих преследователей и, сдавшись без единого удара, указали дорогу к своему тайному убежищу, сообщили сигналы, с помощью которых можно было заманить в засаду остальных членов шайки, то есть, короче говоря, целиком изобличили свою трусость и низость. Таким образом, вся шайка, насчитывавшая почти шестьдесят человек, была схвачена. Связанных разбойников повели в Страсбург, а несколько солдат, взяв одного из них в проводники, отправились в хижину. Сначала они зашли в роковой амбар, где, к счастью, нашли двух слуг барона живыми, хотя и с тяжкими ранами. Остальные испустили дух под кинжалами бандитов, в том числе и мой злополучный Стефано.

Торопясь догнать нас, напуганные нашим бегством разбойники не заходили в хижину, а потому солдаты нашли обеих служанок целыми и невредимыми, хотя и погруженными в такой же мертвый сон, что и их госпожа. Больше в хижине никого не было, кроме ребенка лет четырех. Солдаты и его привезли с собой. Мы как раз гадали, откуда там мог взяться этот бедняжка, но тут в комнату вбежала Маргарита, держа его в объятиях. Она упала на колени перед офицером, который рассказывал нам обо всем этом, и принялась тысячекратно благословлять его за то, что он спас ее дитя.

Когда первый взрыв материнской нежности прошел, я попросил ее поведать, каким образом она стала женой человека, чья преступная натура, казалось, была столь ей противна. Она опустила глаза и утерла со щек увлажнившие их слезы.

– Благородные господа, – начала она после долгого молчания. – Я намерена просить вас о милости. А вам надобно знать, кого вы облагодетельствуете. И потому я не откажу вам в признании, которое покроет меня стыдом. Но дозвольте мне сделать его кратким. Я родилась в Страсбурге в почтенной семье, которую пока не назову. Мой отец еще жив и не заслужил того, чтобы мой позор коснулся и его. Но потом, если вы согласитесь выполнить мою просьбу, я открою вам его имя. Черный негодяй завладел моим сердцем, и ради него я покинула отчий кров. Но если страсть и взяла верх над добродетелью, я все же не пала в пучину порока, хотя это и обычная участь женщины, сделавшей первый ложный шаг. Я любила моего соблазнителя, истинно любила. Я была верна его ложу. Этот младенец и мальчик, который, господин барон, прискакал сказать вам о том, что грозило вашей супруге, – это два залога нашей взаимной любви. Даже и сейчас я оплакиваю его потерю, хотя ему обязана всеми горестями моей тяжкой жизни.

Он был благородного происхождения, но промотал отцовское наследство. Родственники, полагая, что он позорит их фамильное имя, отреклись от него. Его бесчинства навлекли на него гнев полиции. Он вынужден был бежать из Страсбурга и не нашел иного средства спастись от нищеты, как присоединиться к бандитам, укрывавшимся в лесах. Шайка эта состояла главным образом из таких же повес хорошего происхождения, которые очутились в подобном же положении. Я твердо решила не покидать его, а потому последовала за ним в разбойничью пещеру и делила с ним все тяготы, неизбежные для тех, кто живет грабежом. Но хотя я знала, что мы существуем плодами разбоя, ужасные обстоятельства, сопутствующие занятию моего любовника, мне оставались неведомы. Он скрывал их от меня с величайшим тщанием, зная, что я еще не пала настолько низко, чтобы равнодушно смотреть на убийства. Он полагал – и не ошибался, – что я с отвращением вырвусь из объятий убийцы. Восемь лет обладания не угасили его любовь ко мне, и он ревностно следил, чтобы ничто не могло пробудить во мне подозрения, и я все так же пребывала в неведении о кровавых преступлениях, к которым он был причастен не меньше остальных. И он преуспел. Только после смерти моего соблазнителя я узнала, что руки его были обагрены кровью невинных!

И вот в роковую ночь его принесли в пещеру покрытого ранами. Он получил их, напав на английского путешественника, который тут же пал жертвой мести его товарищей. Успев только попросить у меня прощения за все зло, которое мне причинил, он прижал мою руку к губам и испустил дух. Горе мое было невыразимым, а когда оно чуть поутихло, я решила вернуться в Страсбург с моими детьми и броситься к ногам отца, умоляя его о прощении, которое не чаяла получить. Каков же был мой ужас, когда я узнала, что никого из тех, кому известен тайный приют бандитов, они от себя не отпускают и что я не только должна оставить всякую надежду на возвращение к честным людям, но и тотчас избрать в мужья одного из членов шайки! Мои мольбы и возражения были тщетными. Они бросили жребий, кому я достанусь, и он выпал гнусному Батисту. Разбойник, который когда-то был монахом, после шутовской церемонии объявил нас обвенчанными. Меня и моих детей отдали во власть моего нового мужа, и он тотчас увез нас в свой дом.

Он заверил меня, что давно уже пылает ко мне страстью, но дружба с покойным моим любовником заставляла его молчать. Он попытался примирить меня с моей судьбой и некоторое время обходился со мной мягко и ласково. Но потом, убедившись, что мое отвращение к нему лишь увеличивается, он силой добился того, в чем я ему отказывала. Мне осталось только с терпением переносить мои страдания. Я знала, что заслужила их сполна. О бегстве нечего было и помышлять. Мои дети находились во власти Батиста, и он поклялся убить их, если я попробую спастись. А у меня было, увы, много случаев убедиться в варварской жестокости его натуры, и я знала, что он выполнит свою клятву с лихвой. Печальный опыт убедил меня в ужасе моего положения. Мой первый любовник тщательно скрывал от меня мерзости своего ремесла, а Батист, напротив, наслаждался, хвастая ими передо мной, и хотел приучить меня к крови и убийствам.

По натуре я горяча и своевольна, но не бессердечна. Поведение мое было легкомысленным, но я сохраняла совесть. Судите же сами, что я должна была испытывать, постоянно наблюдая самые отвратительные и кровавые преступления! Судите же, как тяжко мне было жить с человеком, который принимал ничего не подозревающего гостя с самым приветливым радушием, а сам уже готовил ему гибель. Тоска и бессилие подтачивали мое здоровье. Немногие прелести, дарованные мне природой, увяли, и уныние на моем лице отражало муки моего сердца. Тысячу раз я порывалась наложить на себя руки, но мысль о детях удерживала меня. Мной овладевал трепет при мысли, что они останутся во власти деспота, и трепетала я от страха за их добродетель даже больше, чем от страха за их жизнь. Второй был еще слишком мал, чтобы получать пользу от моих наставлений, но в сердце старшего я неустанно тщилась утвердить те нравственные начала, которые не позволили бы ему вступить на преступный путь отца и матери. Он слушал меня с кротостью, а вернее – с жадностью. С самых первых лет было видно, что он не создан для общества злодеев, и единственным утешением в моих горестях служило наблюдение за тем, как в моем Теодоре росли и крепли добрые чувства.

Таково было мое положение, когда предательство кучера привело дона Альфонсо в нашу хижину. Его юность, благородный облик и учтивость пробудили во мне сильнейшее сострадание. Отсутствие сыновей моего мужа позволило мне сделать то, о чем я давно думала, и я решила рискнуть всем, лишь бы спасти молодого чужестранца. Бдительность Батиста помешала мне предупредить дона Альфонсо о грозящей ему гибели. Я знала, что карой мне за это будет мгновенная смерть, а как ни мрачна была моя жизнь, у меня недоставало храбрости пожертвовать ею ради спасения чужой. Единственной моей надеждой было искать помощи в Страсбурге. Это я и решила сделать, однако не оставляя попыток незаметно предостеречь дона Альфонсо. По приказанию Батиста я поднялась наверх приготовить ему постель и взяла простыни, на которых запеклась кровь путешественника, убитого несколько ночей назад. Я уповала, что такой знак будет сразу замечен нашим гостем и он поймет коварный замысел моего мужа. Но я приняла и другие меры для его спасения. Теодор лежал больной. Я прокралась в его каморку тайком от моего тирана и рассказала ему свой план. Он взялся выполнить его с величайшей охотой и оделся со всей поспешностью. Я обвязала его под мышками простыней и спустила из окна. Он прокрался в конюшню, взял лошадь Клода и поскакал в Страсбург. Если бы ему повстречались разбойники, он сказал бы, что его послал с поручением Батист, но, по счастью, он добрался до города без всяких помех и немедля обратился за помощью в магистрат. Его рассказ передавался из уст в уста и так достиг слуха его милости барона. Тревожась за свою супругу, которая должна была вечером проехать по этой дороге, он предположил, что она могла попасть в руки разбойников, а потому поехал с солдатами, которых Теодор взялся проводить до хижины и которые подоспели как раз вовремя, чтобы не дать нам снова попасть в руки наших врагов.

Тут я перебил Маргариту и спросил, почему мне дали сонный напиток. Она ответила, что Батист хотел обезопаситься на случай, если при мне есть оружие. Он всегда прибегал к этой предосторожности, потому что путешественники, понимая, что пощады не будет, конечно, постарались бы продать свою жизнь подороже.

Затем барон осведомился у Маргариты, что она намеревалась делать дальше. А я тотчас сказал, что хотел бы выразить делом свою благодарность ей за спасение.

– Полная отвращения к миру, – ответила она, – в котором на мою долю выпадали одни беды, я хотела бы только одного – удалиться в монастырь. Но сначала я должна устроить судьбу своих детей. Я узнала, что моя мать скончалась, быть может безвременно сведенная в могилу горем, которое я ей причинила, бежав из дома. Отец мой еще жив. Он добрый человек и, может быть, благородные господа, несмотря на мою неблагодарность и неразумие, дарует мне прощение и возьмет на попечение своих внуков, если вы походатайствуете за меня. Так вы тысячекратно отплатите мне за услугу, которую я вам оказала.

Барон и я заверили Маргариту, что не пожалеем усилий, лишь бы испросить ей прощение; если же ее отец окажется неумолим, за своих сыновей она может быть спокойна. Я обещал позаботиться о Теодоре, а барон обязался взять младшего под свое покровительство. Обрадованная мать благодарила нас со слезами за наше великодушие, как она выразилась, хотя, разумеется, это был лишь малый знак нашей признательности. Затем она вышла из комнаты, чтобы уложить в постель младшего, совсем засыпавшего от усталости.

Баронесса, когда пришла в себя и узнала, от какой страшной опасности я ее спас, не находила слов для изъявления своей благодарности. Ее муж не меньше ее настаивал, чтобы я отправился с ними в их баварский замок, и я сдался на их горячие уговоры. В Страсбурге мы провели еще неделю и, разумеется, не забыли обещания, данного Маргарите. Обратившись к ее отцу, мы преуспели свыше всяких ожиданий. Добрый старик потерял любимую супругу, и у них не было других детей, кроме этой злополучной дочери, о которой он четырнадцать лет не получал никаких известий. Его окружали дальние родственники, с нетерпением ожидавшие его смерти в чаянии наследства. И когда Маргарита столь внезапно вернулась, он почел ее даром Небес, принял дочь и ее детей с распростертыми объятиями и потребовал, чтобы они незамедлительно поселились под его кровом. Разочарованные родственники вынуждены были отправиться восвояси. Старик и слушать не желал о том, что его дочь уйдет в монастырь. Он объявил, что без нее счастлив не будет, и она без особого труда позволила убедить себя отказаться от своего намерения. Однако никакие настояния не убедили Теодора отказаться от плана, придуманного мной для устроения его судьбы. Перед моим отъездом он со слезами на глазах умолял меня взять его к себе на службу. Он расписывал свои юные таланты самыми яркими красками и убеждал меня, что в дороге мне никак без него не обойтись. Я вовсе не желал обременять себя мальчиком, которому только-только исполнилось четырнадцать лет, полагая, что он будет мне обузой. Тем не менее я не устоял перед мольбами милого отрока, который и правда был наделен многими добрыми качествами. Согласия матери и деда отпустить его со мной он добился лишь с большим трудом, но в конце концов был возведен в звание моего пажа. После недели в Страсбурге мы с Теодором отправились в Баварию в обществе барона и его супруги. Как и я, эти последние вынудили Маргариту принять ценные подарки и для себя, и для младшего сына. Прощаясь с ней, я торжественно обещал вернуть Теодора матери по истечении года.

Я так подробно описал эти события, Лоренцо, чтобы ты понял, каким способом «проходимец Альфонсо д’Альварада втерся в замок Линденберг». Суди же по этим ее словам, многого ли стоят заверения твоей тетки!

Том II

Глава 1

Сгинь! Скройся с глаз! Вернись обратно в землю!

Застыла кровь твоя, в костях нет мозга,

Незряч твой взгляд, который ты не сводишь

С меня…

Сгинь, жуткий призрак! Прочь, обман!

«Макбет»[14]

ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ ДОНА РАЙМОНДА

Путешествие мое прошло на редкость приятно. В бароне я нашел неглупого человека, но плохо знающего свет. Большую часть жизни он провел, не покидая собственных владений, а потому не блистал изысканностью манер. Однако его отличали прямодушие, веселость и дружелюбие. Я видел от него всевозможные знаки внимания и имел все причины почувствовать к нему большое расположение. Главной его страстью оказалась охота, которую он привык считать важным занятием. Когда он серьезно повествовал о какой-нибудь примечательной травле, так и чудилось, будто речь идет о битве, в которой решалась судьба двух королевств. Сам я кое-что понимаю в тонкостях охоты и вскоре после приезда в Линденберг доказал это на деле. Барон тут же объявил меня украшением рода людского и поклялся мне в вечной дружбе.

Дружба эта вскоре приобрела для меня неизмеримую ценность. В замке Линденберг я впервые увидел твою сестру, прелестную Агнесу. Для меня, чье сердце было свободно, удручая меня своей пустотой, увидеть ее значило полюбить. В Агнесе я нашел все, что могло сделать эту любовь пламенной. Ей тогда едва исполнилось шестнадцать лет, но ее тоненькая стройная фигура уже сформировалась. Она обладала многими дарованиями, особенно отличаясь в музыке и рисовании. Характер у нее был веселый, открытый и кроткий, а изящная простота ее нарядов и манер выгодно контрастировала с ухищрениями и бездушным кокетством парижских дам, общество которых я только что покинул. Едва увидев ее, я почувствовал живейший интерес к ее судьбе и обратился с вопросами к баронессе.

– Она моя племянница, – ответила та. – Вы ведь еще не знаете, дон Альфонсо, что я ваша соотечественница, сестра герцога Медина-Цели. Агнеса – дочь моего второго брата дона Гастона. С колыбели она предназначалась в монахини и скоро примет постриг в Мадриде.

Тут Лоренцо перебил дона Раймонда удивленным восклицанием.

– С колыбели предназначалась в монахини? – повторил он. – Небом клянусь, я впервые об этом слышу!

– Верю, милый Лоренцо, – ответил дон Раймонд. – Но имей терпение. Тебя не меньше удивят некоторые сведения о твоей семье, тебе пока неизвестные, хотя я узнал их из уст самой Агнесы.

Затем он продолжил свой рассказ.

– Ты не можешь не знать, что твои родители, к несчастью, были рабами самого темного суеверия. И все другие их чувства, все другие их страсти подчинялись этому игу. Когда твоя мать носила под сердцем Агнесу, ее поразил тяжкий недуг, и врач сказал, что его искусство бессильно. Тогда донья Инесилья поклялась, коли ей будет ниспослано исцеление, посвятить будущее дитя служению святой Кларе, если родится девочка, или святому Бенедикту, если родится мальчик. Молитва ее была услышана, недуг ее прошел, Агнеса явилась в мир и тотчас была предназначена для служения святой Кларе.

Дон Гастон охотно согласился с желанием своей супруги, но, зная мнение его брата герцога о монастырской жизни, они вознамерились скрыть от него судьбу, назначенную твоей сестре. Для лучшего сохранения тайны было решено, что Агнеса отправится со своей теткой доньей Родольфой в Германию, куда та отбывала с бароном Линденбергом, женой которого только что стала. Приехав в замок, она поместила малютку Агнесу в соседнюю обитель. Монахини, воспитывавшие ее, выполняли свои обязанности добросовестно – развили в совершенстве ее дарования и пытались внушить ей вкус к уединенности и тихим радостям монастыря. Однако тайный инстинкт подсказал юной отшельнице, что она не рождена для уединения. С веселой вольностью юности она позволяла себе считать смешными многие обряды и церемонии, внушавшие благоговение монахиням, и бывала особенно счастлива, когда бойкое воображение подсказывало ей новые проказы, чтобы допекать суровую аббатису или старую сердитую привратницу. Она думала о предназначенном ей будущем с отвращением. Но ей не предлагали выбора, и она смирилась с решением своих родителей, хотя и не без тайной печали.

Отвращение свое она не сумела скрывать долго, и о нем было доведено до сведения дона Гастона. Лоренцо, он испугался, как бы ты из любви к сестре не воспротивился их плану и не помешал бы обречь ее на горестное существование. Поэтому он решил держать тебя в таком же неведении, как и герцога, пока жертвоприношение не будет совершено. Ее постриг был назначен на время, когда ты отправишься путешествовать. А до тех пор ни единого намека не должно было быть обронено о роковом обете доньи Инесильи. От твоей сестры скрывали, куда тебе можно было бы написать. Твои письма прочитывались, прежде чем их отдавали ей, вымарав все места, которые могли бы дать пищу ее мирским наклонностям. Ответы на твои письма ей диктовали либо тетка, либо дама Кунегунда, ее гувернантка. Все эти подробности я узнал отчасти от Агнесы, а отчасти от баронессы.

Я тут же проникся решимостью спасти эту прелестную девушку от судьбы, столь противной ее склонностям и чуждой ее совершенствам. Я прилагал все старания заслужить ее расположение и не уставал рассказывать про нашу с тобой близкую и давнюю дружбу. Она слушала меня с жадностью и впитывала каждое похвальное слово тебе, а глаза ее благодарили меня за любовь к ее брату. Мое постоянное заботливое внимание наконец завоевало мне ее сердце, и с трудом я добился от нее признания, что она любит меня. Когда же я затем предложил ей покинуть замок Линденберг, она отказалась самым неколебимым образом.

– Будь великодушен, Альфонсо, – сказала она. – Ты владеешь моим сердцем, но распорядись этим даром благородно. Не используй свою власть надо мной для того, чтобы подвигнуть меня на шаг, из-за которого мне потом всегда придется краснеть. Я молода и покинута всеми. Брат, единственный мой друг, далек от меня, а все остальные мои родственники поступают со мной как враги. Сжалься над моей беззащитностью. Не соблазняй меня на действия, которые покроют меня стыдом, но попытайся снискать благосклонность тех, кто распоряжается мной. Барон тебя почитает. Тетушка, суровая, надменная и презрительная с другими, помнит, что ты вырвал ее из рук убийц, и лишь тебе оказывает доброжелательность и ласку. Так испытай свое влияние на моих опекунов. Если они дадут согласие на наш союз, я отдам тебе руку. То, что ты рассказывал о моем брате, не оставляет сомнения в его радостном согласии. А когда мои родители убедятся в невозможности поставить на своем, они, уповаю, простят мое непослушание и какой-нибудь другой жертвой искупят роковой обет моей матери.

С той минуты, как я увидел Агнесу, у меня возникло намерение во что бы то ни стало понравиться ее родственникам. Теперь же, когда она призналась мне во взаимности, я удвоил свои усилия. Атаку я вел главным образом на баронессу, ибо легко было убедиться, что в замке ее слово закон. Муж находился у нее в полном подчинении и видел в ней высшее существо. Ей было лет сорок, и в молодости она, несомненно, слыла красавицей, однако прелести ее отличались той пышностью, которую годы щадят мало. Тем не менее часть их она еще сохраняла. Ум ее не был лишен остроты, и она рассуждала весьма здраво, если только не подчинялась предрассудкам и предубеждениям, что с ней, к несчастью, случалось постоянно. Страсти ее были бурными. Свои желания она полагала законом и мстительно преследовала тех, кто им противостоял. Самый добрый друг, самый неумолимый враг – такова была баронесса Линденберг.

Я неустанно старался ей угождать и, увы, слишком в этом преуспел. Казалось, мое внимание было ей приятно, и она обходилась со мной так ласково, как ни с кем другим. Одной из моих ежедневных обязанностей было читать ей вслух часами. Часы эти я предпочел бы проводить с Агнесой, но, понимая, что одобрение тетки будет способствовать нашему соединению, я безропотно нес эту епитимью. Библиотека доньи Родольфы состояла главным образом из старинных испанских романов. Они были ее любимым чтением, и каждый день мне в руку беспощадно вкладывался один из этих утомительных томов. Я читал о скучнейших приключениях Персефореста, Тиранта Белого, Пальмерина Английского и Рыцаря Солнца, пока мне не начинало казаться, что вот-вот книга выпадет из моих слабеющих пальцев. Однако мое общество словно бы доставляло баронессе все больше и больше удовольствия, и это поддерживало меня. Ее расположение ко мне стало настолько заметным, что Агнеса попросила меня воспользоваться первым удобным случаем, чтобы поведать ей о наших чувствах.

Однажды вечером я сидел наедине с донной Родольфой в ее будуаре. Так как в романах этих постоянно трактовалась любовь, Агнесе не разрешалось присутствовать при чтении. Я как раз поздравлял себя с тем, что наконец-то могу закрыть «Любовь Тристана и королевы Изольды»[15], и вдруг…

– Ах, несчастные! – вскричала баронесса. – Что скажете, сеньор? По-вашему, мужчина способен на такую искреннюю и самоотверженную любовь?

– Не мне усомниться в этом! – отвечал я. – Мое собственное сердце дает мне все необходимые доказательства. О, донья Родольфа, если бы у меня была надежда, что вы посмотрите на мою любовь с одобрением! Ах, если бы я мог признаться вам и назвать вам имя моей властительницы, не вызвав вашего гнева!

Она перебила меня:

– А если я избавлю вас от признания? А если я не стану отрицать, что предмет ваших воздыханий не остался мне неизвестным? А если я скажу, что она платит вам взаимностью и не менее искренне, чем вы, оплакивает злополучную клятву, ставшую вам помехой?

– Ах, донья Родольфа! – вскричал я, упав перед ней на колени и прижимая к губам ее руку. – Вы догадались о моей тайне! Каков ваш приговор? Должен ли я отчаяться или могу уповать на вашу благосклонность?

Она не отняла руки, однако отвернулась от меня и свободной рукой закрыла лицо.

– Как могу я отказать вам? – отвечала она. – Ах, дон Альфонсо, я давно заметила, кого вы дарите своим вниманием, но до этой минуты не замечала, как отзывалось оно в моем сердце. И долее я не могу скрывать свою слабость ни от себя, ни от вас. Я уступаю силе моей страсти и признаюсь, что боготворю вас! Три долгих месяца я подавляла свои желания, но сопротивление лишь сделало их необоримее, и я сдаюсь их власти. Гордость, страх, уважение к себе, мой долг перед бароном – все побеждено. Я принесла их в жертву моей любви к вам, но мнится мне, это малая цена за обладание вами.

Она умолкла, ожидая ответа. Суди же сам, мой Лоренцо, в какое смятение ввергло меня это открытие! Я тотчас понял, что воздвиг на пути к своему счастью непреодолимое препятствие. Баронесса приписала собственным чарам внимание, которое я оказывал ей ради Агнесы! А бурность ее выражений, взгляды, их сопровождавшие, и известная мне мстительность ее натуры заставили меня трепетать и за себя и за мою возлюбленную. Я хранил молчание, не зная, как отвечать на ее признание. Однако необходимо было как можно быстрее разъяснить ей ее ошибку, скрыв пока имя моей возлюбленной. Едва лишь она заверила меня в своей страсти, как восторг, которым дышали мои черты, сменился смущением и тревогой. Я выпустил ее руку и поднялся с колен. Она тотчас заметила, как я переменился в лице.

– Что означает это молчание? – произнесла она дрожащим голосом. – Где радость, которую вы заставили меня ожидать?

– Простите меня, сеньора, – отвечал я, – если слова, которые вынуждает меня произнести необходимость, покажутся грубыми и неблагодарными, но не вывести вас из заблуждения, которое, сколь ни лестно оно для меня, вам должно причинить досаду, значило бы стать преступным негодяем в глазах всех. Честь требует объяснить, что за изъявления любви вы приняли внимание, рожденное дружбой. Это же чувство уповал я пробудить в вашем сердце. Уважение к вам и благодарность, которой я обязан барону за его радушие, возбраняли даже помыслить о более нежном. Однако, возможно, этих причин недостало бы, чтобы уберечь меня от ваших чар, если бы мое сердце уже не было отдано другой. Ваши чары, сеньора, способны пленить самых бесчувственных. Ни одно свободное сердце не устоит перед ними. И судьба была милостива ко мне, что мое более мне не принадлежит. Иначе мой жребий был бы вечно укорять себя за нарушение священного долга гостя. Подумайте о нем и вы, благородная дама! Вспомните свои обязательства перед честью и мои – перед бароном и смените на уважение и дружбу те чувства, ответить на которые я не могу!

Баронесса побледнела при этих нежданных и решительных словах. Она не знала, спит она или бодрствует. Едва она оправилась от ошеломления, как оно сменилось яростью и кровь алой волной вновь прихлынула к ее щекам.

– Злодей! – вскричала она. – Чудовищный обманщик! Так-то ты принял мое любовное признание? Так-то… Но нет! Нет! Этого не может быть и не будет! Альфонсо, узри меня у своих ног! Будь свидетелем моего отчаяния! Взгляни с жалостью на женщину, которая любит тебя всем существом своим! Та, что владеет сейчас твоим сердцем, чем она заслужила такое сокровище? Чем пожертвовала тебе? Что ставит ее выше Родольфы?

Я попытался поднять ее с колен:

– Ради всего святого, сеньора, удержитесь от этих молений. Они тягостны для вас и для меня. Ваши восклицания могут услышать, и ваша тайна станет известна челяди. Я вижу, мое присутствие вас раздражает, так разрешите мне удалиться.

Я повернулся к двери, но баронесса внезапно схватила меня за руку.

– Кто моя счастливая соперница? – произнесла она с угрозой. – Я узнаю ее имя, а когда узнаю!.. Она подвластна мне – ты же просил о моей милости, о моем благоволении! Дай мне только найти ее, дай мне только обнаружить, кто посмел отнять у меня твое сердце, и она претерпит все муки, какие могут измыслить ревность и оскорбленная любовь! Кто она? Отвечай сию же минуту! Не надейся укрыть ее от моей мести! К тебе будут приставлены соглядатаи, каждый твой шаг, каждый взгляд будут известны мне. Твои глаза изобличат мою соперницу. Я узнаю ее, а тогда… тогда, Альфонсо, трепещи и за себя и за нее!

При последних словах ее ярость достигла такого предела, что у нее прервалось дыхание. Она застонала, захрипела и лишилась чувств. Я успел подхватить ее на руки и опустить на диван. Затем, подбежав к двери, позвал на помощь ее прислужниц, поручил ее их заботам и поспешил ретироваться.

Невыразимо взволнованный и смущенный, я направился в сад. Благожелательность, с какой, как казалось мне, баронесса слушала мое признание, исполнила меня надеждой, я вообразил, что она заметила мои чувства к племяннице и одобряет их. Какой ужас я ощутил, когда понял всю глубину ее заблуждения. И теперь не знал, что делать. Суеверность родителей Агнесы вкупе с злосчастной страстью ее тетки казались непреодолимыми препонами нашему союзу.

Проходя мимо нижней гостиной, окна которой смотрели в сад, я увидел за открытой дверью сидящую у стола Агнесу. Она рисовала, и вокруг лежали незаконченные наброски. Я вошел, все еще не зная, рассказать ли ей о признании баронессы.

– А, это ты! – произнесла Агнеса, подняв головку. – Ты не чужой, и я могу без церемоний продолжать свое занятие. Придвинь стул и садись подле меня.

Я повиновался и сел к столу. Сам того не заметив, занятый мыслями о случившемся, я рассеянно взял отложенные рисунки и посмотрел на них. Один поразил меня своей необычностью. Он изображал залу замка Линденберг. Дверь, ведущая к узкой лестнице, была полуоткрыта. На переднем плане располагалась группа фигур в самых гротескных позах. На каждом лице был запечатлен ужас. Один, возведя глаза к небу, истово молился, другой отползал на четвереньках. Третьи прятали лица под плащом или в коленях своих соседей. Некоторые укрылись под столом, остальные, разинув рты и выпучив глаза, указывали на фигуру, видимо вызвавшую весь этот переполох, – фигуру женщины необычайного роста в одеянии какого-то монашеского ордена. Лицо ее было закрыто, с запястья свисали четки, одежда была вся в пятнах крови, лившейся из раны на груди. В одной руке она держала светильник, в другой – большой нож и словно бы спускалась к железным вратам ада.

– Что тут изображено, Агнеса? – спросил я. – Игра твоего воображения?

Она взглянула на рисунок.

– О нет, – сказала она. – Игра воображения куда более мудрых голов, чем моя. Но неужели ты, прожив в Линденберге целых три месяца, ничего не слышал об Окровавленной Монахине?

– Ты первая упомянула о ней сейчас. Но кто же она?

– На этот вопрос я ответа не знаю. Мне известно только то, что сохранило старинное семейное предание, которое передавалось от отца к сыну и во владениях барона ни у кого не вызывает сомнений. Сам барон тоже в него верит, а тетушка, от природы склонная ко всему таинственному, скорее усомнится в истинности Библии, чем в истинности Окровавленной Монахини. Рассказать тебе это предание?

Я ответил, что она весьма меня этим обяжет. Агнеса, продолжая рисовать, заговорила притворно торжественным тоном:

– Удивительно, что во всех хрониках былых времен сия особа ни разу нигде не упоминается. С великой охотой поведала бы я тебе о ее жизни, но, к несчастью, после ее смерти никто ничего не знал о ее существовании. Засим она почла необходимым устроить некоторый шум в мире и с этим намерением дерзко вторглась в замок Линденберг. Обладая прекрасным вкусом, она выбрала для себя лучшую комнату и, расположившись там, принялась развлекаться, опрокидывая столы и стулья в глухие часы ночи. Быть может, она страдает бессонницей, но точно выяснить, так ли это, мне не удалось. Предание гласит, что забавы эти начались примерно век тому назад. Они сопровождались визгом, стонами, воплями, проклятиями и многими другими столь же усладительными звуками. Однако своими визитами она удостаивала не только выбранную ею комнату. Порой она отправлялась прогуляться по старым галереям, расхаживала взад и вперед по обширным залам или вдруг останавливалась у дверей спален, рыданиями и стенаниями наводя ужас на тех, кто был внутри. Во время сих ночных променадов ее зрели разные люди, которые единодушно описывали ее именно такой, какой она представлена тут недостойной рукой почтительного ее портретиста.

Необычайность этого рассказа незаметно завладела моим вниманием.

– И она никогда не заговаривала с теми, кто ей встречался? – спросил я.

– Не желала. И к лучшему, если судить по ее манере выражаться, которую она являла еженощно. Иногда стены замка звенели от проклятий и ругательств. Не успеет прочесть «Отче наш», как уже разражается самыми гнусными богохульствами, а затем запевает «De Profundis»[16], да так чинно, будто еще стоит на хорах. Короче говоря, никакой последовательности. Но молилась ли она или кощунствовала, являлась богохульницей или образцом благочестия, ее слушателей все равно дрожь пробирала до костей. Жизнь в замке превратилась в муку, а его владельца эти ночные буйства так перепугали, что в одно прекрасное утро его нашли в постели мертвым. Такой успех как будто ублажил Монахиню, потому что она принялась шуметь пуще прежнего. Однако новый барон ее перехитрил. В замок он прибыл с прославленным заклинателем бесов, который не устрашился запереться на ночь в комнате, где бушевал призрак. По-видимому, он выдержал долгий бой с ней, прежде чем она пообещала угомониться. Она была упряма, но он еще упрямее, и в конце концов она согласилась позволить обитателям замка хорошенько выспаться. После этого некоторое время о ней не было никаких известий. Но через пять лет заклинатель умер, и Монахиня решилась снова дать о себе знать. Однако теперь она вела себя куда более пристойно. Расхаживала молча и появлялась не чаще раза в пять лет. Этого правила, если верить барону, она придерживается до сих пор. Он твердо убежден, что каждые пять лет пятого мая, едва часы пробьют час ночи, дверь заклятой комнаты отворяется. (Заметь, комната эта заперта уже почти столетие!) И в коридор выходит призрак Монахини со светильником и кинжалом. Она сходит по лестнице Восточной башни и шествует через большую залу! На эту ночь привратник оставляет ворота замка открытыми из почтения к духу. Не то чтобы это считалось необходимым – ведь она без труда проскользнет в замочную скважину, если ей так заблагорассудится, – но из учтивости, дабы не вынуждать ее удалиться путем, недостойным ее призрачности.

– И куда она направляется, покинув замок?

– Надеюсь, что на Небеса. Но если так, ей там не слишком нравится, ибо она возвращается через час, удаляется в свою комнату и затихает еще на пять лет.

– И ты этому веришь, Агнеса?

– Какой вопрос! Нет-нет, Альфонсо. У меня слишком много причин оплакивать силу суеверий. Ведь я сама их жертва. Однако баронессе я на это не смею даже намекнуть. Она ничуть не сомневается в правдивости предания. Адама Кунегунда, моя гувернантка, и вовсе уверяет, что пятнадцать лет назад видела духа своими собственными глазами. Однажды вечером она рассказала, какой ужас поразил ее и других домашних, когда за ужином им явилась Окровавленная Монахиня, как называют призрак в замке. Темой этого наброска послужил именно ее рассказ, и можешь быть уверен, Кунегунда тут не блещет отсутствием. Вот она. Никогда не забуду, в какую ярость она впала и какой безобразной выглядела, пока бранила меня за то, что ее портрет так на нее похож!

С этими словами Агнеса указала на комическую фигуру старухи, скорчившейся от страха.

Вопреки моему унынию я не мог не улыбнуться игривости воображения Агнесы. Она нарисовала даму Кунегунду очень похожей, но так преувеличила каждый изъян и сделала каждую черту столь невыразимо смешной, что мне нетрудно было вообразить злость дуэньи.

– Рисунок восхитителен, милая Агнеса! Я и не знал, что ты так хорошо умеешь схватывать смешное.

– Погоди, – отвечала она, – я покажу тебе лицо еще более смешное, чем лицо дамы Кунегунды. И если ты не против, то можешь распорядиться им, как тебе заблагорассудится.

Она встала и отошла к кабинету в углу, отперла ящик, вынула шкатулочку и, открыв, протянула ее мне.

– Ты находишь сходство? – сказала она с улыбкой.

Это был ее собственный портрет!

В восторге от такого подарка я страстно прижал портрет к своим губам и, бросившись перед ней на колени, излил свою благодарность в самых пылких и страстных словах. Она слушала меня с нежностью, а потом заверила, что разделяет мои чувства. Но вдруг с громким криком вырвала у меня свою руку и выбежала в дверь, выходившую в сад. Пораженный этим внезапным бегством, я поспешно поднялся и в смятении узрел перед собой баронессу, почерневшую от ревности и злобы, захлебнувшуюся яростью. Придя в себя после обморока, она терзала свое воображение, стремясь догадаться, кто ее соперница. Подозрения незамедлительно пали на Агнесу, и она тут же поспешила к племяннице, чтобы обвинить ее в поощрении моих ухаживаний и удостовериться, ошиблась она или нет. К несчастью, она увидела достаточно, чтобы более не искать иных подтверждений. Дверь комнаты она открыла в тот миг, когда Агнеса протянула мне свой портрет, а затем услышала, как я поклялся ее сопернице в вечной любви, увидела меня на коленях перед ней. Она вошла, чтобы встать между нами, но мы были так заняты друг другом, что не услышали ее приближения и поняли, что произошло, только когда Агнеса увидела ее рядом со мной.

Бешенство доньи Родольфы, мое смущение некоторое время мешали нам заговорить. Первой прервала молчание баронесса.

– Мои подозрения были справедливы, – сказала она. – Кокетство моей племянницы восторжествовало, и я принесена в жертву ей! Однако и мне дано торжествовать, ибо не я одна буду мучиться безответной страстью. Вы тоже узнаете, что значит любить без надежды! Я со дня на день ожидаю письмо от родителей Агнесы с просьбой отослать дочь к ним. Немедленно по прибытии в Испанию она будет пострижена, и союз между вами станет невозможным. Не тратьте время на напрасные мольбы, – продолжала она, заметив, что я хотел заговорить. – Мое решение твердо и непоколебимо. Ваша любовница будет сидеть под замком в своей комнате до тех пор, пока не сменит стены этого замка на монастырские. Быть может, одиночество вернет ее на стезю долга. Однако, чтобы вы не воспрепятствовали этому, дон Альфонсо, я вынуждена уведомить вас, что ваше присутствие здесь более нежеланно ни для барона, ни для меня.

Ваши родственники отправили вас в Германию не для того, чтобы вы нашептывали вздор моей племяннице. Вам надлежит путешествовать, и мне было бы жаль стать помехой их превосходным планам. Прощайте, сеньор, и помните, что завтра утром мы встретимся в последний раз.

Умолкнув, она одарила меня взглядом, полным надменности, презрения и злорадства, а затем вышла из комнаты. Я также отправился к себе и провел всю ночь, измышляя способ, как спасти Агнесу от тирании ее тетки.

Остаться в замке Линденберг после столь прямого настояния его госпожи я, разумеется, не мог и на следующее утро сообщил о своем незамедлительном отъезде. Барон изъявил глубокое огорчение и был со мною столь ласков, что я вознамерился заручиться его содействием. Однако едва я упомянул имя Агнесы, как он перебил меня, сказав, что вмешаться не в его власти. Я увидел, что было бы напрасно взывать к нему. Баронесса управляла мужем деспотически, и нетрудно было заметить, что она успела восстановить его против нашего брака. Агнеса не вышла к завтраку. Я попросил разрешения проститься с ней, но не получил его и вынужден был уехать, так ее и не увидев.

Желая мне доброго пути, барон сердечно пожал мою руку и заверил меня, что я могу считать его дом своим сразу же, как их племянница отбудет к родителям.

– Прощайте, дон Альфонсо, – сказала баронесса, протягивая мне руку.

Я взял ее и хотел поднести к губам, но она тотчас ее отняла. Барон стоял у окна и не мог нас слышать.

– Берегитесь! – продолжала его супруга. – Моя любовь превратилась в ненависть, моя оскорбленная гордость вопиет о возмездии. Куда бы вы ни направились, мое мщение найдет вас!

Слова эти сопровождались взглядом, вызвавшим у меня холодную дрожь. Ничего не ответив, я поспешил покинуть замок.

Когда мой экипаж выезжал со двора, я кинул взгляд на окна твоей сестры. За ними не было видно никого, и я в тоске откинулся на спинку сиденья. Сопровождали меня только слуга-француз, которого я нанял в Страсбурге на место бедного Стефано, и мой маленький паж, о котором я упоминал. Преданность, бойкость и добрый нрав Теодора уже сделали его дорогим моему сердцу, но теперь он замыслил оказать мне такую услугу, что я готов был счесть его моим благим гением. Не отъехали мы от замка и мили, как он подскакал к дверце экипажа.

– Ободритесь, сеньор, – сказал он на испанском языке, уже научившись говорить на нем свободно и правильно. – Пока вы были с бароном, я улучил минуту, когда дама Кунегунда спустилась в кухню, и забрался в покой над комнатой доньи Агнесы. Там я громко запел хорошо ей знакомую немецкую песенку в надежде, что она узнает мой голос. И не напрасно – так как вскоре услышал, что ее окно отворилось. Тотчас я спустил вниз шнурок, которым запасся, а когда окно затворилось, смотал шнурок и нашел привязанный к его концу вот этот листочек.

Тут он протянул адресованную мне записочку. Я с нетерпением развернул ее и прочел следующие написанные грифелем строки:

Укройся на ближайшие две недели в какой-нибудь окрестной деревне. Тетушка поверит, будто ты покинул Линденберг, и я вновь обрету свободу. В ночь на тридцатое я буду ждать в Западной беседке. Будь там, и мы сможем обсудить, что нам делать дальше. Прощай.

Агнеса

Когда я дочитал эти строки, мой восторг не знал пределов – как и изъявления благодарности, которыми я осыпал Теодора. И поистине его находчивость и наблюдательность заслуживали всяческих похвал. Разумеется, ты понимаешь, что я не открыл ему мою любовь к Агнесе. Но умный мальчуган был настолько проницательным, что проник в мою тайну, и настолько осмотрительным, что скрыл это даже от меня. Он следил за происходящим молча и не предлагал себя в наперсники, ожидая, когда я сам обращусь к нему. Меня равно восхищали его рассудительность, его смышленость, его ловкость и его преданность мне. Не впервые он оказал мне необходимую помощь, и с каждым днем я все больше убеждался в его находчивости и способностях. Во время моего недолгого пребывания в Страсбурге он начал усердно учиться начаткам испанского и, продолжая занятия, уже объяснялся по-испански немногим хуже, чем на своем родном языке. Почти весь свой досуг он посвящал чтению и для своего возраста приобрел порядочные знания. Короче говоря, приятное лицо и ладная фигура сочетались в нем с остротой ума и добрым сердцем. Теперь ему уже пятнадцать лет, он по-прежнему служит у меня, и, когда ты его увидишь, не сомневаюсь, он тебе понравится. Однако извини, я отвлекся. Вернусь к теме.

Я повиновался указаниям Агнесы. Доехав до Мюнхена, оставил там свой экипаж на своего французского слугу Люкá, а сам верхом возвратился в окрестности замка Линденберг, свернув в четырех милях от него в деревушку, где и поселился. Хозяину маленькой гостиницы я рассказал заранее придуманную историю, которая должна была помешать ему удивляться, почему я так долго остаюсь под его кровом. К счастью, он был стар, доверчив и нелюбопытен. Поверил всему, что я ему наговорил, и не старался узнать больше того, что я счел нужным ему сказать. Со мной был только Теодор, и мы оба изменили свою внешность, а так как мы держались особняком, никто не заподозрил, что мы не те, за кого себя выдаем. Так прошли две недели, и за этот срок я имел приятный случай убедиться, что заточение Агнесы кончилось. Однажды она проехала через деревню в сопровождении дамы Кунегунды. Выглядела она здоровой и бодрой и беседовала со своей спутницей спокойно и весело.

– Кто это? – спросил я у хозяина, когда их карета проехала мимо гостиницы.

– Племянница барона Линденберга и ее гувернантка, – ответил он. – Каждую пятницу она навещает обитель Святой Екатерины, где воспитывалась. До нее отсюда около мили.

Ты легко представишь себе, с каким нетерпением ожидал я следующей пятницы. Вновь я увидел мою прекрасную возлюбленную. Когда карета проезжала мимо гостиницы, взор Агнесы упал на меня и покрывший ее ланиты румянец сказал мне, что я узнан вопреки моему маскараду. Я глубоко поклонился, она ответила легким кивком, словно человеку низшего сословия, и более на меня не смотрела.

Наконец настала долгожданная заветная ночь. Она была тихой, по небосводу плыла полная луна. Едва часы пробили одиннадцать, как я поспешил к месту свидания, чтобы быть там загодя. Теодор заранее позаботился о лестнице, и я без помех перебрался через садовую ограду. Паж последовал за мной, а затем поднял лестницу. Я спрятался в Западной беседке, нетерпеливо ожидая Агнесу. Малейший шепот ветерка, легкое падение листа казались мне ее шагами, и я торопился встретить ее. Так я провел полный час, каждая минута которого мнилась мне веком. Но вот колокол в замке пробил двенадцать, и я не поверил, что времени прошло так мало. Миновало еще четверть часа, и я различил легкие шаги моей возлюбленной, осторожно подходившей к беседке. Я поспешил к ней, подвел к дивану, бросился к ее ногам и хотел выразить всю меру восторга, которую доставило мне это свидание, но она прервала меня:

– Нам нельзя терять времени, Альфонсо. Бесценен каждый миг. Ведь если мне и дозволено покидать мою комнату, Кунегунда следит за каждым моим шагом. От моего отца пришла эстафета. Я должна немедленно отправиться в Мадрид и лишь с большим трудом сумела выговорить себе неделю отсрочки. Суеверность моих родителей, всячески поддерживаемая моей жестокой теткой, не позволяет надеяться, что мне удастся воззвать к их жалости. В столь безвыходном положении я решилась довериться твоей чести. Дай бог, чтобы мне никогда не пришлось пожалеть о своем решении! Бегство – единственное мое спасение от ужасов монастыря, и меня извиняет неотвратимая близость опасности. А теперь выслушай план, который я придумала. Сейчас наступило тридцатое апреля. Через пять дней должна явиться призрачная Монахиня. Прошлый раз посетив обитель, я увезла оттуда одеяние, такое же, какое на ней. Его дала мне подруга детских лет, которая еще живет там. Я не побоялась ей довериться, и она охотно согласилась снабдить меня монастырским платьем. Жди меня с каретой неподалеку от главных ворот замка. Как только колокол возвестит час ночи, я выйду из моей комнаты в личине призрака, каким его описывает предание. Те, кого я повстречаю, впадут в ужас и не посмеют меня остановить. Я без помех выйду за ворота и отдамся под твою защиту. Это все вне сомнений. Но, ах, Альфонсо, что, если ты меня обманываешь? Если ты презираешь мою неосторожную доверчивость и отплатишь за нее неблагодарностью, в мире не найдется создания несчастнее меня! Я понимаю все опасности, которым подвергаюсь. Я понимаю, что даю тебе право обойтись со мной пренебрежительно. Но я полагаюсь на твою любовь, твою честь! Шаг, который я намерена сделать, восстановит против меня всех моих близких. Если ты покинешь меня, если предашь взятое на себя обязательство, у меня не будет друга покарать тебя за оскорбление или заступиться за меня. На тебе одном сосредоточены все мои упования, и если твое сердце не молит за меня, то я погибла навеки!

Она произнесла все это таким трогательным голосом, что к радости, охватившей меня, когда Агнеса обещала бежать со мной, добавилось умиление. И я горько упрекнул себя, что не догадался держать в деревне карету, ведь тогда бы я мог умчать Агнесу сейчас же. Но теперь об этом не стоило и думать: ни карету, ни лошадей негде было достать ближе Мюнхена, а до него от Линденберга было два дня пути. Поэтому мне пришлось согласиться на ее план, который в самом деле казался превосходным. Ее костюм позволит ей без помехи пройти через замок и спокойно, не теряя времени, сесть в карету у самых его ворот.

Агнеса печально склонила головку мне на плечо, и в лучах луны я увидел, что по ее ланитам струятся слезы. Я постарался рассеять ее грусть, напомнил об ожидающем впереди счастье и торжественно заверил, что ее добродетели и невинности под моей защитой ничто не угрожает, что до тех пор, пока она в церкви не станет моей законной женой, честь ее для меня останется столь же священной, как честь сестры. Я сказал ей, что первой моей заботой будет отыскать тебя, Лоренцо, и заручиться твоим согласием на наш союз. Я еще говорил, как вдруг меня испугал шум, донесшийся снаружи. Дверь беседки распахнулась. На пороге перед нами стояла Кунегунда! Она услышала, как Агнеса вышла из комнаты, прокралась за ней в сад и увидела, как она вошла в беседку. Под покровом окружавших беседку деревьев, не замеченная Теодором, который ждал в некотором отдалении, она бесшумно подошла поближе и подслушала весь наш разговор.

– Восхитительно! – визгливо закричала Кунегунда, и Агнеса горестно ахнула. – Клянусь святой Варварой, благородная девица, вы редкостная выдумщица. Так вы изобразите Окровавленную Монахиню? Какое кощунство! Какое неверие! Право, я готова позволить вам привести ваш план в исполнение. Когда истинное привидение повстречает вас, в хорошеньком же вы будете виде! А вам, дон Альфонсо, должно быть стыдно, что вы соблазнили юное невинное создание покинуть семью и друзей. Однако хотя бы на этот раз я помешаю вашим злодейским замыслам. Ее милость баронесса узнает все, и Агнесе придется подождать с подражанием призракам до следующего раза. Прощайте, сеньор! Донья Агнеса, окажите мне честь, разрешив сопровождать ваш призрачный корабль назад в вашу спальню!

Она подошла к дивану, на котором сидела ее трепещущая ученица, схватила за руку и приготовилась увести из беседки.

Я остановил ее и попытался мольбами, завереньями, обещаниями и лестью привлечь на свою сторону. Но, убедившись, что говорю напрасно, оставил тщетную попытку.

– Ваше упрямство станет вашим наказанием, – сказал я. – Есть лишь одно средство спасти нас с Агнесой, и я к нему прибегну без колебаний.

Испугавшись этой угрозы, она опять хотела выйти из беседки, но я схватил ее за руку и удержал насильственно. В тот же миг Теодор, который вошел в беседку следом за ней, закрыл дверь, чтобы помешать ей убежать. Я взял покрывало Агнесы и набросил его на голову дуэньи, которая испускала такие отчаянные вопли, что я испугался, как бы ее не услышали в замке, хотя мы находились от него на значительном расстоянии. Наконец мне удалось замотать ей рот. Затем Теодор и я, как она ни отбивалась, сумели связать ей руки и ноги нашими платками, и я попросил Агнесу поскорее вернуться в свою комнату. Я обещал, что Кунегунда останется целой и невредимой, заверил ее, что пятого мая буду ждать с каретой у главных ворот замка, и с нежностью простился с ней. Трепеща от страха, она еле нашла в себе силы согласиться на мой план и в смятении поспешила назад в замок.

Теодор помог мне унести мою престарелую добычу. Мы перетащили ее через ограду, положили передо мной на лошадь, как саквояж, и я ускакал с ней прочь от замка Линденберг. Никогда еще злополучная дуэнья не совершала столь неприятных путешествий. Ее встряхивало и подбрасывало так, что вскоре она превратилась в подобие одушевленной мумии. А уж что говорить об испуге, который она испытала, когда мы перебирались вброд через речку перед деревней! В пути я уже придумал, как разделаться с несносной Кунегундой. Я остановился в некотором отдалении от гостиницы, а мой паж постучал в дверь. Ее открыл хозяин с фонарем в руке.

– Дайте-ка мне фонарь, – сказал Теодор. – Сейчас подъедет мой господин.

Он схватил фонарь и нарочно уронил на землю. Хозяин направился на кухню, чтобы снова его зажечь, а дверь оставил открытой. Под покровом темноты я, держа Кунегунду в объятиях, спрыгнул с лошади, взбежал по лестнице, никем не замеченный проскользнул к себе в комнату, отпер дверцу чулана, водворил ее туда и повернул ключ в замке. Вскоре явились хозяин и Теодор со свечами. Первый изъявил некоторое удивление, что я так припозднился, но никаких неловких вопросов задавать не стал. Вскоре он удалился, оставив меня радоваться успеху моего предприятия.

Я тотчас навестил мою пленницу и попытался убедить ее с терпением снести временно свое заключение. В попытке этой я не преуспел. Ни говорить, ни двигаться она не могла, но глаза ее горели яростью, и я вынужден был оставить ее связанной и вынимал кляп у нее изо рта, только чтобы она могла поесть. В эти минуты я стоял над ней со шпагой, предупредив, что вонжу лезвие ей в грудь, если она осмелится закричать. Едва она проглатывала последний кусок, как кляп водворялся на место. Я понимал, что поступаю жестоко и могу искать оправдания только в крайней необходимости. Что до Теодора, никаких угрызений он не испытывал, и положение Кунегунды до чрезвычайности его забавляло. Живя в замке, он вел с ней постоянную войну, а теперь его заклятый враг оказался у него во власти. Он беспощадно торжествовал и, казалось, занимался только тем, что измышлял новые способы допекать ее. Порой он делал вид, будто сочувствует ее бедственному положению, а потом смеялся и передразнивал ее, придумывал всяческие шуточки, одна обиднее другой, и развлекался, живописуя ей, какое удивление в замке вызвало ее тайное бегство. Тут он недалеко уклонился от истины. Кроме Агнесы, все только диву давались, что могло случиться с дамой Кунегундой. Обыскали все глухие углы и подвалы, обшарили пруды, исходили лес вдоль и поперек, но от дамы Кунегунды не было ни слуху ни духу. Агнеса не выдала тайны, а я не выдал дуэнью. Поэтому баронесса оставалась в полном неведении о судьбе старухи, но предполагала, что та наложила на себя руки. Так прошли пять дней, в течение которых я приготовил все необходимое для успеха задуманного. На следующее же утро я отправил крестьянина с письмом к Люка, в котором отдал ему распоряжение позаботиться, чтобы в десять часов вечера в деревню Розенвальд прибыла карета, заложенная четверней. Он выполнил все в точности, и экипаж остановился у гостиницы ровно в десять. По мере того как приближался назначенный срок, Кунегунда приходила во все большую ярость. Полагаю, злость и бешенство убили бы ее, если бы я, к счастью, не узнал о ее пристрастье к вишневой наливке. С этой минуты она не знала недостатка в любимом напитке, а так как Теодор от нее не отходил, то кляп можно было вынимать чаще. Наливка волшебным образом подслащивала кислоту ее натуры, а так как иных развлечений у нее не было, то она каждый день напивалась, просто чтобы скоротать время. Настало пятое мая, день, который я никогда не забуду! Еще до того, как пробило двенадцать, я отправился в условленное место. Теодор сопровождал меня верхом. Карету я скрыл в пещере под склоном холма, на котором стоял замок. Пещера эта была очень обширной и глубокой, крестьяне между собой называли ее Линденбергской дырой. Ночь выдалась тихая и красивая. Лунный свет лился на древние башни замка, одевая их вершины серебром. Вокруг меня царило безмолвие, только ночной зефир шелестел листьями, и далеко в деревне лаяли собаки, да иногда ухала сова, поселившаяся под сводами покинутой Восточной башни. Услышав ее тоскливый крик, я поглядел вверх. Она сидела над окном комнаты, где являлся призрак. Это напомнило мне об Окровавленной Монахине, и я вздохнул, подумав о силе суеверий и слабости человеческого разума. Внезапно тишину ночи нарушили дальние голоса.

– Что означают эти голоса, Теодор? – спросил я.

– Нынче через деревню, – отвечал он, – проехал важный господин, направлявшийся в замок. Говорят, это отец доньи Агнесы. Полагаю, барон устроил праздник в честь его приезда.

Колокол в замке отбил полночь – час, когда семья удалялась на покой. Вскоре в окнах туда и сюда замелькали огоньки, из чего я заключил, что общество расходится по своим спальням. Мне был слышен скрип тяжелых дверей, отворявшихся с трудом, а когда их захлопывали, постукивали подгнившие рамы. Спальня Агнесы находилась в другом крыле замка. Меня томил страх, сумела ли она раздобыть ключ от комнаты призрака – ей необходимо было пройти через нее, чтобы добраться до узкой лестницы, по которой, согласно преданию, дух спускался в большую залу. Вне себя от волнения я не отводил взгляда от окна роковой комнаты в надежде увидеть дружественное сияние светильника в руке Агнесы. Тут я услышал лязг отодвигаемых засовов, и массивные створки главных ворот распахнулись. Их открыл человек со свечой в руке, и я узнал старого привратника Конрада, который сейчас же удалился. Огоньки в окнах мало-помалу гасли, и вскоре замок окутала темнота.

Я сидел на уступе у гребня холма. Мрак и тишина навевали меланхолические мысли, в которых было нечто приятное. Замок прямо передо мной был грозен и живописен. Его могучие стены в отблесках лунного света, его древние полуразрушенные башни, устремленные к тучам и надменно хмурящиеся на окрестные равнины, плющ, льнущий к серым камням, и створки ворот, раскрытые в честь воображаемой его обитательницы, – все это преисполнило меня печалью и благоговейным ужасом. Однако даже такие мысли не препятствовали мне нетерпеливо следить за ходом времени. Я приблизился к замку и решился обойти его снаружи. В комнате Агнесы виднелось смутное сияние, очень меня обрадовавшее. Пока я смотрел на него, к окну приблизилась фигура и плотно задернула занавеску, загораживая лучи горящего светильника. Зрелище это убедило меня, что Агнеса не отказалась от нашего плана, и я с легким сердцем вернулся на уступ.

Пробило полчаса! Пробило три четверти часа! Сердце мое билось от ожидания и надежд. Наконец раздался желанный звук. Колокол отбил час, и гулкий звон пронесся по безмолвному замку. Я смотрел теперь на окно комнаты призрака. Не прошло и пяти минут, как там появился желанный свет. Я подошел к башне. Окно находилось не слишком высоко над землей, и мне почудилось, что я вижу женскую фигуру, которая со светильником в руке идет через комнату. Затем сияние угасло и все вновь погрузилось в угрюмую тьму.

Теперь сияние возникало и исчезало в амбразурах, за которыми спускался по ступенькам прелестный призрак. Я проследил движение сияния по зале, оно достигло портала, и наконец я увидел, как Агнеса вышла из открытых ворот. Она была одета в точности так, как призрак на ее наброске. С запястья у нее свисали четки, голову окутывало белое покрывало. Монашеское одеяние покрывали кровавые пятна, и она позаботилась взять не только светильник, но и кинжал. Она направилась в мою сторону, я бросился к ней навстречу и заключил в объятия.

– Агнеса! – произнес я, прижимая ее к груди. —

О Агнеса, ты – моя,

Стал твоим отныне я.

И пока я жив, я твой!

Ты моя!

Ты и я,

Твой я телом и душой!

Вне себя от страха, она не могла вымолвить ни слова и, уронив светильник и кинжал, молча, почти бездыханная упала мне на грудь. Я подхватил ее и отнес в карету. Теодор должен был вернуться в гостиницу, чтобы освободить даму Кунегунду. Еще я оставил ему письмо для баронессы, в котором объяснял произошедшее и умолял ее испросить согласие дона Гастона на мой брак с его дочерью. Я открыл ей мое истинное имя, я доказал ей, что мое происхождение и мое будущее дают мне право просить руки ее племянницы, я заверил ее, что приложу все усилия заслужить ее уважение и дружбу, пусть и не в моей власти ответить на ее любовь.

Я сел в карету, куда уже усадил Агнесу. Теодор захлопнул дверцу, и кучер стегнул лошадей. Вначале меня радовала быстрота, с какой мы ехали, но, едва опасность погони осталась позади, я приказал кучеру придержать лошадей. Он и форейторы попытались исполнить мое приказание, но тщетно. Лошади не слушались вожжей и продолжали нестись с необыкновенной быстротой. Кучер и форейторы удвоили усилия, но лошади рвались, брыкались, и вскоре те, не удержавшись, с громкими воплями слетели наземь. Тотчас небо затянули черные тучи, завыл ветер, заблистали молнии, загрохотал гром. Никогда мне еще не доводилось видеть столь ужасной грозы. Напуганные ревом разбушевавшихся стихий, лошади мчались все быстрее и быстрее. Они волокли карету через изгороди и канавы, устремлялись вниз по самым крутым косогорам и словно стремились обогнать ветер.

Все это время моя спутница лежала неподвижно в моих объятиях. Понимая всю меру грозящей нам опасности, я пытался привести ее в чувство, но напрасно, и тут оглушительный треск возвестил, что нашей бешеной езде был положен самый неприятный конец. Карета разбилась вдребезги. Упав на землю, я ударился виском об острый камень. Боль от раны, страшное потрясение, ужасная мысль о том, что могло случиться с Агнесой, заставили меня лишиться сознания, и я лежал распростертый, как бездыханный труп.

Видимо, пролежал я так очень долго, потому что открыл глаза в ярком свете дня. Меня окружали крестьяне и спорили, останусь ли я жив. По-немецки я изъясняюсь сносно и, обретя дар речи, тотчас осведомился об Агнесе. Каковы же были мои удивление и горе, когда крестьяне заверили меня, что не видели никого похожего на ту, кого я описал. По их словам, направляясь в поле, они встревожились, увидев обломки кареты и услышав хрипение лошади, единственной из четырех, не погибшей сразу. Остальные три лежали мертвые рядом со мной. Когда они подошли, я был совсем один, и миновало много времени, прежде чем им удалось привести меня в чувство. Полный невыразимого страха, я умолял крестьян разойтись в разные стороны и поискать ее, описал, как она была одета, и обещал щедрую награду тому, кто принесет мне известие о ней. Сам я не мог присоединиться к поискам: у меня были сломаны два ребра, вывихнуто плечо так, что рука свисала бессильной плетью, а левая нога казалась раздробленной, и я опасался, как бы мне не остаться калекой навсегда.

Крестьяне сдались на мои просьбы и отправились искать Агнесу – все, кроме четверых, а те соорудили носилки из жердей, чтобы отнести меня в ближайшее селение. Я осведомился о названии городка и, услышав в ответ «Ратисбон», не поверил своим ушам – слишком велико было расстояние, которое я одолел всего за ночь. На мои слова, что в час ночи я проехал деревню Розенвальд, крестьяне грустно покачали головами, знаками показывая друг другу, что я брежу.

Меня отнесли в пристойную гостиницу и немедленно уложили в постель. Послали за лекарем, и он успешно вправил мне плечо. Затем он осмотрел остальные мои повреждения и сказал, что я могу не опасаться неизлечимых последствий, но мне необходим покой и я должен быть готов к длительному и болезненному лечению. Если он хочет, чтобы мой покой ничем не нарушался, ответил я, то пусть сначала узнает что-нибудь о моей спутнице, которая накануне ночью уехала со мной из Розенвальда и была в карете в тот миг, когда она опрокинулась. Лекарь улыбнулся, но только посоветовал мне не тревожиться: за мной будет самый отличный уход. Когда он простился со мной, в дверях его встретила хозяйка, и я расслышал, как он сказал ей тихо:

– Господин не совсем в здравом уме. Естественное следствие таких ушибов и скоро пройдет бесследно.

Один за другим в гостиницу являлись крестьяне и сообщали, что о моей злополучной возлюбленной ничего узнать не удалось. Я в самых горячих выражениях умолял их продолжить поиски, удвоив уже обещанную награду. Сильное мое возбуждение и отчаяние окончательно убедили всех, что я брежу. Нигде не обнаружив следов моей спутницы, они решили, что она – плод моего разгоряченного мозга, и перестали обращать внимание на мои просьбы. Тем не менее хозяйка заверила меня, что поиски будут продолжаться, однако, как я узнал позднее, сказала она это только для того, чтобы я успокоился.

Хотя багаж мой оставался в Мюнхене под охраной французского слуги, кошелек у меня был набит туго – я ведь приготовился к длинному путешествию. К тому же моя разбитая карета показывала, что я не простой человек, а потому в гостинице меня окружали всяческими заботами. Подошел вечер, об Агнесе по-прежнему не было никаких известий. Тревога и страх теперь уступили место унынию. Я перестал предаваться бурному отчаянию и погрузился в глубокую меланхолию. Увидев, что я затих и молчу, те, кто ухаживал за мной, решили, что бред прошел и болезнь принимает благоприятный оборот. По предписанию лекаря я проглотил микстуру, и, как стемнело, меня оставили одного предаться сну.

Но сон я призывал тщетно. Волнение в моей груди гнало его прочь. Мой расстроенный дух взял верх над телесным утомлением, и я ворочался с боку на бок, пока куранты на соседней колокольне не отбили час ночи. Пока я слушал, как тоскливый глухой звук уносится ветром, по моему телу вдруг разлился холод, и я задрожал, не зная почему. По лбу у меня заструилась ледяная испарина, волосы встали дыбом от страха. Внезапно я услышал поднимающиеся по лестнице медленные тяжелые шаги. Невольно приподнявшись на кровати, я отдернул полог. Тростниковый светильник, мерцавший на каминной полке, слабо освещал увешанные гобеленами стены. Дверь с силой распахнулась. Через порог переступила некая фигура и размеренной походкой направилась к моей кровати. Трепеща от страха, я вглядывался в полуночную гостью. Великий Боже! Это была Окровавленная Монахиня! Это была моя исчезнувшая спутница! Покрывало все так же прятало ее лицо, но ни светильника, ни кинжала у нее в руках не было. Медленно она откинула покрывало. Какое зрелище предстало моим пораженным глазам! Я увидел перед собой живой труп. Лицо у нее было обострившимся и изможденным, щеки и губы – бескровными, бледность смерти одевала ее черты, а устремленные на меня глаза были тусклыми и глубоко запавшими.

Я смотрел на привидение с ужасом, не поддающимся описанию. Кровь застыла в моих жилах. Я тщился позвать на помощь, но звуки умирали у меня на устах. Мои нервы сковало бессилие, и я окостенел в своей позе, точно статуя.

Призрачная Монахиня несколько мгновений смотрела на меня в безмолвии. Во взгляде ее было что-то мертвящее. Наконец тихим загробным голосом она произнесла следующее:

Раймонд! Раймонд! Я твоя,

И тобой владею я.

О, пока ты жив, ты мой.

Я твоя.

Ты и я,

Мой ты телом и душой.

Почти бездыханный от ужаса, слушал я, как она повторяет мои же собственные слова. Призрачная Монахиня села напротив меня в изножье кровати и смолкла. Ее глаза пристально смотрели в мои и, казалось, были наделены свойством глаз гремучей змеи, потому что я напрасно пытался отвести взгляд. Мои глаза были заворожены, и я не мог оторвать свой взгляд от призрака.

В этой позе она оставалась долгий час, молча, без движения. И я не мог ни заговорить, ни пошевельнуться. Наконец куранты пробили два. Призрачная Монахиня поднялась и подошла ко мне. Ее ледяные пальцы сжали мою руку, бессильно лежавшую поверх одеяла, и, прижав холодные губы к моим, она повторила:

Раймонд! Раймонд! Я твоя!

И тобой владею я (и прочее).

Затем она отпустила мою руку, медленным шагом вышла из комнаты, и дверь за ней затворилась. До этого мгновения мое тело словно помертвело. Бодрствовал лишь разум. Но теперь чары рассеялись. Кровь, застывшая в жилах, разом прихлынула к сердцу, я громко застонал и замертво упал на постель.

Соседняя комната отделялась от моей лишь тонкой перегородкой, ее занимали хозяин и хозяйка. Первого разбудил мой стон, и он тотчас поспешил ко мне. Хозяйка вскоре последовала за ним. С некоторым трудом они привели меня в чувство и поспешили послать за лекарем, который не замедлил явиться. Он объявил, что моя лихорадка очень усилилась и, если я буду пребывать в подобном возбуждении, он не ручается за мою жизнь. Он напоил меня микстурой, которая немного меня успокоила. Перед рассветом я погрузился в подобие дремоты, но ужасные сны помешали ей пойти мне на пользу. Видения Агнесы и Окровавленной Монахини попеременно представали передо мной, пугая меня и мучая. Я пробудился усталый и не освеженный сном. Лихорадка моя, казалось, усилилась, душевное волнение мешало срастаться моим костям, один обморок сменялся другим, и в течение дня лекарь остерегался оставлять меня более чем на два часа подряд.

Необычайность случившегося вынуждала меня хранить молчание – вряд ли кто-нибудь отнесся бы к моим словам с доверием. Меня снедала тревога. Я не знал, что могла подумать Агнеса, не найдя меня на условленном месте, и опасался, как бы она не усомнилась в моей верности. Однако я полагался на ловкость Теодора и уповал, что мое письмо убедит баронессу в честности моих намерений. Эти соображения несколько умерили мои опасения за Агнесу, но впечатление, оставленное ночной посетительницей, усугублялось с каждой минутой. Приближалась ночь, и я все больше страшился ее наступления, хотя и тщился убедить себя, что призрак более не появится. Но, так или иначе, я пожелал, чтобы слуга остался у меня в комнате до утра.

Телесное утомление оттого, что прошлую ночь я не сомкнул глаз, вкупе со снотворными снадобьями, которыми меня пичкали, наконец принесли мне отдых, в котором я столь нуждался, и я погрузился в крепкий спокойный сон, продлившийся несколько часов, пока меня не пробудили куранты, пробив один раз. Звук этот напомнил мне о всех ужасах предыдущей ночи. Вновь по моему телу разлился тот же холод. Я сел на постели и увидел, что слуга крепко спит в кресле около меня. Я окликнул его по имени, он не ответил. Я сильно потряс его за плечо, но не сумел разбудить. Мои усилия не возымели ни малейшего действия. Тут я услышал тяжелые шаги на лестнице, дверь распахнулась, и вновь передо мной предстала Окровавленная Монахиня. Вновь мои члены были словно запеленуты в свивальник, вновь раздались роковые слова:

Раймонд, Раймонд, я твоя!

И тобой владею я (и прочее).

Опять повторилось то, что накануне так меня парализовало. Вновь призрачная Монахиня прижала губы к моим, вновь прикоснулась ко мне истлевшими пальцами и, как в первый раз, удалилась, едва пробило два.

Это повторялось каждую ночь. Но я не только не свыкся с призраком, но при каждом новом его появлении испытывал все больший ужас. Мысли о нем не оставляли меня ни на минуту, и я впал в непреходящую меланхолию. Непрестанные борения духа, разумеется, замедляли мое выздоровление. Прошло несколько месяцев, прежде чем я встал с постели, а когда наконец мне было разрешено проводить день на диване, я был таким слабым, вялым и исхудалым, что не мог без посторонней помощи даже пройти через комнату. Непреходящая моя меланхолия внушила лекарю мысль, что я ипохондрик. Истинную причину моего состояния я хранил в тайне, понимая, что помочь мне не может никто: ведь призрак был скрыт ото всех глаз, кроме моих. Я постоянно оставлял при себе на ночь слуг, но едва куранты отбивали один час, как их сковывал непробудный сон, и просыпались они лишь после того, как призрак удалялся.

Возможно, тебя удивляет, что я не расспрашивал о твоей сестре. Дело в том, что Теодор, который с трудом отыскал меня, утишил мою тревогу. Но из его слов мне стало ясно, что попытки спасти ее останутся безуспешными, пока я достаточно не окрепну, чтобы возвратиться в Испанию. Подробности того, что с ней произошло и о чем я сейчас расскажу тебе, мне удалось узнать отчасти от Теодора, отчасти позднее от самой Агнесы.

В роковую ночь, назначенную для бегства, непредвиденная случайность не позволила ей выйти из спальни в условленный час. Но наконец она решилась войти в комнату призрака, спустилась по лестнице в залу, увидела, что ворота открыты, как она ожидала, и не замеченная никем покинула замок. Каково же было ее удивление, когда я не кинулся к ней навстречу! Она осмотрела пещеру, обошла все дороги в ближайшем лесу, отдав целых два часа этим бесплодным поискам. Никаких следов ни меня, ни кареты она не нашла и, вне себя от тревоги и отчаяния, решила вернуться в замок, пока баронесса ее не хватилась. Но тут она оказалась в новом затруднении. Ведь колокол уже пробил два. Час власти призрака миновал, и добросовестный привратник запер ворота. Помедлив в нерешительности, она осмелилась тихонько постучать. К счастью, Конрад еще не уснул и, услышав стук, поднялся, ворча, что его снова поднимают с постели. Открыв калитку и увидев, что в нее, видимо, хочет войти призрак Монахини, он завопил и рухнул на колени. Агнеса не преминула воспользоваться его ужасом, проскользнула мимо, поспешно поднялась к себе, сбросила монашеское одеяние и легла в постель, тщетно ища объяснение моему отсутствию.

Тем временем Теодор, увидев, как я уехал в карете с лже-Агнесой, радостно вернулся в деревню. Утром он освободил Кунегунду из ее заточения и отправился с ней в замок. Когда они пришли туда, барон, его супруга и дон Гастон с недоумением обсуждали то, что узнали от привратника. Все они верили в привидения, однако дон Гастон утверждал, что для призрака постучать, чтобы его впустили, дело неслыханное и никак не сочетается с его нематериальной природой. В эту минуту и явился Теодор с Кунегундой. Тайна тотчас разъяснилась. Выслушав его, все они согласились, что Агнесой, которая, по словам Теодора, села в мою карету, несомненно, была Окровавленная Монахиня, перепугала же привратника дочь дона Гастона.

Когда первая минута удивления миновала, баронесса решила воспользоваться случившимся, чтобы убедить племянницу принять постриг. Опасаясь, как бы возможность блестящей партии не заставила дона Гастона переменить намерения, она скрыла мое письмо и продолжала аттестовать меня как никому не известного нищего проходимца. Детское тщеславие понудило меня скрыть мое имя даже от моей возлюбленной. Я хотел, чтобы меня любили за меня самого, а не потому, что я сын и наследник маркиза де лас Систернаса. Таким образом мое истинное имя было в замке известно только баронессе, а она приняла необходимые меры, чтобы скрыть его ото всех. Дон Гастон одобрил намерение сестры, и они призвали Агнесу. Ее обвинили в том, что она замышляла бегство, и заставили признаться во всем, однако, к ее удивлению, с большой мягкостью. Но каковы же были ее страдания, когда ей объяснили, что план не удался по моей вине! Подученная баронессой, Кунегунда заявила, будто, отпуская ее, я поручил ей сказать своей госпоже, что между нами все кончено, что все произошедшее было следствием заблуждения и что мои обстоятельства не допускают брака с бесприданницей.

Внезапное мое исчезновение придало этому вымыслу большую правдоподобность. Теодора, который мог бы опровергнуть ложь, по приказанию баронессы держали взаперти. В довершение всего, как будто в подтверждение моего самозванства, пришло письмо от тебя, в котором ты объявлял, что Альфонсо д’Альварада тебе неизвестен. Такие убедительные доказательства моего коварства, подкрепленные искусной клеветой тетки, выдумками Кунегунды, а также угрозами и гневом отца, взяли верх над отвращением Агнесы к монастырской жизни. Негодуя на мое поведение, исполнясь омерзения к миру, она согласилась принять постриг. В замке Линденберг Агнеса провела еще месяц, но от меня не приходило никаких вестей, и она окончательно утвердилась в своем намерении, а затем уехала в Испанию. Тогда Теодора отпустили. Он поспешил в Мюнхен, куда я обещал написать ему, но, узнав от Люка, что я туда не заезжал, он принялся меня усердно разыскивать и наконец нашел в Ратисбоне.

Я так переменился, что он с трудом меня узнал, и огорчение на его лице ясно показало, как горячо он ко мне привязался. Общество этого милого отрока, в котором я всегда видел более товарища, нежели слугу, стало теперь единственным моим утешением. Беседа его была веселой и разумной, а наблюдения проницательными и забавными. Он был много осведомленнее, чем обычно в его лета, но особенно пленял меня в нем чудесный голос, а к тому же он немного разбирался в музыке. Был у него вкус и к поэзии – он даже осмеливался сочинять коротенькие баллады по-испански; впрочем, должен признаться, довольно дурно. Тем не менее они забавляли меня новизной, и слушать, как он поет их, аккомпанируя на гитаре, было единственным развлечением, которое я себе позволял. Теодор не преминул заметить, что меня что-то сильно гнетет, но я не открыл причину даже ему, а почтение не позволяло ему расспрашивать меня.

Однажды вечером я лежал на своем диване, погруженный в размышления, далеко не самые приятные. Теодор развлекался тем, что следил в окно за дракой двух кучеров, решавших какой-то спор во дворе гостиницы.

– Ха-ха! – внезапно воскликнул он. – А вот и Великий Могол[17]!

– Кто-кто? – спросил я.

– Один человек, который наговорил мне в Мюнхене всякой всячины.

– О чем же?

– Ваш вопрос, сеньор, напомнил мне, что он поручил повторить свои слова вам, но они, право, этого не стоят. Думается, он просто сумасшедший. Когда я приехал в Мюнхен, ища вас, он проживал в «Римском императоре», и хозяин рассказал мне о нем много странного. Судя по его манере речи, он чужестранец, но из каких краев, никто не знает. В городе он как будто ни с кем не знаком, говорит очень редко и не улыбается никогда. С ним не было ни слуги, ни багажа, однако кошелек у него как будто набит туго, и он сделал в городе много добра. Одни считают его арабским астрологом, другие ярмарочным шарлатаном, а многие так заявляют, что это не кто иной, как доктор Фауст, которого дьявол отослал назад в Германию. Однако хозяин сказал мне под секретом, что, по верным сведениям, это сам Великий Могол, путешествующий инкогнито.

– Но «всякая всячина», Теодор?

– А, да, я уже почти позабыл. Но и забудь я вовсе, потеря была бы невелика. Видите ли, сеньор, он проходил мимо, когда я спрашивал про вас у хозяина, остановился и внимательно на меня посмотрел. «Отрок! – произнес он торжественно. – Тот, кого ты ищешь, нашел то, чего был бы рад лишиться. Только моя рука может осушить кровь. Предупреди своего господина, чтобы он подумал обо мне, когда куранты пробьют час!»

– Как! – вскричал я, приподнимаясь. Слова, повторенные Теодором, казалось, намекали, что странный незнакомец знает мою тайну! – Беги за ним, мальчик. Умоляй его уделить мне одну минуту для беседы!

Мое волнение удивило Теодора, однако он поспешил исполнить мое приказание, не задавая вопросов. Я с нетерпением ожидал его возвращения. Но уже очень скоро он привел в мою комнату желанного гостя. Это оказался человек величавой наружности с суровыми чертами лица и большими черными сверкающими глазами. Едва я его увидел, как что-то в нем вызвало у меня тайный трепет, если не сказать ужас. Костюм его был прост, волосы не напудрены, а черная бархатная лента, обвивавшая лоб, придавала ему мрачность. Лицо его носило следы глубокой меланхолии, походка была медлительной, манеры серьезными, величественными и торжественными.

Он учтиво мне поклонился и, обменявшись со мной обычными приветствиями, сделал знак Теодору удалиться, и паж тотчас повиновался.

– Я знаю, что вас гнетет, – сказал он, не давая мне заговорить, – и у меня есть власть избавить вас от ночной гостьи. Но до воскресенья сделать этого нельзя. В час наступления дня Господня духи тьмы теряют власть над смертными. После субботы Монахиня перестанет вас навещать.

– Можно ли мне осведомиться, – спросил я, – каким образом вы проникли в тайну, которую я тщательно хранил ото всех?

– Как могу я не знать о вашей печали, когда ее причина стоит возле вас?

Я вздрогнул, а незнакомец продолжал:

– Хотя вы зрите ее лишь один час в сутки, она с вами и днем и ночью, ни на миг не покидая. И не покинет, пока вы не исполните ее просьбу.

– Какую же?

– Это должна объяснить она сама. Мне же сие не открыто. С терпением дождитесь субботней ночи. И тогда все станет ясно.

Я не осмелился расспрашивать его дальше, а он переменил тему и заговорил о самых разных предметах, упоминал людей, умерших века и века тому назад, но так, словно знавал их живыми. Какую бы страну я ни назвал, оказывалось, что он ее посетил, а обширность и разнообразие его познаний глубоко меня восхитили. Я высказал мнение, что, столько путешествуя, столько видя и узнавая, он, конечно, получал великое наслаждение. Но он скорбно покачал головой.

– Никому, – отвечал он, – не постичь горести моего существования! Судьба обрекла меня на вечные скитания. Мне не дозволено оставаться на одном месте долее двух недель. У меня нет ни единого друга в мире, и в моих скитаниях я не могу им обзавестись. С какой радостью я лишился бы своей горестной жизни, ибо завидую тем, кто обрел покой могилы. Но Смерть бежит от меня, ускользает от моих объятий. Тщетно устремляюсь я навстречу опасностям. Бросаюсь в океан – и волны с отвращением выносят меня на берег; устремляюсь в огонь – и пламя отклоняется от меня. Подставляю себя ножам разбойников, их лезвия затупляются и ломаются о мою грудь. Голодный тигр содрогается при виде меня, а крокодил убегает от чудовища, более ужасного, чем он сам. Бог наложил на меня печать свою, и все его создания чтут роковой знак!

Он прикоснулся к черному бархату, закрывавшему его лоб. В глазах у него появилось такое выражение ярости, отчаяния и злобы, что я побледнел от ужаса. По телу у меня пробежала невольная дрожь, и незнакомец заметил это.

– Таково наложенное на меня проклятие, – продолжал он. – Я обречен внушать всем на меня смотрящим страх и отвращение. Вы уже ощущаете его влияние, и с каждой минутой ощущение это будет усиливаться. Не стану усугублять ваши страдания своим присутствием. Прощайте до субботы. Как только пробьет полночь, ждите меня здесь.

С этими словами он удалился, оставив меня дивиться таинственному изменению в его манере держаться и говорить.

Его заверения, что скоро я избавлюсь от посещений призрака, оказали на меня самое благотворное влияние. Теодор, с которым я обращался более как с приемным сыном, чем как со слугой, вернувшись в комнату, выразил удивление, такую он заметил во мне перемену к лучшему. Он поздравил меня с возвращением ко мне здоровья и изъявил восторг, что моя беседа с Великим Моголом принесла мне подобную пользу.

Наведя справки, я узнал, что незнакомец уже провел в Ратисбоне восемь дней. Из его слов следовало, что жить он тут сможет еще только шесть дней, а до субботы оставалось целых три дня! О, с каким жгучим нетерпением ожидал я ее! А пока Окровавленная Монахиня продолжала свои ночные посещения. Но надежда, что скоро им наступит конец, лишала их прежнего ужаса.

Наступила долгожданная ночь. Чтобы не вызвать подозрений, я лег в обычный свой час, но едва ухаживавшие за мной слуги удалились, как я вновь оделся и приготовился встретить незнакомца. Он вошел ко мне ровно в полночь. В руке он держал сундучок, который поставил возле камина. Он молча поклонился мне, я ответил ему поклоном, также ничего не сказав. Затем он открыл сундучок и достал небольшое деревянное распятие. Упав на колени, он устремил на распятие скорбный взгляд, а затем возвел глаза к Небу. Казалось, он горячо молится. Затем, благоговейно склонив голову, он трижды поцеловал распятие и встал, после чего извлек из сундучка закрытый крышкой кубок. Хранившейся в кубке жидкостью, которая выглядела как кровь, он обрызгал пол и, окунув в кубок конец распятия, очертил им круг посредине комнаты. Возле черты он расположил различные реликвии: черепа, кости и тому подобное, причем, как я заметил, выкладывал их в форме крестов. Наконец, взяв большую Библию, он вступил в круг и сделал мне знак последовать за ним. Я повиновался.

– Берегись произнести хоть слово, – прошептал незнакомец. – Не переступай черты и, если дорожишь собой, не вздумай смотреть на мое лицо!

Держа в одной руке распятие, а в другой Библию, он, казалось, погрузился в чтение. Куранты пробили час. Как обычно, я услышал шаги призрака по ступенькам, но знакомого холодного озноба не почувствовал. Я ждал появления Окровавленной Монахини с уверенностью. Она вошла в комнату, приблизилась к кругу и остановилась. Незнакомец произнес несколько непонятных слов. Затем, подняв голову и протянув распятие в сторону призрака, провозгласил громким и грозным голосом:

– Беатриса! Беатриса! Беатриса!

– Чего ты хочешь? – произнес призрак глухим запинающимся голосом.

– Что тревожит твой сон? Почему ты преследуешь и терзаешь этого юношу? Как можно вернуть покой твоей неприкаянной душе?

– Не смею ответить! Я не должна отвечать! Как хотела бы я упокоиться в могиле, но беспощадные повеления вынуждают меня продлевать мою кару!

– Знаешь ли ты эту кровь? Знаешь ли ты, в чьих жилах она струилась? Беатриса! Беатриса! Его именем приказываю тебе отвечать!

– Я не смею ослушаться тех, кто повелевает мной.

– Смеешь ли ты ослушаться меня?

Он произнес эти слова властным тоном и снял черную ленту со лба. Вопреки его предупреждению я подчинился любопытству и поднял глаза на его лицо. На лбу его был отпечаток пылающего креста! Не могу объяснить, почему этот вид внушил мне смертельный страх, но ничего подобного я никогда не испытывал. На мгновение я лишился чувств, таинственный ужас возобладал над моим мужеством, и, если бы заклинатель не схватил меня за руку, я упал бы за черту.

Придя в себя, я увидел, что пылающий крест произвел на призрачную Монахиню не меньшее действие. Лицо ее изобразило благоговение и великий страх, бестелесные члены ее содрогались.

– Да! – произнесла она наконец. – Я трепещу перед этим знаком! Я почитаю его! Я повинуюсь тебе! Узнай же, что кости мои до сих пор не погребены. Они тлеют в глубине Линденбергской дыры. И лишь этому юноше дано право предать их земле. Его собственные уста объявили, что он мой и телом и душой. Я не освобожу его от этого обета, и каждую ночь его будет поражать ужас, пока он не обяжется собрать мои истлевшие кости и похоронить их в семейном склепе его андалузского замка. Потом пусть отслужат тридцать месс за упокой моей души, и более я не стану тревожить этот мир. А теперь отпусти! Это пламя меня сжигает.

Он медленно опустил руку, сжимавшую распятие, которым до этой минуты указывал на нее. Она склонила голову и растаяла в воздухе. Заклинатель вывел меня из круга, убрал Библию и все остальное в сундучок, а затем обернулся туда, где я стоял, окаменев от удивления.

– Дон Раймонд, ты слышал, на каких условиях тебе обещан покой. Так исполни их в точности. Мне же остается только рассеять тьму, все еще окружающую историю этого духа, и сообщить тебе, что при жизни Беатриса носила фамилию де лас Систернас. Она была двоюродной бабкой твоего деда. Родство между вами требует от тебя уважения к ее праху, хотя непомерность ее преступлений должна вызвать у тебя содрогание. Что это были за преступления, лучше меня поведать тебе не может никто, ибо я знал святого человека, который положил конец ее ночным бесчинствам в замке Линденберг, и выслушал рассказ о них из собственных его уст.

Беатриса де лас Систернас постриглась в монахини в нежных летах не по собственной воле, но по настоянию родителей. Тогда она была еще слишком юна, чтобы сожалеть о радостях, которых монашество ее лишило. Но едва в ней пробудилась пылкая и сладострастная натура, как она безудержно предалась своим страстям и воспользовалась первым же случаем, чтобы обрести им удовлетворение. Случай этот представился только после долгих неудач, которые лишь пуще распаляли ее желания. Она сумела убежать из монастыря и уехала в Германию с бароном Линденбергом.

Несколько месяцев она жила у него в замке как его наложница. Вся Бавария была возмущена ее дерзким и бесстыдным поведением. Пиры ее соперничали роскошью с пирами Клеопатры, и Линденберг стал местом самых необузданных оргий. Не довольствуясь славой развратницы, она объявила себя атеисткой, постоянно поносила свои монашеские обеты и смеялась над самыми священными церковными обрядами.

Обладая столь порочной натурой, Беатриса недолго продолжала отдавать свою нежность одному. Поселившись в замке, она вскоре обратила внимание на младшего брата барона и пленилась его надменным лицом, гигантским ростом и геркулесовским телосложением. Она не намерена была прятать свою благосклонность. Однако Отто фон Линденберг даже превосходил ее порочностью. Он отвечал ей лишь в той мере, чтобы еще сильнее распалить ее страсть, а добившись желаемого, назначил ценой за свою взаимность убийство брата. Негодница согласилась на этот ужасный уговор. Для свершения страшного дела была назначена ночь. Отто, живший в небольшом поместье неподалеку от замка, обещал ждать ее в Линденбергской дыре в час, а также привести с собой надежных друзей, с чьей помощью он без труда станет хозяином замка, после чего не замедлит вступить с ней в брак. Именно это последнее обещание и взяло верх над остатками совести Беатрисы, так как барон, хотя и любил ее, заявил самым решительным образом, что женой его она никогда не будет.

Настала роковая ночь. Барон спал в объятиях своей коварной любовницы. Когда колокол замка пробил час, Беатриса выхватила из-под подушки кинжал и вонзила его в сердце своего любовника. Барон испустил ужасный стон и скончался. Убийца тотчас покинула кровать, взяла в одну руку светильник, в другую окровавленный кинжал и поспешила в пещеру. Привратник не осмелился не открыть ворота той, кого челядь в замке боялась куда больше, чем своего господина. Беатриса без помех добралась до Линденбергской дыры, где ее уже ожидал Отто. Он выслушал ее рассказ с ликованием, но, прежде чем она успела спросить, почему с ним никого нет, он объяснил, что не хотел, чтобы при их встрече присутствовали свидетели. На самом же деле, стремясь скрыть свою причастность к убийству, а также избавиться от женщины, чей необузданный и жестокий нрав заставлял его трепетать за собственную жизнь, он решил убить свою мерзкую сообщницу. Внезапно он бросился на нее, вырвал из ее руки кинжал, погрузил ей в грудь лезвие, еще дымившееся кровью его брата, а затем добил несколькими ударами.

Отто унаследовал линденбергское баронство. Убийство все приписывали только исчезнувшей монахине, и никто не подозревал, что на кровавое дело подстрекнул ее он. Однако, если люди оставили его преступление без кары, Божье правосудие не позволило ему мирно наслаждаться титулом и богатствами, добытыми кровью. Кости Беатрисы лежали непогребенные в Линденбергской дыре, но неприкаянная душа Беатрисы продолжала обитать в замке. Одетая как монахиня в ознаменование данных Небу и нарушенных обетов, с кинжалом, испившим крови ее любовника, и светильником, помогшим ей найти путь в темноте, она каждую ночь приходила к ложу Отто. В замке царило жуткое смятение – под сводами эхо отвечало воплям и стонам. Призрачная монахиня, проходя по старинным галереям, то страшно богохульствовала, то бормотала молитвы. Отто не вынес ужаса, который внушало ему это страшное видение, становившееся все страшнее с каждым новым посещением. Его сердце, не выдержав, разорвалось, и однажды утром он был найден на постели холодным и бездыханным. Но смерть его не положила конца ночным буйствам. Кости Беатрисы оставались непогребенными, и ее дух все так же бродил по замку.

Титул и поместье унаследовал дальний родственник. Однако рассказы про Окровавленную Монахиню (как начали называть призрак) столь напугали нового барона, что он обратился за помощью к прославленному заклинателю бесов. Этот святой человек вынудил ее на время оставить замок в покое. Она поведала ему свою историю, однако он не получил дозволения ни сообщить ее рассказ кому-либо другому, ни даже устроить так, чтобы прах ее похоронили в освященной земле. Обязанность эту приберегли для тебя, а тем временем дух ее был обречен бродить по замку и оплакивать свое преступление. Но как бы то ни было, заклинатель вынудил ее умолкнуть до конца своих дней. Пока он был жив, комната, где обитал призрак, стояла запертой и призрака никто не видел. Когда же пять лет спустя он скончался, Окровавленная Монахиня вновь стала являться людям, но лишь раз в пять лет, в тот самый день и в тот самый час, когда она вонзила кинжал в сердце своего любовника. Она выходила за ворота, посещала пещеру, где тлеют ее кости, возвращалась в замок, когда било два, и до истечения следующих пяти лет ее никто не видел и не слышал.

Она была обречена страдать столетие. Теперь этот срок миновал. Остается лишь схоронить кости Беатрисы. Я стал орудием, освободившим тебя от твоей призрачной мучительницы, и в безмерных моих горестях мысль, что я помог тебе, будет служить мне утешением. Прощай, юноша! Да насладится дух твоей родственницы покоем могилы, в котором отмщенье Господне отказывает мне во веки веков!

С этими словами незнакомец направился к двери.

– Помедлите еще немного! – сказал я. – Мое любопытство во всем, что касалось призрака, вы удовлетворили, однако оставляете меня на жертву еще более жгучего! Соблаговолите же открыть, перед кем я в таком неоплатном долгу. Вы упоминаете давно прошедшие события и людей, умерших столетия тому назад. Вы беседовали с заклинателем духов, который, по вашим же словам, уже без малого век как скончался. В чем объяснение? Что означает крест, пылающий у вас во лбу, и почему вид его ввергает мою душу в такой ужас?

Некоторое время он отказывался ответить, но в конце концов уступил моим мольбам и обещал открыть мне все при условии, что я подожду до следующего дня. Мне пришлось согласиться, и он ушел. Утром я тотчас спросил о незнакомце. Вообрази же мое разочарование, когда мне сообщили, что он уже покинул Ратисбон. Я отправил за ним слуг, но напрасно. Им не удалось открыть никаких его следов. С той минуты я больше ничего о нем не слышал и, полагаю, не услышу никогда.

Тут Лоренцо перебил своего друга.

– Как? – сказал он. – Ты не узнал, кто он был? И даже догадаться не попытался?

– Прошу прощения, – отвечал маркиз. – Когда я рассказал об этом случае моему дяде, кардиналу-герцогу, он ответил, что, без сомнения, этот необычайный человек был не кто иной, как прославленный скиталец, известный всюду под прозвищем Вечный жид. Предположение это подтверждали запрет проводить в одном месте более двух недель, запечатленный у него на лбу пылающий крест, воздействие этого креста на окружающих и еще многие другие подробности. Кардинал полностью в этом убежден, и я тоже склонен принять такое решение загадки как единственно правдоподобное. Но вернемся к тому, что произошло дальше.

С этого дня я начал выздоравливать с быстротой, изумлявшей лекаря и всех вокруг. Окровавленная Монахиня более не появлялась, и вскоре я уже отправился в Линденберг. Барон принял меня с распростертыми объятиями. Я рассказал ему о последнем событии, и его весьма обрадовало, что призрак перестанет посещать его замок даже и раз в пять лет. С сожалением я убедился, что мое отсутствие не ослабило безрассудной страсти доньи Родольфы. Во время моего краткого пребывания в замке она в беседе с глазу на глаз возобновила попытки добиться от меня взаимности. Я же, считая ее первопричиной всех моих страданий, питал теперь к ней одно отвращение. Скелет Беатрисы был найден в месте, которое она назвала, а так как я лишь ради этого вернулся в Линденберг, то и поспешил покинуть владения барона, равно торопясь и предать погребению прах убитой монахини, и бежать от посягательств женщины, мне противной. Я уехал, провожаемый угрозами доньи Родольфы, что мое пренебрежение неотмщенным не останется.

В Испанию я отправился самым прямым путем – Люка с моим багажом приехал ко мне еще в Линденберг. Добрался я до родной страны без происшествий и сразу же направился в андалузский замок моего отца. Прах Беатрисы был погребен в семейном склепе, все обряды были совершены и мессы отслужены, как она распорядилась. Теперь ничто не мешало мне сосредоточить все усилия на поисках монастыря, куда удалилась Агнеса. Донья Родольфа твердила мне, что ее племянница уже постриглась. Но я подозревал, что она обманывает меня из ревности и возлюбленная моя еще свободна от обета и может вступить со мной в брак. Я навел справки о ее семье. Оказалось, что донья Инесилья скончалась прежде, чем ее дочь успела достичь Мадрида. Ты, мой дорогой Лоренцо, сказали мне, еще не вернулся из путешествий. Твой батюшка уехал в отдаленную провинцию погостить у герцога де Медины, а про Агнесу никто ничего не знал. Теодора я перед отъездом из Германии отправил в Страсбург, как и обещал. Дед его тем временем скончался, и Маргарита унаследовала его состояние. Но все уговоры не покидать ее не возымели действия: Теодор простился с ней во второй раз и последовал за мной в Мадрид. Он не жалел усилий, чтобы способствовать предпринятым мною поискам. Но и совместные наши старания не принесли успеха. Место, где укрывали Агнесу, оставалось тайной, и я начинал терять надежду когда-либо свидеться с ней.

Около восьми месяцев тому назад я после вечера, проведенного в театре, полный грусти возвращался к себе. Ночь была темной, меня никто не сопровождал, и, погруженный в размышления, далеко не приятные, я обнаружил, что за мной следом идут трое мужчин, только когда свернул в безлюдную улицу, где все трое разом свирепо на меня набросились. Я отпрыгнул, выхватил шпагу, сбросил плащ и обмотал им левую руку. Густой мрак давал мне преимущество. Нападавшие наносили удары слепо и чаще мимо. В конце концов я сумел сразить одного из противников, но получил уже столько ран, а оставшиеся двое так меня теснили, что гибель моя была бы неминуемой, если бы лязг шпаг не привлек внимание какого-то кавалера. С обнаженной шпагой он бросился мне на помощь, за ним следовали слуги с факелами. Теперь дрались двое против двоих, однако браво не подумали отступить, пока не подбежали слуги, а тогда метнулись прочь и исчезли во тьме.

Мой спаситель учтиво заговорил со мной и осведомился, не ранен ли я. Ослабев от потери крови, я мог только слабым голосом поблагодарить его и попросить, чтобы кто-нибудь из его слуг проводил меня во дворец де лас Систернас. Едва я упомянул эту фамилию, как он назвался знакомым моего отца и объявил, что не отпустит меня, пока мои раны не будут перевязаны. Его дом, добавил он, совсем рядом, и я должен отправиться с ним туда. Настояния эти были столь искренними, что я уступил им и, опираясь на его руку, вскоре уже подошел к великолепному дворцу.

Дверь открыл седовласый слуга и, почтительно поздоровавшись с моим проводником, осведомился, скоро ли герцог, его господин, намерен покинуть загородный дом. Мой спаситель, ответив, что герцог думает пробыть там еще несколько месяцев, приказал послать за домашним врачом. Его приказание было тотчас выполнено. Меня усадили на диван в богато обставленной комнате, врач осмотрел мои раны и нашел их неопасными, однако добавил, что ночной воздух мне вреден. Мой спаситель принялся настаивать, чтобы я переночевал у него, и мне трудно было не принять его любезное приглашение.

Оставшись с ним наедине, я воспользовался этим, чтобы еще раз поблагодарить его, но он ничего не захотел слушать.

– Я почитаю себя счастливым, – сказал он, – что в моей власти было оказать вам эту ничтожную услугу, и навсегда останусь обязан моей дочери за то, что она задержала меня в монастыре Святой Клары до столь позднего часа. Величайшее почтение, которое я питаю к маркизу де лас Систернасу, хотя обстоятельства, увы, помешали нам узнать друг друга ближе, заставляет меня вдвойне радоваться случаю познакомиться с его сыном. Я не сомневаюсь, что мой брат, в чьем доме вы находитесь, весьма огорчится из-за того, что, будучи в отъезде, не мог сам принять вас. Но в отсутствие герцога глава семьи я, и заверяю вас, что дворец де Медина и все в нем – к полным вашим услугам.

Вообрази же мое изумление, Лоренцо, когда я узнал, что спаситель мой – дон Гастон де Медина. Оно могло сравниться лишь с тайной радостью, которую он доставил мне, упомянув, что Агнеса находится в монастыре Святой Клары. Правда, радость эта быстро угасла, когда в ответ на мои нарочито равнодушные вопросы я узнал, что его дочь действительно постриглась. Однако я не позволил себе при этом известии поддаться горю, утешаясь мыслью, что влияние моего дяди в Риме поможет удалить это препятствие и он без особого труда получит для моей возлюбленной папское разрешение ее монашеского обета. Я удвоил выражения благодарности и всячески изъявлял свой восторг от знакомства с доном Гастоном.

Тут в комнату вошел слуга и доложил, что браво, которого я ранил, подает признаки жизни. Я выразил желание, чтобы его перенесли в дом моего отца, где, как только к нему вернется речь, я допрошу его о причинах этого покушения на меня. Оказалось, что раненый уже может говорить, хотя и с трудом, и дон Гастон из любопытства стал настаивать, чтобы я допросил убийцу при нем. Однако никакого желания удовлетворить это любопытство у меня не было. Во-первых, не сомневаясь, кто причина этого нападения, я не хотел разоблачить перед доном Гастоном преступление его сестры. А во-вторых, я опасался, что он узнает во мне Альфонсо д’Альвараду и примет меры, чтобы не допустить меня до Агнесы. Все, что мне было известно о характере дона Гастона, указывало, что признаться ему в любви к его дочери, с тем чтобы получить от него согласие на мой план, было бы верхом неразумия. Убежденный, что и дальше он должен знать меня только как графа де лас Систернаса, я никак не мог допустить, чтобы он присутствовал при допросе браво, и я намекнул ему на свои подозрения, что в этом замешана женщина, чье имя наемный убийца может ненароком назвать, отчего мне следует допросить его без посторонних. Деликатность не позволила дону Гастону настаивать дальше, и браво перенесли в мой дом.

Утром я простился с доном Гастоном, который в тот же день намеревался вновь отбыть к герцогу. Раны мои были не более чем царапинами и не причиняли особых неудобств, – если бы некоторое время мне не пришлось держать руку в повязке, я мог бы сразу забыть о ночном приключении. Но рана браво оказалась смертельной. Он только успел признаться, что его наняла убить меня мстительная донья Родольфа, и через несколько минут испустил дух.

Теперь все мои мысли были заняты только тем, как найти возможность поговорить с моей прекрасной монахиней. Теодор взялся за дело, и на этот раз с успехом. Он с такой настойчивостью осыпал монастырского садовника подарками и обещаниями, что старик вскоре уже готов был услужить мне как мог и предложил провести меня в монастырь под видом своего помощника. План был приведен в исполнение немедля. В грубой одежде, с черной повязкой на глазу я был представлен настоятельнице, она соблаговолила одобрить выбор садовника, и я тут же приступил к исполнению своих обязанностей. Ботаника всегда меня влекла, и в новом моем положении мне это весьма пригодилось. Несколько дней я трудился в монастырском саду, не видя той, ради кого очутился там. На четвертое утро удача мне улыбнулась. Я услышал голос Агнесы и поспешил на его звук, но остановился, увидев настоятельницу, и укрылся за густыми кустами.

Настоятельница приблизилась к ним и вместе с Агнесой села на скамью. Я услышал, как она гневно бранит свою спутницу за непроходящую меланхолию. Она сказала ей, что в ее нынешнем положении оплакивать утрату возлюбленного уже преступно, но оплакивать утрату изменника – это величайшее безумие и нелепость. Агнеса отвечала так тихо, что я почти не различал ее слов, но заметил, что говорит она с кротостью и покорностью. Их разговор прервало появление молоденькой пансионерки, которая доложила настоятельнице, что ее ждут в приемной. Старуха встала, поцеловала Агнесу в щеку и удалилась. Но вестница осталась, и Агнеса стала ей хвалить кого-то. Я не понял кого, но ее юная собеседница, казалось, была восхищена и очень заинтересована. Моя монахиня показала ей какие-то письма. Та прочла их с видимым удовольствием, попросила разрешения переписать их и, к великой моей радости, ушла с ними.

Не успела она скрыться, как я покинул свое убежище. Боясь напугать мою прелестную возлюбленную, я подошел к ней тихо и молча, так как думал открыться ей не сразу. Но кто хоть на миг способен обмануть глаза любви? Она подняла головку и сразу же узнала меня вопреки моей одежде и повязке. С удивленным восклицанием она поднялась со скамьи и сделала движение уйти, но я поспешил за ней и удержал, умоляя, чтобы она меня выслушала. Агнеса, убежденная в моем коварстве, отказалась говорить со мной и потребовала, чтобы я немедленно покинул сад. Настал мой черед ответить отказом. Я поклялся, что не оставлю ее, какими бы опасными ни были последствия, пока она меня не выслушает. Я заверил ее, что она стала жертвой обмана своих родственников, что я могу неопровержимо доказать ей, какой чистой и бескорыстной была моя страсть, а затем спросил, зачем бы я пришел искать ее в монастыре, руководствуйся я теми эгоистическими побуждениями, которые приписали мне враги.

Мои мольбы, доводы и клятвы оставаться тут, пока она не обещает выслушать меня, вкупе с опасением, что нас увидят монахини, и еще не вполне изгладившейся из ее сердца нежностью ко мне моей предполагаемой измене вопреки наконец все-таки возобладали. Агнеса сказала, что исполнить мою просьбу теперь же она не может, но обещает прийти сюда вечером в одиннадцать часов и поговорить со мной в последний раз. Добившись этого обещания, я отпустил ее руку, и она быстро удалилась из сада.

О своем успехе я сообщил моему союзнику, старику садовнику, и он указал мне укромное место, где я мог дождаться ночи никем не замеченный. Туда я и проскользнул, когда мне, как и старику, пришел час удалиться до утра, и с нетерпением ждал одиннадцати. Ночная прохлада благоприятствовала мне, так как она удерживала остальных монахинь в кельях. Только Агнеса пренебрегла ею и еще до одиннадцати нашла меня на месте, где мы встретились днем. Не опасаясь, что нас прервут, я объяснил ей истинную причину моего исчезновения пятого мая. Мой рассказ, видимо, глубоко ее поразил. Когда я кончил, она призналась, что была несправедлива в своих подозрениях, и горько упрекала себя за то, что постриглась в отчаянии из-за моего предательства.

– Но теперь поздно сетовать, – сказала она. – Жребий брошен. Я дала обет и посвятила себя служению Небесам. Я понимаю, как мало подхожу для монашества. Мое отвращение к монастырской жизни растет день ото дня. Тоска и скука – вот мои постоянные спутницы, и не скрою от тебя, что любовь, которую я прежде питала к тому, кого собиралась назвать мужем, еще не угасла в моей груди. Но мы должны расстаться! Непреодолимая стена стоит между нами, и по эту сторону могилы нам более нельзя встречаться!

Я принялся убеждать ее, что наш союз еще возможен. Я превозносил влияние, каким кардинал, герцог Лерма, пользуется в Риме, и заверил ее, что без труда добьюсь освобождения ее от обета, а дон Гастон, добавил я, конечно, не будет нам препятствовать, узнав мое истинное имя и силу моей любви. Агнеса ответила, что я плохо знаю ее отца, если питаю подобные надежды. Во всех других отношениях он добр и благороден, но суеверие приобрело над ним слишком большую власть. И тут он непоколебим. Он не раз приносил в жертву своим понятиям самое дорогое и усмотрит оскорбление в том, что его сочли способным дозволить дочери нарушить клятву, данную Небесам.

– Хорошо, предположим, – начал я, – предположим, он не одобрит наш брак. Так пусть он ничего не знает, пока я не вызволю тебя из этой тюрьмы! Став моей женой, ты выйдешь из-под его власти. В его деньгах я не нуждаюсь, а когда он увидит, что его досада бесплодна, то, без сомнения, вернет тебе свою любовь. Но даже пусть случится худшее! Если дон Гастон окажется неумолим, все мои родственники будут соперничать, чтобы возместить тебе такую потерю, и в моем отце ты обретешь замену родителю, которого я тебя лишу.

– Дон Раймонд, – ответила Агнеса твердым, решительным голосом, – я люблю моего отца. В одном он обошелся со мной сурово, но я получала от него столько других доказательств его любви ко мне, что она стала мне необходима. Если я покину монастырь, он никогда меня не простит, а при одной мысли, что на смертном одре он меня проклянет, я леденею от страха. К тому же я чувствую, что мой обет нерушим. Я добровольно дала согласие посвятить себя Небесам, и будет преступлением взять его назад. Так изгони мысль о том, что мы когда-нибудь соединимся. Я отдана церкви и, как ни удручает меня наша разлука, сама буду препятствовать тому, что сделает меня виновной в моих собственных глазах.

Я все еще пытался рассеять эти неверные угрызения, когда монастырский колокол позвал монахинь к заутрене. Агнеса должна была подчиниться его звону, но прежде я вырвал у нее обещание встретиться со мной на этом же месте в следующую ночь. Встречи эти продолжались без помех несколько недель, и вот теперь, Лоренцо, я должен просить тебя о снисхождении. Подумай о нашем положении, нашей молодости, нашей верной любви, взвесь все обстоятельства наших встреч, и ты не только признаешь искушение непомерным, но и простишь меня, когда я признаюсь, что в минуту беспамятства честь Агнесы была принесена в жертву моей страсти.

Глаза Лоренцо сверкнули гневом, алая краска разлилась по его лицу. Он вскочил и схватился за шпагу. Но маркиз успел удержать его руку и дружески ее сжал:

– Мой друг! Мой брат! Дослушай меня до конца! А до тех пор сдержи свое негодование и убедись, что вся вина, если то, о чем я сказал, – преступление, падает только на меня, а не на твою сестру.

Лоренцо уступил настояниям дона Раймонда. Он снова сел, приготовясь слушать с угрюмым нетерпением. И маркиз продолжал:

– Не успели пройти первые порывы страсти, как Агнеса вырвалась из моих объятий с ужасом. Она назвала меня бесчестным соблазнителем, осыпала горчайшими пенями и в безумном отчаянии била себя в грудь. Вне себя от стыда за свою несдержанность я не находил слов оправдания. Я попытался утешить ее. Я бросился к ее ногам и умолял о прощении. Она вырвала руку, которую я схватил, чтобы прижать к губам.

– Не прикасайся ко мне! – вскричала она в гневе, ужаснувшем меня. – Коварный лжец! Чудовище неблагодарности! Как я в тебе обманулась! Я видела тебя своим другом, своим защитником и доверчиво предалась тебе, веря твоей чести, думая, что моей ничто не грозит. И ты, кого я обожала, покрыл меня стыдом и позором. Ты соблазнил меня нарушить клятвы, данные Богу! Тобой я низведена до положения самых непотребных женщин! Стыдись, злодей! А меня ты больше не увидишь!

Она поднялась со скамьи, на которой сидела. Я попытался остановить ее, но она вырвалась и скрылась в монастыре.

Я удалился, полный смущения и неуверенности. Наутро я, как всегда, пришел в сад, но Агнесы не увидел. Ночью я ждал ее на обычном месте наших свиданий, но тоже напрасно. Несколько дней и ночей миновали таким же образом. Наконец я увидел, как моя оскорбленная возлюбленная свернула в аллею, где я работал. Она шла с той же юной пансионеркой, опираясь на ее руку, словно от слабости. Едва взглянув на меня, она тотчас отвернулась. Я ожидал, думая, что она вернется, но она направилась к монастырю, более не посмотрев на меня, презрев полный раскаяния взгляд, которым я умолял ее о прощении.

Едва монахини удалились, ко мне печально подошел старый садовник.

– Сеньор, – начал он, – к моему прискорбию, более я вам полезен быть не могу. Сестра, с которой вы встречались, сейчас сказала мне, что откроет все матери настоятельнице, коли я снова впущу вас в сад. Еще она поручила передать вам, что ваше присутствие здесь – оскорбление и если вы сохранили хоть каплю уважения к ней, то более никогда не попытаетесь увидеть ее. Простите, что я дольше не могу способствовать вашему маскараду. Коли настоятельница узнает про мой проступок, так может не просто прогнать меня, а по злобе обвинит в осквернении обители, чтобы меня бросили в темницу инквизиции!

Тщетно я пытался отговорить его от такого решения. Он запретил мне доступ в сад, и Агнеса упорствовала в отказе увидеться со мной или ответить на мои письма. Через две недели мой отец тяжко заболел, и я должен был поспешить в Андалусию. Хотя недуг его врачи сразу признали смертельным, он болел долго, и я не мог покинуть его, а после его кончины устройство дел еще задержало меня в Андалусии. Затем я возвратился в Мадрид и нашел у себя дома вот это письмо.

Тут маркиз отпер ящик кабинета, вынул сложенный лист и протянул его Лоренцо. Тот развернул письмо и узнал почерк сестры. Оно гласило:

В какую бездну горести ты вверг меня, Раймонд! Ты принуждаешь меня стать такой же преступной, как ты сам. Я решила более не видеться с тобой, а если смогу, то и забыть тебя или же вспоминать о тебе лишь с ненавистью. Но существо, к которому я уже питаю материнскую нежность, молит меня простить моего соблазнителя и воззвать к его любви как к единственному средству спасения. Раймонд, я ношу под сердцем твое дитя. Я трепещу мщения настоятельницы. Я страшусь за себя, но куда сильнее за невинное создание, чья жизнь неотторжима от моей. Если мое положение будет открыто, нам обоим суждена гибель. Сообщи мне свой план. Садовник, обещавший доставить это письмо, изгнан из монастыря, и мы уже не можем полагаться на его помощь. Новый садовник неподкупен. Передать ответ всего надежнее можно, положив его под статую святого Франциска в церкви капуцинов. Туда я каждый четверг хожу исповедоваться и легко сумею взять твое письмо. Я слышала, тебя нет в Мадриде! Должна ли я молить о том, чтобы ты ответил сразу, как вернешься? Не думаю. Ах, Раймонд! Сколь жестока моя судьба! Обманутая ближайшими родственниками, вынужденная обречь себя на служение долгу, для которого не рождена, сознающая святость этого долга и соблазненная нарушить его тем, от кого, казалось, могла не ждать коварства, я теперь поставлена обстоятельствами перед выбором между смертью и клятвопреступлением. Женская робость и материнская любовь не оставляют места для колебаний. Но, давая согласие на твой план, я чувствую всю безмерность своей вины. Кончина моего бедного отца, отошедшего в мир иной после нашего рокового свидания, устранила одно препятствие. Он спит в могиле, и я более не страшусь его гнева. Но от гнева Бога – о Раймонд! – кто оградит меня? Кто может защитить меня от моей совести? От меня самой? Я гоню такие мысли. Они сводят меня с ума. Мое решение принято. Добейся освобождения меня от обета. Я готова бежать с тобой. Напиши мне, муж мой! Скажи, что разлука не угасила твоей любви, скажи, что ты спасешь от смерти свое нерожденное дитя и его злополучную мать. Я живу в вечных муках ужаса. Всякий брошенный на меня взгляд, мнится мне, разоблачает мою тайну, мой стыд. И ты причина этой муки! О, когда мое сердце тебя полюбило, как мало подозревало оно, что ты причинишь ему такую боль!

Агнеса

Прочитав это письмо, Лоренцо молча отдал его маркизу, и тот, убрав письмо в кабинет, продолжил свой рассказ.

– Мой восторг, когда я прочел то, о чем так мечтал, на что перестал надеяться, был чрезвычаен. План придумать затруднений не составило. Когда дон Гастон открыл мне, где находится его дочь, я не сомневался в ее согласии бежать со мной, а потому тотчас рассказал обо всем кардиналу, герцогу Лерме, и он уже начал хлопотать о папской булле. К счастью, потом я не попросил его оставить это дело и лишь несколько дней назад получил от него известие, что буллу он ждет со дня на день. Я с радостью счел бы это достаточным, но кардинал, кроме того, написал, что мне тем не менее следует найти способ увезти Агнесу из монастыря без ведома настоятельницы. Он не сомневался, что последняя будет очень рассержена тем, что лишится особы столь высокого положения, и сочтет отказ Агнесы от обета оскорблением для своего монастыря. Он представил ее женщиной властной и мстительной, способной на всякие крайности. Следовало опасаться, что она заточит Агнесу в подземельях монастыря и положит конец моим надеждам вопреки папской булле. Обдумав все это, я решил немедля похитить мою возлюбленную и до прибытия буллы укрыть ее в поместье кардинала-герцога. Он одобрил мое намерение и обещал дать приют беглянке. Затем по моему распоряжению новый садовник монастыря Святой Клары был похищен и заперт у меня во дворце. Таким способом я раздобыл ключ от садовой калитки, и мне оставалось лишь оповестить Агнесу. Что я и сделал в письме, которое, как ты видел, отнес нынче вечером в церковь. В нем я сообщил ей, что завтра в полночь приду за ней, что у меня есть ключ от садовой калитки и она может надеяться на скорое освобождение.

Теперь, Лоренцо, ты дослушал до конца мою длинную повесть и знаешь все. В свое оправдание я могу сказать только, что мои намерения в отношении твоей сестры всегда были самыми чистыми, что я хотел и хочу сделать ее своей женой. И уповаю, что ты, взвесив обстоятельства, нашу юность, нашу любовь, не только простишь нам минутное уклонение с пути добродетели, но и поможешь мне искупить мою вину перед Агнесой и обрести освященное Церковью право на нее и на ее любовь.

Глава 2

Кого в ладье тщеславья славы вал

Влечет, гонимый ветрами похвал,

Играет тем, шутя, коварный бриз:

Возносит к небу и швыряет вниз!

Кто славы ищет, проиграет тот:

Вздох оживит его и вздох убьет.

Поуп[18]

Так маркиз заключил свое повествование. Лоренцо, прежде чем ответить, несколько минут раздумывал. Наконец он прервал молчание.

– Раймонд, – сказал он, беря руку маркиза, – суровый закон чести требует, чтобы я твоей кровью смыл пятно, легшее на нашу семью, но обстоятельства, жертвой которых вы стали, препятствуют мне считать тебя врагом. Искушение было слишком велико, а причина всех этих горестей – суеверие моих родителей, и они виновны более, чем ты или Агнеса. То, что было между вами, нельзя изменить, но можно загладить, связав вас узами брака. Ты был всегда и остаешься самым моим дорогим… нет, моим единственным другом! К Агнесе я питаю нежную любовь и никому с такой охотой не вручил бы ее у алтаря, как тебе. Завтра ночью я пойду с тобой и сам провожу ее в дом кардинала. Мое присутствие послужит оправданием ее поведению и снимет с нее вину за бегство из монастыря.

Маркиз поблагодарил его с самой горячей признательностью, после чего Лоренцо сообщил ему, что он может более не опасаться козней доньи Родольфы. Миновало уже пять месяцев с тех пор, как баронесса пришла в такой неистовый гнев, что у нее лопнула жила и через несколько часов она испустила дух. Затем он заговорил об Антонии. Маркиз весьма удивился, услышав про свою новую родственницу: его отец унес ненависть к Эльвире в могилу и никому ни словом не обмолвился, что ему известна судьба вдовы его старшего сына. Дон Раймонд заверил своего друга, что он, разумеется, признает свою невестку и ее прекрасную дочь. Приготовления к бегству не позволят ему побывать у них на следующий день, но он поручил Лоренцо заверить их в его дружбе и выдать Эльвире от его имени любую сумму, в какой она может нуждаться. Лоренцо обещал это сделать, как только узнает, где она поселилась. Затем он простился со своим будущим родственником и вернулся во дворец де Медина.

Когда маркиз вошел к себе в спальню, уже занималась заря. Понимая, что рассказ его займет не один час, и не желая, чтобы его прерывали, он, едва усадив Лоренцо, отослал слуг спать. А потому он несколько удивился, увидев в гардеробной Теодора. Паж сидел за столом с пером в руке и был так поглощен своим занятием, что не заметил появления господина. Маркиз остановился, наблюдая за ним. Теодор написал несколько строк, остановился, зачеркнул часть написанного и опять принялся писать, но с улыбкой; видимо, очень собой довольный. Наконец он бросил перо, вскочил со стула и радостно захлопал в ладоши.

– Вот-вот! – произнес он вслух. – Теперь превосходно!

Его восторги прервал смех маркиза, догадавшегося, чем он занимался.

– Что превосходно, Теодор?

Паж вздрогнул и оглянулся. Он покраснел, бросился к столу, схватил исписанный лист и в смущении спрятал его.

– Ах, ваша светлость! А я и не знал, что вы тут. Могу ли я вам чем-нибудь услужить? Люка уже лег спать.

– Я последую его примеру, после того как скажу тебе свое мнение о твоих стихах.

– Моих стихах, ваша светлость?

– Да-да! Я уверен, что ты тут сочинял стихи! Ведь только это могло помешать тебе лечь. Где они, Теодор? Мне хочется прочесть твои вирши.

Щеки Теодора стали совсем багровыми. Ему не терпелось показать свое творение, но прежде он хотел, чтобы на этом настояли.

– Право, ваша светлость, они недостойны вашего внимания.

– Как? Стихи, которые ты только что объявил превосходными? Нет-нет, дай посмотреть, совпадут ли наши мнения. Обещаю, ты найдешь во мне снисходительного критика.

Мальчик достал лист с нарочитой неохотой, но радость, заблестевшая в его темных выразительных глазах, выдала его юное тщеславие. Маркиз улыбнулся, наблюдая движения души, еще не научившейся успешно прятать свои чувства. Он расположился на диване, и Теодор, на лице которого надежда боролась с опасениями, приготовился в тревоге ждать, когда маркиз окончит чтение следующих строк.

Любовь и старость

Выл ветер, ночь была черна.

Угрюм, у очага без сна

Сидел, согбен, старик Анакреон[19].

Вдруг открылась хижины дверь.

Кого же видит он теперь?

Приветствует его с улыбкой Купидон.

«Как? Это ты? – вскричал старик,

И краска гнева в тот же миг

Сменила желчь морщинистых ланит. —

Иль вздумал ты огонь любви

Зажечь в хладеющей крови?

От жала стрел твоих мне старость верный щит.

Зачем пришел ты в сей приют?

Здесь смех и ласки не живут.

Долины эти негой не манят.

Здесь слышен только ветра вой.

Здесь правит Старость, деспот злой.

Мой пуст цветник, а в сердце вечный хлад.

Прочь! С луком улетай скорей

В беседку между роз, лилей.

Ждет не дождется друга дева там.

Пронзи Дамону сердце ты

И Хлое сладкие мечты

Навей, крыло свое прижав к ее устам.

Там ты резвись, там ты играй!

Оставь холодный этот край!

Не властен ты над сединой моей.

О, скольких слез в расцвете лет

И вздохов стоил мне твой гнет!

Обманщик, не страшусь теперь твоих сетей.

Прочь с глаз моих! Мой мирный кров

Не место для коварных ков!

Изведал хитрость я твою и ложь.

Твои улыбки я презрел,

Но острых опасаюсь стрел.

Лети же прочь! Здесь жертвы вновь ты не найдешь».

«Ты глуп стал в старости, – изрек,

Нахмурясь, оскорбленный бог. —

Коль мне слова такие говоришь!

Я ж все равно тебя люблю,

Хоть дружбу ты отверг мою

И радости прошедших дней теперь бранишь.

Одна пренебрегла тобой!

Но прочих нимф влюбленных рой

Ужель про Юлию забыть не дал?

О Человек! Ты вечно так!

Сто милостей тебе пустяк,

За промах же один готов поднять скандал.

Кто был с тобой у речки той,

Где Лесбия купалась в зной?

Кто известил, что Дафну сон сморил?

На помощь Тирса стала звать,

Кто научил ее обнять?

Любовь, Анакреон изменник! Иль забыл?

Ты „милый мальчик“ звал меня,

„Мое блаженство“, „светоч дня“.

Не можешь без меня, ты клялся, жить.

Меня ты нянчил, целовал.

Когда же чашу наливал,

Подслащивал вино, мне дав глоток испить.

Ужель возврата нет тем дням?

И суждена разлука нам?

К тебе не буду в сердце возвращен?

Но нет! Напрасен этот страх!

Твой взор, улыбка на устах

Мне говорят, что мил тебе я и прощен.

Любим, обласкан, вновь могу

С тобой резвиться на лугу,

Уставши, на груди твоей усну.

Согреет сердце факел мой,

Сражусь я за тебя с Зимой,

Вновь приведу сюда я Младость и Весну!»

Тут мальчик, развернув крыло,

Златое выдернул перо

И протянул поэту этот дар.

Анакреон перо берет,

И грез прекрасных хоровод

Предстал его глазам, и сердце полнит жар.

А в хижине светло как днем.

Пылает грудь любви огнем.

Магическую лиру он берет.

По струнам, столько лет немым,

Проводит перышком златым,

Могуществу Любви поэт хвалу поет.

Услышав имя это, лес

Стряхнул снега. Гремит окрест,

Ломаясь, лед. Зима бежала прочь.

Зазеленел земли покров,

Зефиры веют средь цветов,

И солнце льет лучи, прогнав надолго ночь.

Сильваны, фавны тут как тут,

И нимфы к хижине бегут,

Покорствуя призыву дивных струн.

И сладкозвучного певца

Готовы слушать без конца.

Сгорают от любви и мнят – он снова юн.

А непоседа Купидон

Порхает, точно сам влюблен.

То тронет пальцем звонкую струну,

То поцелуем песнь прервет,

К груди певца на миг прильнет

Иль розами его украсит седину.

Тут рек поэт: «У алтаря

Любви служу отныне я.

О помощи просить не стану вновь

Ни Феба, ни богов иных.

Тебе, о Купидон, мой стих.

Владеет лирою моей одна Любовь.

И не вернусь я к давним дням,

Когда героям и царям

Хвалы я пел и звал их на войну.

Теперь я о царях молчу,

Героев славить не хочу,

Отныне лира будет петь любовь одну».

Маркиз вернул лист, ободряюще улыбнувшись.

– Твое стихотворение мне весьма понравилось, – сказал он. – Однако значение моему мнению тебе придавать не следует. В стихах я плохой судья, ибо за всю жизнь сотворил лишь шесть строчек, и они произвели столь злосчастное впечатление, что я твердо решил ими и ограничиться. Однако я отвлекся. Намеревался же я сказать, что найти занятие хуже стихоплетства ты не мог бы. Автор, хорош он, или плох, или как раз посередине, – это зверь, на которого охотятся все кому не лень. Пусть не все способны писать книги, но все почитают себя способными судить о них. Плохое сочинение несет кару в себе самом, вызывая пренебрежение и насмешки. А хорошее возбуждает зависть и обрекает своего создателя на тысячу унижений. Он становится жертвой пристрастной и зложелательной критики. Этот бранит композицию, тот стиль, третий – мысли, в нем заключенные; те же, кому не удается обнаружить недостатки в книге, принимаются поносить автора. Они ревностно доискиваются до самых ничтожных обстоятельств, которые могут сделать предметом насмешек его характер или поведение, и стремятся ранить человека, раз уж не могут повредить писателю. Короче говоря, выступить на поприще литературы – значит добровольно подставить себя стрелам пренебрежения, насмешек, зависти и разочарования. Пишешь ли ты хорошо или дурно, не сомневайся, что клевет тебе не избежать. Собственно говоря, в этом обстоятельстве начинающий автор обретает главное свое утешение. Он вспоминает, как часто Лопе де Вега и Кальдерон подвергались гонениям злобных и завистливых критиков, а потому скромно верит, будто и ему выпала та же судьба. Однако я понимаю, что все мои мудрые поучения ты пропускаешь мимо ушей. Сочинительство – это мания, победить которую никакими доводами невозможно. И мне так же не по силам убедить тебя не писать, как тебе меня – не любить. Однако, если уж ты должен время от времени поддаваться пиитической лихорадке, будь, во всяком случае, осмотрителен и показывай свои стихи лишь тем, чье расположение к тебе снищет им одобрение.

– Так вы, ваша светлость, не находите эти строки хотя бы сносными? – спросил Теодор со смиренным и огорченным видом.

– Ты меня не понял. Как я уже сказал, мне они весьма понравились, но мое расположение к тебе делает меня пристрастным, а другие, возможно, будут судить их гораздо строже. Должен заметить, однако, что даже моя слабость к тебе не ослепляет меня настолько, чтобы я не заметил кое-какие недостатки. Например, ты ужасно путаешься в метафорах и более склонен полагаться на слова, чем на смысл. Некоторые строки явно написаны только для рифмы, а почти все лучшие мысли заимствованы у других поэтов, хотя сам ты мог и не заметить кражи. Все эти недостатки иногда неизбежны в длинной поэме, но короткое стихотворение должно быть правильным и безупречным.

– Все это верно, сеньор, но заметьте, я пишу лишь ради собственного удовольствия.

– Тем менее простительны недостатки в твоих стихах. Небрежности можно спустить тем, кто работает за деньги, кто обязан завершить такой-то заказ к такому-то сроку и кому платят за количество, а не за качество написанного. Но тем, кого авторами сделала не нужда, кто пишет лишь для славы и имеет досуг отделывать свои творения, извинить недостатки невозможно, и они заслуживают острейших критических стрел.

Маркиз поднялся с дивана. Лицо пажа приняло выражение унылой грусти, и его господин это заметил.

– Однако, – добавил он с улыбкой, – мне кажется, этих строк тебе стыдиться нечего. Стих у тебя легкий и слух как будто верный. Читая твое стихотворение, я получил немалое удовольствие и, если это не составит большого затруднения, буду тебе весьма обязан за список.

Лицо Теодора сразу прояснилось. Он не заметил полуласковой, полуиронической улыбки, которая сопровождала эту просьбу, и с восторгом обещал перебелить стихи для маркиза. Тот удалился к себе в спальню, посмеиваясь над тем, с какой быстротой утешили тщеславие Теодора его последние слова. Он бросился на свое ложе, и вскоре им овладел сон, рисуя ему самые чудесные картины его счастья с Агнесой.

Вернувшись во дворец де Медина, Лоренцо тотчас спросил, нет ли для него писем. Ему принесли четыре, но того, которого он ждал, между ними не оказалось. Леонелла не сумела написать ему в тот же вечер. Однако в своем нетерпении покорить сердце дона Кристобаля, которое, льстила она себя мыслью, уже почти ей принадлежало, тетка Антонии не могла допустить, чтобы он хотя бы еще день пребывал в неведении, где ее искать. Вернувшись из церкви, она с ликованием поведала сестре, как внимателен к ней был красавец-кавалер и как его спутник взялся ходатайствовать за Антонию перед маркизом де лас Систернасом. Эльвира выслушала этот рассказ с совсем иным чувством, попеняла сестре за неосмотрительность, с какой она доверила ее историю совершенно незнакомому человеку, и выразила опасение, как бы этот необдуманный шаг не настроил маркиза против нее. Однако главное свое опасение она скрыла от сестры. С тревогой она заметила, как при упоминании Лоренцо по лицу ее дочери разлился жаркий румянец. Робкая Антония не осмеливалась произнести его имя, но, сама не зная почему, смутилась, когда разговор зашел о нем, и попыталась перевести его на Амбросио. Эльвира заметила чувства, волнующие ее юную грудь, и потребовала, чтобы Леонелла нарушила обещание, которое дала кавалерам. Вздох, вырвавшийся при этих словах у Антонии, утвердил осторожную мать в этом решении.

Однако Леонелла и не думала подчиниться ему. Она не сомневалась, что его породила зависть, что ее сестра боится, как бы ей не достался знатный супруг. Никому ничего не сказав, она при первом удобном случае отправила Лоренцо следующее послание, которое ему подали, едва он открыл глаза:

Без сомнения, сеньор дон Лоренцо, вы уже не раз обвиняли меня в неблагодарности и забывчивости, но, слово девственницы, не в моих силах было исполнить мое вчерашнее обещание. Не знаю даже, как описать вам, сколь странно моя сестра отнеслась к вашему желанию посетить ее. Она необычная женщина и обладает многими превосходными качествами, но ревность ко мне часто внушает ей совершенно необъяснимые мысли. Услышав, что ваш друг оказал мне некоторые знаки внимания, она тотчас встревожилась, осудила мое поведение и наотрез запретила мне сообщить вам, где мы живем. Моя глубокая признательность вам за любезно предложенные услуги и… признаться ли?.. мое желание еще раз увидеть галантного дона Кристобаля не позволяют мне последовать ее запрету. И вот я улучила минуту сообщить вам, что мы проживаем на улице Сан-Яго в пяти дверях от дворца д’Альборнос и почти напротив цирюльника Мигеля Колло. Спросите донью Эльвиру Дальфа, ибо, подчинившись приказу свекра, моя сестра сохранила девичью фамилию. В восемь вечера нынче вы можете застать нас дома, но ни словом не выдайте, что я написала вам. Если увидите графа д’Оссорио, скажите ему… Я краснею, признаваясь… Скажите ему, что и его приглашает расположенная к нему

Леонелла

Заключительная фраза была написана красными чернилами, означавшими стыдливую краску на ее щеках, вызванную таким насилием над ее целомудрием.

Едва дочитав это послание, Лоренцо отправился на поиски дона Кристобаля. Так и не отыскав его, он явился к донье Эльвире один, к величайшему разочарованию Леонеллы. Служанка, которую он просил доложить о себе, уже сообщила, что ее госпожа дома, и та вынуждена была его принять, хотя и с великой неохотой, которая еще увеличилась из-за изменившегося выражения на лице Антонии, и не стала меньше, когда юноша вошел. Изящество его телосложения, одушевленное лицо и непринужденная учтивость убедили Эльвиру, что такой гость может быть опасен для ее дочери. Она решила встретить его с холодной вежливостью, отказаться от его услуг с благодарностью и мягко дать почувствовать, что ему больше не следует их навещать.

Войдя, Лоренцо увидел Эльвиру на диване – ей нездоровилось, Антония сидела подле нее с пяльцами, а Леонелла, одетая пастушкой, держала в руке «Диану» Монтемайора[20]. Хотя Эльвира была матерью Антонии, Лоренцо невольно ожидал найти в ней истинную сестру Леонеллы и дочь «честного и усердного сапожника, каких и в Кордове мало». Одного взгляда было достаточно, чтобы открыть ему глаза. Он увидел перед собой женщину, чьи черты, несмотря на время и страдания, все еще хранили следы замечательной красоты. Они дышали серьезностью и достоинством, смягчавшимися ласковой благожелательностью. Лоренцо подумал, что в юности она, вероятно, была похожа на свою дочь, и охотно извинил безрассудство покойного графа де лас Систернаса. Она пригласила его сесть и сама тотчас опустилась на диван.

Антония встретила его скромным реверансом и вновь взялась за рукоделие. Ланиты ее алели, и она низко склонилась над пяльцами, желая скрыть волнение. Ее тетка сочла нужным напустить на себя девичью стыдливость. Она делала вид, будто краснеет, трепещет, и, потупившись, ждала учтивых комплиментов дона Кристобаля. Через несколько минут, убедившись, что он к ней не подходит, она подняла глаза и только теперь с досадой обнаружила, что Медина пришел один. Нетерпеливость не позволила ей ждать объяснения, и, перебив Лоренцо, который передавал поручение Раймонда, она пожелала узнать, что случилось с его другом.

Лоренцо, полагая, что ему необходимо остаться у нее в милости, попытался успокоить ее, несколько поступившись правдой.

– Ах, сеньора, – ответил он грустным голосом, – как удручен он будет, что лишился этой возможности засвидетельствовать вам свое почтение! Болезнь близкого родственника понудила его внезапно уехать из Мадрида. Но по возвращении он, несомненно, с восторгом воспользуется первым случаем броситься к вашим ногам!

Тут его глаза встретились с глазами Эльвиры, и негодующий упрек в них был ему достаточной карой за ложь. Обман, кроме того, не достиг цели: Леонелла, надувшись, встала и сердито удалилась в свою комнату.

Лоренцо поспешил загладить промах, уронивший его во мнении Эльвиры. Он пересказал свой разговор с маркизом в том, что касалось ее, сообщил о намерении Раймонда признать вдову своего брата и передал его просьбу считать Лоренцо его заместителем до тех пор, пока он не свидится с ней. Это известие сняло с Эльвиры тяжелое бремя тревоги. Теперь она обрела покровителя для лишившейся отца Антонии, чье будущее внушало ей сильнейшие опасения. Избавившись от своих страхов, она не поскупилась на благодарности тому, кто так предупредительно помог ей. Но тем не менее не пригласила его бывать у них. Однако, когда Лоренцо, прощаясь, встал и попросил ее дозволения иногда справляться о ее здоровье, учтивость и искренность его слов, признательность за услугу и уважение к нему как к другу маркиза не позволили ей ответить ему отказом. И она с неохотой согласилась принимать его у себя. Пообещав не злоупотреблять ее добротой, он ушел.

Антония осталась наедине с матерью. Наступило молчание. Обеим хотелось говорить об одном и том же, и обе не знали, как приступить к этому разговору. Одной уста запечатывала непонятная ей робость, вторая боялась убедиться, что ее дурные предчувствия верны, или же внушить дочери мечты, которые, возможно, в ней еще не пробудились. Наконец Эльвира все-таки заговорила:

– Прекрасный молодой человек, Антония. Мне он очень понравился. Он в церкви долго оставался рядом с тобой?

– Все время, пока я была в церкви, он не отходил от меня. Уступил мне свой табурет, был очень любезен и внимателен.

– Неужели? Так почему же ты мне про него не упомянула? Твоя тетушка изливалась в похвалах его другу, ты превозносила красноречие Амбросио. Но ни она, ни ты ни слова не сказали ни про наружность дона Лоренцо, ни про его достоинства. Если бы Леонелла не сообщила, что он намерен помочь нам, я даже не знала бы о его существовании.

Она умолкла. Антония покраснела, но ничего не ответила.

– Быть может, ты судишь его более сурово, чем я? По моему мнению, внешность его приятна, разговор указывает на ум, а манеры безупречны. Однако тебе он мог показаться иным. Ты могла счесть его отталкивающим и…

– Отталкивающим? Ах, милая матушка, разве я могла бы так подумать? Я была бы очень неблагодарной, если бы осталась равнодушна к его давешней учтивости, и совсем слепой, если бы не заметила его достоинств. Его облик так изящен, так благороден! Манеры такие мягкие и все же такие мужественные! Я еще ни разу не видела, чтобы в одном человеке соединялось столько высоких качеств, и, думается, в Мадриде не найти ему равного.

– Так почему же ты только теперь хвалишь этого мадридского феникса? Почему скрыла от меня, что его общество тебе приятно?

– Право, не знаю. Вы задаете мне вопрос, который меня озадачивает. Я тысячу раз готова была заговорить о нем. Его имя рвалось с моих уст, но произнести его вслух у меня недоставало смелости. Однако, если я про него и молчала, это не значит, что я о нем мало думала.

– Этому я верю. Но сказать, почему тебе недоставало смелости? Да потому что, привыкнув доверять мне самые тайные свои мысли, ты не знала, как скрыть, а в то же время боялась признать, что в сердце твоем поселилось чувство, которое, как ты заранее знала, я не одобрю. Подойди ко мне, дитя мое!

Антония оставила пяльцы, бросилась на колени у дивана и спрятала лицо в материнских коленях.

– Не бойся, милая моя девочка. Считай меня столько же подругой, сколько матерью, и не страшись услышать от меня упреки. Я прочла тайну твоего сердца. Ведь ты еще не научилась скрывать свои чувства, и они не могли избежать моего внимательного взгляда. Этот Лоренцо опасен для твоего душевного покоя. Он уже затронул твое сердечко. Правда, я заметила без труда, что тебе отвечают взаимностью. Но каковы могут быть следствия такой привязанности? Ты бедна и не имеешь друзей, моя Антония. Лоренцо – наследник герцога Медины-Цели. Пусть у него самые благородные намерения, дядя никогда не даст согласия на ваш союз, а без согласия герцога не дам своего согласия и я. По горькому опыту я знаю, какие страдания подстерегают ту, что приходит женой в семью, не желающую ее принять. Так борись со своим чувством. Каких терзаний это тебе ни стоило бы. Сердечко у тебя нежное и привязчивое. Оно уже пробудилось. Однако, надеюсь, когда ты убедишься, что не должна поддаваться таким чувствам, у тебя достанет твердости изгнать их из сердца.

Антония поцеловала материнскую руку и обещала полное повиновение, и Эльвира продолжала:

– Чтобы помешать твоей страсти расти, необходимо будет помешать Лоренцо бывать у нас. Услуга, им оказанная, не позволяет мне просто отказать ему от дома. Но если только я не составила о его характере слишком уж лестного мнения, он сам перестанет бывать у нас, когда я объясню ему причины и положусь на его благородство. В следующий же раз, когда мы увидимся, я честно открою ему, в какое трудное положение ставит нас его присутствие. Что скажешь ты, дитя мое? Ведь это необходимо сделать, не так ли?

Антония без колебаний согласилась со всем – хотя и не без сожалений. Мать нежно ее поцеловала и удалилась к себе в спальню. Антония последовала ее примеру и так часто клялась не думать больше о Лоренцо, что только о нем и думала, покуда сон не смежил ей вежды.

Пока мать с дочерью вели этот разговор, Лоренцо поспешил к маркизу. Все было готово для второго похищения Агнесы, и в двенадцать друзья уже были с каретой, запряженной четверней, у садовой ограды обители святой Клары. Дон Раймонд достал ключ и отпер калитку. Они вошли и остановились, ожидая, что к ним вот-вот присоединится Агнеса. Наконец маркиз потерял терпение. Начиная опасаться, что вторая попытка окажется не более удачной, чем первая, он предложил дойти до монастырских зданий. Друзья так и сделали, но везде было темно и тихо. Настоятельница решила сохранить случившееся в строжайшей тайне, боясь, что грех одной монахини навлечет позор на всех остальных или же могущественная родня помешает ей расправиться с намеченной жертвой. Поэтому она приняла все меры, чтобы любовник Агнесы не заподозрил, что его план разоблачен и его возлюбленной предстоит понести кару за свое отступничество. Та же причина заставила ее отказаться от мысли схватить неведомого соблазнителя в монастырском саду. Это вызвало бы большой переполох, и весь Мадрид заговорил бы о том, что случилось в ее обители. Она удовлетворилась тем, что надежно заперла Агнесу и не стала мешать ее любовнику. Все произошло, как она предвидела. Маркиз и Лоренцо прождали до рассвета, а затем бесшумно удалились, очень встревоженные неудачей и не понимая ее причины.

Утром Лоренцо явился в обитель и попросил свидания с сестрой. Настоятельница вышла к решетке со скорбным лицом и объявила ему, что Агнеса несколько дней находилась в сильном расстройстве, что сестры тщетно уговаривали ее объяснить причину и обратиться к ним за любящим советом и утешением, однако она упорно молчала. Но в четверг вечером расстройство это перешло в тяжкий недуг, и она не может встать с постели. Лоренцо не поверил ни единому слову. Он настаивал на свидании с сестрой. Если она не может выйти к решетке, пусть его проводят к ней в келью. Тут настоятельница перекрестилась. Как! Взгляд мужчины осквернит ее святую обитель? И она выразила изумление, что Лоренцо мог подумать о подобном. Его просьба невыполнима, сказала она. Но если он вернется на следующий день, ее любимая дочь, наверное, уже настолько оправится, что сможет увидеться с ним в приемной у решетки. Получив это заверение, Лоренцо вынужден был удалиться, но оно его не удовлетворило, и он трепетал за судьбу сестры.

На следующий день он явился в ранний час. «Агнесе стало хуже. Врач объявил, что положение опасно. Ей предписан полный покой, и брату увидеть ее невозможно!» Ответ этот привел Лоренцо в ярость. Он требовал, умолял, угрожал. Прибегнул ко всем средствам, лишь бы увидеть Агнесу. Но настояния его остались столь же бесплодными, как и накануне, и он в отчаянье вернулся к маркизу. Тот со своей стороны не жалел усилий, чтобы узнать, почему его план не удался. Дон Кристобаль, которому он теперь доверился, попытался выведать что-нибудь у старой привратницы, своей давней знакомицы, но она была настороже, и он ничего не выяснил. Маркиз сходил с ума от тревоги, Лоренцо тоже. Оба не сомневались, что план бегства был раскрыт. Оба были убеждены, что болезнь Агнесы – выдумка, но не видели, как вырвать ее из рук настоятельницы.

Лоренцо посещал монастырь ежедневно и ежедневно слышал, что его сестре становится хуже. Это его не тревожило, так как он был уверен в мнимости этого недуга. Но он ничего не знал ни о ней, ни о причинах, почему настоятельница мешает им увидеться, и вот это ввергало его в чрезвычайную тревогу. Он все еще не мог решить, какие предпринять шаги, когда маркиз получил письмо от кардинала, герцога Лермы. К письму была приложена ожидаемая папская булла, гласившая, что Агнеса освобождается от обета и должна быть возвращена родственникам. Этот важнейший документ подсказал друзьям, как им следует действовать. Было решено, что Лоренцо немедля явится с буллой к настоятельнице и потребует, чтобы ему тотчас вернули сестру. Ссылки на болезнь утрачивали силу. Булла предоставляла брату Агнесы право безотлагательно забрать ее из монастыря. И он решил сделать это на следующий же день.

Теперь, перестав тревожиться за сестру, ободренный надеждой скоро вернуть ей свободу, он мог посвятить несколько часов любви и Антонии. В то же время, что и в прошлый раз, он отправился к донье Эльвире. Она заранее предупредила служанку, чтобы Лоренцо проводили прямо к ней. Но как только о нем доложили, Антония удалилась с Леонеллой, и, войдя в комнату, он застал в ней хозяйку совсем одну. Она приняла его не столь холодно, как в первый раз, и предложила ему сесть подле себя на диване. Затем без промедления перешла к делу, как и было условлено между ней и Антонией.

– Не сочтите меня неблагодарной, дон Лоренцо, и не думайте, будто я уже забыла, какую важную услугу вы мне оказали, поговорив с маркизом. Ничто на свете не понудило бы меня поступить так, кроме благополучия моей дочери, моей любимой Антонии. Мое здоровье слабеет, и только Богу известно, как скоро я предстану перед Его престолом. Дочь моя останется без родителей, а если семья де лас Систернас откажет ей в покровительстве, то и без друзей. Она молода, простодушна, ничего не знает о коварстве мира и достаточно красива, чтобы стать жертвой соблазнителя. Судите же сами, как меня страшит то, что ее ожидает. Судите же сами, с каким тщанием должна я оберегать ее от возможного их общества, не то в ней может заговорить еще дремлющая страстность. Вы располагаете к себе, у Антонии нежное, любящее сердце, и она благодарна вам за ваше ходатайство перед маркизом. Ваше присутствие заставляет меня трепетать, я боюсь, что оно пробудит в ней чувства, которые омрачат всю дальнейшую ее жизнь или внушат ей надежды, напрасные и непозволительные для девушки в ее положении. Простите, что я признаюсь в своих страхах, и пусть извинением мне послужит искренность. Я не могу отказать вам от дома, этого не допускает признательность, и мне остается лишь воззвать к вашему великодушию и умолять вас пощадить чувства встревоженной, обожающей матери. Поверьте, я всей душой сожалею, что необходимость заставляет меня отказаться от знакомства с вами. Но иного выхода нет, и ради Антонии я должна умолять вас более нас не навещать. Выполнив мою просьбу, вы увеличите уважение, которое я уже к вам питаю и которого, как все меня убеждает, вы бесспорно заслуживаете.

– Ваша откровенность меня чарует, – отвечал Лоренцо. – Вы убедитесь, что не обманываетесь в своем лестном для меня мнении. И все же я надеюсь, что мое возражение окажется достаточно убедительным, чтобы вы взяли назад свою просьбу, подчиниться которой я могу лишь с величайшей неохотой. Я люблю вашу дочь, люблю всем сердцем и не мыслю счастья больше, нежели пробудить в ней взаимность и получить ее руку у алтаря. Правда, сам я небогат, смерть отца оставила меня без особых средств к существованию, но у меня есть надежды, позволяющие мне просить в жены дочь графа де лас Систернаса.

Он хотел было продолжить, но Эльвира прервала его:

– Ах, дон Лоренцо, за пышностью этого титула вы забываете низость моего происхождения. Вы забываете, что я вот уже четырнадцать лет живу в Испании, не признанная родней моего мужа, и живу на скудное содержание, которого едва хватало на поддержку и образование моей дочери. Нет, мной пренебрегали даже мои кровные родственники, которые из зависти сомневаются в подлинности брака. После смерти моего свекра мне перестали выплачивать содержание, и я оказалась на краю нищеты. В этом положении меня разыскала сестра, которая вдобавок ко всем своим чудачествам обладает горячим, щедрым и привязчивым сердцем. Она помогала мне из небольшого наследства, которое оставил ей наш отец, уговорила меня поехать в Мадрид и содержала меня с дочерью с тех пор, как мы покинули Мурсию. Так не считайте Антонию дочерью графа де лас Систернаса, считайте ее бедной беззащитной сиротой, внучкой ремесленника Торрибио Дальфа, живущей на деньги дочери этого ремесленника. Сравните это положение с положением племянника и наследника могущественного герцога де Медины. Я верю, что намерения ваши благородны. Но надежды на то, что ваш дядя одобрит такой союз, нет никакой, а потому я предвижу, что ваша любовь будет губительной для душевного покоя моей дочери.

– Простите меня, сеньора, но вы находитесь в заблуждении, если полагаете, что герцог Медина похож на большинство людей. Он великодушен и терпим, любит меня, и у меня нет оснований опасаться, что он запретит наш брак, когда поймет, что без Антонии для меня не будет счастья. Но, предположим, он не даст согласия: чего мне страшиться? Мои родители скончались, мое небольшое состояние принадлежит мне без всяких условий. Его хватит, чтобы Антония не знала бедности, а я променяю герцогство Медина на ее руку без единого вздоха сожаления.

– Вы молоды и пылки. Такие мысли для вас естественны. Но опыт, на горе, научил меня, что на неравных браках лежит проклятие. Я вышла замуж за графа де лас Систернаса против воли его родных. Сколько терзаний я перенесла из-за этого опрометчивого шага! Куда бы мы ни отправлялись, ненависть отца преследовала Гонсальво. Мы впали в нищету, и рядом не было друга, чтобы помочь нам. Наша взаимная любовь еще сохранялась, но, увы, порой угасая. Привыкший к богатству и роскоши, мой муж не мог перенести переход к нужде и неудобствам. Он с тоской вспоминал былую беспечную жизнь. Он сожалел о положении, от которого отказался ради меня, и, когда им овладевало отчаяние, упрекал меня за то, что я обрекла его на нищету и убогость. Он называл меня своей злой судьбой! Источником своих горестей, причиной своей погибели! О боже! Он не знал, что упреки моего собственного сердца были куда тяжелее! Он не понимал, что я страдаю втройне – за себя, за моих детей и за него! Правда, гнев его никогда долго не длился. Искренняя любовь ко мне скоро воскресала в его сердце, и тогда в своем раскаянии из-за слез, которые вызывали у меня недавние упреки, он мучил меня даже еще больше. Он бросался ничком на землю, умолял меня о прощении самыми отчаянными словами и проклинал себя как убийцу моего душевного покоя. Наученная опытом, что брак, заключенный без одобрения обеих семей, должен быть несчастным, я спасу мою дочь от горестей, которые выпали на долю мне. Пока я жива, без согласия вашего дяди она никогда не станет вашей. А он, без сомнения, такого брака не одобрит. Власть его огромна, и я не допущу, чтобы Антония подверглась его гневу и гонениям.

– Гонениям? Но их же так просто избежать! Пусть случится худшее – достаточно будет покинуть Испанию. Мое имущество легко обратить в деньги. Острова Западных Индий станут нашим надежным приютом. На Испаньоле у меня есть поместье, правда ничего не стоящее. Мы бежим туда, и я сочту остров своей родиной, если Антония будет там со мной.

– О юность! Это лишь желанные грезы! Вот и Гонсальво думал так же. Воображал, что может покинуть Испанию без сожалений. Но первые же часы расставания открыли ему глаза. Вы еще не знаете, что такое оставить родину, и оставить навсегда! Вы еще не знаете, что такое променять то, что вам знакомо с младенчества, на неведомые варварские края! Быть забытым, навеки забытым товарищами юности. Видеть, как самые близкие вам, как предметы вашей нежной привязанности умирают от недугов, вызываемых тамошним воздухом, и не иметь возможности найти для них помощь! Я все это пережила! Мой муж и два чудных младенца обрели могилу на Кубе. И мою малютку Антонию спасло только мое возвращение в Испанию. Ах, дон Лоренцо! Можете ли вы понять, как я страдала в разлуке с родиной! Способны ли вы догадаться, как горько я сожалела обо всем, что я оставила в Испании, и как дорого мне стало само это слово – Испания! Я завидовала ветрам, дувшим в ту сторону. А когда мимо моего окна проходил какой-нибудь испанский матрос, распевая ту или иную знакомую песню, слезы навертывались мне на глаза, пока я вспоминала мой родимый край. И Гонсальво тоже… Мой муж.

Эльвира умолкла. Голос ее прервался, и она спрятала лицо за носовым платком. Потом поднялась с дивана и продолжала:

– Простите, но я должна покинуть вас на несколько минут. Воспоминания о моих бедах слишком взволновали меня, мне надобно побыть одной. До моего возвращения прочтите эти строки. Я нашла их в бумагах мужа после его смерти. Узнай я раньше, что он чувствовал все это, горе меня убило бы. Он написал эти стихи, когда мы плыли на Кубу и его ум был так затуманен горем, что он забыл про свою жену и детей. То, что мы теряем, всегда кажется нам самым дорогим. Гонсальво покидал Испанию навсегда, а потому Испания была ему драгоценней всего, что есть в мире. Прочтите их, дон Лоренцо. Они дадут вам некоторое представление о чувствах изгнанника!

Эльвира вложила в руку Лоренцо исписанный лист и вышла из комнаты. Юноша начал читать, и вот что он прочел:

Изгнание

Прости, Испания моя! Мы боле

Не свидимся! Прости же навсегда!

Тебя, твердит мне сердце, полнясь боли,

Гонсальво не увидит никогда.

Устали ветры спорить на просторе,

Корабль мой тихо по зыбям плывет.

Слабею духом и кляну я море,

Что от Испаньи прочь меня влечет.

Родимый брег и шпили золотые

Моим глазам еще видны пока.

А с мыса звуки полились простые,

Но сладкие родного языка.

Там на скале рыбак с веселой песней

Развесил сеть, труд завершив дневной.

В картинах, что одна другой чудесней,

Былое воскресает предо мной.

Счастливец! Час урочный наступает,

Когда вернется он под отчий кров.

Ночная тьма сиянье дня сменяет,

И ужин незатейливый готов.

Любовь и Дружба с ним за стол садятся,

Нет у него ни горя, ни забот.

От близких он не должен отказаться.

Он не вздыхает, горьких слез не льет.

Счастливец! А вот мной неумолимо

Играет Рок, и нынче должен я

Покинуть все, что с детства мной любимо.

Сколь жребий мне завиден рыбаря!

Пастушки я уже не встречу снова,

Что, с козами бродя по крутизне,

Стенает о жестокости милого,

Пастушьего рожка не слышать мне.

Покой домашний позабыть мне надо,

К родительской груди мне не прильнуть.

Воспоминанья – вот моя отрада.

В палимый солнцем край лежит мой путь,

Где душная жара болезни множит,

Где змеи с тиграми кишат в лесах,

Где жажды утолить ничто не может,

Где желтая чума наводит страх.

Но все, чем угрожают те пределы, —

И медленная смерть во цвете лет,

И злая боль, терзающая тело,

И черных лихорадок тяжкий бред —

Не так страшны, не так тяжки, как мука

Прощания с тобой, любимый край!

Все радости души убьет разлука,

Я сердцу своему твержу «прощай».

О, горе мне! Как часто в сновиденьях

Стремиться буду к родине моей!

И плакать о минувших наслажденьях,

И вспоминать покинутых друзей.

Долины Мурсии я в грезах озираю.

Вон в виноградниках знакомый склон,

Вон лес, в котором все поляны знаю,

Вон башни замка, где я был рожден.

Страна моя! Моих надежд обитель!

О, знаю, все восторги дней былых

Отныне станет Память, злой мучитель,

Преображать в источник мук моих.

Увы мне! В море кануло светило,

Сокрылись шпили, темен небосклон.

Ночная тьма далекий берег скрыла.

Вот виден – и уже не виден он.

Замрите, ветры! Не вздымайтесь, волны!

Усни, мой барк! И, чуть морской простор

Вновь солнце озарит, пусть, счастья полный,

Опять узрит Испанию мой взор.

Напрасны все моления и речи!

Крепчает ветер. Поутру в пути

От этих мест мы будем уж далече.

О, навсегда, Испания, прости!

Лоренцо едва успел прочесть эти строфы, как открылась дверь и к нему возвратилась Эльвира. Слезы, пролитые наедине с собой, принесли ей облегчение, и она обрела свое обычное спокойствие.

– Мне больше нечего сказать вам, дон Лоренцо, – произнесла она. – Вы узнали мои страхи, узнали причины, почему я умоляю вас не посещать нас больше. Я без колебаний доверилась вашей чести, и, я уверена, вы не опровергнете моего высокого о вас мнения.

– Еще только один вопрос, сеньора, и я прощусь с вами. Если герцог Медина одобрит мою любовь, будет ли мое предложение неприемлемо для вас и для прекрасной Антонии?

– Я буду с вами откровенна, дон Лоренцо. Брак этот представляется весьма маловероятным, и я боюсь, что дочь моя слишком уж пылко о нем мечтает. Вы приобрели власть над ее юным сердечком, и это очень меня тревожит. Я вынуждена отказаться от знакомства с вами, чтобы власть эта еще не усилилась. Что до меня, не сомневайтесь, я буду рада, если моя дочь сделает такую превосходную партию. Здоровье мое, ослабленное горем и болезнями, не позволяет мне надеяться на долгую жизнь, и я трепещу при мысли, что оставлю ее под покровительством совсем чужого человека. Маркиза де лас Систернаса я совершенно не знаю. Он, конечно, женится. Антония может не понравиться его супруге и тогда лишится своего единственного друга. Если герцог, ваш дядя, даст свое согласие, можете не сомневаться в согласии моем и моей дочери. Но без его согласия не надейтесь на наше. И во всяком случае, каким бы ни было решение герцога, пока оно не станет вам известно, прошу вас, не укрепляйте своим присутствием увлечения Антонии. Если вы получите дозволение родных назвать ее своей женой, мои двери распахнутся перед вами. Если последует отказ, удовольствуйтесь моей признательностью и уважением, но помните, что встречаться больше мы не должны.

Лоренцо неохотно обещал подчиниться ее приговору, но добавил, что надеется незамедлительно получить согласие, которое даст ему право возобновить знакомство с ними. Затем он объяснил, почему маркиз не приехал сам, и счел возможным доверить ей историю своей сестры. А в заключение сказал, что надеется освободить Агнесу завтра же, а как только страхи дона Раймонда рассеются, он не замедлит лично заверить донью Эльвиру в своей дружбе и покровительстве. Но она покачала головой.

– Я боюсь за вашу сестру, – сказала она. – Мне много рассказывала о нраве настоятельницы обители Святой Клары моя подруга, которая воспитывалась в одном с ней монастыре. По ее словам, она высокомерна, упряма, суеверна и мстительна. С тех пор мне довелось услышать, что она горит желанием сделать свою обитель образцовой в Мадриде и не прощает тех, чья неосторожность может бросить на нее хоть малейшую тень. Хотя натура у нее очень властная и крутая, она, когда ей это нужно, умеет надеть личину мягкой доброжелательности. Она не брезгует никакими средствами, чтобы залучать знатных девиц под свое начало. Если разбудить в ней злобу, она неумолима и так бесстрашна, что не останавливается перед самыми жестокими карами, лишь бы наказать тех, кто эту злобу вызвал. Без сомнения, уход вашей сестры из монастыря она сочтет оскорблением и пустит в ход всевозможные хитрости, только бы не подчиниться приказу его святейшества папы, и меня страшит мысль, что донья Агнеса находится в руках этой опасной женщины.

Лоренцо встал, прощаясь. Эльвира протянула ему руку, которую он почтительно поцеловал и, сказав, что надеется незамедлительно получить право также приветствовать и Антонию, отправился к себе домой. Эльвира осталась очень довольна их разговором и с радостью подумала, что он может стать ее зятем, однако благоразумие не позволило ей сообщить дочери о радужных надеждах, которые теперь начала питать она сама.

Едва рассвело, как Лоренцо уже явился в монастырь Святой Клары, вооруженный папской буллой. Монахини были у заутрени. Он с нетерпением ожидал конца службы, и наконец к решетке приемной подошла настоятельница. Он потребовал свидания с Агнесой, старуха с печальным видом ответила, что милое дитя с каждым часом слабеет и врачи отчаиваются, но твердо настаивают, что спасти ее может только полный покой, а потому к ней нельзя допускать никого, чье присутствие может ее взволновать. Лоренцо не поверил ни единому слову, как не поверил выражениям горя и нежности к Агнесе, на которые настоятельница не скупилась. Чтобы покончить с этим, он вложил буллу ей в руку и потребовал, чтобы его сестру, больна ли, не больна, немедленно ему выдали.

Настоятельница приняла буллу с видом почтительного смирения, но едва глаза ее скользнули по строчкам, как ярость взяла верх над усилиями лицемерия. Багровая краска разлилась по ее лицу, и она метнула в Лоренцо взгляд, полный ярости и угроз.

– Приказ его святейшества папы! – произнесла она с гневом, который не сумела скрыть. – О, я выполнила бы его неукоснительно, но, к несчастью, сие не в моей власти.

Лоренцо перебил ее возгласом, полным удивления.

– Повторяю, сеньор, выполнить этот приказ я не властна. Сострадая чувствам брата, я подготовила бы вас к грустному известию постепенно, так, чтобы вы перенесли его мужественно. Но мне придется забыть мои добрые намерения. Вот приказ безотлагательно отпустить с вами сестру Агнесу, и посему мне остается только без обиняков сообщить вам, что в прошлую пятницу она скончалась.

Лоренцо в ужасе отшатнулся и побледнел. Но краткое раздумье убедило его в том, что настоятельница лжет, и это вдохнуло в него бодрость.

– Вы меня обманываете! – воскликнул он гневно. – Всего пять минут назад вы заверили меня, что она, хотя и очень больна, еще жива! Немедленно приведите ее! Я должен увидеть ее и увижу! Всякая попытка воспрепятствовать мне бесполезна.

– Вы забываетесь, сеньор! Вы обязаны почитать не только мой сан, но и мой возраст. Вашей сестры более нет. Если я и не сразу открыла вам это, то потому лишь, что опасалась, как бы столь нежданное известие не ввергло вас в слишком исступленное горе. Поистине плохая благодарность за мою заботливость! И скажите, зачем бы мне удерживать ее? Одного ее желания покинуть нашу обитель было бы достаточно, чтобы я сама захотела ее отослать, видя в ней позор для ордена святой Клары. Однако она показала себя куда более недостойной моего доброго расположения. Ее преступления велики, и когда вы узнаете причину ее смерти, дон Лоренцо, то, без сомнения, возрадуетесь, что подобной твари уже нет в живых. В прошлый четверг, когда она вернулась с исповеди в церкви капуцинов, ей стало дурно. Недуг ее был странным, но она упорно скрывала причину, а мы, благодарение Пресвятой Деве, слишком не осведомлены в подобном, чтобы самим ее угадать! Судите же, какой была наша растерянность, каким был наш ужас, когда наутро она разрешилась мертвым младенцем и сразу скончалась сама… Как так, сеньор? Ужели лицо ваше и правда не выражает ни удивления, ни негодования? Ужели вам было известно бесстыдство вашей сестры и вы сохранили любовь к ней? В таком случае вы не нуждаетесь в моем сострадании. Больше мне сказать вам нечего. Могу лишь повторить, что исполнить распоряжение его святейшества не в моей власти. Агнесы больше нет, и, чтобы убедить вас в правдивости моих слов, призываю в свидетели сладчайшего Спасителя нашего, что вот уж три дня как ее погребли! – И с этими словами она поцеловала небольшое распятие, свисавшее с ее пояса. Затем поднялась с кресла и вышла из приемной. У двери она сказала Лоренцо с презрительной улыбкой: – Прощайте, сеньор. От подобного мне неизвестны никакие средства. Боюсь, даже еще одна папская булла вашей сестры не воскресит.

Удалился и тяжко удрученный Лоренцо. Но горе дона Раймонда, когда он узнал скорбную новость, граничило с безумием. Он отказывался поверить, что Агнеса умерла, и твердил, что ее по-прежнему скрывают стены монастыря Святой Клары. Никакие доводы не могли переубедить его, и каждый день он измышлял новый план, как получить о ней какие-нибудь сведения, и все они оказывались одинаково безуспешными.

Со своей стороны Медина смирился с мыслью, что больше никогда не увидит сестры. Однако он был убежден, что смерть ее не была естественной, а потому поощрял розыски дона Раймонда, решив жестоко отомстить бессердечной настоятельнице, если его подозрения хоть чем-то подтвердятся. Потерю сестры он оплакивал искренне, но огорчался и потому, что приличия заставили его на некоторое время отложить разговор с герцогом об Антонии. Однако его посланцы постоянно следили за дверью Эльвиры. Ему было известно, когда и куда выходила его возлюбленная. А так как по четвергам она неизменно слушала проповедь в церкви капуцинов, он знал, что хотя бы раз в неделю увидит ее непременно, хотя, соблюдая свое обещание, всегда скрывался от ее взора. Так прошли два долгих месяца. Об Агнесе ничего узнать не удалось, и все, кроме маркиза, считали ее мертвой. Теперь Лоренцо решил открыть дяде свое сердце. Он уже несколько раз намекал, что подумывает жениться, и намеки эти принимались столь благосклонно, что он не сомневался в желанном ответе на свою просьбу.

Глава 3

Пока они друг друга обнимали,

Благословляли ночь, день – проклинали.

Ли[21]

Взрыв первых восторгов миновал, любострастие Амбросио было удовлетворено, плотская радость угасла, ее место занял стыд. В смятении, ужасаясь своей слабости, он вырвался из объятий Матильды и почувствовал себя отступником. О случившемся он думал со страхом, пугаясь разоблачения. Будущее ввергало его в трепет. Сердцем его овладело уныние, принеся с собой пресыщенность и отвращение. Он избегал взгляда соучастницы своего грехопадения. В меланхолическом молчании оба погрузились в тягостные размышления.

Первой его прервала Матильда. Она нежно взяла его руку и прижала к пылающим губам.

– Амбросио! – прошептала она тихим дрожащим голосом.

Аббат содрогнулся и посмотрел на Матильду. Ее глаза были полны слез, ланиты горели румянцем стыда, мольба в ее взоре испрашивала сострадания.

– Губительница! – сказал он. – В какую бездну отчаяния ты меня ввергла! Если твой пол будет открыт, за минутное удовольствие я заплачу честью… нет, самой жизнью! Я был глупцом, что доверился твоим соблазнам! Что делать теперь? Как искупить мой проступок? Какая епитимья загладит мое согрешение? Негодная женщина, ты навеки лишила меня душевного покоя!

– Все эти упреки мне, Амбросио? Мне, кто принесла тебе в жертву мирские радости, упоение роскошью, девичью стыдливость, своих друзей, состояние и доброе имя? Что сохранила я из того, чего лишился ты? Разве я не разделила твою вину? Разве ты не разделял мое блаженство? Вину, сказала я? Но в чем наша вина, кроме как во мнении безрассудного света? Если свет ничего не знает, наши восторги становятся божественными и невинными! Противоестественным был твой обет целомудрия! Мужчина был сотворен не для него. А будь любовь преступлением, Бог не создал бы ее такой чудесной, такой необоримой! Прогони же тучи со своего чела, Амбросио! Предайся полностью тем наслаждениям, без которых жизнь – дар пустой. Перестань пенять мне за то, что я научила тебя блаженству, и вольно дели его с женщиной, которая тебя обожает.

Пока она говорила, глаза ее исполнились восхитительной неги. Грудь вздымалась. Она нежно обвила его руками, привлекла к себе и прильнула губами к его губам. В Амбросио вновь забушевало желание. Жребий был брошен, его обеты уже были нарушены, он уже совершил преступление, так почему бы не насладиться его плодами? Он прижал ее к груди с удвоенным пылом. Более не связанный стыдом, он дал волю своим буйным наклонностям, а прелестная распутница пускала в ход все изобретения сладострастья, все тонкости искусства наслаждения, которые могли усилить блаженство обладания ею и придать новое упоение восторгам ее любовника. Амбросио купался в плотских радостях, доселе ему неведомых. Ночь пролетела быстро, и утро порозовело, застав его все еще в объятиях Матильды.

Опьянев от наслаждения, монах встал с роскошного ложа сирены. Он больше не думал со стыдом о своей невоздержанности, не страшился мщения оскорбленных Небес. Опасался он только, как бы Смерть не отняла у него яства, которые из-за долгого поста казались особенно аппетитными. Матильда еще испытывала действие яда, но сладострастный монах потому лишь опасался за нее, что видел в ней не свою спасительницу, а наложницу. Лишившись ее, где еще он отыщет любовницу, с которой мог бы отдаваться страсти столь необузданно и в такой безопасности? И он настойчиво попросил ее применить средство, с помощью которого, по ее словам, она могла спасти свою жизнь.

– Да! – ответила Матильда. – Ты заставил меня почувствовать, как драгоценна жизнь, и я спасу свою. Никакая опасность меня не испугает, я смело взгляну на плоды моего действия и не содрогнусь перед их ужасами. Я буду думать, что моя жертва ничто в сравнении с обладанием тобою, которое она купит; я буду вспоминать, что миг в твоих объятиях в этом мире более чем оплачивает век мучений в том. Но прежде чем я совершу этот шаг, Амбросио, дай мне торжественную клятву не спрашивать никогда, как я спасу себя.

Он дал ей нерушимую клятву.

– Благодарю тебя, любимый. Предосторожность эта необходима, ибо ты, сам того не зная, находишься во власти глупых предрассудков. То, чем я должна заняться в эту ночь, может испугать тебя своей необычностью и принизить меня в твоем мнении. Скажи мне, есть у тебя ключ от маленькой калитки в западной стене сада?

– От калитки, которая ведет на кладбище нашего монастыря и монастыря Святой Клары? Нет. Но я могу без труда достать его.

– Тебе надо сделать только это. Впусти меня на кладбище в полночь. Последи, пока я спущусь в подземелье святой Клары, чтобы ничьи любопытные глаза меня не увидели. Оставь меня там одну на час, и жизнь, которую я посвящаю твоим наслаждениям, будет спасена. Чтобы не вызвать подозрений, не навещай меня днем. Не забудь про ключ и что я жду тебя перед полуночью. А! Я слышу приближающиеся шаги! Оставь меня, я притворюсь спящей.

Монах подчинился и вышел из кельи. На пороге он встретился с отцом Паблосом.

– Я, – сказал тот, – хочу посмотреть, как себя чувствует мой юный пациент.

– Тс-с-с! – шепнул Амбросио, прижимая палец к губам. – Говори потише. Я как раз ухожу. Он погрузился в глубокий сон, который, несомненно, будет ему полезен. Не буди его, он очень хотел уснуть.

Отец Паблос послушался и направился с аббатом в часовню, потому что позвонили к заутрене. В дверях часовни Амбросио охватило смущение. Он не привык ощущать себя виноватым, и ему казалось, что все читают по его лицу, как он провел ночь. Он попробовал молиться, но грудь его не полнилась религиозным экстазом. Мысли его незаметно обращались к тайным прелестям Матильды. Но отсутствие чистоты сердца он возмещал внешним благочестием. Чтобы вернее скрыть свой грех, он удвоил показную набожность и никогда еще не являл такой преданности Небесам, как теперь, когда нарушил данные Богу клятвы. Так он незаметно для себя добавил лицемерие к отступничеству и прелюбодеянию. Последние два прегрешения были следствием соблазна, устоять перед которым было почти невозможно, но теперь он стал повинен в сознательном грехе, стараясь скрыть те, в которые был втянут другой.

По окончании службы Амбросио удалился к себе в келью. Наслаждения, которые он вкусил впервые, все еще занимали его мысли. Дух его был в смятении, мозг ввергнут в хаос раскаяния, сладострастья, тревоги и страха. Он с сожалением вспоминал о душевном мире, о стойкой добродетели, которые были его уделом до этого дня. Он предался бешенству плоти, самая мысль о котором еще сутки назад ввергла бы его в ужас. Он содрогался, думая, что пустячный недосмотр его или Матильды мгновенно уничтожит здание доброй славы, которое он воздвигал тридцать лет, и сделает его предметом омерзения для людей, чьим кумиром он пока остается. Совесть яркими красками живописала ему его клятвопреступление и слабость. Страх преувеличивал гибельные последствия, и он уже видел себя в темнице инквизиции. Эти мучительные мысли сменялись воспоминаниями о красоте Матильды и тех восхитительных уроках, которые, раз выученные, уже невозможно забыть. Единственный брошенный на них взгляд примирил его с самим собой. Он счел, что невинность и честь – недорогая цена за блаженства прошлой ночи. Даже мысль о них преисполнила его душу экстазом. Он проклинал тщеславие, которое принудило его провести расцвет молодости в заточении, не ведая прелестей Любви и Женщины. Он решил в любом случае продолжать отношения с Матильдой и призвал на помощь все доводы, которые могли подкрепить это решение. Он спросил себя, в чем будет заключаться его вина, если его уклонение от устава останется никому не известным, и каких дурных последствий должен он опасаться. Строго выполняя все остальные требования устава, кроме соблюдения целомудрия, он, конечно, сохранит уважение людей и даже защиту Небес. Он полагал без труда получить прощение за столь небольшое и естественное отклонение от обетов. Но он забыл, что после произнесения этих обетов непоследовательность, самый простительный грех для мирян, для него превращалась в гнуснейшее из преступлений.

Решив, как поступать в дальнейшем, он почувствовал себя легче и, бросившись на постель, попытался сном восстановить силы, истощенные ночными безумствами. Проснулся он освеженный и готовый вновь вкусить радости плоти. Памятуя о распоряжении Матильды, днем он в ее келью не заходил. В трапезной отец Паблос упомянул, что Росарио наконец-то согласился выполнять его указания, но лекарство желанного действия не произвело и он убежден, что никакое земное искусство спасти юношу от смерти не может. Аббат согласился с ним и присоединился к сожалениям о безвременной кончине того, кто подавал такие надежды.

Наступила ночь. Амбросио еще днем позаботился взять у привратника ключ от кладбищенской калитки. И вот, когда в монастыре все стихло, он, вооружившись ключом, покинул свою келью и поспешил к Матильде. Она встала с постели и оделась еще до его прихода.

– С каким нетерпением ждала я тебя! – сказала она. – Моя жизнь зависит от этих мгновений. Ты принес ключ?

– Да.

– Так поспешим в сад! Нельзя терять времени! Следуй за мной.

Она взяла со стола закрытую корзинку, а в другую руку – горящий над очагом светильник и выбежала из кельи. Амбросио последовал за ней. Оба хранили глубокое молчание. Матильда быстрыми, но осторожными шагами прошла через галерею и достигла западной стены сада. Глаза ее горели безумным огнем, который внушал монаху трепет и ужас. На ее лице была написана решимость отчаяния. Она отдала светильник Амбросио, взяла у него ключ, отперла калитку и вошла на кладбище. Оно было квадратным, обширным и обсажено тисами. Половина его принадлежала аббатству, а вторая половина – обители Святой Клары и была укрыта под каменными сводами. Разделяла их чугунная решетка с калиткой, которая обычно не запиралась.

К ней-то и направилась Матильда, открыла ее и стала осматриваться в поисках двери, которая вела в подземные склепы, где истлевали кости монахинь ордена святой Клары. Ночной мрак был непроницаем. В небе не сверкали ни луна, ни звезды. К счастью, стояла полная тишь, и огонек светильника в руке монаха даже не колебался. С его помощью они вскоре отыскали вход в подземелье. Он находился в глубине ниши, и его скрывали густые плети плюща. К двери вели три грубые каменные ступени, и Матильда уже собралась спуститься по ним, как вдруг попятилась.

– В склепах люди! – шепнула она. – Спрячься, пока они не уйдут!

С этими словами она укрылась за великолепной гробницей, воздвигнутой в честь основательницы ордена. Амбросио последовал ее примеру и тщательно прикрыл светильник, чтобы лучи его не выдали их. Через мгновение дверь, ведущая в подземелье, распахнулась. Ступени озарил свет, и спрятавшиеся увидели двух женщин в монашеском одеянии. Они вели серьезный разговор. Аббат без труда узнал настоятельницу обители Святой Клары и одну из старейших монахинь.

– Все готово, – говорила настоятельница. – Судьба ее решится завтра. Ее вздохи и слезы останутся тщетны. Да! Я настоятельница этого монастыря уже двадцать пять лет, и ничего столь бесстыдного мне еще видеть не доводилось.

– Однако вам следует ожидать сопротивления вашей воле, – кротким голосом ответила ее спутница. – У Агнесы в монастыре много друзей, и, верно, мать Святая Урсула будет горячо ее защищать. Но поистине она этого заслуживает. Мне хотелось бы убедить вас вспомнить о ее юности и особенностях ее положения. К тому же она понимает всю глубину своего падения. Чрезмерность ее горя свидетельствует о ее раскаянии. И я уверена, что именно оно, а не страх наказания исторгает у нее слезы. Преподобная мать, если вы соблаговолите смягчить свой суровый приговор, если снизойдете извинить это первое прегрешение, я стану порукой безупречности ее поведения в будущем.

– Извинить, сказала ты? Мать Камилла, ты меня удивляешь! Как? После того как она опозорила меня перед кумиром Мадрида, перед тем, кому я особенно хотела показать, как строга дисциплина в моей обители? Какой презренной должен был счесть меня благочестивый аббат! Нет, мать Камилла, нет! Оскорблений я не прощаю. Убедить Амбросио в моем отвращении к подобному преступлению я могу, лишь покарав за него Агнесу со всей строгостью, какой требует наш устав. Так оставь свои просьбы. Они бесполезны. Мое решение принято. Завтра Агнеса станет грозным примером моего правосудия и негодования.

Мать Камилла, казалось, что-то возразила, но монахини уже отошли так далеко, что голоса их замерли. Настоятельница отперла дверь, ведущую в часовню Святой Клары, и закрыла ее, едва они вошли.

Матильда спросила, кто такая Агнеса, столь прогневившая настоятельницу, и какое отношение имеет она к Амбросио. Он рассказал ей о случившемся в исповедальне, а затем добавил, что с тех пор образ его мыслей переменился и теперь его сердце полно сострадания к злополучной монахине.

– Я намерен, – сказал он далее, – попросить настоятельницу принять меня и пущу в ход все средства, чтобы ее приговор был смягчен.

– Берегись! – перебила Матильда. – Такая перемена в тебе, естественно, вызовет подозрения, которых нам необходимо всячески избегать. Напротив, удвой свою внешнюю суровость и обрушивай грома на чужие проступки, чтобы лучше скрыть свой собственный. Предоставь монахиню ее судьбе. Твое вмешательство опасно, а ее неосторожность заслуживает кары. Недостойна наслаждений любви та, у кого недостает ума скрыть их. Но, обсуждая этот пустяк, я напрасно трачу драгоценные минуты. Ночь промелькнет быстро, а до утра необходимо сделать еще много. Монахини ушли. Дай мне светильник, Амбросио. Спуститься в подземелье я должна в одиночестве. Жди здесь и, если кто-нибудь появится, предупреди меня звуком своего голоса. Но если тебе дорога жизнь, не вздумай последовать за мной. Она станет жертвой твоего дерзкого любопытства.

С этими словами Матильда направилась ко входу в склеп, все так же держа корзинку в одной руке, а светильник в другой. Она толкнула дверь, та медленно повернулась на скрипучих петлях, и ее взору открылась узкая винтовая лестница из черного мрамора. Она спустилась по ней. Амбросио остался наверху, следя за еще достигавшими его лучами светильника. Затем они исчезли, и он оказался в полной темноте.

Оставшись наедине с собой, он не мог не удивиться внезапным изменениям в характере и чувствах Матильды. Лишь несколько дней тому назад она казалась самой кроткой, самой уступчивой из женщин, всецело преданной его воле, взирающей на него как на высшее существо. Теперь же в ее манерах и речах появилась почти мужская дерзость, совсем ему не нравящаяся. Теперь она говорила не для того, чтобы умолять, но для того, чтобы приказывать. Он обнаружил, что не способен противостоять ей в споре и вынужден против воли признать превосходство ее суждений. Каждый миг убеждал его в удивительной силе ее ума. Но то, что она приобретала во мнении человека, то с лихвой теряла в чувствах любовника. Он сожалел о Росарио, любящем, кротком, послушном. Его огорчало, что Матильда заимствует достоинства его пола в ущерб тем, которые украшают ее пол, и когда вспомнил, какими словами она говорила о злополучной монахине, то не мог не счесть их жестокими и неженственными. Жалость – чувство столь естественное для женской натуры и так с ней гармонирующее, что в женщине оно не кажется особой добродетелью, но вот отсутствие его – тяжкий порок. Амбросио не находил извинений для своей возлюбленной и сетовал, что она лишена столь превосходного качества. Однако, хотя он винил ее в бесчувственности, отрицать здравость ее доводов было нельзя, и, искренне жалея несчастную Агнесу, он оставил мысль о том, чтобы вступиться за нее.

С той минуты, когда Матильда спустилась в подземелье, прошло более часа, но она все не возвращалась. В Амбросио пробудилось любопытство. Он подошел поближе к лестнице и прислушался. Все было тихо, но порой ему был слышен голос Матильды, разносившийся по подземным коридорам и отражавшийся каменными сводами. Она была так далеко, что слов он не разбирал – прежде чем достичь его ушей, они превращались в неясный ропот. Он жаждал проникнуть в эту тайну и решил вопреки ее предостережению последовать за ней в подземелье. Он спустился на несколько ступенек, но тут мужество изменило ему. Монах вспомнил, чем грозила Матильда за ослушание, и грудь его наполнил непонятный, неведомый трепет. Он вернулся наверх, занял свой прежний пост и снова начал ждать, полный нетерпения.

Неожиданно он ощутил сильнейший толчок. Земля всколыхнулась. Колонны, поддерживавшие свод, под которым он стоял, покачнулись, угрожая рухнуть, и в тот же миг он услышал оглушительный удар грома. Едва грохот замолк, как внизу в подземелье мелькнул ослепительный столп света. Мелькнул и исчез. Вновь наступили темнота и тишина. Вновь вокруг него сомкнулся черный мрак, и безмолвие ночи нарушал только шелест крыльев летучей мыши, медленно кружившей над ним.

С каждым мгновением изумление Амбросио возрастало. Прошел еще час, вновь возник тот же свет и сразу исчез, как и прежде. Ему сопутствовали звуки музыки, мелодичной, но грозно-торжественной. Когда они достигли его ушей, монаха охватил восторг, смешанный с ужасом. Не успели они смолкнуть, как он услышал на лестнице шаги Матильды. Она поднялась из подземелья. Живейшая радость сияла на ее прекрасном лице.

– Ты видел что-нибудь? – спросила она.

– Дважды я видел столп света, озарявший лестницу.

– И больше ничего?

– Ничего.

– Вот-вот начнет светать. Вернемся в монастырь, чтобы заря нас не предала.

Легкими шагами она поспешила к калитке в кладбищенской ограде и вернулась в свою келью. Аббат, полный любопытства, вошел к ней. Она закрыла дверь и убрала корзинку со светильником.

– Я преуспела! – воскликнула она, бросаясь к нему на грудь. – Преуспела, как и не мечтала! Я буду жить, Амбросио, жить для тебя! Средство, к которому я трепетала прибегнуть, стало для меня источником невыразимой радости! О, если бы я осмелилась разделить эту радость с тобой! О, если бы мне было дозволено приобщить тебя к моей власти и поднять над всем остальным твоим полом настолько же выше, как одно смелое деяние вознесло меня над моим!

– Но что препятствует тебе, Матильда? – перебил ее монах. – Почему тайна то, чем ты занималась в подземелье? Или ты считаешь, что я не заслуживаю твоего доверия? Матильда, я усомнюсь в твоей любви, если есть радости, которые мне запрещено делить с тобой.

– Твои упреки несправедливы. Я искренне горюю, что вынуждена прятать от тебя мое счастье. Но виновата ли я? Причина в тебе, а не во мне, мой Амбросио! Ты все еще слишком монах. Твой разум подчинен предрассудкам, внушенным тебе. И суеверие может вызвать у тебя дрожь ужаса при мысли о том, в чем опыт научил меня видеть великое благо. Пока еще тебе нельзя доверить столь важную тайну. Но сила твоего разума и любознательность, которую я с восторгом зрю в твоих глазах, внушают мне надежду, что придет день, когда ты станешь достоин моего доверия. До тех же пор смири нетерпеливость. Помни, ты дал мне торжественную клятву ничего не спрашивать о свершившемся сегодня ночью. Я настаиваю, чтобы ты сдержал ее. Хотя, – добавила она с улыбкой и запечатала его губы любострастным поцелуем, – хотя я и прощаю тебе нарушение клятв, данных Небесам, но клятвы, данные мне, надеюсь, ты сдержишь!

Монах вернул ей поцелуй, воспламенивший его кровь. Необузданные наслаждения предыдущей ночи повторились, и любовники расстались, только когда колокол призвал к заутрене.

Наслаждения эти часто повторялись. Братия радовалась нежданному выздоровлению лже-Росарио, и никто не заподозрил его истинный пол. Аббат обладал своей любовницей без помех и, убедившись, что прегрешение остается незамеченным, дал полную волю своим страстям. Стыд и раскаяние более его не терзали. Постоянные повторения приучили его к греху, и грудь его стала неуязвимой для угрызений совести. Матильда всячески поощряла эти его чувства, но вскоре ей стало ясно, что она пресытила любовника избытком ласк. Ее прелести стали ему привычными и уже не пробуждали желаний, которые еще недавно зажигали. Горячка страсти миновала, и у него теперь было время подмечать каждый пустячный недостаток. А там, где их не было, их ему рисовала пресыщенность. Монах объелся полнотой наслаждения. Прошла одна неделя, а любовница ему уже надоела. Сладострастная плоть принуждала его искать в ее объятиях утоления похоти, но едва страсть угасала, как он уходил от нее с отвращением. И, по натуре непостоянный, нетерпеливо вздыхал по чему-то иному.

Обладание, которое пресыщает мужчину, только усиливает любовь женщины. Матильда с каждым проходящим днем все страстнее привязывалась к монаху. Он с тех пор, как добился ее милостей, стал ей еще дороже, чем прежде, и она чувствовала благодарность к нему за блаженство, которое они делили на равных. К несчастью, чем более пылкой становилась ее страсть, тем больше остывала страсть Амбросио. Самые знаки этой любви были ему противны, а ее избыток гасил пламя, и без того уже слабо горевшее в его груди. Матильда не могла не заметить, что ее общество с каждым днем становится ему все более неприятным. Он не слушал, когда она говорила, ее музыкальные таланты, которыми она владела в совершенстве, перестали его развлекать. А если он снисходил до похвал, они были вымученными и холодными. Он больше не глядел на нее с нежностью и не восхищался ее мыслями с увлечением влюбленного. Все это Матильда прекрасно замечала и удваивала усилия, чтобы воскресить в нем былые чувства. Но ее ждала неизбежная неудача, так как в ее стремлении угодить ему он видел навязчивость и испытывал отвращение к тем средствам, к которым она прибегала в чаянии вернуть его нежность. Тем не менее их преступная связь продолжалась, но было очевидно, что в ее объятия его бросает не любовь, а грубая похоть. Его плоть сделала женщину необходимостью для него, а, кроме Матильды, ему не с кем было удовлетворять страсть без опасений. Как ни была она красива, на любую другую женщину он теперь глядел с несравненно большим желанием, чем на нее, однако, боясь, как бы его лицемерие не было разоблачено, не давал воли своим склонностям.

По натуре он вовсе не был робок, но его воспитывали в таком сильном страхе, что боязливость стала частью его характера. Если бы он провел юность в миру, то в нем открылось бы немало высоких и мужественных достоинств. Он был рожден предприимчивым, твердым и бесстрашным, с сердцем воина, и мог бы блистать во главе армии. В его натуре не было недостатка благородства. Несчастные всегда находили в нем доброжелательного слушателя. Способности у него были быстрые и недюжинные, его разум отличали острота, глубина и рассудительность. Наделенный всем этим, он мог бы стать украшением родной страны. Еще в нежном младенчестве он выказывал такие свои качества, и его родители наблюдали пробуждение в нем этих достоинств с восхищением и радостью. К несчастью, он был еще совсем дитя, когда лишился родительских забот и оказался во власти родственника, который не чаял, как от него избавиться, а потому отдал его на попечение прежнего настоятеля капуцинского монастыря, своего друга. Аббат, монах до мозга костей, употреблял все усилия, внушая мальчику, что вне монастырских стен счастья нет. И он полностью преуспел. Самым честолюбивым желанием Амбросио было стать членом ордена святого Франциска. Его наставники ревностно подавляли в нем качества, величие и благородство которых не подходили для монастырской жизни. Вместо бескорыстной благожелательности в нем воспитали эгоистическое пристрастие к своему монастырю. Его научили считать сострадание к чужим заблуждениям и ошибкам самым черным преступлением. Искренность и открытость его натуры подменились услужливым смирением. Для того же, чтобы сломить в нем гордый от природы дух, монахи запугивали его незрелый ум всеми ужасами, которые могло подсказать им суеверие. Они живописали ему мучения погибших душ самыми темными, самыми жуткими и фантастическими красками и за маленькую провинность угрожали ему вечной погибелью. Неудивительно, что его воображение, постоянно питаемое этими страхами, взрастило в нем робость и опасливость. Вдобавок его раннее отлучение от мира и полное незнакомство с обычными житейскими опасностями представляли их ему гораздо более страшными, чем они были на самом деле. Монахи же, искореняя его достоинства и обедняя чувства, позволили всем присущим ему порокам расцвести пышным цветом. Ему разрешали гордыню, тщеславие, честолюбие и презрительность. Он ревновал к равным себе и презирал все успехи, кроме своих. Считая себя обиженным, он был неумолим и жесток в мести. Все же, вопреки всем усилиям извратить их, его природные добрые качества иногда прорывались из тьмы, в которую их старательно погружали. В таких случаях борьба за верховенство между его истинным и приобретенным характерами поражала и ставила в тупик тех, кто не был знаком с его первоначальными склонностями. Он обрекал провинившихся самым суровым карам, которые минуту спустя сострадание заставляло его смягчить. Он замышлял смелые деяния, но страх перед возможными последствиями вскоре вынуждал его отказаться от них. Его прирожденный гений проливал яркий свет на самые темные материи, и тотчас суеверие возвращало их во тьму еще более непроницаемую, чем та, из которой он их на мгновение извлек. Другие монахи, считая его высшим существом, не замечали противоречий в поведении своего кумира. Как бы он ни поступал, в их глазах это было правильно, и они полагали, что у него есть веские основания менять собственные решения. Дело же было в том, что в его груди непрерывно вели борьбу чувства, данные ему природой, и чувства, привитые воспитанием, решить же, за которыми останется победа, предстояло его страстям, пока еще не вступившим в игру. К несчастью, страсти эти были наихудшими судьями, каких он только мог выбрать. До этого времени монастырское уединение шло ему на пользу, так как не давало случая выказать худшие его качества. Превосходство его талантов ставило его много выше остальной братии и не давало пищи для ревности и зависти. Его образцовое благочестие, замечательное красноречие и приятные манеры завоевали ему всеобщее уважение, и он не знал обид, за которые мог бы мстить. Его честолюбие оправдывали всеобщим признанием, а в гордыне усматривали лишь приличествующее уважение к себе. Он почти не видел женщин и никогда с ними не разговаривал. О радостях, даровать которые во власти женщин, он не знал ничего, а если ему приходилось во время ученых занятий читать, «что кто-то был влюблен, то он смеялся».

В течение некоторого времени скудная пища, долгие бдения и суровые налагаемые на себя епитимьи охлаждали и подавляли природную страстность его натуры. Но едва ему представился случай, едва он узнал про наслаждения, доселе неизвестные, как оказалось, что преграды религии слишком слабы, чтобы противостоять бурному потоку его желаний. Все помехи сметались силой его темперамента, пылкого, полнокровного и сладострастного до чрезмерности. Остальные страсти еще дремали, но им достаточно было пробудиться, чтобы взыграть с таким же неукротимым неистовством.

Он продолжал восхищать Мадрид. Энтузиазм, вызываемый его красноречием, не только не шел на убыль, но возрастал. Каждый четверг – а он проповедовал только по четвергам – церковь капуцинов заполняли толпы и его поучения выслушивались все с тем же восхищением. Он стал исповедником знатнейших семей Мадрида, и только те могли претендовать на успех в свете, кому давал причастие Амбросио. Он по-прежнему не отступал от своего решения не выходить за стены монастыря. Это лишь укрепляло веру в его святость и взыскательность к себе. Громче же всех хвалы ему пели женщины, под влиянием не столько благочестия, сколько его благородного лица, величественности и прекрасно сложенной изящной фигуры. С утра до вечера у монастырских ворот стояли кареты и самые знатные, самые красивые дамы Мадрида исповедовались аббату в тайных своих грешках. Глаза сладострастного монаха пожирали их прелести. Если бы кающиеся дамы посоветовались с этими толмачами, ему не потребовались бы иные средства для выражения своих желаний. На его беду, они безоговорочно веровали в его святость, и возможность того, что он прячет непристойные мысли, им и в голову не приходила. Как известно, жаркий климат немало влияет на темперамент испанских дам. Но даже самая развратная не усомнилась бы, что легче внушить страсть мраморному святому Франциску, чем зажечь ее в холодном и суровом сердце Амбросио.

Монах же был мало знаком с порочностью света. Он даже не подозревал, что лишь очень немногие из кающихся дам устояли бы перед ним. Но и будь ему это известно, мысль об опасности, сопряженной с такой попыткой, заградила бы ему уста. Он знал, что женщине будет трудно хранить столь неожиданную и столь важную тайну, как его падение, и нередко пугался мысли, не предаст ли его Матильда. Его слава была ему бесконечно дорога, и он понимал, как опасно отдать ее на милость тщеславной, вздорной бабенки, а так как мадридские красавицы воспламеняли только его любострастие, но не его сердце, он тут же забывал о них, стоило им уйти. Опасность разоблачения, страх быть отвергнутым, потеря доброй славы – все это требовало, чтобы он укрощал свои желания. И хотя теперь он был совершенно равнодушен к Матильде, ему приходилось довольствоваться ею.

Как-то утром исповедующихся собралось особенно много, и он оставался в исповедальне до позднего часа. Когда наконец их поток иссяк и он собрался покинуть часовню, в нее вошли две женщины и смиренно приблизились к нему. Они откинули покрывала, и младшая попросила его поговорить с ними несколько минут. Мелодичность ее голоса, который ни одного мужчину не оставлял безразличным, тут же обворожила Амбросио. Он остановился. Просительница выглядела очень удрученной. Ланиты ее были бледны, глаза полнились слезами, волосы в беспорядке падали на лицо и грудь. Однако лицо это было таким прелестным, таким невинным, таким небесным, что очаровало бы сердце и не такое податливое, как бившееся в груди аббата. Даже с большей, чем обычно, мягкостью он попросил ее продолжать, и вот что она ему сказала с волнением, которое возрастало с каждым мгновением:

– Святой отец, перед вами несчастная, которой угрожает потеря самого дорогого и почти единственного ее друга! Моя матушка, моя добрая матушка лежит на одре болезни. Вчера ночью ее вдруг сковал внезапный и страшный недуг. Он усиливается с такой стремительностью, что врачи не надеются ее спасти. У людей я помощи не нашла, и мне остается только взывать к Небесам. Отче, весь Мадрид полон рассказами о вашем благочестии и высоких добродетелях. Снизойдите помянуть матушку в ваших молитвах. Быть может, Всемогущий тогда пощадит ее, и если да, то даю обет каждый четверг в следующие три месяца ставить свечи перед святым Франциском во имя его.

«Ах вот что! – подумал монах. – История с Росарио началась именно так!» И он про себя пожелал, чтобы и на этот раз конец был бы такой же.

Он обещал исполнить ее просьбу, и она, изъявив горячую благодарность, продолжала:

– Я хочу просить еще об одной милости. Мы недавно в Мадриде. Матушке нужен духовник, но она не знает, к кому обратиться. Нам известно, что вы не выходите из аббатства, а бедная матушка, увы, не может прийти сюда. Святой отец, если бы в доброте своей вы прислали кого-нибудь, чьи мудрые и благочестивые утешения смягчили бы смертные муки матушки, вы навеки облагодетельствовали бы сердца, умеющие быть благодарными.

И эту просьбу монах обещал исполнить. Да и как он мог отказать, когда его умолял такой чудный голос. Просительница была так пленительна! Ее слова звучали такой гармоничной музыкой! Самые слезы, казалось, только придавали силу ее чарам. Он обещал прислать исповедника в тот же вечер и спросил адрес. Ее спутница подала ему карточку с адресом, а затем удалилась вместе с прекрасной просительницей, которая, прощаясь, призвала на аббата тысячу благословений за его милосердие. Он проводил ее взглядом и, лишь когда она покинула часовню, посмотрел на карточку и прочел следующее: «Донья Эльвира Дальфа. Улица Сан-Яго, пятая дверь от дворца д’Альборонос».

Просительницей этой была не кто иная, как Антония, а сопровождала ее Леонелла. Последнюю лишь с трудом удалось уговорить, чтобы она проводила племянницу в монастырь. Амбросио внушал ей такой благоговейный страх, что она дрожала, только увидев его. Страх возобладал даже над природной ее болтливостью, и в его присутствии она не произнесла ни звука.

Монах вернулся в свою келью. Образ Антонии преследовал его. В груди у него пробудилась тысяча новых чувств, и он боялся разобраться в причине, их породившей. Они совсем не походили на те, которые вызвала в нем Матильда, когда открыла, что она женщина, и призналась ему в любви. Сластолюбие его молчало, никакие буйные желания не бушевали в груди, и воспаленное воображение не рисовало прелести, которые целомудрие скрывало от его глаз. Напротив, нежность, восхищение, уважение – вот что он испытывал теперь. Тихая, сладкая меланхолия проникла в его душу, и он не сменял бы ее на самые бурные восторги. Общество других стало ему противно, он звал одиночество, которое позволяло отдаваться чудным видениям. Все мысли его были кроткими, печальными и безмятежными, и во всем мире для него не существовало никого, кроме Антонии.

– Счастливец! – восклицал он в своем романтическом экстазе. – Счастливец тот, кому будет принадлежать сердце этой чудесной девушки. Какая пленительность черт, какое изящество всего облика! Сколь чарующа робкая невинность ее взоров и как не похожи они на буйный огонь сладострастия, горящий в глазах Матильды! Насколько слаще должен быть единственный поцелуй, сорванный с розовых уст одной, всех сладострастных милостей, сполна расточаемых другой! Матильда пресыщает меня наслаждениями до омерзения, насильно завлекает меня в свои объятия, подражает блудницам и упивается развратом. Мерзость! Знай она невыразимую пленительность целомудрия, его непобедимую власть над сердцем мужчины, догадывайся, какими неразрывными цепями оно приковывает его к престолу Красоты, так никогда бы не рассталась с ним. Какая цена слишком высока за любовь этой чудесной девушки? Чего бы я ни согласился принести в жертву, лишь бы с меня были сняты мои обеты и я мог открыто объявить о моей любви перед всей землей и Небом? Как безмятежно и спокойно текли бы часы, пока я тщился бы внушить ей нежность, доверие, дружбу? Милостивейший Боже! Увидеть, как она поднимет скромно потупленные голубые очи и в них воссияет робкое чувство ко мне! День за днем, год за годом слышать этот кроткий голос! Обрести право услужить ей и услышать из ее уст безыскусные выражения благодарности! Следить за движениями ее чистого сердца! Поощрять расцвет каждой добродетели! Делить с ней радость, когда она счастлива, поцелуями осушать ее слезы, когда она в горе, увидеть, как она ищет моих объятий для утешения и поддержки! Да! Коль на земле есть ничем не омрачаемое блаженство, оно выпадет на долю того, кто станет мужем этого ангела!

Пока его фантазия рисовала эти образы, он расхаживал по келье с самым расстроенным видом. Глаза его были устремлены в пустоту, голова склонилась на плечо, а когда он подумал, что для него это счастье недоступно, по его щеке скатилась слеза.

– Для меня она недостижима! – продолжал он. – Стать моей в брачном союзе она не может, а соблазнить такую невинность, воспользоваться ее доверием ко мне, чтобы ее погубить… О! Это было бы преступлением, чернее которого свет еще не видывал! Не страшись, чудесная девушка! Твоя непорочность в безопасности. И за богатство Индий не допущу я, чтобы эта нежная грудь стала приютом раскаяния!

Он несколько раз торопливо прошелся по келье, и тут его взгляд упал на изображение Мадонны, еще недавно предмет его благоговения. С негодованием сорвал он картину со стены, бросил на пол и оттолкнул ногой.

– Блудница!

Злосчастная Матильда! Ее любовник забыл, что она пожертвовала добродетелью ради него одного, и единственной причиной его презрения к ней было то, что она любила его слишком страстно.

Он бросился в кресло у стола и увидел карточку с адресом Эльвиры. Взяв ее в руку, он вспомнил про свое обещание прислать больной духовника. Несколько минут он пребывал в сомнении, но власть Антонии над ним была уже так сильна, что он недолго противился осенившей его мысли. Он сам будет этим духовником! Покинуть монастырь незаметно ему труда не составит. Капюшон он опустит низко, и на улицах его никто не узнает. Приняв эти предосторожности и потребовав у Эльвиры и ее близких свято хранить его тайну, он сумеет скрыть от всех остальных, что нарушил свою клятву никогда не покидать стен монастыря. Опасался он только бдительности Матильды, но, предупредив ее в трапезной, что весь день ему придется провести в келье, он полагал, что обезопасил себя от ее недреманной ревности. И вот с наступлением часов, которые испанцы обычно посвящают своей сиесте, он украдкой вышел из монастыря через потайную дверь, ключ от которой хранился у него. Капюшон плаща он опустил ниже подбородка, а полуденный жар уже обезлюдил улицы. Монах, почти не встречая прохожих, отыскал улицу Сан-Яго и без помех дошел до дверей доньи Эльвиры. Он дернул колокольчик, был впущен и тут же проведен в верхнюю комнату.

Именно тогда опасность, что его узнают, была особенно велика. И будь Леонелла дома, так, конечно, и случилось бы. А ее болтливость не давала бы ей ни есть, ни спать, пока она не разблаговестила бы по всему Мадриду, что Амбросио переступил порог монастыря ради немощи ее сестры. Но судьба хранила монаха. По возвращении домой Леонелла нашла письмо, в котором ее извещали о кончине родственника, оставившего свое небольшое состояние ей и Эльвире. А потому она должна была незамедлительно отправиться в Кордову. При всей ее вздорности сердце у нее было истинно любящим, и она очень не хотела покидать больную сестру. Но Эльвира настояла, напомнив, что даже пустячное увеличение их состояния может очень пригодиться ее дочери, если она осиротеет. Итак, Леонелла покинула Мадрид, искренне горюя о болезни сестры и испустив два-три вздоха при воспоминании о галантном, но непостоянном доне Кристобале. Она ничуть не сомневалась, что нанесла его сердцу глубокую рану, но, более не получая от него известий, заключила, что его оттолкнуло ее низкое происхождение. Ведь он же понимал, что без предложения руки и сердца ему ничего не добиться от такого дракона добродетели, как она. Или от природы капризное и переменчивое сердце графа остыло к ее чарам, плененное другой красавицей. Но какова бы ни была причина, Леонелла горько оплакивала его потерю. Тщетны, как она заверяла всех, кто по доброте слушал ее, были ее усилия вырвать его образ из своего слишком чувствительного сердца. Она напускала на себя вид чахнущей от любви девственницы и доводила его до нелепости. Испускала стенания, расхаживала, скрестив руки на груди, произносила длиннейшие монологи, все больше о какой-нибудь покинутой деве, скончавшейся от разбитого сердца. Ее огненные локоны неизменно украшал венок из ивы. Каждый вечер она при лунном свете выходила на берег реки и провозглашала себя преданной поклонницей журчащих потоков, соловьев,

Укромных рощ и гротов темной власти —

Любимых утешений бледной страсти.

Таково было душевное состояние Леонеллы, когда ей пришлось покинуть Мадрид. Эльвиру все эти причуды выводили из терпения, и она тщетно пыталась образумить сестру. Ее советы пропадали втуне, и, прощаясь, Леонелла заверила ее, что никогда не сможет забыть неверного дона Кристобаля. По счастью, она ошиблась. Честный кордовский юноша, ученик аптекаря, расчислил, что ее денег хватит, чтобы он мог завести собственную аптеку, и не замедлил объявить себя ее обожателем. Леонелла не была неумолима. Его пылкие вздохи растопили ее сердце, и вскоре дала согласие сделать его счастливейшим из смертных. Она написала сестре, оповещая ее о своем браке, но по причинам, которые будут объяснены в свое время, Эльвира ей не ответила.

Амбросио проводили в комнату, соседнюю с той, где отдыхала Эльвира. Впустившая его служанка вышла доложить госпоже, и Антония, сидевшая у одра матери, тотчас поспешила к нему.

– Простите меня, отче… – сказала она, умолкла, узнав его черты, и радостно вскрикнула. – Ужели это так? – продолжала она. – Или глаза меня обманывают? Ужели достойнейший Амбросио отступил от своего решения, чтобы облегчить муки лучшей из женщин? Каким утешением будет для моей матушки ваше посещение! Но я медлю и задерживаю наступление минуты, когда ваша мудрость и благочестие подкрепят и ободрят ее.

Эльвиру беседа с ним восхитила. Общие восторги заставили ее ожидать чего-то необыкновенного, но действительность далеко превзошла эти ожидания. Амбросио, от природы наделенный умением нравиться, разговаривая с матерью Антонии, не пожалел никаких усилий. Красноречивыми убеждениями он рассеял все ее страхи и успокоил все сомнения. Он напомнил ей о бесконечном милосердии ее Судии, отнял у Смерти ее жало, снял с нее покров ужаса и научил Эльвиру не трепетать перед бездной вечности, на краю которой она стояла. Эльвира внимала ему с вниманием и восхищением, и незаметно к ней возвращались уверенность и спокойствие духа. Она без колебаний открыла ему свои заботы и опасения. Последние, касавшиеся жизни грядущей, он уже рассеял, а теперь снял с нее и бремя первых, касавшихся жизни этой. Ее угнетала мысль о том, что будет с Антонией. Ей некому было поручить свою дочь, кроме маркиза де лас Систернаса и ее сестры Леонеллы. В покровительстве первого она не была уверена, ну а Леонелла, хотя и любила племянницу, была такой взбалмошной и тщеславной, что не могла стать единственной руководительницей юной и незнакомой с миром девушки. Монах, едва узнал причину ее тревог, сразу облегчил их. Он обещал, что Антония найдет безопасное убежище в доме одной из его духовных дочерей, маркизы Вилья-Франка, известной своей добродетельностью, строгими принципами и милосердными делами. Если же почему-либо Антония не сможет воспользоваться покровительством маркизы, он без труда устроит, чтобы ее приняли в какую-нибудь почтенную обитель, разумеется как пансионерку. (Эльвира еще раньше не очень лестно отозвалась о монастырской жизни, и монах то ли откровенно, то ли угодливо дал понять, что не считает ее неодобрение совсем необоснованным.)

Эти доказательства участия, которое он в ней принимал, окончательно покорили сердце Эльвиры. Благодаря его, она исчерпала все выражения, какие только способна подсказать признательность, и сказала, что теперь может спокойно сойти в могилу. Амбросио встал, прощаясь. Он обещал вернуться на другой день в тот же час, но попросил, чтобы его посещение сохранялось в тайне.

– Мне не хотелось бы, – сказал он, – чтобы отступление от моих правил, вызванное необходимостью, стало известно. Если бы я не принял решения не покидать стен монастыря, кроме случаев настоятельнейшей нужды, как та, что привела меня к вам, за мной начали бы присылать по всяким пустякам, и любопытствующие, томящиеся от безделия или склонные к фантазиям, отнимали бы время, которое теперь я провожу у одра болезней, утешая отходящего в мир иной с раскаянием в сердце, освобождая путь в вечность от терниев.

Эльвира, равно восхищенная его предусмотрительностью и сострадательностью, обещала скрыть от всех честь, которую он ей оказал, и монах, благословив ее, вышел.

В передней комнате он нашел Антонию и не сумел отказать себе в удовольствии провести несколько минут с ней. Он утешил ее, сказав, что матушка ее обрела тихое спокойствие и что, по его мнению, нельзя оставлять надежду на ее выздоровление. Осведомившись, кто ее лечит, он обещал прислать ей врача из своего монастыря, одного из самых искусных в Мадриде. Затем принялся превозносить Эльвиру, расхваливал чистоту ее помыслов и душевную твердость, а также сказал, что она внушила ему высочайшее уважение. Невинное сердце Антонии преисполнилось благодарности. И вместо слез в ее глазах заблистала радость. То, как он говорил о ее матери, подав надежду на ее выздоровление, с теплым участием и в самых почтительных выражениях, вдобавок ко всему, что Антония слышала о его мудрости и благочестии, вдобавок к ее собственному впечатлению от его красноречия, еще увеличило восхищение, которое он внушил ей с первых же минут. Она отвечала ему с робостью, но без смущения. Не побоялась рассказать о всех своих маленьких печалях, маленьких страхах и тревогах и поблагодарила его за доброту с тем чистым жаром признательности, который в ответ на услугу переполняет юное и невинное сердце. Лишь такие сердца способны оценить благодеяние во всей его полноте. Те, кто помнит о человеческом коварстве и эгоизме, даже одолжение принимают с недоверием и опаской, подозревая, что за ним может крыться какая-то ловушка и в один прекрасный день от них потребуют ответной услуги. И никакое доброе дело они не похвалят от души. Не такова была Антония. Ей мнилось, что все люди похожи на нее, и зло пока оставалось для нее тайной. Монах оказал ей неоценимую услугу, он говорил, что желает ей помочь, она была бесконечно признательна ему, и любые слова казались слишком холодными ее переполненному сердцу. С каким восхищением выслушивал Амбросио трогательные слова благодарности! Природное изящество ее манер, несравненная мелодичность голоса, целомудренная живость, неподражаемая грация, выразительное личико и глаза, в которых светился ясный ум, – все вызывало в нем упоение и восторг. А разумность и уместность ее мыслей обретали особую прелесть благодаря непринужденной простоте выражения, в которую они облекались.

В конце концов Амбросио пришлось прервать эту беседу, исполненную для него неисчерпаемого очарования. Он повторил Антонии свое желание, чтобы о его посещениях никто не знал, и она обещала строго соблюдать тайну. Затем он удалился, а его чаровница поспешила к матери, не зная, какое зло породила ее красота. Ей не терпелось узнать мнение Эльвиры о том, кого она так горячо восхваляла, и с восхищением она убедилась, что благоприятностью оно не уступает ее собственному, а то и превосходит его.

– Еще до того, как он заговорил, – сказала Эльвира, – я уже была расположена к нему, а жар его наставлений, достоинство манер и убедительность рассуждений отнюдь не изменили первого моего впечатления. Особенно меня покорил его чудный, звучный голос. Но, Антония, мне кажется, я его уже слышала. Он показался моему слуху таким знакомым! Либо я была знакома с аббатом в давние времена, либо его голос обладает замечательным сходством с голосом, который я слышала множество раз. В нем были переливы, хватавшие меня за сердце и вызвавшие такие странные чувства, что я не находила им объяснения.

– Дражайшая матушка! То же впечатление его голос произвел и на меня. Но мы никак не могли его слышать, пока не приехали в Мадрид. Наверное, нам так кажется из-за приветливости его манер, не позволяющей видеть в нем чужого человека. Не знаю почему, но я разговариваю с ним свободнее, чем обычно с людьми малознакомыми. Я не боялась делиться с ним моими детскими мыслями и почему-то не сомневалась, что он выслушает мои глупенькие признания со снисходительностью. И я в нем не ошиблась! Он слушал меня с таким вниманием и добротой! Отвечал с такой ласковостью и мягкостью! Он не называл меня ребенком и не обходился со мной пренебрежительно, как наш сердитый старый духовник в замке. Право же, проживи я в Мурсии хоть тысячу лет, все равно толстый дряхлый отец Доменик мне бы не нравился.

– Не спорю, манеры отца Доменика оставляли желать лучшего. Но он был честным, доброжелательным и участливым.

– Ах, милая матушка! Это же такие обычные качества!

– Дай Бог, дитя мое, чтобы опыт не научил тебя считать их столь редкими и бесценными, какими они кажутся мне! Но объясни, Антония, почему я не могла видеть аббата в прежние годы?

– Потому что, поступив в монастырь, он до сих пор никогда не выходил за его стены. Он мне рассказал даже, что, совсем не зная Мадрида, с трудом нашел нашу улицу, хотя она совсем рядом с монастырем.

– Пусть так, однако я могла его видеть и до того, как он затворился в монастыре. Ведь, для того чтобы выйти, прежде надо войти!

– Пресвятая Дева! Да, правда… Но он же мог родиться в монастыре?

Эльвира улыбнулась:

– Это маловероятно.

– Погодите, матушка! Теперь я вспомнила! Его отдали в монастырь еще во младенчестве. Простой народ говорит, что он упал с неба, как дар Пресвятой Девы капуцинам.

– Как любезно с ее стороны! Значит, он упал с неба, Антония? Как же он кувыркался в воздухе!

– Этому многие не верят, и, боюсь, милая матушка, к неверующим мне придется причислить и вас. Да и наша хозяйка говорила тетушке, что, по общему мнению, родители у него были бедными, не могли его прокормить и оставили у монастырских дверей сразу, как он родился. Покойный настоятель из милосердия воспитал его, а он оказался образцом добродетели, благочестия, учености и уж не знаю чего еще. Поэтому его приняли в члены ордена, а не так давно избрали настоятелем. Тем не менее правда ли первое или второе, но все соглашаются, что монахи приютили его, когда он еще не умел говорить, а потому вы не могли слышать его голоса до того, как он поступил в монастырь, поскольку голоса у него еще не было.

– Ах, Антония, как убедительно ты рассуждаешь! Твои выводы неопровержимы. А я и не подозревала за тобой такой блистательной логичности!

– Вы смеетесь надо мной! Но тем лучше. Я так рада, что у вас хорошее настроение. И у вас такой спокойный вид, что, наверное, припадков больше не будет. Ах, я была уверена, что посещение аббата поможет вам!

– Оно мне очень помогло, дитя мое. Он успокоил некоторые мои страхи, и его участие уже принесло мне облегчение. У меня тяжелеют веки, и, пожалуй, я сумею заснуть. Задерни занавески, моя Антония. Но если до полуночи я не проснусь, не сиди со мной долее, исполни мою просьбу!

Антония обещала сделать как она хочет и, приняв ее благословение, задернула занавески кровати. Затем тихонько села за пяльцы и принялась коротать время, строя воздушные замки. Заметная перемена к лучшему, которую она заметила в Эльвире, ободрила ее, и воображение рисовало ей счастливые и приятные картины. В этих видениях будущего Амбросио занимал немалое место. Она думала о нем с радостью и благодарностью. Но на каждую мысль, достававшуюся монаху, две, если не больше, бессознательно дарились Лоренцо. Так продолжалось, пока куранты на колокольне церкви капуцинов поблизости не пробили полночь. Вспомнив настояния своей матери, Антония повиновалась им, хотя и с неохотой. Она осторожно отдернула занавески. Эльвира была погружена в глубокий, спокойный сон. Мертвенная бледность болезни исчезла с ее щек, улыбка показывала, что ей снятся приятные сны. Когда Антония наклонилась над ней, ей почудилось, что она слышит свое имя. Нежно поцеловав мать в лоб, она ушла к себе в спальню и преклонила колени перед статуей святой Росолии, своей небесной заступницы. Она поручила себя Небесам, а после молитвы, как было у нее в обычае с нежного детства, тихонько пропела следующие строфы.

Полуночное песнопение

Все стихло, день давно угас.

Вот отзвучал курантов бой.

Тебя, полночный грозный час,

Встречаю с чистою душой.

Настало время колдунов,

Что черной полнится бедой.

И из разверзшихся гробов

Выходят мертвецы чредой.

Безгрешна в мыслях и делах,

Своей невинностью сильна,

С мольбой смиренной на устах

Покой ищу в объятьях сна.

Вас, ангелы, благодарю,

Что днесь я спасена была

И что с презрением смотрю

На хитрые тенета зла.

Но вдруг, не ведая о том,

Я в помыслах своих грешу

И делом согрешу потом?

У вас я помощи прошу!

Откройте в сновиденьях мне,

Где праведный сыщу я путь,

И, снизойдя к моей вине,

Не дайте мне с него свернуть!

От нечисти молю ночной

Спасти, мой мирный сон храня.

О, пусть ни бес, ни домовой,

Ни чары не смутят меня!

От искусительных речей

Мой сонный слух вы оградите,

Кошмары черные ночей

В час сей ко мне не допустите!

Но, полный света и чудес,

Целительный пошлите сон!

Пусть сферы дивные Небес

Моим глазам откроет он,

Обитель ангелов и ту,

Где созерцают Божий Лик

Те, что хранили чистоту

Всю жизнь и в свой последний миг.

О, научите в этом сне,

Как обретают благодать!

Как от греха спасаться мне

И как себя добру отдать!

Пусть утром и в вечерний час

Дано мне было бы излить

Хвалу Создателю и вас,

О ангелы, благодарить.

Пороков буду я бежать,

Завет ваш бережно храня,

И все ошибки исправлять,

Как вы научите меня.

Когда же плоть, как должно быть,

Могильный призовет покой

И Смерть приблизится закрыть

Глаза мне дружеской рукой,

Я жребий свой не прокляну,

Сует меня не влек обман,

И чистым Господу верну

Мой дух, каким он был мне дан.

Завершив еженощные свои молитвы, Антония легла. Вскоре сон овладел всеми ее чувствами, и несколько часов она наслаждалась тем сладостным забытьем, которое ведомо только невинности и за которое не один монарх с радостью отдал бы свою корону.

Глава 4

…О как темны

Унылые приделы эти, где

Царят безмолвие и тьма, черна,

Как черный Хаос до рожденья Солнца,

Пока светила юного лучи

С ним не вступили в бой! Огарок жалкий,

Чуть озаряя каменные своды

В разводах плесени и мерзкой слизи,

Лишь ужасы вокруг усугубляет,

И ночь твою он делает страшнее!

Блэр[22]

Амбросио вернулся в монастырь никем не замеченный. В воображении его теснились приятнейшие образы, и он упрямо закрывал глаза на опасность, которой подвергался, ища общества Антонии. Он помнил только, какое удовольствие оно ему доставляло, и радовался будущим его повторениям. И он не преминул воспользоваться недугом Эльвиры, чтобы ежедневно видеть ее дочь. Вначале он ограничивался стремлением приобрести дружбу Антонии, но едва убедился, что внушил ей это чувство сполна, как его намерения стали более решительными, а знаки внимания более пылкими. Невинная простота ее обхождения с ним распаляла его желания. Став привычной, ее непорочность уже не вызывала у него прежнего уважения и благоговения. Он все еще восхищался ее чистотой, но тем сильнее жаждал отнять у нее то, что составляло главное ее очарование. Жар страсти и природная проницательность, которой он, к несчастью для Антонии и для себя, был наделен в большой мере, успешно обучали его искусству соблазнения. Он легко угадывал чувства, способствующие его замыслам, и жадно пользовался каждым случаем, чтобы вдохнуть яд порчи в грудь Антонии. Но это оказалось трудным делом. Чрезвычайное простодушие мешало ей распознать цель, к которой вели вкрадчивые намеки монаха, однако безупречная нравственность, заботливо воспитанная в ней Эльвирой, верно направленный ясный ум и твердые, привитые ей природой понятия о том, что благо, а что нет, вызывали у нее ощущение, что построения его неверны. Нередко она несколькими безыскусными словами опрокидывала всю систему его софизмов, и он видел, насколько они слабы перед ликом Добродетели и Истины. В таких случаях он прибегал к помощи красноречия и ошеломлял ее потоками философских парадоксов, опровергнуть которые она не могла, ибо не понимала их. Вот так, хотя ему и не удавалось убедить ее в верности своих рассуждений, он все-таки мешал ей обнаружить их фальшь. Он замечал, что ее доверие к его мудрости возрастает с каждым днем, и не сомневался, что со временем внушит ей все необходимые понятия.

Притом он отдавал себе отчет в преступности своих намерений и видел всю низость попытки соблазнить невинную девушку. Однако страсть его была слишком неистовой, чтобы он мог отказаться от своего плана, и монах решил довести его до конца, какими бы ни были последствия. Ему необходимо было застать Антонию в минуту слабости. Насколько ему было известно, ни один мужчина в ее общество допущен не был, ни она, ни Эльвира ни о ком не упоминали, и он воображал, что ее юное сердечко свободно. Пока он выжидал случая удовлетворить свою преступную похоть, его холодность к Матильде увеличивалась день ото дня. Немало тому способствовало сознание его вины перед ней. Но ему не удавалось совладать с собой настолько, чтобы скрыть от нее такую перемену. Тем не менее он боялся, что в припадке ревнивой ярости она выдаст тайну, от которой зависела его добрая слава и даже жизнь. Не заметить его равнодушия Матильда не могла. Он понимал, что она догадывается, и, опасаясь ее упреков, старался не видеться с ней. Однако, когда ему не удавалось избежать встречи, ее кротость, казалось, могла бы убедить его, что ему незачем опасаться ее злобы. Перед ним вновь был кроткий, задумчивый Росарио. Она не упрекала его за неблагодарность, но ее наполненные невольными слезами глаза, тихая меланхоличность ее лица и голоса жаловались куда трогательнее, чем это могли бы выразить слова. Амбросио не оставался бесчувственным к такой печали, но скрывал это, так как удалить ее причину не мог. Поведение же Матильды убеждало его, что ему незачем опасаться ее мщения, и он продолжал пренебрегать ею, старательно избегая ее общества. Она видела, что ее попытки вернуть его нежность остаются тщетными, но подавляла порывы возмущения и продолжала обходиться со своим непостоянным любовником с прежним чувством и заботливостью.

Мало-помалу здоровье Эльвиры поправилось. Припадки более не повторялись, и Антония перестала трепетать за жизнь матери. Амбросио же следил за ее выздоровлением с досадой. Он видел, что Эльвиру, хорошо знавшую свет, личина святости не обманет и она легко разгадает, какую судьбу он готовит ее дочери. А потому решил подчинить невинную Антонию своему влиянию прежде, чем ее мать покинет одр болезни.

Однажды вечером, убедившись, что Эльвира уже почти совсем здорова, он попрощался с ней раньше обыкновенного и, не найдя Антонии в передней комнате, осмелился войти в ее спальню, которая отделялась от спальни ее матери лишь чуланчиком, где обычно спала Флора, их служанка. Антония сидела на диване спиной к двери, погруженная в чтение. Она не услышала его шагов и заметила его присутствие, только когда он сел рядом с ней. Она вздрогнула, но радостно с ним поздоровалась и встала, намереваясь проводить его в гостиную. Однако Амбросио взял ее за руку и ласково понудил снова опуститься на диван. Она послушалась спокойно, не понимая, почему разговаривать с ним в одной комнате менее прилично, чем в другой. Она полагала себя под надежной защитой и его правил, и своих собственных, а потому, сев рядом с ним, начала разговор с обычной своей живостью и непринужденностью.

Амбросио взял посмотреть книгу, которую она читала, а теперь положила на стол. Это была Библия.

«Как! – сказал себе монах. – Антония читает Библию и все еще так не осведомлена?»

Однако, полистав страницы, он увидел, что Эльвира предвосхитила его мысль. Эта благоразумная мать, хотя и восхищалась красотами Святого Писания, была убеждена, что для юной девушки нет более неподходящего чтения. Многие места могли лишь пробудить мысли, не приличествующие порядочной женщине. Ведь там все называется своим именем, прямо и без обиняков, и даже в анналах борделя трудно найти больший выбор непристойных выражений. И вот эту-то книгу рекомендуют читать юным девушкам, ее вкладывают в руки детей, неспособных проникнуть много глубже тех мест, с которыми им лучше оставаться незнакомыми и которые столь часто сеют первые семена порока и первыми будят еще спящие страсти! В этом Эльвира была настолько убеждена, что скорее предпочла бы вложить в руки дочери «Амадиса Галльского» или «Доблестного рыцаря Тиранта Белого» и скорее разрешила бы ей знакомиться с озорными похождениями дона Галаора или похабными шуточками девицы Пласердемидивы[23]. Поэтому касательно Библии она приняла два решения. Во-первых, что Антония не будет читать ее, пока не достигнет возраста, когда будет способна понимать ее красоты и извлекать пользу из ее поучений. И во-вторых, что она сама перепишет ее для дочери, либо изменив, либо опустив все непристойные места. Свое решение она выполнила, и вот эту-то Библию и читала Антония. Она получила ее совсем недавно и читала с жадностью, с невыразимым восхищением. Амбросио обнаружил свою ошибку и положил Библию назад на стол.

Антония заговорила о выздоровлении матери со всей пылкой радостью юного сердца.

– Меня восхищает ваша дочерняя привязанность, – сказал аббат. – Она показывает, сколь превосходна и чувствительна ваша натура. Она сулит сокровища тому, кому Небесами назначено стать предметом вашей привязанности. Грудь, способная одаривать подобным чувством родительницу, чем не одарит она возлюбленного! Или, быть может, уже одарила? Ответьте мне, прелестная дочь моя, знаете ли вы, что такое любить? Ответьте мне искренне, забыв о моем одеянии, видя во мне только друга.

– Что такое любить? – повторила Антония. – О да! Разумеется. Я любила многих, очень многих.

– Я говорил о другом. О любви, которую можно питать лишь к одному. Или вы никогда не встречали мужчины, которого хотели бы назвать своим мужем?

– О! Нет, никогда.

Она сказала неправду, но сознательной ложью это не было: она просто не понимала природы своего чувства к Лоренцо, а так как после его первого визита к Эльвире они не виделись, с каждым днем его образ слабел в ее памяти. К тому же она думала о муже со всем ужасом юной девственницы и ответила отрицательно на вопрос монаха без малейшего колебания.

– И вы не томитесь желанием увидеть этого мужчину, Антония? Не ощущаете пустоты в сердце, которую ищете заполнить? Не вздыхаете из-за разлуки с кем-то дорогим вам, хотя вы не знаете, кто он. Не замечаете, что прежде приятное вас более не прельщает? Что тысяча новых желаний, новых мыслей, новых чувств переполняет вашу грудь – таких, что их невозможно описать? Или, пока вы воспламеняете все сердца, ваше собственное остается бесчувственным и холодным? Возможно ли это? О нет! Этот томный взгляд, краснеющие ланиты, чарующая томная грусть, порой одевающая ваши черты, – все это опровергает ваши слова. Вы любите, Антония, и от меня вам этого не скрыть!

– Отче, вы меня изумляете! Что такое эта любовь, о которой вы говорите? Мне неведома ее природа, и если бы я ее испытывала, то почему бы мне ее скрывать?

– Разве, Антония, вы никогда не встречали мужчины, который с первого взгляда показался бы вам тем, кого вы давно искали? Чей облик сразу показался бы вам знакомым? Чей голос пленял бы вас, успокаивал, проникал бы в самую вашу душу? Чье присутствие вас радовало бы, чье отсутствие огорчало? Кому открывалось бы ваше сердце, на чьей груди вы с доверием излили бы все свои заботы? Ужели вы ничего подобного не чувствовали, Антония?

– Конечно чувствовала. В первый раз, когда я вас увидела, я все это почувствовала.

Амбросио вздрогнул. Он не решался поверить своим ушам.

– Меня, Антония? – вскричал он, его глаза заблестели восторгом и нетерпением, и, схватив ее руку, он страстно прижал ее к губам. – Меня, Антония? Ты испытывала ко мне все эти чувства?

– Даже с еще большей силой, чем вы описали. В тот миг, когда я вас увидела, я почувствовала такую радость, такой интерес! С таким нетерпением ждала услышать ваш голос, а когда услышала, он показался таким чудесным! Он говорил со мной на языке неведомом! Мнилось, он рассказывал мне обо всем том, о чем я хотела услышать. Казалось, я знаю вас долго-долго и у меня есть право на вашу дружбу, ваш совет, вашу защиту! Когда вы ушли, я заплакала и думала только о том, когда увижу вас снова.

– Антония! Моя пленительная Антония! – вскричал монах, прижимая ее к груди. – Могу ли я поверить своим чувствам? Повтори же, милая моя девочка! Скажи еще раз, что любишь меня, любишь искренне и нежно!

– О да! Кроме матушки, в мире нет никого мне дороже!

После столь откровенного признания Амбросио утратил над собой власть. Обезумев от желания, он сжал в объятиях краснеющую, трепещущую девушку и алчно прижал губы к ее губам, всасывая ее душистое дыхание, дерзкой рукой посягая на сокровища ее груди, обвивая вокруг себя ее мягкие, гибкие члены. Застигнутая врасплох, испуганная девушка, не понимая, что происходит, от неожиданности лишилась было сил к сопротивлению. Но затем, опомнившись, начала вырываться из его объятий.

– Отче… Амбросио… – кричала она. – Отпустите меня во имя Бога!

Но сладострастный монах не слушал ее молений и не только не ослабил объятий, но предпринял еще большие вольности. Антония просила, плакала и вырывалась. Вне себя от страха сама не зная перед чем, она напрягла все силы, чтобы оттолкнуть монаха, и готова была уже звать на помощь, как вдруг дверь распахнулась. Амбросио с трудом, но опомнился, отпустил свою жертву и поспешно поднялся с дивана. Антония с радостным криком бросилась к двери и очутилась в объятиях матери.

Эльвиру встревожили некоторые речи аббата, которые Антония в невинном неведении пересказывала ей, и она решила проверить справедливость своих подозрений. Она достаточно хорошо знала людей, чтобы всеми восхваляемая добродетельность монаха ее не ослепила. Ей припомнились некоторые пустячные обстоятельства, которые, вместе взятые, казалось, оправдывали ее страхи. Его частые посещения, которые, насколько она могла судить, ограничивались только ее домом, его видимое волнение, когда она заговаривала об Антонии, его цветущие, полнокровные лета, а главное, его опасная философия, о которой она узнавала от Антонии и которая не согласовывалась с тем, что он говорил в ее присутствии, – все это внушило ей сомнения в чистоте его дружбы. Поэтому она решила в следующий же раз, когда он останется наедине с Антонией, застать его врасплох. План ее удался. Правда, когда она вошла в комнату, он уже оставил свою жертву, но беспорядок в одежде дочери, стыд и смятение на лице монаха неопровержимо показывали, что подозрения ее более чем оправдались. Однако она была слишком осторожна, чтобы выдать их. Разоблачить монаха, полагала она, было бы нелегким делом, так как от него все без ума, а у нее нет влиятельных друзей. Нажить такого опасного врага она тоже не хотела и потому, сделав вид, будто не замечает его растерянности, спокойно опустилась на диван, сочинила какую-то правдоподобную причину, почему она покинула свою спальню, и с притворной невозмутимостью заговорила о разных пустяках.

Успокоенный ее поведением, монах несколько оправился и старался отвечать Эльвире как ни в чем не бывало, но искусство притворства было ему еще внове, и он опасался, что выглядит растерянным и неловким. Вскоре он прервал беседу и поднялся, прощаясь. Какова же была его злость, когда Эльвира самым учтивым образом сказала ему, что совершенно здорова и не чувствует себя вправе долее лишать его общества тех, кому оно может быть нужнее. Она заверила его в вечной своей благодарности за облегчение, которое во время болезни ей приносили его присутствие и наставления, и посетовала, что ее домашние дела, не говоря уж о миллионах обязанностей, которые накладывает на него сан, в будущем лишат ее радости его посещений. Хотя сказано все это было любезнейшим образом, намек был очевиден. Тем не менее он было приготовился возражать, но выразительный взгляд Эльвиры принудил его промолчать. Он не осмелился возразить ей, как собирался, что посещения ее дома ему вовсе не в тягость, – этот взгляд убедил его, что он разоблачен. А потому он принял ее слова молча, торопливо простился и вернулся в монастырь с сердцем, полным ярости и стыда, горечи и разочарования.

Антония, когда он ушел, почувствовала облегчение, хотя это не помешало ей искренне посетовать, что больше она его никогда не увидит. Эльвира тоже втайне опечалилась; мысль, что он им друг, приносила ей столько радости, что она не могла не посожалеть о необходимости изменить мнение о нем. Но она настолько свыклась с зыбкостью дружбы в этом мире, что новое разочарование недолго причиняло ей боль, и она попыталась дать понять своей дочери, какой опасности та подвергалась. Но говорить она могла только обиняками, чтобы, снимая с ее глаз повязку неведения, не сорвать и покрывало невинности. Поэтому она удовлетворилась тем, что напомнила Антонии об осмотрительности и строго приказала никогда не принимать аббата наедине, если он все-таки и впредь будет их навещать. Антония обещала помнить о ее наставлениях.

Амбросио поспешил в свою келью. Он затворил за собой дверь и в отчаянии бросился на постель. Жар желания, мучительное разочарование, стыд, что его застигли, страх перед прилюдным разоблачением наполняли его грудь невыносимым смятением. Он не знал, что делать дальше. Лишившись возможности видеться с Антонией, он уже не мог надеяться на удовлетворение страсти, которая теперь стала частью его жизни. Думая о том, что тайной его владеет женщина, он содрогнулся от ужаса, когда созерцал разверзшуюся перед ним пропасть, и от ненависти, когда вспоминал, что уже овладел бы предметом своих желаний, если бы не Эльвира. Осыпая ее ругательствами, он грозил отомстить ей и поклялся, что Антония будет принадлежать ему любой ценой. Вскочив с кровати, он принялся расхаживать по келье на подгибающихся ногах, выл от бессильной злобы, кидался на стены и предавался всем крайностям бешенства и безумия.

Он все еще был во власти этой бури чувств, когда услышал легкий стук в дверь кельи. Понимая, что его голос мог быть слышен в коридоре, он не посмел отослать непрошеного гостя восвояси, но попытался успокоиться и скрыть возбуждение. Когда в какой-то мере это ему удалось, он отодвинул засов. Открылась дверь, и вошла Матильда.

В эту минуту ее присутствие было ему тягостнее любого другого. У него не хватило твердости скрыть свое раздражение. Он отступил на шаг и нахмурился.

– Я занят, – сказал он поспешно и сурово. – Оставь меня!

Но Матильда не послушалась его, а задвинула засов и приблизилась к нему с кротким, умоляющим видом.

– Прости меня, Амбросио, – сказала она, – но ради тебя повиноваться тебе я не могу. Не страшись моих жалоб! Я пришла не упрекать тебя за неблагодарность. Я прощаю тебя от всего сердца и, раз твоя любовь более мне не принадлежит, прошу лишь о немного менее драгоценном даре – твоем доверии и дружбе. Мы не вольны в своих склонностях. Малая красота, которую ты когда-то находил во мне, исчезла вместе с новизной, и, если более она не возбуждает желания, вина лежит на мне, а не на тебе. Но зачем столь упорно избегать меня? Почему ты бежишь моего присутствия? Тебя гнетет печаль, и ты не хочешь разделить ее со мной; тебя терзает разочарование, и ты не хочешь принять мои утешения; твои планы не удаются, и ты запрещаешь мне прийти к тебе на помощь! Вот на что я жалуюсь, а не на твое равнодушие к моим прелестям. Я отказалась от прав любовницы, но ничто не заставит меня отречься от прав дружбы.

Ее кротость оказала немедленное воздействие на чувства Амбросио.

– Великодушная Матильда! – сказал он, беря ее руку. – Как высоко стоишь ты над глупыми слабостями своего пола! Да, я принимаю твое предложение. Мне нужен советчик и наперсник. В тебе я нахожу и того и другого. Но помочь моим планам… Ах, Матильда! Это не в твоей власти!

– Ни в чьей власти, кроме моей! Амбросио, я знаю твою тайну. Каждый твой шаг, каждый твой поступок подмечался моим внимательным взором. Ты любишь!

– Матильда!

– Зачем скрывать это от меня? Не опасайся мелкой ревности, пятнающей большинство женщин. Моя душа презирает столь низкое чувство. Ты любишь, Амбросио, и твое пламя – Антония Дальфа. Я знаю все обстоятельства, сопутствовавшие твоей страсти. Каждый твой разговор мне известен, мне сообщили о твоей попытке насладиться Антонией, твоей неудаче и изгнании из дома Эльвиры. Теперь ты в отчаянии, что уже никогда не овладеешь своей возлюбленной. Но я пришла воскресить твои надежды и указать путь к успеху.

– К успеху? О! Невозможно!

– Для тех, кто дерзает, невозможного нет. Положись на меня, и ты еще можешь быть счастлив. Настало время, Амбросио, когда забота о твоем счастье и спокойствии вынуждает меня открыть тебе то, чего ты еще не знаешь обо мне. Выслушай не перебивая. Если моя исповедь внушит тебе омерзение, вспомни, что моя единственная цель – удовлетворить твои желания и вернуть твоему сердцу мир, ныне его покинувший. Я уже упоминала, что мой опекун был человеком редких знаний, и он позаботился напитать этими знаниями мой детский ум. Среди различных наук, которые любознательность подвигла его изучить, он не пренебрег и той, которую большинство почитает кощунственной, а многие – химеричной. Я говорю об искусствах, кои связаны с миром духов. Глубоко исследуя причины и следствия, неустанно изучая натурфилософию, познав во всей полноте свойства и качества каждого драгоценного камня в земных недрах, каждой травы, рождаемой землей, он в конце концов обрел могущество, которого столь долго и столь упорно искал. Любознательность его была вознаграждена сполна, честолюбие удовлетворено. Он повелевал стихиями, он мог изменять законы природы, его глаза читали скрижали будущего, и адские духи повиновались его приказаниям. Почему ты отшатнулся от меня? Я понимаю, о чем вопрошает твой взгляд. Твои подозрения верны, хотя твой ужас напрасен. Мой опекун не скрывал от меня даже самые драгоценные свои знания. Однако если бы я никогда не видела тебя, то никогда бы не прибегла к своей власти. Подобно тебе я содрогалась при мысли о магии; подобно тебе я рисовала жуткие последствия попытки вызвать демона. Но чтобы сохранить жизнь, которую твоя любовь научила меня ценить, я прибегла к средствам, употребить кои страшилась. Ты помнишь ночь, которую я провела в склепах обители Святой Клары? Вот тогда-то, окруженная тлеющими костями, я осмелилась совершить таинственные обряды, кои призвали мне на помощь падшего ангела. Суди же, какой была моя радость, когда я убедилась, что страхи мои были воображаемыми. Я увидела, как демон покорствует моим приказам, я увидела, как он трепещет моих нахмуренных бровей, и убедилась, что не продала душу господину, а купила себе раба.

– Опрометчивая Матильда! Что ты сделала? Ты обрекла себя на вечную гибель! Ты променяла вечное блаженство на мгновенную власть! Если исполнения моих желаний можно достичь с помощью волхвований, я отвергаю твою помощь со всей решимостью. Слишком ужасны последствия. Я обожаю Антонию, но не настолько ослеплен любострастием, чтобы пожертвовать ради обладания ею жизнью на земле и жизнью вечной!

– Глупые суеверия! Красней, Амбросио, красней, что они владеют тобой. Что опасного, если ты примешь мое предложение? Зачем я убеждала бы тебя сделать этот шаг, если бы не думала только о том, как вернуть тебе счастье и душевный мир? Если бы и была опасность, она угрожала бы только мне. Это я призову духов, и, значит, грех будет моим, а вся выгода от него – твоей. Но опасности нет никакой. Враг рода человеческого – мой раб, а не мой повелитель. Или нет разницы между изданием законов и подчинением им, между служением и приказаниями? Очнись от пустых мечтаний, Амбросио! Отбрось ужасы, столь недостойные души, подобной твоей! Оставь их ничтожным людям и дерзай быть счастливым! Пойди со мной в склепы обители Святой Клары сегодня же ночью, будь свидетелем моих заклинаний, и Антония – твоя!

– Обрести ее подобными средствами я не могу и не хочу. Перестань убеждать меня, ибо я не смею прибегать к помощи ада.

– Ты не смеешь! О, как ты меня обманул! Ум, который я почитала великим и дерзновенным, оказывается слабым, детским и трусливым, рабом глупых заблуждений и более робким, чем женский!

– Как? Отдавая себе полный отчет в опасности, должен ли я подставить себя ухищрениям Искусителя? Мне отказаться от права на вечное спасение? Должны ли мои глаза искать зрелища, которое, я знаю, ослепит их? Нет, нет, Матильда, я не вступаю в союз с Врагом Божьим.

– Так, значит, ты сейчас друг Божий? Разве ты не нарушил данные Богу обеты, не отрекся от служения Ему и не предался прихотям своих страстей? Разве ты не строишь планы, как восторжествовать над невинностью? Как погубить создание, сотворенное Им по ангельскому подобию? Если не к демонам, так к кому же ты обратишься за помощью в таком похвальном деле? Или серафимы посодействуют ему и приведут Антонию в твои объятия, взяв под свой покров твои грешные страсти? Какая нелепость! Но я не обманута, Амбросио! Не добродетель понуждает тебя отвергнуть мое предложение. Ты хотел бы его принять, но не смеешь. Не страх перед преступлением останавливает тебя, но страх перед наказанием. Не благоговение перед Богом, но ужас перед Его отмщением! Ты рад был бы оскорблять Его втайне, но трепещешь объявить себя Его врагом открыто. Стыд и позор трусливой душе, у которой не хватает отваги быть либо верным другом, либо честным врагом!

– С ужасом взирать на грех, Матильда, уже заслуга. И тут я горжусь, признавая, что я трус. Хотя страсти понудили меня преступить законы добродетели, в сердце своем я храню врожденную любовь к ней. Но не тебе упрекать меня в нарушении обетов – не тебе, кто первая соблазнила меня нарушить клятвы, кто первая разбудила во мне спящие пороки, заставила почувствовать бремя цепей, налагаемых религией, и убеждала, что в грехе есть наслаждения. Но пусть мои нравственные устои уступили силе плотских страстей, во мне еще сохранилось достаточно благочестия, чтобы содрогнуться перед волхвованиями и избежать греха столь чудовищного, столь неискупимого!

– Неискупимого, говоришь ты? А где же твои хвастливые уверения, что милосердие Всемогущего беспредельно? Или Он на днях назначил ему пределы? И более не принимает грешника с радостью? Ты оскорбляешь Его, Амбросио! У тебя всегда будет время покаяться, а доброта Его неизреченна! Так дай же Ему доказать эту доброту. Чем больше твое преступление, тем больше Его милость в прощении. Прочь эти детские угрызения! Дай убедить себя ради твоей же пользы и последуй за мной в склепы!

– О, замолчи, Матильда! Этот насмешливый тон, этот дерзкий, кощунственный смех отвратительны в любых устах и тем более в женских! Оставим разговор, который не вызывает ничего, кроме ужаса и омерзения. Я не последую за тобой в склепы и не приму услуг твоих адских пособников. Антония будет моей, но моей человеческими средствами!

– Тогда твоей она не будет никогда. Мать открыла ей глаза на твои замыслы, и теперь она остережется. Более того: она любит другого. Юноша, достойный и благородный, владеет ее сердцем и, если ты не помешаешь, через несколько дней объявит ее своей невестой. Эти известия принесли мне мои невидимые служители, к которым я обратилась, едва заметив твое равнодушие. Они следили за каждым твоим действием, сообщали мне обо всем, что происходило в доме Эльвиры, и внушили мне мысль помочь тебе в твоих замыслах. Их вести были единственным моим утешением. Хотя ты избегал меня, я знала все, что ты делал. Да, благодаря этому бесценному дару я постоянно была как бы рядом с тобой!

С этими словами она достала со своей груди зеркало из отполированной стали, по краям которого располагались странные и неведомые знаки.

– Среди всех моих печалей, всей моей скорби из-за твоей холодности меня спасали от отчаяния свойства этого талисмана. Стоит произнести некие слова, и в нем появляется тот или та, на ком сосредоточены мысли смотрящего. Вот так, Амбросио, хотя меня ты прогнал с глаз своих, мои взирали на тебя неотрывно.

Любопытство монаха было сильно возбуждено.

– Того, что ты говоришь, невозможно вообразить! Матильда, ты не шутишь над моей доверчивостью?

– Пусть судьей будут твои собственные глаза.

Она вложила зеркало ему в руку. Любопытство понудило его посмотреть в зеркало, а любовь – пожелать, чтобы в нем появилась Антония. Матильда произнесла магические слова. В тот же миг из знаков по краям поднялись клубы дыма и расползлись по поверхности. Затем дым понемногу рассеялся и глазам монаха предстало хаотичное смешение красок и образов, но тотчас они распределились по нужным местам, и он узрел прелестную фигуру Антонии в миниатюре.

В гардеробной, примыкавшей к ее спальне, Антония раздевалась, готовясь принять ванну. Ее длинные волосы были уже уложены, и сластолюбивый монах получил полную возможность рассмотреть пленительные формы и восхитительную симметрию ее фигуры. Она сбросила последний покров, подошла к приготовленной для нее ванне и опустила в нее ножку. Вода показалась ей холодной, и она помедлила. Хотя она не знала, что за ней наблюдают, врожденная стыдливость заставила ее прикрывать свои прелести, и она нерешительно стояла у края ванны в позе Венеры Медицейской[24]. В этот миг к ней подлетела ручная коноплянка, опустилась между ее персями и принялась поклевывать их в амурной игре. Улыбаясь, Антония тщетно пыталась прогнать пичужку, подергивая плечами, и наконец подняла руки, чтобы спугнуть ее с этого восхитительного гнездышка. Амбросио не мог более терпеть. Его желания перешли в бешенство.

– Я уступаю! – вскричал он, бросая зеркало на пол. – Матильда! Я последую за тобой! Делай со мной что хочешь!

Она не стала ждать, чтобы он повторил свое согласие. Уже наступил полуночный час, и она побежала к себе в келью, откуда вскоре вернулась с корзинкой и ключом от кладбищенской калитки, который оставался у нее после первого посещения склепов. Она не дала монаху ни минуты на размышления.

– Идем! – сказала она и взяла его за руку. – Следуй за мной и познай следствия своей решимости!

Сказав это, она торопливо увлекла его за собой. Никем не замеченные, они прошли на кладбище, открыли дверь подземелья и оказались перед лестницей, спускающейся к склепам. До той минуты путь им освещала полная луна, но сюда ее лучи не достигали. Матильда же забыла взять светильник. Не выпуская руки Амбросио, она спускалась по мраморным ступенькам. Но непроницаемый мрак вокруг вынуждал их двигаться медленно и осторожно.

– Ты дрожишь! – сказала Матильда своему спутнику. – Не страшись. Назначенное место близко.

Они сошли с последней ступеньки и направились дальше, касаясь рукой стены. Внезапно за поворотом забрезжило слабое сияние. Туда они и направили свои стопы. Сияние исходило от кладбищенской лампады, неугасимо горевшей перед статуей святой Клары. Она отбрасывала тусклые, унылые лучи на массивные столпы, поддерживающие своды, но огонек ее был слишком слаб, чтобы рассеять густую тьму, в которую были погружены склепы.

Матильда взяла лампаду.

– Подожди меня здесь, – сказала она монаху. – Я вернусь через две-три минуты.

С этими словами она торопливо скрылась в одном из коридоров, которые расходились от этого места в разных направлениях, образуя подобие лабиринта. Амбросио остался один. Его окружал глубокий мрак, способствуя сомнениям, вновь зашевелившимся в его груди. Он был увлечен сюда в миг безумия и в присутствии Матильды подавлял их, стыдясь выдать свой ужас. Но теперь, когда он пребывал наедине с собой, они обрели прежнюю силу. Он содрогался при мысли о том, чему скоро должен был стать свидетелем. Он не знал, какую власть обманы магии могли обрести над его рассудком, толкнув на деяние, которое сделает разрыв между ним и Небесами непоправимым. Оказавшись перед столь ужасным выбором, он готов был молить Бога о помощи, но понимал, что отрекся от права на Его защиту. С радостью возвратился бы он в монастырь, но они миновали столько склепов и извилистых коридоров, что он не сумел бы найти лестницу. Судьба его была решена. Нигде он не видел возможности спасения. А потому попытался отогнать страхи и призвал на помощь все доводы, которые могли укрепить его мужество перед тем, что предстояло. Он подумал, что наградой за дерзновение будет Антония; он воспламенил свое воображение, перечисляя ее прелести; он убеждал себя, что, как указала Матильда, у него всегда будет время покаяться и что прибегает он к ее помощи, а не к помощи демонов, а потому в грехе волхвования повинен не будет. Он много читал о чародействе и черной магии, а потому знал, что Сатана не будет над ним властен, пока он не подпишет договор, отрекаясь от вечного спасения. Этого же он твердо решил не делать, чем бы ему ни угрожали, какими бы благами ни соблазняли.

Такими были его размышления, пока он ожидал Матильду. Но их прервал тихий шепот, раздававшийся словно бы неподалеку. Он вздрогнул и прислушался. Несколько мгновений длилась тишина, затем шепот раздался снова. Казалось, кто-то стонет в тяжких муках. При любых других обстоятельствах звуки эти только пробудили бы в нем любопытство, теперь же им овладел ужас. Мысли его были настолько заняты чародейством и злыми духами, что ему почудилось, будто возле него бродит неприкаянная душа или же что Матильда стала жертвой своего самомнения и погибает, раздираемая жестокими клыками демонов. Звуки эти как будто не приближались, но продолжали раздаваться с перерывами. Иногда они становились более громкими, несомненно оттого, что муки усиливались. Иногда Амбросио казалось, что он различает слова, а один раз, вне всяких сомнений, услышал, как слабеющий голос воскликнул:

– Боже! О Боже! Нет надежды, нет спасения…

За этими словами последовали еще более тяжкие стоны. Они постепенно замерли, и все стихло.

«Что это значит?» – думал в недоумении монах.

И вдруг ему в голову пришла мысль, поразившая его новым ужасом. Он содрогнулся от омерзения к себе.

– Ужели это так? – невольно простонал он. – Ужели это может быть так! О, какое же я чудовище!

Он хотел было разрешить сомнения и исправить свою ошибку, если еще не поздно, но тут же оставил эти благие и сострадательные намерения, так как вернулась Матильда. Он забыл стоны страдания, занятый лишь мыслями о собственном неясном и опасном положении. Свет лампады ложился на стены, и мгновение спустя перед ним предстала Матильда. Она сбросила монашеское одеяние. Теперь ее окутывала длинная черная мантия, расшитая неведомыми золотыми знаками и стянутая поясом из драгоценных камней, к которому был пристегнут кинжал. Шея и руки Матильды были обнажены. Она держала золотой жезл. Распущенные волосы буйной волной ниспадали ей на плечи, глаза горели устрашающим огнем, и все в ней должно было внушать трепет и восхищение.

– Следуй за мной! – произнесла она низким торжественным голосом. – Все готово.

Объятый дрожью, монах повиновался. Она повела его по узким переходам, и лампада освещала по сторонам лишь предметы, внушающие боязливое отвращение, – черепа, скелеты, гробницы и статуи, глаза которых, казалось, взирали на них с удивлением и ужасом. Наконец они вошли в обширную пещеру, столь высокую, что взгляд тщетно искал в вышине ее своды. Все окутывала тьма. Смрадные испарения поразили холодом сердце монаха, и он с тоской слушал завывания ветра, вдруг промчавшегося по мрачным склепам. Тут Матильда остановилась и повернулась к Амбросио. Его щеки и губы побелели от страха. Взглядом, исполненным презрения и гнева, она упрекнула его за робость, но не разомкнула уст. Поставив лампаду на пол возле корзины, она сделала Амбросио знак хранить молчание и начала таинственный обряд. Очертила монаха кругом, вторым кругом очертила себя, затем достала из корзины маленький фиал и окропила пол перед собой. Потом нагнулась над этим местом, прошептала какие-то невнятные слова, и тотчас из земли вырвалось бледное сернистое пламя. Оно росло, росло и вскоре разлилось волнами по всей пещере, не касаясь только кругов, в которых стояли монах и Матильда. Затем оно взбежало по огромным столпам из нетесаного камня, заскользило по сводам и преобразило пещеру в гигантский грот из голубоватого колеблющегося огня. Оно не испускало жара, напротив, холод подземелья, казалось, усиливался с каждой минутой. Матильда продолжала произносить заклинания. Порой она вынимала из корзины предметы, названия и назначения которых монаху за немногим исключением известны не были. Узнал он лишь три человеческих пальца и Agnus Dei[25], который она разломала на мелкие куски. Все это она бросила в пламя перед собой, и оно мгновенно их пожрало.

Монах следил за ней с боязливым любопытством. Внезапно она испустила громкий пронзительный крик и словно впала в бешенство безумия: рвала волосы, била себя в грудь, дико взмахивала руками, а затем выхватила кинжал из ножен у пояса и погрузила его в левую руку. Обильно хлынула кровь, но Матильда стояла у самой черты и позаботилась, чтобы она не попадала внутрь круга. Пламя отпрянуло от места, куда лилась кровь. Из окровавленной земли медленно поднялись клубы черного дыма и продолжали подниматься, пока не достигли сводов. Тут же загрохотал гром, эхо зловеще зарокотало в темных переходах, и земля содрогнулась под ногами чародейки.

Вот теперь монах раскаялся в своей опрометчивости. Мрачная необычайность обряда подготовила его к чему-то поразительному и жуткому. Он со страхом ждал появления духа, о приближении которого возвестили гром и землетрясение. В смятении он смотрел по сторонам, ожидая увидеть адское видение и сойти с ума от одного взгляда на него. Холодный озноб сотрясал его тело, и он опустился на колено, не в силах устоять.

– Он грядет! – радостно провозгласила Матильда.

Амбросио окаменел, в агонии ожидая демона. Каково же было его удивление, когда гром перестал грохотать и в воздухе разлилась гармоничная музыка. Тотчас рассеялся дым, и монах узрел фигуру более прекрасную, чем могла измыслить кисть воображения. Это был юноша, на вид не достигший еще восемнадцати лет, телосложением и лицом превосходивший самые дивные грезы. Он был нагим, во лбу у него сверкала яркая звезда, за плечами алели два крыла, а шелковые кудри охватывала лента из многоцветных огней, которые играли на его челе, слагались в разнообразные узоры и блеском превосходили любые драгоценные камни. Руки у локтей и ноги у лодыжек были унизаны алмазными обручами, а в правой руке он держал миртовую ветвь, выкованную из серебра. Фигура его, окруженная облаками розового света, ослепительно сияла, и в миг его появления пещеру наполнило тончайшее благоухание. Очарованный видением, столь противным его ожиданиям, Амбросио созерцал духа с изумлением и восторгом. Однако, как ни прекрасен был вид демона, он заметил необузданное буйство в его глазах и печать неизъяснимой меланхолии на его лице, выдававшую в нем падшего ангела и внушавшую зревшим его тайный ужас.

Музыка смолкла. Матильда заговорила с духом на языке, неведомом монаху. Казалось, она настаивает на чем-то, чего демон не хочет исполнить. Он часто метал в Амбросио гневные взгляды, и всякий раз сердце в груди монаха замирало. Матильда как будто начинала негодовать. Она заговорила громко, повелительным тоном и, судя по жестам, угрожала ему. Угрозы ее возымели желаемое действие: дух опустился на одно колено и умиротворяющим движением протянул ей миртовую ветвь. Едва Матильда взяла ее, как вновь зазвучала музыка, видение окуталось густым облаком, голубоватое пламя исчезло и в пещере воцарилась полная тьма. Аббат не шелохнулся. Он окаменел от блаженства, тревоги и удивления. Наконец тьма немного рассеялась. Рядом с собой он увидел Матильду в ее монашеском одеянии и с миртовой ветвью в руке. Лишь эта ветвь напоминала о магических обрядах, и подземелье освещалось только тусклыми лучами лампады.

– Я преуспела, – сказала Матильда, – хотя далось это мне труднее, чем я предполагала. Вызванный мною на помощь Люцифер вначале не хотел подчиниться моей воле, и, чтобы добиться его согласия, мне пришлось пустить в ход самые могучие мои чары. Они возымели желанное действие, но я обязалась больше никогда не прибегать к его услугам ради тебя. Так осмотрительнее распорядись случаем, который более тебе не представится. Моя осведомленность в магии для тебя отныне бесполезна. В будущем на сверхъестественную помощь ты можешь надеяться, только если сам вызовешь демонов и примешь условия, на каких они обещают служить тебе. Но этого ты никогда не сделаешь. Требуется великая сила воли, чтобы принудить их к повиновению, а если ты не уплатишь назначенную ими цену, служить тебе они не станут. Лишь только эту услугу они согласились оказать тебе. Ты получишь от меня средство насладиться своей возлюбленной, и будь разумен, не упусти этого случая. Прими сей звездный мирт. Пока ты будешь держать его в руке, любая дверь распахнется перед тобой. Завтра ночью он откроет тебе доступ в спальню Антонии. Тогда дохни на него, трижды произнеси ее имя и положи его к ней на подушку. Смерти подобный сон немедленно овладеет ею и лишит ее сил противиться твоим посягательствам. Сон будет держать ее в оковах до утра. И ты сможешь удовлетворить свои желания без опасности разоблачения. Ибо, когда дневной свет разрушит чары, Антония узнает про свое бесчестие, но насильник останется ей неведом. Будь же счастлив, мой Амбросио, и пусть эта услуга убедит тебя, что моя дружба бескорыстна и чиста. Однако близок конец ночи, вернемся же в монастырь, прежде чем наше отсутствие будет замечено и вызовет удивление.

Аббат взял талисман с безмолвной признательностью. События ночи ввергли его в такую растерянность, что он не в силах был выразить свою благодарность вслух или даже в полной мере оценить ее дар. Матильда, взяв лампаду и корзину, вывела монаха из таинственной пещеры. Лампаду она поставила перед статуей святой, и путь к лестнице они продолжали в темноте. Первые лучи восходящего солнца, падавшие на ступеньки, помогли им подняться. Матильда и аббат покинули подземелье, заперли за собой дверь и вскоре добрались до западной галереи монастыря. Им никто не встретился, и они без помех вернулись в свои кельи.

Смятение Амбросио мало-помалу улеглось. Он радовался удачному завершению ночного предприятия и, вспомнив свойства мирта, уже видел Антонию в своей власти. Воображение вновь нарисовало ему тайные красы, которые открыло магическое зеркало, и он, изнывая от нетерпения, торопил полночь.

Том III

Глава 1

Трещит сверчок, и дух усталый ищет

Во сне отдохновенья. Так Тарквиний,

Раздвинув полог тихо, разбудил

Невинность оскорбленьем. Киферея!

Ты украшенье ложа своего,

Ты лилий чище и белее простынь.

«Цимбелин»[26]

Все поиски, предпринятые маркизом де лас Систернасом, оказались тщетными. Агнеса была потеряна навсегда! Отчаяние столь губительно подействовало на него, что он тяжко заболел и не мог навестить Эльвиру, как намеревался, она же, не зная причины, испытывала немалую тревогу. Смерть сестры помешала Лоренцо сообщить дяде свои намерения относительно Антонии, а запрет, наложенный ее матерью, не позволял ему навестить их без согласия герцога, и Эльвира, не получая от него никаких известий, заключила, что либо он нашел себе невесту с более завидным положением, либо ему было приказано выбросить из головы все мысли о ее дочери. С каждым днем судьба Антонии тревожила ее все более. Пока она полагалась на покровительство аббата, ей было легче переносить разочарование, которым обернулись ее надежды на Лоренцо и маркиза. Теперь она лишилась и этой опоры. У нее не было сомнений, что Амбросио замыслил погубить ее дочь. И когда она думала о том, что после ее смерти Антония останется одна без друзей и защитников в таком низком, таком коварном и порочном мире, самые горькие предчувствия переполняли ее сердце. В подобные минуты она долго сидела, глядя на обворожительную девушку, и, казалось, слушала ее безыскусственную болтовню, но на самом деле размышляла о горестях, в которые ее может ввергнуть любой наступающий час. Потом внезапно сжимала дочь в объятиях, опускала голову к ней на грудь и орошала ее слезами.

Тем временем зрело событие, которое, знай она о нем, сразу избавило бы ее ото всех тревог. Лоренцо теперь ждал лишь благоприятного случая, чтобы рассказать герцогу о своем намерении жениться. Однако нежданное обстоятельство заставило его отложить исполнение своего намерения на несколько дней.

Недуг дона Раймонда как будто усиливался. Лоренцо не отходил от его постели и ухаживал за ним с заботливостью поистине братской. И причина, и следствия этой болезни были столь же тяжки брату Агнесы, однако горе Теодора не уступало ему в искренности. Этот честный отрок ни на минуту не покидал своего господина и прибегал ко всем доступным ему средствам, чтобы утишить и облегчить его страдания. Маркиз питал такую верную любовь к своей умершей нареченной, что не мог пережить ее утрату, как видели все, кто его окружал. Полагая, что спасти от угасания его может лишь вера в то, что она жива и нуждается в его помощи, они всячески подкрепляли в нем эту веру, его единственное утешение, хотя сами ее отнюдь не разделяли. Ежедневно ему докладывали, что о судьбе Агнесы ведутся розыски, сочиняли истории о новых попытках проникнуть в обитель и добавляли подробности, которые хотя и не обещали скорого ее воссоединения с ним, однако поддерживали в нем надежду. Когда маркизу говорили, что вот опять ничего не удалось, он впадал почти в безумие и все-таки даже думать не желал, что дальше будет так же, а, наоборот, не сомневался, что следующий раз принесет успех.

Один лишь Теодор с величайшим усердием следовал химерам своего господина. Он все время придумывал планы, как проникнуть в обитель или хотя бы выведать у монахинь какие-нибудь сведения об Агнесе. Только стремление осуществить каждый новый план имело власть отлучить его от одра дона Раймонда. Он превратился в подлинного Протея и каждый день менял свой облик, но от его метаморфоз никакого толка не было, и он возвращался во дворец де лас Систернас, вновь не найдя обоснований для надежд своего господина. Однажды ему взбрело в голову переодеться нищим. Он заклеил пластырем левый глаз, взял с собой гитару и расположился у ворот монастыря Святой Клары.

«Если Агнеса и правда заточена там, – размышлял он, – то, услышав мой голос, она его узнает и, быть может, найдет способ оповестить меня о себе». С этой мыслью он вмешался в толпу убогих калек, ежедневно собиравшихся у ворот обители в ожидании похлебки, которую монахини раздавали в полдень. Все приносили миски или кувшины, чтобы было в чем ее унести. Но у Теодора ничего с собой не было, и он попросил разрешения съесть свою порцию похлебки у ворот обители. Получил он его без всяких затруднений. Его мелодичный голос и приятное, несмотря на завязанный глаз, лицо завоевали сердце доброй старой привратницы, которая с помощью белицы оделяла сирых похлебкой. Теодору было велено подождать, пока остальные не разойдутся, а тогда его покормят. Ничего другого он не желал, так как явился туда не ради похлебки. Поблагодарив привратницу за ее сострадательность, он отошел от ворот, сел на большой камень и принялся настраивать гитару.

Едва нищая братия разошлась, как привратница поманила Теодора к воротам и пригласила его войти. Он подчинился с величайшей готовностью, хотя переступил освященный порог с притворным трепетом, всем своим видом выражая боязливое благоговение перед саном своих благодетельниц. Его нарочитая робость польстила монахиням, и они поспешили его ободрить. Привратница увела его в свою келейку, а белица сходила на кухню и вернулась с двойной порцией похлебки, куда более наваристой, чем та, которой угощали нищих. Привратница добавила кое-какие фрукты и печенье из собственных запасов, и обе они принялись радушно потчевать отрока. На их заботы он отвечал тысячью благодарностей и призывал на них благословение Небес за их милосердие. Пока он ел, они восхищались тонкостью его черт, красотой волос, ловкостью и изяществом всех его движений. Шепотом они сетовали, что такой чудесный отрок подвергается всем мирским соблазнам, и соглашались, что он мог бы стать достойным столпом Католической церкви. В конце концов они решили, что Небесам будет оказана истинная услуга, если они упросят настоятельницу походатайствовать перед Амбросио, чтобы юного нищего приняли в орден капуцинов.

Привратница, пользовавшаяся в обители немалым влиянием, тотчас поспешила в келью настоятельницы, где такими яркими красками описала достоинства Теодора, что старуха захотела на него посмотреть. Тем временем лженищий обиняками расспрашивал белицу о судьбе Агнесы, но все, что она говорила, только подтверждало слова настоятельницы. Она сказала, что Агнеса сразу после возвращения с исповеди тяжело заболела и больше не вставала с постели и что она присутствовала на похоронах. Причем добавила, что не только своими глазами видела покойницу, но и помогала уложить ее в гроб. Теодор приуныл, однако решил довести дело до конца, раз уж ему открылся доступ в обитель.

Вернулась привратница и приказала ему следовать за ней. Он подчинился, и она привела его в приемную, где у решетки уже стояла настоятельница, окруженная монахинями, которые собрались там в чаянии развлечения. Теодор поклонился им с величайшим почтением, и даже сурово нахмуренное чело настоятельницы разгладилось. Она задала ему несколько вопросов о его родителях, вере и причинах, обрекших его на нищенство. Ответы его не оставляли желать ничего лучшего и были чистейшей ложью. Затем его спросили, что он думает о монашестве. Ответ его дышал благоговейным восторгом. На это настоятельница сообщила ему, что поступление его в монастырь не так уж невозможно и что его нищета перестанет быть препятствием благодаря ее покровительству, если она убедится, что он его достоин. Теодор заверил ее, что заслужить ее милость станет заветнейшей его целью, и настоятельница, приказав ему явиться на следующий день, когда она его еще порасспрашивает, удалилась из приемной.

Монахини, до тех пор из почтения к настоятельнице молчавшие, теперь сгрудились у решетки и засыпали Теодора множеством вопросов. Он уже внимательно рассмотрел их всех, но, увы, Агнесы между ними не увидел. А они так перебивали друг друга, что отвечать им не было никакой возможности. Одна, заметив его иностранный акцент, интересовалась, где он родился, другая желала узнать, почему он носит пластырь на глазу. Сестра Елена осведомилась, нет ли у него родной сестры, сходной с ним, – она была бы ей чудесной подругой, а сестра Рахиль не сомневалась, что сам брат оказался бы еще более чудесным другом. Теодор забавлялся, угощая доверчивых монахинь всеми небылицами, какие могло измыслить его неистощимое воображение. Он не скупясь живописал свои приключения и повергал своих слушательниц в полное изумление, повествуя о великанах, кровожадных дикарях, кораблекрушениях и островах, где можно встретить лишь «каннибалов, да еще людей, которых плечи выше головы», и еще о многом не менее замечательном. Он сказал, что родился в Терра Инкогнита[27], образование получил в готтентотском университете[28], а последние два года прожил среди американцев в Силезии[29].

– Потеря же глаза, – сказал он, – была мне справедливой карой за непочтительность к Пресвятой Деве, когда я второй раз совершал паломничество в Лоретто. Я стоял вблизи алтаря чудотворной часовни. Монахи обряжали статую в ее лучший наряд, а паломникам было строго-настрого приказано закрыть глаза, пока будет длиться эта церемония. Но хотя я и верую истово, любопытство возобладало. И вот… Я ввергну вас в ужас, святые сестры, когда назову свое прегрешение! И вот, когда монахи совлекли со статуи сорочку, я осмелился приоткрыть левый глаз и взглянул на нее. Больше этот мой глаз уже ничего не видел! Небесный блеск, окружавший Пресвятую Деву, ослепил его. Я тотчас закрыл мой кощунственный глаз и более уже не мог его открыть.

Услышав о таком чуде, монахини осенили себя крестным знамением и обещали молить Пресвятую Деву о возвращении ему зрения. Они не переставали удивляться множеству его путешествий и странным приключениям, выпавшим на его долю в столь нежном возрасте. Тут они обратили внимание на его гитару и пожелали узнать, искусен ли он в музыке. Он скромно ответил, что не ему судить об этом, и попросил дозволения отдаться на их суд.

– Но только, – сказала старая привратница, – не вздумай петь что-либо кощунственное!

– Положитесь на мое благоразумие! – ответил Теодор. – Вы услышите о том, сколь опасно молодым девицам уступать своим страстям, о чем свидетельствует судьба неосторожной девы, вдруг влюбившейся без памяти в неизвестного рыцаря.

– Но это взаправду было? – осведомилась привратница.

– Все до последнего словечка чистая правда, – отвечал Теодор. – Случилось это в Дании, и дева слыла такой красавицей, что все ее называли просто Краса, а не по имени.

– Ты сказал – в Дании? – прошамкала старуха-монахиня. – Так ведь в Дании все люди черные, как сажа!

– Нет-нет, преподобная сестра! Они вроде желтовато-зеленые, а волосы и бороды огненно-рыжие.

– Матерь Божья! Желтовато-зеленые! – вскричала сестра Елена. – Ах, этого не может быть!

– Не может быть? – презрительно повторила привратница и бросила на нее взгляд, в котором пренебрежение мешалось с торжеством. – Вовсе нет. Когда я была молода, так своими глазами их видела – двух или трех, уж не упомню.

Теодор тем временем настраивал свой инструмент. Ему как-то довелось прочесть историю одного английского короля, тайно заточенного в темницу, где его разыскал менестрель, спев под стеной любимую песню короля, и он надеялся тем же способом найти Агнесу, если она жива и в монастыре. Он выбрал балладу, которой она его научила в замке Линденберг. Он надеялся, что, услышав его, она сама споет что-нибудь в ответ, как английский король. Гитара была настроена, и он приготовился запеть.

– Но прежде, – сказал он, – я должен объяснить вам, преподобные сестры, что в этой самой Дании кишмя кишат всякие чародеи, ведьмы и злые духи. И все стихии там поделили между собой всякие демоны. Один ведает лесами и зовется Ольховый, или Дубовый Царь. Он наводит порчу на деревья, губит урожаи и командует мелкими бесами и лесовиками. Является он в виде величавого старца с длинной седой бородой и в золотом венце. Любимое его развлечение – подманивать маленьких детей, чуть отвернутся их родители, а потом утаскивать их к себе в пещеру и разрывать на тысячу кусков. Реками управляет другой демон – Водяной Царь, или Водяной. Его обязанности – волновать морскую пучину, топить корабли, а моряков утаскивать на дно. Он носит обличье рыцаря и ловит в свои сети юных девственниц. А как он с ними поступает, когда хватает их в воде, вы, преподобные сестры, уж сами вообразите. Огненный Царь выглядит мужчиной, сотворенным из пламени. Он командует метеорами и блуждающими огнями, которые завлекают путников в болота и трясины, и он указывает молниям, где можно натворить больше бед. Последний из этих стихийных демонов зовется Облачный Царь. Он выглядит прекрасным юношей, а узнать его можно по двум черным крыльям за спиной. Хотя с виду он пленителен, нрав у него такой же, как у остальных. Занимается Облачный Царь только тем, что поднимает бури, выворачивает с корнем деревья, срывает крыши с замков и монастырей или обрушивает их стены на живущих там. У первого есть дочка – царица эльфов и фей, у второго есть мать, могущественная ведьма, и обе эти дамы ничем не лучше своих родичей. У остальных двух демонов близких как будто нет, ну, да сейчас речь пойдет только о Водяном Царе. Он герой моей баллады. Просто я прежде хотел кое-что рассказать вам о его обычаях…

Теодор сыграл короткое вступление. А затем во всю мочь – чтобы голос его донесся до ушей Агнесы – запел следующие куплеты.

Водяной царь

Датская баллада

Журчал поток, катя волну,

Цветы смотрели в глубину.

Краса между цветами там

Шла, напевая, в Божий храм.

И отраженную волной,

Ее увидел Водяной.

Он к матери своей спешит,

И ведьме так он говорит:

«О мать, прошу тебя, ответь,

Как мне Красою овладеть?

О мать, должна ты научить,

Как эту деву покорить».

И вот он рыцарь на коне,

В драгой серебряной броне.

Плоть скакуна – одна вода,

Песок речной – его узда.

Вмиг к храму рыцарь поскакал,

Коня у двери привязал,

И, помня матери слова,

Двор обошел он раз и два.

По слову матери своей

Коня оставил у дверей,

Двор раз и два он обошел

И в Божий храм тогда вошел.

Молящийся шептался люд:

«Кто этот белый рыцарь тут?»

И молвила Краса без сил:

«Когда б меня он полюбил!»

Чрез две скамьи к ней прыгнул он:

«О дева, я в тебя влюблен!»

Чрез три скамьи он прыгнул к ней:

«Молю, Краса, о, будь моей!»

Она с улыбкою встает

И руку рыцарю дает.

«С тобой на радость и беду

Из дома отчего уйду!»

О, если б кто Красе открыл,

Когда, молясь, соединил

Священник старый руки их,

Что Водяной – ее жених!

О, если б молвил дух благой:

«Твой нареченный – Водяной!»

В каком бы ужасе была,

Как руку б тотчас отняла!

Но гибель страшная близка —

В его руке ее рука.

С ним об руку, любви полна,

Уж по песку идет она.

«Возлюбленная, на коня

Садись же впереди меня!

Вброд переедем мы поток,

И не страшись, он неглубок!»

Вода струится так светло!

Садится дева с ним в седло.

Скакун вступил в речную гладь,

Вернуться рад в нее опять.

«О милый, стой! Смотри, поток

Моих уже коснулся ног!»

«О милая, доверься мне!

Мы здесь на самой глубине».

«О милый, стой! Грозит беда,

Колени моет мне вода!»

«О милая, доверься мне,

Мы здесь на самой глубине!»

«Стой! Ради Бога, милый, стой!

Уж скрыта грудь моя водой!»

Ей не ответил милый друг,

И он, и конь пропали вдруг.

Она зовет, но тщетен крик.

Завыли ветры в тот же миг.

Разбушевавшийся поток

На дно красавицу увлек.

Она три раза позвала,

Но торжествуют духи зла.

Краса пропала, с этих пор

Ее не видел смертный взор.

Красавицам совет я дам:

Коль будет рыцарь клясться вам,

То будьте осторожней с ним

И не пляшите с Водяным!

Теодор умолк. Монахини пришли в восторг от его голоса и мастерской игры на гитаре. Но как ни были приятны похвалы юному музыканту в любое другое время, на этот раз они его не радовали. Хитрость его не удалась. Он умолкал после каждого куплета, но ничей голос не ответил ему, и он оставил надежду повторить подвиг Блонделя.

Удар монастырского колокола напомнил монахиням, что им настало время собраться в трапезной. Прежде чем отойти от решетки, они поблагодарили отрока за удовольствие, которое им доставило его пение, и взяли с него слово, что он непременно придет на следующий день. А потом, чтобы укрепить его в этом намерении, посулили, что в их обители его всегда будет ждать обед. Кроме того, каждая сделала ему небольшой подарок: одна дала коробочку со сластями, вторая – Agnus Dei, другие принесли святые реликвии, восковые изображения разных святых, освященные кресты, а также вышивки, восковые цветы, кружева и прочие образчики рукоделий, какими славятся монахини. Они сказали, чтобы он все это продал, а вырученные деньги употребил на одежду. Продать же, заверили они его, будет легко, потому что испанцы очень ценят все, что сделано руками монахинь. Приняв эти подарки с почтительным смирением, Теодор пожаловался, что ему не в чем их унести. Несколько сестер поспешили на поиски корзинки, но их остановила пожилая монахиня, которую Теодор не видел, пока пел. Ее кроткое доброе лицо сразу расположило его к ней.

– А! – сказала привратница. – Вот мать Святая Урсула принесла корзинку!

Монахиня, так названная, подошла к решетке и подала Теодору корзинку. Она была сплетена из ивовых прутьев, обтянута внутри голубым атласом, а по сторонам расписана сценами из жития святой Женевьевы.

– Вот мой подарок, – сказала она, вкладывая корзину ему в руку. – Добрый отрок, не пренебрегай ею. Хотя на вид она ничего не стоит, в ней есть многие неявные достоинства.

Эти слова она сопроводила выразительным взглядом, который Теодор прекрасно понял и, принимая подарок, постарался встать как можно ближе к решетке.

– Агнеса! – шепнула она еле слышным голосом.

Но Теодор расслышал, заключил, что в корзинке спрятана какая-то весть, и его сердце забилось от радости и нетерпения. В эту минуту вернулась настоятельница. Она мрачно хмурилась, и вид у нее был даже более суровый, чем обычно.

– Мать Святая Урсула, мне надобно поговорить с тобой наедине.

Монахиня переменилась в лице и была, несомненно, испугана.

– Со мной? – переспросила она слабым голосом.

Настоятельница сделала ей знак следовать за собой. Мать Святая Урсула послушалась, а вскоре монастырский колокол ударил во второй раз, монахини направились в трапезную, и Теодор наконец-то мог унести заветную корзинку. В восторге оттого, что ему все-таки удалось узнать что-то для маркиза, он бежал всю дорогу до дворца де лас Систернас и через несколько минут уже предстал перед своим господином с корзинкой в руке. В спальне с маркизом был Лоренцо, пытавшийся примирить своего друга с утратой, которая ему самому была невыносимо тяжела. Теодор рассказал о своей проделке и о надежде, которую посулил подарок матери Святой Урсулы. Маркиз приподнялся с подушек. Огонь, угасший со смертью Агнесы, вновь вспыхнул в его груди, и глаза у него заблестели в предвкушении добрых вестей. Чувства, написанные на лице Лоренцо, по силе почти не уступали его чувствам, и он тоже со жгучим нетерпением ждал разгадки этой тайны. Раймонд выхватил корзинку из рук пажа, высыпал ее содержимое на постель и осмотрел каждый предмет с пристальным вниманием. Он надеялся найти на дне письмо, не нашел и возобновил поиски, но без успеха. Наконец он заметил, что край голубой подкладки отпорот, поспешно потянул за него и извлек лоскуток бумаги, несложенный и незапечатанный. Адресован он был маркизу де лас Систернасу, и вот что было на нем написано:

Узнав вашего пажа, я осмеливаюсь послать вам эти несколько строк. Получите приказ кардинала-герцога на мой арест и арест настоятельницы, но отложите его исполнение до пятницы, до полуночи. Это день Святой Клары, когда устраивается процессия монахинь с факелами, и я буду среди них. Сохраните все в тайне. Если хотя бы одно неосторожное слово пробудит подозрения настоятельницы, вы больше ничего обо мне не услышите. Будьте осмотрительны, если дорожите памятью Агнесы и хотите покарать ее убийц. То, что я поведаю, заморозит кровь в ваших жилах.

Святая Урсула

Едва маркиз дочитал эти строки, как упал на подушки без движения. Надежда, которая только и поддерживала в нем жизнь, угасла – письмо неопровержимо доказывало, что Агнесы и правда больше нет в живых. Лоренцо это не сразило, так как он с самого начала полагал, что его сестра умерла – и не своей смертью. Когда письмо матери Святой Урсулы подтвердило эти подозрения, оно вызвало в нем только одно желание – покарать убийц так, как они того заслуживали. Привести маркиза в чувство оказалось очень нелегко. Едва он обрел дар речи, как обрушил проклятия на убийц своей возлюбленной и грозил им страшной местью. Он продолжал в исступлении терзаться бессильной яростью, пока, уже ослабленный горем и болезнью, вновь не впал в обморок. Его горестное положение глубоко удручало Лоренцо, который с радостью остался бы рядом со своим другом, но ему предстояли новые заботы – необходимо было раздобыть приказ об аресте настоятельницы монастыря Святой Клары. И вот, поручив Раймонда попечениям лучших врачей Мадрида, он покинул дворец де лас Систернас и отправился во дворец кардинала-герцога.

К величайшему своему разочарованию, он узнал, что важные государственные дела потребовали присутствия кардинала в отдаленной провинции. До пятницы оставалось всего пять дней. Но если ехать днем и ночью, то успеть назад к этому сроку было еще можно. И это ему удалось. Он приехал к кардиналу-герцогу, рассказал ему о возможной виновности настоятельницы, а также и о том, в какое состояние все это ввергло дона Раймонда. Более веского довода, чем последний, он не мог бы употребить. Из всех своих племянников кардинал-герцог был искренне привязан только к Раймонду. Зато на него он прямо-таки надышаться не мог, и в его глазах настоятельница не могла бы совершить преступление чернее, чем подвергнуть жизнь дона Раймонда опасности. Поэтому он тотчас написал приказ об аресте, а кроме того, дал Лоренцо письмо к старшему офицеру инквизиции с распоряжением немедленно привести приказ в исполнение. С этими документами Медина поспешил назад в Мадрид, куда и добрался в пятницу за несколько часов до сумерек. Маркиза он нашел в более спокойном состоянии, но таким ослабевшим и измученным, что каждое слово или движение давалось ему с трудом. Проведя час у его постели, Лоренцо отправился сообщить о своих намерениях дяде, а также вручить письмо кардинала дону Рамиресу де Мелло. Первый окаменел от ужаса, узнав о судьбе своей злополучной племянницы, потребовал, чтобы Лоренцо добился кары ее убийцам, и изъявил желание отправиться с ним в монастырь Святой Клары. Дон Рамирес обещал сделать все, что от него зависит, и отобрал самых надежных стражников на случай сопротивления черни.

Однако пока Лоренцо собирался сорвать маску лицемерия со служительницы Церкви, он даже не подозревал о горестях, уготованных ему не менее лицемерным ее служителем. Заручившись помощью адских пособников Матильды, Амбросио твердо решил погубить невинную Антонию. Роковая для нее минута приближалась. Она попрощалась на ночь с матерью и, целуя ее, вдруг ощутила непривычную тоску. И, уже выйдя, тотчас вернулась, бросилась в объятия матери и омочила ее щеку слезами. Ей было страшно расстаться с ней, тайное предчувствие говорило, что они больше не увидятся. Эльвира, заметив ее тревогу, попыталась смехом рассеять ее детские страхи. Она попеняла ей за беспричинную грусть и указала на опасность давать волю подобным мыслям.

Но в ответ на все свои наставления она слышала только:

– Матушка! Милая матушка! Боже, пошли, чтобы уже настало утро!

Эльвира, чье беспокойство о судьбе дочери препятствовало ее полному выздоровлению, все еще не до конца оправилась от последствий своего тяжкого недуга. В этот вечер она почувствовала себя дурно и легла раньше обычного часа. Антония печально покинула спальню матери и, пока не затворила за собой дверь, не спускала с нее меланхоличного взора. Она направилась в свою спальню. Ее сердце переполняла горечь. Ей казалось, что все ее надежды рушились и жить ей не для чего. Опустившись в кресло, она оперлась на руку щекой и устремила невидящий взор в пол, пока воображение рисовало ей самые мрачные образы. Из этого полубесчувственного состояния ее вывели звуки тихой музыки, раздавшиеся под ее окном. Она встала, подошла к нему и приоткрыла раму, чтобы лучше слышать. А потом, опустив на лицо покрывало, осмелилась выглянуть наружу. В свете луны она увидела внизу нескольких мужчин с гитарами и лютнями в руках, а чуть в стороне стоял кто-то закутанный в плащ, показавшийся ей очень похожим на Лоренцо. Она не ошиблась. Это действительно был Лоренцо, который, связанный словом не являться к Антонии, не заручившись согласием дяди, пытался иногда серенадой убедить свою возлюбленную, что он ей верен. Однако его стратагема не принесла желаемого результата. Антония никогда бы не поверила, что эта ежевечерняя музыка раздается в ее честь. Она была слишком скромна и не считала себя достойной подобного внимания, а придя к заключению, что серенады адресованы какой-то даме по соседству, огорчилась, убедившись, что их устраивает Лоренцо.

Музыка была жалобной и меланхоличной. Она гармонировала с настроением Антонии, с удовольствием ей внимавшей. После довольно длинного музыкального вступления зазвучало пение, и Антония различила следующие слова.

Серенада

Хор

О лира, лей негромко звуки.

Красавицей владеет сон.

Но опиши, какие муки

Того терзают, кто влюблен.

Песня

По прихоти душою править,

В полон навеки сердце взять,

Отважных, мудрых, всех заставить

Свои оковы целовать – Вот власть

Любви, и мной она, Увы, изведана сполна.

Дни проводить, томясь тоскою,

Ночами до зари не спать,

Других презрев, жить ей одною,

Вдали нее рыдать и ждать —

Вот боль Любви, и мной она,

Увы, изведана сполна.

Прочесть ответ в очах невинных,

И губы жаркие прижать

К губам, не ведавшим мужчины,

И целовать, и целовать!

Любви награда вот! Она,

Увы, увы, мне не дана!

Хор

Умолкни, лира! Сладкой власти

Снов прерывать я не хочу.

Пусть скажут ей они о страсти,

Хоть ты молчишь и я молчу!

Музыка смолкла. Певцы удалились, и улицу окутала тишина. Антония отошла от окна с сожалением. Как обычно, она поручила себя покровительству святой Росолии, произнесла молитвы и легла. Сон недолго заставил себя ждать, принеся ей облегчение от страхов и тревог.

Было уже почти два часа ночи, когда сладострастный монах решился направить свои стопы к жилищу Антонии. Уже упоминалось, что его монастырь соседствовал с улицей Сан-Яго. Никем не замеченный, он приблизился к дому. Перед дверью он в нерешительности остановился, раздумывая над чудовищностью задуманного преступления, над последствиями разоблачения и над вероятностью того, что Эльвира после уже случившегося заподозрит, что насильник, обесчестивший ее дочь, это он. С другой стороны, казалось ему, ее подозрения так подозрениями и останутся, никаких доказательств его вины не будет, и кто поверит, что Антония была поругана и не знает где, когда и кем? И наконец, он уповал, что его добрая слава достаточно укрепилась и никто не станет слушать ничем не подтвержденных обвинений двух никому не известных женщин. Этот последний довод был крайне шатким. Монах не ведал, как капризны хвалы света, как достаточно одного мига, чтобы вчерашний кумир стал предметом всеобщего омерзения. Как бы то ни было, но он пришел к выводу, что начатое надо довершить, и поднялся по ступенькам крыльца. Лишь только он прикоснулся к двери своим серебряным миртом, она распахнулась, и он мог беспрепятственно войти. А едва монах переступил порог, как дверь затворилась за ним сама собой.

Лунные лучи помогли ему подняться по лестнице. Ступал он тихо и осторожно, поминутно оглядываясь с тревогой и страхом. В каждой тени ему чудился соглядатай, в каждом дуновении ночного ветерка ему слышались голоса. Мысль о том, какое гнусное деяние он замыслил, наполняла ужасом его сердце, делала его робким, точно женщина. И все же он шел вперед. Вот он оказался перед дверью Антонии, остановился и прислушался. Внутри царила тишина. Он заключил, что его жертва уже уснула, и осмелился повернуть ручку. Но дверь была заперта на засов и не поддалась. Однако едва он прикоснулся к ней талисманом, как засов отодвинулся. Насильник переступил порог и очутился в комнате, где крепко спала невинная девушка, не зная, какой опасный гость приближается к ее ложу. Дверь за ним закрылась, и засов сам вошел в скобу.

Амбросио двигался с величайшей осторожностью, следя, чтобы не скрипнула половица, а возле кровати затаил дыхание. Начал он с сотворения магического обряда, как ему велела Матильда. Трижды дохнул на серебряный мирт, произнес над ним имя Антонии и положил к ней на подушку. Уже проверив действие талисмана, он не сомневался, что сон его возлюбленной станет непробудным. Чуть завершив чародейство, он решил, что она уже в полной его власти, и глаза его запылали похотью и нетерпением. Теперь он осмелился бросить взгляд на спящую красавицу. Лампада, горевшая перед статуей святой Росолии, бросала вокруг тусклые лучи, позволяя ему рассмотреть все прелести пленительной девственницы. Жаркая ночь заставила ее откинуть одеяло, но дерзкая рука Амбросио теперь спешила совсем его сбросить. Антония лежала, прижав щеку к белой руке, другая рука томно покоилась на краю постели. Несколько локонов выбились из-под муслиновой повязки, скрывавшей остальные, и рассыпались по ее ровно вздымающейся груди. От жаркого воздуха ланиты ее порозовели ярче обычного. Неизъяснимой сладости улыбка играла на ее свежих коралловых губах, из которых порой вырывались вздох или неясное слово. Все в ней было воплощением обворожительной невинности и чистоты, и даже самая нагота ее была непорочной, что только больше распалило сладострастного монаха.

Несколько мгновений он пожирал глазами прелести, которые вот-вот должны были стать добычей его преступных страстей. Ее полуоткрытые уста, казалось, просили поцелуя. Он наклонился над ней, прижал губы к ее губам и с наслаждением упился ее душистым дыханием. Мимолетное блаженство усилило его томление по более жгучим. Его желания достигли того предела бешенства, которое ведомо только диким животным. Он решил ни на миг долее не откладывать утоления своей жажды и принялся торопливо срывать с себя одежду, препятствующую удовлетворению его похоти.

– Милостивый Боже! – вскричал позади него чей-то голос. – Я не ошиблась? Глаза меня не обманывают?

Ужас, смятение, горечь разочарования, заключенные в этих словах, поразили слух Амбросио. Он содрогнулся и повернул голову. В двери чулана стояла Эльвира и смотрела на него взглядом, полным изумления и гадливости.

Ей привиделся страшный сон. Антония, трепеща, наклонялась над краем пропасти и, казалось, вот-вот упадет в бездну. Мать словно услышала ее пронзительный крик: «Матушка, спаси меня, спаси! Минута промедления, и будет уже поздно». Эльвира пробудилась в ужасе. Под впечатлением сна она решила встать и удостовериться в том, что ее дочери ничто не угрожает. Поспешно поднявшись, она в ночной рубашке прошла через чулан и оказалась в спальне Антонии как раз вовремя, чтобы вырвать ее из рук насильника.

Его стыд, ее изумление на миг превратили монаха и Эльвиру в мраморные статуи. Они в молчании продолжали смотреть друг на друга. Первой опомнилась она.

– Нет, это не сон! – вскричала Эльвира. – Передо мной наяву Амбросио! Тот, кого Мадрид почитает как святого, застигнут мною в глухой час ночи у постели моей злополучной девочки! Лицемерное чудовище! Я уже подозревала твои замыслы, но промолчала из снисхождения к невольной человеческой слабости. Но теперь молчание было бы преступным. Весь город узнает о твоей развратности. Я сорву с тебя маску, злодей, и сумею доказать Церкви, какую змею она вскормила на своей груди!

Потерпевший неудачу злодей стоял перед ней бледный, в глубоком смятении. Он был бы рад как-то загладить свои посягательства, но не мог найти для них никакого приемлемого объяснения и бормотал бессвязные фразы и оправдания, которые противоречили друг другу. Справедливое негодование Эльвиры было слишком велико, чтобы она могла даровать ему прощение, о котором он умолял. Нет, она разбудит всех соседей, сказала она, и сделает из него пример для устрашения всех будущих лицемеров. Подбежав к постели, она окликнула Антонию, а затем, увидев, что дочь все еще спит, взяла ее за руку и с силой приподняла. Однако талисман был слишком могучим. Антония не очнулась и, едва мать отпустила ее руку, вновь упала на подушку.

– Такой сон не может быть естественным! – вскричала в испуге Эльвира, чье негодование росло с каждым мгновением. – Тут кроется какая-то тайна! Но трепещи, лицемер! Все твои злодейства скоро будут раскрыты! Помогите! Помогите! – закричала она. – Сюда, ко мне! Флора! Флора!

– Выслушайте меня, госпожа! – взмолился монах, которого близость разоблачения привела в себя. – Всем, что свято и беспорочно, клянусь, что честь вашей дочери не была поругана! Простите мне мой грех! Избавьте от позора и дозвольте тайно скрыться в монастыре. Помилосердствуйте! А я клянусь, что не только впредь Антонии ничего от меня грозить не будет, но что всей своей жизнью я докажу…

Эльвира резко его перебила:

– Антонии ничего не будет грозить? Об этом позабочусь я! А ты более не сможешь злоупотреблять доверчивостью родителей! Твоя порочность откроется всем! Весь Мадрид содрогнется перед твоим коварством, твоим лицемерием, твоей развращенностью! Флора! Флора, где ты?

Слушая ее, монах вдруг вспомнил Агнесу. Вот так же молила она его о милосердии, и так же он отверг ее мольбы. Теперь настала его очередь страдать, и заслуженно, этого оспаривать он не мог. Тем временем Эльвира продолжала звать Флору, но от гнева голос ее не слушался, хриплые крики не могли пробудить служанку, спавшую крепким сном. Подойти к чулану Эльвира не осмеливалась, чтобы не дать монаху возможности спастись. Он же только об этом и думал. Если бы ему удалось скрыться в монастыре никем более не замеченным, то, полагал он, ничем не подтвержденного слова одной Эльвиры окажется мало, чтобы погубить его в глазах Мадрида, преклоняющегося перед ним. С этой мыслью он схватил ту одежду, которую успел сбросить, и кинулся к двери. Эльвира разгадала его план, поспешила за ним и схватила за плечо прежде, чем он успел отодвинуть засов.

– Не пытайся бежать! – сказала она. – Ты не выйдешь из этой комнаты, пока не явятся свидетели твоего преступления!

Тщетно вырывался из ее рук Амбросио. Эльвира только крепче их сжимала, продолжая звать на помощь. Монах был вне себя от страха. Он ждал, что вот-вот на ее голос сбегутся люди. Мысль о разоблачении ввергла его в бешенство, и он принял решение равно отчаянное и варварское. Внезапно извернувшись, он одной рукой схватил Эльвиру за горло, чтобы прервать ее крик, а другой опрокинул на пол и поволок к кровати. Ошеломленная внезапным нападением, она почти не сопротивлялась, когда, выхватив подушку из-под головы ее дочери, он зажал ей этой подушкой рот, а коленом изо всей мочи надавил на грудь, стремясь лишить ее жизни. И это ему удалось. Хотя страдания вернули ей силы и бедняжка долго тщилась вырваться, все было напрасно. Монах продолжал упираться коленями ей в грудь, безжалостно наблюдал, как судороги пробегают по ее членам, и с бесчеловечным равнодушием созерцал агонию расставания души с телом. Наконец агония окончилась. Эльвира перестала бороться за жизнь. Монах поднял подушку и посмотрел на мать Антонии. Лицо ее жутко почернело, члены более не двигались, кровь застыла в жилах, сердце перестало биться, пальцы окостенели. Амбросио убедился, что благородная, величественная женщина стала теперь холодным, бесчувственным и отвратительным трупом.

Едва монах довершил страшное дело, как он постиг всю чудовищность своего преступления. Ледяной пот заструился по его телу, веки сомкнулись. Он добрел до кресла и рухнул в него, почти столь же мертвый, как распростертая у его ног злополучная Эльвира. Из этого состояния его вывела мысль о том, что надо бежать, пока его не застали в спальне Антонии. У него пропало всякое желание воспользоваться плодами своего преступления. Антония теперь внушала ему омерзение. Горячечный жар в его груди сменился смертельным холодом. Он был способен думать лишь о грехах и смерти, о нынешнем своем стыде и будущей каре. Вне себя от раскаяния и страха, он приготовился бежать. Однако, как ни велик был его ужас, он не забыл принять меры предосторожности. Вернул подушку на кровать, собрал свою одежду и направился к двери, только когда взял в руку роковой талисман. Страх вверг его в такое безумие, что ему чудилось, будто путь ему преграждают легионы призраков. Куда бы он ни поворачивался, перед ним словно лежал обезображенный труп, и прошло много времени, прежде чем он добрался до двери. Чародейный мирт не обманул и на этот раз. Дверь открылась, и монах торопливо спустился по лестнице и вышел наружу. В монастырь он проник незаметно и, затворившись у себя в келье, предал душу пыткам бесплодного раскаяния и ужаса перед неминуемым разоблачением.

Глава 2

О мертвые, никто из вас ужели

Не сжалится и тайны не откроет?

Когда бы дух любезный проболтался,

Что вы такое и чем стать должны мы!

Умерших души, слышал я, живых

Предупреждают, что близка их смерть.

Благое дело – в двери постучать

И вовремя поднять тревогу.

Блэр

Амбросио содрогался при мысли о том, как быстро и далеко ушел он путем греха. Чернейшее преступление, которое он только что совершил, преисполняло его искренним ужасом. Убитая Эльвира, казалось, все время была перед ним, и муки совести уже карали его. Однако время шло, и эти впечатления постепенно слабели. Прошел день, миновал второй, а на него все еще не пало ни малейшего подозрения. Безнаказанность словно облегчила вину. Он начал обретать спокойствие духа, страх перед разоблачением рассеялся. Совесть грызла его все меньше и меньше. Матильда делала все, чтобы утишить его тревоги. Услышав о смерти Эльвиры, она как будто была поражена и вместе с монахом сокрушалась о роковом конце его предприятия. Но когда ей стало ясно, что первое его волнение миновало и он уже склонен прислушиваться к ее доводам, она начала отзываться о случившемся много мягче и убедила его, что он вовсе не так виноват, как считает. Ведь он, доказывала Матильда, всего лишь воспользовался правом, которое природа дала каждому человеку, – правом защищаться. Гибель подстерегала либо его, либо Эльвиру, однако ее неумолимость и упрямое желание отомстить ему заслуженно сделали жертвой ее. Затем Матильда напомнила, что он уже раньше внушил Эльвире подозрения, а потому следует радоваться, что смерть замкнула ей уста, иначе даже и без заключительного события она могла бы разгласить эти подозрения в ущерб ему. Таким образом он весьма удачно избавился от врага, знавшего о его слабостях, а потому очень опасного, да к тому же еще и от главной помехи его намерениям в отношении Антонии. А намерения эти, по ее мнению, он не должен был оставлять. Ведь теперь, когда мать уже ревниво ее не оберегает, получить дочь будет легко. Перечисляя и восхваляя прелести Антонии, она попыталась вновь разжечь желания монаха, в чем и преуспела даже слишком.

Казалось, преступления, на которые страсть толкнула его, лишь сильнее распалили эту страсть. И насладиться Антонией он жаждал даже больше прежнего. И надеялся, что удача, которая помогла ему остаться вне подозрений, будет сопутствовать ему и дальше. К ропоту совести он оставался глух и твердо положил любой ценой удовлетворить свои желания. Необходим был только удобный случай, чтобы повторить попытку. Однако повторить ее в точности он не мог, так как в первом приливе отчаяния разбил чародейную миртовую ветвь на тысячу кусков, а Матильда его предупредила, что новую помощь от адских сил он может получить, лишь добровольно подписав договор с ними. Но этого Амбросио твердо решил никогда не делать. Он убедил себя, что, как бы ни был велик его грех, пока он не отречется от надежды на спасение, оно остается для него возможным. Поэтому он решительно отказался прибегать к содействию демонов, и Матильда, убедившись, что он твердо стоит на своем, не настаивала, а принялась изыскивать средства, как отдать Антонию во власть аббата. И средство это не заставило себя ждать.

Пока ей готовилась погибель, злосчастная девушка горько оплакивала потерю матери. Прежде, едва проснувшись поутру, она спешила в спальню Эльвиры. Наутро после роковой попытки Амбросио она пробудилась позднее обычного, о чем ее оповестил бой монастырских курантов. Она вскочила с постели, набросила легкое одеяние и хотела побежать к матери узнать, как она провела ночь, но вдруг споткнулась и поглядела вниз. Каков же был ее ужас, когда она увидела посинелый труп Эльвиры! С пронзительным криком Антония бросилась на пол, схватила в объятия недвижное тело, ощутила его смертный холод и с невольным отвращением, над которым была не властна, выпустила труп из рук. Ее крик напугал Флору, и служанка прибежала к ней на помощь. Представшее ей зрелище ввергло ее в ужас, но выразила она его куда громче Антонии. Дом огласился ее сетованиями, а юная ее госпожа, задыхаясь от горя, могла лишь рыдать и стенать. Вопли Флоры вскоре достигли ушей хозяйки дома, которая, узнав, в чем причина, также совершенно расстроилась. Немедленно послали за врачом, но, едва взглянув на тело, он сказал, что никакое искусство Эльвире помочь уже не может, и занялся Антонией, которая как раз нуждалась в его помощи. Ее уложили в постель, а хозяйка взяла на себя устроить похороны Эльвиры. Дама Хасинта была простой, хорошей женщиной, доброй, услужливой и набожной. Но ум ее был неразвит, и она оставалась жалкой рабыней суеверий и всяких страхов. Ее приводила в содрогание мысль провести ночь под одной крышей с покойницей. Она не сомневалась, что ей явится призрак Эльвиры, и была уверена, что тотчас умрет от страха. Поэтому она решила переночевать у соседки и настояла, чтобы Эльвиру схоронили завтра же. Так как обитель Святой Клары находилась совсем рядом, то тамошнее кладбище и избрали ее последним приютом. Дама Хасинта обещала оплатить все расходы. Она не знала, какими средствами будет теперь располагать Антония, но, памятуя, как скромно жила Эльвира, не сомневалась, что будут они весьма невелики. Иными словами, она не ждала, что вернет свои деньги, однако это не помешало ей приглядеть, чтобы погребение было приличным, и обходиться с бедняжкой Антонией ласково и почтительно.

От горя еще никто не умирал. Примером тому может послужить Антония. Юность и здоровье помогли ей перенести первые приступы горя, но исцелить уныние духа было труднее. Ее глаза постоянно наполнялись слезами, каждый пустяк удручал ее, и в сердце у нее воцарилась неизбывная меланхолия. Одно упоминание об Эльвире, какая-нибудь мелочь, вызывавшая перед ней образ любимой матери, повергали ее в тягостное волнение. Но как увеличилось бы ее горе, узнай она, в каких муках умерла ее мать! Однако этого не подозревал никто. Недавняя болезнь Эльвиры сопровождалась припадками судорог, и все пришли к заключению, что, чувствуя приближение такого припадка, она сумела пройти в спальню дочери, чтобы попросить о помощи, но тут начался припадок, настолько сильный, что, ослабленная болезнью, она скончалась, не успев взять флакон с лекарством, который хранился на полке в спальне Антонии. Те немногие, кого интересовала судьба Эльвиры, иного объяснения не искали. Смерть ее была сочтена естественной и скоро забыта всеми, кроме той, которая имела слишком много причин оплакивать свою потерю.

Положение Антонии было весьма тягостным и неприятным. Она оказалась совсем одна в столице, где нравы были распущенными, а жизнь дорогой. Денег у нее осталось мало, а друзей еще меньше. Ее тетка Леонелла не вернулась из Кордовы, а куда ей написать, она не знала. От маркиза де лас Систернаса она никаких известий не получила, а что до Лоренцо, так она уже давно смирилась с мыслью, что в его сердце для нее места нет. И она не знала, у кого попросить совета. Ей хотелось обратиться к Амбросио, но она помнила наставления матери всячески его избегать, а в последнем их разговоре на эту тему Эльвира объяснила ей его замыслы так, чтобы в будущем она его остерегалась. Но все материнские предостережения не смогли изменить ее доброе мнение о монахе. Она все еще чувствовала, что его дружба и общество были обязательными условиями ее счастья. На его прегрешения она смотрела пристрастным взглядом и не могла поверить, что он и правда замышлял погубить ее. Однако Эльвира прямо приказала ей прервать с ним всякое знакомство, а она слишком почитала покойную мать, чтобы ее ослушаться.

Наконец Антония решила обратиться за советом и покровительством к маркизу де лас Систернасу, как наиболее близкому своему родственнику. Она написала ему, кратко сообщив о своем горестном положении, и просила его сжалиться над дочерью брата, выплачивать ей то же содержание, что прежде Эльвире, и разрешить снова поселиться в его старом мурсийском замке, где она выросла. Она запечатала письмо и отдала его верной Флоре, которая тут же отправилась выполнить это поручение. Но Антония родилась под несчастной звездой. Обратись она к маркизу лишь на один день раньше, то, принятая как его племянница, помещенная у него во дворце как член его семьи, она бы избежала всех бед, которые теперь ей угрожали. Раймонд все время собирался привести свой план в исполнение. Но вначале он решил, что Эльвиру будет лучше пригласить Агнесе, а затем горе из-за утраты нареченной и болезнь, приковавшая его к постели, заставляли его откладывать и откладывать приглашение невестке поселиться под его кровом. К тому же он поручил Лоренцо выдать ей столько денег, сколько будет надо. Эльвира же, не желая быть обязанной этому молодому человеку, заверила его, что пока не нуждается в денежной помощи. Вот почему маркизу и в голову не могло прийти, что пустячная задержка с его стороны может поставить ее в трудное положение, а его горе и смятение духа вполне извиняли такой недосмотр.

Узнай он, что смерть Эльвиры оставила ее дочь без друзей и защиты, он, разумеется, сразу же позаботился бы о ней и оградил от всех опасностей, но Антонии это было не суждено. Письмо во дворец де лас Систернас она отправила на другой день после того, как Лоренцо уехал из Мадрида. Маркиз находился в первых пароксизмах отчаяния, наконец поверив, что Агнесы более нет. Он был в бреду, за его жизнь опасались, и к нему никого не допускали. Флоре было сказано, что писем он читать не может и что ближайшие часы решат его судьбу. С этим печальным ответом она была вынуждена вернуться к своей барышне, которая теперь и вовсе не знала, что же ей делать.

Флора и дама Хасинта всячески старались утешить ее. Вторая умоляла ее успокоиться: пока Антония пожелает оставаться у нее, она будет ей вместо дочери. Антония, убедившись, что добрая женщина успела к ней искренне привязаться, немного утешилась мыслью, что хотя бы один друг в мире у нее есть. Затем принесли письмо, адресованное Эльвире. Антония, узнав руку Леонеллы, вскрыла его с радостью и прочитала подробное описание всего, что произошло с ее тетушкой в Кордове. Леонелла извещала сестру, что наследство она получила, но потеряла сердце, приобретя взамен сердце самого превосходного из аптекарей прошлого, настоящего, а также будущего. Она добавила, что полагает приехать в Мадрид вечером во вторник и будет иметь удовольствие представить ей своего Caro Sposo[30] по всей форме. Хотя брак тетушки не слишком обрадовал Антонию, ее скорое возвращение привело девушку в восторг. Она с легким сердцем подумала, что скоро снова будет под опекой родственницы. Она понимала, как неприлично молоденькой девушке жить одной среди чужих людей, когда некому следить за ее поведением или оберегать от оскорблений, которые беззащитность могла на нее навлечь. И она ждала вечера вторника с большим нетерпением.

Он наступил. Антония тревожно прислушивалась к стуку проезжавших по улице экипажей, но ни один не остановился у их дверей. Приближалась ночь, а Леонеллы все не было. Однако Антония решила не ложиться до приезда тетки, и вопреки всем ее уговорам дама Хасинта и Флора объявили, что тоже не лягут. Часы тянулись медленно и томительно. Отъезд Лоренцо из Мадрида положил конец еженощным серенадам, и тщетно Антония надеялась услышать под своим окном знакомый звон гитар. Она достала собственную гитару и взяла несколько аккордов. Но музыка на этот вечер утратила для нее очарование, и она вскоре убрала инструмент в футляр, а сама села за пяльцы, но и тут дело пошло плохо. Куда-то пропадали мотки нужного цвета, нитки каждую минуту рвались, иголки так ловко выскальзывали из пальцев и падали, словно были живыми. Наконец нагар со свечи упал на любимую гирлянду из фиалок. Это совсем ее расстроило, она положила иголку и оставила пяльцы. Как нарочно, в этот вечер ничто ее не развлекало. Ее одолевала тоска, и она все чаще вздыхала, скорей бы приехала тетушка.

Прохаживаясь взад и вперед по комнате, Антония посмотрела на дверь бывшей комнаты ее матери, вспомнила про книги, которые привезла с собой Эльвира, и подумала, что между ними, возможно, найдется такая, какая поможет скоротать время до приезда Леонеллы. Взяв свечу со стола, она прошла через чулан и вступила в комнату за ним. Вид ее вызвал в груди девушки тысячу печальных воспоминаний. Она впервые вошла сюда после смерти матери. Глубокая тишина, кровать, с которой был снят матрас, холодный очаг, над которым стоял погасший светильник, и несколько растений на окнах, уже засыхающих, так как после смерти Эльвиры про них забыли, – все это навеяло на Антонию тягостную меланхолию. Ночная тьма ее еще усилила. Антония поставила свечу на стол и опустилась в глубокое кресло, в котором тысячи раз видела свою мать. И больше уже никогда не увидит! Непрошеные слезы заструились по ее ланитам, и она предалась тоске, которая с каждым мгновением становилась все глубже.

Стыдясь такой слабости, Антония наконец встала и подошла к полкам, чтобы взять то, ради чего посетила эту грустную комнату. Книги были расставлены по полкам в строгом порядке. Антония перелистывала их, но не находила ничего, что показалось бы ей интересным, пока не открыла томик старинных испанских баллад и не прочла несколько строф одной из них. Они возбудили ее любопытство, и она села с книгой в кресло, чтобы удобнее было читать, поправила свечу, от которой остался только огарок, и прочла следующую балладу.

Алонсо Отважный и Краса Имоген

Девица и рыцарь сидели одни.

Был рыцарь навеки влюблен.

С тоской друг на друга смотрели они.

Краса Имоген ее звали в те дни,

Алонсо Отважный был он.

«Я еду сражаться в далекой стране,

Ты горькие слезы прольешь.

Но верной недолго останешься мне.

Приедет богатый к тебе по весне,

И с ним под венец ты пойдешь!»

«Нет, милый, – ему отвечает она, —

Меня укорять ты постой.

Любовью навек я тебе отдана,

Живой ты иль мертвый – тебе я жена,

В том Девой клянусь Пресвятой!

Но если, пока еще луг не отцвел,

Мной будет Алонсо забыт,

Пусть Бог повелит, чтобы дух твой пришел,

Сел рядом со мною за брачный мой стол,

Неверной назвал и с собою увел

Туда, где твой прах был зарыт!»

Давно в Палестине сражается он.

Рыдала она до поры,

Но скоро, ее красотой покорен,

Приехал к ней свататься знатный барон,

Привез дорогие дары.

Сверканием золота ослеплена,

Не льет она более слез.

Все прежние клятвы забыла она,

Барону любовь Имоген отдана,

В свой замок ее он увез.

Сидит за столом с молодою супруг.

Все дружно здоровье их пьют.

И весел и буен пирующих круг.

Вдруг гулкий по зале разносится звук —

Часы полуночные бьют.

Краса Имоген с изумленьем глядит,

Увидела только сейчас,

Что рядом с ней рыцарь безвестный сидит,

Недвижный, безмолвный, ужасный на вид.

Не сводит с лица ее глаз.

Забрало опущено, адски черны

Шелом и тяжелая бронь.

Веселие смолкло, все гости бледны,

И жмутся собаки у дальней стены,

Стал факелов синим огонь.

Барон содрогнулся, от ужаса нем.

Дрожит молодая жена.

Но молвит, свой взор опустив перед тем:

«О рыцарь, прошу, отстегните свой шлем,

Испейте со мною вина!»

Он поднял забрало с лица своего,

Шелом отстегнул он от лат.

Страшнее не видел никто ничего!

Взглянула Краса Имоген на него

И черепа встретила взгляд.

Узрела она: обитатель гробниц,

Змей лоб костяной обвивал,

И черви клубились в провалах глазниц.

От ужаса гости попадали ниц,

А призрак ей глухо сказал:

«Узнай же Алонсо! Наш луг не отцвел,

Как я был тобою забыт!

И Бог повелел, чтобы дух мой пришел,

Сел рядом с тобою за брачный твой стол,

Неверной назвал и с собою увел,

Туда, где мой прах был зарыт!»

В объятьях свою нареченную сжал.

Как жалобен был ее крик!

Разверзся у ног его черный провал.

Дух прыгнул туда и навеки пропал

С Красой Имоген в тот же миг.

Скончался барон. Запустенье и тлен

С тех пор в его замке царят.

Там кару доныне несет Имоген.

Господь не прощает лжеклятв и измен,

Так «Хроники» нам говорят.

В полуночный час там четырежды в год

Протяжный разносится стон.

Невеста в фате нареченного ждет.

Приходит скелет и с ней рядом встает,

И кружится в пляске с ней он.

Из черепа кровь выпивают вдвоем,

И духи толпятся у стен,

Крича: «Новобрачным мы честь воздаем!

За здравье Алонсо Отважного пьем

С неверной его Имоген!»

Сказание это мало годилось для того, чтобы рассеять меланхолию Антонии. У нее была сильная природная склонность к таинственному и потустороннему. Ее нянька, неколебимо верившая в привидения, в нежном ее детстве нарассказала ей столько ужасов подобного рода, что Эльвире так и не удалось полностью изгладить впечатление, которое эти истории произвели на ум ребенка. Антония оставалась суеверной. Она часто поддавалась ужасу, а потом краснела из-за своей слабости, обнаруживая, что причина была самой обыкновенной и пустяковой. Вот почему баллада эта пробудила в ней страх перед сверхъестественным. Час и место словно оправдывали его. Была глухая ночь, а она сидела одна в комнате покойной матери. За окнами бушевала непогода. Вокруг дома завывал ветер, тряс двери, а в окна стучал дождь. Ни единого другого звука слышно не было. Огарок, уже ушедший в чашечку подсвечника, иногда вдруг вскидывал язычок пламени и освещал комнату, но тут же вновь почти угасал. Сердце Антонии болезненно билось, взор опасливо переходил с предмета на предмет, по которым вдруг пробегали отблески угасающего огонька. Она попыталась встать с кресла, но колени у нее подогнулись, и она не смогла сделать ни шагу. Тогда она позвала Флору, чей чуланчик был рядом, но от волнения у нее перехватывало дыхание, и вместо громкого крика из ее уст вырывался глухой шепот.

Так прошло несколько минут, но затем ужас Антонии несколько улегся, и она собралась с силами, чтобы выйти из комнаты. Вдруг ей почудился легкий вздох совсем рядом, и вновь ее охватила та же слабость. Она уже встала и как раз протянула руку к подсвечнику на столе. Но воображаемый вздох ее остановил. Она отдернула руку и, ухватившись за спинку кресла, с тревогой прислушалась. Все было тихо.

«Милостивый Боже! – сказала она себе. – Что это был за звук? Обманулась ли я или действительно его слышала?»

Ее размышления прервал еле слышный шорох за дверью. Казалось, там кто-то шепчется. Антония снова перепугалась. Но она вспомнила, что засов задвинут, и это ее несколько успокоило. Тут ручка бесшумно повернулась, и дверь осторожно подергали. Ужас вдохнул в Антонию силы, которых она было совсем лишилась. Вскочив, она бросилась к двери чулана, чтобы через него добраться до комнаты, где думала найти Флору и даму Хасинту. Но она была только на середине комнаты, как ручка вновь повернулась. Антония невольно посмотрела через плечо. Медленно, постепенно дверь отворилась, и она увидела на пороге высокую худую фигуру, с головы до ног закутанную в саван.

Ноги Антонии словно приросли к полу, и она, окаменев, замерла посреди комнаты. Торжественным размеренным шагом фигура приблизилась к столу. Навстречу ей огарок метнул синеватый тоскливый язычок пламени. Над столом висели небольшие часы. Одна стрелка указывала на цифру три, другая приближалась к двенадцати. Фигура остановилась напротив часов и подняла руку к циферблату, одновременно оборотясь к Антонии, которая молча ждала завершения этой сцены.

Фигура оставалась в этой позе, пока часы не пробили три, а едва их звук замер, сделала несколько шагов к Антонии.

– Еще три дня, – произнес слабый, глухой, замогильный голос, – еще три дня, и мы встретимся опять.

Антония содрогнулась.

– Мы встретимся опять? – с трудом повторила она. – Но где? И кого я встречу?

Одной рукой фигура указала вниз, другой приподняла плат, закрывавший ее лицо.

– Боже всемогущий! Матушка!

Антония пронзительно вскрикнула и упала замертво.

Даму Хасинту, которая сидела с работой в соседней комнате, этот крик перепугал. Флора как раз спустилась на кухню за маслом для их светильника, а потому Хасинта бросилась на помощь к Антонии в одиночестве, и велико было ее изумление, когда она увидела, что девушка без движения распростерта на полу. Она подхватила ее на руки, отнесла к ней в спальню и все еще без чувств уложила на кровать. Потом принялась смачивать ей виски, греть руки и применять всякие другие способы, чтобы привести несчастную в чувство. Не сразу, но она преуспела. Антония открыла глаза и в смятении посмотрела вокруг.

– Где она? – произнесла девушка дрожащим голосом. – Она удалилась? Я в безопасности? Отвечайте же! Успокойте меня! Ради бога, ответьте мне!

– В безопасности от кого, деточка? – спросила с удивлением Хасинта. – Что тебя напугало? Кого ты боишься?

– Через три дня? Она сказала, что мы снова встретимся через три дня! Я слышала эти слова! Я видела ее, Хасинта, я видела ее минуту назад! – И Антония бросилась на грудь Хасинты.

– Ты видела ее? Кого же?

– Призрак матушки!

– Иисусе милосердный! – завопила Хасинта, отшатнулась, опрокинув Антонию на подушку, и выбежала вон. На лестнице она встретила Флору.

– Иди к своей барышне, Флора! – сказала она. – Подумать только! Бедная я женщина! Мой дом кишит духами, покойниками и только Богу известно, чем еще! А уж кто никакой нечисти не терпит, так это я! Но ты иди, иди к донье Антонии, Флора, и не стой у меня на дороге!

С этими словами она спустилась к входной двери, отперла ее и, даже не накинув покрывала на лицо, побежала в капуцинский монастырь.

Тем временем Флора поспешила к своей юной госпоже, удивленная и напуганная страхом Хасинты. Антонию она нашла на кровати и снова без чувств. Она попробовала привести ее в себя теми же средствами, что и Хасинта, но, убедившись, что ее барышня, едва очнувшись, вновь потеряла сознание, тотчас послала за лекарем, а сама раздела Антонию и уложила ее под одеяло.

Не замечая непогоды, от ужаса почти лишившись рассудка, Хасинта бежала опрометью, пока не добралась до ворот монастыря. Она начала изо всех сил дергать веревку колокольчика, а когда к ней вышел привратник, потребовала, чтобы ее незамедлительно допустили к настоятелю. Амбросио в эту минуту совещался с Матильдой, как безопаснее добраться до Антонии. Причина смерти Эльвиры оставалась неоткрытой, и он проникся убеждением, что воздаяние следует за виной вовсе не так быстро, как утверждали монахи, его наставники, и как до этих пор верил он сам. Посему его решимость погубить Антонию укрепилась, а все опасности, которым он подвергался, и все трудности только усилили его страсть. Монах уже однажды попробовал увидеться с ней, но Флора отказала ему так сурово, что он счел дальнейшие попытки бесполезными. Эльвира сообщила о своих подозрениях верной служанке, предупредила ее никогда не оставлять Амбросио наедине с дочерью, а если возможно, то вообще не допускать их встречи. Флора обещала строго выполнить ее приказание и не обманула доверие покойной. Амбросио она отослала восвояси как раз в это утро, хотя Антония так и осталась в неведении. Монах таким образом убедился, что открытого доступа к своей возлюбленной не получит, и теперь старался с помощью Матильды измыслить более успешный план. Вот что они обсуждали, когда в келью настоятеля вошел послушник и доложил, что женщина по имени Хасинта Цунига умоляет принять ее.

Амбросио не имел ни малейшего желания исполнить эту просьбу и приказал послушнику передать посетительнице, чтобы она пришла на другой день. Но Матильда его перебила.

– Поговори с ней, – шепнула она. – На то есть причины.

Аббат кивнул и сказал послушнику, что сейчас же выйдет в приемную. Едва тот удалился, как Амбросио спросил Матильду, для чего ему нужно говорить с Хасинтой.

– Она хозяйка дома, где живет Антония, – ответила Матильда, – и может тебе пригодиться. Но пойдем к ней и узнаем, что привело ее сюда.

Они вместе отправились в приемную, где уже ждала Хасинта. Она питала величайшее почтение и доверие к благочестию и добродетельности настоятеля. Полагая, что у него есть немалая власть над дьяволом, она не сомневалась, что ему не составит труда отправить дух Эльвиры в Чермное море. Вот почему она побежала в монастырь. А теперь, едва монах вошел, упала на колени и начала свою историю так:

– О святой отец! Такой случай! Такая неожиданность! Ума не приложу, что делать, и, если вы мне не поможете, я, наверное, помешаюсь. Так ведь, конечно, мир не видел женщины злополучнее меня! Кажется, уж я все делала, лишь бы нечисть меня в покое оставляла, да, видно, мало делала! И молитвы четырежды в день произносила, и все праздники по календарю соблюдала, а для чего? Три раза совершала паломничество к святому Яго Компостельскому, а уж папских прощений всяческих грехов накупила столько, что и Каину хватило бы! И ничего-то мне не удается! Все идет не так, и только Богу известно, поправятся ли мои дела хоть когда-нибудь! Вот сами посудите, ваша святость. Моя жилица умирает от конвульсий. По доброте душевной я хороню ее на собственные деньги. И ведь она не родственница мне, и ни пистоля мне ее кончина не принесла. Я же ей не наследница, так что сами видите, преподобный отец, мне все едино, жива она или померла. Ну да я заговорилась! Что бишь я сказать-то хотела? Ну да! Схоронила я ее, значит, честь по чести и в большой вошла расход. Бог свидетель! Так как же, по-вашему, госпожа покойница меня отблагодарила за мою-то доброту? Взяла да отказалась тихо спать в своем удобненьком сосновом гробу, как мирному благопристойному духу положено, а вместо того явилась меня допекать, хоть я-то ее больше видеть никак не желаю. Куда как ей пристало врываться в мой дом за полночь, пролезать сквозь дверную скважину в дочкину комнату и пугать бедную девочку до полусмерти! Хоть она там и призрак, а разве годится забираться в дом той, кто уж как-нибудь без ее общества да обойдется! Ведь что до меня, святой отец, тут дело простое: если она входит в мой дом, значит я должна из него выйти, потому что таких гостей терпеть у меня никаких сил нету! Так что видите, ваша святость, без вашей помощи я совсем пропала, и ждет меня верное разорение. Придется мне оставить мой дом! И никто его не снимет и не купит, чуть только люди узнают, что там она завелась, и что же тогда со мной будет? Разнесчастная я женщина! Что же мне делать? Что со мной будет?

И она горько заплакала, ломая руки и умоляя аббата сказать, что он думает про ее дело.

– Поистине, добрая женщина, – ответил он, – мне трудно будет помочь тебе, пока я не узнаю, что такое с тобой стряслось. Ты ведь забыла объяснить мне, что произошло и чего ты хочешь.

– Провалиться мне! – вскричала Хасинта. – Правда ваша, святой отец! Ну, значит, так. Моя жилица, недавно помершая, и женщина очень хорошая, должна я сказать… то есть насколько я не знала, только она не очень-то меня до себя допускала. Что греха таить, нос-то она задирала, и, когда я с ней заговаривала, бывало так на меня посмотрит, что мне не по себе становилось, прости Господи! Ну, да хоть она и важничала и вроде как на меня сверху вниз смотрела, а сама-то, коли мне правду говорили, происхождения была, может, похуже моего. Ее отец был сапожником в Кордове, а мой почтенный родитель – шляпочником в Мадриде, позвольте вам доложить! Но при всей своей гордости была она тихой и учтивой, и я себе лучше жилицы не пожелала бы. Оттого-то я и не понимаю, чего ей в могиле не спится! Да уж, в этом мире никому верить нельзя! Хотя сама я за ней ничего такого не подмечала. Разве что в последнюю пятницу перед ее смертью увидала я, к вящему своему негодованию, как она ела крылышко цыпленка. «Да как же это, мадонна Флора? – говорю я. (Флора эта, с разрешения вашего преподобия, их служанка.) Как же это, мадонна Флора, – говорю. – Госпожа-то ваша по пятницам скоромное кушает? Ну-ну! Увидишь, что из этого выйдет, а потом вспомнишь мои слова!» Так прямо и отрезала. Но, увы, могла бы и помолчать. Никто меня и слушать не стал. А Флора, она на язык дерзкая (ей же хуже, говорю я), отвечает, что, дескать, от цыпленка вреда не больше, чем от яйца, из которого он вылупился. И еще прибавила, что положи ее госпожа сверху ломтик ветчины, то все равно ни на шаг бы к вечной погибели не приблизилась. Господи, спаси нас и помилуй! Бедная грешная невежественная душа! Уж поверьте, ваша святость, я прямо задрожала, как услышала такие ее кощунственные слова, и ждала, что земля вот-вот разверзнется и поглотит ее вместе с цыпленком и всем прочим! Потому как вам следует узнать, ваша святость, что сама Флора держала тарелку с такой же точно жареной птицей. И должна сказать, отлично зажаренной, я ведь сама на кухне присматривала. Галисийская курочка, мной же и выкормленная, с разрешения вашей святости, а мясцо белое-пребелое, что твоя яичная скорлупа. И сама донья Эльвира то же сказала. «Дама Хасинта», – сказала она, да так ласково, потому как, правду сказать, она всегда разговаривала со мной очень учтиво…

Тут терпение Амбросио лопнуло. Торопясь узнать, в чем заключалась просьба Хасинты, к которой как будто имела отношение Антония, он с ума сходил, пока болтливая старуха никак не могла перейти к делу. Он опять перебил ее и пригрозил, что уйдет из приемной и предоставит ей самой выбираться из своих трудностей, если она тотчас не изложит все толком. Угроза возымела желаемое действие, и Хасинта изложила свою просьбу настолько кратко, насколько было в ее силах. Тем не менее многословие ее лишь слегка поубавилось, и Амбросио понадобилось все его терпение, чтобы выдержать до конца.

– И вот, ваше преподобие, – заключила Хасинта, описав смерть и погребение Эльвиры со всеми подробностями. – И вот, ваше преподобие, услышав этот визг, я отложила свою работу и побежала в комнату доньи Антонии. Никого там не найдя, я вошла в соседнюю. И признаюсь вам, не без робости, потому что была это та самая комната, где прежде спала донья Эльвира. Но я все-таки вошла, а барышня лежит, вытянувшись, на полу, холодная, что твой камень, и белая, как простыня. Я очень удивилась, ваша святость, но тут меня просто озноб прошиб, потому что сбоку я увидела высоченную фигуру – она головой в потолок упиралась! Лицо-то было лицом доньи Эльвиры, отрицать не стану, но изо рта у нее вырывался огонь, а на руках были тяжелые цепи, и она жалобно ими бряцала, а на голове у нее вместо волос были змеи и каждая в мою руку толщиной! Тут я так перепугалась, что начала читать «Богородице Дево, радуйся!», но призрак меня перебил тремя громкими стонами и проревел жутким голосом: «Ах, это крылышко цыпленка! Моя бедная душа терпит за него кару!» И чуть она это сказала, как земля разверзлась и призрак провалился туда. Тут ударил гром, и в комнате запахло серой. Когда я оправилась от испуга и привела донью Антонию в чувство, она мне сказала, что закричала, когда увидела призрак своей матушки. (Да и как ей было не закричать, бедняжечке! Будь я на ее месте, так завопила бы в тысячу раз громче!) И тут я сразу сообразила, что успокоить привидение только ваше преподобие сумеет. А потому поспешила сюда с нижайшей просьбой, чтобы вы окропили мой дом святой водою и отправили духа в Чермное море.

Амбросио недоумевал, потому что не мог поверить этой странной истории.

– А донья Антония тоже видела призрак? – спросил он.

– Как я сейчас вижу ваше преподобие!

Амбросио задумался. Ему представлялся случай получить доступ к Антонии, но он побаивался воспользоваться им. Доброе мнение Мадрида о нем все еще было ему дорого, а с тех пор как он утратил добродетель, сохранение ее видимости обрело для него особую важность. Он полагал, что, открыто отступив от своего правила не выходить за пределы монастыря, он во многом умалит приписываемую ему святость. Посещая Эльвиру, он всегда старательно скрывал лицо от прочих обитателей дома, и, кроме самой Эльвиры, ее дочери и верной Флоры, его там знали как отца Иеронима. Он понимал, что согласие исполнить просьбу Хасинты сохранить в тайне не удастся. Однако желание увидеть Антонию взяло верх. К тому же он надеялся, что необычность повода оправдает его в глазах Мадрида. Но каковы бы ни были последствия, он решил извлечь пользу из случая, который ему предоставила судьба. Выразительный взгляд Матильды укрепил его в этом решении.

– Добрая женщина, – сказал он Хасинте, – твой рассказ столь необычаен, что мне трудно ему поверить. Однако я исполню твою просьбу. Завтра после обедни я навещу твой дом и тогда посмотрю, что смогу для тебя сделать и в моей ли власти избавить тебя от этой непрошеной гостьи. А теперь иди к себе, и да будет мир с тобой!

– К себе! – воскликнула Хасинта. – Как это к себе? Нет уж, без вашей защиты я и порога не переступлю. А что – Господи помилуй! – если призрак меня на лестнице встретит и уволочет с собой к дьяволу? И почему только я не согласилась отдать руку молодому Мельхиору Баско! Был бы у меня сейчас защитник, а теперь вот я одинокая женщина, и сыплются на меня всякие несчастья и тяжкие кресты! Слава богу, еще не поздно раскаяться! Симон Гонсалес только и ждет моего согласия, и, коли доживу до рассвета, сразу пойду за него. Раз уж завелся в моем доме этот дух, без мужа мне теперь никак. Я же помру от страха, коли буду одна спать. Но ради Господа Бога, преподобный отец, пойдите со мной сейчас. Я покоя не буду ни минуточки знать, пока дом мой не очистится, да и бедняжка барышня тоже! Такая хорошая девочка! И как же ей дурно было! Я оставила ее в сильнейших конвульсиях! Да уж после такого испуга она не скоро оправится!

Монах вздрогнул и перебил ее:

– В конвульсиях, ты сказала? Антония в конвульсиях? Веди меня, добрая женщина. Я сейчас же пойду с тобой.

Однако Хасинта потребовала, чтобы он прежде вооружился сосудом со святой водой, и он послушался. Полагая, что с ним ей не страшен и легион бесов, старуха осыпала монаха изъявлениями благодарности, и они вместе отправились на улицу Сан-Яго.

На Антонию призрак произвел столь сильное впечатление, что первые часа два лекарь опасался за ее жизнь. Но припадки становились все легче и реже, так что он взял свое заключение назад, добавив, что ей нужен только покой, и приказал приготовить лекарство, которое должно было утишить ее тревогу и помочь уснуть, в чем она очень нуждалась. Появление Амбросио с Хасинтой подействовало на нее благотворно. Эльвира так темно говорила о сущности его посягательств, что девушка, столь невинная, как ее дочь, не могла понять, насколько для нее опасно знакомство с ним. В эту минуту, когда еще не изгладился пережитой ужас и она отгоняла от себя мысль о предсказании призрака, ей необходимы были все утешения дружбы и религии, а потому Антония вдвойне обрадовалась аббату. Она все еще испытывала к нему ту приязнь, какую ощутила, увидев его в первый раз, и воображала, сама не зная отчего, что его присутствие обережет ее от всех опасностей, оскорблений и несчастий. Она горячо поблагодарила его за то, что он ее навестил, и поведала ему о происшествии, столь сильно ее расстроившем.

Аббат всячески старался ее ободрить, убеждая, что привидевшееся ей было лишь плодом расстроенного воображения. Одиночество, в котором она провела вечер, ненастная ночь, книга, которую она читала, и комната, где она сидела, – все, несомненно, подействовало на ее фантазию весьма болезненным образом. Он высмеял даже мысль о привидениях и пустил в ход самые веские аргументы, доказывая ложность подобных представлений. Беседа с ним успокоила и утешила Антонию, но не убедила. Она не могла поверить, что дух был лишь плодом ее воображения. Она слишком хорошо помнила все обстоятельства, чтобы обмануть себя. И продолжала твердить, что в самом деле видела призрак матери, а также слышала, какой ей остался срок, и что живой она с постели не встанет. Амбросио посоветовал ей не предаваться подобным страхам, а затем удалился, обещав посетить ее на следующий день. Антония выразила живейшую радость, но монах без труда заметил, что ее служанка нисколько эту радость не разделяет. Флора всегда скрупулезно исполняла любые распоряжения Эльвиры. И старалась предусмотреть все, что хоть сколько-нибудь могло повредить ее юной госпоже, которую она знала с младенчества. Флора была уроженкой Кубы, уехала с Эльвирой в Испанию и любила Антонию материнской любовью. И пока аббат находился в спальне, она ни на минуту не оставляла его наедине с больной, но следила за каждым его словом, каждым его взглядом, каждым его движением. Он заметил, что она не спускает с него подозрительных глаз, и, понимая, что подобный ревнивый надзор может раскрыть его замыслы, терялся и приходил в смятение. Он догадывался, что она сомневается в чистоте его намерений и не оставит его с Антонией вдвоем; присутствие же такого бдительного стража лишало его всяких надежд добиться своего.

Когда он вышел от Антонии, на лестнице его встретила Хасинта и начала умолять, чтобы за упокой души Эльвиры были отслужены мессы, – она не сомневалась, что ее покойная жилица мучается в чистилище. Он обещал не забыть ее просьбу, но окончательно покорил сердце старухи, согласившись провести всю следующую ночь в комнате, где явился призрак. Хасинта не находила слов, чтобы излить свою признательность, и монах удалился, осыпанный ее благословениями.

Когда он вернулся в монастырь, уже давно рассвело. Первой его заботой было рассказать своей наперснице обо всем, что произошло. Страсть его к Антонии была искренней, и предсказание ее близкой смерти не могло его не смутить. Его ужасала мысль, что он потеряет столь дорогое ему существо. Но Матильда его успокоила, повторив доводы, которые использовал он сам. По ее мнению, Антония просто бредила, поддавшись меланхолии, подкрепленной свойственной ей верой в сверхъестественное и в чудеса. Ну а рассказ Хасинты своей нелепостью сам себя опровергал, и аббат легко согласился, что старуха все сочинила, либо с перепугу, либо для того, чтобы он согласился исполнить ее просьбу. Убедив аббата во вздорности его опасений, Матильда продолжала так:

– Предсказание и призрак равно обман. Но твое дело, Амбросио, позаботиться, чтобы первое сбылось. До истечения трех дней Антонии необходимо умереть для мира, но так, чтобы она жила для тебя. Ее недомогание и фантазия, в которую она уверовала, помогут плану, который я замыслила давно, хотя и молчала, так как для его исполнения ты должен был получить доступ к Антонии. Она станет твоей не на одну ночь, а навсегда. Никакая бдительность ее дуэньи ей не поможет, и ты будешь без помех наслаждаться всеми прелестями своей возлюбленной. Однако план этот необходимо осуществить сегодня же, потому что тебе нельзя терять времени. Племянник герцога Медина-Цели намерен объявить Антонию своей невестой. Через день-другой она переедет во дворец своего родственника, маркиза де лас Систернаса, и там тебе до нее уже не добраться. Вот что во время твоего отсутствия я узнала от моих соглядатаев, которые все время приносят мне сведения, полезные для тебя. А теперь слушай. Есть некий сок, выжимаемый из некоторых трав, который известен лишь немногим. Тот, кто его выпьет, впадает в сон, во всем подобный смерти. Дай его Антонии. Тебе нетрудно будет подмешать несколько капель к ее лекарству. Тогда у нее начнутся сильные конвульсии и будут длиться час. Затем кровь перестанет струиться у нее в жилах и сердце остановится. Смертная бледность разольется по ее лицу, и все сочтут ее трупом. Рядом с ней нет друзей, и ты можешь взять на себя ее похороны, не вызвав ни в ком подозрения, и устроить так, чтобы ее погребли в склепах обители Святой Клары. Уединенность этих подземелий и легкий для тебя доступ туда во всем способствуют твоим замыслам. Нынче вечером дай Антонии сонное питье. Через сорок восемь часов к ней возвратится жизнь. И она окажется в полной твоей власти. Убедившись, что всякое сопротивление бесполезно, она поневоле примет тебя в свои объятия.

– Антония будет в моей власти! – вскричал монах. – Матильда, ты меня восхищаешь! Наконец-то я обрету счастье, и счастье это будет даром Матильды, даром дружбы! Я сожму Антонию в объятиях вдали от подглядывающих глаз, от непрошеных свидетелей! Я вздохами изолью душу на ее груди, научу ее юное сердце азбуке наслаждений, буду без помех упиваться бесконечным разнообразием ее прелестей! О, правда ли, что это блаженство будет моим наяву? И я дам полную волю моим желаниям, найду удовлетворение самым необузданным и бурным моим прихотям? Ах, Матильда, как мне выразить свою благодарность тебе?

– Воспользовавшись моими советами, Амбросио. Я ведь живу, только чтобы служить тебе. Твои желание и счастье – они и мои. И пусть ты телом принадлежишь Антонии, я по-прежнему заявляю права на твою дружбу и сердце. Способствовать твоим удовольствиям – вот мое единственное удовольствие теперь. Если благодаря моим усилиям твои желания будут удовлетворены, я сочту себя сполна вознагражденной. Но не будем терять время. Настой, о котором я говорила, можно найти только в лаборатории обители Святой Клары. Поспеши же к настоятельнице и попроси, чтобы тебе показали их лабораторию. Отказа ты не встретишь. В дальнем конце залы есть шкаф, полный сосудов с жидкостями всех цветов и назначений. Нужный тебе фиал стоит один на третьей полке слева. Жидкость в нем зеленоватого оттенка. Отлей ее в маленький флакон, когда на тебя никто не будет смотреть, и Антония – твоя.

Монах без колебаний принял этот гнусный план. Его желания, и без того необоримые, обрели новую силу, едва он снова увидел Антонию. Когда он сидел у ее постели, случай открыл ему некоторые тайные прелести, от него прежде скрытые. Он нашел их даже еще более совершенными, чем рисовало его пылкое воображение. То ее белоснежное плечо выглядывало из-под одеяла, когда она поправляла подушку, то неосторожное движение приоткрывало юную грудь. И где бы ни выглядывала та или иная прелесть, туда устремлялся жадный взгляд монаха. С трудом лишь удавалось ему владеть собой настолько, чтобы скрыть свои желания от Антонии и ее бдительной дуэньи. Воспламененный воспоминанием о всех этих красах, он без колебаний согласился на план Матильды.

Едва кончилась обедня, как он поспешил в монастырь Святой Клары. Его появление там повергло всех монахинь в величайшее изумление. Настоятельница, польщенная честью, которую он сделал ее обители, посетив ее самой первой, всеми способами старалась выразить свою признательность. Сад и все реликвии святых и мучеников ему показали с таким благоговейным почтением, словно он был сам папа. Со своей стороны Амбросио принимал эти знаки внимания весьма милостиво и постарался рассеять недоумение настоятельницы, удивленной тем, что он вдруг нарушил свое затворничество. Он объяснил, что многих его духовных дочерей недуги удерживают дома. А ведь именно им больше всего необходимы его советы и поддержка религии. Его постоянно призывают к одру болезни, и, как это ни противно его желаниям, он убедился, что во исполнение долга перед Небесами должен изменить прежнее свое решение и отказаться от столь любезного ему уединения. Настоятельница, восторгаясь его ревностностью и милосердием, объявила, что Мадрид поистине счастлив, раз ему ниспослан столь совершенный и безупречный служитель Церкви. Ведя такие беседы, монах в конце концов оказался в лаборатории. Он нашел и шкаф. Фиал стоял на той полке, какую назвала Матильда, и монах сумел незаметно отлить сонный напиток в принесенный с собою флакон. Затем, отведав угощение, накрытое в трапезной, он покинул обитель, очень довольный своим успехом, а монахини все еще не могли опомниться от оказанной им чести.

Он дождался вечера и только тогда направился к жилищу Антонии. Хасинта поздоровалась с ним вне себя от восторга и принялась умолять, чтобы он не забыл своего обещания и провел ночь в комнате, где явился дух. Обещание это он подтвердил. Антонию он нашел несколько окрепшей, но она все еще мучилась из-за предсказания духа. Флора не отходила от постели своей барышни, и ее поведение даже яснее, чем накануне, свидетельствовало о неприязни к аббату, но он по-прежнему делал вид, будто ничего не замечает. Пока он беседовал с Антонией, пришел лекарь. Уже стемнело, и нужны были свечи, так что Флоре волей-неволей пришлось спуститься за ними. Однако в комнате теперь был третий человек, а отсутствовать ей предстояло всего несколько минут, и она решила, что может без опасений оставить свой пост. Едва она вышла, как Амбросио направился к столику в оконной нише, на котором стояло лекарство Антонии. Лекарь сидел в кресле и расспрашивал свою пациентку, не обращая внимания на монаха. Амбросио не упустил удобного случая. Он вынул роковой флакон и отлил несколько капель в лекарство, а затем поспешно вернулся на стул, с которого только что поднялся. Когда Флора вошла со свечами, в комнате, казалось, ничего не изменилось.

Лекарь объявил, что утром Антония может встать с постели, ничего не опасаясь. Он посоветовал ей непременно и теперь принять лекарство, которое накануне помогло ей уснуть крепким и здоровым сном. Флора ответила, что лекарство уже ждет на столике, и лекарь сказал, что его следует принять сейчас же, после чего он ушел. Флора налила лекарство в чашку и подала его своей барышне. И тут мужество изменило Амбросио. А что, если Матильда его обманула? Что, если она из ревности решила сгубить соперницу и подменила снотворное ядом? Мысль эта показалась ему настолько логичной, что он совсем собрался помешать ей. Но принял это решение слишком поздно – Антония успела выпить чашку до дна и вернула ее Флоре. Теперь ничего изменить было нельзя, и Амбросио оставалось с нетерпением ожидать минуты, которая принесет Антонии жизнь или смерть, а ему счастье или отчаяние.

Страшась, что он вызовет подозрения, если задержится, или же выдаст себя, не сумев скрыть смятение духа, монах попрощался со своей жертвой и вышел из комнаты. Антония рассталась с ним не так сердечно, как накануне. Флора напомнила своей юной госпоже, что принять его – значит ослушаться заветов матери. Она объяснила девушке, с какими чувствами монах вошел к ней и каким огнем горели его глаза, когда он смотрел на нее. Антония ничего не заметила, но от наблюдательности Флоры все это не укрылось, и она объяснила своей барышне замыслы монаха и их возможные последствия настолько яснее, чем прежде Эльвира, хотя и не так деликатно, что напугала Антонию и убедила ее держаться с ним более холодно, чем раньше. Мысль о том, что она выполнит волю матери, сразу укрепила Антонию в этом намерении. Хотя ей было грустно лишиться его общества, она сумела справиться с собой настолько, что ей удалось принять монаха более холодно и сдержанно, чем раньше. С уважением она выразила ему признательность за прежние его посещения, однако не пригласила его повторять их в будущем. Но теперь не в интересах монаха было говорить об этом, и он простился с ней так, словно сам не собирался больше навещать ее. Флора, поверив, что знакомство, которого она столь страшилась, продолжаться не будет, была поражена тем, насколько легко он с этим согласился, и усомнилась в верности своих подозрений. И пока светила ему на лестнице, не забыла поблагодарить его за то, что он старался успокоить суеверный ужас, который внушило Антонии предсказание призрака. Она добавила, что, видя, как близко он принимает к сердцу судьбу доньи Антонии, непременно сообщит ему, если произойдут какие-либо изменения. Монах, отвечая, повысил голос в надежде, что Хасинта его услышит. И не ошибся: когда он со своей проводницей спустился в прихожую, там его уже поджидала хозяйка дома.

– Да как же так, преподобный отец? Неужто вы уходите? – вскричала она. – Разве же вы не обещали мне провести ночь в той комнате? Господи Иисусе! Так мне и оставаться с призраком одной-одинешенькой? Хороша же я буду поутру. Что я только ни делала, что ни говорила, старый упрямый осел Симон Гонсалес не согласился пожениться со мной сегодня. А до утра меня, уж конечно, раздерут на куски духи, бесы, дьяволы и кто там еще! Богом заклинаю, ваша святость, не покидайте меня в горестном моем положении! На коленях прошу и умоляю, сдержите свое обещание, посторожите эту ночь в комнате с привидениями! Отправьте духа в Чермное море, и Хасинта будет до последнего вздоха поминать вас в своих молитвах!

Амбросио и ждал, и всей душой желал этой просьбы. Однако он начал притворно отговариваться и, казалось, предпочел бы взять свое обещание назад. Он заверил Хасинту, что призрак существует только в ее воображении и ее требование, чтобы он остался на всю ночь у нее в доме, и смешно, и бесполезно. Но Хасинта ничего слушать не хотела. Все его доводы пропадали втуне, и она так упорно умоляла не оставлять ее в жертву дьяволу, что в конце концов он сдался. Но его долгие отказы не обманули Флору, по натуре подозрительную. Ей показалось, что монах притворяется, скрывая подлинные свои желания, и больше всего хочет остаться в доме на ночь. Она даже решила, что Хасинта ему пособничает, и тут же отвела бедной старухе роль гнусной сводни. Очень довольная тем, что сумела разгадать это покушение на честь своей барышни, она твердо вознамерилась воспрепятствовать ему.

– Так значит, – сказала она аббату, глядя на него с негодованием и насмешкой, – так значит, вы задумали переночевать здесь? Милости просим! Никто вам не помешает. Не смыкайте глаз хоть всю ночь в ожидании духа. Я вот тоже глаз не сомкну, и дай Бог, чтобы мне не довелось увидеть чего-нибудь похуже призрака! Я ни на шаг от постели доньи Антонии не отойду, и пусть кто-нибудь осмелится войти к ней, будь то смертный или бессмертный, будь то призрак, дьявол или человек, он горько пожалеет, что переступил порог!

Намек был достаточно прозрачен, и Амбросио все прекрасно понял. Однако не стал показывать, что заметил ее подозрения, а, наоборот, мягко одобрил такие меры предосторожности и посоветовал дуэнье непременно сделать именно так. В ответ она заверила его, что он может на нее положиться, после чего Хасинта проводила его в комнату, где появился дух, а Флора вернулась к Антонии.

Хасинта открыла дверь роковой спальни трепещущей рукой и робко туда заглянула. Однако все богатства Индий не соблазнили бы ее переступить порог. Она отдала свечу монаху, пожелала ему всего самого наилучшего и поспешила уйти. Амбросио вошел. Он задвинул засов, поставил свечу на стол и опустился в кресло, в котором накануне ночью сидела Антония. Вопреки заверениям Матильды, что призрак был лишь плодом воображения, он испытывал некий мистический ужас и тщетно пытался избавиться от него. Ночное безмолвие, рассказ о появлении духа, темные дубовые панели на стенах, пробудившиеся воспоминания об убитой Эльвире и страх, что в лекарство Антонии он подлил яд, – все это будило в нем тягостную тревогу. Но думал он не столько о привидении, сколько о яде. Что, если он погубил то единственное, что делает ему дорогой жизнь? Что, если предсказание призрака свершится? Что, если через три дня Антонии не будет в живых и причиной ее смерти окажется на свое горе он?.. Последнее предположение было слишком ужасным, чтобы над ним раздумывать. Он отгонял от себя эти жуткие образы, а они вновь и вновь теснились перед его умственным взором. Матильда заверила его, что сонный напиток должен подействовать быстро. Он прислушался со страхом, но и с нетерпением, ожидая услышать тревожный шум в соседней комнате. Всюду царила тишина. Он попытался успокоить себя мыслью, что капли еще не подействовали. Велика была ставка, на которую он теперь играл. Достаточно будет лишь мига, чтобы понять, горе ждет его или счастье. Матильда объяснила ему, как убедиться, что жизнь не угасла навсегда, и все его помыслы сосредоточивались на этой приближающейся пробе. С каждым мгновением его нетерпение удваивалось, страхи становились все сильнее, тревога все мучительнее. Изнемогая от неуверенности, он попытался занять мысли чем-либо другим. Как уже упоминалось, возле стола, который стоял почти напротив кровати, помещенной в алькове у двери в чулан, были полки с книгами. Амбросио взял первый попавшийся томик и сел с ним к столу. Но его внимание никак не могло сосредоточиться на открытой странице. В его воображение все время вторгался образ то Антонии, то убитой Эльвиры. Однако он продолжал читать, хотя взгляд его скользил по буквам, не составляя их в слова.

Вот каким было его состояние, когда ему почудились шаги. Он обернулся, но никого не увидел и вновь склонился над книгой. Однако через одну-две минуты тот же звук повторился, а за ним последовал громкий шорох прямо у него за спиной. Он приподнялся и теперь увидел, оглянувшись, что дверь в чулан полуоткрыта. Едва войдя в комнату, он попробовал ее открыть, но обнаружил, что внутренний засов был задвинут…

«Как так? – сказал он себе. – Каким образом эта дверь открылась?»

Он подошел к ней, распахнул и заглянул в чулан. Там никого не было. Пока он стоял в нерешительности, из соседней комнаты донеслись стоны. Он предположил, что стонет Антония, так как снадобье начинает действовать. Но, прислушавшись еще раз, убедился, что это зычно храпит Хасинта, уснувшая у постели больной. Амбросио попятился и вернулся в комнату, ломая голову над тем, как могла открыться эта дверь, и не находил объяснения.

Он молча мерил комнату шагами. Затем остановился, и внимание его сосредоточилось на кровати в алькове, занавески которого были полуотдернуты. Он невольно вздохнул.

– Эта кровать! – произнес он тихо. – На этой кровати спала Эльвира. Тут она провела много спокойных ночей, ибо была добродетельной и безгрешной. Каким крепким должен был быть ее сон! Однако теперь она спит еще крепче! Но спит ли она? Пошли Господь, чтобы было так! А что, если она поднимается из могилы в этот скорбный и безмолвный час? Что, если она вырвется из уз могилы и гневно явится перед моими ослепшими глазами? О, такого зрелища я не перенес бы! Вновь увидеть ее тело, изогнувшееся в смертной судороге, ее набухшие кровью жилы, свинцовое лицо, глаза, остекленевшие от боли! Услышать, как она заговорит о грядущей каре, будет угрожать мне местью Небес, обличать меня и в совершенных преступлениях, и в тех, которые я намерен совершить… Боже великий! Что это?

Его устремленный на кровать взор вдруг заметил, что занавески на ней слегка колышутся. Он тотчас вспомнил о призраке, и ему даже почудилось, что он видит лежащую на постели Эльвиру. Но затем он опомнился.

– Это сквозняк, – успокаивая себя, произнес он вслух.

И вновь начал расхаживать по комнате. Но с невольным ужасом и тревогой все время посматривал на альков. Потом нерешительно постоял возле него, прежде чем подняться по трем ступенькам, которые вели к кровати. Трижды он протягивал руку к занавескам и трижды ее отдергивал.

– Нелепый страх! – вскричал он наконец, устыдившись своей слабости, и быстро перешагнул ступеньки.

Из алькова метнулась одетая в белое фигура и, проскользнув мимо него, устремилась к двери в чулан. Безумие и отчаяние придали монаху то мужество, которого ему до тех пор не хватало. Он кинулся следом за призраком вниз по ступенькам, протягивая к нему руки.

– Дух или дьявол, ты не уйдешь от меня! – воскликнул он, вцепляясь призраку в плечо.

– Ай! Господи Иисусе! – взвизгнул тот. – Святой отец, пустите! Я ничего плохого не замышляла!

Такое обращение, а также плечо, которое сжимали его пальцы, убедили монаха, что призрак этот сотворен из плоти и крови. Он подтащил свою добычу к столу, поднял свечу повыше и увидел лицо… мадонны Флоры!

В бешенстве из-за того, что столь ничтожный повод вверг его в такой нелепый ужас, он грозно спросил, что она тут делает. Флора, пристыженная, что ее обнаружили, и напуганная грозным видом Амбросио, упала на колени и поклялась сознаться во всем.

– Право же, преподобный отец, – сказала она, – я никак не думала вас обеспокоить. Совсем даже напротив! Я собиралась уйти так же тихо, как пришла, а не узнай вы, что я за вами подглядывала, так какая была бы для вас разница? Конечно, я поступила очень дурно, что следила за вами, тут спора нет. Но Господи! Как бедной женщине, ваше преподобие, смирить любопытство? А мне просто приспичило узнать, что вы тут делаете, ну я и не удержалась, решила поглядеть одним глазком, чтобы никто не узнал, оставила даму Хасинту посидеть с моей барышней, а сама забралась в чулан. Боясь помешать вам, я сначала подсматривала в замочную скважину, да только ничего не увидела, а потому отодвинула засов и у вас за спиной тихонечко забралась в альков. И лежала там за занавеской, пока, преподобный отец, вы меня не вспугнули и не схватили, прежде чем я добралась до чулана. Вот и вся правда, ваша святость, уж поверьте мне! И прошу у вас тысячу раз прощения за мою дерзость!

Пока она говорила, аббат успел взять себя в руки и удовлетворился тем, что отчитал кающуюся шпионку, указывая на опасности праздного любопытства и низость того, на чем она была поймана. Флора отвечала, что понимает, как дурно поступила, пообещала никогда впредь ничего подобного себе не позволять и, полная раскаяния, уже виновато повернулась, чтобы возвратиться в спальню Антонии, как вдруг дверь чулана распахнулась и из него выскочила бледная, задыхающаяся Хасинта.

– Ах, отче! Отче! – воскликнула она охрипшим от ужаса голосом. – Что мне делать? Что мне делать? Только подумать! Одни несчастья! Только покойницы да помирающие! Нет, я помешаюсь! Я помешаюсь!

– Говори же, говори! – воскликнули вместе Флора и монах. – В чем дело? Что случилось?

– Быть в моем доме еще одной покойнице! Не иначе какая-то ведьма навела на него порчу! И на меня, и, главное, на все кругом! Бедная донья Антония! Бьется в конвульсиях, какие убили ее матушку! Призрак ей правду сказал! Чистую правду!

Флора побежала, а вернее, полетела в спальню своей барышни. Амбросио последовал за ней с сердцем, полным надежд и дурных предчувствий. Как и сказала Хасинта, Антония билась в судорогах, и они не сумели ей помочь, как ни старались. Монах приказал Хасинте бежать в монастырь и без промедления проводить сюда отца Паблоса.

– Сбегать я за ним сбегаю, – ответила она, – и скажу, чтобы он не мешкал. А вот провожать сюда его не стану! Дом не иначе как заколдован, и гореть мне в вечном огне, если я переступлю его порог!

Объявив о своем решении, она поспешила в монастырь и передала отцу Паблосу распоряжение настоятеля, а сама отправилась в дом старого Симона Гонсалеса, положив себе не выходить оттуда, пока не сделает старика своим мужем и не приберет к рукам его жилище.

Едва отец Паблос увидел Антонию, как объявил, что недуг ее неизлечим. Конвульсии продолжались час, но муки ее все же были не так сильны, как те, что вызывали в сердце аббата ее стоны. Каждая ее судорога поражала его грудь, как удар кинжала, и он тысячу раз проклял себя за то, что согласился на столь варварский план. По истечении часа конвульсии утихли, и Антония почти не страдала. Но бедняжка чувствовала, что конец ее близок и ничто уже спасти ее не может.

– Достойный Амбросио! – произнесла она слабым голосом, поднося его руку к губам. – Теперь мне можно сказать, как мое сердце благодарно вам за ваши заботы и доброту. Смерть моя близка. Еще час, и меня не станет. Поэтому я могу признаться, как тяжело мне было отказывать себе в вашем обществе. Но такова была воля матушки, и я не смела ослушаться. Я умираю без горести. Так мало тех, кто будет скорбеть из-за разлуки со мной! И так мало тех, из-за разлуки с кем скорблю я. Но среди этих немногих более всего я скорблю из-за разлуки с вами. Но мы снова встретимся, Амбросио! Мы встретимся на Небесах и там возобновим нашу дружбу, и матушка будет смотреть на нее с одобрением!

Антония смолкла. При упоминании Эльвиры монах содрогнулся, но она приписала это его жалости к ней.

– Вы горюете обо мне, отче, – продолжала она. – Ах, не вздыхайте из-за такой утраты. Никакие грехи не тяготят мою душу – если я и согрешила, то по неведению, – и потому без страха возвращаю ее Тому, Кем она была мне дана. У меня есть лишь несколько просьб, и уповаю, что они будут исполнены. Пусть за упокой моей души отслужат торжественную мессу и еще одну за упокой моей любимой матушки. Не то чтобы я думала, будто она не обрела вечного успокоения. Теперь я не сомневаюсь, что мне все лишь почудилось, и лживости предсказания призрака достаточно, чтобы доказать мою ошибку. Но у всех есть свои недостатки. Могли они быть и у матушки, хотя я о них не знаю. Поэтому я хочу, чтобы за ее упокой отслужили мессу, а заплатить за нее можно из тех денег, которые у меня еще остались. Остальные я завещаю моей тетушке Леонелле. Когда я умру, пусть маркиза де лас Систернаса известят, что жена и дочь его покойного брата более докучать ему не будут. Но обида делает меня несправедливой. Мне сказали, что он болен, и, возможно, будь это в его власти, он пожелал бы признать меня. Поэтому, отче, просто известите его, что я умерла и что, если он в чем-то виноват передо мной, я прощаю его от всего сердца. Кроме этих, у меня остается лишь одна просьба: поминайте меня в своих молитвах. Обещайте не забыть моей последней воли, и я расстанусь с жизнью без сожалений.

Амбросио обещал исполнить все ее желания и приступил к обряду отпущения грехов. Каждая минута указывала на приближение конца. Глаза Антонии померкли, сердце билось все слабее и реже, пальцы ее окостенели, охладели, и в два часа ночи она скончалась без единого стона. Едва ее дыхание остановилось, как отец Паблос удалился, искренне повергнутый в печаль тем, свидетелем чего был. Флора же дала волю самому необузданному горю. Но мысли Амбросио были заняты совсем другим. Он поискал жилку, биение которой, как заверила его Матильда, покажет, что смерть Антонии лишь глубочайшее забытье. Он нашел ее, он нажал ее, она забилась под его пальцами, и сердце его исполнилось экстаза. Однако он позаботился тщательно скрыть радость, что план его удался, и, приняв скорбный вид, обратился к Флоре с увещеванием не предаваться бесплодной печали. Но слезы ее были слишком искренними, и она продолжала безутешно рыдать, вопреки его советам. Монах удалился, обещав, что сам распорядится похоронами, которые, добавил он, не следует откладывать ради спокойствия Хасинты. Вне себя от горя, Флора почти его не слушала, и Амбросио всемерно поторопил погребение. Он получил разрешение настоятельницы монастыря Святой Клары похоронить скончавшуюся девушку в их склепе, и в пятницу утром после всех надлежащих обрядов тело Антонии было положено в гробницу.

В тот же день в Мадрид приехала Леонелла, предвкушая, как она познакомит Эльвиру со своим молодым супругом. Различные непредвиденные обстоятельства заставили ее перенести отъезд со вторника на пятницу, о чем она не смогла известить сестру. Сердце у нее было действительно привязчивым, а Эльвиру и ее дочь она искренне любила, и потому удивление, с каким она услышала об их внезапном безвременном конце, заметно уступало ее горю и скорби. Амбросио известил ее о последней воле Антонии, а она попросила его после уплаты мелких долгов Эльвиры оставшуюся сумму переслать ей в Кордову, куда не замедлила вернуться, потому что в Мадриде ей больше нечего было делать.

Глава 3

Какой предмет для поклоненья я

Обресть в твоих пределах мог, земля?

Алтарь, Священная Свобода, твой!

Он сложен бескорыстною рукой

Из дерна. Травами душистыми одет,

Весь в полевых цветах, каких прекрасней нет.

Купер[31]

Лоренцо, занятый только тем, чтобы предать в руки правосудия убийц своей сестры, даже вообразить не мог, какой новый удар готовится ему с совсем другой стороны. В Мадрид, как уже упоминалось, он вернулся лишь к вечеру того дня, когда погребли Антонию. Оставшихся до полуночи нескольких часов ему еле достало на то, чтобы ознакомить великого инквизитора с распоряжением кардинала-герцога (формальность совершенно необходимая, раз речь шла об аресте члена церковной иерархии), сообщить о своем намерении дяде и дону Рамиресу и собрать достаточный отряд стражников на случай сопротивления. Поэтому он не успел справиться о своей возлюбленной и ничего не знал ни о ее смерти, ни о смерти ее матери.

Маркиз далеко еще не был вне опасности. Приступ мозговой горячки прошел, но так его изнурил, что врачи отказывались ручаться за благополучный исход. Сам же Раймонд желал лишь как можно скорее воссоединиться с Агнесой за гробом. Жизнь стала ему ненавистна, ничто в мире его не манило, и он надеялся лишь услышать, что Агнеса отомщена, и тогда же испустить дух.

Сопровождаемый пылкими молитвами Раймонда за успех его предприятия, Лоренцо явился к воротам обители на час ранее времени, назначенного матерью Святой Урсулой. Его сопровождали дядя, дон Рамирес и надежные стражники. Их многочисленность ни у кого удивления не вызвала, так как перед воротами поглазеть на процессию уже собралось множество зевак. И было естественно предположить, что Лоренцо и остальных привело сюда то же желание. Герцога Медину тотчас узнали, и люди расступились, давая дорогу ему и, как они думали, его свите. Лоренцо встал прямо напротив больших ворот, через которые должна была выйти процессия. Успокоенный уверенностью, что настоятельница не сможет от него ускользнуть, он терпеливо ждал полуночи, когда удар колокола должен был возвестить скорое ее появление.

Монахини занимались совершением религиозных обрядов в честь святой Клары, на которые миряне не допускались никогда. Окна часовни ярко светились. До стоящих снаружи доносились мощные звуки органа, сплетавшиеся в ночной тиши с хором женских голосов. Затем раздался только один мелодичный голос, принадлежавший той, кому предстояло изображать в процессии святую Клару. Роль покровительницы обители всегда отдавалась самой красивой из мадридских девственниц, и избранница почитала это высочайшей честью. Внимая музыке, которую отдаленность делала только чудесней, слушатели испытывали тихое благоговение. В толпе царило полное молчание, и сердца всех были исполнены религиозного жара. Всех, кроме Лоренцо. Он знал, что среди тех, кто так гармонично возносит хвалу своему Богу, некоторые прячут под покровом благочестия самые гнусные грехи, и песнопения пробуждали в нем ненависть к их лицемерию. Он давно уже осуждал и презирал суеверия, которым покорствовали мадридцы. Здравый смысл помогал ему разгадывать ухищрения монахов, грубую нелепость их чудес, видений и так называемых святых реликвий. Он краснел, что его соотечественники так смехотворно позволяют одурачивать себя, и только ждал случая, чтобы освободить их от монашеских цепей. Теперь этот случай, столь давно и тщетно желаемый, наконец-то представился. И он решил не упустить его, но в самом беспощадном свете показать народу, какие чудовищные вещи слишком часто творились в монастырях и как мало заслуженным может быть то почтительное уважение, которое принято воздавать без разбора всем, кто носит духовные одеяния. Он жаждал наступления минуты, когда сорвет личину с лицемеров и убедит своих соотечественников, что внешняя святость не всегда сочетается с добродетельным сердцем.

Служба длилась до полуночи, наступление которой возвестил удар монастырского колокола. Едва раздался его гулкий звук, как орган смолк, голоса мелодично замерли, и вскоре огни за окнами часовни угасли. Сердце Лоренцо забилось сильнее при мысли, что наступает миг, когда он приведет свой план в исполнение. Суеверность простонародья предполагала возможность отпора. Но он надеялся, что мать Святая Урсула предложит достаточно оправданий для его действий. Стражники сумеют отразить первый натиск черни и дадут ему возможность изложить свои обвинения. Опасался он лишь одного: вдруг настоятельница, проведав о его намерениях, спрячет монахиню, от чьих показаний зависело все. Без матери Святой Урсулы его обвинения окажутся бездоказательными, всего лишь подозрениями, и в этом случае план его может потерпеть неудачу. Безмятежное спокойствие, которое словно бы царило в обители, несколько рассеяло его опасения. Тем не менее он нетерпеливо ждал минуты, когда его союзница объявит о себе и положит им полный конец.

Капуцинский монастырь отделяли от обители Святой Клары только сад и кладбище. Монахи были приглашены принять участие в церемонии. И теперь они появились, шагая попарно с факелами в руках, вознося молитву святой Кларе. Возглавлял шествие отец Паблос, так как аббат, сославшись на нездоровье, остался у себя в келье. Люди расступились перед святыми отцами, и монахи расположились в порядке старшинства по обе стороны ворот. Заняло это лишь минуту-другую, и тотчас ворота распахнулись, и вновь запели женские голоса. Хор первым вышел из ворот, и монахи, вновь попарно, последовали за поющими монахинями медленным размеренным шагом. Затем вышли послушницы. В отличие от принявших обет монахинь они не несли свечей, но шли, потупив глаза и перебирая четки. За ними появилась юная прелестная девушка, изображавшая святую Лючию. Она несла золотой сосуд, внутри которого покоились два глаза, ее же собственные закрывала черная повязка, и монахиня, одетая ангелом, служила ей поводырем. За ними шествовала святая Екатерина с пальмовой ветвью в одной руке и пылающим мечом в другой. Одета она была во все белое, а чело ее венчала сверкающая диадема. Затем появилась святая Женевьева, окруженная чертенятами, которые принимали нелепые позы, дергали ее за полы одежды и с дурацкими жестами прыгали вокруг, стараясь отвлечь ее внимание от Святого Писания, но она не отводила взгляда, устремленного на его открытые страницы. Веселые бесы очень позабавили зрителей, выражавших свое удовольствие взрывами одобрительного хохота. На роль этой святой настоятельница позаботилась назначить монахиню по натуре очень серьезную, даже мрачную, и она могла быть довольна своим выбором. Самые потешные выходки чертенят пропадали втуне, и на лице святой Женевьевы не дрогнул ни единый мускул.

Перед каждой святой шел свой хор со свечами и распевал хвалебные гимны в ее честь, но не забывая указать, насколько она все же уступает святой Кларе, покровительнице их обители. Вслед за святыми показалась длинная вереница монахинь, которые, как и члены хора, несли зажженные свечи. Затем вынесли реликвии святой Клары, помещенные в сосудах искуснейшей работы, не уступавшей бесценностью металлам и самоцветам, из которых они были сделаны. Но не на них смотрел Лоренцо. Он не отрывал глаз от монахини, которая несла сердце святой. По описанию Теодора он узнал в ней мать Святую Урсулу. Казалось, она с тревогой озирается по сторонам. Лоренцо стоял в первом ряду зрителей, перед которыми двигалось шествие, и их глаза встретились. Краска радости оживила ее дотоле бледные ланиты, и он услышал, как она шепнула шедшей рядом с ней:

– Мы спасены. Это ее брат!

Лоренцо, ничего более не опасаясь, теперь спокойно наблюдал за процессией и лучшим ее украшением, как раз тогда выехавшим из ворот. Это была ослепительно блестевшая золотом и драгоценными камнями колесница в форме престола, которую катили дети, одетые серафимами. Завершался престол облаками из серебра, на которых возлежала невиданная красавица.

Это была девица, изображавшая святую Клару. Одеяние ее не имело цены, а алмазный венец на ее голове, хотя и сотворенный человеческими руками, сиял, точно нимб. Но все эти украшения меркли в блеске ее красоты. По толпе пробежал восхищенный ропот. Даже Лоренцо втайне признал, что еще никогда не видел столь безупречной красавицы, и, не принадлежи его сердце Антонии, оно было бы тут же сложено к ногам этого пленительного видения. Но теперь он взирал на нее как на прекрасную статую и, отдав ей дань холодного восхищения, тотчас перестал о ней думать.

– Кто она? – осведомился голос у него за спиной.

– Та, восхваления чьей красоты ты, уж конечно, слышал не раз. Виргиния де Вилья-Франка. Она пансионерка в обители Святой Клары, родственница настоятельницы и совершенно заслуженно была выбрана, чтобы составить лучшее украшение этой процессии.

Престол проехал, а за ним с самым набожным и благочестивым видом появилась настоятельница. Она шествовала впереди заключавших процессию остальных монахинь. Шла она медленно, глаза были возведены к небесам, лицо дышало спокойствием и безмятежностью, словно суета мирская не имела над ней власти. Она ничем не выдавала тайной гордыни, торжествовавшей в минуту, когда все могли видеть свидетельства пышности и богатства ее обители. Она шла, сопровождаемая молитвами и благословениями толпы. Но тем больше были всеобщее изумление и смятение, когда дон Рамирес вышел вперед и объявил, что арестует ее!

Застигнутая врасплох, настоятельница на миг растерялась и онемела. Но тут же вновь обрела дар речи и, гневно обвинив его в кощунстве и богохульстве, воззвала к народу спасти верную дщерь Церкви. Толпа уже была готова броситься к ней на выручку, но дон Рамирес под защитой стражников приказал простолюдинам остановиться и пригрозил им суровейшими карами святой инквизиции. При этом устрашающем слове все руки опустились, все кинжалы вернулись в ножны. И сама настоятельница, побледнев, задрожала. Всеобщее мертвое молчание показало ей, что защитить ее может только невиновность, и запинающимся голосом она обратилась к дону Рамиресу с вопросом, какое преступление ей приписывают.

– Это вы узнаете в свое время, – отвечал он. – Я же прежде должен взять под стражу мать Святую Урсулу.

– Мать Святую Урсулу? – повторила настоятельница слабым голосом.

И в тот же миг, посмотрев в растерянности вокруг, увидела перед собой Лоренцо и герцога, которые подошли к дону Рамиресу.

– О великий Боже! – вскричала она, в отчаянии заламывая руки. – Меня предали!

– Предали? – повторила мать Святая Урсула, которую в сопровождении шедшей с ней в паре монахини как раз привели стражники. – Не предали, а изобличили! Узнай же во мне свою обвинительницу! Ты не ведаешь, сколь хорошо известна мне твоя вина! Сеньор, – продолжала она, обращаясь к дону Рамиресу, – предаю себя в ваши руки. Я обвиняю настоятельницу монастыря Святой Клары в убийстве и своей жизнью ручаюсь за истинность моего обвинения.

Чернь разразилась удивленными криками, послышались громогласные требования немедленного объяснения. Дрожащие монахини, напуганные криками и общей сумятицей, разбежались кто куда. Некоторые вернулись в обитель, другие поспешили укрыться в домах своих родственников, многие же, ничего в ужасе не понимая и торопясь выбраться из толпы, просто разбрелись по улицам, сами не зная куда. Одной из первых бежала красавица Виргиния, и толпа потребовала, чтобы мать Святая Урсула поднялась на опустевший престол, откуда ее будет лучше видно и слышно. Монахиня повиновалась и, взобравшись на этот сверкающий пьедестал, обратилась к собравшимся со следующей речью:

– Каким бы странным и неподобающим для женщины, а тем более монахини ни казалось мое поведение, необходимость полностью его оправдает. Тайна, страшная тайна, невыносимо обременяет мою душу. И я не буду знать ни минуты покоя, пока не поведаю ее миру и не призову кару за невинную кровь, которая вопиет из могилы об отмщении. Ради этой возможности облегчить свою совесть я подвергла себя большой опасности. Не удайся моя попытка изобличить преступление, заподозри настоятельница, что тайна эта мне известна, гибель моя была бы предрешена. Ангелы, неусыпно хранящие тех, кто заслуживает их милости, помогли мне избежать такой участи. И теперь я могу поведать историю, которая оледенит ужасом каждую честную душу. Мне назначено сорвать покрывало с лицемерия и показать неразумным родителям, чему могут подвергаться их дочери, оказавшиеся во власти монастырской тиранки. Среди монахинь святой Клары не нашлось бы более милой или более кроткой, чем Агнеса де Медина. Я хорошо ее узнала. Она поверяла мне все тайны своего сердца, я была ее другом и наперсницей, я глубоко ее любила. И в этом не составляла исключения. Ее искренняя набожность, неизменная готовность помочь и ангельский характер сделали ее дорогой всем, кто в обители заслуживал уважения. Сама настоятельница, гордая, придирчивая и надменная, воздавала Агнесе ту дань одобрения, в которой отказывала всем прочим. Но не найти смертных без недостатков, и, увы, у Агнесы была своя слабость. Она нарушила устав нашего ордена и навлекла на себя ненависть мстительной настоятельницы. Устав ордена святой Клары суров. Но со временем многие его требования оказались в небрежении, были забыты или, по общему согласию, кары, ими предусматриваемые, заменялись более мягкими. Наказание за грех Агнесы было самым жестоким, самым бесчеловечным! Правило это давным-давно не соблюдалось, но, увы, его не отменили, и бесчеловечная настоятельница решила извлечь его из забвения. По этому правилу виновную бросали в глухую темницу, нарочно сооруженную для того, чтобы навеки скрыть от мира жертву жестокости и тиранического суеверия. В этом ужасном заточении ей предстояло оставаться в вечном одиночестве, считаясь мертвой для тех, кого привязанность к ней могла толкнуть на попытку освободить ее. Вот так она была обречена остаток своих дней чахнуть, не имея иной пищи, кроме хлеба и воды, иного утешения, кроме воли предаваться слезам!

Негодование, вызванное этим рассказом, было столь велико, что матери Святой Урсуле пришлось умолкнуть. Когда снова воцарилась тишина, она продолжала, и каждое ее слово вызывало все больший ужас на лице настоятельницы.

– Был созван совет из двенадцати старейших монахинь, и я входила в их число. Настоятельница в весьма преувеличенных красках описала проступок Агнесы и объявила о восстановлении почти забытого правила. К стыду нашего пола, должна признаться, что либо воля настоятельницы в стенах обители была всесильной, либо уединение, обманутые надежды и постоянные накладываемые на себя ограничения настолько очерствили их сердца, что варварский этот приговор был утвержден девятью голосами из двенадцати. Мой голос не был среди них. Много раз имела я случай убедиться в добродетелях Агнесы, а потому искренне ее жалела и по-прежнему любила. Ко мне присоединились мать Берта и мать Корнелия. Мы возражали как могли, и настоятельница почувствовала, что ей надобно уступить. Хотя большинство было на ее стороне, она побоялась открыто вести с нами спор. Она знала, что стоит нам заручиться помощью семейства Медина – и мы окажемся сильнее. К тому же она понимала, что ей не избежать гибели, если Агнеса, ввергнутая в темницу и объявленная умершей, затем будет найдена живой. Поэтому она отказалась от своего намерения, хотя и с величайшей неохотой, и потребовала нескольких дней, чтобы придумать кару, которая будет приемлема для всех, обещав вновь собрать совет, как только примет то или иное решение. Прошло два дня, вечером третьего было объявлено, что на следующий день Агнесу допросят и ее наказание будет смягчено или сделано более строгим в зависимости от того, как она будет себя вести.

Ночью, в час, когда обитель, как я полагала, была уже погружена в сон, я прокралась в келью Агнесы, велела ей ободриться и положиться на поддержку своих друзей, а потом условилась с ней о знаках, какими на допросе буду подсказывать ей, отвечать ли «да» или «нет». Не сомневаясь, что ее врагиня постарается запутать ее, смутить и запугать, я опасалась, как бы у несчастной не вырвали признания, которое поставит ее в опасное положение. Разговаривала я с Агнесой недолго, так как хотела, чтобы мое посещение осталось никому не известным. Я просила ее не падать духом, смешала мои слезы со слезами, которые струились по ее щекам, нежно ее поцеловала и уже собралась уйти, как вдруг услышала за дверью кельи приближающиеся шаги. Я попятилась и торопливо укрылась за широкой занавеской, закрывавшей нишу с большим распятием. Дверь отворилась, и вошла настоятельница в сопровождении четырех монахинь. Они приблизились к лежавшей в постели Агнесе, и настоятельница осыпала ее жесточайшими упреками, объявила, что она опозорила обитель, сказала, что намерена избавить мир и себя от такого чудовища, и потребовала, чтобы она выпила до дна чашу, которую ей протянула одна из монахинь. Зная о роковых свойствах этого напитка, страшась Вечности, на краю которой вдруг оказалась, злополучная девушка самыми трогательными мольбами тщилась воззвать к жалости настоятельницы. Она просила о жизни в словах, которые смягчили бы и сердце дьявола. Она обещала покорно принять любую кару, стерпеть позор, заключение, пытки, лишь бы ей позволили жить. О! Прожить хотя бы еще месяц! Еще неделю! Еще день! Ее беспощадная врагиня равнодушно выслушала эти мольбы, а потом сказала, что сначала намеревалась сохранить ей жизнь и если изменила свое решение, то пусть она поблагодарит за это своих друзей. А теперь пусть испьет яд, моля о милосердии не ее, но Всевышнего, ибо через час заснет мертвым сном. Убедившись, что эту бесчувственную женщину ничем тронуть невозможно, Агнеса попыталась вскочить с постели и позвать на помощь в надежде если и не избежать уготованной ей участи, то хотя бы заручиться свидетелями произведенного над ней насилия. Настоятельница разгадала ее намерение, схватила за плечи, повалила на подушку и, выхватив кинжал, приставила его к груди несчастной, грозя вонзить его ей в сердце, если она вскрикнет или откажется сию же минуту выпить яд. Уже полумертвая от страха, бедняжка не могла более сопротивляться. Монахиня протянула смертоносную чашу. Настоятельница принудила Агнесу взять ее и выпить до дна. Она подчинилась, и ужасное деяние было совершено. Тогда монахини сели вокруг постели. На стоны умирающей они отвечали поношениями. Прерывали насмешками молитву, которой она поручала свою душу Господнему милосердию, грозили ей местью Небес и вечной гибелью. Пусть не чает прощения, твердили они и утыкали страдальческое ложе смерти самыми острыми шипами. Таковы были муки несчастной, пока судьба не освободила ее от злобы этих мучительниц. Она испустила дух, ужасаясь прошлому, страшась будущего, и ее агония могла с избытком утолить ненависть и мстительность ее врагинь. Едва ее жертва перестала дышать, настоятельница удалилась со всеми своими приспешницами.

Только тогда я вышла из моего тайника. Попытаться помочь моей злополучной юной подруге я не осмеливалась, понимая, что ее не спасу, а только обреку себя такой же расправе. Ужас случившегося вверг меня в столь тягостное смятение, что я лишь с трудом добралась до своей кельи. Но, выходя из кельи Агнесы, я осмелилась взглянуть на бездыханное тело той, что была так хороша, так мила! Я помолилась за ее отлетевшую душу и поклялась отомстить за ее смерть, обличив ее убийц, чтобы их не минули заслуженные позор и кара! С большим трудом, вопреки многим опасностям, я сдержала свою клятву. На похоронах Агнесы я, забыв от горя об осторожности, неосмотрительно обронила несколько слов, которые показались подозрительными нечистой совести настоятельницы. С той минуты за каждым моим действием наблюдали, за каждым моим шагом следили. Подручные настоятельницы не спускали с меня глаз, и прошло много времени, прежде чем мне удалось дать знать о моей тайне родственникам бедной Агнесы. Им было сообщено, что она скончалась от внезапной болезни. Этому поверили не только они и ее друзья в Мадриде, но и почти все в обители. Яд не оставил никаких следов на ее лице, никто не догадывался об истинной причине ее смерти. О ней знали только ее убийцы и я.

Мне более нечего сказать. А за истинность всего мною сказанного я ручаюсь своей жизнью. И повторяю: настоятельница – убийца. Она лишила жизни, а может быть, и Небес несчастную, чей грех не был смертным. Она злоупотребила данной ей властью и показала себя жестокосердной тиранкой и лицемеркой. Я обвиняю также четырех монахинь: Виоланту, Камиллу, Аликс и Мариану – как ее сообщниц и пособниц, не менее преступных, чем она сама.

На этом мать Святая Урсула закончила свой рассказ. Он на всем своем протяжении вызывал ужас и удивление, но, когда она описывала бесчеловечное убийство Агнесы, толпа уже столь громогласно выражала свое негодование, что последние ее слова трудно было разобрать. Шум продолжал нарастать, а затем толпа потребовала, чтобы настоятельницу отдали им на расправу теперь же. Дон Рамирес ответил решительным отказом. Даже Лоренцо обратился к черни со словами, что ее еще не судили и что наказание ее – дело инквизиции. Но уже ничто не могло утишить бурю возмущения. Толпа ярилась все больше. Тщетно пытался Рамирес увести арестованную. Куда бы он ни поворачивался, путь ему преграждали бунтующие и громче прежнего требовали, чтобы ее отдали им. Рамирес приказал стражникам проложить дорогу силой, но их теснили со всех сторон, и они даже не могли извлечь мечи. Он грозил черни мщением инквизиции, но толпа была уже в таком исступлении, что даже эти зловещие слова утратили прежнюю силу. Хотя судьба сестры внушила Лоренцо глубочайшее отвращение к настоятельнице, он не мог не сжалиться над женщиной в столь ужасном положении. Но вопреки всем усилиям и его самого, и герцога, и дона Рамиреса, и стражников толпа продолжала наступать. Самые отчаянные прорвались между стражниками к намеченной жертве, уволокли ее прочь и учинили над ней скорую и жестокую расправу. Обезумев от ужаса, сама не понимая, что говорит, преступная женщина с воплями умоляла пощадить ее хотя бы на минуту. Она твердила, что неповинна в смерти Агнесы и может очиститься от этого обвинения, так что никаким сомнениям места не останется. Взбунтовавшаяся чернь, охваченная варварской жаждой мести, ничего не желала слушать. Настоятельницу осыпали площадной бранью, швыряли в нее грязью и мусором, вырывали из рук друг друга, и каждый новый мучитель оказывался свирепее предыдущего. Кровожадным воем и руганью они заглушали ее пронзительные мольбы о пощаде и продолжали волочить ее по улицам, бросать на мостовую, топтать и учинять над ней всяческие жестокости, какие только могли им подсказать ненависть и мстительная ярость. В конце концов острый камень, брошенный меткой рукой, поразил ее прямо в висок, она рухнула на землю, обливаясь кровью, и через минуту-другую простилась со своей жалкой жизнью. Однако, хотя она уже не могла слышать их оскорблений, бунтовщики продолжали вымещать бессильное бешенство на ее трупе. Они били его, топтали, подвергали всяческим издевательствам, пока тело не превратилось в кровавое месиво, бесформенное, непристойное и отвратительное.

Не в силах помешать этой гнусной расправе, Лоренцо и его друзья следили за происходящим с глубоким ужасом. Затем из вынужденной бездеятельности их вывело известие, что чернь бросилась громить монастырь Святой Клары. Взбунтовавшаяся толпа, уже не различая невинных и виновных, решила разделаться со всеми монахинями этого ордена и не оставить от обители камня на камне. В тревоге Лоренцо и остальные поспешили в монастырь, чтобы оборонять его, а в случае неудачи спасти тех, кто там находился, от ярости бунтовщиков. Многие монахини так туда и не вернулись, но несколько остались верными своей обители. Их положение стало теперь по-настоящему опасным. Однако они догадались запереть внутренние ворота, и Лоренцо надеялся, что сумеет благодаря этому сдержать толпу, пока не подоспеет дон Рамирес с большим отрядом.

Поскольку толпа увлекла его на расстояние нескольких улиц от монастыря, он добрался туда не сразу и увидел, что ворота окружены плотной толпой, пробраться сквозь которую будет нелегко. А чернь с неугасающей злобой осаждала монастырь. На стены обрушивались удары импровизированных таранов, в окна летели пылающие факелы, со всех сторон доносились клятвы, что к рассвету ни единой монахини ордена Святой Клары не останется в живых. Лоренцо только-только протиснулся к воротам, как одна створка была взломана и бунтовщики хлынули внутрь здания, вымещая ярость на всем, что попадалось им под руку. Они ломали мебель, срывали со стен картины, уничтожали реликвии, забыв о почитании святой из-за ненависти к ее служительницам. Одни разыскивали монахинь, другие крушили стены, третьи поджигали сваленные в кучу дорогую мебель и картины. Они-то и произвели наибольшее опустошение – последствия их действий оказались куда более быстрыми, чем они того ожидали или хотели. Пламя, пожрав приготовленное для него топливо, быстро охватило стены, древние и сухие, а затем начало стремительно распространяться по зданию. Огненная стихия разбушевалась не на шутку: обваливались стены, рассыпались колонны, крыши рушились на головы бунтовщиков, погребая под собой многих из них. Отовсюду доносились вопли боли и стоны. Обитель пылала, и все вокруг являло вид гибели и опустошения.

Лоренцо был потрясен тем, что, пусть и не по своей воле, оказался причиной всех этих ужасов, и попытался искупить свою вину, защитив беспомощных монахинь. Он вбежал в монастырь одним из первых и пытался утихомирить ярость черни, но затем быстрое распространение огня заставило его подумать о собственном спасении. Люди теперь торопились убраться вон с тем же рвением, с каким устремлялись внутрь. Но двери были слишком узки, чтобы пропустить всех сразу, и многие погибали, не успев выбраться наружу. Счастливая судьба привела Лоренцо к небольшой двери в дальнем приделе часовни. Засов был уже отодвинут, он отворил дверь и оказался у входа в склеп святой Клары.

Там он остановился, чтобы отдышаться. Герцог и часть стражников последовали за ним. Оказавшись в относительной безопасности, они начали совещаться, что им делать дальше, чтобы спастись, а между массивными стенами монастыря клубился огонь, тяжелые арки с грохотом рушились, отовсюду доносились крики монахинь и бунтовщиков, которые задыхались, гибли в пламени или под обваливающимися стенами.

Лоренцо спросил, куда ведет дверь в наружной стене. В сад капуцинского монастыря, был ответ, и тут же они решили проверить, не путь ли это к спасению. Герцог отодвинул засов и вышел на кладбище, а стражники, толкаясь, поспешили за ним. Лоренцо, оставшись последним, уже собирался последовать их примеру, как вдруг дверь склепа тихо приоткрылась. Кто-то выглянул, но, увидев вооруженных мужчин, с громким криком отпрянул и кинулся вниз по мраморным ступеням.

– Что это значит? – воскликнул Лоренцо. – Тут кроется тайна! За мной!

С этими словами он поспешил за убегающей фигурой. Герцог, не знавший, чем вызвано его восклицание, но полагая, что причина должна быть веской, без колебаний последовал за племянником вниз по лестнице в сопровождении стражников, и вскоре они достигли ее подножия. Сквозь оставшуюся открытой дверь проникали отблески пожара, и Лоренцо видел перед собой бегущего и длинный подземный проход между склепами. Но затем крутой поворот лишил его путеводного света, и в непроглядной тьме только замирающий в отдалении топот подсказывал ему, куда направляется беглец. Преследователи вынуждены были продвигаться вперед осторожно, однако и беглец теперь замедлил шаги – звук их стал не таким частым, как прежде. Однако вскоре преследователи заплутали среди хитросплетений лабиринта и в темноте потеряли друг друга. Охваченный нетерпением разгадать тайну, движимый смутным и непонятным чувством, Лоренцо не сразу заметил, что остался в полном одиночестве. Звук шагов впереди затих, нигде не было слышно ни звука, он не мог себе представить, где ему искать беглеца, и остановился, раздумывая, как возобновить преследование с большим толком. Он был убежден, что лишь какая-то особенная причина могла привести кого-то в это мрачное место в подобный час. Крик, который он услышал, был, казалось, исполнен леденящего ужаса, и его уверенность в том, что за всем этим кроется что-то таинственное, еще более возросла. Поколебавшись минуту-другую, он пошел дальше, касаясь рукой стены прохода. Продвигался он вперед таким способом очень медленно, но через некоторое время увидел впереди тусклое сияние. Обнажив шпагу, он направился в ту сторону.

Сияние исходило от лампады, горевшей перед статуей святой Клары. У ее подножия виднелись женские фигуры в белых одеяниях, которые развевались под ветром, с воем проносившимся под сводами подземных коридоров. Любопытствуя узнать, что привело их в это жуткое подземелье, Лоренцо направился к ним, стараясь двигаться как можно незаметнее. Они словно что-то горячо обсуждали и не услышали шагов Лоренцо, так что он приблизился к ним настолько, что уже мог различать все слова.

– Говорю же вам, – продолжала та, чей голос он услышал первым. Остальные слушали ее с глубочайшим вниманием. – Говорю же вам, что видела их своими глазами! Я сбежала с лестницы, а они погнались за мной, и я лишь с трудом спаслась от них. И если бы не лампада, мне не удалось бы вас найти.

– Но что их привело туда? – спросил другой дрожащий голос. – Ты думаешь, они ищут нас?

– Дай Бог, чтобы мои страхи оказались напрасными! – ответил первый голос. – Но я все-таки думаю, что они убийцы! И если они нас найдут, мы погибли! Что до меня, то моя судьба предопределена. Моя близость к настоятельнице будет сочтена достаточным преступлением, чтобы меня осудили. И хотя эти склепы пока служили мне убежищем…

Тут ее взгляд упал на Лоренцо, который продолжал бесшумно к ним подкрадываться.

– Убийцы!.. – ахнула она, вскочила с приступки, на которой сидела, и бросилась бежать. Ее собеседницы испустили испуганный крик, а Лоренцо ухватил ее за руку. В страхе и отчаянии она упала на колени.

– Пощадите меня! – восклицала она. – Пощадите! Я невинна! Святая правда, я невинна!

От ужаса ее голос прерывался. Свет лампады упал на ее лицо, и Лоренцо узнал красавицу Виргинию де Вилья-Франка. Он поспешно поднял ее с земли и умолял успокоиться. Он обещал спасти ее от бунтовщиков, заверил, что тайна ее убежища открыта не была и что она может на него положиться – он будет защищать ее до последней капли крови. Монахини тем временем застыли в различных позах: одна упала на колени и воздела руки к Небесам, другая спрятала лицо в коленях соседки. Часть, окаменев от страха, слушали предполагаемого убийцу, прочие же громкими криками взывали к святой Кларе, умоляя ее о защите. Но, убедившись в своей ошибке, они вскоре столпились вокруг Лоренцо и принялись осыпать его благословениями. Он узнал от них, что многие монахини и пансионерки, напуганные угрозами черни и ужасной судьбой настоятельницы, гибель которой они наблюдали с монастырских башен, поспешили укрыться в подземелье. К первым относилась и прелестная Виргиния. Как близкая родственница настоятельницы, она имела особые причины опасаться разъяренных бунтовщиков и теперь жалобно попросила Лоренцо не отдавать ее в жертву их ярости. Остальные (почти все они принадлежали к знатным семьям) присоединились к ее просьбе, которую он сразу обещал исполнить и обязался не покидать их, пока не проводит каждую в дом ее родственников. Однако он посоветовал им не покидать подземелья, пока ярость черни несколько не уляжется и военный отряд не разгонит толпы.

– О Господи! – вскричала Виргиния. – Если бы я уже была в объятиях матушки! Как по-вашему, сеньор, долго ли нам придется пробыть в этом месте? Каждая минута тут для меня пытка!

– Полагаю, что не слишком долго, – отвечал он. – Но до тех пор, пока вы не сможете выйти из этого подземелья без всяких опасений, оно остается надежнейшим из убежищ. И я советую вам пробыть тут еще два-три часа.

– Два-три часа! – вскричала сестра Елена. – Но я умру от страха, еще и часа не пройдет! Ни за какое богатство не соглашусь я вновь претерпеть то, что переносила с той минуты, как спустилась сюда. Пресвятая Дева! Оставаться в этом жутком месте в глухую ночь среди тлеющих костей моих скончавшихся сестер во Христе, ожидая каждый миг, что меня вот-вот разорвут на куски их духи, которые бродят вокруг меня, и жалуются, и стонут, и стенают голосами, от которых кровь стынет в жилах… Господи Иисусе! Тут и с ума сойти недолго!

– Прошу простить меня, – сказал Лоренцо, – однако я не могу не удивиться, что вы, когда вам угрожает подлинная опасность, способны трепетать перед воображаемым. Страхи эти детские и безосновательные. Отбросьте их, святая сестра! Я обещал защитить вас от черни, но от приступов суеверия вы должны искать защиты у себя самой. Мысль о духах нелепа и смехотворна. И если вы будете трепетать перед вымышленными ужасами…

– Вымышленными? – воскликнули монахини хором. – Мы все слышали их стоны, сеньор! Все до единой! Они часто повторяются и с каждым разом звучат более тоскливо и отчаянно. И все мы никак обмануться не могли, что бы вы ни говорили! Вот уж нет! Будь эти стоны воображаемыми…

– Чу! – перебила Виргиния голосом, полным ужаса. – Слушайте! Спаси нас Боже! Вот опять…

Молитвенно сложив ладони, монахини упали на колени. Лоренцо растерянно посмотрел по сторонам, готовый поддаться страху, овладевшему монахинями. Воцарилась глубокая тишина. Он вглядывался в сумрак склепов, но ничего не увидел и уже был готов посмеяться вслух над детскими опасениями монахинь, как вдруг его слух был поражен долгим протяжным стоном.

– Что это? – вскричал он, содрогаясь.

– Вы слышали, сеньор? – сказала Елена. – Теперь вы убедились! Вы сами слышали! Так судите же, насколько воображаемы наши страхи! Все время, пока мы были тут, звуки эти повторялись каждые пять минут. Без сомнения, это стенает в муках какая-то бедная душа, тоскуя, чтобы ее отмолили из чистилища. Но мы не осмеливаемся спросить ее, так ли это. Я уверена, что упаду мертвой от ужаса, если увижу призрак!

Едва она договорила, как раздался еще один стон, более громкий. Монахини, осеняя себя крестным знамением, повторяли молитвы против злых духов, но Лоренцо внимательно слушал. Ему даже почудилось, что он почти различает слова горькой жалобы, однако расстояние превращало их в бессвязный ропот. Звуки эти доносились словно из середины небольшой подземной залы, в которой находились монахини и он и от которой по всем направлениям ответвлялось множество проходов, так что формой она напоминала лучистую звезду. Живое любопытство возбудило в Лоренцо непреодолимое желание проникнуть в тайну. Он попросил монахинь умолкнуть, те послушались, и вновь наступила тишина, а затем ее нарушил стон, повторившийся несколько раз. Лоренцо обнаружил, что стоны звучат громче, когда, стараясь проследить их направление, он приближался к статуе святой Клары.

– Звуки доносятся отсюда, – сказал он. – Чья это статуя?

Елена, к которой он обратился с этим вопросом, помедлила с ответом и вдруг молитвенно сложила руки.

– О! – воскликнула она. – Ну конечно же! Я поняла, что означают эти стоны!

Монахини окружили ее, нетерпеливо прося объяснений. Она торжественно напомнила им, что статуя эта с незапамятных времен прославилась как чудотворная. Из этого она заключила, что статуя удручена пожаром в своем монастыре и выражает свою скорбь вслух. Однако Лоренцо, не разделяя ее веры в чудотворные свойства статуи, не мог согласиться с таким объяснением, хотя монахини тотчас и без колебаний согласились с сестрой Еленой. Впрочем, в одном и он был с ней согласен – стоны, по его мнению, действительно исходили от статуи. И чем дольше он их слушал, тем сильнее убеждался в этом. Он подошел к статуе ближе, намереваясь тщательно ее обследовать, но монахини, угадав его намерение, именем Божьим заклинали его остановиться – ведь стоит ему прикоснуться к статуе, как он упадет мертвым.

– Но в чем заключается опасность? – осведомился Лоренцо.

– Матерь Божья! Как это в чем? – воскликнула Елена, большая любительница рассказывать истории о чудесах. – Слышали бы вы хоть сотую долю того, что нам поведала настоятельница про чудеса, творимые этой статуей! Она тысячу раз предупреждала нас, что, посмей мы прикоснуться к ней, последствия для нас будут самыми роковыми. Среди прочего она рассказывала про грабителя, который проник в подземелье глухой ночью и увидел вон тот рубин, цены которому нет. Вы его видите, сеньор? Он блистает на среднем пальце руки, которая держит терновый венец. Такая драгоценность, естественно, распалила алчность злодея, и он решил ею завладеть. С этой целью он взобрался на пьедестал, ухватил правое плечо святой и потянулся за кольцом. Каково же было его удивление, когда святая угрожающе воздела руку с кольцом, а ее губы посулили ему вечную погибель! Вне себя от благоговейного ужаса, он отказался от своего намерения и собрался покинуть подземелье. Но и тут потерпел неудачу! Бежать он не мог, ибо его правая ладонь, опиравшаяся на плечо статуи, накрепко к нему приросла! Тщетно пытался он освободить руку! Рука его оставалась прикованной к статуе, а нестерпимая, жгучая боль, разлившаяся по его жилам, исторгала у него такие вопли о помощи, что в подземелье сбежались люди. Злодей сознался в своем кощунственном посягательстве и был освобожден, только когда у него отсекли правую кисть! Она так и осталась навеки прилипшей к плечу статуи. Грабитель стал отшельником и вел с тех пор примерную жизнь. Однако приговор святой исполнился, и легенда гласит, что он бродит по этому подземелью, стонами и сетованиями моля святую Клару о прощении. Вот я и думаю, что те, которые слышали мы, были испускаемы духом этого грешника. Однако наверное утверждать не берусь, скажу только, что с того часа никто не смел прикасаться к статуе. А потому, добрый сеньор, не будьте глупцом! Во имя Неба откажитесь от своего намерения и не обрекайте себя понапрасну верной гибели.

Отнюдь не убежденный, что гибель так уж верна, Лоренцо не отступил. Монахини жалобно умоляли его не упорствовать и даже указали на кисть грабителя, все еще видимую на плече статуи. Они полагали, что уж такое доказательство его непременно убедит. Однако оно возымело обратное действие, и он вверг их в великое смущение, высказав подозрение, что высохшие, сморщенные пальцы были прилеплены там по приказанию настоятельницы. Не слушая их мольбы и предупреждения, он подошел к статуе, перепрыгнул чугунную решетку, опоясывавшую верхний край пьедестала, и подверг ее тщательнейшему осмотру. Выглядела статуя каменной, но тут же выяснилось, что она вырезана всего лишь из дерева и покрашена. Он попробовал покачать ее и сдвинуть, но она составляла как будто единое целое со своим основанием. Лоренцо вновь тщательно ее осмотрел, но так и не нашел разгадки, которой монахини, убедившись, что святая его не покарала, теперь жаждали не меньше его самого. Он замер и прислушался. Стоны продолжали раздаваться через некоторые промежутки, и он был убежден, что здесь находится ближе всего к их источнику. Это подтолкнуло его вновь внимательно осмотреть статую. Внезапно его взгляд задержался на высохшей кисти. Ему пришло в голову, что такой видимый запрет не прикасаться к плечу статуи должен иметь вескую причину. Вновь взобравшись на пьедестал и внимательно осмотрев деревянное плечо, он увидел полуприкрытую тем, что считалось кистью разбойника, небольшую чугунную шишечку. Это открытие привело Лоренцо в восторг. Он прижал палец к шишечке и надавил как мог сильнее. Тотчас внутри статуи послышался скрежет, точно поползла туго натянутая цепь. Робкие монахини испуганно отпрянули, готовые броситься вон из подземной залы при первом признаке опасности. Однако все было тихо, и они вновь собрались вокруг Лоренцо, с тревогой следя за ним.

Когда за этим открытием ничего не последовало, он спустился. В тот миг, когда он снял руку с плеча святой, она задрожала, повергнув зрительниц в новый ужас. Они решили, что статуя и правда одушевлена. У Лоренцо же возникла совсем иная мысль.

Он без труда сообразил, что заскрежетала, высвобождаясь, цепь, скреплявшая статую и пьедестал. Он вновь попробовал повернуть ее и на этот раз добился своего без малейших усилий. Он поднял статую, положил наземь и увидел, что пьедестал внутри полый, а отверстие сверху забрано толстой чугунной решеткой.

У монахинь это вызвало такое любопытство, что они забыли про все опасности, как воображаемые, так и подлинные. Лоренцо теперь взялся за решетку, чтобы ее поднять, и монахиня бросилась ему помогать. Поднять решетку оказалось вовсе не трудно. Их глазам открылся темный провал, дно которого терялось в непроницаемом мраке. Тусклые лучи лампады почти не проникали туда, освещая только несколько грубо вытесанных ступенек, спускавшихся во тьму. Стонов больше слышно не было, но никто уже не сомневался, что доносились они из этой зияющей бездны.

Наклонившись пониже, Лоренцо, казалось ему, различил в глубине какое-то слабое мерцание. Напрягая зрение, он вскоре убедился, что видит крохотное пятнышко света, которое то появлялось, то исчезало. Он сообщил про это монахиням, и они тоже сумели разглядеть это пятнышко света. Но едва он объявил о своем намерении спуститься в нижнее подземелье, как они дружно принялись его отговаривать. Однако все их доводы оказались тщетными. Ни у одной из них недостало смелости спуститься туда с ним, а он и подумать не мог о том, чтобы лишить их света лампады, и потому приготовился спуститься туда один в полной темноте. Монахини же ограничились обещанием помолиться о его благополучном возвращении.

Ступеньки оказались такими узкими и неровными, что спускаться по ним было словно прогуливаться по самому краю пропасти. Темнота не позволяла различить, куда он ставит ногу, так что ему приходилось соблюдать величайшую осторожность, чтобы не сорваться вниз. Раза два так чуть было и не случилось, однако он благополучно достиг нижней ступеньки, причем спуск оказался много короче, чем он ожидал. Он понял, что густой непроницаемый мрак обманул его зрение и пропасть была всего лишь не очень глубоким колодцем. Благополучно сойдя с последней ступеньки, он оглянулся, но светлого пятнышка нигде не увидел. Вокруг был лишь непроглядный мрак. Он прислушался, не раздадутся ли стоны, но услышал лишь голоса монахинь вверху – они негромко читали молитвы. Он помедлил, решая, в какую сторону направиться. В любом случае он решил продолжать поиски и двинулся вперед, но очень медленно – из страха, что удаляется от несчастного создания, их испускавшего, а не приближается к нему. Стоны эти свидетельствовали о муках, если не телесных, то душевных, и он надеялся, что сумеет облегчить их. Внезапно его слух поразило жалобное стенание, раздавшееся где-то неподалеку. Он с облегчением поспешил на этот звук, становившийся с каждым его шагом все более отчетливым. А вскоре увидел смутное сияние, которое до этой минуты от него заслоняла невысокая каменная перегородка. Исходило оно от поставленного на кучу камней небольшого светильника, чьи слабые неверные лучи более усугубляли, нежели смягчали жуткий вид узкой темницы в стене подземелья.

По ее сторонам можно было разглядеть другие такие же ниши, но их внутренность скрывала тьма. Свет холодно блестел, отражаясь в каплях сырости, покрывавшей осклизлые камни. Густой смрадный туман скапливался под низким сводом ниши. Лоренцо почувствовал, как влажный холод пронизывает его до костей. Но участившиеся стоны заставили его ускорить шаг. Он приблизился и увидел в неверном свете, что в углу этого гнусного узилища на соломе лежит существо, столь жалкое, изможденное и бледное, что он с трудом распознал в нем женщину. Она была полуобнажена, спутанные волосы падали ей на лицо, почти полностью скрывая его черты. Одна исхудалая рука бессильно покоилась на рваном тонком одеяле, прикрывавшем ее дрожащее в ознобе тело, другая прижимала к груди маленький сверток. Возле постели лежали большие четки, в углу напротив висело распятие, с которого несчастная не сводила пристального взора. Ближе к изголовью стояли корзинка и глиняный кувшинчик.

Лоренцо остановился. Окаменев от ужаса, он глядел на несчастную с жалостью и отвращением. Потом задрожал, у него мучительно защемило сердце, колени подкосились, и он был вынужден прислониться к каменной перегородке, не в силах сойти с места или заговорить со страдалицей. Она же обратила глаза в сторону лестницы, но не заметила заслоненного перегородкой Лоренцо.

– Никто нейдет! – проговорила она наконец.

Голос ее был глухим и словно клокотал у нее в горле. Она горько вздохнула.

– Никто нейдет! – повторила она. – Нет! Они забыли про меня! И более не придут!

Помолчав, она продолжала тоскливо:

– Два дня! Два долгих, долгих дня без пищи! И нет надежды, нет утешения! Глупая женщина! Как я могла желать продления столь тягостной жизни! Но такая смерть! О Боже! Погибнуть такою смертью! После нескончаемой пытки! До сих пор я не знала, что такое голод… Чу! Нет. Никто нейдет. Больше они не придут!

Она умолкла, задрожала и натянула одеяло на обнаженные плечи.

– Как холодно! Я все еще не свыклась с сыростью этой темницы! Странно… Но пусть! Вскоре мне станет еще холоднее, но я этого чувствовать не буду. Я буду холодной, такой же холодной, как ты!

Она взглянула на сверток у себя на груди, склонила голову и поцеловала его. Но тотчас отдернула голову и содрогнулась с отвращением.

– Он был таким милым! И мог бы вырасти таким прекрасным, совсем как он. Всего несколько дней, и как они его изменили! Я бы и сама его не узнала. Но все же он дорог мне. Господи, как он мне дорог! Надо забыть, чем он стал. Я буду помнить только, чем он был, и любить его, словно он все такой же милый, такой же прелестный, такой же похожий на него! Я думала, что выплакала все мои слезы, но вот одна еще осталась!

Она утерла глаза прядью волос, протянула руку к кувшину, с трудом подняла его и посмотрела внутрь безнадежным взглядом. Потом вздохнула и поставила его на пол.

– Пуст! Ни капли воды. Ни единой капли, чтобы смочить мой пересохший, пылающий рот! Я бы отдала любые сокровища за глоток чистой воды. И ведь так страдать меня заставляют служительницы Божьи! Воображают себя святыми и мучают меня, словно адские духи! Они жестоки и черствы. И это они требуют от меня покаяния! Это они грозят мне вечной гибелью! Христос Спаситель, ты так не думаешь!

Она вновь посмотрела на распятие, подняла четки и начала их перебирать, а движение ее губ показывало, что она горячо шепчет слова молитвы.

Пока Лоренцо слушал ее стенания, в нем все громче говорила жалость. В первый миг столь страшное зрелище парализовало его чувства, но теперь он направился к узнице. Она услышала его шаги и с радостным восклицанием уронила четки.

– О-о! – вскричала она. – Кто-то идет!

Она попыталась приподняться, у нее недостало сил, и она вновь опустилась на солому, но Лоренцо успел услышать лязг тяжелых цепей. Он подошел ближе, а узница продолжала говорить:

– Это вы, Камилла? Вы наконец пришли? О, давно пора! Я думала, вы меня забыли и мне суждено погибнуть тут от голода. Дайте мне поскорее напиться, Камилла, ради Христа! Я ослабела после такого долгого поста и не могу даже приподняться. Добрая Камилла, дай мне испить, или я умру у тебя на глазах!

Боясь, что удивление может оказаться роковым для жертвы такой слабости, Лоренцо не знал, как обратиться к ней.

– Это не Камилла, – произнес он наконец медленно, ласковым голосом.

– Но кто же? – спросила страдалица. – Аликс или Виоланта? Мое зрение стало таким слабым, что я не различаю вашего лица. Но кто бы это ни был, если в вашем сердце есть хоть капля сострадания, если вы не более жестоки, чем волки и тигры, сжальтесь над моими мучениями. Вы принесли мне пищу? Или явились только, чтобы возвестить мою смерть и посмотреть, долго ли еще будет длиться моя агония?

– Вы ошибаетесь, – сказал Лоренцо. – Я не посланец жестокой настоятельницы. Я сожалею о ваших муках и намерен положить им конец.

– Положить конец? – повторила узница. – Вы сказали: положить конец?

В то же мгновение она уперлась в пол ладонями, приподнялась и устремила на пришельца испытующий взор.

– Великий Боже! Это не обман зрения. Это правда человек! Так говорите же! Кто вы? Что привело вас сюда? Вы пришли спасти меня, вернуть мне свободу, свет солнца и жизнь? Ах, говорите же! Ответьте скорее, пока во мне не пробудилась надежда, которая убьет меня, если окажется тщетной!

– Успокойтесь, – произнес Лоренцо сострадательным, ласковым голосом. – Настоятельница, на чью жестокость вы жалуетесь, уже поплатилась за свои преступления. Вам нечего больше ее опасаться. Через несколько минут вы будете на свободе и в объятиях друзей, с которыми вас разлучили. Вы можете положиться на мою защиту. Дайте мне вашу руку и ничего не бойтесь. Разрешите, я отведу вас туда, где вас окружат теми заботами, которых требует ваше истощенное состояние.

– О да! Да! Да! – ликующе вскричала узница. – Так значит, Бог есть, и справедливый Бог! О радость! Я вновь вдохну свежий воздух и увижу дивный свет солнечных лучей! Я пойду с вами, незнакомец! Я пойду с вами! Да благословит вас Бог за жалость к несчастной! Но я должна взять с собой и его! – добавила она, кивая на сверток, который все так же прижимала к груди. – Я не могу расстаться с ним. Я возьму его с собой. Он убедит свет, какие ужасы творятся в так называемых обителях Божьих. Добрый незнакомец, протяни мне руку, чтобы я могла подняться. Я совсем ослабела от голода и жажды, от горя и болезни. Силы совсем меня покинули! Так помоги же мне!

Когда Лоренцо нагнулся, чтобы поднять ее, луч светильника упал прямо на его лицо.

– Боже Всемогущий! – вскричала узница. – Ужели! Этот взгляд! Эти черты! Ах! Да, это… это…

Она протянула руки, чтобы обнять его, но не вынесла волнения и в обмороке опустилась на солому.

Последнее ее восклицание изумило Лоренцо. Ему почудилось, что он уже слышал ее голос, на миг обретший звонкость, но он не мог вспомнить, где и когда. Однако важнее всего было поскорее увести ее из этой страшной темницы, чтобы как можно скорее оказать ей необходимую помощь. Он уже хотел поднять ее, но тут обнаружил, что ее талию обвивает тяжелая цепь, прикованная одним концом к крюку в стене. Страх за несчастную удвоил его силы, он сумел выдернуть крюк и, взяв ее на руки, направился к подножию лестницы.

Падавшие сверху лучи лампады и отзвук женских голосов быстро привели его туда, и через несколько мгновений он поднялся к чугунной решетке.

Монахини, ожидая его, терзались любопытством пополам со страхом, и его внезапное появление из нижнего подземелья равно их удивило и обрадовало. Все сердца тотчас исполнились сострадания к несчастной, которую он нес. Монахини, особенно Виргиния, принялись хлопотать над ней, чтобы привести ее в чувство, а Лоренцо в нескольких словах описал, как он ее нашел. Затем добавил, что с беспорядками уже, наверное, покончено и он может без опасений проводить их к друзьям. Им всем не терпелось покинуть подземелье, но на всякий случай они попросили Лоренцо сначала выйти наружу одному и проверить, действительно ли всякая опасность миновала. Он согласился, а сестра Елена предложила проводить его к выходу, как вдруг по стенам залы заскользили красноватые отблески, в глубине нескольких проходов замелькали яркие огни. Тут же послышались приближающиеся торопливые шаги многих людей. Монахинь охватил страх. Они не сомневались, что бунтовщики отыскали их убежище и явились расправиться с ними. Оставив бесчувственную узницу, они столпились возле Лоренцо, напоминая, что он обещал защитить их. Одна Виргиния забыла о грозившей ей опасности, стараясь облегчить чужие страдания. Она положила голову узницы к себе на колени, протирая ей виски розовой водой, старалась согреть ее холодные руки и смачивала ей лицо собственными слезами, исторгнутыми состраданием. Неизвестные приближались, и тут Лоренцо смог успокоить монахинь. По проходам, эхом отдаваясь от сводов, разносилось его собственное имя, произносившееся разными голосами, среди которых он узнал голос герцога и убедился, что его разыскивают друзья. Он так и сказал монахиням, чем привел их в восторг, а через минуту окончательно убедился, что не ошибся в своем заключении. Из проходов вышли герцог и дон Рамирес в сопровождении служителей с горящими факелами. Они отправились на его розыски, чтобы сообщить, что чернь разбежалась и на улицах воцарилось спокойствие. Лоренцо кратко рассказал о своем приключении в нижнем подземелье и объяснил, что неизвестной узнице необходима незамедлительная помощь врача. Он попросил герцога позаботиться о ней, а также о монахинях и пансионерках.

– У меня же, – добавил он, – есть другое неотложное дело. Вы с половиной стражников проводите их всех к родным, а вторую половину оставьте мне. Я хочу подробно обыскать нижнее подземелье и осмотреть все самые тайные закоулки. Мне не будет ни мгновения покоя, пока я не узнаю твердо, что только эту злополучную узницу суеверие заточило среди склепов.

Герцог одобрил его намерение. Дон Рамирес предложил сопутствовать ему, чему Лоренцо весьма обрадовался. Монахини, поблагодарив его, под охраной герцога направились к выходу из подземелья. Виргиния попросила, чтобы неизвестную узницу поручили ее заботам, и обещала сообщить Лоренцо, когда та достаточно оправится, чтобы он мог ее увидеть. Сказать правду, последнее обещание она дала более ради себя самой, чем ради Лоренцо или узницы. Его учтивость, доброта и бесстрашие произвели на нее глубокое впечатление, и она горячо желала продолжить знакомство с ним. Испытывая искреннюю жалость к неизвестной узнице, она одновременно надеялась своими заботами о несчастной внушить Лоренцо уважение к себе. Но об этом она могла бы не тревожиться: мягкосердечие, которое она доказала нежными заботами о страдалице, уже очень высоко подняло ее в его глазах. Пока она хлопотала над несчастной, сострадание украсило ее новой прелестью и сделало ее красоту в тысячу раз обворожительней. Лоренцо смотрел на нее с восхищением и восторгом. Она казалась ему милосердным ангелом, спустившимся с Небес, чтобы спасти невинную жертву, и его сердце не устояло бы перед ее чарами, если бы воспоминание об Антонии не одело его броней.

Герцог проводил монахинь в дома их друзей. Спасенная узница по-прежнему находилась в обмороке, и лишь тихие стоны показывали, что она еще жива. Для нее соорудили подобие носилок. Виргиния шла рядом с ними, терзаясь страхом, что, истощенная долгим голодом, пораженная внезапным переходом от заточения и мрака к свободе и свету, бедняжка так и не сумеет оправиться от потрясения. Лоренцо и дон Рамирес остались в подземелье и обсудили, как лучше вести поиски. Чтобы сберечь время, они решили разделить стражников на два отряда. Один во главе с доном Рамиресом будет осматривать нижнее подземелье, а Лоренцо с остальными отправится исследовать дальние склепы. Дон Рамирес, проверив факелы своих стражников, уже начал спускаться по ступенькам, как вдруг услышал, что по дальнему проходу между склепами кто-то бежит. Это его так удивило, что он поспешил снова подняться в залу.

– Вы слышите шаги? – спросил Лоренцо. – Пойдемте им навстречу. По-моему, они доносятся вон оттуда.

В это мгновение громкий пронзительный крик заставил их поспешить.

– Помогите! Помогите во имя Божье! – звал голос, мелодичность которого поразила ужасом сердце Лоренцо.

Он с быстротой молнии кинулся на зов, и дон Рамирес последовал за ним почти столь же быстро.

Глава 4

Сколь Человек, твое творенье, слаб,

О Небо! Сколь он самомненья раб!

В гордыне мы по волнам наслаждений

Свой правим челн, не ведая сомнений.

Плывем, беспечной радости полны,

И мним, всегда вернуться мы вольны!

Страстей покуда буря не взревет

И, с сушею смешавши небосвод,

Нас не погонит в Океан безбрежный.

О, как клянем мы челн свой ненадежный

И опрометчивость в тот страшный час,

Когда земля скрывается из глаз.

Прайор[32]

Амбросио тем временем ничего не знал об ужасах, творившихся совсем рядом. Все его помыслы были сосредоточены на том, как сделать Антонию своей. Он был доволен уже достигнутым успехом. Антония выпила сонное зелье, была погребена в подземелье обители Святой Клары и оказалась в полном его распоряжении. Матильда, прекрасно осведомленная о природе и свойствах этого снотворного, исчислила, что действие его продлится до часа ночи. И наступления этой минуты он ожидал с величайшим нетерпением. Праздник святой Клары предлагал ему удобнейший случай завершить свое преступление. Монахи и монахини будут участвовать в процессии, и он мог не опасаться, что ему помешают. От того, чтобы возглавить шествие монахов, он уклонился. Ему казалось очевидным, что Антония, лишенная надежды на помощь, отрезанная от всего мира, отданная ему в полную власть, подчинится его желаниям. Нежная привязанность, которую она постоянно ему изъявляла, оправдывала такое убеждение. Ну а если она все же вздумает упорствовать, он твердо решил, что никакие соображения не помешают ему насладиться ею. Мысль о насилии, коль скоро никто ничего не узнает, не приводила его в содрогание. А если она и вызывала у него некоторое отвращение к ней, то потому лишь, что он испытывал к Антонии самую искреннюю, пылкую любовь и предпочел бы, чтобы она предалась ему сама.

Монахи вышли из монастыря в полночь. С ними была и Матильда – она вела хор. Амбросио остался совсем один и мог поступать, как ему заблагорассудится. Убежденный, что монастырь опустел и некому подсматривать за ним или чинить помехи его удовольствиям, он поспешил в западный придел. С сильно бьющимся сердцем, в котором смешивались надежды и тревога, он прошел через сад, отпер кладбищенскую калитку и через минуту уже был у входа в подземелье. Тут он остановился и посмотрел вокруг с опаской, памятуя, что его дело не для посторонних глаз. Пока он стоял так, раздался меланхоличный крик совы, ветер застучал оконными рамами обители и донес до него слабые отзвуки песнопений. Дверь он открыл с величайшей осторожностью, словно боялся, как бы его не услышали, вошел и затворил ее за собой. Освещая путь фонарем, он шел по длинным коридорам, следуя приметам, о которых ему сообщила Матильда, и так добрался до входа в потаенный склеп, где покоилась его спящая возлюбленная.

Вход этот было не так-то просто обнаружить, но Амбросио это не смутило – он тщательно запомнил расположение двери во время погребения Антонии. Она была не заперта, монах толкнул ее, спустился в склеп и подошел к смиренной гробнице, где лежала Антония. Он запасся ломом и киркой, но они ему не понадобились. Решетка была закрыта на крюк снаружи. Он поднял ее, поставил фонарь на выступ и осторожно наклонился над гробницей. Рядом с тремя полуразложившимися трупами он увидел свою спящую красавицу. Розовая краска, предвестница пробуждения, уже разлилась по ее ланитам; и, завернутая в саван, распростертая на погребальном ложе, Антония словно улыбалась символам смерти вокруг. Амбросио, глядя на гниющие кости и отвратительные трупы, которые, быть может, прежде были столь же прелестными и чарующими, невольно вспомнил Эльвиру, которую своими руками вверг в это же состояние. Мелькнувшее воспоминание об этом гнусном злодействе дохнуло на него жутью. Однако оно лишь укрепило его решимость погубить честь Антонии.

– Ради тебя, роковая красота! – пробормотал монах, глядя на облюбованную добычу. – Ради тебя совершил я это убийство и продал себя на вечные муки. Теперь ты принадлежишь мне. Виновница моего греха хотя бы станет моей.

Не уповай, что твои мольбы, произнесенные с несравненной мелодичностью, твои ясные глаза, наполненные слезами, и твои руки, подъятые, словно в раскаянии испрашивая прощения у Пресвятой Девы, не уповай, что твоя трогательная невинность, твоя прелестная скорбь или все твои кроткие улещивания избавят тебя от моих объятий! До рассвета ты должна стать и станешь моей!

Он вынул Антонию из гробницы, все еще неподвижную, сел на каменный выступ и, грея ее в объятиях, с нетерпением высматривал признаки возвращающейся жизни. Ему лишь с трудом удавалось держать свою страсть в узде и не поддаться искушению насладиться ею в бесчувственном состоянии. Природное его сластолюбие было распалено помехами, а также долгим воздержанием, ибо Матильда отлучила его от себя навсегда с той минуты, когда отказалась от права на его любовь.

– Я не уличная женщина, Амбросио! – сказала она ему, когда, изнывая от похоти, он потребовал ее милостей с особой настойчивостью. – Теперь я всего лишь твой друг и твоей любовницей не буду. А потому не добивайся от меня удовлетворения своих желаний, не наноси мне этого оскорбления. Пока твое сердце было моим, я гордилась твоими объятиями. Но это счастливое время безвозвратно миновало. Ты стал равнодушен ко мне и ищешь насладиться мной по необходимости, а не из любви. И я не могу уступить столь унизительной для меня просьбе.

Внезапно лишившись плотских радостей, которые привычка уже сделала для него необходимостью, монах сильно страдал из-за вынужденного от них отказа. По природе склонный потакать своей чувственности, он в расцвете мужества с неутолимым жаром в крови стал ее рабом, похоть в нем обрела вид безумия. От его любви к Антонии сохранялись лишь самые грубые частицы. Он жаждал обладать ее телом, и даже угрюмый мрак склепа, мертвая тишина кругом и сопротивление, которого он ожидал от нее, – все словно только придавало его бешеным и необузданным желаниям новую остроту.

Постепенно он ощутил, что прижатая к нему грудь исполняется живым теплом. Сердце Антонии снова билось, кровь быстрее заструилась в жилах, губы затрепетали. Наконец она открыла глаза, но действие сильного снотворного еще не совсем прошло, и ее веки вновь смежились. Амбросио не отрывал от нее взгляда, подмечая малейшее изменение. Убедившись, что жизнь полностью к ней вернулась, он в экстазе прижал ее к груди и прильнул губами к ее устам. Этого резкого движения оказалось достаточно, чтобы разогнать опиумный туман, который еще омрачал мысли Антонии. Она приподнялась и в тревоге посмотрела по сторонам. Окружавшие ее зловещие предметы вызвали у нее тягостное замешательство. Она прижала ладонь к голове, словно пытаясь успокоить расстроенное воображение. Затем опустила руку и вторично обвела склеп взглядом. Глаза ее остановились на лице аббата.

– Где я? – спросила она внезапно. – Как я попала сюда? Где матушка? Мне почудилось, что я ее вижу! О, сон, страшный, ужасный сон сказал мне… Но где я? Пустите меня! Я не могу оставаться тут!

Она попыталась встать, но монах удержал ее.

– Успокойся, прелестная Антония! – сказал он. – Тебе не грозит никакая опасность. Доверься мне. Почему ты так на меня смотришь? Или ты не узнаешь меня? Не узнаешь своего друга? Амбросио?

– Амбросио? Мой друг? О да! Да! Я помню… Но почему я тут? Кто принес меня? Почему вы со мной? Ах! Флора велела мне остерегаться… Тут только гробницы, склепы, скелеты… Это место пугает меня! Добрый Амбросио, уведите меня отсюда, все тут напоминает мне мой ужасный сон! Мне чудилось, будто я умерла и меня положили в могилу! Добрый Амбросио, уведите меня отсюда. Вы не хотите? Но почему? Не смотрите на меня так! Ваши огненные глаза меня пугают! Пощадите меня, отче! Богом заклинаю, пощадите!

– Откуда эти страхи, Антония? – ответил аббат, прижимая ее к себе и осыпая ее грудь поцелуями, которых она тщетно пыталась избежать. – Зачем ты боишься меня, того, кто тебя обожает? Не все ли тебе равно, где ты? Мне склеп мнится приютом Любви. Сумрак этот – таинственный ночной покров, который она простерла над нашими восторгами! Так думаю я, и так должна думать моя Антония. Да, моя милая девочка! Да! По твоим жилам разольется огонь, который пылает в моих, и мое блаженство удвоится, потому что его со мной разделишь ты!

Говоря все это, он не скупился на поцелуи и разрешил себе еще более непристойные вольности. Даже невинное неведение Антонии не нашло оправдания необузданной его распущенности. Понимая, что ей грозит опасность, она вырвалась из его рук и, не имея иной одежды, плотнее закуталась в саван.

– Отриньтесь, отче! – вскричала она с глубоким негодованием, умерявшимся, однако, сознанием беззащитности. – Зачем вы принесли меня в такое место? Вид его леденит меня ужасом! Если в вас есть хоть капля жалости и человечности, уведите меня отсюда! Позвольте мне вернуться в дом, который я покинула, сама не зная как! Но я не хочу и не должна оставаться здесь еще хотя бы минуту!

Решительность, с какой были произнесены эти слова, несколько ошеломила монаха, но не вызвала в нем иных чувств, кроме удивления. Он схватил ее за руку, насильно усадил к себе на колени и, не спуская с нее горящих глаз, ответил ей так:

– Успокойся, Антония. Сопротивление бесполезно, и мне незачем долее прятать от тебя мою страсть. Тебя считают умершей, общество людей утеряно для тебя навсегда. Ты всецело в моей власти, а я сгораю от желания, которое должен утолить или умереть. Но я хочу быть обязан моим счастьем тебе. Моя прелестная девочка! Моя обворожительная Антония! Позволь мне стать твоим наставником в радостях, пока тебе неведомых, и научить тебя в моих объятиях тем наслаждениям, которые я не замедлю испытать в твоих. Нет, оставь эти детские попытки вырваться, – добавил он, когда она, чтобы избегнуть его ласк, рванулась из его рук. – На помощь к тебе здесь никто не придет. Ни Небо, ни земля не спасут тебя от моих объятий. Но для чего отвергать восторги столь сладкие, столь упоительные? Нас никто не видит. Наша любовь останется тайной для всего мира. Любовь и удобный случай приглашают тебя предаться вольно своим страстям. Уступи же им, моя Антония! Уступи им, моя прелестная девочка! Обвей меня нежно руками, вот так! Слей вот так свои уста с моими! Ужели, осыпав тебя всеми дарами, природа отказала тебе в самом драгоценном – в умении чувствовать наслаждение? О нет, не может быть! Каждая черта, каждый взгляд, каждое движение свидетельствуют, что ты создана дарить наслаждение и получать его!

Не смотри же на меня такими умоляющими глазами. Справься у своих прелестей. Они скажут тебе, что никакие мольбы меня не тронут. Могу ли я отказаться от этих белоснежных членов, таких нежных, таких изящных! От этих юных персей, округлых, полных и упругих! От этих благоуханных уст, которыми нельзя пресытиться? Могу ли я отказаться от этих сокровищ, чтобы ими насладился другой? О нет, Антония. Никогда! Клянусь вот этим поцелуем! И этим! И этим!

С каждым мгновением страсть монаха становилась все более жгучей, а ужас Антонии все более сильным. Она билась в его объятиях, стараясь высвободиться. Усилия ее оставались тщетными, Амбросио же вел себя все более вольно, и она принялась звать на помощь, как могла громче. Угрюмый склеп, тусклые лучи фонаря, окружающий мрак, соседство гробницы, кости и черепа, которые повсюду встречал ее взгляд, мало подходили для того, чтобы пробудить в ней чувства, владевшие монахом. Даже его ласки пугали ее дикой яростностью и рождали в ней один ужас. И наоборот, ее страх, ее видимое отвращение и упорное сопротивление, казалось, только разжигали желания монаха и прибавляли ему сил для грубых посягательств. Крики Антонии не услышал никто. Однако она продолжала кричать и не оставляла попыток вырваться, пока, измученная, задыхающаяся, не выскользнула из его рук и, упав на колени, не прибегла снова к просьбам и мольбам. Но и это осталось бесполезным. Наоборот, воспользовавшись ее позой, насильник бросился на нее, вновь прижал к груди, почти обеспамятевшую от ужаса, лишившуюся сил сопротивляться и дальше. Он заглушал ее крики поцелуями, обращался с ней как дикий варвар, переходил ко все большим вольностям и в горячке похоти ранил и покрывал синяками ее нежные члены. Пренебрегая ее слезами, стонами и мольбами, он овладел ею и оторвался от своей жертвы, только когда завершил свое преступление и бесчестье Антонии.

Едва он преуспел, как ужаснулся себе и содрогнулся при мысли о средствах, которыми достиг своего. Самая чрезмерность его недавнего желания овладеть Антонией теперь пробуждала в нем омерзение, втайне указывала ему, каким низким и бесчеловечным было то, что он только что совершил. Он отпрянул от Антонии. Та, что совсем недавно была предметом его преклонения, теперь вызывала в его сердце лишь отвращение и злобу. Он отвернулся от нее. А если его взгляд случайно останавливался на ее распростертой фигуре, то лишь с ненавистью. Несчастная лишилась чувств прежде, чем ее поругание завершилось. А когда очнулась, то, не думая ни о чем, кроме своего позора, продолжала лежать на земле в безмолвном отчаянии. По ее щекам медленно катились слезы, грудь вздымалась от частых рыданий. Предаваясь неизбывной горести, она некоторое время оставалась недвижимой. Потом с трудом поднялась и направилась пошатываясь к двери, намереваясь покинуть склеп.

Звук ее шагов вывел монаха из угрюмой апатии. Отшатнувшись от гробницы, к которой он прислонялся, вперяя взор в тлеющие там кости, он поспешил за жертвой своей звериной похоти, нагнал ее и, схватив за локоть, втащил назад в склеп.

– Куда ты? – крикнул он злобно. – Вернись сию же минуту!

Антония задрожала при виде его разъяренного лица.

– Что тебе нужно еще? – робко спросила она. – Разве гибель моя не завершена? Разве я не погибла? Не погибла навеки? Разве твоя жестокость не насытилась? Или мне предстоят еще муки? Дай мне уйти. Дай мне вернуться в мой дом и безудержно оплакивать мой стыд и мое несчастье!

– Дать тебе вернуться? – повторил монах с горькой и язвительной насмешкой, но тут же его глаза вспыхнули яростью. – Как? Чтобы ты могла обличить меня перед светом? Чтобы ты объявила меня насильником, похитителем, чудовищем жестокости, сластолюбия и неблагодарности? Нет и нет! Я хорошо знаю тяжесть моих прегрешений, знаю, что жалобы твои будут более чем справедливыми, а мои преступления будут вопиять об отмщении! Нет, ты не выйдешь отсюда и не откроешь Мадриду, что я злодей и моя совесть обременена грехами, заставляющими меня отчаяться в милости Небес! Несчастная, ты должна остаться здесь со мной! Здесь, среди этих глухих склепов, этих образов смерти, этих гниющих гнусных трупов! Здесь ты останешься и будешь свидетельницей моих страданий! Ты увидишь, что значит умирать в муках безнадежности, испустить последний вздох, богохульствуя и кощунствуя! А кого я должен благодарить за все это? Что соблазнило меня на преступления, самая мысль о которых заставляет меня содрогаться? Мерзкая чародейка! Что, как не твоя красота? Разве ты не ввергла мою душу в черноту греха? Разве ты не превратила меня в клятвопреступника и лицемера, насильника, убийцу? Разве в эту самую минуту твой ангельский облик не заставляет меня отчаяться в Господнем прощении? О, когда я предстану перед престолом в Судный день, этого взгляда будет достаточно, чтобы я был навеки проклят! Ты скажешь моему Судии, что была счастлива, пока тебя не увидел я; что была невинна, пока тебя не осквернил я! Ты явишься вот с этими полными слез глазами, с этими бледными осунувшимися щеками, подняв в мольбе руки, как в те минуты, когда испрашивала моего милосердия и не получила его! И тогда моя вечная погибель будет предрешена! И тогда явится призрак твоей матери и сбросит меня в обиталище дьяволов, где пламя, и фурии, и вечные муки! И это ты обвинишь меня! Это ты станешь причиной моих вечных страданий! Ты, несчастная! Ты! Ты!

Выкрикивая эти слова, он свирепо схватил Антонию за плечо, в бешеной ярости топая ногами.

Полагая, что он сошел с ума, Антония в ужасе упала на колени, воздела руки и замирающим голосом с трудом произнесла:

– Пощади меня! Пощади!

– Молчи! – загремел монах как безумный и швырнул ее на землю…

Оттолкнув несчастную ногой, он начал расхаживать по склепу, словно буйно помешанный. Глаза его жутко вращались, и, встречая их взгляд, Антония всякий раз содрогалась. Казалось, он замышляет нечто бесчеловечное, и она оставила всякую надежду покинуть склеп живой. Однако тут она была к нему несправедлива. Душу его снедали ужас и отвращение, но в ней еще оставалось место для жалости к его жертве. Едва буря страсти пронеслась, как он уже был готов отдать миры, принадлежи они ему, лишь бы возвратить ей невинность, которую его необузданная похоть отняла у нее. От желаний, подстегнувших на это преступление, у него в груди не осталось и следа. Все богатства Индий не соблазнили бы его овладеть ею во второй раз. Даже мысль об этом, казалось, возмущала его природу, и он был бы рад изгладить из своей памяти то, что произошло здесь. И по мере того, как угасала его угрюмая ярость, в нем усиливалось сострадание к Антонии. Он остановился и хотел было обратиться к ней со словами утешения, но не сумел их найти и лишь взирал на нее с тоскливой растерянностью. Положение ее представлялось таким безнадежным, таким горестным, что никакому смертному не дано было его облегчить. Что мог он сделать для нее? Душевный мир ее был непоправимо погублен, честь безвозвратно потеряна. Она навсегда была отторгнута от людского общества, и он не осмеливался возвратить его ей. У него не было сомнений, что такое возвращение обличило бы его как преступника и сделало бы кару неизбежной. А обремененному грехами смерть является вдвойне ужасной. Да и верни он Антонию свету дня, подвергнув себя опасности разоблачения, какое горькое будущее ее ожидало бы! Ни малейшей надежды обрести хотя бы скромное счастье и вечная печать позора, обрекающая на горе и одиночество до конца дней. Но альтернатива? Еще более страшная для Антонии, однако хотя бы обеспечивающая аббату безопасность. Он решил оставить ее мертвой в глазах мира и держать в заточении в этой жуткой темнице. Он будет навещать ее здесь каждую ночь, приносить ей пищу, каяться и мешать свои слезы с ее слезами. Монах понимал, сколь несправедливо и жестоко его намерение, но только так он мог помешать Антонии сделать явными его вину и ее собственный позор. Если бы он дал ей свободу, то не мог бы положиться на ее молчание. Слишком большое зло он ей причинил, чтобы надеяться на ее прощение. К тому же ее возвращение пробудит всеобщее любопытство, а бурность горя помешает ей скрыть причину этого горя. Нет, Антония не должна покидать склеп.

Он приблизился к ней со смущенным видом, поднял с пола и взял было за руку, но рука эта задрожала, и он уронил ее, точно змею. Казалось, сама природа в нем восставала против прикосновения к ней. Он ощущал, что она одновременно и влечет его, и отталкивает, но не мог объяснить ни того ни другого. Что-то в ее облике наводило на него ледяной ужас, и, хотя разум его еще не воспринимал этого, совесть уже рисовала ему всю чудовищность его преступления. Торопливо, но со всей ласковостью, какую он сумел придать голосу, звучавшему еле слышно, монах, отвращая глаза, попытался утешить Антонию в несчастье, которому уже ничто помочь не могло. Он объявил, что глубоко раскаивается и с радостью заплатил бы каплей крови за каждую слезу, которую его варварство исторгло у нее. Измученная, лишенная надежды, Антония слушала его в немой горести. Но когда он приговорил ее к заключению в склепе, к страшной судьбе, которой даже смерть казалась предпочтительней, она тотчас очнулась от своего оцепенения. Влачить жалкое существование в тесной гнусной темнице среди гниющих трупов, ни для кого не ведомой, кроме злого насильника? Дышать ядовитым воздухом тления, никогда более не видеть солнечных лучей, не впивать чистых небесных ветров? Мысль эта была невыносимо ужасной. Она взяла верх даже над омерзением, которое внушал ей монах. Вновь она упала на колени и умоляла о сострадании в словах самых трогательных и убедительных. Она обещала, если он вернет ей свободу, скрыть от света все, что она претерпела, объяснить свое возвращение так, как придумает он, а чтобы на него не пало даже тени подозрения, она поклялась тотчас покинуть Мадрид. Мольбы ее были такими жаркими, что произвели большое впечатление на монаха. Он подумал, что она больше не возбуждает у него никакого желания и, следовательно, держать ее в заточении для своих утех, как он намеревался прежде, смысла не имеет; что он добавляет новую гнусность к тем, которые она уже вытерпела, и что его жизни и доброй славе, если она сдержит свое обещание, ничто угрожать не будет, останется ли она тут или получит свободу. С другой стороны, его грызло опасение, как бы Антония в горести не нарушила обещания ненамеренно или же, по простоте душевной и неискушенности в искусстве обмана, не позволила бы кому-либо более опытному выведать свой секрет. Но сколь ни обоснованы были такие соображения, жалость и искреннее желание искупить насколько возможно свое деяние побуждали его склониться на ее мольбы. И удерживала его лишь трудность, сопряженная с тем, как объяснить нежданное возвращение Антонии после ее предполагаемой смерти и публичных похорон. Он размышлял над тем, как преодолеть эту помеху, когда услышал стремительно приближавшиеся шаги. Дверь склепа распахнулась, и в нее вбежала Матильда, видимо охваченная ужасом и смятением.

Антония встретила появление незнакомого послушника радостным восклицанием. Но ее надежды на его помощь тут же угасли. Предполагаемый послушник, не выразив ни малейшего удивления, что застал монаха наедине с женщиной в таком странном месте и в такой поздний час, поспешно обратился к нему со следующими словами:

– Что нам делать, Амбросио? Мы погибли, если взбунтовавшуюся чернь не разгонят без промедления. Амбросио, обитель Святой Клары охвачена огнем. Настоятельница пала жертвой ярости простолюдинов. Нашему монастырю угрожает та же судьба. Напуганные угрозами черни монахи разыскивают тебя повсюду. Они воображают, что лишь твоя слава может утихомирить бунтовщиков. Никто не знает, что сталось с тобой, твое отсутствие вызывает всеобщее изумление и отчаяние. Я воспользовалась их смятением и прибежала предупредить тебя об опасности.

– Ну, это дело поправимое, – ответил аббат. – Я поспешу в мою келью и придумаю какую-нибудь безобидную причину, почему меня не нашли.

– Невозможно! – возразила Матильда. – В подземелье полно стражников. Лоренцо де Медина и несколько офицеров инквизиции обыскивают склепы и все проходы. Тебя схватят прежде, чем ты из них выберешься. Захотят узнать, что ты делал в подземелье в столь поздний час, найдут Антонию, и гибель твоя будет предрешена!

– Лоренцо де Медина? Офицеры инквизиции? Что привело их сюда? Они меня ищут? Значит, меня подозревают? О, говори же, Матильда! Отвечай, молю тебя!

– Пока они о тебе не помышляют, но, боюсь, так продлится недолго. Твоя единственная надежда на то, что этот склеп обнаружить нелегко. Дверь скрыта очень искусно. Ее могут не заметить, и мы переждем здесь, пока досмотр не кончится.

– Но Антония… Что, если они приблизятся и услышат ее крики?

– Вот так я устраню эту опасность! – вскричала Матильда и, выхватив кинжал, бросилась на свою беспомощную жертву.

– Остановись! – воскликнул Амбросио, хватая ее руку и отнимая уже занесенный кинжал. – Что ты делаешь, жестокая женщина? Несчастная и так уже перенесла достаточно страданий из-за твоих пагубных советов! Дал бы Бог, чтобы я им не следовал! Дал бы Бог, чтобы я никогда не видел твоего лица!

Матильда метнула на него взгляд, полный презрения.

– Глупости! – вскричала она с гневным и величавым видом, внушившим монаху трепет. – Отняв у нее все, что делало жизнь желанной, неужто ты страшишься положить конец ее горестям? Но тем лучше! Пусть живет, чтобы убедить тебя в твоем безумии. Я оставляю тебя твоей злой судьбе. Я отрекаюсь от союза с тобой. Тот, кто дрожит перед столь малым преступлением, не заслуживает моей защиты! Слышишь? Слышишь, Амбросио? Идут стражники, и гибель твоя неизбежна.

В тот же миг аббат услышал голоса в отдалении. Он бросился к двери, от которой зависело его спасение и которую Матильда не затворила. Но прежде он увидел, как Антония проскользнула мимо него, выбежала за дверь и полетела в сторону дальних голосов, точно пущенная из лука стрела. Она внимательно следила за тем, что говорила Матильда, и, услышав имя Лоренцо, решила рискнуть всем, чтобы найти у него защиту. Дверь была открыта, голоса показывали, что стражники близко, и, собрав оставшиеся силы, она пробежала мимо монаха, прежде чем он разгадал ее намерение, и устремилась навстречу им. Аббат, едва оправившись от удивления, бросился в погоню. Тщетно Антония убыстряла шаги и напрягала все нервы до предела. Враг настигал ее с каждым мгновением. Она слышала его топот у себя за спиной, ощущала на шее его разгоряченное дыхание. Он нагнал ее, схватил за развевающиеся волосы и попытался утащить назад в склеп. Антония сопротивлялась как могла. Она обвила руками каменный столб, поддерживавший свод, и громко звала на помощь. Тщетно пытался монах принудить ее к молчанию.

– Помогите! – продолжала она восклицать. – Помогите! Помогите во имя Божье!

Шаги людей, привлеченных ее криками, раздавались все ближе. Аббат каждый миг ждал появления офицеров инквизиции. Антония продолжала сопротивляться, и теперь он заставил ее умолкнуть самым жутким и бесчеловечным способом. Рука его все еще сжимала кинжал Матильды. Не дав себе задуматься, он взмахнул им и дважды погрузил лезвие в грудь Антонии. Она пронзительно застонала и опустилась на землю. Монах хотел унести свою жертву, но ее руки все так же крепко держались за столб. Тут по стенам заскользили отблески приближавшихся факелов. Страшась быть застигнутым, Амбросио бросил тщетные попытки и поспешил назад в склеп, где оставил Матильду.

Однако он не ускользнул незамеченным. Дон Рамирес, опередивший остальных, увидел женщину, истекавшую кровью на земле, и убегавшего мужчину, чье смятение выдавало в нем убийцу. Он тотчас кинулся в погоню за ним с частью стражников, остальные с Лоренцо поспешили к раненой. Они подняли ее на руки. От невыносимой боли бедняжка потеряла сознание, но вскоре подала признаки возвращающейся жизни. Она открыла глаза, приподняла голову, и золотые пряди, закрывавшие лицо, упали с него.

– Боже всемогущий! Антония!

С этим восклицанием Лоренцо принял ее из рук стражника в свои объятия.

Хотя кинжал направляла нетвердая рука, он верно послужил цели того, кто взмахнул им. Обе раны были смертельны, и Антония это поняла. Однако последние ее минуты в земной юдоли были полны счастья. Тревога на лице Лоренцо, нежность и отчаяние его жалоб, лихорадочные расспросы о ее ранах – все это убедило Антонию, что его сердце принадлежит ей. Она воспротивилась тому, чтобы ее вынесли из подземелья, опасаясь, что малейшее неосторожное движение может приблизить смерть, а она не хотела потерять ни единого мгновения, которые проводила, выслушивая признание Лоренцо в любви и уверяя его в своей собственной. Она сказала ему, что оплакивала бы утрату жизни, если бы умирала непорочной. Но для лишенной чести, заклейменной стыдом смерть была избавлением. Стать его женой она теперь не могла бы и, лишенная этой надежды, сойдет в могилу без вздоха сожаления. Она просила его мужаться, умоляла не предаваться бесплодной печали и сказала, что рассталась бы с этим миром без сожаления, когда бы не он. Каждое нежное ее слово лишь усугубляло горе Лоренцо, а не смягчало его, и так она беседовала с ним до мгновения кончины. Голос ее слабел, становился еле слышным, глаза словно заволокло густым туманом, сердце билось редко и неровно, и каждый миг, казалось, возвещал, что смерть близка.

Она лежала, прислонив голову к груди Лоренцо, губы ее продолжали шептать ему слова утешения. Ее прервал донесшийся издалека удар монастырского колокола, потом второй, третий… Внезапно глаза ее просияли небесным блеском, тело словно обрело новую силу и одушевление. Она вырвалась из рук возлюбленного.

– Три часа! – вскричала она. – Матушка, я иду!

И, сложив ладони, упала мертвая. Лоренцо в агонии распростерся рядом с ней. Он рвал волосы, бил себя в грудь и не выпускал труп из объятий. Наконец силы оставили его, он покорно вышел из подземелья, и его отвезли во дворец де Медина почти такого же бездыханного, как Антония.

Тем временем Амбросио, хотя за ним гнались по пятам, успел скрытно проскользнуть в потайной склеп, и дверь за ним уже затворилась, когда дон Рамирес свернул в этот проход. Прошло много времени, прежде чем приют беглеца был обнаружен. Но ничто не может устоять перед настойчивостью. Как ни хитро была замаскирована дверь, стражники ее отыскали и, взломав, вошли в склеп, к ужасу Амбросио и его сообщницы. Смятение монаха, его попытка спрятаться, бегство и окровавленная одежда изобличили в нем убийцу Антонии. Но когда в нем узнали безупречного Амбросио, «святого», кумира Мадрида, все окаменели от изумления и едва сумели убедить себя, что зрение их не обманывает. Аббат не пытался оправдываться и хранил угрюмое молчание. Его схватили и связали. Так же из предосторожности поступили с Матильдой. Ее капюшон откинули, прекрасные тонкие черты и пышные золотые волосы выдали ее пол, и снова всех сковало удивление. Кинжал нашли в гробнице, куда монах его бросил, склеп тщательно обыскали и обоих арестованных отвезли в тюрьму инквизиции.

Дон Рамирес позаботился, чтобы никто из посторонних не узнал ни о преступлениях, ни о духовном звании его пленников. Боясь новых беспорядков того же рода, что последовали за арестом настоятельницы обители Святой Клары, он удовлетворился тем, что сообщил капуцинам о виновности их настоятеля. Чтобы избежать позора публичных обличений и опасаясь вспышки народного гнева, от которого они только что с трудом спасли свой монастырь, монахи безропотно позволили инквизиторам произвести тайный обыск. Ничего нового найдено не было. Вещи из келий настоятеля и Матильды были забраны, чтобы послужить уликами, все остальное осталось на своих местах, и в Мадриде вновь воцарились спокойствие и порядок.

Обитель Святой Клары была полностью разрушена совместными усилиями черни и огня. Сохранились лишь внешние стены, перед толщиной которых и пламя оказалось бессильным. Монахиням пришлось искать приюта в монастырях других орденов, но против них все были настолько предубеждены, что там не желали принимать их. Однако в большинстве своем они принадлежали к самым знатным, богатым и влиятельным фамилиям, и аббатисы нескольких обителей в конце концов взяли их к себе, хотя и весьма неохотно. Предубеждение это было совершенно незаслуженным и несправедливым. Кропотливое следствие установило, что в обители все искренне верили в смерть Агнесы от болезни, кроме четырех монахинь, перечисленных матерью Святой Урсулой. Все четыре пали жертвами разъяренной толпы, как и еще некоторые, ни в чем не повинные и ничего не знавшие о злодеянии. Ослепленная бешенством чернь расправлялась со всеми монахинями, попадавшими ей в руки. Остальные были обязаны своим спасением только предусмотрительности и вмешательству герцога де Медины. Это они понимали и были признательны благородному вельможе до глубины сердца.

Не была последней среди них и Виргиния. Ей равно хотелось и горячо поблагодарить его за внимание, которое он ей оказал, и понравиться дяде Лоренцо. В последнем она преуспела без труда. Герцог с удивленным восхищением любовался ее красотой, но если его зрение пленилось ее прелестным обликом, его сердце она расположила к себе кротостью манер и нежными заботами о страдалице, найденной в подземелье. У Виргинии достало проницательности заметить это, и она удвоила свои заботы о несчастной. Расставаясь с ней у дворца ее родителя, герцог попросил разрешения справляться о ее здоровье. Оно было ему охотно дано, и Виргиния заверила его, что маркиз де Вилья-Франка почтет за честь иметь случай самому поблагодарить его за услугу, оказанную дочери. На этом они расстались – он совершенно очарованный ее красотой и милым характером, а она весьма довольная им, но еще более его племянником.

Войдя в дом, Виргиния немедля призвала домашнего врача и принялась устраивать поудобнее неизвестную, которую взяла на свое попечение. Ее мать поспешила помочь ей в этом милосердном деле. Встревоженный уличными беспорядками, беспокоясь о дочери, маркиз бросился в обитель святой Клары и все еще разыскивал ее там. Теперь за ним во все стороны отправили слуг с извещением, что она уже благополучно вернулась домой, и с просьбой поскорее поспешить туда же. Его отсутствие позволило Виргинии посвятить больной все свое внимание, и, хотя приключения этой ночи сильно ее измучили, она отказывалась отойти от постели страдалицы, которая так ослабела от голода и душевных мук, что ее долго не удавалось привести в чувство. Ей было очень трудно принять необходимые лекарства, но когда она с этим справилась, недуг быстро отступил, так как вызван был только слабостью. Заботливый уход, питательная пища, какой она уже давно не ела, радость, что она возвращена свободе, обществу и, как она смела надеяться, любви, – все содействовало тому, что она скоро заметно оправилась. С первой же минуты ее злосчастное положение, ее почти немыслимые муки пробудили в груди Виргинии теплое к ней участие и живейший интерес. Но каков же был ее восторг, когда у ее гостьи наконец достало сил поведать свою историю и она узнала в заточенной монахине сестру Лоренцо!

Действительно, этой жертвой монастырской жестокости была злополучная Агнеса. В монастыре Виргиния дружила с ней, но страшная худоба, печать страданий, изменившая ее черты, общее убеждение, что она скончалась, отросшие волосы, спутанными прядями падавшие на ее лицо и грудь, – все это вначале помешало ее узнать. Настоятельница пускала в ход все ухищрения, чтобы Виргиния захотела постричься, ибо наследница Вилья-Франка была бы недурным приобретением для обители. Показная ласковость и неусыпное внимание оказали свое действие, и ее молодая родственница начала серьезно подумывать о постриге. Агнеса, лучше ее знакомая с убогостью и скукой монастырской жизни, проникла в замыслы настоятельницы и, сострадая неопытной девушке, приложила все усилия, чтобы открыть ей глаза на ее ошибку. Она в истинных красках описала многие тяготы, с этой жизнью сопряженные: всяческие стеснения, низкую зависть, мелкие интриги, а также угодничество и грубую лесть, которых требовала настоятельница. Затем она попросила Виргинию подумать об ожидающем ее блестящем будущем: любимица родителей, предмет восхищения всего Мадрида, одаренная природой и воспитанием всеми душевными и телесными совершенствами, она могла предвкушать счастливую и полезную жизнь. Богатство позволит ей дать полную волю щедрости и милосердию, двум добродетелям, столь ей дорогим, а оставаясь в миру, она сможет находить тех, кому особенно необходима ее помощь, чего монастырское уединение не дозволяет.

Ее уговоры побудили Виргинию отбросить мысль о постриге, хотя больше всех остальных, взятых вместе, на нее повлиял главный довод, о котором Агнеса и не помышляла. Виргиния видела Лоренцо, когда он навещал сестру у решетки. Он ей необыкновенно понравился, и, беседуя с Агнесой, она обычно завершала разговор расспросами о ее брате. Та, обожая Лоренцо, только радовалась случаю лишний раз расхвалить его. Говорила Агнеса о нем всегда с восхищением, а чтобы убедить свою верную слушательницу, сколь благородны его чувства, утончен ум и изысканны выражения, она иногда давала ей прочесть его письма. Вскоре Агнеса поняла, что сердце ее юной подруги преисполнилось впечатлений, которые она вовсе не собиралась внушать, но была искренне рада обнаружить. Она не могла бы пожелать своему брату невесты лучше: наследница Вилья-Франка, добродетельная, кроткая, красивая, со многими дарованиями, Виргиния словно была создана, чтобы сделать его счастливым. Агнеса порасспрашивала своего брата, не упоминая ни имен, ни обстоятельств, он в своих ответах заверил ее, что его сердце и рука совершенно свободны, и она решила, что в таком случае может действовать без опасений, и приложила все усилия, чтобы укрепить зарождающуюся любовь своей подруги. Лоренцо стал постоянной темой ее разговоров, а увлечение, с каким собеседница слушала, вздохи, вырывавшиеся у нее, и торопливость, с которой она возвращалась к тому же предмету, стоило им отвлечься, окончательно убедили Агнесу, что ухаживания ее брата будут приняты благосклонно. Наконец она решилась упомянуть про свои желания герцогу. А он, хотя сам тогда Виргинию не знал, все же был достаточно о ней осведомлен, чтобы счесть ее достойной руки Лоренцо. Между ним и племянницей было условлено, что она постарается внушить эту мысль Лоренцо, и Агнеса дожидалась только его возвращения в Мадрид, чтобы сосватать его своей подруге. Роковые события помешали ей привести свой план в исполнение. Виргиния горько оплакивала ее мнимую смерть и как подруги, и как единственной, с кем она могла говорить о Лоренцо. Любовь продолжала тайно томить ее сердце, и она уже почти решилась признаться матери в своих чувствах, когда случай внезапно свел ее с тем, кому они были отданы. Он оказался рядом с ней, и его учтивость, сострадательность, бесстрашие еще усилили ее любовь. Когда же ей была возвращена ее подруга и наперсница, она увидела в ней дар Небес. В ней пробудилась надежда соединиться с Лоренцо, и она решила воспользоваться влиянием сестры на него.

Полагая, что Агнеса перед смертью успела поговорить с братом о Виргинии, герцог относил на ее счет все намеки племянника на возможный свой скорый брак. И потому принимал их с видимым одобрением. Когда, вернувшись к себе, он выслушал рассказ о гибели Антонии и о том, как подействовала она на Лоренцо, его ошибка стала ему очевидной. И он весьма огорчился. Однако злополучная девушка уже перестала быть помехой, и он не оставил надежды на исполнение своего желания. Правда, состояние Лоренцо пока не позволяло и думать о нем как о женихе. Крушение надежд в ту минуту, когда он предвкушал их скорое свершение, и страшная внезапная смерть его возлюбленной подействовали на него самым удручающим образом. Герцог нашел племянника на одре болезни. Его служители серьезно опасались за жизнь своего господина. Однако дядя не разделял их страхов, полагая – и не так уж безосновательно, – что «люди умирали и черви поедали их, но не от любви». Поэтому он льстил себя мыслью, что, как бы ни глубока была рана в сердце его племянника, время и Виргиния сумеют ее полностью исцелить. Он не отходил от ложа сокрушенного горем юноши и старался его утешить. Он соболезновал его страданиям, но внушал ему не поддаваться отчаянью. Столь ужасное событие, признавал он, не могло не потрясти его, и не винил больного за излишнюю чувствительность. Однако уговаривал не терзать себя тщетными сожалениями, а стараться перебороть горе и сохранить свою жизнь если не ради себя, то ради тех, кому он дорог. Пытаясь таким образом примирить Лоренцо с потерей Антонии, герцог тем временем усердно обхаживал Виргинию и пользовался каждым случаем, чтобы укрепить позицию его племянника в ее сердце.

Нетрудно догадаться, что Агнеса в первые же минуты осведомилась о доне Раймонде. Она была удручена, узнав, в какое состояние его ввергло горе, но не могла втайне не возликовать при мысли, что болезнь эта – лучшее доказательство его любви. Герцог взял на себя сообщить больному о счастье, которое его ожидает. Он не упустил ни единой предосторожности, чтобы подготовить Раймонда к такому известию, и все же при этом внезапном переходе от отчаяния к радости маркиза охватил восторг столь бурный, что чуть было не убил его. Но когда этот приступ миновал, душевное успокоение, уверенность в скором счастье, а главное, присутствие Агнесы (которая, едва заботы Виргинии и маркизы поставили ее на ноги, поспешила к своему возлюбленному) вскоре помогли ему справиться с последствиями недавнего тяжкого недуга. Безмятежность души благотворно влияла на тело, и он выздоравливал с такой быстротой, что изумлял всех.

Не то было с Лоренцо. Смерть Антонии в столь ужасных обстоятельствах тяжким бременем легла на его душу. От него осталась только тень. Ничто не доставляло ему радости. Его с трудом заставляли проглатывать пищу, необходимую для поддержания жизни, и все опасались чахотки. Единственным его утешением было общество Агнесы. Хотя волей судьбы они прежде редко бывали вместе, он питал к ней искреннейшую привязанность и дружбу. Сестра, заметив, как она ему необходима, почти не покидала его спальни, с неистощимым терпением слушала его сетования, успокаивала его кротким вниманием и сочувствием к его мукам. Она все еще жила во дворце Вилья-Франка, владельцы которого обходились с ней как с родной. Герцог сообщил отцу Виргинии о своих желаниях относительно его дочери. Партия была во всех отношениях превосходная: Лоренцо, наследник несметных богатств своего дяди, пользовался в Мадриде всеобщим уважением за приятные манеры, глубокие разносторонние познания и безупречное благородство поведения. Добавьте к этому, что маркиза узнала, какое сильное впечатление произвел он на сердце ее дочери.

Поэтому предложение герцога они приняли без колебаний. Было испробовано все, чтобы Лоренцо воспылал к Виргинии чувствами, коих она более чем заслуживала. Агнеса часто приезжала к брату в сопровождении маркизы, а как только ему позволили покидать спальню, Виргинии иногда разрешалось под присмотром матери выражать ему пожелание скорейшего выздоровления. Это она делала с такой деликатностью, про Антонию упоминала с такой нежностью и сочувствием, а когда сострадала злосчастной судьбе своей соперницы, ее ясные глаза так дивно сияли сквозь слезы, что Лоренцо и смотрел на нее, и слушал ее растроганно. Его родственники, как и сама Виргиния, замечали, что с каждым днем ее общество словно бы становится ему все приятнее и что он говорит о ней со все большим восхищением. Однако эти свои наблюдения они благоразумно держали при себе. Не было обронено ни единого слова, которое могло бы зародить подозрение об истинных их намерениях. Они продолжали ухаживать за ним точно так же, как раньше, предоставляя времени преобразить дружбу, которую он уже питал к Виргинии, в более нежное чувство.

Тем временем ее визиты становились все более частыми, и вскоре почти не случалось дня, когда бы она не провела час-другой у дивана Лоренцо. К нему мало-помалу возвращались силы, но выздоровление его шло медленно и неровно. Как-то вечером, когда с ним сидели Агнеса и ее возлюбленный, герцог, Виргиния и ее родители, он чувствовал себя бодрее обычного и впервые попросил сестру рассказать ему, как она спаслась от яда, который выпила на глазах матери Святой Урсулы. Боясь напомнить ему обо всем, что окружало смерть Антонии, Агнеса до тех пор скрывала от него историю своих страданий. Теперь же, когда он сам заговорил на эту тему, и полагая, что, быть может, повесть о ее муках отвлечет его мысли от того, чем они были постоянно заняты, она не замедлила исполнить его просьбу. Остальное общество уже знало эту повесть, но их интерес к ее героине пробудил в них горячее желание выслушать ее еще раз, и они присоединили к просьбе Лоренцо свои. Агнеса подчинилась. Сначала она описала случившееся в часовне капуцинского монастыря, злобу настоятельницы и ту полуночную сцену, тайной свидетельницей которой была мать Святая Урсула. Однако, если та ограничилась лишь передачей сути происходившего, Агнеса добавила много подробностей, а затем продолжала следующим образом.

ЗАВЕРШЕНИЕ ИСТОРИИ АГНЕСЫ ДЕ МЕДИНА

Моя мнимая смерть сопровождалась величайшими муками. И минуты, которые я считала своими последними на земле, омрачились заверениями настоятельницы, что мне не избежать вечной гибели. Когда мои веки сомкнулись, я услышала, как ее ярость излилась в проклятиях моей греховности. Ужас этого смертного часа, когда всякая надежда была изгнана, этого последнего сна, от которого я должна была пробудиться в пламени среди фурий, превосходит всякие описания. Когда я очнулась, страшные образы ада все еще были запечатлены в моей душе, и я с трепетом поглядела вокруг, ожидая увидеть исполнителей Божественного отмщения. Целый час мои чувства были столь оглушены, а мысли находились в таком смятении, что я тщетно пыталась разобраться в том, что смутно видела по сторонам. Стоило мне приподняться, как головокружение застилало мой взор. Все вокруг словно качалось, и я вновь опускалась на землю. Ослабевшие, ослепленные глаза не вынесли даже слабого мерцания, которое я увидела над собой, и снова закрылись. Я вынуждена была лежать неподвижно.

Прошел долгий час, прежде чем я настолько пришла в себя, что могла уже рассмотреть то, что меня окружало. А тогда с неизъяснимым ужасом обнаружила, что лежу на чем-то вроде ложа, сплетенного из прутьев ивы. У него было шесть ручек, несомненно послуживших для того, чтобы монахини могли унести меня в мою могилу. Меня укрывала льняная ткань, а сверху были разбросаны несколько увядших цветков. Сбоку лежало небольшое деревянное распятие, а рядом с ним – тяжелые четки. Четыре низкие стены смыкались вокруг меня, а над собой я увидела низкий каменный свод с решетчатой дверцей. Сквозь решетку эту в каменный мешок проникало немного воздуха. Тусклые лучи, падавшие сквозь прутья, позволяли различать мерзость вокруг. Решетка была не заперта, и я подумала, что сумею выбраться из него. Приподнимаясь, я оперлась на что-то мягкое, схватила и поднесла к свету. Великий Боже! Каковы же были мое омерзение, мой ужас! Я держала разложившуюся, кишащую червями мертвую голову! И узнала истлевшие черты монахини, скончавшейся несколько месяцев назад. Отшвырнув череп, я почти без чувств опустилась на погребальные носилки.

Когда силы возвратились ко мне, это обстоятельство и мысль, что я окружена разлагающимися телами сестер моего ордена, удесятерили мое желание выбраться из гнусной темницы. Я снова потянулась к свету и достала до решетки, которую без труда откинула. Возможно, ее нарочно оставили открытой, чтобы облегчить мне спасение из гробницы. Цепляясь за неровные, выступающие камни, я вскарабкалась вверх по стене и выбралась наружу. Теперь я оказалась в довольно обширном склепе. По его сторонам симметрично располагались глубоко уходящие в пол гробницы, подобные той, которую я только что покинула. Со свода на ржавой цепи свисала погребальная лампада, бросая вокруг смутный свет. Отовсюду на меня смотрели эмблемы смерти – черепа, берцовые кости, лопатки и другие останки смертных тел валялись на покрытом сыростью полу. Каждая гробница осенялась большим распятием, а в углу стояла деревянная статуя святой Клары. Вначале я не обратила на все это никакого внимания – глаза мои были устремлены на дверь, единственный выход из склепа. Я бросилась к ней, плотнее закутавшись в свой саван, толкнула ее и с невыразимым отчаянием убедилась, что она заперта снаружи.

Я тут же догадалась, что настоятельница ошиблась в свойствах данного мне снадобья, которое оказалось не ядом, но лишь сильным снотворным. Далее я заключила, что меня приняли за мертвую, совершили надо мной похоронные обряды и погребли и что подать о себе весть я не могу, а потому обречена на голодную смерть. Мысль эта оледенила меня, но ужаснулась я более судьбе невинного создания, которое все еще носила под сердцем. Я вновь попыталась открыть дверь, но она сопротивлялась всем моим усилиям. Напрягая голос, я кричала, призывая на помощь, однако услышать меня здесь было некому. В ответ не раздалось ни единого дружеского отклика. Глубокая, удручающая тишина окутывала склеп, и я отчаялась обрести свободу. Уже очень давно я ничего не ела, и вскоре меня начал терзать лютый голод. Муки эти были нестерпимыми, но с каждым часом они все увеличивались. Порой я бросалась на пол и каталась по нему в неизбывном отчаянии, а порой вскакивала, подходила к двери и вновь принималась трясти ее и бесплодно звать на помощь. Не раз я готова была разбить голову об острый выступ гробницы, чтобы разом положить конец своим страданиям, но мысль о моем ребенке удерживала от деяния, которое убило бы не только меня, но и мое нерожденное дитя. Тогда я изливала свою агонию в пронзительных воплях и исступленных жалобах, а затем, лишившись последних сил, в безнадежном молчании опускалась на приступку перед статуей святой Клары, складывала руки на груди и предавалась угрюмому отчаянию. Так прошло несколько тягостных часов. Смерть приближалась ко мне быстрыми шагами, и я ждала, что каждая следующая минута станет для меня последней. Случайно мой взгляд упал на соседнюю гробницу, и я вдруг увидела на ней корзинку, которой прежде не замечала. Я поднялась и подошла к ней настолько быстро, насколько позволяла моя слабость. О, как торопливо я схватила корзинку, увидев в ней ломоть простого хлеба и бутылку с водой!

О, как жадно я набросилась на эту скудную трапезу! Корзинка, видимо, простояла тут несколько дней. Хлеб зачерствел, а вода оказалась затхлой. И все же я никогда не ела и не пила ничего вкуснее. Несколько утолив голод, я задумалась над тем, что могла означать эта корзинка. Была она предназначена для меня? Надежда ответила на этот вопрос утвердительно. Но кто мог догадаться, что мне понадобится пища? Если же известно, что я жива, почему меня заперли в страшном склепе? Если меня намереваются держать в заточении, чему служил похоронный обряд, который, несомненно, был надо мной совершен? А если я была обречена на голодную смерть, чьей жалости я обязана спасительной корзинкой, оставленной там, где я должна была ее увидеть? Друг не стал бы держать в тайне ужасную кару, которой меня подвергли. Но зачем бы врагу было заботиться о продлении моей жизни? В конце концов я предположила, что какая-то расположенная ко мне сестра узнала о намерении настоятельницы убить меня и сумела подменить яд снотворным. А также снабдила меня пищей, чтобы мне было чем поддержать силы, пока она займется моим спасением. Конечно, она сумеет передать весть моим родным о грозящей мне опасности и укажет способ, как меня освободить! Но в таком случае почему она оставила мне только немного хлеба и воды? Как могла войти в склеп без ведома настоятельницы? А если вошла, почему столь старательно заперла за собой дверь? Такие противоречия испугали меня, но все-таки мысль эта сулила надежду, и я предпочла последнее объяснение всем остальным.

От размышлений меня отвлек звук шагов в отдалении. Они приближались, но медленно. Затем в щелях двери замелькал свет. Не зная, приближается ли помощь, или в подземелье идущих привело что-то другое, я не стала окликать их. Однако шаги звучали громче, свет становился ярче, и наконец с неизъяснимой радостью я услышала, как ключ повернулся в замке. Убежденная, что мое спасение близко, я с радостным возгласом кинулась к двери. Она отворилась. И все мои надежды рухнули. За ней стояла настоятельница, а чуть поодаль – четыре монахини, которые были свидетельницами моей лжесмерти. В руках они держали факелы и смотрели на меня в боязливом молчании.

Я в ужасе отпрянула. Настоятельница спустилась в склеп, ее спутницы последовали за ней. Она устремила на меня суровый, злобный взгляд, но ничуть не удивилась, обнаружив, что я жива. Затем села на приступку, с которой я только что поднялась, дверь затворилась, монахини встали позади своей начальницы, и пламя их факелов, потускневшее в испарениях и сырости склепа, бросало тусклые блики на гробницы. Некоторое время длилось мертвое холодное молчание. Я стояла в нескольких шагах от настоятельницы. Наконец она сделала мне знак приблизиться. Беспощадность, написанная на ее лице, ввергла меня в дрожь, и я с трудом нашла силы, чтобы повиноваться. Я подошла, но ноги у меня подкашивались, и я упала на колени. Смиренно сложив ладони, я воздела к ней руки, моля о жалости, но не могла произнести ни слова.

Она ответила мне гневным взглядом.

– Вижу ли я перед собой кающуюся или грешницу? – сказала она наконец. – Руки эти простерты в знак покаяния за свершенное тобой или из страха перед карой за него? Признают ли эти слезы справедливость твоего жребия или лишь просят умерить твои страдания? Боюсь, что последнее!

Она помолчала, не отрывая взгляда от моего лица.

– Ободрись! – продолжала она затем. – Мне нужна не твоя смерть, но твое раскаяние. Я дала тебе выпить не яд, но опий. Обманула я тебя для того, чтобы ты изведала муки нечистой совести, когда смерть приходит прежде, чем грешник успевает раскаяться. Ты испытала эти муки, я познакомила тебя с внезапностью смерти, и, уповаю, краткие твои мучения обернутся вечным благом. Я не намерена губить твою бессмертную душу или свести в могилу обремененной неискупленными грехами. Нет, дщерь, отнюдь нет! Я очищу тебя спасительной карой и дам тебе полный досуг для раскаяния и сожалений. Выслушай же мой приговор. Неразумное рвение твоих друзей задержало его исполнение, но более не может ему помешать. Весь Мадрид полагает, что тебя более нет. Твои родственники убеждены, что ты умерла, и монахини, твои заступницы, помогали погрести тебя. Никто не заподозрит, что ты жива. Я приняла все меры предосторожности, и никто в эту тайну не проникнет. Так отринь же все мысли о суетном мире, с которым ты разлучена навеки, и употреби остающиеся тебе часы на то, чтобы подготовить себя к переходу в мир иной.

Это вступление заставило меня ожидать самого ужасного. Я задрожала и хотела заговорить, чтобы угасить ее гнев, но она жестом приказала мне молчать и продолжала:

– Хотя в последние годы ими прискорбно пренебрегали, а теперь их применению противятся многие наши заблудшие сестры (да просветит их Небо!), я намерена восстановить все правила нашего ордена во всем их величии. Правило, карающее несоблюдение непорочности, строго, но не более, чем того требует столь чудовищный грех. Покорись ему, дщерь, без сопротивления, и обретешь награду за терпение и покорность в жизни лучшей, чем эта. Так выслушай приговор святой Клары! Под этими склепами находятся темницы, сотворенные для таких грешниц, как ты. Вход в них скрыт весьма искусно, и та, что входит в такую темницу, должна оставить все надежды на освобождение. Тебя сейчас отведут туда. Ты будешь получать пищу, но не для того, чтобы баловать плоть, а ровно столько, чтобы душа держалась в теле. Причем самую простую и грубую. Плачь, дщерь, плачь и смачивай слезами хлеб свой: Богу ведомо, что причин печалиться у тебя достаточно! Прикованная к стене темницы, навеки отторгнутая от мира и солнечного света, имея утешением лишь веру, а обществом лишь раскаяние, должна ты в стенаниях провести остаток своих дней. Такова воля святой Клары. Подчинись ей безропотно! Следуй за мной!

Этот варварский приговор поразил меня, как удар грома, и я лишилась последних сил. Упав к ее ногам, я омыла их слезами. Настоятельница, не тронутая моим отчаянием, величаво встала и повторила свой приказ властным тоном. Но от слабости я не могла повиноваться. Мариана и Аликс подняли меня с пола и повлекли, поддерживая под локти. Настоятельница двинулась следом, опираясь на руку Виоланты, а Камилла шла впереди с факелом. Так шествовала наша скорбная процессия по длинным коридорам в молчании, прерываемом только моими рыданиями и стонами. Мы остановились в подземной часовне святой Клары, перед ее статуей. Статую сняли с пьедестала, не знаю каким образом. Затем монахини подняли решетку, прежде скрытую под статуей, и с громким лязгом откинули ее. Жуткий звук эхом отдался под сводами вверху и в подземелье внизу. Он вывел меня из унылого оцепенения, в которое я погрузилась. Перед моим испуганным взором разверзлась бездна, в нее уходили узкие крутые ступеньки, к которым потащили меня мои проводницы. Я закричала и отпрянула. Я молила о сострадании, оглашала залу стенаниями, призвала на помощь землю и Небо. Все втуне! Меня снесли вниз по ступеням и втолкнули в одну из темниц в стенах подземелья.

Когда я обвела взглядом этот страшный приют, кровь застыла в моих жилах. Дрожащие в воздухе холодные испарения, позеленевшие от сырости стены, соломенная подстилка, такая убогая и жалкая, цепь, которая навеки прикует меня, всевозможные ползучие твари, которые, высвеченные факелами, торопливо скрывались в щелях, поразили мое сердце непереносимым ужасом. Обезумев от отчаяния, я вырвалась из державших меня рук, бросилась на колени перед настоятельницей и молила ее о милосердии самыми страстными, самыми исступленными словами.

– Если не надо мной, – говорила я, – то сжальтесь хотя бы над невинным созданием, чья жизнь слита с моей! Велико мое преступление, но не дайте, чтобы за него пострадало мое дитя! Оно не запятнало себя грехом. Ах, пощадите меня ради моего нерожденного ребенка, которого ваша суровость обрекает на гибель прежде, чем он вкусит жизни!

Настоятельница надменно отступила и вырвала полу своего одеяния из моих пальцев, словно мое прикосновение ее оскверняло.

– Как! – воскликнула она с раздраженным видом. – Как! Ты смеешь просить за плод твоего стыда? Дозволить жить твари, зачатой в столь чудовищном грехе? Распутница, ни слова более об этом ублюдке! Пусть лучше погибнет! Зачатый в клятвопреступлении, разврате и скверне, он не может не стать вместилищем всех пороков! Говорю тебе, грешница! Не жди от меня пощады ни себе, ни твоему отродью! Лучше помолись, чтобы смерть пришла к нему прежде, чем ты произведешь его на свет. Или же чтобы его глаза закрылись прежде, чем он сделает первый вдох! В родовых муках не жди помощи. Сама прими его, сама корми, сама нянчи и сама схорони! Пошли Господь, чтобы последнее случилось поскорее и ты не получила бы утешения от плода своей мерзости!

Эта бесчеловечная речь, угрозы, в ней содержавшиеся, жуткие страдания, предсказанные мне настоятельницей и ее молитва о смерти моего ребенка, которого, еще не родившегося, я уже обожала, сразили меня, и без того измученную слабостью. С громким стоном я упала без чувств у ног моей беспощадной врагини. Не знаю, как долго я пролежала так, но думаю, что прошло немало времени, потому что, когда сознание вернулось ко мне, настоятельница и ее сообщницы уже покинули подземелье. Очнулась я совсем одна среди глубокой тишины и не услышала даже удаляющихся шагов моих гонительниц. Все вокруг было безмолвным и ужасным! Меня бросили на солому, тяжелая цепь, на которую я смотрела с таким страхом, теперь обвивала мое тело и приковывала к стене. Тусклые унылые лучи, отбрасываемые жалким огоньком светильника, все же позволяли разглядеть ужасы моей темницы. От остального подземелья ее отделяла низкая каменная перегородка с проломом, служившим входом, так как двери в ней не было. Перед моим соломенным ложем висело оловянное распятие, сбоку лежало рваное покрывало, а на нем четки. Возле стоял глиняный кувшинчик с водой, а также ивовая корзинка с небольшим хлебцем и маслом для светильника в бутылке.

С каким унылым отчаянием озирала я этот приют страданий! При мысли, что меня обрекли провести здесь остаток моих дней, сердце мое исполнилось жгучей муки. Ведь меня учили ждать совсем иной судьбы! Было время, когда мой жребий представлялся таким светлым, таким завидным! Теперь я потеряла все! В единый миг меня лишили друзей, общества, счастья и даже самого необходимого для жизни! Мертвая для мира, для радости, я могла ожидать только горестей. Каким прекрасным мнился мне мир, из которого меня навеки изгнали! Сколько в нем было любимых мной, кого больше я не увижу! С ужасом оглядывая свою тюрьму, дрожа от ледяного сквозняка, свистевшего в моем подземном жилище, я думала, не снится ли мне все это. Такой разительной и внезапной была перемена! Племянница герцога де Медина, нареченная маркиза де лас Систернаса, выросшая в богатстве, состоящая в родстве со знатнейшими домами Испании, имеющая множество любящих друзей, – и она внезапно превратилась в узницу, мертвую для мира, обремененную цепями, вынужденную поддерживать жизнь скудными крохами? Подобная перемена казалась столь немыслимой, что я поверила на минуту, будто стала жертвой какого-то страшного видения. Но оно длилось, длилось, убеждая меня, что такова действительность, – и все же не до конца. Однако каждое утро мои надежды обманывались, и наконец я оставила всякую мысль о возможности спасения, смирилась со своим жребием и поверила, что свободу мне принесет только смерть.

Мои душевные терзания и гнусная сцена, на которой я была единственной актрисой, приблизили роды. В одиночестве и страданиях, покинутая всеми, без помощи, без утешений дружбы, в муках, зрелище которых смягчило бы самое жестокое сердце, я разрешилась от моего злосчастного бремени. Мое дитя явилось на свет живым. Но я не знала, как обращаться с ним, какими средствами не дать ему угаснуть. Я могла лишь омывать его своими слезами, греть у себя на груди и молиться о его спасении. Но скоро я лишилась и этой печальной радости. Отсутствие надлежащего ухода, мое невежество и неумение, лютый холод темницы и вредный воздух, который он вдыхал, оборвали краткое и тягостное существование моего малютки. Он умер через несколько часов после рождения, и я наблюдала его смерть в агонии, превосходящей всякое описание.

Но горе мое было бесплодным. Моя дитя меня покинуло, и все мои вздохи не могли ни на миг вернуть биение жизни в его нежное тельце. Я оторвала полосу от моего савана и запеленала в нее мое прелестное дитя, прижала его к груди, обвила мягкую ручку вокруг моей шеи, прижалась щекой к его холодной щечке. Так расположив его мертвые члены, я осыпала его поцелуями, разговаривала с ним, плакала и стенала над ним не переставая. Раз в сутки в мою темницу входила Камилла, принося мне еду. Такое зрелище не могло не тронуть даже ее кремневое сердце. Она опасалась, что столь чрезмерное горе вызовет у меня помешательство, и правда, порой на меня находило безумие. Памятуя о сострадании, она уговаривала меня отдать трупик для погребения. Но я не соглашалась. Я поклялась, пока жива, не расставаться с ним. Его присутствие было моим единственным утешением, и никакие уговоры не достигали цели. Вскоре он превратился в бесформенную массу разложения, омерзительную и гнусную для всех глаз, кроме материнских. Тщетно человеческие инстинкты требовали, чтобы я с отвращением отринула эту эмблему смертности. Я отвергла и поборола это отвращение. Я все так же прижимала мое дитя к груди, оплакивая его, любя, обожая! Час за часом проводила я на моей убогой подстилке, созерцая то, что еще недавно было моим ребенком. Я пыталась различить его черты под стершей их маской тления. В моем заключении это печальное занятие было моей единственной радостью, и я ни за какие сокровища не отказалась бы от нее. Даже когда меня освободили из темницы, я покинула ее с моим ребенком на руках. Уговоры двух моих заботливых сиделок (тут она взяла руку маркизы, а затем Виргинии и по очереди прижала к губам) наконец убедили меня предать мое злополучное дитя земле. И все же я рассталась с ним неохотно. Однако рассудок все-таки взял верх, я отдала его, и мое дитя теперь покоится в освященной земле.

Я уже упомянула, как аккуратно раз в сутки Камилла приносила мне еду. Она не искала усугубить мою печаль упреками. Правда, она советовала мне оставить всякую надежду на свободу и земное счастье, но убеждала переносить преходящие горести с терпением и черпать утешение и поддержку в молитвах. Видимо, мое положение трогало ее сильнее, чем она решалась признаться. Но она верила, что даже малое оправдание моего греха уменьшит мое раскаяние в нем. Часто, пока ее уста живописали всю чудовищность моего отступничества, в ее глазах читалась жалость к моим страданиям. Собственно, я убеждена, что моими мучительницами (остальные три монахини иногда тоже заходили в мою темницу) руководила не столько жестокость, сколько идея, что спасти мою душу можно, только подвергая мучениям мое тело. Но даже и такое убеждение не могло бы до конца искоренить в них сострадание, и они сочли бы мою кару слишком суровой, если бы все лучшее в них не было задавлено слепой покорностью воле настоятельницы. Ее же злоба не угасала. План моего бегства открыл аббат капуцинского монастыря, и она полагала, что мой стыд принизил ее в его мнении, а потому ее ненависть не знала утоления. Она объявила монахиням, чьему надзору меня поручила, что мой грех гнуснейший, что любых страданий слишком мало для его искупления и что спасти меня от вечной гибели можно, лишь карая мой проступок со всемерной строгостью. Для слишком многих в обители слово настоятельницы было законом. Монахини верили всему, что она изрекала, и признавали верность ее доводов вопреки рассудку и состраданию. Поэтому они исполняли ее указания с величайшим тщанием в полном убеждении, что смягчить мою участь или выказать хоть малейшую жалость к моим мукам – значит прямо погубить все мои надежды на вечное спасение.

Камилла, главная моя тюремщица, получила от настоятельницы приказ обходиться со мной беспощадно. Выполняя его, она часто пыталась убедить меня, сколь справедлива моя кара и как огромно мое преступление. Она внушала мне, какой счастливицей должна я почитать себя, спасая душу через умерщвление плоти, и даже порой грозила мне вечной гибелью. Однако, как я уже упоминала, она всегда завершала свою речь словами утешения и ободрения, а в остальном я легко узнавала выражения настоятельницы, хотя исходили они из уст Камиллы. Один раз – и только один! – настоятельница навестила меня в темнице. Она обошлась со мной со всей свирепостью, осыпала поношениями, упреками в греховности, а когда я воззвала к ней о милосердии, велела мне просить о нем Небеса, ибо на земле я его не заслуживаю. Она даже на мое мертвое дитя смотрела без всякого чувства, а когда уходила, я услышала, как она приказала Камилле усугубить тяготы моего заключения. Бессердечная женщина! Но я поборю свое негодование. Она искупила свои грехи страшной и нежданной смертью. Да упокоится она с миром, и пусть ее преступления будут прощены на Небесах, как я прощаю ей свои страдания на земле!

Так влачила я свое страшное существование. И не только не свыкалась с темницей, но взирала на нее со все большим ужасом. Холод словно становился более пронизывающим, воздух – более душным и смрадным. Мое ослабевшее тело снедала лихорадка. Я исхудала, и у меня уже более не хватало сил вставать и разминать затекшие члены в тех пределах, которые допускала длина моей цепи. Но как ни была я измучена, утомлена и бессильна, мне было страшно искать утешения в сне. Меня то и дело будили ползавшие по моему телу отвратительные насекомые. Порой я чувствовала, как по моей груди движется раздувшаяся жаба, безобразная и разжиревшая на ядовитых миазмах темницы. Иногда меня пробуждала быстрая холодная ящерица, оставив слизистый след поперек моего лица и запутавшись в нечесаных прядях моих всклокоченных волос. Часто, проснувшись, я замечала, что вокруг моих пальцев обвились длинные черви, размножавшиеся в разложившейся плоти моего младенца. Я кричала от ужаса и омерзения и содрогалась от женской слабости, стряхивая с себя этих тварей.

Таково было мое положение, когда Камилла внезапно заболела. Опасная горячка, которую считали заразительной, приковала ее к постели. Никто, кроме белицы, назначенной за ней ухаживать, не подходил к ней из страха слечь с той же болезнью. Она была в бреду и, разумеется, не могла навещать меня. Настоятельница и остальные три монахини, посвященные в тайну, последнее время предоставили меня всецело надзору Камиллы и, занятые приготовлениями к празднику, вероятнее всего, просто про меня забыли. О причине, почему Камилла перестала меня навещать, я узнала только после моего освобождения от матери Святой Урсулы. А тогда я ни о чем не подозревала. Напротив, я ожидала появления моей тюремщицы сначала с нетерпением, а потом в отчаянии. Прошел день, миновал второй, наступил третий, а Камиллы все не было! И не было пищи! Время я узнавала по выгоранию масла в моем светильнике – к счастью, Камилла в последний раз оставила запас его на неделю. Я полагала, что монахини либо забыли обо мне, либо настоятельница приказала им оставить меня умирать голодной смертью. Второе казалось мне более вероятным. Однако любовь к жизни настолько присуща человеческой природе, что я боялась поверить такой мысли. Как ни ужасно было мое состояние, жизнь все еще была дорога мне и я страшилась ее потерять. Каждая проходящая минута доказывала мне, что я должна оставить всякую надежду на спасение. Я превратилась в скелет. Мои глаза уже слепли, члены начинали костенеть. Страдания эти и муки голода, грызшего мои внутренности, я могла смягчать лишь частыми стонами, которые тоскливым эхом отдавались от сводов темницы. Я смирилась со своей участью и с минуты на минуту ожидала смерти, когда мой ангел-хранитель, мой любимый брат явился, чтобы спасти меня в самый последний миг. Мои совсем ослепшие глаза вначале его не узнали, когда же я разглядела знакомые черты, прилив восторга был столь велик, что я его не перенесла. Радость, нахлынувшая на меня, когда я вновь увидела дружеское лицо – и лицо столь мне дорогое, – оказалась слишком велика: природа не могла вынести такой бури чувств и обрела убежище в бесчувствии.

Вы уже знаете, скольким я обязана семейству Вилья-Франка. Но вы не можете знать глубину моей признательности, столь же безграничной, как благородство моих благодетелей. Лоренцо! Раймонд! Имена столь мне дорогие! Научите меня со стойкостью перенести этот внезапный переход от горести к блаженству! Совсем недавно – узница, обремененная цепями, погибающая от голода, измученная холодом, скрытая от солнечного света, изгнанная из общества себе подобных, лишенная надежды, заброшенная и, как я опасалась, забытая! А теперь! Возвращенная к жизни и свободе, восстанавливающая силы среди удобств, даруемых богатством, окруженная всеми, кто мною особенно любим, готовясь вскоре стать женой того, кто уже давно обвенчан с моим сердцем, я полна такого чудного, такого совершенного счастья, что мой бедный ум лишь с трудом выдерживает его сладостное бремя. Только одно мое желание остается неисполненным: увидеть, как к моему брату вернулось все его здоровье, а память об Антонии упокоилась в ее могиле. Если это свершится, мне нечего будет больше желать. Уповаю, что мои прошлые страдания искупили перед Небесами мою мгновенную слабость. Что я согрешила, согрешила тяжко и страшно, мне ведомо. И пусть мой супруг, из-за того, что однажды взял верх над моей добродетелью, не усомнится в строгости моей будущей жизни. Я показала себя нестойкой и полной заблуждений, но уступила не жару плоти! Раймонд, предала меня любовь к тебе! И чрезмерная уверенность в своей силе. Но ведь я полагалась на твою честь не меньше, чем на свою. Я дала клятву не видеться с тобой больше. И если бы не последствия этой неосторожной минуты, мое решение осталось бы неизменным. Судьба судила иначе, и я не могу не радоваться ее приговору. Все же мой проступок был непростительным, и, пытаясь найти себе оправдание, я краснею, вспоминая свое легкомыслие. Но позвольте мне оставить эту тягостную тему, однако сперва заверив тебя, Раймонд, что тебе не придется раскаяться в нашем браке и что чем более тяжкими были ошибки твоей любовницы, тем более безупречным будет поведение твоей супруги.

Агнеса умолкла, и маркиз ответил на ее последние слова с такой же искренностью и любовью. Лоренцо выразил полное удовольствие, что вскоре станет братом того, к кому всегда питал величайшее уважение. Папская булла полностью освободила Агнесу от монашеского обета, и свадьбу отпраздновали, едва завершились многочисленные приготовления – ибо маркиз пожелал, чтобы венчание происходило со всей пышностью. Затем, приняв поздравления всего Мадрида, новобрачная уехала с доном Раймондом в его андалузский замок. Их сопровождали Лоренцо, а также маркиза де Вилья-Франка со своей прелестной дочерью. Незачем говорить, что с ними ехал и Теодор, чье ликование, когда его господин вступил в брак, просто нельзя описать. До отъезда маркиз, чтобы хоть как-то искупить свое небрежение, навел справки об Эльвире. Узнав, что и ей, и ее дочери немало добрых услуг оказали Леонелла и Хасинта, он ради уважения к памяти невестки сделал им великолепные подарки. Лоренцо последовал его примеру, и Леонелла была весьма польщена вниманием столь знатных вельмож, а Хасинта благословила час, когда ее дом был заколдован.

Агнеса тоже не преминула вознаградить своих монастырских друзей. Достойная мать Святая Урсула, которой она была обязана своим освобождением, была по ее просьбе назначена главой Сестер милосердия, одной из самых уважаемых и богатых религиозных общин Испании. Берта и Корнелия, не пожелавшие расстаться с ней, получили важные должности в той же общине. Что до монахинь, которые были пособницами настоятельницы, то Камилла, прикованная к одру болезни, погибла в пламени, пожравшем обитель Святой Клары. Мариана, Аликс, Виоланта и еще две стали жертвами народного возмущения. Последние три из поддержавших приговор настоятельницы подверглись строгому осуждению и были сосланы в бедные обители в глухой провинции. Там все с отвращением и презрением чурались их, и, мучимые стыдом за свою былую черствость, они не прожили и нескольких лет.

Преданность Флоры не осталась невознагражденной. У нее спросили, чего бы ей хотелось, и она изъявила горячее желание вернуться на родину. Нашли корабль, идущий на Кубу, оплатили ее проезд, и она благополучно прибыла туда, нагруженная подарками Раймонда и Лоренцо.

Заплатив долги благодарности, Агнеса занялась осуществлением своего заветного плана. Живя под одной кровлей, Лоренцо и Виргиния проводили вместе много времени. И он все больше убеждался в ее совершенствах. Она же так старалась нравиться ему, что не могла не преуспеть. Лоренцо восхищали ее красота, изящные манеры, бесчисленные таланты и кротость. Льстила ему и ее благосклонность, скрыть которую ей не хватало опытности. Но чувство его не было пылким, как любовь к Антонии. Образ прелестной и злополучной девушки все еще жил в его сердце и не поддавался никаким усилиям Виргинии изгнать его оттуда. Однако, когда герцог заговорил с ним о браке, которого так желал, он не стал возражать. Горячие уговоры друзей и достоинства Виргинии взяли верх над нежеланием связать себя брачными узами. Он просил у маркиза де Вилья-Франка руки его дочери, и предложение его было принято с радостью. Виргиния стала его женой и ни разу не дала ему повода пожалеть об этом. Его уважение к ней возрастало с каждым днем, а ее неустанные старания угождать ему не могли не возыметь желанного действия. Его привязанность перешла в более горячее и сильное чувство. Образ Антонии в его памяти постепенно поблек, и Виргиния стала единственной госпожой сердца, которым заслужила владеть единолично.

Оставшуюся жизнь Раймонд и Агнеса, Лоренцо и Виргиния провели настолько счастливо, насколько это дано смертным, рождаемым в жертву горестям и на потеху разочарованиям. Великие страдания, которые они претерпели, позволяли им легче переносить любое новое горе. Они уже испытали язвящую силу самых острых стрел в колчане несчастий, и оставшиеся казались в сравнении тупыми. Выдержав злейшие ураганы судьбы, они спокойно взирали на ее угрозы, а если их и задевали случайные бури невзгод, им бури эти мнились зефирами, веющими над летними морями.

Глава 5

…Был мерзким адским бесом он

И злейшим самым между самых злых.

Гордыней и коварством отличен,

Враг всех людей, хороших и дурных.

Томсон[33]

На другой день после смерти Антонии весь Мадрид был повергнут в изумление и тревогу. Один из стражников, обыскивавших подземелье, опрометчиво рассказал про убийство, а также назвал убийцу. Известие это повергло усердных богомольцев в беспримерное смятение. Многие отказывались верить и сами отправились в монастырь узнать правду. Монахи, стремясь избежать позора, который навлекало на весь орден злодейство их настоятеля, заверяли пришедших, что Амбросио не может принять их как обычно только по причине болезни. Но уловка эта им не помогла. Каждый день они вынуждены были повторять одно и то же, и постепенно таких, кто сомневался в словах стражника, почти не осталось. Былые сторонники отрекались от Амбросио, вина его выглядела доказанной, и те, кто прежде особенно горячо восхвалял аббата, теперь осуждали его еще более громогласно.

Пока в Мадриде шли жестокие споры, виновен он или нет, Амбросио терзали сознание своей преступности и ужас перед грозившей ему карой. При мысли о высоте, на которой он стоял столь недавно, окруженный всеобщим почтением и преклонением, в мире со всем светом и с самим собой, ему не верилось, что он и правда тот злодей, о чьих деяниях и грядущей судьбе он думал с дрожью. А ведь лишь несколько недель миновало с тех пор, когда он был чист и добродетелен, когда самые мудрые и самые знатные жители Мадрида искали чести побеседовать с ним, а простой народ взирал на него с благоговением, близким к идолопоклонству. Теперь же он запятнан самыми гнусными и чудовищными грехами, предмет всеобщего омерзения, узник святой инквизиции, возможно обреченный погибнуть под самыми жестокими пытками. Обмануть своих судей он не надеялся, слишком очевидными были доказательства его виновности. То, что он был в подземелье в столь поздний час, его смятение и попытка скрыться, кинжал, который в растерянности первых минут он признал как спрятанный им, и кровь, брызнувшая из ран Антонии на его одежду, – все указывало, что убийца он. В мучительной агонии ждал он дня допроса и ни в чем не обретал утешения. Религия не могла послужить ему опорой. Если он пробовал читать нравоучительные книги, которые ему давали, то находил в них лишь подтверждение чудовищности совершенного им. Если он пытался молиться, то немедля вспоминал, что не заслуживает небесной защиты, что к черноте его грехов не снизойдет даже безграничная доброта Всевышнего. Для любого иного грешника, думал он, есть надежда, но не для него. Содрогаясь от мыслей о прошлом, не находя ничего, кроме мук, в настоящем, страшась будущего – так провел он немногие дни, остававшиеся до того, когда ему предстояло явиться перед судом.

И этот день настал. Дверь темницы была отперта, вошел тюремщик и приказал монаху следовать за собой. Он, трепеща, повиновался. Его привели в обширную залу, где стены были завешаны черным сукном. За столом сидели трое мужчин, суровых и мрачных, также одетые в черное. Одним был великий инквизитор, ввиду важности дела взявшийся расследовать его сам. Немного поодаль за небольшим столом сидел секретарь, перед которым лежали все необходимые письменные принадлежности. Амбросио сделали знак приблизиться и встать у нижнего конца большого стола. Опустив глаза, он увидел разложенные на полу всевозможные железные инструменты. Вид их был ему незнаком, но страх тотчас распознал в них орудия пытки. Он побледнел и с трудом удержался на ногах.

В зале царила глубокая тишина, и лишь инквизиторы порой обменивались вполголоса двумя-тремя таинственными словами. Так прошел почти час, и с каждой его секундой страх Амбросио возрастал. Наконец громко заскрипела небольшая дверь напротив той, через которую вошел он. Офицер ввел в залу прекрасную Матильду. Ее волосы были спутаны, щеки бледны, глаза провалились и потускнели. Она посмотрела на Амбросио с печалью, он ответил ей взглядом, полным отвращения и упрека. Ее поставили напротив него. Трижды ударил колокол. Это был сигнал начала разбирательства, и инквизиторы приступили к допросу.

На подобных процессах не упоминаются ни обвинение, ни имя обвинителя. Арестованных спрашивают только, готовы ли они сознаться. Если они отвечают, что не совершили никакого преступления и потому признаваться им не в чем, их без промедления подвергают пыткам. Через какое-то время им снова задают тот же вопрос, и так продолжается, пока либо подозреваемые не признают себя виновными, либо допрашивающие не утомятся. Однако без прямого признания инквизиция никогда не выносит окончательного приговора своим узникам. Обычно до первого допроса дают пройти не одному месяцу, но с судом над Амбросио поторопились, так как вскоре должно было состояться торжественное аутодафе и инквизиторы предназначали в нем видную роль столь редкому преступнику, дабы наглядно доказать свою бдительность.

Аббат обвинялся не просто в насилии и убийстве. Колдовство – вот было страшное преступление, вменявшееся ему, как и Матильде. Арестовали ее за содействие убийству Антонии. Однако при обыске ее кельи были найдены подозрительные книги и предметы, давшие основание для такого обвинения. О соучастии аббата свидетельствовало магическое зеркало, которое Матильда ненароком забыла у него в келье. Выгравированные на нем странные знаки привлекли внимание дона Рамиреса, когда он обыскивал келью монаха, и он унес зеркало с собой и представил его великому инквизитору. Тот некоторое время разглядывал зеркало, а затем отцепил от пояса маленький золотой крест и положил его на сталь. Тут же раздался грохот, напоминавший удар грома, и зеркало раздробилось на тысячу кусков. Это подтвердило подозрение, что аббат занимался чернокнижием. Предположили даже, что недавняя его власть над людскими умами достигалась при помощи колдовства.

Инквизиторы приступили к допросу, полные решимости вырвать у него признание не только в преступлениях, которые он совершил, но и в тех, в которых был неповинен. Как ни страшился аббат пыток, смерти, обрекавшей его на вечные муки, он страшился еще больше, а потому объявил о своей невиновности твердым и смелым голосом. Матильда последовала его примеру, но со страхом, вся дрожа. Несколько раз потребовав, чтобы он сознался, инквизиторы приказали подвергнуть монаха допросу с пристрастием. Приказ был выполнен незамедлительно, и Амбросио испытал изощреннейшие муки, какие только изобрела человеческая жестокость. Но смерть, сопровождаемая виной, настолько ужасна, что у Амбросио достало мужества отрицать и дальше. Поэтому его муки были удвоены, и только обморок, вызванный невыносимой болью, на время избавил его от рук палача.

Затем было приказано пытать Матильду. Но при виде страданий монаха мужество ее покинуло, и теперь, упав на колени, она призналась в общении с адскими духами и в том, что видела, как монах убивал Антонию. Однако она утверждала, что в колдовстве повинна она одна, Амбросио же им никогда не занимался. Но в этом ей не поверили. Аббат очнулся как раз вовремя, чтобы услышать признание своей сообщницы. Однако его так ослабили перенесенные пытки, что новых он, несомненно, не выдержал бы. И его отослали назад в темницу, предупредив, что он будет подвергнут новому допросу, как только немного окрепнет. Инквизиторы выразили надежду, что тогда он уже не будет таким закоснелым и упрямым. Матильде объявили, что она искупит свое преступление на костре приближающегося аутодафе. Ее испуганные вопли и мольбы остались втуне, и тюремщики насильно вытащили ее из залы.

Возвращенный в темницу, Амбросио испытывал душевные муки, остротой далеко превосходившие физические. Вывихнутые суставы, пальцы с вырванными ногтями, раздавленные поворотом винта, болели нестерпимо, и все же душевные страдания и тяжкий ужас терзали его гораздо больше. Он видел, что судьи намерены вынести ему смертный приговор, виновен он или нет. Воспоминания о том, во что ему уже обошлось отрицание своей вины, одевали мысль о том, что он снова подвергнется допросу, зловещим страхом, и он уже почти был готов сознаться во всем, чего от него требовали. Но тут же перед его умственным взором представали последствия такого признания, и он вновь колебался. Смерть его будет неизбежной, и какая жуткая смерть! Он слышал приговор, вынесенный Матильде, и не сомневался, что его приговор будет таким же. Он содрогался, думая о скором аутодафе, о гибели в огне – для того лишь, чтобы эти невыносимые мучения сменились более утонченными и вечными! С трепетом думал он о загробном мире, понимая, с какой неизбежностью настигнет его отмщение Небес. В этом лабиринте ужасов он с радостью укрылся бы в сумраке атеизма, с радостью отрицал бы бессмертие души и убедил бы себя, что, раз сомкнувшись, его глаза уже не откроются и единый миг уничтожит и тело его, и душу. Но даже в этом уповании ему было отказано. Обширность познаний, твердость и оправданность его веры не позволяли ему остаться слепым к ошибочности такого убеждения. Он ощущал бытие Бога. Истины, прежде служившие ему утешением, теперь явились ему в более ясном свете, но лишь для того, чтобы ввергнуть его в отчаяние. Они сметали его робкие надежды избежать кары, и обманчивые туманы философии таяли перед необоримым блеском истины, точно сновидения.

В муках, почти непосильных для смертной плоти, он ждал часа, когда его снова поведут на допрос. Он занимался придумыванием неосуществимых планов, как избежать и этой, и грядущей кары. Первое было невозможным, что до второго, отчаяние заставляло его пренебрегать единственным средством. Разум вынуждал его признать бытие Бога, но совесть внушала сомнения в безграничности Его милосердия. Он не верил, что грешник, подобный ему, может обрести прощение. Он впал в грех не по неведению, неразумие не могло послужить ему оправданием. Он видел порок в истинном его свете. До того как совершить свои преступления, он взвесил их до последней скрупулы. И все-таки совершил их.

– Прощение? – восклицал он, впадая в исступление. – Для меня его не может быть!

Убежденный в этом, он, вместо того чтобы смиренно каяться, оплакивать свою вину и посвятить немногие оставшиеся ему часы на смягчение гнева Небес, предавался бессильной ярости, печаловался из-за кары, а не из-за совершения грехов и давал выход своей агонии в бесплодных воздыханиях, в тщетных сетованиях, в богохульстве и отчаянии. Когда слабые лучи дня, проникавшие за решетку тюремного оконца, понемногу угасли и сменились тусклым сиянием светильника, ужас его удвоился, мысли стали более мрачными, угрюмыми и унылыми. Он боялся приближения сна. Едва его глаза, истомленные слезами и бдением, смежились, как преследовавшие его до этой минуты жуткие видения словно стали явью. Он оказался в серном смраде геенны огненной, его окружали дьяволы, назначенные его мучителями, и они подвергли его разнообразным пыткам, одна страшнее другой. Там бродили призраки Эльвиры и ее дочери. Они упрекали его в своей смерти, рассказывали демонам о его преступлениях и подстрекали их прибегнуть к еще более изощренным мучительствам. Вот какие образы являлись ему во сне и исчезли только, когда он пробудился от невыносимой боли. Он поднялся с пола, на котором лежал, лоб ему омывал холодный пот, глаза горели безумием. И он всего лишь обменял ужасную уверенность на догадки, столь же ужасные. Он принялся расхаживать по темнице неверными шагами, со страхом вглядываясь в окружающую тьму и восклицая:

– О! Страшная ночь для виновных!

День второго допроса был близок. Его принуждали пить целебные настойки, которые должны были возвратить ему телесную крепость, чтобы он не потерял сознания под пытками слишком рано. Ночью в канун рокового дня страх перед предстоящим не позволил ему уснуть. Ужас его был столь силен, что чуть было не лишил его рассудка. Он сидел в оцепенении у стола, на котором тускло горел светильник. Отчаяние ввергло его в подобие идиотизма, и он сидел так час за часом, не в силах ни говорить, ни двигаться, ни даже думать.

– Подними глаза, Амбросио! – раздался хорошо знакомый ему голос.

Монах вздрогнул и поднял смутный взор. Перед ним стояла Матильда. Она сбросила одежду послушника и облеклась в женское платье, одновременно элегантное и пышное. Оно блистало множеством брильянтов, на ее волосах покоился венок из роз. В правой руке она держала небольшую книгу. Лицо ее выражало живую радость, и все же на нем лежала печать такого дикого надменного величия, что монах почувствовал благоговейный ужас, несколько охладивший восторг, который он испытал при виде ее.

– Ты здесь, Матильда! – наконец воскликнул он. – Как ты вошла сюда? Где твои цепи? Что означают это великолепие и радость, сверкающая в твоих глазах? Твои судьи смягчились? Есть ли возможность избавления и для меня? Ответь сострадания ради! Скажи, на что могу я надеяться, чего должен страшиться?

– Амбросио! – ответила она с видом властного достоинства. – Свирепость инквизиции мне более не страшна. Я свободна. Несколько мгновений, и царства пролягут между мной и этими темницами. Но свою свободу я купила дорогой, страшной ценой! Посмеешь, Амбросио, сделать то же? Посмеешь без боязни преодолеть пределы, отделяющие смертных от ангелов? Ты молчишь. Ты смотришь на меня с подозрением и тревогой. Я читаю твои мысли и признаю их справедливость. Да, Амбросио, я принесла в жертву все ради жизни и свободы. Более у меня нет пути на Небеса! Я отреклась от служения Богу и поступила под знамена Его врагов. И возврата нет. Но будь в моей власти все-таки вернуться, я бы этого не сделала! Ах, друг мой! Скончаться в таких мучениях! Умереть среди поношений и проклятий! Терпеть оскорбления распаленной черни! Испытать всю полноту позора и унижений! Кто мог бы без ужаса подумать о такой судьбе? Так дай же мне ликовать! Я продала отдаленное и предположительное счастье за верное и в настоящем, я сохранила жизнь, которой иначе лишилась бы в муках, и я обрела власть испытать все наслаждения, какие только могут превратить жизнь в блаженство! Адские духи служат мне как своей повелительнице. С их помощью каждый мой день будет проходить среди все новых даров роскоши и сладострастья. Я без удержу предамся удовлетворению всех моих желаний. Дам волю каждой страсти до пресыщения. А тогда прикажу моим служителям придумать новые восторги, чтобы вновь пробудить задремавшие желания! Мне не терпится испытать мою новую власть. Я жажду очутиться на свободе. Я ни мгновения лишнего не задержалась бы в этом ненавистном месте, если бы не надежда убедить тебя решиться на то же. Амбросио, я все еще люблю тебя. Наша обоюдная вина и опасность сделали тебя еще дороже мне, и я больше всего хочу спасти тебя от скорой казни. Так призови же на помощь всю свою решимость и отрекись ради верных незамедлительных благ от надежд на будущее спасение, которое обрести трудно, если вообще это не обман. Стряхни предрассудки жалких невежд, оставь Бога, который оставил тебя, и сравняйся с высшими существами!

Она умолкла, ожидая ответа монаха.

– Матильда! – после долгого молчания, весь дрожа, произнес он тихим прерывающимся голосом. – Чем ты заплатила за свободу?

Она ответила гордо и бесстрашно:

– Моей душой, Амбросио!

– Злополучная женщина, что ты наделала? Пройдут недолгие года, и какими жуткими будут твои мучения!

– Слабый человек! Пройдет лишь эта ночь, и какими будут твои собственные? Ты помнишь, что уже претерпел? А завтра тебе предстоят пытки вдвое изощреннее. Помнишь ужасы огненной кары? Через два дня тебя возведут на костер! И что тогда будет с тобой? Смеешь ли ты надеяться на прощение? Ты по-прежнему тешишь себя мечтой о спасении? Подумай о своих грехах! Подумай о своем блуде, своем клятвопреступлении, бесчеловечности и лицемерии! Подумай о невинной крови, которая вопиет к Престолу Божьему об отмщении, а потом лелей надежду на милосердие! Мечтай о Небесах, вздыхай о сферах света и царствах мира и радости! Вздор! Открой глаза, Амбросио, и будь благоразумен. Твой удел – ад. Ты обречен на вечную погибель. И за могилой тебя ждет лишь пещь огненная. И ты сам поспешишь в этот ад? Ринешься навстречу погибели, пока еще можно подождать? Погрузишься в это пламя, пока у тебя еще есть средство избежать его? Поступок безумца! Нет, нет, Амбросио, избежим на время Божественного отмщения. Послушай моего совета: купи за краткий миг мужества долгие годы блаженства. Наслаждайся настоящим и забудь, что за ним тянется будущее.

– Матильда, твои советы опасны. Я не смею, я не буду им следовать. Я не должен лишать себя возможности спасения. Преступления мои чудовищны, но Господь милосерден, и я не отчаиваюсь получить прощение.

– Таково твое решение? Мне больше нечего сказать. Я уношусь к радости и свободе, а тебя оставляю смерти и вечным мучениям.

– Погоди еще минуту, Матильда! Ты повелеваешь адскими демонами. Ты можешь отомкнуть дверь этой темницы. Ты можешь освободить меня от этих тяжких цепей. Заклинаю, освободи меня, унеси из этого жуткого места.

– Ты просишь единственного, что я не властна даровать. Мне запрещено помогать священнику и поклоннику Бога. Откажись от права называться так и распоряжайся мной.

– Я не продам душу на вечную погибель.

– Упрямься и дальше, пока не окажешься на костре. Тогда ты пожалеешь о своей ошибке и захочешь бежать, но будет уже поздно. Я покидаю тебя, но на случай, если до смертного часа ты образумишься, оставляю тебе эту книгу. Прочти первые четыре строки на седьмой странице справа налево, и перед тобой тотчас явится дух, которого ты однажды видел. Если будешь мудр, мы еще свидимся, если же нет – прощай навеки!

Она уронила книгу на пол. Облако синеватого пламени окутало ее, и, помахав Амбросио, она исчезла. После краткой вспышки, озарившей темницу, обычный ее сумрак словно стал гуще. В тусклом сиянии светильника монах лишь с трудом нашел стул. Он опустился на сиденье, сложил руки и, склонив голову на стол, предался размышлениям, тягостным и бессвязным.

Он сидел так, пока дверь темницы не открылась и это не вывело его из оцепенения. Ему было приказано явиться перед великим инквизитором. Он поднялся и неверным шагом последовал за тюремщиком. Его отвели в ту же залу, поставили перед теми же судьями и вновь спросили, не готов ли он признаться. Он вновь ответил, что, не зная за собой преступлений, ни в чем признаться не может. Но когда палачи приготовились начать пытки, когда он увидел страшные их орудия и вспомнил, какую боль уже испытал, то решимость его оставила. Забыв о последствиях, думая только о том, как избежать ужасов этой минуты, он полностью во всем признался. Он открыл все обстоятельства своих преступлений, и не только тех, в которых его обвиняли, но и тех, в которых его даже не подозревали. Когда его спросили о бегстве Матильды, вызвавшем большое смятение, он признался, что она продалась Сатане и бежала с помощью колдовства. Но он по-прежнему заверял судей, что сам ни в какие сношения с адскими духами не входил. Ему пригрозили пытками, и тогда он объявил себя чернокнижником, еретиком и подтвердил все, что инквизиторы сочли нужным ему вменить. После такого признания ему немедленно вынесли приговор и приказали приготовиться к аутодафе, назначенному на двенадцать часов этой ночи. Такое время избрали для того, чтобы полуночный мрак усугубил ужас, вызываемый пламенем, и зрелище произвело большее впечатление на умы зрителей.

Амбросио остался один в своей темнице ни жив ни мертв. Миг объявления приговора едва не стал мигом его смерти. Он с ужасом думал о том, что его ожидает, и отчаяние его росло по мере приближения полуночи. То он погружался в угрюмое безмолвие, то кричал в бешенстве, ломал руки и проклинал час, когда появился на свет. В такую-то минуту его взгляд упал на таинственный прощальный дар Матильды. Исступленная ярость вдруг улеглась, и он уставился на книгу. Потом поднял ее, но тут же с ужасом отшвырнул и принялся быстрым шагом мерить темницу. Затем остановился и снова устремил взор на место, куда упала книга. Он подумал, что перед ним средство избежать страшащей его судьбы. Он нагнулся и во второй раз взял книгу в руки. Несколько минут он простоял в нерешительности. Ему хотелось испробовать заклинание, но он боялся того, что должно было произойти. Наконец мысль о предстоящей казни придала ему смелости. Он открыл книгу, однако смятение его было столь велико, что ему никак не удавалось найти страницу, названную Матильдой. Устыдившись, он призвал на помощь всю свою твердость, открыл седьмую страницу и начал читать вслух. Но его глаза то и дело отрывались от строк, и он тревожно посматривал, не явился ли уже дух, увидеть которого он и хотел и страшился. Тем не менее своего намерения он не оставил и трепетным голосом, часто запинаясь, прочел все четыре строки.

Написаны они были на языке ему неведомом, но, едва прозвучало последнее слово, заклинание подействовало. Раздался оглушительный удар грома, тюрьма содрогнулась до самого основания, в темнице блеснула молния, и в следующий миг, несомый серным вихрем, перед монахом второй раз предстал Люцифер. Но явился он не таким, как на зов Матильды, когда принял облик серафима, чтобы обмануть Амбросио. Теперь он явился во всем безобразии, заклеймившем его после падения с Небес. Обожженные дочерна члены все еще несли следы громов Всемогущего, и с головы до ног его гигантская фигура была чернее сажи. Пальцы на руках и ногах завершались длинными когтями. Глаза его горели свирепостью, которая сокрушила бы страхом и самое доблестное сердце. За плечами у него колыхались два черных крыла, а вместо волос на голове извивались живые змеи и отвратительно шипели. В одной руке он держал пергаментный свиток, в другой – железное перо. Вокруг него все еще блистали молнии, а непрерывные удары грома словно возвещали гибель Природы.

Окаменев от ужаса, ибо он ожидал увидеть совсем иной облик, Амбросио молча смотрел на беса. Гром смолк, в темнице воцарилась вселенская тишина.

– Для чего призван я сюда? – спросил демон голосом, который «стал хриплым средь туманов серных».

При этом звуке Природа словно содрогнулась. Пол темницы закачался под новый раскат грома, более громкий и жуткий, чем первый.

Амбросио долго не мог ответить на вопрос демона.

– Я приговорен к смерти, – произнес он наконец слабым голосом. От вида его грозного собеседника кровь стыла у него в жилах. – Спаси меня. Унеси отсюда!

– Будет ли мне уплачено за мою услугу? Посмеешь ли ты перейти на мою сторону? Стать моим телом и душой? Готов ли ты отречься от своего Создателя и от Того, Кто умер за тебя? Ответь лишь «да» – и Люцифер твой раб.

– Но нет ли цены поменьше? И ничто не удовлетворит тебя, кроме моей вечной гибели? Дух, ты просишь слишком многого. Но унеси меня из этого узилища, будь единый час моим слугой, и я буду твоим тысячу лет. Неужели этого мало?

– Да! Я должен получить твою душу. И получить ее навеки.

– Ненасытный демон, я не обреку себя на нескончаемые мучения. Я не оставлю надежды когда-нибудь заслужить прощение.

– Не оставишь? Какой химерой ты оправдываешь такую надежду? Близорукий смертный! Жалкая тварь! Или ты не виновен? Или ты не отвратителен в глазах людей и ангелов? Могут ли такие черные грехи быть прощены? Ты надеешься избежать моей власти? Твоя судьба предрешена. Предвечный отринул тебя. Моим помечен ты в Книге Судеб, моим ты должен быть и будешь!

– Бес, это ложь! Милосердие Всемогущего безгранично, и кающийся обретет прощение. Грехи мои чудовищны, но я не отчаюсь удостоиться Его милости. Ведь, претерпев назначенную кару…

– Назначенную кару? Или ты думаешь, что чистилище предназначено для грехов, подобных твоим? И ты уповаешь, что их искупят молитвы впавших в слабоумие ханжей и песнопения тупых монахов? Образумься, Амбросио! Моим ты должен стать. Ты обречен огню, но на какой-то срок можешь его избежать. Подпиши этот пергамент, и я унесу тебя отсюда, чтобы ты провел оставшиеся тебе годы на свободе и в роскоши. Насладись жизнью. Предавайся всем излишествам желаний. Но помни: едва покинув тело, твоя душа должна будет стать моей, и я не допущу, чтобы меня лишили того, что мое по праву.

Монах молчал, но его лицо показывало, что слова Искусителя не пропали втуне. Он думал о предложенных условиях с ужасом, однако верил, что обречен на вечную погибель и, отказавшись от помощи демона, лишь приблизит неизбежные муки. Бес увидел, что он колеблется, и возобновил настояния, чтобы положить конец нерешительности аббата. Он в самых жутких красках описал смертную агонию и так искусно сыграл на отчаянии Амбросио, что уговорил взять пергамент. Затем он вонзил железное перо, которое держал, в жилу на левой руке монаха. Оно глубоко вошло в руку и сразу наполнилось кровью, однако Амбросио не ощутил ни малейшей боли. Перо было вложено в его трепещущие пальцы. Несчастный положил пергамент на стол перед собой и приготовился подписать его. Но вдруг рука его замерла, он отпрянул и бросил перо на стол.

– Что я делаю? – вскричал он и с отчаянным видом обернулся к бесу. – Покинь меня! Отыди! Я не подпишу!

– Глупец! – воскликнул обманувшийся демон, бросая на монаха такие свирепые взгляды, что они исполнили его душу жутью. – Иль ты вздумал шутить со мною? Так иди же! Вопи в агонии, погибни в муках и узнай тогда пределы милосердия Предвечного! Но поберегись снова шутить со мной! И не зови меня, пока не решишь подписать. Осмелься вызвать меня напрасно второй раз, и эти когти разорвут тебя на тысячу кусков! Отвечай: ты подпишешь пергамент?

– Нет! Отыди! Оставь меня!

Тотчас последовал устрашающий раскат грома, вновь земля сотряслась, темницу огласили пронзительные вопли, и демон исчез с кощунственными проклятиями.

Первые минуты монах ликовал, что сумел противостоять хитростям Искусителя и восторжествовал над врагом рода человеческого. Однако с приближением часа казни прежние страхи завладели его сердцем. Казалось, недолгое их исчезновение придало им новую силу. Чем ближе становилось роковое мгновение, тем больше боялся он предстать перед Престолом Божьим. Он содрогался при мысли о том, как скоро будет низринут в вечность, как скоро встретит взор Творца, перед которым столь жестоко провинился. Удар колокола возвестил полночь. По этому сигналу его должны были отвести на костер. Аббат слушал, как замирают отголоски первого удара, и кровь перестала струиться в его жилах. Каждый последующий удар возвещал ему смерть и муки. Он уже видел, как в темницу к нему входят стражники, и при последнем ударе в отчаянии схватил магическую книгу. Он открыл ее, спешно перелистал до седьмой страницы и, словно опасаясь оставить себе миг на размышления, торопливо прочел роковые строки. Вновь среди молний, грома и серных паров перед ним предстал Люцифер.

– Ты призвал меня снова, – сказал бес. – Так ты образумился? Ты согласен принять мои условия? Они тебе известны. Отрекись от своего права на вечное спасение, отдай мне свою душу, и я тотчас унесу тебя из этой темницы. Пока еще есть время. Решайся, или будет поздно. Ты подпишешь?

– Я должен… Судьба вынуждает меня! Я принимаю твои условия!

– Так подпиши! – ответил демон торжествующим тоном.

Договор и окровавленное перо лежали на столе. Амбросио приблизился к столу, приготовился начертать свое имя, но заколебался.

– Чу! – воскликнул Искуситель. – Они идут. Торопись! Подпиши, и я унесу тебя отсюда во мгновение ока.

Действительно приближались шаги стражников, назначенных отвести Амбросио на костер. Звук этот укрепил монаха в его намерении.

– Что означает этот договор? – спросил он.

– Отдает твою душу мне навеки и безусловно.

– Что я получу взамен?

– Мое покровительство и освобождение из этой темницы. Подпиши, и я тотчас унесу тебя.

Амбросио взял перо. Он поднес его к пергаменту. И вновь мужество изменило ему. Сердце его пронзил ужас, и он опять бросил перо на стол.

– Детские страхи и слабость! – злобно вскричал бес. – Довольно глупостей! Подпиши сей же миг, или станешь жертвой моего гнева!

В эту секунду послышался скрип отодвигаемого засова внешней двери. Узник услышал лязг упавшей цепи. Загремел большой засов. Вот-вот должны были войти стражники. Доведенный до исступления неотвратимой опасностью, трепеща от близости смерти, не видя иного спасения, злополучный монах подчинился. Он поставил свою подпись на роковом договоре и поспешно отдал его злому духу, чьи глаза, когда он получил эту купчую, загорелись злорадным торжеством.

– Возьми! – сказал богоотступник. – И спаси меня. Унеси отсюда.

– Погоди! Ты по доброй воле и навсегда отрекаешься от своего Создателя и Его Сына?

– Да! Да!

– Ты отдаешь мне свою душу навсегда?

– Навсегда!

– Без задних мыслей и уловок? Без будущих призывов к Божественному милосердию?

Последняя цепь упала с дверей темницы. В замке заскрипел ключ. Уже заскрежетали ржавые дверные петли.

– Я твой навсегда и непреложно! – возопил монах, обезумев от страха. – Я отказываюсь от всех надежд на вечное спасение! Я признаю только твою власть! О! Они уже здесь! Не медли! Унеси меня.

Пока он говорил, дверь начала отворяться. Во мгновение ока демон схватил Амбросио за плечо, развернул огромные крылья и вместе с ним взмыл в воздух. Свод разошелся и снова сомкнулся, едва они вылетели из темницы. Исчезновение узника ввергло тюремщика в полную растерянность. Хотя ни он, ни стражники не видели, как монах покинул узилище, запах серы, разлившийся вокруг, объяснил им, кем он был освобожден. Они поспешили доложить об этом великому инквизитору. История о том, как дьявол унес чернокнижника, вскоре стала известна всему Мадриду, и несколько дней вся столица только об этом и говорила. Но постепенно о ней забыли: другие важные или странные события привлекли всеобщее внимание своей новизной, и Амбросио вскоре был забыт так, словно он никогда не существовал. Монах же, поддерживаемый своим адским вожатым, пронесся по воздуху с быстротой стрелы и через несколько секунд был опущен на край обрыва, самого крутого в Сьерра-Морене.

Хотя от инквизиции он спасся, Амбросио пока еще не ощутил никакой радости от своего освобождения. Мысли его занимал роковой контракт, а сцены, главным актером в которых он был, оставили после себя такие воспоминания, что в сердце у него царили анархия и смятение. Никак не мог вернуть ему столь необходимого спокойствия и пейзаж, который позволяла рассмотреть плывшая среди туч полная луна. Хаос в его сердце еще усилился из-за дикости этого пейзажа. Он видел только мрачные пещеры и отвесные скалы, которые громоздились друг над другом, разрывая пролетающие тучи, да редкие купы деревьев, среди искривленных сучьев которых хрипло вздыхал и стонал ночной ветер; он слышал только пронзительные крики горных орлов, гнездящихся на этих пустынных высотах, да оглушительный рев потоков, низвергавшихся с утесов, вздувшись после недавних дождей, и тихий плеск темного ленивого ручья, что, поблескивая в лунных лучах, омывал подножие обрыва. Аббат бросал вокруг себя взоры, полные ужаса. Его адский вожатый стоял рядом с ним и глядел на него со злорадством и презрением.

– Куда ты принес меня? – наконец спросил монах глухим, дрожащим голосом. – Почему я стою в этом жутком месте? Унеси меня отсюда немедленно! Отнеси к Матильде!

Бес не ответил, но продолжал молча смотреть на него. Амбросио не выдержал взгляда демона и отвел глаза, и тогда тот заговорил:

– Он в моей власти! Образец благочестия! Безупречнейший человек! Смертный, жалкими своими добродетелями мнивший сравниться с ангелами. Он мой! Необратимо, вечно мой! Товарищи моих мук! Обитатели ада! Как приятен будет вам мой подарок!

Он помолчал, а затем снова обратился к монаху.

– Отнести тебя к Матильде? – повторил он слова Амбросио. – Жалкая тварь! Скоро ты будешь с ней! Ты заслужил место рядом с ней, ибо ад не может похвастать более страшным грешником, чем ты. Слушай, Амбросио, вот перечень твоих преступлений, о которых ты не ведаешь! Ты пролил кровь двух невинных созданий. Антония и Эльвира погибли от твоей руки. Эта Антония, поруганная тобой, была твоя сестра! Эта Эльвира, убитая тобой, дала тебе жизнь! Трепещи, отъявленный лицемер! Бесчеловечный матереубийца! Кровосмесительный насильник! Трепещи перед непомерностью твоих грехов! И это ты мнил, что недоступен соблазнам, лишен человеческих слабостей и свободен от ошибок и пороков! Или гордыня – это добродетель? Или бесчеловечность – не порок? Узнай же, тщеславный человек, что я давно выбрал тебя добычей! Я следил за движениями твоего сердца, я увидел, что добродетелен ты из тщеславия, а не по велению души, и я выбрал удобное время для соблазна. Я наблюдал, как ты поклоняешься изображению Мадонны точно идолу, и приказал мелкому, но ловкому бесу принять точно такой же облик, и ты охотно поддался улещиваниям Матильды. Твоя гордость упивалась ее лестью, твоей похоти нужен был только удобный случай, чтобы вырваться наружу. Ты слепо угодил в ловушку и не постыдился совершить тот же грех, за который с бесчувственной суровостью осудил молодую монахиню. Это я подставил тебе Матильду; это я открыл тебе доступ в спальню Антонии; это я устроил так, что тебе в руку был вложен кинжал, пронзивший грудь твоей сестры; и это я предупредил Эльвиру во сне о твоих замыслах против ее дочери и таким образом, помешав тебе воспользоваться ее сном, принудил тебя, кроме кровосмешения, добавить к списку твоих преступлений и грубое насилие. Слушай, Амбросио! Если бы ты сопротивлялся еще хоть минуту, ты спас бы и свое тело, и свою душу. Стражники, которых ты слышал за дверью твоей темницы, принесли тебе помилование. Но я уже восторжествовал! Козни мои уже увенчал успех! Едва я успевал намекнуть на преступление, как ты его уже совершал. Ты мой, и сами Небеса не могут исторгнуть тебя из моей власти. Не надейся, что твое раскаяние разорвет наш договор. Вот твое обязательство, подписанное твоей кровью. Ты отказался от милосердия, и ничто не вернет тебе прав, которые ты по глупости отверг. Ты думаешь, твои тайные мысли остались скрыты от меня? Нет, нет, я читал их все! Ты мнил, что у тебя еще будет время для раскаяния. Я увидел твое двуличие, знал бессилие твоей уловки и торжествовал, обманув обманщика! Ты мой навсегда и безраздельно! Я сгораю от нетерпения осуществить мое право, и живым ты эти горы не покинешь.

Слушая речь демона, Амбросио окаменел от ужаса и удивления, но последние слова заставили его очнуться.

– Не покину эти горы живым? – вскричал он. – О чем ты, коварный предатель? Или ты забыл наш договор?

– Наш договор? Но разве я не исполнил того, что обязался сделать? Я ведь обещал спасти тебя из темницы, и только. Но разве я не сделал этого? Разве ты здесь не в безопасности от инквизиции? От всех, кроме меня? Глупец же ты был, что доверился дьяволу! Почему ты не потребовал жизни, власти, наслаждений? Ты все это получил бы. Ты поздно спохватился. Готовься к смерти, преступная тварь! Жить тебе осталось немного.

Ужасны были чувства обреченного грешника, когда он услышал этот приговор. Он упал на колени и воздел руки к Небу. Бес разгадал его намерение и воспрепятствовал ему.

– Как! – вскричал он, устремляя на него свирепый взгляд. – Ты смеешь все-таки молить Предвечного о милосердии? Притворишься кающимся и снова будешь лицемерить? Злодей, оставь надежды на прощение! Вот так я оставлю за собой мою добычу!

С этими словами он вонзил когти в тонзуру монаха и спрыгнул с обрыва. Горные пещеры и вершины отвечали эхом на вопли Амбросио. Демон взмывал все выше, а достигнув неизмеримой высоты, выпустил страдальца. Монах камнем упал сквозь воздушную пустоту. Острый выступ встретил его, и он покатился с обрыва на обрыв, пока, весь разбитый и изувеченный, не замер на речном берегу. Жизнь еще теплилась в его искалеченном теле. Но тщетно пытался он привстать. Сломанные и вывихнутые члены отказывались служить ему, и он не сумел покинуть место, где прервалось его падение. Над горизонтом поднялось солнце, его жгучие лучи палили обнаженную голову умирающего грешника. Тепло пробудило мириады насекомых, и они сосали кровь, сочившуюся из ран Амбросио. У него не было сил отгонять их, и они ползали по его язвам, вонзали жала в его плоть, облепляли его всего и ввергали в самые невыносимые мучения. Орлы слетали с вершин, рвали его тело, кривыми клювами извлекли глазные яблоки из глазниц. Его томила невыносимая жажда. Совсем рядом он слышал журчание речки, но тщетно пытался поползти на звук. Слепой, изуродованный, отчаявшийся, изливая свое бешенство в богохульстве и проклятиях, кляня свое существование, но страшась смерти, которая должна была ввергнуть его в пущие мучения, шесть нескончаемых дней умирал злодей. На седьмой разыгралась сильнейшая буря. Ветры в ярости хлестали скалы и леса. Небо затянули черные тучи, пронизываемые молниями. Дождь лил потоками. Речка вздулась, вышла из берегов, воды ее достигли места, где лежал Амбросио, а когда вернулись в русло, то унесли с собой труп отчаявшегося монаха.

Анаконда

История, случившаяся в Ост-Индии

Со смертью близких каждый день и час

Частица сердца умирает в нас,

И мы становимся в конце концов

Подобием ходячих мертвецов.

Несчастны те, кто пережил друзей

И обречен до окончанья дней

Ежеминутно умирать от боли,

Влачась бессильно по земной юдоли.

Томсон

– Да упаси боже! – содрогаясь от ужаса, вскричал старик. Он стиснул руки, и кровь отхлынула у него от лица. – Нет, быть такого не может! – продолжал он после минутного раздумья. – Решительно не может быть! Как! Эверард? Мальчик, чье детство прошло под моей крышей, под моим неусыпным надзором? Чье сердце я знаю не хуже, чем свое собственное? Господи помилуй, ну и напугала же ты меня, сестрица Мильман! Впрочем, оно не важно. Поскольку, немного размыслив над твоей историей, я с полной ясностью понимаю: такого не может быть, вот и весь сказ.

– Ох, терпения на тебя не хватает! Братец, братец, позволь тебе заметить, в твои-то солидные лета так ослепляться пристрастием попросту неприлично! Верно, детство его прошло под твоей крышей! Но где он провел юность, спрашивается? Да среди тигров и аллигаторов, которые в один присест заглатывают бедных детишек! И среди громадных черномазых уродов, которые питаются одной только человечьей плотью, господи спаси! Так надо ли удивляться, что, пожив в таком гнусном окружении, он перенял от них кой-какие кровавые привычки? Скажу прямо, братец, я с самого начала заподозрила: нечистым, ой нечистым путем он обзавелся такими огромными деньгами. Хотя, конечно же, и помыслить не могла, что дела обстоят настолько скверно, как оказалось!

– А что оказалось-то, сестрица, скажи на милость? Позволь тебе напомнить, у тебя нет никаких доказательств, хотя наговорила ты такого, что на моей голове каждый волос встал дыбом. Что же касается до денег, то я нимало не сомневаюсь: Эверард может вполне удовлетворительно объяснить их происхождение, как честнейший человек среди смертных.

– В таком случае любопытно знать, почему он упорно отказывается от всяких пояснений? Вот уже больше года, как он вернулся из Ост-Индии, но по-прежнему ни одна живая душа не осведомлена на сей счет хоть немногим лучше, чем были все мы в день его прибытия. И ведь не то чтобы Эверарда никто не спрашивал – я собственнолично провела с ним не один час, допытываясь и выведывая, но так ничегошеньки из него и не вытянула! Он вечно принимает многозначительный вид и при первой же возможности переводит разговор на что-нибудь другое. Вот давеча, когда он пытался заморочить мне голову очередной дурацкой небылицей, я взяла да спросила прямо в лоб: «Эверард Брук, откуда у вас столько денег?» А он просто повернулся ко мне спиной и вышел вон из комнаты – что много говорит о его воспитании, к слову сказать. Да боже мой! Уж чем-чем, а хорошими манерами этот господин похвастаться никак не может: вот только в прошлую пятницу он вдруг выскочил из гостиной, чтобы отозвать Барбоса, лаявшего на какого-то маленького грязного оборвыша, хотя прекрасно видел, что я уронила чайную ложку и была вынуждена сама за ней наклониться! Неотесанный дикарь! Впрочем, чего еще ждать от человека, так долго прожившего среди готтентотов?

– Ну да, сестрица, пожалуй, Эверарду следовало бы задержаться и поднять твою ложку. Однако, если честно, я не склонен слишком уж винить его за то, что он в первую очередь бросился спасать нищего мальчонку, – боюсь, я и сам совершил бы такой же промах. Но ты же знаешь, я хорошими манерами никогда не славился и во всех вопросах этикета безоговорочно доверяю твоему опыту и здравому смыслу, сестрица Мильман. А вот проявить такую же уступчивость в денежном вопросе я никак не могу и, невзирая на все твои доводы, остаюсь при своем твердом убеждении: Эверард разбогател честным путем, что бы там тебе про него ни наболтали.

– Тогда почему же он никому не расскажет, каким именно образом разбогател? Позволь тебе заметить, братец, когда человеку есть что рассказать хорошего о себе, он не слишком-то расположен держать язык за зубами. Да что там, держать язык за зубами вообще противно человеческой природе, и я ручаюсь, у любого такого скрытника имеется оч-чень веская причина подчиняться столь неестественному ограничению, вот только он нипочем в том не сознается. Так считают и Уильямсоны, и Джонсы, и наш кузен Диккинс, и все семейство Бернаби – ведь я, слава богу, не такая скрытная, как твой любимый Эверард. О нет! Если мне что становится известно, щедрость моей натуры не позволяет мне хранить это при себе и я не ведаю покоя, покуда не поделюсь своим знанием со всеми вокруг. И вот нынче утром, едва только я услышала эту жуткую историю, так тотчас же велела заложить экипаж и объехала всю деревню, чтобы сообщить ее всем нашим друзьям и родственникам. Разумеется, все были потрясены – а кто не был бы? Но все, как один, сказали, мол, они всегда ожидали обнаружить что-то дурное на дне этой тайны – и какое счастье, что я узнала правду прежде, чем все зашло слишком далеко между Эверардом и твоей дочерью Джесси!

– Так, значит, ты разнесла эту распрекрасную историю по всей деревне? Право слово, сестрица Джейн, сдается мне, ты доставила себе уйму совершенно ненужных хлопот. И если в конце концов твои утверждения окажутся беспочвенными, я даже не представляю, чем ты сумеешь искупить перед бедным Эверардом такую свою попытку разрушить его репутацию. Самые невинные обстоятельства могут быть истолкованы в черном свете, в мире всегда хватает недоброхотов, готовых распространять скандальные слухи, а Эверард обладает слишком многими достоинствами, чтобы не нажить без счета врагов, и вот сейчас от одного из них ты подхватила нелепую, дикую сплетню и…

– От одного из врагов! – воскликнула миссис Мильман, яростно обмахиваясь веером. – Хорошенькое дело! Когда всю историю я своими ушами услышала из уст его маленького темнокожего дикаря! Ну да, конечно! Мирза – ярый враг мистера Эверарда, кто бы сомневался!

При последних словах старый торговец сильно переменился в лице. С удрученным и встревоженным видом он потер лоб.

– Мирза!.. – после долгой паузы повторил он. – Сестрица Джейн, охолонись, дело-то не пустяшное. Действительно ли Мирза говорит именно то, что ты мне сейчас поведала?

– Повторяю тебе, братец: историю эту я услышала от него собственными своими ушами. Правда, не сразу целиком, по частям пришлось из него вытягивать – ведь малолетний язычник прекрасно понимал, как пострадает репутация хозяина, коли дело получит огласку. Ох и хитрый же малец, скажу тебе! Но я от него не отставала, все ходила вокруг да около, все выпытывала исподволь да выспрашивала обиняками, покуда не вытянула из него все как есть. Признаюсь, мне пришлось клятвенно пообещать, что буду молчать как могила: мальчишка сказал, мол, хозяину сделается дурно, коль кто-нибудь при нем обмолвится о тех событиях. Но когда я узнала ужасную тайну, совесть не позволила мне сдержать обещание, и я спешным порядком оповестила всю округу о чудовищном преступлении этого изверга.

– Ох, сестрица, не решусь утверждать, что ты поступила неправильно. Уверен, ты руководилась лучшими побуждениями. Но признаюсь, мне все же жаль, что ты не поступила иначе! Эверард – бедный мой, дорогой мой грешник – когда-то был таким добрым, таким ласковым! Я бы поставил все свои деньги на то, что не в его характере убить даже муху, не говоря уже о женщине – да притом женщине, на которой он обещал жениться!

– Да! И вдобавок убить с такой изуверской жестокостью! Сперва выстрелил в нее из-за кустов, а когда увидел, что бедняжка только ранена, не поколебался подбежать и в прямом смысле вышибить ей мозги дубинкой! По словам Мирзы, она умирала более получаса.

– Ничего ужаснее в жизни не слышал!

– Но что самое страшное, прежде чем погубить тело несчастной, он погубил ее драгоценную душу. Звали бедняжку, кажется, Нэнси О’Коннор – ирландского происхождения, надо думать. В свое время я знавала офицера-ирландца с такой фамилией. Тогда я была юной девицей и танцевала с ним на балу в Хэкни, чрезвычайно благовоспитанный мужчина приятной наружности, даром что одноглазый, но бог-то с ним. Ну так вот, эта Нэнси была не то дочерью, не то женой богатого плантатора, у которого Эверард служил клерком, или управляющим, или чем-то вроде. Ну и значит, бедная девушка влюбилась в Эверарда, и он со своей стороны проявлял к ней необычайный интерес. Мирза говорит, он прямо глаз с нее не спускал, с утра до вечера пожирал взглядами, ни на минуту не оставлял без внимания и наконец настолько втерся к ней в благосклонность, забрал такую силу над ней, что (зная о завещании своего покровителя, составленном исключительно в пользу Нэнси), убедил ее отравить бедного мистера О’Коннора, чтобы она смогла разделить унаследованное богатство со своим гнусным любовником.

– Отравить отца! Чудовищно!

– Отца или мужа – говорю же, не знаю наверное. Но скорее склоняюсь к мысли, что то был отец: вроде бы несчастный обманутый старик на смертном одре попросил Нэнси сразу после похорон выйти замуж за Эверарда, – можешь судить, как ловко этот лицемер разыграл свои карты. В общем, предполагалось, что теперь Эверард незамедлительно на ней женится: ведь уже и соглашения все составлены, и наряды свадебные куплены, и день бракосочетания назначен. И тут – нá тебе! Как думаешь, что вытворил неблагодарный негодяй? Уговорил простодушную бедняжку продать все имущество! А когда оно обратилось в деньги да драгоценности, заманил ее в лес, где ограбил и убил вышеописанным способом. А потом спешно сел на корабль со всей своей добычей и сбежал с Цейлона прежде, чем служители правосудия успели установить, куда он делся! Мне только одно удивительно: что он взял с собой Мирзу. Но поскольку маленький язычник тогда был совсем еще ребенок, видимо, Эверард посчитал, что он ничего не знает о кровавом злодействе, а даже если и знает, то все забудет за время путешествия. Ну и что теперь ты скажешь в защиту своего расчудесного Эверарда, братец? И ведь сколько раз я тебе повторяла, что однажды всенепременно всплывет какая-нибудь скверная история с ним! Но ты не желал меня слушать, упрямец, и по-прежнему позволял своему любимчику болтаться в твоем доме да строить глазки твоей дочери Джесси. И теперь тебе, считай, крупно повезло, если юная девица не пылает желанием соединиться браком с этим бродягой и в свой черед закончить жизнь с вышибленными мозгами, как несчастная мисс О’Коннор.

При всем своем расположении к Эверарду старик не мог не почувствовать, что доверие к нему основательно подорвано этим длинным перечнем ужасных обстоятельств, да еще и изложенных столь убедительным образом. Теперь одни за другими в дом стекались Джонсы, Уильямсоны, все семейство Бернаби – со своими охами и ахами, потрясенными «боже мой!» и «господи помилуй!», причитаниями по бедной мисс О'Коннор и заверениями, что они давно подозревали нечто подобное. Славный старик слушал молча и лишь тяжко вздыхал, пока они таким манером нападали на него со всех сторон. Возражать он не решался, но и не находил в своем сердце силы присоединиться к общему осуждению человека, которого он издавна уважал и до сих пор нежно любил. Но когда наконец прибыл кузен Диккинс (богатый холостяк преклонных годов и крестный отец Джесси, пользовавшийся в семье чрезвычайным уважением) и с порога возгласил, что безоговорочно верит рассказу миссис Мильман, старый Элмвуд сдался, не в силах больше сохранять нейтралитет. Он заявил, что подчиняется здравому мнению кузена Диккинса и намерен прервать всякие сношения с мистером Бруком, коего отныне не смеет называть привычным ласковым именем Эверард.

Заявление это было принято всеми присутствующими с глубоким удовлетворением, после чего они единодушно порешили соблюдать чрезвычайную осторожность: преступник в настоящую минуту находился в Лондоне, куда поехал (предположительно) с целью выяснить точное состояние своих финансовых дел, дабы по возвращении представить Элмвуду полный отчет и официально попросить руки его дочери. Все сочли отсутствие мистера Брука большой удачей: оно давало прекрасную возможность предостеречь Джесси. Было постановлено сейчас же позвать девушку, рассказать всю правду об истинном характере человека, с которым ей неосмотрительно дозволили водиться, и взять с нее клятвенное обещание прекратить всякое общение с ним.

Джесси вышла в гостиную. Увы, участь ее сердца уже давно определилась! Внимая странной истории, девушка то краснела от негодования на обвинителей, то бледнела от страха, что обвинение может оказаться обоснованным. Наконец обличительная речь завершилась, и с Джесси потребовали обещание. Однако она по-прежнему молчала, поглощенная ужасом и горем. Напрасно ей снова и снова говорили о жестоком злодействе, совершенном мистером Бруком; напрасно призывали сейчас же объявить о своем отвращении к нему. Благожелательные родственники закатывали глаза, дивясь такой слепоте и заблуждению. Миссис Мильман громко возмущалась упрямством и недальновидностью молодых людей, воображающих себя умнее родителей. А грозный кузен Диккинс, приняв свой самый суровый и величественный вид, потребовал от нее немедленного ответа.

Напуганная чуть не до обморока холодным тоном крестного, Джесси вся задрожала и сквозь слезы выразила надежду, что тетушка ошиблась и Эверард еще сумеет доказать свою невиновность.

Невиновность! Одного такого немыслимого предположения оказалось достаточно, чтобы вызвать бурю негодования. Уильямсоны, Джонсы, кузен Диккинс и все семейство Бернаби разом заговорили, и более дюжины голосов все еще наперебой прикрепляли самые нелестные эпитеты к имени Эверарда, когда дверь открылась и перед собранием предстал Эверард собственной персоной. Он только что вернулся из Лондона и сразу же поспешил удостовериться в благополучии Джесси. В следующий миг в комнате воцарилась гробовая тишина. Обсуждение велось на таких повышенных тонах, что не услышать, о чем шла речь, Эверард никак не мог. Да и в любом случае очевидное всеобщее смущение, вызванное его появлением, не оставляло никаких сомнений в том, что здесь разбирали по косточкам не кого иного, как его самого, причем в манере исключительно для него оскорбительной. Загорелые щеки молодого человека пылали от возмущения, когда он обвел взглядом присутствующих и резко осведомился, что означают те странные определения, которыми, как он слышал, поднимаясь по лестнице, его здесь характеризовали.

Поскольку вопрос был обращен ко всем сразу, никто не посчитал нужным принять его на свой счет. Каждый смотрел на своего соседа, словно ожидая ответа от него, и потому все продолжали молчать. Тогда Эверард решил конкретизировать свое обращение и, повернувшись к кузену Диккинсу (чей голос минуту назад звучал громче прочих), потребовал у него объяснений.

– Ну, право же, сэр… – проблеял кузен Диккинс, поправляя шейный платок в тщетной попытке скрыть свой конфуз, – право же, мистер Эверард… что касается того, что было сказано… могу лишь сказать, что я ничего такого не сказал… то есть не то чтобы совсем ничего не сказал… хотя, по правде сказать, да, практически ничего… поскольку сам я никакими сведениями не располагаю… я просто повторил… просто заметил, что, если правда то, что рассказала миссис Мильман…

– Миссис Мильман? – перебил Эверард. – Благодарю вас, этого достаточно. Теперь мы на шаг приблизились к сути дела. Итак, мадам, не будете ли вы любезны объяснить, по какой причине вы применяете столь отвратительные эпитеты к имени Эверарда Брука, которое, смею заметить, заслуживает их не больше, чем имя любого из здесь присутствующих? Я жду вашего ответа, мадам.

– И вы его получите, сэр! – ответствовала миссис Мильман, которая к тому времени уже овладела собой и теперь была полна решимости c честью довести дело до конца, вдвойне укрепившись духом. – Вы его получите, не сомневайтесь! А если окажется, что ваше имя и впрямь ничем не хуже имени любого другого в нашем обществе и что вы и впрямь не отравили старого джентльмена и не вышибли мозги мисс Нэнси, ну, тогда тем лучше для вас, вот и все, а вреда никому никакого!

– Отравил старого джентльмена? Вышиб мозги мисс Нэнси? Какая еще мисс Нэнси? Какой еще старый джентльмен? Ради всего святого, миссис Мильман, где вы нахватались такой несусветной чепухи?

– Нахваталась, скажите на милость! Позвольте вам заметить, сэр, я в жизни ничего ни у кого не нахватывала, а если уж говорить об умении нахватать, то из нас двоих скорее вы таковым обладаете. Ну и раз уж зашел такой разговор, выскажу вам еще одно свое мнение. Очень грубо с вашей стороны называть мои речи несусветной чепухой; впрочем, я не первая женщина, с которой вы обходитесь грубо, видит бог! И нам остается только пожалеть бедную мисс Нэнси!

– Опять мисс Нэнси! – воскликнул Эверард. – Да кто такая мисс Нэнси, черт побери?

– Значит, вы не знаете мисс Нэнси? Никогда не слышали о мисс Нэнси О’Коннор?

– Именно так, мадам.

– Нет, ну подумать только! Вышибить даме мозги, а потом отречься от знакомства с ней и сделать вид, будто впервые о ней слышишь, – вот превосходный образец современного воспитания! Конечно, сэр, после того случая с чайной ложкой я и не ожидала от вас многого в части хороших манер, но могу сказать вам одно: ваш маленький меднокожий готтентот Мирза поет совсем другую песню на сей счет, ибо всю историю я услышала из собственных его уст!

– От Мирзы? Быть такого не может!

– Не очень-то вежливо с вашей стороны, сэр, столь резко возражать старшим, но бог-то с ним. Повторяю: Мирза самолично рассказал мне, как вы отравили некоего пожилого джентльмена, а его бедной дочери размозжили череп дубинкой, и толковать тут больше не о чем. А если вы мне не верите, позовите мальчишку да сами у него спросите – лучшего я и не желаю… вижу, вон он в саду играет.

– И это будет сделано незамедлительно! – вскричал Эверард, рывком поднимая окно. – Мирза! Мирза!

Минуту спустя мальчик вошел в комнату.

– Скажи-ка, Мирза, что означает?.. – начал Эверард, но миссис Мильман тут же перебила:

– Прошу вас, сэр, помолчите. Я сама допрошу мальчика. Поди сюда, Мирза. Ну, как поживаешь, голубчик? Скажи-ка, Мирза, что за славную историю ты поведал мне нынче утром про отравление, про убийство дубинкой и…

– Ах, мисси, мисси! – испуганно залопотал Мирза. – Нельзя это говорить! Масса приказывал мне молчать… масса огорчаться… масса сердиться…

– Нет-нет, детка! Он не рассердится. Он сам хочет послушать, как красиво ты рассказываешь эту историю, а потому ты сейчас должен все нам рассказать – правда ведь, мистер Брук? – (Эверард согласно кивнул.) – Ты же знаешь, Мирза, там все дело было в богатстве, которым впоследствии завладел твой хозяин. Ну, Мирза… ей-ей, ты славный мальчуган, нá тебе шестипенсовик… так, значит, ты говоришь, Мирза… ты говоришь, голубчик, твой хозяин убил ее в лесу? И что, совсем убил?

– Да, совсем! Она совсем мертвый! Масса выбивать мозги большой дубинка!

– Я, Мирза? – воскликнул Эверард. – Я?

– Да, вы ее убивать! И благослови вас Господи за это!

– Благослови Господи за убийство! – прошептала миссис Мильман кузену Диккинсу. – Прекрасные моральные принципы! Порочный маленький язычник! Но вы еще и не то услышите! – Затем она снова обратилась к мальчику: – Мирза, ты мне также рассказывал про отравление – оно случилось, насколько я поняла, еще до того, как твой хозяин убил мисс Анн[34] О’Коннор.

– Конда! Конда! – перебил мальчик.

– Кондор? – переспросила миссис Мильман. – Ну хорошо, хорошо. Коннор, Кондор – имя не имеет значения. Так ты говоришь, Мирза, эту Анн О’Кондор на злое дело подстрекнул твой хозяин?

– О! Мой масса! Мой масса! – пронзительно выкрикнул Мирза, указывая на Эверарда, который с мертвенно-бледным лицом, искаженным мучительным волнением, бросился к столу, где стоял графин с водой, и торопливо выпил несколько глотков, хотя руки у него тряслись так сильно, что он едва сумел поднести стакан к губам.

– Прощу прощения, что покидаю вас столь внезапно, – проговорил он прерывистым голосом. – Я ворочусь через пару минут.

И он поспешно вышел прочь, сопровождаемый Мирзой.

Ну, теперь в виновности Эверарда не осталось никаких сомнений! Миссис Мильман расправила юбки, с торжествующим видом обмахнулась веером и пустилась в проповедь о чудесных свойствах совести. Потрясение разом остановило слезы Джесси, вся кровь отхлынула у нее от лица, и она сидела совершенно неподвижно, подобная мраморной статуе. Старый добрый Элмвуд чувствовал в сердце такую же острую боль, какую испытывало раненое сердце любимой дочери, но не мог предложить в утешение ничего, кроме ласкового пожатия руки да сострадательного вздоха. Остальные присутствующие пожимали плечами, дивясь порочности человеческой натуры, и многозначительно кивали друг другу, точно китайские болванчики. Миссис Мильман все еще извергала потоки красноречия, когда вдруг дверь распахнулась и в комнату вновь вошел Эверард, судя по всему совершенно оправившийся от своего недавнего расстройства.

– Миссис Мильман, – сказал он, – теперь предоставьте слово мне. Ваше незнание определенных обстоятельств, характерных для Востока, необычность моих приключений и ломаный английский, на котором вам о них было поведано, привели вас к самому странному заблуждению. Я не могу прояснить дело, не возбуждая в своей душе самые мучительные воспоминания и не бередя старые раны, которые, хотя уже и зарубцевались, слишком страшны и глубоки, чтобы когда-нибудь исцелиться полностью. Если бы вопрос касался одного только общественного мнения, от которого мое собственное счастье нимало не зависит, я бы предпочел оставить вас в заблуждении, чем подвергать себя мукам объяснения. Но среди вас я вижу двух бесценных для меня людей: ту, которая слишком дорога моему сердцу, чтобы я мог оставить в ее нежной груди хоть единую занозу, если в силах удалить оную; и того, чья отеческая доброта, проявленная ко мне в детстве, обязывает меня убедить его, что он пестовал не какое-нибудь презренное существо. Дабы успокоить их чувства, я пожертвую своими и, как бы тяжело ни давался мне рассказ, все равно поведаю о моих приключениях. Так слушайте же внимательно, и вам все станет понятно.

Теперь на лицах присутствующих преобладало любопытство. Элмвуд вздохнул посвободнее, поднял голову повыше и снова ласково пожал руку дочери. Легкий румянец проступил на прелестном лице Джесси, и она поблагодарила отца теплым признательным взглядом. Остальные сдвинули свои стулья ближе, и все обратились в слух.

Эверард сел и начал следующим образом:

– Как вам известно, свое состояние я приобрел на острове Цейлон. Именно там мне посчастливилось найти работу в доме человека, снискавшего всеобщее уважение своими добродетелями и заслужившего особенную мою благодарность бесчисленными милостями, мне оказанными. Он нанял меня секретарем, но вскоре мы стали зваться друзьями, забыв все прочие поименования. Он тоже был англичанин, что, вероятно, немало способствовало установлению столь тесной близости между нами. Целый ряд несчастливых обстоятельств вынудил его покинуть родину и в поисках удачи отправиться на Восток. Его труды оказались ненапрасными: капризная богиня, с презрением отворачивавшаяся от него в Европе, теперь изливала на него милости неиссякаемым потоком. Он прожил на Цейлоне всего несколько лет, а уже сделался очень богат и занимал видное положение. Казалось, Фортуна решила убедить мир, что она не всегда слепа, ибо даже если бы она обыскала весь остров, то едва ли смогла бы одарить богатствами и почестями человека более мудрого или более достойного. Но самым ценным сокровищем, за которое он благодарил щедрость Небес каждую секунду своей жизни и с каждым ударом своего сердца, была для него жена, соединявшая в себе всю красоту и добродетель своего пола со всей твердостью и рассудительностью нашего. В одном лишь благословении было отказано супругам: Луиза не могла стать матерью.

Мой друг и покровитель – звали его Сифилд – владел виллой неподалеку от Коломбо. Поместье, правда, особыми размерами не отличалось, но оно сочетало в себе все явленные в полнейшем совершенстве прелести, кои наделяют природу в цейлонском климате таким неотразимым очарованием. То была любимая резиденция Сифилда, куда он спешил каждый раз, когда обязанности его положения позволяли ему на несколько дней отлучиться из Коломбо. Среди прочего там имелся небольшой круглый павильон, им самим спроектированный и под его надзором воздвигнутый, – к нему он питал особенное пристрастие и там проводил значительную часть времени. Располагался павильон в нескольких сотнях ярдов от жилого дома, на возвышенности, откуда открывался восхитительный широкий вид на сушу и на море. Вокруг него подобием колоннады тесно стояли пальмы: их веерные кроны образовывали второй купол над крышей, не позволяя ни единому солнечному лучу пронизать прохладу спасительной тени, но в то же время их высокие тонкие стволы не скрывали от взора ни одну из бесчисленных красот окрестного пейзажа.

Именно в том чудесном поместье обреталось все семейство Сифилда, когда одно неожиданное важное дело потребовало присутствия Луизы в Коломбо. Хорошо зная, что муж считает потерянным каждый день, проведенный вдали от любимого пристанища, она решительно не пожелала, чтобы он ее сопровождал, и отправилась в город, взяв в провожатые меня. Усердие и нетерпение поскорее вернуться домой позволили Луизе управиться с делом за меньшее время, чем ожидалось, и едва только она освободилась, так сразу велела рабам снарядить паланкины и приготовиться в дорогу. Мы проделали путешествие ночью – во-первых, чтобы добраться быстрее; во-вторых, чтобы избежать яростного жара полуденного солнца. Прибыли мы через час после восхода солнца, но Сифилда в доме уже не застали.

– Хозяин, как обычно, пошел на холм полюбоваться рассветом, – доложил Зади, преданный старый слуга Сифилда, в пользу которого последний сделал исключение из своего общего мнения, что в отношении европейцев туземцы начисто лишены благодарности, честности и добросовестности.

– Значит, мы найдем его в павильоне?

– Меньше часа назад, когда я уходил оттуда, он сидел там писал, – последовал ответ.

– Мы пойдем к нему и сделаем приятный сюрприз, – сказала мне Луиза. – Подождите здесь, пока я переоденусь. Мне с моим простым нарядом и нескольких минут хватит. Надеюсь найти вас здесь по возвращении.

Она ушла в дом, а я прислонился к колонне входного портика и стал ждать. Передо мной открывался чудесный вид на холм и павильон в кольце живописных пальм, неудержимо притягивавший взгляд. Рассматривая раскидистые пальмовые кроны, я вдруг заметил на одном из стволов странный вырост, чрезвычайно необычный для этих деревьев, прямых и стройных, как колонны. Он напоминал толстую ветку, протянувшуюся от одного ствола к соседнему. Больше всего меня озадачило, что он изредка покачивался, несмотря на почти полное безветрие: слабое веяние морского бриза едва шевелило листву на других ветвях. В попытке объяснить диковинное явление я сделал множество догадок, но все, что могли мне предложить память и воображение, казалось недостаточным для разрешения сей странности к полному моему удовлетворению.

Я все еще ломал голову, строя всевозможные предположения, когда ко мне подошел Зади с легкими закусками. Я указал на ветвь, заметное покачивание которой привлекло мое внимание, и спросил, может ли он объяснить, почему морской бриз оказывает на нее столь сильное воздействие, тогда как ветки значительно тоньше еле колышатся. Зади обратил взор к пальмам – и едва увидел указанное дерево, серебряная корзинка с закусками выпала у него из рук, смуглое лицо покрыла смертельная бледность, а в глазах отразился безмерный ужас. Старик схватился за колонну, чтоб удержаться на ногах, и с трудом проговорил:

– Это анаконда! Мы погибли!

Чтó могло вызвать внезапный панический страх у человека, который, насколько мне было известно, от природы унаследовал самую незаурядную храбрость и самое замечательное самообладание, я решительно не понимал. Но как бы то ни было, одного вида такой чрезвычайной тревоги оказалось довольно, чтобы и мое душевное равновесие пошатнулось. Увидев, что старик вот-вот упадет наземь от переизбытка волнения, я подскочил к нему и еле успел подхватить под локоть.

– Бога ради, Зади, успокойся! – воскликнул я. – Что тебя так испугало? Что значит анаконда? Чем вызваны твои причитания и твоя тревога?

Он пытался овладеть собой, силился заговорить, но тщетно. Прежде чем я сумел разобрать, что он там лепечет непослушным языком, к нам вышла Луиза. Не заметив смятенного состояния раба, она взяла меня под руку и двинулась в сторону павильона. Казалось, к Зади сейчас же вернулись утраченные телесные и умственные силы. С громким воплем он бросился перед нами на колени и прерывистым от рыданий голосом, заливаясь слезами, воспретил нам переступать порог дома.

– Стоит лишь вам покинуть эти стены, – воскликнул он, – страшной погибели не избежать! Надобно запереть все двери, закрыть решетками все окна! Дом должен походить на гробницу, где нет ничего живого!

Говоря так, он торопливо затворил и запер складные двери, через которые открывался вид на павильон.

Луиза с величайшим изумлением наблюдала за необычным поведением старика, чье лицо искажала гримаса страха.

– В своем ли ты уме, Зади? – наконец спросила она. – Что означают твои слезы, твой переполошенный вид? И почему ты запрещаешь нам пойти к твоему хозяину?

– Пойти к… О Боже Всемогущий! Мой хозяин! Он там! О! Все пропало! Его уже не спасти!

– Не спасти? Что ты имеешь в виду? Что тебя напугало? Отвечай, старик! Ах, у меня сердце из груди выпрыгивает!

Трепеща всем телом, Луиза смотрела на зловестника широко раскрытыми глазами и судорожно сжимала мою руку.

– Успокойся, мой славный Зади! – сказал я. – Что за анаконда, о которой ты говоришь с таким ужасом? Я не увидел ничего, кроме длинной пальмовой ветви, колеблемой ветром. Явление и впрямь необычное, но ничего страшного в нем нет.

– Ничего страшного? – повторил индус, заламывая руки. – Ничего страшного? Господи, помилуй меня, несчастного старика! Ах, мистер Эверард! Увы, увы! Та ветка – не ветка вовсе! А змея! Чудовищная змея! Мы называем ее анакондой, по размеру она самая огромная, по природе самая яростная и по аппетиту самая ненасытная из всех гадов, обитающих на Цейлоне. Глядите! Глядите! – продолжал он, подходя к окну. – Глядите, как тварь извивается там! Она всегда скручивается такими вот петлями да кольцами, когда изготавливается молнией ринуться вниз и схватить свою добычу! Ах! Мой хозяин! Мой бедный хозяин! Для него нет спасенья! Ничто уже ему не поможет!

И половины такого жуткого объяснения оказалось более чем достаточно, чтобы ввергнуть бедную Луизу в состояние, близкое к помешательству. От ужаса черты ее исказились почти до неузнаваемости, глаза выкатились из орбит. Она стиснула руки с такой силой, что, казалось, никогда уже их не разъединит, и вскричала глухим сдавленным голосом, приведшим наши сердца в содрогание:

– Мой муж! Мой возлюбленный муж! О, помогите мне его спасти, добрые люди! Не оставляйте его одного! О, не оставляйте!

Но сейчас жена нуждалась в помощи не меньше, чем муж. Не выдержав душевного напряжения, она без чувств упала ко мне на руки. Зади кинулся звать служанок, а я отнес бледную недвижную Луизу в ее комнату, даром что страшный рассказ старика и меня самого привел в полуобморочное состояние.

Наши попытки вновь разжечь угасшее пламя жизни наконец увенчались успехом. Луиза открыла глаза и повела вокруг испуганным взглядом.

– Ах, почему вы все еще здесь? – слабо проговорила она. – Неужели его жизнь ничего для вас не значит? Бегите к нему на помощь! Спасите его – или дайте мне умереть! Сохранив жизнь ему, вы сохраните жизнь и мне. Если он погибнет, умру и я.

– Он жив! Он жив! Благодарение Господу! – прокричал верный Зади, врываясь в комнату.

Тревожная бдительность побудила старика осмотреть все части нашего дома и своими глазами удостовериться, что проникнуть в него невозможно. Сейчас он, запыхавшись, прибежал с балкона, откуда павильон был виден как на ладони. К великому своему удовлетворению, Зади разглядел, что дверь и все окна там плотно закрыты, из чего он вполне резонно заключил, что хозяин своевременно узнал о приближении врага и предпринял необходимые меры безопасности.

– Вы слышите, моя дорогая? – воскликнул я, взяв Луизу руку. – Безусловно, такого известия достаточно для восстановления ваших телесных сил и душевного равновесия! У нас нет никаких причин волноваться за Сифилда, кроме той, что он оказался застигнут чудовищем врасплох, совсем не подготовленным. Но вы же видите, он успел оградиться от опасности. Теперь вашему мужу остается лишь спокойно сидеть в своем убежище, и змея либо вообще не обнаружит его близкого присутствия, либо просто не сумеет прорваться через защитные преграды, их разделяющие. Таким образом, все дело ограничится неприятной блокадой на час, а то и меньше. В конце концов змея устанет ждать и уползет искать добычу в другом месте, а наш друг выйдет на свободу, и все мы облегченно вздохнем.

Уверенность, с какой я успокаивал терзаемое страхом сердце Луизы, прочно владела и мною самим. Но Зади, слишком встревоженный положением своего хозяина, чтобы заботиться о чувствах других, бездумно поспешил разрушить надежду, которой я страстно предавался и которую пытался внушить страдающей жене.

– О нет, нет, нет! – воскликнул он. – Нельзя рассчитывать, что змея уползет так скоро! Когда анаконда выбирает какую-нибудь купу деревьев для своего обитания и резвится среди ветвей таким манером, как мы видели, обычно она остается там на целые дни и даже недели, терпеливо наблюдая за своей добычей, покуда не убедится в полной бесполезности выжидания и не покинет место, движимая невыносимым голодом. Но способность обходиться без пищи у нее поистине невообразимая, и, пока она не уползет прочь по собственной воле, никакая человеческая сила не сможет изгнать ее из облюбованного пристанища.

– О пресвятые небеса! – вся трепеща от ужаса, пролепетала Луиза. – Значит, моему мужу и впрямь нет спасения! Даже если этих тонких преград окажется достаточно, чтобы защитить его от ярости чудовища, в конце концов он все равно падет жертвой голода!

Мой нахмуренный взгляд заставил старика осознать всю неосторожность последних своих слов, но беда уже была непоправима. Какие бы утешительные доводы он ни измышлял, пытаясь смягчить впечатление, произведенное необдуманными речами, ничто уже не могло притупить стрелу, занесшую яд отчаяния в сердце его госпожи.

– Но почему, спрашивается, мы так уверены, что наш друг подвергается непосредственной опасности? – сказал я. – По твоему же собственному утверждению, Зади, с минуты, как ты оставил своего хозяина в павильоне, и до минуты, как мы увидели на пальме анаконду, прошло более часа. Не представляется ли более чем вероятным, что в такой пригожий день Сифилд решил прогуляться и покинул павильон еще до появления змеи?

– О ангел-утешитель! – воскликнула Луиза, хватая и прижимая к губам мою руку. – Будьте благословенны, вечно благословенны за такое ваше предположение! Действительно, почему бы ему было не выйти прогуляться? И таким образом спастись?

– Ох боже мой, – вздохнул старик и покачал головой. – Двери-то заперты, окна-то все затворены решетками…

– Ну и что? – перебил я. – Разве Сифилд когда-нибудь покидал свое любимое убежище, не приняв таких предосторожностей? Возможно, в самую сию минуту, когда мы здесь дрожим за него, он находится в милях отсюда! Возможно, для полной безопасности нашего друга только и требуется, что вовремя его предупредить, чтобы не возвращался в павильон, а шел сразу в дом! Давай же, Зади, поспешим на поиски Сифилда! Созови всех домашних слуг и паланкинщиков. Разделим людей на небольшие группы и пошлем по всем тропам, которыми он может вернуться к холму!

– Да, поспешите, поспешите! – вскричала Луиза. – Одна мысль, что вы можете опоздать, приводит мою душу в содрогание! Вся моя надежда, единственная моя надежда держится на том, что он уже покинул павильон. Поспешите же, друзья! Ах, поспешите найти моего мужа!

Видя такое страстное нетерпение, мы не стали мешкать ни минуты и тотчас же передали Луизу на попечение служанок. Потом срочным порядком собрали всех домашних рабов, вооружили их наилучшим доступным образом и с разных сторон подошли к роковому холму настолько близко, насколько позволяли деревья и кусты, укрывавшие нас от глаз анаконды. Зади не отходил от меня ни на шаг.

По пути я постарался собраться с мыслями, дабы подробно разузнать об опасности, грозящей моему сердечному другу. Моя собственная тревога и присутствие Луизы до сих пор не давали мне составить полное представление о положении Сифилда и о том, чего следует ожидать дальше. Но теперь, оказавшись наедине с Зади, я не замедлил приступить к допросу.

– Видишь, старик, – начал я, – как твой роковой крик «анаконда!» парализовал все души ужасом. Твое неблагоразумие станет совсем уже непростительным, если в конечном счете выяснится, что ты говорил не с твердой уверенностью в фактах, а преувеличил опасность из своей природной робости. Давай-ка постарайся сейчас взять себя в руки и отвечай мне спокойно и честно. Вполне ли ты уверен, что видел именно анаконду? И не переступил ли так или иначе границы правды в своем ужасном рассказе о ней?

– Сэр, – отвечал славный Зади, – будь даже это последнее слово, которое мне суждено изречь в здешней жизни, я все равно вынужден повторить сказанное прежде. Ведь одного имени этой твари достаточно, чтобы у любого уроженца нашего острова кровь застыла в жилах! И в том, что я не ошибся, увы, нет никаких сомнений! Раньше я уже дважды видел анаконд с расстояния не большего, чем сейчас, но не такой чудовищной длины и толщины. Наша страна быстро превратилась бы в безлюдную дикую местность, если бы, по счастью, анаконды не встречались крайне редко, ибо обычно они укрываются в глубине самых дремучих лесов. Там, обвившись вокруг ветвей какого-нибудь дерева, они с неиссякаемым терпением ждут случая ринуться вниз на свою добычу – первого же человека или зверя, которому не посчастливится проходить мимо. Как вышло, что анаконда выбралась так далеко на открытую местность, просто ума не приложу. Но поскольку совсем недавно закончился сезон дождей, вероятнее всего, змею принесло неодолимой силой какого-нибудь бурного горного потока.

За разговором мы продолжали двигаться вперед под покровом густого подлеска и наконец оказались не более чем в сотне шагов от чудовища. Теперь мы смогли рассмотреть рептилию совершенно отчетливо и охватить глазом всю протяженность гигантского тела. То было зрелище, возбуждающее в равной степени ужас и восхищение: самая необыкновенная, самая блистательная красота сочеталась в нем со всем, что способно внушить страх наблюдателю. И хотя, глядя на змею, я ощущал непроизвольную дрожь во всем теле, мне все же пришлось признать, что еще никогда прежде не видел я ничего более пленительного и приятного для взора.

Анаконда по-прежнему вилась и скручивалась бессчетными кольцами средь пальмовых ветвей, да с такой неутомимой живостью, с такой немыслимой быстротой, что зачастую глаз не успевал уследить за ее движениями. Порой она цеплялась концом хвоста за верхушку самого высокого дерева, вытягивалась во всю длину и начинала раскачиваться туда-сюда подобно маятнику часов, едва не касаясь головой травы, а в следующий миг, прежде чем глаз успевал уловить ее намерение, вдруг полностью скрывалась среди лиственных пологов. Иногда она скользила вниз по стволу, навиваясь на него кольцами, иногда закручивала самый конец хвоста вокруг корня, вытягивала в траве свое невообразимо длинное тело, а голову высоко поднимала и описывала ею в воздухе круги, то большие, то малые, в зависимости от своего капризного желания.

Именно последняя поза позволила нам с большей точностью разглядеть необычайное богатство и красоту раскраски рептилии. Длинное гладкое тело покрывал плотный панцирь блестящей чешуи, надежно защищавший от любого нападения. Голова была желтовато-зеленого цвета, в середине черепа имелось большое темное пятно, от него к челюстям шли узкие бледно-желтые полоски. Такого же цвета широкая полоса подобием ожерелья обнимала горло, по сторонам которого находились два оливковых пятна, формой напоминавшие щит. Вдоль хребта тянулась цепь своего рода черных волн с заостренными верхушками, от нее по бокам туловища зигзагом спускались узкие красные и широкие ярко-желтые полосы (чередуясь в строгом порядке), а ближе к серебристо-белому брюху они бледнели и незаметно исчезали. Но больше всего общему ослепительному эффекту пестрой раскраски способствовали бессчетные ярко-пурпурные пятна, беспорядочно разбросанные по спине рептилии, ибо при малейшем ее движении все они сливались в солнечных лучах с прочими контрастными цветовыми пятнами, образуя единое радужное сияние. Насколько я восхищался великолепием змеиного покрова, настолько же удивлялся громадной толщине жуткой твари: в обхвате она была не меньше, чем мужчина средней комплекции. Однако Зади, сопоставив длину туловища с толщиной, с уверенностью заявил, что анаконда сейчас в исхудалом виде по причине необычайно длительного голодания.

Спокойствие, с каким мы вели наблюдение, было внезапно нарушено, когда змея вдруг прекратила свои воздушные кульбиты и неподвижно застыла у подножия пальмы с поднятой и повернутой к павильону головой, словно прислушиваясь!

Боже, с какой бешеной силой заколотилось мое сердце! Если мой друг действительно сидел взаперти в павильоне (что с учетом всех обстоятельств казалось вполне вероятным), значит, вне всякого сомнения, чудовище почуяло его близкое присутствие и теперь приготовилось к решительной атаке! В окнах с закрытыми внутренними ставнями мы отчетливо увидели отражение мерзкой змеиной головы со сверкающими холодным огнем огромными пристальными глазами. Но казалось, даже сама анаконда испугалась своего ужасного облика: она тотчас отпрянула прочь, а затем опустилась наземь, скользнула вперед и кольцом обвилась вокруг павильона, как если бы решила бесповоротно лишить намеченную жертву всякой возможности бегства, заключив ее в свой непреодолимый магический круг. Пронизанный страхом за своего друга, я забыл о собственной безопасности – вскинул ружье к плечу, и пуля просвистела в воздухе. Будучи превосходным стрелком, я не сомневался, что направил выстрел точно в голову чудовищу. Но то ли у меня рука дрогнула от волнения, то ли ровно в тот момент рептилия чуть поменяла позу – не знаю. Одно лишь могу сказать наверное: ни малейшее содрогание гигантского тела не дало мне основания предположить, что змея хоть что-нибудь почувствовала. Тем временем Зади схватил меня за плечо и силком оттащил назад, в глубину зарослей.

– Ах, мистер Эверард! – вздохнул он. – Я прекрасно знал, что все наше огнестрельное оружие анаконде нипочем. Чешуйчатая шкура делает ее неуязвимой, если только не палить в упор. Сейчас вы просто-напросто подвергли опасности свою жизнь, ни на шаг не приблизившись к тому, чтобы помочь моему хозяину.

Змея и впрямь не обратила никакого внимания на мой выстрел. Напротив, она еще долго не оставляла попыток проникнуть в павильон сквозь какое-нибудь из окон. Но в конце концов, явно утомившись от бесплодных усилий, медленно отползла прочь и спряталась под зеленым зонтом пальмовых листьев. Мы уже знали, где она укрывается, но теперь пребывали в совершенной растерянности относительно средств, наиболее подходящих для спасения нашего друга.

Пока мы так вот стояли, не сводя глаз с павильона, дверь вдруг слегка дрогнула. Спустя минуту запор медленно отодвинулся, дверь на полфута приоткрылась, и из нее выскочила маленькая Психея – породистая левретка, любимица и неразлучная спутница Сифилда. Словно сознавая грозящую ей опасность, она стремительно бросилась вниз по склону холма, но еще стремительнее анаконда одним мощным рывком выпрыгнула из своего высокого укрытия и схватила несчастное животное. Мы услышали лишь короткий полузадушенный взвизг, знаменующий предсмертную агонию, ибо ужасные челюсти, шевельнувшись всего два или три раза, переломили собачке хребет и раздробили все кости. Затем змея подтащила добычу к подножию дерева (видимо, для необходимых в таком случае усилий ей требовалось зацепиться хвостом за ствол или крепкую ветку), растянулась в траве и принялась черным языком отделять плоть от костей раздавленной левретки.

Душевная боль, причиненная мне этим зрелищем, самим по себе тягостным и отвратительным, превратилась в невыносимую муку, когда после первых мгновений удивления и ужаса я сообразил, что оно означает! Теперь окончательно подтвердился факт, в который я, тщась сохранить хоть тень надежды, до сих пор упрямо отказывался верить. Сифилд действительно находился в павильоне. Очевидно, услышав выстрел моего мушкета, он понял, что друзья где-то рядом. Только он мог так осторожно приоткрыть дверь, чтобы выпустить свою маленькую любимицу из их общего убежища. И Зади был уверен, что заметил на шее у левретки ленточку, к которой крепилось что-то белое, не иначе записка. Значит, то было его послание НАМ! Крик о помощи! Священный призыв не покидать его в час крайней нужды! Страшно подумать, какие душевные муки он пережил! И какие душевные муки испытывал даже теперь! До какой степени отчаяния должен был дойти его ум, прежде чем его дрожащая рука решилась отодвинуть засов, служивший единственной преградой между ним и страшной гибелью! Как разрывалось его нежное, доброе сердце, когда он изгонял из укрытия свою любимую верную спутницу, посылая навстречу смертельной опасности! Как страстно надеялся он, должно быть, что резвость маленького животного позволит ему спастись бегством. И какой жестокой болью отозвался в нем чуть слышный предсмертный визг Психеи! Такие вот мысли – или во всяком случае очень похожие – почти лишили Зади рассудка.

– О! Силы милосердные! – снова и снова восклицал он. – Что же говорилось в письме? Что он борется с отчаянием? Увы! Увы! Это мы знаем, это мы понимаем! И все же стоим здесь, ничего не предпринимая, без плана действий, без всякой решимости, без всякой надежды!..

– Спокойствие! Спокойствие! – оборвал я старика. – Очевидно, что бездеятельное выжидание ничего нам не даст. Давай вернемся в дом и попробуем изыскать более действенное средство помощи Сифилду, чем наши слезы.

Мы обнаружили, что рабы уже возвратились из своего бесплодного похода и в подавляющем большинстве собрались во дворе, высокие стены которого служили надежным укрытием. Будучи уроженцами Цейлона, все они хорошо знали о нраве и повадках анаконды либо по собственному опыту, либо понаслышке; но, поскольку от страха они почти полностью потеряли соображение, никто из них не сумел подсказать нам верное средство, как расправиться с чудовищной рептилией. Двоим рабам я велел безотлагательно ехать в Коломбо, чтобы объяснить властям наше положение и потребовать подмогу, а также прислать к нам врача для Луизы и, если получится, раздобыть рупор. Затем я наведался к бедной Луизе и попытался вселить ей в сердце надежду, которой, впрочем, в собственном сердце не питал. В попытке своей я потерпел неудачу: Луиза пребывала в глубочайшем отчаянии. Не более успешными оказались и мои попытки уговорить ее покинуть сцену ужасных событий и вместе с моими посланцами отправиться в Коломбо – такая мера представлялась целесообразной как с точки зрения безопасности самой Луизы, так и потому, что ее отсутствие позволило бы нам уделять безраздельное внимание Сифилду. Но, убедившись, что она твердо решила оставаться поблизости от попавшего в смертельный переплет супруга, я вернулся во двор, где удрученные рабы все еще горько сокрушались о бедственном положении своего господина и рассказывали друг другу о страшных свойствах анаконды.

– Друзья! – воскликнул я. – Средь нас нет ни одного, кто не был бы облагодетельствован хозяином этого дома! Сейчас, когда над ним нависла угроза гибели, для нас настало время показать нашу благодарность за его доброту! Так пусть же последует за мной каждый, кто любит своего господина и носит в груди честное сердце! Давайте же презрим опасность и выступим в полном составе, чтобы силой освободить Сифилда! Мы вооружены и имеем превосходство в численности, в умственных способностях, в военном мастерстве. Чем смелее мы бросимся на врага, тем менее грозным он нам покажется. Жизнью клянусь, змея испугается нашей атаки и пустится в бегство, а мы получим бесценное удовольствие от спасения нашего друга! Итак, пусть все, кто разделяет мое мнение, покажут себя настоящими мужчинами и выстроятся на этой стороне двора!

Увы! Один лишь Зади отозвался на мое приглашение. Остальные – жалкие, малодушные бедняги, числом от двадцати до тридцати человек, – так и стояли на месте, дрожа, перешептываясь, с сомнением переглядываясь, как если бы каждый из них хотел найти оправдание собственной трусости в бесчестье соседа.

Через пару минут один из них, которого остальные назначили своим представителем, робко приблизился ко мне и, заикаясь от страха, высказал общее мнение: мол, нападать на оголодалую анаконду было бы сущим безумием.

Вынужденный отказаться от изначального плана, затем я решил проверить, обратят ли чудовище в бегство соединенные крики и вопли целой толпы людей, сопровождаемые многократными ружейными залпами. Необходимые приготовления вскоре были завершены, Луиза была предупреждена о предстоящем шуме – и мы действительно произвели такой оглушительный шум, который, казалось, и мертвых в могилах разбудит. Мы одновременно разрядили наши мушкеты, снабженные двойным зарядом, и град пуль обрушился на гигантскую змею, представлявшую собой отличную мишень. Однако она продолжала спокойно выделывать свои кульбиты среди деревьев, не обнаруживая никаких признаков, позволяющих предположить, что она заметила наше нападение.

После нескольких минут, проведенных таким образом без всякого успеха, у нас иссякли запасы боеприпасов. Вдобавок мы слишком утомились, чтобы упорствовать в заведомо бесполезных попытках.

День стремительно клонился к закату. Поскольку я непрестанно обдумывал нашу отчаянную ситуацию и перебирал в уме все возможные способы действий, мне наконец словно сама собой пришла идея, вполне достойная внимания. Но для ее осуществления требовалась ночная тьма. В книгах о путешествиях я часто читал о том, какую мощную помощь против нападения диких зверей оказывает огонь; как львы и тигры, забыв о своей жажде крови, бросаются наутек, точно самые пугливые животные, при виде горящей головни, которой угрожающе размахивают, или ярко полыхающей кучи сухой травы. Я твердо решил с наступлением ночи, вооружившись такими вот средствами устрашения, приблизиться к анаконде и испытать ее храбрость, пусть даже у одного только Зади достанет мужества помочь мне в моей опасной затее.

И вот наступила ночь, вокруг воцарилась зловещая тишина. Наш враг, однако, все еще бодрствовал: среди пальмовых ветвей время от времени раздавался шорох. Весь вечер я провел, стараясь утешить Луизу рассказами о нашей завтрашней решительной атаке, которая, заверил я, будет гораздо успешнее сегодняшней. Я счел благоразумным умолчать о задуманном ночном предприятии, исход коего и мне самому казался слишком неопределенным, чтобы с уверенностью обещать что-либо. Кроме того, Луиза, в своем общем нервном истощении, решительно нуждалась хотя бы в нескольких часах относительного душевного покоя, а таковой, по моему рассуждению, был абсолютно несовместен с тревогой ожидания, которую знание о нашем замысле непременно поселило бы в ней.

Наконец по знаку, поданному заглянувшим в дверь Зади, я понял, что все приготовления завершены. Луиза с закрытыми глазами лежала на диване, словно погруженная в летаргический сон. Я на цыпочках покинул комнату и уже собирался выйти из дома, когда вдруг сообразил, каким образом можно известить Сифилда о наших намерениях, не прибегая к помощи рупора, получить который рассчитывал только завтра. Я вспомнил, что совсем недавно научил своего друга распространенной в Европе забаве, когда два разделенных расстоянием человека, в согласии с предварительной договоренностью, передают друг другу сообщения посредством стука: каждая буква алфавита обозначается определенным количеством ударов, равным ее порядковому номеру, и таким образом составляются слова и фразы, сообщающие слушателю о действиях, которые он должен произвести по указанию своего незримого собеседника. Совсем недавно мы предавались такой забаве, чтобы озадачить Луизу и скоротать праздный вечерний час, и я тешился надеждой, что она сохранилась в памяти Сифилда. Во всяком случае, я положил немедля это проверить, и ночная тишина мне благоприятствовала.

Тонкая гладкая доска, звонко отражающая звук, и крепкий молоток были мигом найдены. С ними я поспешил на балкон и для начала стал выстукивать весь алфавит: один удар буква «А», два – буква «B», три – буква «C» и так далее до буквы «Z». Такой упорядоченностью стуков я рассчитывал привлечь внимание моего друга. Закончив алфавит, я тем же способом попросил Сифилда, если он меня понял, ответить мне тремя возможно более громкими ударами. О, силы небесные! Ждать пришлось недолго! Вскоре из павильона приглушенно донеслись три удара. Я бросился сказать Луизе, что нашел способ сообщения с ее мужем и что сейчас призову его не унывать, от ее имени и ради нее. Слабая меланхолическая улыбка и судорожное пожатие руки были мне наградой. Быстро воротившись на балкон, я заверил бедного узника, что прилагаю все усилия для его освобождения и что Луиза держится молодцом. Затем призвал его сохранять бодрость и не поддаваться приступам отчаяния, ибо он может не сомневаться: я его спасу или погибну при попытке. А под конец попросил посредством прежнего сигнала дать мне знать, что он всецело полагается на мою дружбу. После чего я дал отдых своему молотку, напряг слух и опять услышал – отчетливее прежнего – три желанных удара, раздавшихся в павильоне. Теперь, с приподнятым настроением и обновленными силами, я приступил к осуществлению своего ночного плана.

Около дюжины самых смелых домашних рабов и паланкинщиков, воодушевленных страстными призывами Зади, собрались во дворе с незажженными факелами в руках. Мой замысел состоял в том, чтобы под покровом темноты, освещая себе путь единственным потайным фонарем, подкрасться к холму настолько близко, насколько позволит подлесок. А когда дальнейшее продвижение станет небезопасным, мы быстро запалим факелы и, бешено размахивая ими над головой, с неистовыми воплями бросимся к павильону, чтобы наша атака сопровождалась всеми ужасами и преимуществами внезапности.

Зади, которому я доверил путеводный фонарь, шел впереди, я следовал за ним по пятам, а прочие держались позади. Таким вот образом, с величайшей осторожностью, в полном молчании, мы пробирались через кусты и колючие заросли, пока не оказались в два раза ближе к павильону, чем находились днем. Анаконда лежала прямо перед нами, спокойная и ничего не подозревающая. Мы с Зади повернулись к нашим спутникам и… Боже правый! Возможно ли описать наше изумление, нашу досаду, нашу сердечную горечь, когда мы обнаружили, что презренные трусы испугались опасности, теперь столь близкой, и, воспользовавшись темнотой, улизнули прочь один за другим! Со мной остался только Зади, и мы справедливо рассудили, что нападение всего двух человек не произведет желательного эффекта. Старик все же тешился надеждой пристыдить своих товарищей и пробудить в них прежнюю решимость. Я сильно сомневался в успехе такой попытки, но мне не оставалось иного выбора, кроме как последовать за ним и постараться удвоить силу его упреков и уговоров.

Однако ни упреки, ни уговоры действия не возымели: дикий страх заглушил в людях всякий стыд. Они назвали нас безумцами за нашу безрассудную готовность подвергнуться ярости голодной анаконды и, вместо того чтобы пообещать какую-либо помощь, решительно заявили, что вот только дождутся рассвета, а там унесут ноги подальше от опасности. Зади же между тем взял несколько факелов и принялся связывать их попарно.

– Бросьте, сэр! – крикнул он мне. – Не стоит тратить драгоценное время, пытаясь вдохнуть мужество в бессердечных негодяев! Пускай презренные трусы остаются здесь, а мы с вами давайте проверим: вдруг огня этих факелов – связанных по два, как видите, – окажется довольно, чтобы ослепить и испугать чудовище? В худшем случае мы просто погибнем вместе с нашим дорогим хозяином, но лучше умереть, чем уклониться от своего долга!

Я послушался старика, и мы торопливо зашагали обратно к павильону. Мы уже начали подниматься на холм, когда вдруг кто-то судорожно вцепился в мой локоть. Я резко повернулся: передо мной, задыхаясь от спешки и тревоги, стояла стройная женщина в белом одеянии, трепетавшем на ночном ветерке. О боже! То была Луиза! Наш разговор с рабами происходил на повышенных тонах, и голоса достигли слуха несчастной жены Сифилда, которой душевные терзания никак не давали уснуть. Она допросила своих служанок и сумела хитростью выведать у них, какого необычного рода предприятие мы затеяли. Затем она притворилась спящей, а как только служанки потеряли бдительность, тихонько выскользнула из своей комнаты, схватила факел и устремилась вослед нам, положив разделить с нами и опасность, и награду за смелость.

Когда я увидел Луизу и когда она в нескольких коротких выразительных фразах сообщила о своем отчаянном решении, внутри у меня все оборвалось. Тихим голосом я умолял ее вернуться в дом. Я сказал, что ее присутствие лишит наши руки силы, а сердца – мужества. Я спросил: разве страх за жизнь дорогого Сифилда не достаточно мучителен для нас с Зади, чтобы добавлять к нему страх еще за одну, не менее драгоценную жизнь?

– Я готова отдать за него жизнь! – только и ответила она на мои уговоры. – Неужели же я буду сидеть сложа руки, когда посторонние люди изо всех сил стараются спасти моего мужа? Чтобы потом до скончания дней винить себя за то, что ничего, совсем ничего для него не сделала в час крайней нужды? Неужели Сифилда спасут друзья, а беспечная жена даже и не попытается помочь? Нет, Эверард, нет! Я готова отдать за него жизнь!

С восхищением слушал я излияния этого благородного сердца! Как противостоять такой пылкой решимости, я положительно не знал! Мне пришлось уступить, хотя я и сознавал, что с Луизой наше предприятие обречено на неудачу. Ведь вместе с ней было бы безумием отважиться на крайнюю опасность, на какую мы с Зади вдвоем пошли бы без колебания.

Сейчас анаконда казалась более неспокойной, чем раньше. Безусловно, наши шаги и наши лихорадочные перешептывания уже выдали наше близкое присутствие. Тем не менее мы торопливо зажгли факелы, по паре которых держали в каждой руке, и, быстро вращая ими над головой, устремились вперед с истошными криками и воплями, казавшимися в мертвой ночной тишине вдвойне жуткими.

Резкий шум среди пальмовых крон, похожий на треск ломаемых веток, служил ответом на наш вызов. То анаконда, возбужденная страхом или гневом (не берусь сказать, чем именно), гигантскими прыжками перелетала с дерева на дерево, тонкие стволы которых сотрясались и гнулись под ее тяжестью. Одновременно послышалось яростное шипение, такое громкое и пронзительное, словно оно раздавалось прямо над нашими ушами; а глаза рептилии, сверкающие мстительным огнем, метали молнии сквозь ночной мрак.

Правду сказать, зрелище было совершенно ужасное: чтобы наблюдать его без содрогания, требовалось незаурядное мужество. Не стану отрицать, у меня волосы встали дыбом и кровь заледенела в жилах. А Зади, я заметил, крепко стискивал зубы, чтоб не стучали. Я повернулся к Луизе. Увы! Несчастная жена лежала на земле без чувств. Мгновенно забыв обо всем остальном, я отбросил в сторону факелы, подхватил бедняжку на руки и с помощью Зади спешно понес обратно в дом. Анаконда преследовать нас не стала, что можно считать единственной нашей удачей. Беспамятство длилось долго, а когда нам наконец удалось вернуть Луизе дыхание жизни, очнулась она для того лишь, чтобы снова и снова вызывать в уме кошмарные картины, которые ее воспаленное воображение раскрашивало (если такое вообще возможно) еще более страшными красками, чем было в действительности. Она непрестанно взывала то к мужу, то ко мне, а поскольку я не мог оказать успешную помощь в другом месте, с моей стороны было бы жестоко покинуть несчастную, не постаравшись утешениями и заверениями рассеять мрачные мысли, терзавшие ее горячечный ум.

Так прошел остаток ночи, к концу которой в нас осталось еще меньше надежд и решимости, чем было в начале. Забрезжило печальное утро. Но едва только солнце взошло над горизонтом, в комнату ворвался Зади. Глаза у него сверкали, а сердце колотилось с такой силой, что он задыхался и давился словами.

– О мистер Эверард! – воскликнул он. – Мой хозяин… мой дорогой хозяин! Он не потерял надежды!.. Не потерял мужества!.. Он пытается сообщиться с нами! Скоро мы узнаем, как у него обстоят дела… чего он хочет, чтобы мы сделали… каких действий ожидает от нас! Да, да!.. Скоро мы всё узнаем!

Прошло изрядно времени, прежде чем он достаточно успокоился, чтобы внятно объяснить причину своего бурного волнения. Оказалось, при зрительном обследовании павильона старик обнаружил просунутый в дверную щель лист бумаги, который застрял в ней уголком и теперь трепыхался на ветру, не в силах вырваться. Вне сомнения, то было письмо: Сифилд надеялся, что какой-нибудь удачный порыв ветра отнесет послание в нашу сторону, но, к сожалению, не сумел полностью протолкнуть листок в тесную щель. Прочитать письмо невооруженным глазом не позволяло расстояние, да и в любом случае Зади не знал грамоту, а потому он со всех ног бросился ко мне доложить о своем открытии, которое вселило в меня известную надежду, хотя и не такую сильную, как наполнявшая душу верного слуги.

Мы поспешили к павильону, подошли еще ближе, чем отваживались до сих пор, и с помощью превосходной зрительной трубы я попытался разобрать буквы, начертанные на жизненно важной бумаге. Увы! Единственное, что я сумел разобрать, так только то, что на ней действительно начертаны какие-то буквы: тонкий листок безостановочно трепетал на ветру и ни разу не пришел в состояние покоя хотя бы на две секунды кряду. Мое неистощимое нетерпение, мои неутомимые усилия долго боролись с очевидной невозможностью успеха, но так и не дали мне ничего, кроме твердого понимания: продолжать попытки – только время попусту тратить. Зади, затаив дыхание, неотрывно следил за каждым моим движением.

– Значит, не получается, да? – наконец проговорил он, мертвенно бледнея смуглым лицом и зримо дрожа всем телом. – Ну что ж, ничего не попишешь! Пойдемте обратно в дом. Но не падайте духом: я принесу вам бумагу.

– Да что такое ты говоришь, старик? – воскликнул я, пораженный столь неожиданным заверением. – Твое доброе намерение достойно твоего доброго сердца! Но ты просто станешь бесполезной жертвой своей преданности. Ты подвергнешь себя гибельной опасности, а письма все равно не принести не сумеешь. Такое не под силу ни одному смертному!

– Может, оно и так… может, вы и правы, – сказал индус. – Но я должен хотя бы попробовать. Мне чудится, будто голос хозяина кричит мне: «От этого письма зависит мое спасение!» Разве достоин я зваться его слугой, если останусь глух к крику своего хозяина? Клянусь богом моих праотцев, я либо вернусь к вам с письмом, либо никогда уже не вернусь.

С каждым произнесенным словом голос Зади крепчал, шаг становился тверже, и огонь решимости все ярче разгорался в его больших темных глазах.

За время нашего спора мы достигли двора, и там несравненный слуга в сосредоточенном молчании занялся необходимыми приготовлениями. Замысел состоял в том, чтобы с головы до ног укрыться под покровом, сплетенным из веток и пальмовых листьев, похожих на те, которыми змея, праздно резвясь или бешено неистовствуя в кронах деревьев, усеяла весь холм. Под такой вот лиственной накидкой он рассчитывал потихоньку подкрасться к павильону, не привлекая внимания анаконды.

– Я с самого раннего детства привычен к подобной работе, – пояснил старик. – В прошлом я слыл искусным охотником на слонов и при помощи такой уловки часто добывал этих громадных животных.

Еще несколько минут – и Зади облачился в свой необычный наряд. С собой он не взял никакого оружия, кроме кинжала. И он решительно воспретил мне идти с ним: сказал, мол, вы лишь подвергнете свою жизнь опасности, а помочь мне все одно ничем не сможете. Он был совершенно непреклонен, и мне пришлось уступить. Но я положил, по крайней мере, сопровождать благородного храбреца взглядом и страстными молитвами. С балкона, обеспечивавшего беспрепятственный обзор окрестности, я наблюдал за отважным Зади, пустившимся в смертельно опасное предприятие.

Из предосторожности он направился к холму кружным путем и приближался с той стороны, где павильон сокроет его от взора врага. Время от времени старик пропадал из виду среди подлеска. Но даже когда он снова показывался из зарослей, я порой сомневался в своем зрении – настолько осторожно и умело он перемещался на четвереньках, то камнем застывая на месте, то скользя вперед незаметным движением, почти неуловимым для человеческого глаза. Зади являл собой живой пример безграничного терпения, осторожности и ловкости, какие использует дикарь, устраивая засаду или бесшумно подкрадываясь к врагу.

Теперь, почти неразличимый в своем наряде среди высокой травы, обильно усыпанной сломанными ветками, Зади в тысячу мелких змеиных движений подполз к самой стене павильона. Сердце мое бешено колотилось: с одной стороны я видел анаконду – да, пока еще ничего не подозревающую, но все равно внушающую ужас своим обликом и показывающую свою чудовищную силу мощными прыжками с дерева на дерево; а с другой стороны, на расстоянии не более десяти ярдов от нее, я видел бедного немощного старика, чья сила заключалась только в храбрости и осторожности.

Зади меж тем сохранял такое спокойствие и такую неподвижность на своем нынешнем месте у входа в павильон, что чудовище никак не могло почуять неладное. Глаза индуса, неотрывно прикованные к змее, зорко следили за всеми ее извивами и изворотами, пока она с неутомимой живостью раскачивалась взад-вперед то на одной пальме, то на другой, то выше, то ниже. И наконец, ровно в тот миг, когда рептилия стремительно пролетела над Зади в немыслимо длинном прыжке, я вдруг заметил, что бесценная бумага исчезла со своего места, хотя и не успел уловить зрением, каким именно образом она оказалась во владении притаившегося под дверью человека.

Я в ликовании стиснул руки и от глубины сердца возблагодарил Господа. Но все еще далеко не закончилось. Отступление требовало не меньшей осторожности и ловкости, чем приближение к павильону, и никогда прежде не произносил я более пылких молитв, как в тот миг, когда живая груда ветвей и листьев пришла в движение. Медленнее часовой стрелки циферблата, чуть подаваясь то вперед, то назад, то вправо, то влево, она дюйм за дюймом ползла вниз по склону. Все дальше и дальше, все ниже и ниже… но вот наконец с невыразимым восторгом я увидел, что она уже почти доползла до подножия холма, и только теперь начал дышать свободнее. «Благородный Зади в безопасности», – сказал я себе. И в эту самую минуту то ли радость удачи лишила старика необходимой осторожности, то ли случайное повреждение защитного покрова явило взору рептилии нечто, возбудившее в ней подозрение… в эту самую минуту я увидел, как анаконда метнулась с дерева вниз, с быстротой мысли достигла подножия холма и обвила несчастного Зади тугими кольцами! Пронзительный крик ужаса вырвался из моей груди! Кровь застыла в моих жилах!

Но даже в таких страшных обстоятельствах поразительное присутствие духа сохранил Зади, поразительное мужество, проворство и мастерство проявил он, защищаясь от чудовищной твари. Твердой рукой выхватив кинжал, старый индус принялся наносить удар за ударом между непробиваемыми чешуями врага, с непостижимой ловкостью выискивая наиболее уязвимые места. В конце концов он ухитрился нанести такую глубокую рану, да в таком удачном месте, что анаконда, казалось, совершенно обезумела от боли и ярости: внезапно она распустила свои кольца и, обвив Зади одним только концом хвоста, мощным броском отшвырнула несчастного далеко в густые заросли – так случайно схвативший жгучую крапиву человек резко откидывает ее прочь от себя. Сама же змея стремительно отступила в свое укрытие под пальмовой кроной, где провела несколько времени без всякого движения, прежде чем вновь занялась своими воздушными играми, правда уже не обнаруживая прежней резвости.

Мои душевные муки не поддаются описанию! Несчастного Зади нигде не было видно! Что с ним стало? Скончался ли он при страшном ударе о землю? Или сию вот минуту бьется в предсмертной агонии? Я не видел никакой возможности спасти старика, но мне казалось бесчеловечным и неблагодарным бросить его на произвол судьбы, не исчерпав предварительно все доступные средства помощи. Движимый такими необоримыми чувствами, я выбежал из дома и поспешил к холму тем же путем, каким недавно шел Зади и который было легко проследить по примятой росистой траве. Вдобавок анаконда швырнула индуса как раз в ту сторону, куда вели следы, и представлялось вполне вероятным, что заросли будут надежно укрывать меня на всем моем пути до места, где он умирает. В пылу волнения и надежды я совсем забыл о чрезвычайной опасности своего предприятия, одна мысль о котором еще сутки назад повергла бы меня в трепет ужаса. Поистине, бурные эмоции сообщают человеческой душе силу, возвышающую ее над самой собой, и дают ей мужество встретить опасность и даже смерть, не дрогнув ни единой фиброй.

Внезапно мой слух привлекло какое-то слабое бормотание! Оно доносилось из зарослей неподалеку! Я напряженно прислушался. О святые небеса! То был голос Зади! Не теряя ни секунды, я бросился туда. Услышав мои шаги, старик открыл глаза, казалось уже смеженные вечным сном. Когда я опустился на колени с ним рядом, он узнал меня, и тень улыбки тронула его губы.

– Вот, возьмите, – прошептал он, с трудом поднимая руку. – Благодарение Богу, что я могу таким образом вознаградить вас за вашу доброту… Даже в змеиной хватке я крепко держал бумагу… Вот, возьмите, возьмите!..

Преданный старик протягивал мне письмо, за которое так дорого заплатил.

– Прошу, прочитайте вслух! – продолжал он. – Скорее, скорее, пока я снова не лишился чувств… теперь уже навеки… Дайте мне, по малой мере, удовлетворение узнать, чего хотел от меня мой хозяин! Увы, увы! Теперь вам придется вызволять его в одиночку!

– И я вызволю, не сомневайся, о благородное сердце! – ответил я, пытаясь поднять старика с земли. – Но первая моя помощь будет оказана тебе.

Напрасно Зади просил меня оставить его на волю судьбы. Не обращая внимания на уговоры и мольбы, я кое-как взвалил страдальца на плечи и, шатаясь под тяжестью ноши, приложил все усилия к тому, чтобы поскорее отойти на более или менее безопасное расстояние от павильона. С трудом мне удалось возвратиться на открытую местность. По счастью, кто-то из прислуги заметил нас из окна и поторопился пособить мне с моей печальной ношей. Наконец общими стараниями мы благополучно донесли Зади до дома и уложили на диван. Он опять находился на грани беспамятства, но действенное сердечное лекарство, незамедлительно в него влитое, восстановило его силы в достаточной мере, чтобы он остался в сознании.

Обследование показало, что руки-ноги у него целы. Но он получил жестокие ушибы при падении, и грудная клетка у него была сокрушена смертельными объятиями гигантской змеи. Бедняга не мог и пальцем пошевелить; его плачевное состояние вызвало бы жалость даже у самой бесчувственной натуры. Что же до меня, то я едва не сломился духом от такого вот дополнения к общему бедствию, усугублявшемуся с каждой минутой. Теперь я был единственным человеком, в чьи руки Провидение вверило жизни трех несчастных созданий! Никогда еще смертный не возносил к Небесам молитвы с таким пылом и таким неистовым рвением, с каким я молил Бога благодатью своей помочь мне в выполнении столь трудной и столь священной миссии!

Зади же, казалось, совершенно забыл о себе, о пережитых страшных опасностях и нынешних телесных муках. Он просил меня не тратить время на попытки облегчить его страдания и уверял, что письмо дорогого хозяина станет целительным бальзамом для его ран. Уступив настойчивым просьбам старика, я приготовился прочитать письмо, но при виде знакомого почерка слезы навернулись на моих глазах, и я лишь с трудом разобрал следующие слова:

«О, я хорошо вас понимаю, возлюбленные мои друзья! Ваши голоса, а прежде всего ваши неустанные, отчаянные старания освободить меня свидетельствуют, что вы рядом, что вы сострадаете мне и не щадите усилий для моего спасения! Увы, усилия ваши останутся напрасными! Смерть уже заключила меня в свой темный круг. Я уже попрощался с жизнью. В атмосфере, отравленной ядовитыми испарениями, непрестанно исходящими из пасти чудовища, долго мне не продержаться. Я умираю смиренно. Но не отягчайте мой последний тяжелый час страхом, что в своем стремлении помочь мне вы навлечете на себя погибель. Всем святым на свете заклинаю вас: предоставьте меня моей несчастливой судьбе и бегите – ах! – бегите подальше отсюда! Это моя последняя, моя единственная, моя самая страстная просьба! Эверард! Ах! Бедная моя жена! Не оставляйте мою Луизу, Эверард!»

Холодная дрожь пробрала меня до самых костей: известие о ядовитом воздухе лишило нас последней жалкой надежды, что в конце концов анаконда утомится тщетным ожиданием и уползет прочь, позволив Сифилду покинуть убежище. Теперь из письма стало ясно, что он погибнет задолго до того, как такое произойдет! Нашего друга либо спасет немедленная помощь, либо уже ничто не спасет! Зади разрыдался, и собственное мое горе усугубилось от мысли, что я невольно причинил новую боль верному сердцу. У меня просто душа разрывалась при виде столь безудержных проявлений печали. Внезапно старик испустил вопль, да такой громкий, что все вздрогнули.

– Нет! Нет! – восклицал он в сильнейшем возбуждении. – Нет! Он не распрощается с жизнью навеки! Еще есть способ!.. О я несчастный! Проклятья, вечные проклятья на мою старую голову, что я не вспомнил раньше! Ведь я мог бы спасти хозяина! Мог бы спасти! Если бы только я сообразил сразу, он был бы сейчас в безопасности! А теперь слишком поздно! Он обречен умереть, и все из-за моей глупости!

– Бога ради, старик, объяснись толком! – вскричал я. – Ты же видишь, наши посланники все еще не возвратились из Коломбо! Каждая потерянная секунда может стать роковой! Если ты действительно знаешь способ помочь Сифилду, скажи мне! Не медли же, говори! Какой способ ты разумеешь?

– Поздно! Слишком поздно! – повторил Зади. – Никто, кроме меня, не смог бы довести дело до конца. Но вот я лежу здесь, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, а никто другой не возьмется за такую отчаянную задачу!

– Способ, Зади! Способ! – потребовал я, почти обезумев от волнения.

– Ну что ж… – продолжал старик, часто прерывая свою речь стонами. – Как я уже упоминал, анаконда – самая прожорливая тварь в природе. Она непобедима, покуда возбуждена голодом, но, когда она пресыщается пищей, одолеть ее может даже ребенок: тогда отяжелелая от неумеренной трапезы змея утрачивает гибкость сочленений, теряет всю свою неутомимую резвость и погружается в неподвижное сонное оцепенение.

– Добрый, славный старик! – страстно воскликнул я, воодушевленный надеждой, которую его слова заронили в мою душу. – Верно ли то, что ты говоришь? Если бы мы сумели досыта накормить змею…

– Мой хозяин был бы спасен, – подтвердил Зади. – Но дело это смертельно опасное – и кто ж на него решится? Ах, будь только мои старые конечности такими, как два часа назад! Сумей только я сдвинуть прочь страшный груз, что давит мне на грудь и не дает дышать свободно!..

– Если я прав в своей догадке, – перебил я, – тогда бы ты подогнал к анаконде животного, предназначенного ей в пищу?

– Все стадо! Все стадо! – выкрикнул старик и упал на подушки, обессиленный волнением. – Эта мысль… – слабым голосом заговорил он после краткой паузы, – эта мысль с самого начала явилась мне в голову, но я по дурости своей посчитал затею невыполнимой: ведь из-за гибельной чумы, в последнее время свирепствовавшей в округе среди скота, всех животных пришлось перегнать отсюда в другую часть острова, и сейчас они слишком далеко, чтобы можно было успеть пригнать их обратно и использовать для спасения хозяина. А потому я в отчаянии выбросил из головы этот план. Но теперь, когда у меня нет сил его выполнить, я вдруг вспомнил!

– Что? Что ты вспомнил? – спросил я, задыхаясь от нетерпения.

– Вы же хорошо знаете ван Деркеля, богатого голландца, чье поместье граничит с нашим? На свете не сыскать другого такого упрямца. И поскольку ван Деркель как-то заявил, что наши страхи перед чумой беспочвенны, теперь он из чистого упрямства отказался перегонять свой скот вместе с соседским. Все стадо остается там в поместье, и легко можно было бы… но поздно, уже слишком поздно! Никто, кроме верного слуги, не отважился бы…

– Как! – перебил я. – По-твоему, верный друг не отважится?

Наши взгляды встретились. Глаза старика загорелись новым огнем, когда он признался, что теперь вся его надежда только на меня. Пламя его взора словно бы перекинулось в мое сердце, а благословения, которыми он меня осыпал, и благодарности, которые он вознес Небесам и мне, еще сильнее укрепили меня в уже принятом решении.

– Успокойся, друг! – промолвил я, двигаясь к двери. – Нужный тебе человек найден! Я пойду по пути, каким не пойдет никто другой, и сейчас оставляю тебя, чтобы приступить к делу.

Слезы радости потекли по щекам Зади.

– Да благословит вас бог моих праотцев! – воскликнул он, возводя глаза к небу. – Теперь я могу умереть со спокойной душой. Час спасения моего хозяина близок!

Не тратя времени, я поспешил в соседнее поместье. Я предложил тамошнему пастуху все свои наличные деньги, если он поможет мне подогнать стадо к пальмам на холме, но малый пришел в ужас от моей просьбы и деньги решительно отверг. Однако я не сдавался. От имени его хозяина я пообещал ему свободу, если только он отважится довести коров до небольшой рощицы, с севера отделявшей холм от открытой местности. Пастух заколебался, я применил всю свою силу убеждения, и наконец он дал согласие, но таким слабым голосом и с таким неуверенным видом, что я отчетливо понял: особенно рассчитывать на него не приходится.

Но по крайней мере, я не пренебрег ни одним из средств, которые могли бы поспособствовать к нашей с ним безопасности. Я велел рабам со всем усердием изготовить из веток и листьев две накидки наподобие той, под которой укрывался Зади в ходе своего опасного предприятия. Спрятавшись под защитными покровами, мы медленно погнали стадо перед собой. А поскольку всеми забытые из-за общего переполоха коровы два дня простояли в закрытом загоне, где нет травы для пропитания, от голода они сделались более послушными, чем были бы в другом случае. Таким образом, мы мало-помалу продвигались к холму, хотя и без того невеликая решимость моего спутника убывала с каждым шагом. Чтобы его подбодрить, я указал на спокойное поведение анаконды, которая уползла в свое лиственное укрытие и ничем не обнаруживала своего присутствия.

– Это-то меня и тревожит! – ответил дрожащий раб. – Она наверняка уже заметила добычу и теперь затаилась среди листвы, выжидая, когда мы подойдем поближе… Всё! Ни шагу не ступлю дальше. Я уже сделал довольно, чтобы заслужить свободу. Да и в любом случае я лучше проведу остаток своих дней в оковах, чем продвинусь еще хоть на фут вперед!

И, сказав так, он со всех ног бросился прочь. Оставшись один, я было приуныл, но опять воспрянул духом, когда обнаружил, что у меня и без пастуха получается гнать коров вперед и что они не чуют близкого присутствия голодной рептилии. Вскоре мы добрались до подножия холма. Здесь мне пришлось предоставить животных самим себе. Больше не погоняемые моим стрекалом, они поддались чувству голода, разбрелись по сторонам и принялись щипать траву. Но как же я обрадовался, когда бык отделился от стада и начал подниматься по склону! Я последовал за ним, и несколько спустя мы подошли к пальмам. Вокруг стояли тишина и покой. Не было слышно ни звука, кроме хруста разбросанных по траве веток под копытами быка. Казалось, анаконда бесследно исчезла…

Но внезапно в кронах пальм раздался громкий, резкий треск, а в следующий миг змея одним молниеносным прыжком метнулась вниз и обвернулась вокруг обреченной жертвы. Еще не успев осознать опасность, животное почувствовало, как широко раскрытые челюсти чудовища захватывают подгрудок и в него глубоко вонзаются острые клыки. Взревев от боли, бык попытался бежать и несколько ярдов протащил с собой своего мучителя. Но анаконда стремительно обвилась вокруг него тремя или четырьмя широкими кольцами и тесно их стянула, полностью обездвижив животное, которое теперь стояло на месте как прикованное, уже претерпевая ужасы и муки смерти. Первого же шума этой необычной схватки оказалось достаточно, чтобы все остальное стадо пустилось наутек.

Сколь бы неравной ни была схватка, закончилась она далеко не сразу. Сломить волю и истощить силы благородного животного было не самым простым делом. Могучий бык то катался по земле, норовя раздавить противника своим весом, то отчаянно напруживал все мышцы и жилы, тщась разорвать тесные путы. Он яростно встряхивался всем телом, бешено молотил копытами, извергал пену изо рта, вновь валился наземь и судорожно бился в попытках высвободиться. Но с каждым мгновением страшные змеиные клыки оставляли все новые и новые раны на его теле; с каждым мгновением анаконда все туже и туже стягивала свои смертоносные кольца – и наконец, после целой четверти часа неистового сопротивления, бедное животное осталось недвижно лежать на земле, вытянувшись во всю длину, и больше уже не подавало ни малейших признаков жизни.

Дальше я ожидал увидеть, как анаконда утолит голод, которым столь долго мучилась, но оказалось, такого рода рептилии не рвут добычу на части, а заглатывают сразу всю целиком. Размеры убитого быка не позволяли сделать это без предварительной подготовки, и теперь из действий змеи я узнал, почему для нее необходимо всегда держаться поблизости от какого-нибудь большого дерева.

Анаконда схватила добычу зубами и подволокла к самой крепкой пальме. Здесь она ухитрилась установить быка стоймя у ствола. А затем обвила дерево вместе с тушей одним широким кольцом, которое стягивала все сильнее и сильнее, покуда не раздробила каждую кость в мертвом теле на тысячу крохотных кусочков, превратив его в бесформенную груду плоти. Оставив рептилию за этим занятием, я поспешил обратно в дом, чтобы порадовать Луизу и Зади сообщением о достигнутом успехе.

Недавний рев быка уже подготовил старика к доброй новости. Невзирая на телесные муки, он кое-как подковылял к двери, чтобы меня встретить, и осыпал меня благодарностями и благословениями. Он доложил, что долгожданное подкрепление из Коломбо наконец-то прибыло и с ними приехал врач. Я тотчас же изъявил желание увидеть последнего и в разговоре с ним попросил передать Луизе благую весть о близком освобождении Сифилда, но с такими предосторожностями, дабы избыток внезапной радости не повредил ей в ее ослабленном состоянии. Затем, поручив заботам врача также и Зади, я заторопился обратно к павильону, собираясь покончить с делом. Старый индус напомнил мне, что обязательно нужно дождаться минуты, когда анаконда заглотит добычу и впадет в полную оцепенелость от первого несварения желудка.

– Недостатка в помощниках у вас не будет, – добавил он. – Мои товарищи готовы сопровождать вас не только потому, что мне удалось их убедить, что вся опасность миновала, но и потому, что среди местных уроженцев мясо анаконды почитается самой вкусной пищей.

И в самом деле, во дворе я обнаружил целую толпу рабов – мужчин, женщин, даже детей, – вооруженных дубинками, топорами и всякого рода другими средствами нападения, какие только подвернулись под руку. Отряд из Коломбо был хорошо оснащен огнестрельным оружием. И вот мы все вместе бодро и весело зашагали к холму, хотя по приближении к нему решили все же проявить известную осторожность.

Я поднялся на холм первым. Анаконда уже полностью обволокла добычу своей слизью и сейчас мускульными сокращениями проталкивала громадную бычью тушу в желудок, каковая задача требовала от нее колоссальных усилий. Прошел добрый час, прежде чем она завершила свою ужасную трапезу. Заглотив наконец быка, рептилия вытянулась на траве во всю длину, с раздутым до чудовищных размеров желудком. От ее былой живости и подвижности не осталось и следа! Из-за своего неумеренного аппетита она сделалась слабой и беззащитной, легкой добычей даже для наименее грозного противника из всех возможных.

Я поспешил положить конец этой долгой, мучительной трагедии и с небольшого расстояния выстрелил в чудовище из мушкета. На сей раз пуля попала в голову совсем рядом с глазом. Змея явно почувствовала, что ранена: она раздулась от злобы и ярости, и все краски пестрой чешуйчатой кожи засверкали ярче. Но отомстить обидчику анаконда была сейчас совершенно не способна. Она предприняла одну тщетную попытку вернуться в свое убежище среди пальмовых ветвей, но рухнула обратно на траву и осталась лежать там, недвижная и беспомощная. Выстрел моего мушкета был заранее условленным сигналом, известившим людей внизу, что они могут подходить без всякого опасения. Теперь все с торжествующими воплями ринулись к змее, и под градом бесчисленных ударов она вскоре испустила дух. Однако я не стал дожидаться завершения кровавой сцены, ибо мысли мои занимал бесконечно более важный предмет: я со всех ног бросился к павильону и громко постучал в дверь, запертую изнутри.

– Сифилд! Друг мой! – воскликнул я. – Откройте! Откройте скорее! Это я, Эверард! Я принес вам жизнь и свободу!

Прошло пять секунд, десять… но тщетно я ждал ответа. Быть может, Сифилда одолела усталость? Быть может, он спит и потому не отвечает? Я опять постучал и опять воззвал к нему, громче прежнего. Затем прислушался так напряженно, что различил тонкий писк мошки в павильоне. Силы небесные! Неужели я все-таки опоздал? Безумное отчаяние овладело мной. Я выхватил у одного из рабов топор, и после нескольких яростных ударов дверь распахнулась.

Я ворвался в павильон, лихорадочно огляделся вокруг – и увидел своего друга! О боже! Он неподвижно лежал в кресле: глаза закрыты, щеки мертвенно-бледны, черты благородного лица искажены почти до неузнаваемости. Произведенный нами шум, казалось, вывел его из долгого, глубокого беспамятства. При виде меня слабая улыбка тронула его посинелые губы; он попытался протянуть мне руку, но тут же бессильно ее уронил. Вне себя от радости, я заключил Сифилда в объятия и крепко прижал к груди.

– Вы спасены! – попытался сказать я, но горло мое перехватило от слез, и слова прозвучали неразборчиво.

– Да! – с трудом выговорил он. – Поистине, друг познается в беде! Но скажите мне… Луиза?..

– Она жива-здорова и ждет вас! – ответил я. – Давайте же, друг мой, взбодритесь! Сделайте усилие, стряхните с себя летаргическое оцепенение! Смотрите на пережитый ужас как на страшный сон! Пробудитесь к новому счастью, которое вам уготовано!

– Не уготовано… – слабо прошептал Сифилд. – Здесь я получил свой смертный приговор. Минуты мои сочтены. Луиза… ах, отнесите меня к Луизе!

В павильоне было жарко и нестерпимо душно. По моему приказу четверо рабов поторопились вынести Сифилда прямо в кресле наружу. Двинувшись вниз по склону, мы предусмотрительно развернули кресло таким образом, чтобы он не увидел мертвую, но по-прежнему внушающую ужас анаконду. Свежий воздух тотчас же оказал на страдальца благотворное действие, и силы его еще больше окрепли после нескольких капель сердечного средства, которым я позаботился запастись и которое теперь с величайшей осторожностью влил ему в рот.

По прибытии в дом мы обнаружили, что радетельный Зади уже приготовил для своего хозяина все необходимое. Кровать была постлана, возле нее стоял поднос со всевозможными закусками, и врач ждал в комнате, чтобы оказать столь нужную нашему другу помощь. Однако мы быстро поняли, что наилучшим лекарством для него станет Луиза. А поскольку врач полагал, что даме повредит скорее жгучее нетерпение увидеть мужа, нежели волнение, вызванное встречей с ним, мы уступили желанию Сифилда и, поддерживая под руки, сопроводили его в комнату к измученной ожиданием жене.

Не стану описывать ни эту беседу, ни ту, что состоялась позднее между Сифилдом и верным Зади: чувствительное сердце само заполнит этот пробел. Однако не могу не упомянуть, что, когда я объяснил моему другу, сколь многим все мы обязаны преданному индусу, он посылал за ним неоднократно, но прошло изрядно времени, прежде чем Зади наконец явился и утолил свое страстное желание броситься к ногам любимого господина. Почему же он так долго отказывал себе в удовольствии, коего жаждал всем сердцем? Да просто благородный старик не хотел, чтобы хозяин почувствовал себя в долгу перед ним, увидев, сколь жестоко он пострадал ради него! Словами не выразить, как глубоко тронуло и воссоединившихся супругов, и меня такое проявление деликатности и заботы.

Ах, как счастливо и как быстро пролетели первые дни, последовавшие за спасением моего друга! Увы, эти первые несколько дней оказались единственными, которым было суждено пройти счастливо. Вскоре стало слишком очевидно, что страдания, претерпенные Сифилдом в роковом павильоне, нанесли непоправимый ущерб его здоровью. С каждым днем его силы заметно убывали, и пораженный порчей цветок все ниже клонился к земле. Медицина оказалась бессильна перед его недугом. Он угасал на глазах, и в конце концов врач был вынужден признать, что всех средств медицинского искусства недостаточно, чтобы долго поддерживать жизнь в измученном теле пациента. Ни вынужденное воздержание от естественных отправлений, ни изгрызший внутренности голод, ни жгучая жажда, иссушившая горло, ни умственные муки, ни изнурительная борьба с отчаянием – ничто из перечисленного не повлияло на здоровье Сифилда столь разрушительным образом. Нет! Губительное действие произвели вредоносные испарения, исходившие из пасти анаконды и проникавшие в его тесную, душную тюрьму. Именно они, сгустившись в атмосфере малого замкнутого пространства, поразили организм несчастного подобно злотворной плесени и посеяли семена распада в самом существе его жизни.

Что пережили мы с Луизой, наблюдая за медленным, но неотвратимым приближением Сифилда к могиле, не передать никакими словами! Он дал Зади и трем его сыновьям свободу и отписал ему небольшое поместье близ Коломбо, вполне достаточное, чтобы славный старик ни в чем не нуждался до конца жизни. В предсмертные дни Сифилд часто напоминал мне о письме, которое написал в павильоне и ради которого Зади подвергнул себя гибельной опасности. Он просил меня считать письмо своим завещанием и часто повторял то же самое жене, проливавшей горючие слезы у его постели. Последние слова моего дорогого друга были такими же, какими он завершил то свое послание: «Не оставляйте мою бедную Луизу!» И последнее, что он сделал перед смертью, – это вложил руку Луизы в мою, после чего упал на подушки уже бездыханный, а Луиза грянулась без чувств у моих ног.

Однако, очнувшись, она настояла на том, чтобы увидеть Сифилда еще раз и поцелуем запечатлеть смертную разлуку. Я со страхом ждал, что осиротелая жена будет кричать и биться в рыданиях во время этой последней и самой мучительной сцены, но еще сильнее встревожился, когда увидел, с каким самообладанием она переносит свое горе. Она не промолвила ни слова, не издала ни вздоха, ни единая слеза не выкатилась из ее горящих глаз. Она долго недвижно стояла у постели, держа руку Сифилда, затем наклонилась к нему, коснулась бескровными губами навсегда сомкнутых век и медленно, безмолвно удалилась в свою одинокую вдовью комнату.

Для последнего упокоения Сифилда я выбрал место, которое он больше всего любил и где тяжелее всего страдал: гробница была воздвигнута в роковом павильоне. Мы с Зади сами предали нашего друга земле: мы сочли бы гроб оскверненным, прикоснись к нему чужие руки. Сифилд, освобожденный от страданий, покойно спал в могиле; его не столь счастливые друзья продолжали жить, оплакивая свою безвозвратную утрату.

Все свое имущество мой благодетель оставил в совместное владение нам с Луизой, и свою волю относительно нас он выразил совершенно недвусмысленно. Луиза была одной из прекраснейших представительниц своего пола, но я посчитал бы святотатством питать в своем сердце хоть одну мысль о ней, отличную от чистых мыслей, какие посещают человека в усыпальнице святой праведницы. Я не любил Луизу, нет, я благоговел перед ней! Увы, в скором времени она и правда стала святой на Небесах.

Она не жаловалась, но скорбела; она страдала, но молча. Однако, воспрещая своим устам признаваться, что горе неумолимо подрывает ее здоровье, она все равно не могла утаить своего плачевного состояния: о нем наглядно свидетельствовал ее изможденный вид. После смерти моего друга прошло несколько печальных недель, когда однажды утром перепуганные служанки доложили мне, что госпожи в спальне нет и что ночью она явно в постель не ложилась. Сердце тотчас подсказало мне, где искать несчастную, и я бросился к павильону. Она лежала на мраморной плите, покрывавшей могилу мужа. В мучительном приступе горя у нее лопнул кровеносный сосуд; тело ее уже остыло, лицо разгладилось и теперь хранило безмятежное выражение, а на губах словно бы играла едва заметная улыбка – и то была единственная улыбка, которую я увидел у нее за все время после смерти Сифилда. Луизу положили в могилу к возлюбленному мужу. Я же совсем сломился под тяжестью нового горя, обрушившегося на меня, и следствием моих невыразимых душевных терзаний стала продолжительная опасная болезнь.

Искусство моего врача спасло мне жизнь. Едва оправившись от недуга, я сразу же принял решение покинуть страну, которая сделалась мне ненавистна из-за горьких воспоминаний, с ней связанных. После смерти Луизы все состояние Сифилда, в согласии с завещанием, перешло ко мне. Я пытался уговорить Зади принять от меня хотя бы часть наследства, но он заявил, что щедрость хозяина и без того превзошла самые смелые его ожидания.

– Об одном все же осмелюсь попросить вас, – сказал он. – Два моих старших сына уже взрослые и могут сами о себе позаботиться, но третий еще летами мал, а смерть моя, чую, уже не за горами. Боюсь, братья станут его обижать или просто плохо за ним смотреть. Но если бы вы милостиво изволили взять его под опеку, сделать своим слугой, у меня не осталось бы ни одного неисполненного желания в этом мире. Под покровительством честного человека мой мальчик не может не вырасти и сам человеком честным.

Мирза – так звали мальчика, того самого, что теперь у меня служит, – находился в комнате с нами, и он присоединился к просьбе отца с такой горячностью, что отказать я не смог. В скором времени я покинул Цейлон, провожаемый благословениями Зади. Славный старик жив и поныне, я часто получаю от него весточки через третьи руки. Но в письмах, которые он надиктовывает для меня, всегда содержатся лишь две темы: беспокойство о благополучии сына и сожаление о потере любимого хозяина.

– Теперь вы знаете, – после минутной паузы продолжал Эверард, обращаясь ко всем присутствующим, – теперь вы знаете, каким образом я приобрел свое состояние. То был дар благодарности. Но воспоминания об ужасах, пережитых мною в ходе попыток спасти Сифилда (увы, так и не увенчавшихся полным успехом!), по сию пору приводят меня в содрогание и жестоко терзают душу. Вот почему я упорно избегал разговоров о происхождении моего богатства. Однако мне весьма огорчительно, что мое молчание на сей счет истолковывается как явное свидетельство какой-то моей вины и что ко мне относятся как к преступнику, осужденному за самые зверские злодейства, потому только, что я не почел нужным обнародовать обстоятельства своей частной жизни и растравить раны своего сердца для удовлетворения чьего-то праздного и дерзкого любопытства.

Эверард умолк, остальные тоже безмолвствовали. Все сидели красные от смущения, кроме Джесси, чье нежное сердце было глубоко тронуто печальной историей и чьи кроткие голубые глаза все еще блестели от слез, хотя одновременно в них сияла улыбка одобрения, адресованная возлюбленному. Наконец отец девушки набрался смелости нарушить неловкое молчание.

– Мой дорогой Эверард, – сказал он, – даже не знаю, как оправдать моих друзей, столько всего на тебя наговоривших, и самого себя, по дурости своей поверившего напраслине. По чести говоря, средь нас есть лишь один человек, чьи уста достойны передать тебе наши глубочайшие извинения. Вот пусть они так и сделают…

И с последними словами мистер Элмвуд поместил свою зардевшуюся дочь в объятия Эверарда.

Уста Джесси благомудро выразили общее извинение не словами, а поцелуем, и Эверард, прижав возлюбленную к груди уже как свою невесту, признал такое извинение не просто достаточным, а и полной наградой за все былые превратности судьбы.

Окно дядюшкиной мансарды

Пантомимическая история[35]

«Глазами Галилея смотрит он…»

Поуп[36]

«Тебя сопровождать незримо буду…»

Драйден[37]

Мой дядюшка гений и поэт. Он, разумеется, беден как церковная мышь и живет в мансарде. Я искренне его люблю за добросердечие, вот почему не колеблюсь раз в день рисковать своей шеей, взбираясь по шаткой крутой лестнице, только посредством которой и можно достичь его поднебесного обиталища. Однако, утрудив себя восхождением, я нередко обнаруживал, что дядюшка слишком занят Музами, чтобы уделить внимание столь ничтожному животному, как племянник. В таких случаях он ограничивался тем, что молча пожимал мне руку, прикладывал палец к губам и указывал на табурет у окна: сам хозяин всегда занимает единственный в комнате стул, да и тот может похвастаться лишь тремя ножками, а потому табурет пусть не особенно респектабельное, но гораздо более удобное и надежное седалище.

Но когда я утверждался на табурете – чем мне было себя занять? Подобные приступы вдохновения у дядюшки часто затягиваются надолго – и в чем же мне искать развлечения тем временем? Как подобает большому писателю, дядюшка признает достойными внимания только свои собственные сочинения, но к ним у меня душа не лежит, а обижать любимого родича, спрашивая у него творения какого-нибудь другого ума, мне решительно не хотелось. Таким образом, о чтении не могло идти и речи, но, чтобы глаза мои не томились совсем уж без дела, я занимал их наблюдением за домом напротив. С помощью карманной зрительной трубы я мог отчетливо видеть все, что происходит на втором и третьем этаже у наших соседей, и за несколько дней внимательных наблюдений настолько хорошо узнал всех членов этого незнакомого семейства, что проникся живейшим интересом к их делам, как если бы они касались меня самого.

Вы скажете, подобное систематическое шпионство – занятие не очень-то достойное. Не стану спорить. Но, с другой стороны, оно чрезвычайно занимательное, и в чаянии заслужить ваше снисхождение сейчас я намерен вас задобрить, поделившись с вами украденными знаниями.

Улица, где обретается мой дядюшка, довольно узкая, и квартал не самый фешенебельный. Но вся обстановка в доме, о котором речь, свидетельствует о значительном достатке. Глава семьи… удобства ради назовем его Семпрониусом, поскольку я, всецело поглощенный наблюдением за ним, еще не удосужился узнать его настоящее имя… так вот, глава семьи совсем не тот человек, которого я бы добровольно выбрал в качестве героя своей истории, но, как говорится, в нужде выбирать не приходится, и мне остается лишь принять этого господина таким, какой он есть. Похоже, Семпрониус страдает ипохондрическим расстройством, а поскольку в минуты слабости он склонен потакать своему дурному настроению, у меня нет ни малейшей надежды сделать из него образец героического стоицизма. С другой стороны, не питаю я надежды и на то, что он снабдит мою драму достаточно ярким персонажем злодея. Да, Семпрониус держит свою семью в ежовых рукавицах, и я уже понял, что он настоящий домашний тиран: при нем все чувствуют себя скованно, и только в отсутствие хозяина невинное веселье осмеливается посетить обитателей дома. Но все же я заметил, что ровно с той же неколебимой серьезностью, с какой он выговаривает своей жене или распекает прислугу, он каждое воскресенье принимает визиты одного бедствующего эмигранта (c чьими достоинствами и чьими нуждами меня как-то познакомил случай) и с неиссякаемым терпением выслушивает жалобы своего просителя, который никогда не уходит от него с пустыми карманами. Когда бедный джентльмен покидает дом, я всякий раз отмечаю, что походка у него стала тверже и легче. На глазах у него нередко блестят слезы, и, прежде чем свернуть с улицы, он неизменно оборачивается назад и, стиснув руки, устремляет благодарный взгляд на окно Семпрониусова кабинета. Значит, у Семпрониуса доброе сердце, пускай и совершенно несносный нрав. Ну что ж! Будем надеяться, что тяжелый характер нашего героя объясняется нездоровьем и возрастом, который явно близится к шестидесяти, судя по тронутым сединой волосам.

Думаю, он какой-то торговец. Предположение мое основывается на том, что первый этаж особняка, похоже, переделан под товарный склад. Кроме того, Семпрониус регулярно отсутствует дома в часы торговых сессий. Я склоняюсь к мнению, что он немного играет на бирже.

Но каким образом, скажите на милость, сей малосимпатичный с виду господин сумел заполучить столь бесценное сокровище, как жена, которую опишу ниже? Вернее даже, каким образом ему посчастливилось выиграть два необычайно крупных приза в лотерее Гименея?[38] Лотерее, в которой (да сжалятся Небеса над всеми бедными мужьями!) несть числа проигрышным билетам? Много лет назад Семпрониус потерял супругу… О! Она была достойна зваться царицей всего женского пола! Редкая красавица… золотое сердце…

– Так ты, значит, ее видел? – спросил меня дядюшка однажды, когда я возносил восторженные, но справедливые хвалы указанной даме. – Был с ней знаком?

– Увы, нет! Такого счастья мне не выпало…

– Но тебе рассказывали о ее прелестях и добродетелях?

– В жизни ни слова о ней не слышал!

– С чего же ты взял, что она была прекрасна обликом и нравом?

– Вам надобно знать, любезный дядюшка, что ее масляный портрет висит в гостиной второй жены. И никогда еще мой глаз не радовали черты более совершенные и лик более благородный – а в том, что лик этот принадлежал супруге Семпрониуса, нет ни малейших сомнений. На картине изображен и сам Семпрониус (только гораздо моложе), и поза, в которой художник запечатлел своих моделей, со всей определенностью свидетельствует о характере отношений между ними. Помимо того, даже если бы у меня не имелось иных причин заключить, что она доводилась Семпрониусу женой, я пришел бы к такому выводу на основании поразительного сходства между ней и юношей лет двадцати, который, по всем видимостям, является сыном нашего соседа и единственным отпрыском первого брака.

– Ну хорошо, хорошо! С красотой и браком все понятно. Допустим, она и впрямь была женой – но почему ты решил, что непременно превосходной?

– Иной она просто не могла быть, дорогой сэр! Каждый раз, когда Семпрониус недоволен своей нынешней спутницей жизни, он выразительно указует перстом на портрет, словно сравнивая покойную супругу с предметом своего порицания и выставляя ее достойным подражания образцом для всего женского пола. В свою очередь, вторая жена… сейчас она читает «Короля Лира» (в издании Бойделла[39], вот почему я отчетливо разглядел название на переплете), ну а коль такое дело, с вашего позволения, назовем ее Корделией[40]. Так вот, в свою очередь, Корделия, каждый раз, когда ее терпение оказывается на грани крушения в очередной домашней буре, вызванной несчастным нравом нашего друга Семпрониуса, устремляет взор на кроткий ангельский лик своей предшественницы, словно вопрошая: «А как бы вы поступили на моем месте?» Затем она поворачивается к сварливому мужу с самым безмятежным видом: от туч недовольства, еще минуту назад собиравшихся у нее на челе, не остается и следа. Она ласково берет Семпрониуса за руку, будто прося прощения за причиненную обиду, и не отходит от него, покуда умильными речами и обворожительными улыбками не прогоняет его скверное настроение, подобно тому как Давид своей арфой изгонял злого духа из груди неистового Саула[41].

– Но скажи, племянник, почему ты так уверен, что оригинала портрета уже нет в живых?

– Несомненно, наличие второй жены является достаточным доказательством смерти первой.

– Но может статься, никакой второй жены и вовсе нет. Корделия может быть дочерью Семпрониуса.

– Исключено, дорогой дядюшка, совершенно исключено! Тысяча разных мелочей… нежная близость между ней и Семпрониусом… властность, с какой она управляет домом… доверительное, но почтительное отношение к ней пасынка Эдварда (видите, я снова со спокойной душой раздаю имена соседям)… заметная разница в обхождении Семпрониуса с ней и упомянутым Эдвардом… Нет, Корделия может быть только женой, и никем иным. Кроме того, чтобы у вас совсем уже не осталось сомнений, вам следует знать: в семье также есть мальчик лет восьми-девяти, чьи черты обнаруживают такое же смешанное сходство с Корделией и Семпрониусом, какое Эдвард имеет с Семпрониусом и дамой, о чьем портрете я отозвался с пылким восторгом.

Таким образом, Корделия – супруга Семпрониуса. И какая супруга! Наверное, она единственная на свете женщина, достойная занять место своей предшественницы! Кажется, все ее существо состоит из мягкости и доброты, – и в самом деле, именно из таких субстанций она и должна состоять, чтобы вливаниями своего розового масла смягчать и подслащать уксус Семпрониусова характера. Я хорошо осведомлен о распорядке жизни Корделии, поскольку могу обозревать всю ее гостиную, смежную с кабинетом мужа. Здесь она проводит большую часть дня – за рукоделием, писанием, чтением. Несколько книг сейчас лежат на окне, и даже с такого расстояния и разбираю имена Шекспира, Купера и Пейли[42]. Именно здесь она решает все хозяйственные вопросы, и именно отсюда, как из своего средоточия, порядок, усердие и рачительность распространяются во все сферы домашней жизни. Для каждого рода занятия установлены свои часы: всегда деятельная, без шума, без спешки она умудряется устроить так, чтобы всякое дело делалось в нужное время и в нужном месте, и ведет все немалое хозяйство рукой столь же легкой, сколь твердой и уверенной.

Упомяну еще только два замечательно характеризующих Корделию обстоятельства, которые поразили и особенно восхитили меня. Во-первых, несмотря на вечные нотации мужа и постоянные указания перстом на портрет своей предшественницы, она по-прежнему держит последний в качестве украшения своей гостиной. Во-вторых, в своих попытках умиротворить Семпрониуса она никогда не терпит неудачи, и рядом с ней он неизменно выглядит менее мрачным и недовольным, чем в любое другое время, когда находится вне благотворного влияния жены.

Пасынок Корделии занимает комнату на третьем этаже, прямо над кабинетом отца, – и в ней царит атмосфера систематического хаоса. Книги, письма, старые перья и чернильницы валяются на всех креслах и столах в невообразимом беспорядке, а полуисписанные листы бумаги, испещренные кляксами и помарками, с такой частотой порхают по комнате, что у меня не остается ни малейших сомнений в том, что здесь обитает поэт. Не говоря уже о толстенной тетради в белом пергаментном переплете, куда юноша нет-нет да и записывает пару-другую строк, предварительно с минуту покусав кончик пера и походив кругами по комнате, бурно жестикулируя. Я также убежден, что стихи его преимущественно любовные и обращены к персоне отнюдь не воображаемой. Он ежедневно копирует что-то из упомянутой тетради на чистый лист, который тщательно запечатывает в виде письма и собственноручно отдает почтарю. Кроме того, порой Эдвард запирает дверь от непрошеных гостей (ах! бедняга и не подозревает, что я все вижу!) и по многу раз перечитывает какие-то записки, начертанные на тонкой блестящей бумаге с цветным обрезом и очень аккуратно сложенные, которые не забывает неоднократно прижать к губам, прежде чем дочесть до конца. Что же касается до особенностей его характера, то из своих наблюдений за всем происходящим между ним и отцом, а главным образом – между ним и некой теткой, часто посещающей семейство, я заключаю, что он натура чувствительная, впечатлительная и ранимая. Эдвард беспечен и довольно безалаберен: иногда оставляет ключ в замке секретера, где хранятся все эти billet-doux[43], а потом вдруг вспоминает о своей оплошности и с такой поспешностью мчится ее исправлять, что я всякий раз боюсь, как бы он не сломал себе шею на лестнице. Он очень добросердечен: никогда не пройдет мимо нищего, не подав милостыни. Он весьма расточителен: ежемесячного содержания ему никогда не хватает больше чем на две недели. Он горд и высокомерен: обратившись к отцу с просьбой то ли увеличить содержание, то ли дать денег вперед (точно не знаю) и сначала получив отказ, он вернул обратно банкноту, переданную ему Семпрониусом на другое утро, и предпочел дожидаться первого числа следующего месяца. Также я заметил, что временами Эдвард бывает немного не в духе без видимой причины, каковую особенность, полагаю, унаследовал от отца. Однако свое дурное настроение он никогда ни на ком не вымещает, если не считать спаниеля, которого он постоянно подкармливает за обедом и который любит спать, положив голову на ногу своего хозяина.

Единокровный же брат Эдварда, маленький Вилли, еще слишком мал летами, чтобы особо проявлять характер, но я сильно ошибаюсь, если он не обладает самым незаурядным талантом к художеству. Каждый клочок бумаги, попадающий к нему в руки, мгновенно покрывается плодами его воображения. Если у него отбирают карандаш, он рыщет по дому, пока не найдет кусок угля или мела, которым рисует пейзажи и разнообразные фигуры на дверях, стенах и столах, к большому неудовольствию своей любящей порядок матери и усердной горничной, чья влажная салфетка не питает ни малейшего пиетета к произведениям нашего малолетнего сэра Джошуа[44]. В считаные минуты творения его художественного гения навсегда исчезают, но напрасно бранит его мать, напрасно горничная отмывает и оттирает: он снова с неослабным рвением приступает к работе наперекор этим врагам искусства, и через пару часов стены, двери и столы вновь оказываются разукрашены, как прежде.

В моей истории никак не обойтись без описания вышеупомянутой тетки, которая, хотя и не является непосредственным членом семьи, имеет в ней немалое влияние. Судя по внешнему сходству с Семпрониусом, она приходится ему сестрой, причем определенно старшей: длинная, тощая, бледная… А носище у нее какой! А лошадиная челюсть!.. Она наведывается к ним почти каждый день, и при ней Семпрониус никогда не позволяет себе обнаруживать дурное расположение духа. Он человек расчетливый, дальновидный и выгоды своей не упустит: его уважительное обхождение со старой дамой заставляет предположить, что она весьма состоятельна, одинока, бездетна, а следственно, брат льстится надеждой занять далеко не последнее место в ее завещании. Я убежден не только в том, что у нее нет детей, но и в том, что сия почтенная дама и поныне остается жрицей Дианы[45], на каковое заключение меня наводит не только ее внешность и поведение, но также и чрезвычайная любовь, царящая между ней и толстой черепаховой кошкой[46], что обычно греется у камина в гостиной Корделии. Эта славная дама… (как бы нам ее наречь? «Он – Амандус, она – Аманда», говорится у Стерна[47]. Так пусть имя ей будет Семпрония). Итак, Семпрония, похоже, очень привязана к брату, но Корделию явно не жалует: обращается с ней с холодной формальной вежливостью; часто закусывает свои тонкие губы, словно желая подавить презрительную усмешку, которую на самом деле старается не подавлять; а если открывает одну из книг, лежащих у Корделии на столе, то обязательно сразу же поспешно ее захлопывает, после чего непременно пожимает плечами, трясет головой и набожно воздевает глаза к небу.

Последнее обстоятельство склоняет меня к мысли, что славная дама водится с методистами[48]. Однако Корделия полагает ниже своего достоинства обращать внимание на подобные мелкие выходки и на все презрительные усмешки золовки неизменно отвечает улыбкой нежнейшей кротости и ангельского снисхождения. Эдвард же со своей теткой состоит в открытой вражде: трех минут разговора с ней обычно достаточно, чтобы он полыхнул гневом и стремглав вылетел из комнаты, а она особенно благочестиво закатила глаза.

Несомненно, главным любимцем Семпронии в семье (я разумею, главным из двуногих) является маленький Вилли: он занимает в сердце тетки второе место после черепаховой кошки. Юный плут, похоже, знает об этом: гордо упиваясь светом милости, изливаемым лишь на немногих избранных, он всегда встречает Семпронию радостными приветствиями и добровольно подставляет свои розовые губы для поцелуя, а потом резвится вокруг ее кресла так же весело и беспечно, как бабочка порхает вокруг горшка с медом, – и я ручаюсь, почтенная дама редко приходит без жестянки леденцов.

Такие вот персоны составляют семью, обитающую в доме напротив, и такие вот знания о них я получил за пару месяцев ежедневных наблюдений. Но на днях произошли кое-какие события, возбудившие во мне еще сильнейшее любопытство к делам соседей. По счастью, мне удалось заразить своим любопытством дядюшку. Он согласился стать моим секретарем, и завтра – когда он изрядно запасется чернилами, перьями и бумагой, а я вооружусь вышеупомянутой зрительной трубой – мы намерены начать точные и систематические записи обо всем, что творится в соседском доме. Я буду сообщать, а он будет записывать.

Завершив вступительную часть повествования, которая была необходима для того, чтобы познакомить читателя с нашими dramatis personae[49], я приступаю к работе… Ага! Часы бьют десять – именно в десять Семпрониус обычно присоединяется к Корделии за завтраком, и я спешу занять свое место у окна дядюшкиной мансарды.

Вторник, 5 мая, 4 часа пополудни

Похоже, ваша новая должность секретаря, любезный дядюшка, нынче не потребует от вас больших усилий. Корделия со своим сыном отбыла в деревню и собирается провести там несколько дней – я видел, как служанка укладывает в дорожный сундучок два муслиновых платья и четыре смены белья; а Семпрониус со своим старшим сыном обедает в гостях – я видел, как он показал Эдварду пригласительную карточку и ткнул пальцем в отдельную строчку на ней, очевидно призывая помнить о назначенном часе обеда и вовремя подготовиться к выходу из дому, ведь пунктуальность не входит в число достоинств нашего поэтического юноши. Однако сегодня Эдвард не опоздает: в настоящую минуту он уже одевается… Вот к дому подкатывает наемный экипаж… Все, Семпрониус с сыном уехали, так что можете отложить перо, дорогой дядюшка.

Среда, 5 часов пополудни

Сегодняшний день обещает быть таким же бесплодным, как вчерашний. Семпрониус закончил одинокую трапезу в своем кабинете и сейчас пытается изготовить зубочистку. Похоже, дело у него не ладится: он уже испортил два пера и теперь в бешенстве швыряет обломки третьего в одну сторону, а перочинный ножик – в другую. Черт бы побрал раздражительного старика! Право слово, я сам вскипаю раздражением, на него глядя… Лучше поднимусь выше и посмотрю, чем там занимается Эдвард.

Впрочем, я мог бы и не утруждаться: Эдварда нет дома.

Смотрите! Смотрите-ка! Дверь в кабинет распахивается… сейчас будет что-то интересное… Тьфу! Это всего лишь наша старая дева Семпрония… Но с чего вдруг она явилась в неурочный час?.. Батюшки мои! Она приоткрывает дверь в гостиную Корделии и проверяет, есть ли там кто… Скажу прямо, у меня загадочное поведение Семпронии вызывает такое же недоумение, как у ее брата, который сидит, уперев руки в колени и весь подавшись вперед, с отвисшей челюстью и выпученными глазами. Он не на шутку озадачен!

Так… сейчас мы немного разберемся, что к чему. Семпрония усаживается с ним рядом, практически упирается носом ему в ухо (сочувствую бедняге! Мне лично такое близкое соседство со старой перечницей совсем не понравилось бы!) и открывает шлюзы красноречия, сопровождая свои словесные извержения самой выразительной жестикуляцией.

Что же такое она там докладывает? Что-то важное, без сомнения… и определенно весьма неприятное, ибо с каждым следующим ее словом Семпрониус все больше мрачнеет… Сейчас, охваченный негодованием, он порывается вскочить, но мучительница хватает его за руку и усаживает обратно в кресло, требуя выслушать все до конца… Однако признаки подавленного гнева становятся заметнее и заметнее… И вот! Кипящая лава вырывается из недр! В ярости своей он поистине ужасен – до сих пор я видел Семпрониуса в образе Юпитера Громовержца, только когда его выводили из терпения мелкие домашние неурядицы, но прежний гнев кажется легким ветерком по сравнению с нынешней бурей. В душе у него сейчас бушует ураган, смерч, гибельный жгучий сирокко[50] – никогда прежде не видел я человека в таком лютом неистовстве. Боже мой! Боже мой! Да что же могла рассказать ему старая карга?

Внезапно он перестает метаться по комнате, подступает вплотную к сестре и в упор на нее смотрит – несомненно, взывая к ее совести и сурово вопрошая, не ложь ли собственного измышления все, что она тут наговорила. Сестра глубоко оскорблена вопросом… она поднимает тощую желтую руку, словно собираясь призвать Небеса в свидетели… нет… нет… она указывает на дверь, ведущую на лестницу, и, судя по презрительной усмешке, сопровождающей сей жест, говорит брату, что там лежит путь к устранению всех сомнений. Да, так и есть! Семпрониус бросается к двери… в своем лихорадочном нетерпении никак не может отпереть замок… с силой пинает дверь, и та наконец поддается. Он знаком велит сестре следовать за ним и исчезает. У Семпронии из кармана чуть не выпадает молитвенник. Она останавливается, чтобы затолкнуть книжицу обратно, а затем со спокойствием святой праведницы идет за братом, чинно сложив руки перед собой.

Боже мой! Что же за подлость у нее на уме?.. Уже смеркается. Признаюсь, мне очень хочется выбежать на улицу и, когда они выйдут, попробовать скрытно проследить за ними… как знать, возможно, тогда я наконец выясню… Погодите-ка! Погодите-ка!.. Ага, я могу избавить себя от хлопот. Разрази меня гром! Прямо сию минуту милая парочка находится в комнате Эдварда. Семпрониус стоит перед секретером сына. Секретер заперт, но толку-то? Отец взламывает замок… один за другим выдвигаются ящики, из них извлекаются бумаги… Конечно же, все счета в полном порядке, никаких подозрительных записей в расходных книгах… О нет! Я слишком долго наблюдал за Эдвардом и слишком хорошо знаю его характер и сердце: такое решительно невозможно. Кроме того, вот сейчас Семпрониус обнаруживает наполовину полный кошелек и равнодушно отбрасывает в сторону. А! Теперь понял! Он тщательно обследует секретер: явно подозревает, что там есть потайной ящичек. Да, он хочет найти (о, я мог бы подсказать, где искать!) именно то, что Эдвард старательно от всех прячет. Бесценные сокровища, которые доселе не видел ничей глаз, кроме Эдвардова (и моего), – вот что ищет Семпрониус! Господи помилуй! Он нашел! Секретная пружина поддалась, ящичек сам собой выдвинулся! И что же в нем? Так… сначала на свет божий извлекается пачка писем, аккуратно перевязанная голубой лентой. (Вы успеваете записывать, дорогой дядюшка? Прекрасно!) Далее следует букетик, но такой засохший, что мне даже не угадать, какие в нем цветы. И наконец… клянусь честью!.. не что иное, как миниатюрный портрет в шагреневом футляре! Семпрониус трясет головой и показывает миниатюру сестре, – несомненно, оригинала портрета он никогда прежде не видел. Сестра взглядывает лишь мельком и пожимает плечами – представляется равно бесспорным, что она тоже никогда прежде изображенную там особу не видела и что о личности возлюбленной Эдварда пока можно только строить догадки. Однако гнев Семпрониуса не унимается: миниатюра брошена на пол, жалкий скелет букетика вышвырнут в окно. Увы, увы бедному Эдварду! Зловредная тетка каким-то образом раскрыла тайну, которую я полагал известной только нам двоим, и теперь исполнена решимости сполна поквитаться с племянником за то, что тот порой дерзает иметь мнение, отличное от ее собственного.

Пока Семпрониус шарит в секретере, наша рьяная блюстительница нравственности отнюдь не бездействует – она роется в платяном шкафу, ведь беспечный юноша оставил ключ в замке. Теперь Семпрониус читает одно за другим письма, содержание которых, впрочем, ему явно не по вкусу: едва пробежав глазами с полдюжины строк, он рвет каждое из них в клочья, но тут же принимается за следующее. Стойте! Стойте! Семпрония возгласом отвлекает брата от чтения! Она нашла нечто очень важное! Но не возьму в толк, что именно доставляет ей такую радость. Я вижу самый обычный белый канифасовый жилет, что висел себе на ручке кресла, ничего не подозревая и не замышляя предательства. А! Тетка обнаружила в нем внутренний кармашек, на груди слева, ровно там, где об него бьется сердце. С торжествующим видом Семпрония вытаскивает из кармашка ленту, украшенную серебряным шитьем.

Ну, по чести говоря, я все еще не вижу в ленте ничего плохого – однако Семпрониус держится иного мнения: он бросает на пол непрочитанные письма, хватает ленту и внимательно ее изучает. О! Теперь понял! Любовные послания не были подписаны, личность отправительницы так и осталась неизвестной, а на ленте вышито имя дарительницы – не берусь сказать, полностью или только инициалы. Но в любом случае наша мисс Грималкин[51] достигла своей цели: она вытягивает свою тощую шею на добрых пол-ярда, а лицо у брата темнеет и одновременно пышет огнем, ни дать ни взять яростный вулкан, – и вон из окна летят жилет с лентой.

Они падают прямо на голову прохожему, который, превелико изумленный сим неожиданным приветствием, останавливается, стаскивает с головы жилет и подбирает сверкающую серебром ленту… Да провалиться мне на месте, если это не Эдвард собственной персоной! Он тотчас узнает драгоценный залог любви – но здесь, выброшенный на улицу?.. Юноша в один прыжок оказывается у двери – колокольчик неистово звонит, звонит, звонит… Пожилой седовласый лакей открывает дверь, Эдвард вихрем врывается в дом, дверь затворяется. Вижу, Семпрониус и его милая сестрица услышали бешеный трезвон колокольчика, но прежде, чем они успевают сообразить причину, Эдвард уже стоит перед ними, задыхаясь от спешки и волнения, – с горящими щеками, вытаращенными глазами, разинутым ртом и со все еще трепещущей лентой в руке. Спаниель тоже признал собственность своего хозяина и притащил в зубах белый канифасовый жилет. Эдвард как вошел, так и застыл на пороге статуей, словно окаменев при виде двух заклятых врагов своей любви, а разбросанные по полу клочья писем не оставляют у него сомнений в том, что хранилище его самой сокровенной тайны было вскрыто.

– Пожалуйте к нам, молодой человек! Входите, прошу вас! Будем премного рады вашему обществу! – восклицает отец.

Не то чтобы я слышал каждое слово, но ничто не может более красноречиво выразить саркастическую любезность, чем частые приветственные кивки и помавания рукой, в то время как губы трясутся от гнева, а глаза мечут молнии. Теперь Семпрониус указывает пальцем на миниатюру как на окончательное и непреложное доказательство вины своего сына.

А как выглядит Эдвард? Как жалкий преступник, застигнутый врасплох? Вовсе нет! Первое, что он делает, – это поднимает с пола поруганную миниатюру и прижимает к сердцу, словно желая искупить дурное обращение с ней. А теперь подходит к отцу, медленным, но твердым шагом, с видом смиренным, но не униженным… берет его руку и почтительно подносит к губам.

На месте Семпрониуса я бы значительно смягчился сердцем и едва ли сумел остаться в таком гневе, в каком намеревался пребывать. Но то ли он сам сознает воздействие на него этого поступка и страшится проявить слабость, то ли стыдится пойти на попятный слишком скоро, да еще при свидетельнице, которая впоследствии не преминет упрекнуть его в малодушном неразумии… как бы то ни было, смиренность Эдварда не производит желательного впечатления. Напротив, Семпрониус выглядит разгневанным пуще прежнего: он с силой отталкивает сына и при этом резком движении невольно ударяет ему рукой по губам, которые как раз ее целовали. Эдвард быстро отступает назад и прикрывает рот носовым платком. Но тщетно он пытается скрыть кровь, хлещущую из разбитых губ: батист окрашивается алым. Это зрелище пронимает даже старую Грималкин: со встревоженным видом она бросается между мужчинами и хватает брата за руку.

Теперь на месте уже не Семпрониуса, а Эдварда я не отступился бы от своих сознательных добрых намерений и, собрав всю твердость своего характера, сказал бы так: «И все же, невзирая на столь грубое обхождение, мысленно я все равно с любовью целую руку, что столь неприязненно меня отталкивает. Да, я признаюсь! И вся моя вина состоит в том лишь, что я не признался раньше! Некая добродетельная девица владеет моим сердцем! Я люблю ее и буду любить до скончания жизни! Вот ее портрет – но он написан и здесь (тут я показал бы на свое сердце) красками, которые никогда не сотрутся. Возможно, поначалу вы не одобрите мою привязанность. Но вы только познакомьтесь с достоинствами моей возлюбленной, и я уверен, что получу ваше согласие на брак. Да что там! Я был бы уверен в вашем согласии даже сию минуту, если бы вместо того, чтобы рвать ее письма, вы имели терпение прочитать их».

И я, дорогой дядюшка, готов поставить свою зрительную трубу, в данное время бесценную, против старого гусиного пера, коим вы пишете, что именно такие слова или очень похожие произнес Эдвард, едва лишь унял кровотечение и смог говорить.

Он указал сначала на портрет, потом на свое сердце, потом на письма… Он стиснул руки и с восторженным видом возвел глаза к небу, свидетельствуя о совершенствах своей возлюбленной… Каюсь, я совсем не ожидал от вспыльчивого юноши такого самообладания и здравомыслия!

Семпрониус проявляет свой единственный талант: кипятится и бушует, расхаживает взад-вперед по комнате, бранится и сыплет проклятьями, призывает в свидетели небо и ад. А добрая сестрица между тем, завершив свои благие труды, сидит у окна и смотрит на улицу с таким равнодушным выражением, будто не имеет к происходящему ни малейшего касательства.

Оно и к лучшему: теперь, когда ее ядовитый язык умолк, буря начинает понемногу стихать. Вот Семпрониус останавливается, прислоняется к стене и неподвижно стоит так, приложив палец к щеке, погруженный в глубокие раздумья. Приняв наконец решение, он подходит к сыну и… благодарение Небесам! Отцовская любовь по-прежнему живет в его сердце, ибо он по собственной воле протягивает Эдварду руку. Юноша порывисто подается вперед, чтобы ее пожать… Но стойте! Семпрониус отдергивает руку и строго покачивает вверх-вниз указательным пальцем, несомненно излагая условия, на которых готов вернуть сыну свою благосклонность.

Эдвард отпрядывает назад и стоит неподвижно, с горящими глазами. Похоже, он борется со своими чувствами: не будь Семпрониус ему отцом, думаю, он с презрением отвернулся бы от него. Коротко говоря, для меня он выглядит так, будто выдвинутые условия мира предполагают полное и навечное отречение от возлюбленной девицы! Да, конечно, я прав: Эдвард наконец обретает дар речи, кладет одну руку на сердце, другую с самым решительным видом воздевает к небу – и, похоже, с каждым следующим произнесенным словом он все больше смелеет и воодушевляется. Но долго говорить ему не позволяют. Вновь разражается буря. Семпрониус прерывает сына новым громовым раскатом, и теперь, когда огонь ссоры опять разгорелся, гремучая змея в юбках то и дело оглядывается через плечо на мужчин и вставляет пару-другую слов, заботливо подпитывая пламя.

Ну слава богу! Неприятная сцена наконец завершилась. Гнев Семпрониуса внезапно сменяется ледяным спокойствием. Он разводит руками, пожимает плечами и с легким кивком произносит единственную последнюю фразу, после чего покидает комнату. Эдвард бледнеет и стоит как громом пораженный, словно не поверив своим ушам. Есть ли у вас догадки, дядюшка, что именно сказал Семпрониус напоследок? Что могло так потрясти юношу? Я лично в полном недоумении.

Тетка, однако, пока еще не считает нужным удалиться. Нет, она готовится прочитать племяннику длинную нотацию: она разворачивает стул, откашливается в платочек, разглаживает юбки и берет понюшку табаку. Затем приступает к делу.

Она зря старается: Эдвард не слышит ни слова, всецело поглощенный мрачными раздумьями. Старая дева могла бы беспрерывно говорить хоть до самого Судного дня, если бы ей не вздумалось подобрать с пола одно из писем, случайно оказавшееся прямо у нее под ногами, и начать зачитывать его в доказательство своих рассуждений, с насмешливым видом и театральной жестикуляцией. Хорошо знакомые слова заставляют Эдварда встрепенуться – он пробуждается от своей летаргии. Это бесцеремонное вторжение в тайны его сердца, это язвительное пренебрежение к его возлюбленной и к нему самому мигом возвращают юноше присутствие духа. Он прыгает вперед, вырывает письмо у тетки, а потом обхватывает ее обеими руками, поднимает со стула и быстро, но осторожно выносит на лестничную площадку. Семпрония выказывает все признаки недовольства: судя по разверстому рту, она громко протестует против своего недобровольного перемещения. Но вот она уже по другую сторону порога. Эдвард закрывает и запирает на щеколду дверь – и глаза мои больше не зрят сей образец женского совершенства!

Однако печалиться об этой утрате мне приходится недолго: почтенная дама врывается в кабинет к брату и с еще большим рвением возобновляет свои нападки на него. В ее отсутствие Семпрониус написал две записки, и в одну из них (очень короткую) он сейчас вкладывает пачку банкнот. Потом звонит в колокольчик и отсылает седовласого слугу с другой запиской. Тетка продолжает говорить без умолку, но ответа не получает. Безмолвный и мрачный, Семпрониус расхаживает по кабинету, не обращая на нее внимания. Похоже, он с нетерпением ждет возвращения посыльного.

Слуга возвращается, берет у хозяина записку с денежным вложением и снова удаляется… а минуту спустя Эдвард отодвигает дверную щеколду, и к нему входит тот самый слуга. Очевидно, славный старик догадывается о содержании записки: вручая ее, он отворачивает лицо и быстро проводит тылом ладони по глазам, словно вытирая слезы.

Несчастный влюбленный принимает записку, не дрогнув бровью, но самообладание изменяет ему, едва он прочитывает скупые строки. Записка выпадает из дрожащих пальцев, руки плетьми повисают вдоль тела… он упирается лбом в оконную раму и стоит так, полностью поглощенный своими горькими чувствами.

Старый слуга открывает чулан, достает оттуда дорожный сундук средних размеров и, не спросясь хозяина, принимается упаковывать в него содержимое платяного шкафа и комода. Увы, увы, бедный Эдвард! Теперь я знаю решение твоего непреклонного отца! За то, что ты обладаешь чувствительным сердцем, ценишь красоту и почитаешь женские добродетели, ты наказан не чем иным, как изгнанием из отчего дома.

Сундук упакован и обвязан ремнями. Теперь с печальнейшим лицом слуга протягивает Эдварду сундучный ключ. Эдвард не видит старика, не слышит, не обращает на него внимания… покуда не ощущает горячие слезы на своей правой руке. Вздрогнув, он выходит из оцепенения, опускает взгляд… почтенный слуга стоит на коленях, прижимая к губам руку своего молодого господина… Эдвард заставляет его встать, сердечно и ласково пожимает ему руку… поднимает с пола пачку банкнот, выбирает одну покрупнее и вручает преданному слуге. Но старик смотрит на нее с горестной усмешкой, качает головой… кладет банкноту на секретер и, закрыв лицо ладонями, покидает комнату.

Теперь Эдвард внимательно перебирает свои бумаги. Некоторые из них складывает вместе, снова перевязывает вышеупомянутой голубой лентой и прячет на груди. Банкноты помещаются в красный сафьяновый футляр и доверяются жилетному карману. Спаниель резвится вокруг стола, заливаясь радостным лаем, – вероятно, он понимает, что хозяин готовится к отъезду, и сам очень не прочь составить ему компанию. Но веселость пса составляет разительный контраст с печалью его хозяина.

О! По улице с грохотом катит наемный экипаж! Останавливается у дома Семпрониуса… дверь уже открыта… форейтор[52] спешивается. Теперь он и старый слуга заходят в комнату Эдварда и выносят оттуда сундук, подхватив с двух сторон за ручки. Так что же, мой бедный друг Эдвард! Ужели я расстаюсь с тобой навеки? Ужели твой суровый отец не позволит тебе даже дышать одним с ним воздухом? Клянусь, мое сердце обливается кровью за тебя!

И вот сундук привязан к задку кареты, форейтор уже в седле, ступеньки экипажа опущены. Старый слуга вновь появляется в комнате Эдварда. Юноша вздрагивает и видимым усилием воли заставляет себя последовать за ним. Но у самой двери он останавливается и оборачивается, чтобы окинуть прощальным взглядом комнату, в которой, вероятно, жил с самого детства… в которой провел столько счастливых и столько горестных часов… и которую теперь покидает, возможно, навеки! Он надвигает шляпу на глаза… я вижу, как дрожат его колени, когда он переступает через порог. Увы, бедный юноша! С разбитым сердцем ты покидаешь отчий дом. Похоже, тебе даже запрещено проститься с твоим безжалостным судией! О, не утрать терпения, не утрать стойкости в страдании своем! Сохрани свое доброе сердце чистым от всякой злой мысли о нем, кто при всей своей жестокости все равно остается твоим родителем. Пусть он отказался вести себя как отец, но никогда не забывай, что ты – сын.

Я слишком удручен отъездом Эдварда, чтобы спокойно наблюдать за милой парочкой в кабинете этажом ниже. Пусть себе занимаются чем хотят – я не удостою их своим вниманием. Посему, дорогой дядюшка, на сегодня можете отложить перо. Вдобавок через полчаса станет слишком темно, чтобы…

Сядьте! Сядьте обратно, дядюшка! Эдвард еще не покинул дом! Сейчас он стоит перед портретом своей матери, который, как я упоминал прежде, висит над диваном в гостиной Корделии. Глаза его прикованы к любимым чертам.

– Ах, матушка! – словно въявь слышу я голос юноши. – Хорошо, что ты спишь в могиле! Хорошо, что не видишь, как твоего единственного сына изгоняют из отчего дома и сердца, и тебе не приходится осушать поцелуями его слезы, которые непременно смешивались бы с твоими собственными! Возможно, будь ты жива, такого не случилось бы. Возможно, ты заключила бы в защитные объятия сына, сегодня лишенного крова и выброшенного в огромный мир, и мой суровый отец внял бы мольбам страдающей матери, просящей за свое единственное дитя… Ах, если бы ты была жива, матушка… если бы твое место не занимала чужая мне женщина!..

Нет! Нет! Последних слов Эдвард не произносил – я несправедливо сужу о его честном сердце. Он признателен Корделии за всю доброту, к нему проявленную, ведь смотрите: он повязывает ленту с серебряным шитьем на алебастровую вазу, стоящую на каминной полке. Несомненно, он хочет дать мачехе понять, что думал о ней при расставании с родным домом и оставил ей драгоценную ленту как безмолвное напоминание о своей неизменной дружбе. О, она обязательно найдет твой прощальный дар, бедный Эдвард, и своим чутким сердцем верно истолкует намерение и чувства твоего сердца. Она будет часто думать о тебе в твое отсутствие и прилагать неустанные усилия к твоему возвращению – и пока Корделия там, ты не будешь совсем забыт в отчем доме.

Юноша вновь поворачивается к портрету матери. На стене рядом с ним висит набросок с него, раскрашенный тушью: творение всевоспроизводящего карандаша Вилли. Копия нарисована на почтовом листе и пришпилена к стене булавкой – свидетельство подлинного тщеславия юного художника, бесстрашно подвергающего свою работу сравнению с оригиналом. В рисунке тысяча изъянов, но даже отсюда я вижу, что мальчику удалось уловить сходство. Эдвард порывисто снимает рисунок со стены, с благоговейным восторгом прижимает к губам и покидает комнату с такой поспешностью, словно боится, что вот-вот появится отец и отнимет у него вновь обретенное сокровище.

Вот он уже в карете… форейтор взмахивает кнутом… Все, Эдвард уехал!

Утро пятницы

О, я застал минуту приезда: фаэтон Корделии стоит перед домом, старый слуга и горничная вытаскивают из него подушки и несколько свертков. Дверь гостиной распахивается, и в комнату вприпрыжку вбегает Вилли, веселый, как жаворонок. Его мать определенно где-то поблизости. Под мышкой у мальчика какой-то бумажный рулон – темный и закоптелый, будто папирусный свиток, обнаруженный на раскопках Геркуланума[53]. Вилли разворачивает лист и держит перед собой, любуясь его отражением в зеркале. Ага, теперь понятно, почему мальчик выглядит таким гордым и счастливым. В доме, где они с матерью гостили, он нашел две старинные цветные гравюры, на одной из которых изображена сцена битвы, а на другой сцена охоты; и добросердечный хозяин порадовал будущего Рафаэля[54], подарив ему обе. Ну что сказать, Вилли! Это и впрямь настоящее сокровище!

Ага, смотрите! В гостиной появляется Корделия… по пятам за ней идет старый слуга… Вижу, она уже знает об изгнании Эдварда: ее бледность и удрученный вид не оставляют в том никаких сомнений. Не снимая накидки, она медленно подходит к дивану, садится и неподвижно сидит, опершись локтем о стол и склонив голову на ладонь, погруженная в мысли явно не из приятных. Теперь Корделия задает слуге несколько кратких вопросов… получает равно краткие ответы… потом отсылает слугу прочь и велит Вилли последовать за ним.

Она остается одна. Сидит, сцепив руки и уставив глаза в ковер. Потом воздевает руки к небу, словно мысленно произнося молитву… отирает слезу со щеки. Ах! Суровый муж давно приучил бедняжку к такому безмолвному выражению печали. Вот она встает и с отсутствующим видом ходит взад-вперед по комнате. Взгляд ее падает на цветочную вазу, вокруг которой повязана расшитая лента! Она останавливается… похоже, пытается вспомнить, видела ли ленту раньше… затем отвязывает ее и читает серебряные буквы, горестно качая головой… на бледном лице играет меланхолическая улыбка. Теперь Корделия отпирает лакированный шкапчик, где хранит самые ценные свои украшения, и кладет расшитую ленту в один из ящичков. Вдруг она вздрагивает, захлопывает шкапчик, торопливо запирает замок и прячет ключ в карман.

Дверь открывается. Входит Семпрониус. Значит, Корделия услышала его шаги на лестнице. За ухо у него заложено перо, – полагаю, он только что вышел из своей конторы (вероятно, расположенной в глубине дома), чтобы поприветствовать вернувшуюся из деревни жену. Однако визит этот, кажется, Семпрониусу совсем не по душе: он похож на провинившегося школьника, который ожидает нагоняя от учителя. Обмен приветствиями завершен, и далее сцена становится довольно комичной: он не очень хорошо понимает, как приступить к рассказу о том, что произошло в ее отсутствие, а она не склонна облегчать ему задачу.

Оба молчат. Он вздыхает, покашливает, возит ногами по ковру и неловко ерзает на стуле. Браво! Каким необычайно вежливым стал наш герой! Он настаивает на том, чтобы помочь жене снять накидку, которую затем аккуратно складывает. Но разговор все не клеится. Семпрониус подходит к окну и до самого верха поднимает одну жалюзи. Благодарю вас, любезный сэр! Она мне сильно мешала, а теперь я вижу вас гораздо лучше. Семпрониус подбирает с пола вязальную спицу… смотрит в окно, барабаня пальцами по раме… идет к камину и ставит свой хронометр по каминным часам – они сломаны и вот уже девять дней не ходят, насколько мне известно.

Но Корделия, чье нежное сердце не выносит зрелища нравственных страданий, пусть сколь угодно заслуженных, наконец избавляет мужа от тягостного смущения. Она встает с дивана, подходит к нему с видом, выражающим самое дружеское участие и одновременно самую благородную укоризну, берет за руку и подводит к портрету покойной супруги. Во всем облике и во всей позе Корделии сейчас столько возвышенного благородства, что она представляется мне созданием высшего порядка! По лицу превосходной жены ясно видно, что сию минуту она говорит мужу так: «Кабы те уста могли сейчас произнесть: „О ты, суровый отец, где сын мой?“ – смогли бы вы ответить на такой вопрос?»

Семпрониус потупляет взор, не смея посмотреть в лицо ни неодушевленной матери своего сына, ни его живой заступнице.

Теперь несравненная Корделия умоляет мужа не быть жестоким к сыну и самому себе – она дает волю безудержным слезам и старается смягчить его ласками, выражающими самое искреннее участие и благоволение. Сумеет ли Семпрониус противиться ее мольбам?

Нет, нет! Такое было бы невозможно, если бы он уже не сотворил столь великую несправедливость, – уступить сейчас для него значит признать, что он проявил непростительную суровость в деле: ложный стыд препятствует ему отменить приговор, выносить который не следовало ни в коем случае. Если он не объявит Эдварда недостойным сыном, то невольно выставит себя самым безжалостным отцом. Посему, чтобы избежать осуждения за содеянную ошибку, Семпрониус намеренно ожесточает свое сердце и ослепляет свой рассудок – и теперь он пускается в длинный, оживленный рассказ о произошедших событиях. Ах, как хотелось бы мне сейчас стоять с ним рядом, чтобы время от времени поправлять его с точки зрения фактической достоверности – хотя бы из одной только любви к его славной сестрице, которая, умей я владеть кистью, была бы изображена на семейном портрете в далеко не лестных красках!

Своим рассказом Семпрониус не произвел желательного впечатления на жену, но по крайней мере в очередной раз убедил себя самого в том, что поступил совершенно правильно. Было заметно, как важность и самодовольство возрастают в нем с каждой следующей фразой: чем дольше он говорил, тем сильнее краснел лицом и тем бурнее жестикулировал. Поначалу его единственной целью было скрыть под видом обиды, как глубоко подействовали на него речи Корделии; но он успешно распалил себя до настоящей ярости, которая теперь полностью овладевает его разумом, побуждая к несправедливым нападкам даже на саму Корделию. Ее слезы, хлынувшие с новой силой… внезапный румянец, заливший бледные щеки… мягкий укоризненный взгляд, который она устремляет на своего обвинителя, словно объявляя себя оправданной перед судом своей совести… все эти обстоятельства не могут быть вызваны ничем иным, кроме как каким-то суровым упреком, в порыве гнева высказанным Семпрониусом своей восхитительной жене. Возможно, он обвиняет Корделию в том, что она потворствует Эдварду в его непослушании… что она уже давно посвящена в его амурные дела, что не иначе она знакома с чертовой девицей и именно через нее пасынок завязал знакомство, ныне грозящее, на взгляд Семпрониуса, разрушить материальное благополучие и респектабельное положение, над созданием которых он трудился всю жизнь… Но какая бы вина ни вменялась бедной Корделии, в сию минуту разгневанный супруг прекращает свои упреки. Бьют церковные часы, – полагаю, они напоминают Семпрониусу, что пора отправляться на биржу, ибо он вдруг стремительно выходит из гостиной и хлопает дверью с такой силой, что окна дребезжат. Неотложные дела призывают и меня тоже. А посему, дорогой дядюшка, я с вами прощаюсь до вечера.

Вечер пятницы

Семпрониус обедает в четыре: сегодня трапеза была необычно короткой. Еще нет пяти, а наш герой уже заперся в кабинете – верный признак того, что он по-прежнему не в духе. Ах! В отличие от него Корделия никогда не поддается раздражению. Со смиренно-печальным видом она сидит за фортепьяно. На пюпитре перед ней стоит раскрытая книжица – судя по синей обложке и соотношению нотных знаков к тексту внизу страницы, это эдинбургское издание «Шотландских песен». Вероятно, Корделия поет какую-нибудь грустную балладу, соответствующую ее нынешнему настроению. Медленные движения пальцев, выражение лица и легкий (едва заметный) наклон головы к левому плечу заставляют предположить, что она играет адажио.

В комнату входит девушка с картонкой для лент. Уверен, где-то я ее уже видел. А, вспомнил! Она служит на посылках у модистки, живущей через несколько домов от нас. Она открывает картонку, но Корделия отрицательно качает головой. Похоже, в настоящее время у нее нет нужды в лентах. Но почему девушка заметно удручается, получив такой мягкий отказ? Она боязливо озирается, а потом – о боже! – вдруг выхватывает из картонки письмо и бросает на колени Корделии… а секунду спустя уже несется вниз по лестнице, рискуя сломать шею. Посланница, должно быть, совсем не знает Корделию, если полагает, что та примет письмо, доставленное столь таинственным способом. Разумеется, Корделия вскакивает из-за фортепьяно и пускается в погоню за беглянкой… письмо упало на пол… Но стойте! Уже взявшись за дверную ручку, она вдруг останавливается. Взгляд ее устремлен на письмо, сейчас лежащее на ковре… кажется, она узнала хорошо знакомый почерк.

Да, так и есть! Корделия кидается к письму, порывисто его хватает и прячет на груди, вся заливаясь румянцем волнения. Теперь она открывает другую дверь – противоположную той, через которую выбежала служанка модистки… и, вероятно, ведущую в спальню в глубине дома. Дверь затворяется, больше я Корделию не вижу.

Ну и как все это понимать? Я слишком хорошо знаю нашу героиню, чтобы… Могло ли у меня сложиться ошибочное мнение о ее характере и нравственных принципах? Боже! Если окажется, что я обманулся в своих представлениях о женской добродетели здесь, впредь я не стану искать ее нигде больше!

Ох! Опасаюсь, тайна будет раскрыта пренеприятнейшим образом. Дверь с лестницы распахивается, появляется Семпрония, которая за руку заводит в комнату… не самым мягким и вежливым манером, надо признать… служанку модистки! Почтенная жрица Дианы пышет гневом. Что же случилось? Видимо, она столкнулась с девушкой на лестнице, а если та бежала вниз с такой же поспешностью, с какой покинула гостиную, неудивительно, что в праведном сердце старой мисс Грималкин возбудились подозрения, – вот она и притащила ее обратно, чтобы допросить в удобной обстановке.

Допрос ведется не в самом спокойном тоне. Наша любимая тетушка несколько более возбуждена, чем подобает великому инквизитору, а предполагаемой преступнице, похоже, силы духа не занимать. Теперь обе говорят одновременно. Не будь я посвящен в дела семьи, я бы подумал, что Семпрониус привез в дом двух торговок c Биллингсгейтского рынка[55].

Пение двух этих соловушек достигает слуха нашего героя, и он покидает кабинет, дабы насладиться им в полной мере. Он строго вопрошает, в чем причина такого шума, но дамы продолжают крикливо пререкаться, не обращая на него внимания. Семпрония яростно роется в картонке, а служанка модистки с саркастической любезностью выворачивает свои карманы, призывая старую деву удостовериться, что ни в наперстке, ни в терочке для мускатных орехов ничего не спрятано. Буря бушует сильнее прежнего, но тут Семпрониус взрывается громовым раскатом, и обе испуганно умолкают. Он грозит девушке пальцем. Он указывает вниз, на улицу. Полагаю, он угрожает, что пожалуется на нее хозяйке, ибо она вдруг заметно робеет, тихонько пятится к двери и наконец выскальзывает из гостиной с видом человека, который рад убраться вон подобру-поздорову. Семпрония, однако, после бегства противника приходит в еще более воинственное настроение. Она продолжает свою пылкую речь, не замечая раздраженного нетерпения брата, который расхаживает взад-вперед по комнате и… но вдруг он резко останавливается и с совершенно ошеломленным видом уставляется на сестру. Очевидно, с языка у нее сорвалось какое-то важное слово, задевшее в нем самую чувствительную струну. Кажется, и сама Семпрония смущена своим опрометчивым заявлением. Она молчит… потом собирается с духом. С выражением дьявольской решимости она ударяет кулаком правой руки по раскрытой ладони левой, а затем хватает брата за рукав, затаскивает обратно в кабинет и затворяет дверь.

Секрет, который она сейчас сообщает, явно не из пустяшных. Каким тревожным, каким мрачным выглядит Семпрониус! Теперь он вскакивает со стула и открывает дверь в гостиную. Удостоверившись, что там никого нет, он заходит и знаком зовет сестру за собой. Милому созданию не нужно повторять дважды. Они подступают к бюро Корделии… оно не заперто. Стыд и позор Семпрониусу! Он осматривает перья, проверяя, пользовались ли ими недавно, а почтенная сестрица обследует чернильный прибор, нет ли на подставке свежих капель, и ощупывает сургучную палочку, не сохранилось ли в ней остаточного тепла.

Не обнаружив ничего подозрительного, они возвращаются в кабинет. Семпрониус, однако, направляется к своему письменного столу и тщательно пересчитывает листы почтовой бумаги: если жена ведет какую-то переписку втайне от него, он узнает об этом по недостаче листов в пачке. Ах, мой достойный друг! Вы вполне заслужили участь, которой опасаетесь! Признаться, мне надоел этот tête-à-tête![56] Происходит ли что-нибудь интересное в других комнатах? Стойте! Говорил ли я вам, дорогой дядюшка, что на третьем этаже имеется заброшенная кладовая комната, смежная со спальней Эдварда, ныне покинутой? В кладовую никто никогда не заходит, кроме как для того, чтобы убрать на хранение пустые коробки или ненужную мебель, а потому Вилли устроил в ней художественную мастерскую, где может трудиться, не опасаясь помехи. Здесь он проводит по много часов кряду, орудуя карандашом и кистью; здесь он сидит и сейчас.

К стене пришпилены две цветные гравюры, и мальчик часто отвлекается от дела, чтобы полюбоваться великолепной палитрой красных, синих, зеленых и желтых цветов, с которой, впрочем, в нынешнем своем творении он соперничать не может, поскольку опустошил все свои баночки с красками и теперь вынужден довольствоваться чернильницей.

Работа завершена. Кажется, Вилли очень доволен результатом. Он открывает окно, выставляет лист наружу и помахивает им, чтобы чернила (которых он не пожалел) быстрее высохли на свежем воздухе. Если бы он повернулся чуть правее, я смог бы высказать мнение о рисунке. Ага, вот так, дружок! Клянусь честью, мастерская работа! В жизни не видел такого разительного сходства! Это профиль тетки, уродливый как смертный грех! Ошибиться невозможно: ни одна морщинка вокруг крохотных злобных глазок не пропущена, изгиб крючковатого носа воспроизведен с замечательной точностью и впалость беззубого рта (хотя, возможно, и несколько преувеличенная) передана просто превосходно. Вилли не забыл даже огромную бородавку, украшающую подбородок. Портрет, прямо скажем, весьма нелестный, но он точная копия натуры во всем ее неприкрытом уродстве. Однако что могло побудить юного проказника употребить свой карандаш или, вернее, перо на рисунок, не сулящий ничего хорошего? Это первая карикатура, которую я вижу в исполнении Вилли, и, если она случайно попадется в руки оригиналу, боюсь, нашему художнику воздастся за труды далеко не самым приятным образом.

Мальчик по-прежнему стоит у окна и, похоже, разговаривает сам с собой. Он ритмично покачивает головой и двигает руками, как если бы повторял наизусть монолог из пьесы. Вот он умолкает и в затруднении морщит лоб. Затем берет со стола книгу, заглядывает в нее и в раскрытом виде ставит на подоконник перед собой, после чего продолжает читать по памяти. Кажется, я различаю на обложке буквы «Б» и «Г»… О! Вижу! «Басни Гея»[57]. Время от времени Вилли останавливается и с беспокойством смотрит вверх по улице – именно с той стороны всегда приходит Семпрония, а сейчас близится обычный час ее вечернего визита.

А! Понял! Понял! Он хочет попросить тетку о какой-то милости и надеется умаслить ее, продекламировав вновь заученную басню Гея и показав, что в отсутствие дорогой родственницы коротал время, запечатлевая на бумаге ее возлюбленный образ. Ах, бедный Вилли! Если ты и впрямь питаешь такое намерение, боюсь, твой портрет будет сочтен слишком точным, чтобы быть приятным. Судя по ежеминутным поглядываниям в окно, мальчик не подозревает, что Семпрония уже более получаса находится в доме.

Но вот теперь наконец, кажется, догадался: он кладет рисунок в карман, бросает прощальный взгляд на разноцветные гравюры, берет коробку с пустыми баночками и уходит. Пустые баночки? Ага, вот и ключ к разгадке тайны! Он мечтает нарисовать картину полностью в красном и желтом цвете, как его любимые гравюры, но для этого необходимо заново наполнить баночки краской – значит, вот о чем он собирается попросить тетку и вот ради чего приложил столько усилий.

Корделия минуту назад вернулась в свою гостиную. И уже снова ушла. Она только внимательно взглянула на пригласительную карточку, что стоит на каминной полке, взяла один ключ из связки, лежавшей в ящике бюро, и сразу же покинула комнату.

В гостиной появляется Вилли. Он услышал теткин голос, доносящийся из смежного кабинета, и направляется туда. Вероятно, тон Семпронии не обнадеживает мальчика, ибо он заметно колеблется и приоткрывает дверь очень тихо и медленно, чтобы разведать поле боя, прежде чем начать атаку. Семпрониус выглядит темнее живого рака, а сестрица – краснее рака вареного. Похоже, вид обоих Вилли совсем не нравится, и он осторожно убирает свою кудрявую голову из двери, но тетка уже заметила юного шпиона и, прежде чем тот успевает отступить, берет его под арест. Теперь, поставив мальчика между своих коленей и понудив смотреть прямо ей в глаза (ну как можно быть такой жестокой?), она требует от него какого-то признания. Вероятно, Семпрония подозревает, что Вилли подослан матерью подслушать, о чем они с братом здесь разговаривают.

Бедный ребенок плачет и настаивает на своей невиновности. Тетка теряет терпение, за руку тащит его к окну и рывком поднимает раму. Что?! Она угрожает выбросить племянника из окна, если тот немедленно не признает свою вину? Нет, нет, все не настолько плохо! Она просто намерена доказать справедливость своего обвинения настолько убедительно, что всякие запирательства бесполезны. Она тычет пальцем вверх, высовывает из окна лист бумаги и машет им, как недавно Вилли махал своим рисунком. Значит, тогда она увидела мальчика и вообразила, будто он подает знаки кому-то на улице. Она приняла рисунок за письмо, что ли? Причем за письмо, написанное его матерью? Вот же старая рысь, свет такой не видывал! Я побаиваюсь, как бы своим зорким глазом Семпрония не приметила меня с моей зрительной трубой в мансардном окне напротив и не заподозрила, что я и есть любовник в этом романе! К счастью, все недоразумение легко объяснить. Не робей, дружок! Тебе стоит лишь засунуть руку в левый карман – и твой обличитель будет посрамлен.

Именно так Вилли и поступает. Дрожащей рукой он извлекает из кармана последнее творение своего гения. Тетка нетерпеливо разворачивает сложенный лист. В том, кто на нем изображен, сомнений быть не может – и вот теперь, Вилли, смотри в оба! Вот теперь перед тобой предмет, поистине достойный твоего карандаша! Лебреновы «Экспрессии»[58] ничто рядом с ним! К великому сожалению, Семпрония не дает достаточно времени на изучение своей физиономии. Разорвать рисунок в мелкие клочья, влепить племяннику крепкую пощечину, оставившую у него на щеке пять белых пятен, чуть ли не взашей вытолкать его из кабинета и с грохотом захлопнуть за ним дверь было делом одной минуты. Несчастный юный художник в рыданиях удаляется оплакивать крушение всех своих воздушных замков.

Совещание в кабинете завершилось. Наша возлюбленная тетушка сделала все посильное и в настоящее время не видит возможности сделать больше, почему и отбывает восвояси, премного собой довольная.

Честное слово, любезный дядюшка, мне совсем не нравится, как выглядит дело. Корделия выбегала из дому к почтарю, проходившему мимо. Прежде она куда-то отослала старого слугу и воспользовалась его отсутствием, чтобы собственноручно передать заботам почтаря некое письмо. При этом она обнаруживала такую поспешность и обливалась таким густым румянцем, что я уверен, здесь кроется какая-то тайна. По всей вероятности, то был ответ на письмо, доставленное служанкой модистки. Я начинаю беспокоиться. По малой мере теперь достоверно известно, что Корделия втайне от мужа ведет корреспонденцию с неким лицом, проживающим в Лондоне, ведь послание отправлено городской почтой.

Семпрониус по-прежнему один в своем кабинете. Он пребывает в мрачных размышлениях: иногда вскакивает и принимается расхаживать взад-вперед, задумчиво потирая лоб, но больше сидит в кресле, раздраженно похлопывая ладонью по подлокотнику. Сию минуту он барабанит пальцами по столу, но явно не отдает себе отчета в своих действиях.

О! В дверь дома стучат! Что?! Семпрония вернулась так скоро? Нанести два визита за один вечер для нее крайне необычно. А какой торжествующий вид у мегеры! Не иначе сотворила какую-то большую гадость, вот и счастлива! Сейчас она напоминает мне своего прародителя, мильтоновского Змия:

…На темени надежда подняла

Ее зубчатый гребень, что раздулся

От радости…[59]

Дверь открывается, Почтенная дама входит. Но ее спутник остается на улице. Лицо малого мне знакомо: провалиться мне на месте, если это не тот самый почтарь, которому Корделия доверила свое послание! Он пробует на зуб монету! Взятка, несомненно, и, если малый получил ее от Семпронии, значит тайна Корделии раскрыта, увы!

Тетка распахивает дверь кабинета и с ликующей усмешкой кидает письмо на стол перед Семпрониусом. Он хватает его, узнает почерк… Кажется, я вижу, как дрожат у него руки, когда он ломает сургучную печать.

О! Что-то выпадает из письма на пол. Семпрония молниеносно подбирает предмет и торжествующе показывает брату. Ключ? Не тот ли самый, что недавно Корделия сняла с ключного кольца? Та же мысль приходит в голову милой парочке: они уже в гостиной, у бюро. Связка ключей в руке у Семпрониуса. Страдальческое выражение, с которым он роняет ее на пол, говорит мне, что моя догадка верна.

Семпрония убеждает брата прочитать письмо. Судя по его лицу, дела обстоят хуже некуда. Очевидно, в послании всего пара слов: оно прочитано за секунду – а еще через секунду было бы разорвано в клочья, если бы старая ведьма не помешала. Похоже, почтарю надоело ждать: он только что отправил служанку наверх с каким-то сообщением. Немного погодя она спускается вниз, держа в руке восковую свечу, что обычно стоит на камине. Семпрония подбирает ключи и кладет обратно в ящик бюро. Потом берет у брата письмо и внимательно разглядывает. С вопросительным видом указывает на надпись. Брат отрицательно качает головой: нет, он не знает человека, которому адресовано послание. То есть Корделия состоит в тайной переписке с человеком, совершенно незнакомым ее мужу? Да-а… все выглядит очень нехорошо! Однако адресат может быть и женщиной. Давайте все же верить в лучшее, дядюшка: когда у дела две стороны, я всегда выбираю более благоприятную; а считать обвиняемого невиновным, покуда не доказано обратное, может, и не самое разумное решение в нашем несовершенном мире, но зато самое приятное.

Служанка возвращается с зажженной свечой. Письмо вновь запечатано одной из личных печатей Корделии, лежащих на бюро. Семпрония шествует вниз и отдает письмо вероломному почтарю, который затем с поклоном удаляется… А теперь поворот улицы лишает меня счастья зреть и сей образец женского целомудрия.

Ну и что вы думаете обо всем этом, дорогой дядюшка? Чертов ключ! Я ужасно боюсь, что он от какой-то задней двери или садовой калитки и что в записке указывался день и час, когда его надлежит использовать: большего в ней содержаться не могло, слишком уж быстро она была прочитана. Если мое предположение верно, значит теперь Семпрониус столь же хорошо осведомлен об этих подробностях, как и автор, и получатель письма; а из того, что он отправил последнее по назначению, я заключаю, что условленная встреча должна состояться. Намерен ли разгневанный муж застигнуть врасплох Корделию с ее неизвестным корреспондентом? Очень на то похоже.

В любом случае я очень надеюсь, что свидание назначено не на сегодняшний вечер, поскольку неотложные дела вынуждают меня сию же минуту покинуть свой наблюдательный пост и не позволят мне на него вернуться до завтра. А посему, любезный дядюшка, я должен попросить вас занять мое место. Оставляю вам зрительную трубу – смотрите бдительно, и тогда я, по крайней мере, поимею удовольствие узнать из вашего завтрашнего отчета обо всем, что в мое отсутствие случилось в семействе Семпрониуса.

Суббота

Итак, дорогой дядюшка, вполне ли вы уверены, что я ничего не упустил из-за своего отсутствия прошлым вечером? Говорите, ничего достойного внимания не произошло? Ну что же, в таком случае посмотрим, удастся ли мне достичь большего успеха в своих наблюдениях.

Ага! Старый слуга стоит возле дома, поправляя стремена на серой лошади, а Семпрониус прямо сейчас натягивает сапоги. По всему судя, собирается в поездку. Выходит, важный день у нас не сегодня – иначе наш герой, осведомленный о точном времени свидания, не стал бы никуда отлучаться. Седельные сумки заставляют предположить, что нынче вечером он домой не воротится. Однако он не оставляет своей жены «прекрасную персону без присмотра»[60]: только что прибыла мегера-сестрица, по пятам за ней следует ее служанка, несущая объемистый сверток с одеждой. Появляется горничная Корделии, и мегерина служанка передается ей под начало. Таким образом, я заключаю, что Семпронии поручено пристально следить за невесткой до возвращения брата.

N. B. Означенная служанка почти такая же старая и ровно такая же уродливая, как хозяйка; ничего безобразнее Природа создать просто не могла.

Семпрониус уехал. Корделия занята домашними делами. Наша возлюбленная тетушка нацепила очки на крючковатый нос и вяжет с таким усердием, будто от этого зависит ее жизнь. Похоже, сегодня ничего важного не случится, но я все-таки загляну к вам вечером, дорогой дядюшка.

Вечер субботы

Корделия одета наряднее обычного: на ней тюрбан с пышным пером, который очень ей к лицу. Вилли тоже в парадном костюме. Определенно у них что-то намечается. Мать читает мальчику вслух из прежде упомянутого мною фолианта Шекспира, но никак не может завладеть его вниманием: он каждую минуту вскакивает и бежит смотреть в окно. Сейчас четверть седьмого… О! будьте добры, дядюшка, передайте мне вон ту газету. Так, поглядим… Друри-Лейн – «Медовый месяц»…[61] Ковент-Гарден[62] – «Макбет». Вне сомнения, они собираются посмотреть «Макбета», и перед выездом в театр Корделия пытается объяснить сыну сюжет пьесы.

Так и есть. У дома только что остановилась приличного вида карета, где сидят две дамы и один джентльмен. Корделия берет перчатки и веер. Кажется, она из вежливости уговаривает золовку присоединиться к ним. Ох, видели бы вы, как закатывает глаза мисс Грималкин! Ручаюсь, она считает театр изобретением дьявола и скорее войдет в чистилище, чем в сей гнусный вертеп разврата. Корделия и Вилли покидают почтенную даму, и она что-то восклицает, когда дверь за ними закрывается, – но благословение то или проклятие, не возьмусь сказать; из соображений милосердия поверим, что первое.

Карета укатила, и я тоже могу отправляться восвояси. Дома нет никого, кроме Семпронии, и, как ни стыдно мне признать несовершенство своего вкуса, у меня нет ни малейшего желания оставаться с ней tête-à-tête.

Доброго вам вечера, дорогой дядюшка.

Суббота, десять часов

Немудрено, что вы изумлены столь скорым моим возвращением, дядюшка. Но поверите ли? Когда я сейчас направлялся домой, навстречу мне прошел человек, в котором – несмотря на наглухо запахнутый длинный плащ и низко надвинутую на глаза шляпу – я признал Семпрониуса! Я мгновенно развернулся и последовал за ним. Он остановился у собственного дома и трижды стукнул подобранным с земли камешком в тускло освещенное окно гостиной. Там тотчас же стало темно, а через минуту дверь бесшумно отворилась, и я разглядел Семпронию со свечой в руке. Ее брат молча прокрался в дом, и дверь закрылась так же бесшумно, как открывалась.

Значит, все-таки важное событие у нас состоится сегодня! Корделия посмотрела на пригласительную карточку – помните, я упоминал это обстоятельство? Она знала, что муж приглашен на день в деревню, с ночлегом, и назначила свидание на вечер этого дня. А он со своей стороны знал об условленной встрече и притворился, будто уезжает по приглашению, а сам вернулся, чтобы застигнуть врасплох жену с любовником!

Бедная, бедная Корделия! Спору нет, ее безрассудство заслуживает глубокого порицания, но все же… если бы сегодня ей удалось избежать разоблачения, как знать, возможно, мысль об опасности, ей грозившей, заставила бы ее полностью исправиться? Стойте! Стойте! А нельзя ли как-нибудь… Да пусть меня повесят, если я не предупрежу ее!

Одиннадцать часов

Я опоздал! Спектакль уже закончился! Корделия уехала домой, а я вернулся смертельно усталый.

Смотрите! Смотрите! Она сидит в гостиной. Увы, теперь предупредить ее, не подняв страшного переполоха, решительно невозможно! Придется ей испытать судьбу. Бедная, бедная Корделия!

А что она там делает? Вынимает какие-то бумаги из красного сафьянового футляра, лежавшего в шкатулке с драгоценностями… похоже, банкноты. Господи, не замышляет же она побег? Она запечатывает банкноты в пакет и выходит из гостиной.

Семпронии нигде не видно, как и ее брата. Слуги уже отправились на боковую. Дом выглядит погруженным во мрак и тишину. Надеюсь, тот чертов ключ был не от спальни Корделии? Такое безрассудство было бы совершенно уже непростительным – тем более что спальня расположена в задней части дома, недоступной моему наблюдению.

Ах, я отдал бы все, чего стою в этом мире (правда, цена мне невелика, видит бог!), чтобы только узнать, чем сию минуту занимается Семпрониус!

Ручаюсь, он затаился в каком-нибудь темном углу (прямо как я сейчас) и отчаянно напрягает слух (как я напрягаю зрение), силясь уловить звуки, которые страшится услышать, и каждую секунду рискуя выдать себя громким, тревожным стуком сердца. Ах! Если моя догадка верна, я не могу не пожалеть беднягу, несмотря на все его недостатки!

О!.. Что это? Слабый огонек мелькает за окнами кладовой комнаты! Очень странно! Кому в столь поздний час могло что-то понадобиться в заброшенном помещении, куда и днем-то никто не заходит? Может быть, там Вилли, чья страсть к художеству побудила его подняться с постели среди ночи, чтобы втайне от семьи предаться своим излюбленным занятиям? Нет! Тень, отброшенная на боковую стену, слишком длинная для Вилли. Человек поводит свечой по сторонам, словно проверяя, есть ли в помещении еще кто-нибудь. Может быть, там Корделия… в укромном месте, в поздний ночной час, когда муж предположительно в отъезде… ждет того, кому послала личный ключ?.. Ах! Если там Корделия, значит она точно виновна!

Да! Виновна! Виновна! У тени на стене я разглядел своеобразные очертания тюрбана с пером, выделяющиеся особенно отчетливо. Это она! Корделия! Никогда впредь не поверю я в женскую добродетель!

Дверь оставлена приотворенной – нарочно, полагаю, чтобы любовник открыл ее без малейшего шума. Теперь я вижу слабый луч света, медленно приближающийся по лестничной площадке. Судя по круглой форме источника свечения, исходит оно из потайного фонаря. Вот фонарь вплывает в кладовую комнату… и я наконец различаю силуэт высокого мужчины, закутанного в просторный плащ. Похоже, служанка Корделии посвящена в тайну своей хозяйки: незнакомца сопровождает женщина, чей рост, фигура и белые подъюбники, видные из-под платья, полностью отвечают описанию горничной, миссис Бетти.

Свеча Корделии находится слишком близко к окну, а потайной фонарь остается слишком далеко в глубине помещения и светит слишком слабо, чтобы я мог прочитать на лицах любовников чувства, вызванные этой таинственной встречей, – не говоря уже о том, что черты джентльмена покрыты густой тенью от шляпы, а дама обращена ко мне спиной. Однако Корделия так порывисто кидается к нему, а он всей своей позой выражает такую нежную почтительность, что у меня не остается сомнений в их обоюдной радости. Теперь он стоит перед ней на коленях и горячо прижимает к губам ее руку, не оказывающую никакого сопротивления. Это-то и служит сигналом к началу грозы, которой суждено обрушиться на них. Худшие ревнивые опасения подтверждаются окончательно и бесповоротно; всякое человеческое терпение иссякает; закрытая дверь внезапно распахивается – и вот Семпрониус уже стоит перед ними, как громом пораженными.

Все окаменевают, не исключая миссис Бетти. Да-да, миссис Бетти! Несомненно, будучи хранительницей секретов своей госпожи, вы имели множество приятных привилегий, но теперь готовьтесь искать себе место в другом доме.

Ах! Как бушует Семпрониус! Как он угрожает любовнику! Как он, стискивая руки, клянется вечно служить демонам ада, если не отомстит сполна виновникам своего бесчестья! Потрясенный неожиданностью, незнакомец словно бы обратился в статую: он до сих пор не находит в себе сил переменить позу, так и стоит на коленях.

В гневе своем Семпрониус столь громогласен, что скоро разбудит весь дом. Собрание в кладовой комнате уже пополнилось двумя вновь прибывшими. В них я по размерам и фигуре легко опознаю старых знакомых: один – крупный водяной спаниель, которого я часто видел бегающим по дому; а другой – малого роста, в ночной сорочке, со свечой в руке, оцепенелый от удивления – не может быть никем иным, как Вилли. Полагаю, голос отца нарушил его сон, и мальчик испугался, вдруг воры проникли в кладовую с умыслом похитить бесценные гравюры.

При виде сына негодование Семпрониуса лишь возрастает. Мне кажется, даже с такого расстояния я слышу, как он кричит: «А вы почему не в постели, сэр?» – после чего влепляет бедному Вилли увесистую пощечину. От столь нелюбезного приветствия мальчик пошатывается и, опасаясь второго такого же, бросается прочь. Вот только в смятении своем он перепутывает двери и открывает ту, что ведет в спальню Эдварда… да что за чертовщина у нас тут творится? Шестой человек головой вперед вваливается в комнату и рушится на пол, подминая под себя Вилли. Спаниель усугубляет общую суматоху бешеным лаем и запрыгивает на спину незваному гостю.

Вилли выползает из-под своего притеснителя, отзывает пса, помогает встать вновь прибывшему (который торопливо приводит в порядок свою одежду) и вознаграждается за свою доброту второй пощечиной. Нет, прекрасная дама (ибо наш незваный гость определенно женщина), даже если бы вы не выдали себя таким нелюбезным поступком, вашу восхитительную фигуру и общий ваш облик ни с чем не спутаешь: вы не кто иная, как наша горячо любимая тетушка. Полагаю, добрая душа утоляла свое любопытство узнать, чем же закончится буря, для поднятия которой она приложила столько усилий. С этой целью она спряталась в смежной спальне – и как раз приникала ухом к замочной скважине, навострив слух, когда Вилли неожиданно открыл дверь, тем самым лишив ее опоры и заставив присоединиться к обществу столь необычным и неприличным манером.

Такого поразительного события оказалось довольно, чтобы на миг остановить даже бурный поток негодования, извергаемый Семпрониусом. Соблазнитель Корделии наконец обрел способность двигаться и поменял коленопреклоненную позу на стоячую. Похоже, он решил воспользоваться общим замешательством и незаметно улизнуть. Я видел, как миссис Бетти что-то ему шепнула, – думаю, любезно посоветовала не упускать удобной минуты, ибо он надвигает шляпу еще ниже и тихонько пятится к двери.

Однако Семпрониус разгадывает его намерение: он бросается к нему, яростно хватает за руку и тащит обратно на середину комнаты.

О, позор презренному трусу! Соблазнитель падает на колени перед человеком, которого столь тяжко оскорбил, и с воздетыми руками молит о сострадании. А Корделия… ах, я поражен ее поведением! Она смело подходит к мужу с таким видом, будто может оправдать то, чему нет никаких оправданий… либо же она намерена честно заявить, что отдает предпочтение молодому негодяю и ни гнев мужа, ни презрение общества ей нипочем. Я скорее предположу последнее, ибо она уверенно протягивает руку к коленопреклоненному незнакомцу и… берет у него фонарь. Зачем, спрашивается? Бог ты мой! Она снимает с любовника шляпу и светит фонарем прямо ему в лицо… Ура! Ура! Ура! Клянусь небом, это Эдвард!

О добродетельная Корделия, как несправедливо все мы о вас судили! Как же я рад, что ошибался! Да и Семпрониус, похоже, нимало не огорчился, обнаружив изгнанного сына там, где ожидал найти страстного любовника жены. Во всяком случае, он не отнимает свою руку, которую Эдвард схватил и сейчас прижимает к губам. А почему я уверен, что суровое лицо Семпрониуса несколько смягчилось, так потому, что миссис Бетти решает воспользоваться случаем получить полное прощение за свое участие в деле и без лишних церемоний падает на колени рядом с Эдвардом. Теперь Корделия переводит фонарь с Эдварда на свою коленопреклоненную горничную – и взорам являются черты вовсе не миссис Бетти, но девушки лет семнадцати, не больше, прекрасной, как гурии Магометова рая[63].

Так вот, значит, какова цель ночной встречи. Мы полагали, что Эдвард уже во многих сотнях миль от Лондона, но сердечная страсть не позволила юноше разлучиться с возлюбленной. А зачем он просил о встрече, становится совершенно очевидно теперь, когда он поднимает левую руку прелестной незнакомки и указывает на обручальное кольцо, украшающее безымянный палец. То есть, совершив сей важный шаг, Эдвард сообщил о нем мачехе и попросил позволения представить ей свою молодую жену, прежде чем (полагаю) отправиться с ней на поиски счастья в этом мире. Просьба эта, по всей очевидности, содержалась в якобы любовном письме, доставленном служанкой модистки, а ответ на него, судя по краткому времени, потребовавшемуся Семпрониусу для прочтения, состоял всего из нескольких слов – вероятно, не более чем указания места и времени встречи. А поскольку имя адресата было Семпрониусу незнакомо, следует предположить, что Эдвард из предосторожности попросил мачеху направить письмо на вымышленное имя: юноша опасался, как бы отец случайно не прознал, что он все еще в городе, и не помешал Корделии дать согласие на желанную встречу. Разговор, состоявшийся после ее возвращения из деревни, не оставил у меня сомнений в том, что суровый Семпрониус запретил жене всякие сношения с Эдвардом. Корделии пришлось действовать тайно, хотя и с самой невинной целью. Заброшенная кладовая комната (как наиболее удаленная от глаз и ушей прислуги) была сочтена самым подходящим местом для встречи, при которой Корделия намеревалась не только обнять жену пасынка как свою приемную дочь, но и сгладить первые трудности на жизненном пути новобрачных, оказав им всю посильную денежную помощь. Вот зачем она столь тщательно запечатала банкноты в пакет, и вот зачем…

Однако, пока я предаюсь этим рассуждениям, между необманутым Семпрониусом и любезной сестрицей завязался весьма бурный разговор, – похоже, он упрекает ее в том, что она извращала факты и играла на его слабостях, отчего он сделался таким несправедливым к жене, таким жестоким к сыну, таким презренным в глазах их обоих и даже в собственных своих глазах. Но наша праведница выслушивает обвинения отнюдь не безропотно. Она выступает в свою защиту и горячится тем сильнее, чем меньше здравого смысла обнаруживает в своих речах… он возражает… она парирует… с каждым мгновением перебранка становится все ожесточеннее… Но вот в дело вмешивается Корделия, подобная ангелу мира: одну свою белую руку она нежно подносит к губам разгневанного мужа, призывая замолчать, другую в знак дружбы протягивает несколько опешившей золовке. Судя по вымученному смирению, с каким принимается дружеская рука, мисс Грималкин скандалила бы и дальше, кабы посмела. Но теперь она полагает разумным удалиться и приседает перед всеми по очереди в глубоком реверансе, стараясь выказать все признаки иронической вежливости, которые превращают комплимент в оскорбление. Вот она уже достигла двери, с напыщенной величавостью индюка поворачивается ко всем спиной – и наконец радует меня своим отсутствием! О ты, воплощение зачерствелого девства! Благой тебе ночи! Мирно почивай на заслуженных лаврах, и да будут твои сны такими же добрыми, как твой нрав!

После ухода Семпронии, кажется, все тучи исчезают с нашего горизонта. Ее брат словно становится совсем другим человеком: чело у него проясняется, лицо светлеет и вся его поза говорит о том, что он чувствует облегчение. Вот он обнимает очаровательную жену и покаянным поцелуем просит помиловать его за неправедные подозрения. А затем протягивает руку отцовского прощения сыну, который с восторгом прижимает ее к груди… И теперь, когда Эдвард подводит к нему избранницу своего сердца, разве не заключает он ее в объятия с подлинно отеческой нежностью? Ах, как прекрасна эта сцена семейного примирения, пусть происходящая в старой кладовой комнате, при тусклом, неверном свете потайного фонаря да свечи.

Можете отложить перо, дорогой дядюшка: больше там видеть нечего – а если бы даже и было чего, мне пришлось бы сначала протереть затуманенное слезами стекло зрительной трубы, чтобы разглядеть хоть что-нибудь. Итак, счастливое семейство, на сегодня прощай! Здесь я слагаю с себя обязанности вашего жизнеописателя. А поскольку на протяжении двух с лишним месяцев я был самым близким наперсником и самым сердечным другом Эдварда, завтра же начну искать способы свести с ним очное знакомство.

Недоверие, или Бланка и Осбрайт

Феодальный роман[64]

Скончалась наша птичка,

Отрада наша. Лучше бы мне стать

В шестнадцать лет шестидесятилетним,

На костылях ходить, чем видеть это!

«Цимбелин»[65]

Глава I

Восстановился мир, и воды Рейна вновь текли по равнинам, не замутненные кровью. Палатин[66] увидел поверженных недругов у ног своих. Он был волен попрать их или поднять, и то, как он воспользовался победой, наглядно показало, насколько он ее заслужил. Его доблесть покорила врагов, его милосердие обратило их в друзей. Герцогу Саксонскому[67], своему родовому врагу, плененному в ходе последней битвы, палатин вернул свободу без выкупа и условий. И никакими условиями он не связал бы герцога крепче, чем обязательствами благодарности, которые наложил на него своим бесстрашным великодушием.

С той самой минуты герцог Саксонский стал вернейшим его союзником, и в этой могущественной дружбе палатин обрел больше истинной силы, чем если бы окружил свои владения тройной медной стеной.

Саксонцы вернулись в свои земли; палатин распустил феодальные войска, и военачальники повели назад своих вассалов, нагруженных дарами сюзерена и гордых ранами, полученными в служении ему. Немногие среди этих воинов проявили больше доблести, чем молодой Осбрайт Франкхаймский, но и никто не ждал с бóльшим нетерпением разрешения отбыть домой, когда война закончилась. Наконец оно было дано, и уже в следующий час он вскочил в седло, поручив заботы о своих вассалах седовласому рыцарю, на чье благоразумие мог положиться. С сердцем, переполненным радостью и надеждой, он дал шпоры коню и помчался по направлению к родным башням.

Однако не мысль о родных башнях и обитателях отчего замка сейчас заставляла щеки его пылать, а глаза гореть столь нетерпеливым огнем. Не желание обнять любимую и любящую мать или преклонить колени у ног почитаемого отца, как двумя зеницами очей своих дорожившего двумя своими сынами, или вновь увидеть своего маленького любимца Йоселина, который смотрел на старшего брата как на венец творения, – нет, не это гнало юношу вперед, не это вынуждало дивиться непривычной медлительности скакуна, даром что горы, леса и дикие пустоши с немыслимой быстротой оставались позади. Не это, нет! А надежда вновь увидеть заклятого врага своего и всей своей семьи, для которого он был источником величайшей тревоги и у которого самое его имя вызывало отвращение. Такая вот надежда переполняла сердце молодого воина, готовое разорваться от нетерпения.

Во всем палатинате не было скакуна резвее, чем у Осбрайта, и несся он со всей посильной скоростью – но увы. Близилась ночь, а рыцарь все еще не достиг желанной цели. Наконец он оставил тщетные попытки поспеть засветло, придержал коня и с минуту стоял на месте, устремив взор на враждебные башни Орренберга, что гордо возвышались вдали, сверкая золотом в лучах закатного солнца.

– О да! – вздыхал он про себя. – Однажды настанет день, когда мне не придется боле смотреть на эти стены издалека и завидовать каждому паломнику, смеющему подойти к вратам с мольбой о гостеприимстве! Непременно наступит день, когда мое имя, ныне упоминаемое в пределах этого замка лишь с проклятиями или, по малой мере, с тревогой, снищет восхваления, уступающие единственно тем, что возносятся его владельцу; когда топот моего коня по подъемному мосту покажется тамошним обитателям сладостным, как колокольный звон, возглашающий победу; и когда весть о приближении Осбрайта Франкхаймского будет равносильна объявлению праздника во всем Орренберге. До тех же пор – да пребудет мир в ваших сердцах, мои возлюбленные враги! В каждой своей молитве, в каждом своем обращении к Господу Осбрайт Франкхаймский будет призывать благословение на тех, кто ныне призывает проклятия на него!

Опять двинулся он вперед, но теперь предоставил коню самому выбрать аллюр, для него предпочтительный. Усталое животное с радостью воспользовалось такой возможностью. Осбрайт, погруженный в меланхолические, но не лишенные приятства размышления, не замечал, с какой умеренной скоростью он продолжает путь, покуда вышедшая из-за тучи луна не залила вдруг все окрест своим сиянием. Выведенный из задумчивости неожиданным светом, молодой рыцарь поднял голову и увидел перед собой то самое место, к которому столь спешно и неутомимо стремился. Но уже стояла ночь, и чары, весь день властно влекшие его сюда, теперь утратили силу.

Тем не менее, даже хорошо понимая, что поиски останутся бесплодными, Осбрайт не смог отказать себе в удовольствии вновь посетить место, воспоминания о котором были бесконечно милы воображению и свято хранились в сердце. Он привязал коня к суку расколотого молнией дуба, вышел на узкую тропу, петлисто уходившую в горы, и вскоре достиг открытого пространства почти квадратной формы, с трех сторон окаймленного цветущим кустарником и деревьями. С четвертой же находилось устье грота, густо увитое плющом, жимолостью и прочими ползучими растениями. Осбрайт услышал знакомый рокот водопада, и сердце его забилось чаще, а в глазах заблестели слезы сладостной печали.

Он вошел в грот. Как и ожидалось, пещера была пуста, но при лунном свете, лившемся в разлом скального свода и превращавшем водопад в сияющий поток серебра, Осбрайт разглядел венок из все еще свежих цветов на широком каменном выступе у воды. С радостным возгласом он схватил венок и прижал к губам. Значит, пещеру посещали не далее чем сегодня! Ах, если бы только он поспел сюда до заката…

Но ведь солнце скрылось не навеки, завтра оно взойдет снова. И теперь юноша уже не сомневался, что для него оно станет солнцем новой радости. Он осушал поцелуями капли росы на цветах, льстясь мыслью, что то слезы печали о разлуке с ним. Затем Осбрайт надел венок на шею, а свой знаменитый шарф положил на место цветов и покинул пещеру с облегченной душой и с надеждой, укрепленной сознанием, что он не был забыт за время своего отсутствия… Теперь же, когда самая главная его тревога рассеялась, он смог обратить свои мысли к близким людям, занимавшим следующее по значимости место в его сердце, и к родному дому, где его нежданное появление бесспорно вызовет чрезвычайную радость. Вновь юноша пришпорил коня, но тот и не нуждался в понуканиях для того, чтобы понестись во весь опор к хорошо знакомой цели. Скакун мчался стрелой и не остановился бы до самого замка Франкхайм, если бы Осбрайт не придержал его в полумиле от отчих башен. Громкий колокольный звон привлек внимание и встревожил воображение рыцаря. Доносился он со стороны часовни Святого Иоанна, воздвигнутой благочестием одного из давно умерших предков Осбрайта и имевшей единственное назначение: принимать под своими сводами останки тех, кто скончался в стенах Франкхайма. Для вечерни было слишком поздно, для полунощницы – слишком рано. Да в часовне и не было принято отправлять богослужения, разве только по особым праздникам или в случаях крайней важности. Со стучащим сердцем Осбрайт замер и прислушался. Колокол все звонил и звонил, да так медленно, так торжественно, что уже не оставалось сомнений: он возвещает об уходе чьей-то освобожденной души. Уж не забрала ли смерть кого-то из семьи? Уж не придется ли оплакивать утрату сородича, друга, родителя? Неодолимая потребность сейчас же получить ответ на этот вопрос не позволила юноше продолжить намеченный путь. Он спешно повернул коня и устремился в кипарисовую рощу, под сумрачной сенью которой скрывалась часовня.

Она стояла в самой глубине рощи, и Осбрайту хватило нескольких минут, чтобы достичь места, откуда исходил звук. Но колокол уже умолк, и после краткой тишины до слуха рыцаря донеслись мощные раскаты органа и торжественное хоровое пение. Он хорошо знал эти печальные мелодичные звуки: «De Profundis» в исполнении монахинь и монахов двух расположенных неподалеку монастырей, Святой Хильдегарды[68] и Святого Иоанна.

Внутренность часовни была ярко освещена. Потоки света лились из расписных окон на деревья вокруг, расцвечивая листву сотнями сияющих красок. Представлялось очевидным, что здесь проводится погребальная служба и что покойный был персоной высокого звания.

Осбрайт спрыгнул с коня и, не позаботившись поставить его на привязь, ринулся в часовню, едва дыша от тревоги.

В часовне было полно народу, а поскольку вошел он с опущенным забралом, никто не почел нужным посторониться перед ним. Но в нескольких шагах от главного входа находилась низкая дверь, ведущая на галерею, куда имели доступ единственно члены благородного семейства Франкхайм. Снедаемый нетерпением, Осбрайт не стал задавать вопросов, ответы на которые страшился услышать, а тотчас же устремился к частной двери. Пробиться к ней удалось не без труда, а уже наверх он поднялся совершенно беспрепятственно, ибо все присутствующие были слишком поглощены скорбным действом, чтобы замечать чьи-то перемещения.

Увы! На галерее никого не оказалось. С каждым мгновением в юноше крепла уверенность, что колокол звонил по ком-то из родных. Весь трепеща от тревоги, он посмотрел вниз. Над нефом висели черные полотнища, но огни бессчетных факелов разгоняли двойной мрак ночи и траурного убранства. Сладостно-печальный реквием все еще звучал с хоров, где размещались монахини Святой Хильдегарды. Во всех проходах теснились вассалы Франкхайма, однако средняя часть нефа оставалась свободной – там находились главные участники скорбной церемонии, и толпа держалась от них на почтительном расстоянии. У разверстой могилы в самой середине нефа стоял аббат монастыря Святого Иоанна, преподобный Сильвестр. Он простирал над ней руки, словно даруя уже освященной земле дополнительное благословение. Вся его высокая худая фигура дышала внушающей благоговение святостью. Глаза его, казалось, источали мягкое горнее сияние, когда он с набожным восторгом воздел их к небу, но огонь в них погасили слезы жалости, едва он обратил сострадательный взор в сторону величественного беломраморного монумента, что возвышался по левую руку от него и прямо напротив укрытия Осбрайта. Там, опираясь о надгробие (воздвигнутое в память о первом графе Франкхайме, Ладиславе), стояли двое главных скорбящих: воин и дама. Почти невыносимая тяжесть упала с сердца юноши, когда он признал в них возлюбленную чету, произведшую его на свет.

Теперь он больше не дрожал за жизнь одного из родителей, чья неизменная любовь к нему на протяжении всех лет его существования заслуженно вызывала в нем ответное чувство. Но кого же они оплакивали? Утрата, причинившая столь глубокое горе родителям, непременно должна коснуться и его самого, а в том, что горе их безмерно, даже и сомневаться не приходилось. Благородная Магдалена стояла, стиснув руки и воздев к небу глаза, из которых ручьями текли бессознательные слезы: недвижная, как статуя, белая, как мраморный памятник, служивший ей опорой, олицетворение невыразимого отчаяния.

Совсем иначе отражалось страдание в благородных резких чертах графа Рудигера. Страшная боль терзала его сердце, словно пронзаемое ежесекундно тысячами ядовитых скорпионьих жал, но ни единая слеза не выступила на его налитых кровью глазах, ни слабейшая дрожь могучих рук не выдавала безмолвной душевной муки. Угрюмо и грозно хмурились черные изогнутые брови. Он ни на миг не отрывал взора от пышно убранного гроба с гербом Франкхаймов, что стоял на помосте между ним и Магдаленой. Одна его рука покоилась на гробе, другая крепко сжимала усыпанную драгоценными камнями рукоять кинжала. Сверкающие глаза – раскрытые до предела, едва не выпадающие из орбит – горели зловещим багровым огнем. Казалось, презрение кривило его губы и заставляло ноздри раздуваться. Все в нем свидетельствовало о подавленной ярости и непреклонной решимости. Слабое подобие мрачной усмешки обозначалось в уголках рта, словно пророчески заверяя в неотвратимости ужасной мести. Его длинный черный плащ, одною полою перекинутый через правую руку, соскользнул с левого плеча и ниспадал свободными складками, громко шелестевшими в дуновениях ночного ветра, который колебал пламя факелов и словно бы испускал горестные вздохи по усопшему, явственно слышные в паузах скорбной мелодии, выводимой монахинями. При каждом порыве ветра белые плюмажи на четырех углах катафалка печально покачивались, и тогда слезы из глаз Магдалены струились еще сильнее при мысли, что ничего подвижного теперь не осталось от страстно любимого существа, кроме этих вот трепетных плюмажей, украшающих его катафалк.

И вот настала минута опустить гроб в могилу. Музыка смолкла, в часовне воцарилась глубокая, страшная тишина, нарушаемая лишь рыданиями юного пажа, который рухнул на колени и накрыл голову плащом, безуспешно стараясь заглушить звуки своего горя. Хотя лицо его было скрыто, изящная стройная фигура, длинные темно-золотистые локоны, колыхавшиеся на ветру, а прежде всего столь бурные проявления печали не оставили у Осбрайта сомнений в личности скорбящего. То был молодой Ойген, любимый, но непризнанный отпрыск графа Рудигера.

Четверо монахов подошли к катафалку, в тишине подняли с него гроб и направились к могиле. Их тяжелая, звучная поступь вернула Магдалену к действительности – несчастная простерла руки вперед и сделала несколько шагов, словно желая задержать гробоносцев. Но уже в следующий миг, осознав всю бессмысленность отсрочки неизбежного, она сложила руки на груди и в смиренной покорности склонила голову. Ее супруг по-прежнему оставался недвижен.

Гроб осторожно опустили в могилу, служители уже собирались накрыть его мраморной плитой, но внезапно Ойген издал громкий вопль.

– О нет! Погодите! Погодите! – вскричал он, вскакивая на ноги и бросаясь вперед. Он схватил за руку одного из монахов, взявшихся за надгробный камень. Глаза у него были опухшие от слез, весь облик дышал безумием, в голосе звенело отчаяние. – Ах, нет! Погодите! Он был единственный на свете, кто по-настоящему любил меня! Самая малая капля крови в его жилах была мне дороже всех тех, что согревают мое сердце! Я не в силах расстаться с ним навеки! О нет, святой отец! Молю, погодите!

Теперь юноша стоял на коленях на краю могилы, склонив голову и орошая ноги монаха слезами смиренной мольбы. До сих пор Магдалена держалась стоически, но вынести пронзительный вопль Ойгена и душераздирающую безнадежность, с какой он произнес слово «навеки», оказалось выше ее сил. Она глубоко вздохнула и упала без чувств на руки подбежавших прислужниц. Рудигер же, выведенный из мрачного оцепенения страдальческим воплем Ойгена, с яростным видом кинулся вперед и спрыгнул в могилу.

В невольном ужасе монахи отпрянули назад и, словно обращенные в камень головой Горгоны[69], в оцепенении уставились на страшный лик, перед ними представший.

Граф Рудигер был гигантского роста, могила была ему глубиной чуть выше колен.

Очи его сверкали, на губах вскипала пена, угольно-черные волосы стояли дыбом, и он запускал в них руки, вырывал с корнем целыми пучками и бросал на гроб под ногами.

– Верно! Верно! – восклицал он громовым голосом, сотрясавшим своды часовни, и в бессильном гневе топал сапогами по освященной земле. – Верно, Ойген! Не время еще земле приять безвинную жертву алчности! Не время еще святым устам произнесть последнее прощальное слово! Ибо прежде я должен поклясться на гробе сем не ведать покоя, покуда эта смерть не будет отомщена сполна, покуда я не предам демонам тьмы подлого убийцу и его проклятое потомство! Да, да, не он один, но и все его змеиное гнездо поплатится за злодеяние – и жена, и дети, и слуги! Все, все без изъятия! Его вассалов будут загонять в лесах, как волков, и беспощадно убивать, где бы они ни укрывались! Его башни обымет пламя, зажженное моею рукой, и истошно вопящие обитатели Орренберга будут брошены обратно в горящие руины! Вы слышите меня, други! Вы видите, какая мука терзает мое сердце! И все же я проклинаю врага в одиночестве? И все же ни один голос не присоединяется к моей клятве мести? Так посмотрите, посмотрите сюда! На это бледное лицо, на эту изуродованную грудь! Посмотрите – и присоединитесь ко мне в моем страшном, необратимом проклятии: «Месть! Вечная месть кровавому дому Орренбергов!»

С последними словами Рудигер рывком открыл крышку гроба, выхватил из-под погребального покрова бездыханное тело и поднял его, показывая объятой ужасом толпе. То был труп мальчика, на вид не старше девяти лет. Страшная рана зияла на груди цвета слоновой кости, но даже мертвый он походил на спящего ангела. Когда Рудигер резко вытянул руки вперед, густые льняные пряди упали на бледное детское лицо, скрывая прелестные черты. Но Осбрайт уже увидел достаточно, чтобы утвердиться в худших своих подозрениях. В голове у него закружилось, в глазах помутилось, и он бессильно опустился на скамью. Однако, прежде чем впасть в окончательное беспамятство, он услышал ответный рев разъяренной толпы:

– Месть! Вечная месть кровавому дому Орренбергов!

Глава II

Взгляд недоверчивый и полный подозренья.

Р. П. Найт. Пейзаж[70]

Из-за опущенного забрала, ограничивавшего доступ воздуха, беспамятство длилось долго. Когда Осбрайт очнулся, часовня была пуста и ни один светильник в ней не горел. Кромешная тьма усугубляла путаницу в мыслях, и прошло изрядно времени, прежде чем юноша опамятовался настолько, что сумел правильно упорядочить в уме ужасные сцены, свидетелем которых явился. Образ убиенного брата неотступно стоял перед мысленным взором, как он ни тщился его прогнать. Хотя Осбрайт воспитывался преимущественно при дворе епископа Бамбергского[71] и с юным Йоселином виделся мало, даже редких встреч оказалось для него довольно, чтобы проникнуться к милому ребенку искренней братской привязанностью. А потому он горько печалился о своей утрате – однако еще больше, чем о самой утрате, он печалился об обстоятельствах, с ней сопряженных. Страшное проклятие отца по-прежнему гремело у него в ушах, и даже смертный приговор, вынесенный самому Осбрайту, прозвучал бы для него менее ужасно, чем общий вопль разъяренных вассалов: «Месть дому Орренбергов!»

В полной растерянности, в сомнениях, не решаясь допустить, что клятвенное утверждение отца может оказаться беспочвенным, и тяжко вздыхая по поводу вероятного крушения всех своих радужных планов, Осбрайт оставил галерею и направился к главному входу часовни.

В непроглядном мраке он ощупью добрался до двери, но здесь обнаружил, что его намерение покинуть Божий храм совершенно неосуществимо. Пока он пребывал в беспамятстве, дверь прочно заперли, и даже всей его недюжинной силы не хватало, чтобы ее открыть.

Изнуренный бесплодными усилиями, Осбрайт отказался от дальнейших попыток и решил вернуться в устланную циновками галерею и спокойно остаться там до утра, когда сможет обрести свободу. Но потом он вспомнил, что в дальнем конце нефа есть келья, которую обычно занимает какой-нибудь монах из братства Святого Иоанна, в чьи обязанности входит следить за порядком в часовне и чьими стараниями, по всем вероятиям, дверь и была столь надежно замкнута. Туда-то юноша и двинулся, уповая с помощью монаха выйти из часовни или хотя бы найти менее сырое и нездоровое место для ночлега.

Медленно, ощупью он продвигался вперед, от одной колонны к другой. Вскоре забрезживший впереди луч света направил шаги Осбрайта, а донесшееся до слуха глухое бормотание удостоверило, что келья обитаема.

Он осторожно толкнул дверь. Масляная лампа в нише узкого стрельчатого окна озаряла худое лицо и длинные седые власы святого брата, который стоял на коленях перед распятием с огромными четками в руке, устремив благоговейный взгляд на лик Искупителя. Дурнота и нетерпение не позволили юноше дождаться конца молитвы. Он вступил в келью, и громкий звон шпор отвлек монаха от богоугодного занятия. Старик вскочил на ноги и повернулся, премного изумленный неожиданным вторжением. Едва увидев своего гостя, он пал ниц, осыпая его благословениями и вознося обильные хвалы Господу, который почел ничтожнейшего из своих слуг достойным столь великой чести. Забрало у Осбрайта было поднято, и необычайная красота его черт, стройная стать и ослепительный блеск доспехов привели праведного брата к мысли, что перед ним посланник Небес, не кто иной, как архангел Михаил[72]. Уверенный в своей догадке, он уже собирался спросить гостя про дракона, но рыцарь поспешил рассеять его заблуждение.

– Встаньте, святой отец! – молвил он. – Я такой же смертный, как вы. И более того, я смертный, который очень нуждается в вашей помощи. Во время недавней скорбной церемонии меня одолела внезапная болезнь. Я лишился чувств, никто меня не заметил, и я очнулся в кромешной тьме, один, запертый в часовне. Без сомнения, вы можете отомкнуть дверь и выпустить меня.

– Истинно так, сын мой, – ответил монах. – Ведь по справедливости, раз именно я запер вас здесь, я и должен вас выпустить. Господи помилуй меня, глупого старика! Я и помыслить не мог, что запираю в часовне кого-нибудь, кроме мертвецов, себя самого да моего старого ворона Джоджо. Но ах же, батюшки мои! Видать, вы и впрямь сильно занедужили, господин рыцарь, ибо вы бледней несчастного дитяти, коего граф Рудигер вынул из гроба. Вот из-за вашей-то бледности я сперва и принял вас за духа небесного, потому как подумал, что у живого человека не может быть такого бескровного лика… Но что же я, старый дурень, стою тут и болтаю языком, когда мне следует чем-нибудь услужить вам! Вот, господин рыцарь! – Он поспешил к небольшому ореховому шкапу и выложил перед гостем весь свой запас провизии. – Вот скромные закуски… хлеб, фрукты, крутые яйца… и даже кусочек оленины имеется! Ибо увы! Я стар и немощен, а потому наш аббат возбранил мне поститься и соблюдать строгие священные ограничения в части съестного, коих я твердо держался до недавних пор и должен был бы держаться поныне. Увы, мне уже не посчастливится стать ни святым праведником, ни даже мучеником, прости Господи. Но я не стану роптать на Провидение, грешные мои слова! А теперь, господин рыцарь, покушайте и подкрепите свои силы – у меня прямо сердце кровью обливается, такой вы бледный. И гляньте-ка! Я чуть было не забыл главное – вот бутылочка редчайшей наливки, ее дала мне сестра Радигонда, толстая привратница монастыря Святой Хильдегарды, с заверениями в превосходном качестве напитка. Вкусите же наливки, сын мой, молю вас! Уверен, она пойдет вам на пользу. Сам я, правда, никогда не проверял ее благотворные свойства, но вот сестра Радигонда проверяла, а она особа набожности чрезвычайной и уж что-что, а хорошее от плохого отличить умеет. Испейте, испейте хоть глоточек, господин рыцарь! Во имя святой Урсулы и одиннадцати тысяч девственниц[73] – да упокоит Господь их души, даром что их бренные останки так никому найти и не посчастливилось, – заклинаю, отведайте наливки!

Противостоять благожелательной настойчивости старика было положительно невозможно. Осбрайт глотнул из бутылки. Тепло, тотчас разлившееся по замерзшим жилам, и вспыхнувший на щеках румянец свидетельствовали, что сестра Радигонда нимало не преувеличила достоинства своего подарка. Теперь брат Петер уговаривал гостя подкрепиться простой пищей, выложенной перед ним. Поняв, что монах не признал в нем Франкхайма, Осбрайт решил вовлечь его в разговор, дабы легко и быстро выяснить обстоятельства, предшествовавшие печальному действу, которое он недавно наблюдал. И вот, подкрепившись кое-чем из поданных хозяином закусок, он без труда подвел разговор к похоронам и их причине. А отец Петер, почитая своего собеседника за человека заезжего, приведенного в часовню одним только любопытством, не колебался отвечать на все вопросы без утайки и исчерпывающим образом.

– Расскажу вам все, что знаю, господин рыцарь, – молвил старик. – А знаю я поболе многих. Верно, вы диву даетесь, откуда я столько узнал. Но заметили ль вы на похоронах юного пажа, который рыдал так громко, что было слышно даже сквозь гром органа? Его звать Ойгеном, он графинин паж, и, между нами говоря, по слухам, приходится графу более близким родственником, чем допускают закон и религия. Но граф желает держать это в секрете, а потому я ни словечка не скажу на сей предмет. Так вот, Ойген очень набожный юноша, он часто приходит сюда, часами кряду молится перед образом Богородицы и тратит все свои скромные деньги на мессы, в чаянии вывести душу своей бедной грешной матери из чистилища. Он не раз и не два приводил ко мне в келью маленького Йоселина, того самого убиенного бедняжку, и однажды он рассказал мне все в точности так, как я теперь вам сказываю. Вам следует знать, господин рыцарь, что лет эдак двадцать тому старый граф Франкхайм по имени Иероним завещал свои огромные владения…

– Прошу вас, святой отец, – нетерпеливо перебил Осбрайт, – переходите сразу к убийству, опустите про завещание.

– Опустить про завещание?! – вскричал брат Петер. – Помоги нам, Боже! Да вы с таким уже успехом можете попросить меня рассказать про грехопадение, не упоминая про яблоко. Завещание-то и стало причиной всех бед. Ну а кроме того, господин рыцарь, я должен поведать историю на свой лад, иначе и вовсе ничего поведать не сумею. Так вот, у графа Иеронима был единственный ребенок, дочь, а поскольку главной его страстью была фамильная гордость (которой, впрочем, у нынешнего графа – цельная бочка, тогда как у старого сравнительно с ним была лишь капля), он положил отдать руку дочери и свои обширные владения наследнику следующей очереди. К несчастью, означенный наследник, не ведая о намерениях графа, уже обручился с другой. Рудигер из Западного Франкхайма и его двоюродный брат Густав из Орренберга, одинаково малоимущие и связанные с Иеронимом одинаковым родством (хотя Рудигер принадлежал к более древней ветви), оба добивались благосклонности Магдалены, богатой наследницы Гельмштадтов, и она сделала выбор в пользу первого. Ну и вообразите, в каком затруднении оказался старый граф! Как тут было поступить? Фамильная гордость не позволяла Иерониму лишить франкхаймского наследства того, кто станет правящим графом после него, но, с другой стороны, отцовская любовь не позволяла ему совсем обделить ни в чем не повинную дочь. Дабы примирить эти две противоборные страсти, он завещал все наследственные владения графу Рудигеру, а своей дочери, благородной Ульрике, оставил все личное имущество и несколько купленных поместий немалой стоимости, вкупе с разрешением отдать свою руку и состояние любому, кого она сама выберет. Выбор Ульрики пал на Густава Орренбергского, который был слишком жаден до богатства, чтобы упустить такую выгодную партию. Хотя он так и не простил благородной Магдалене отказа и в сердце своем затаил злобу против нее и своего удачливого соперника.

– Неужели? Точно ли это?

– О, совершенно, совершенно точно! Да сам граф Рудигер не раз это говорил! Правда, Густав всегда вел себя очень хитро и всячески тщился поддерживать с ним дружбу. Однако Рудигер слишком умен, чтобы поддаться на обман, и быстро догадался, что своими медовыми речами да мягкими повадками Густав просто усыпляет его бдительность а сам только и ждет удобного случая повредить ему без ущерба для себя.

– Но выдавал ли Густав какими-либо поступками свои дурные намерения?

– О Пресвятая Дева! Нет, разумеется! Бдительность милорда не давала такой возможности! Да, семейства все еще сохраняли видимость добрых отношений и даже навещали друг друга! Но Рудигер никогда не ездил в замок Орренберг иначе чем хорошо вооруженный да в сопровождении надежных слуг, и он всегда держал ухо востро. А Густав при ответных посещениях по виду и поведению милорда ясно понимал, что тот насквозь зрит его черные замыслы, вот и не осмеливался привести их в исполнение. Но ах, дырявая моя голова! Я же забыл сказать, что у них была причина вражды и повесомее, чем соперничество за сердце Магдалены. Вам следует знать: когда граф Иероним узнал, что выбор дочери пал на Густава, который наследует титулы Франкхайма после Рудигера, он задумался о том, как бы покрепче упрочить союз своего славного имени и своих обширных владений. И вот в одном из пунктов завещания он прописал, что если либо Густав, либо Рудигер умрет, не оставив потомства, то имущество одного из них перейдет к другому в полном объеме. Ко времени кончины старого графа ни у одного, ни у другого детей не имелось, а год спустя Рудигер опасно захворал. Два дня он лежал в полном бесчувствии, и лекари уже полагали его не жильцом на белом свете. Слух об этом разнесся далеко окрест, и – о! – как же спешил Густав завладеть замком и всеми землями Франкхайма! Он примчался сюда, объятый ликованием, но – увы и ах! – обнаружил, что наш добрый повелитель все еще пребывает в царстве живых, ну и убрался восвояси с отвислой челюстью. Разразись в замке Орренберг чума, она не вызвала бы там большего горя, чем весть о выздоровлении Рудигера.

– Вот как! И кто же сказал вам такое, преподобный?

– О! Да во всем Франкхайме так говорили, ни разу не слыхал, чтобы кто-нибудь высказался иначе! Так вот, господин рыцарь, едва Густав оправился от этого разочарования, как его постигло другое. Графиня Магдалена понесла и в должный срок благополучно родила прекрасного мальчика, коего окрестили Осбрайтом. Узнав об этом, Густав сделался бледней смерти!

– Откуда вы знаете? Вы сами его видели?

– Упаси меня святой Златоуст![74] Никогда я не видел лицемерного убийцу, да простит меня Небо, что называю его так, когда сам великий грешник! Говорю, в жизни его не видел! Мне предпочтительнее узреть воочию Вельзевула![75] Хотя нет, нет… может, однажды и видел, но тотчас осенился крестом, потупил глаза и пошел своею дорогой. В общем, дом Орренбергов утешался мыслью, что у Рудигера всего один сын, тогда как благородная Ульрика произвела на свет четверых, помимо дочери. Правда, благоразумие побудило графа Рудигера отослать юного Осбрайта подальше от очага междоусобной вражды, но ведь все одно он мог стать жертвой тысячи разных несчастливых случайностей. Чаяния Густава потерпели второй сокрушительный удар девять лет тому, когда у Рудигера родился второй сын, вот этот самый злосчастный маленький Йоселин. Оба мальчика с годами расцветали и крепли, тогда как дети Густава были слабые и хилые. Трое старших один за другим сошли в могилу, а когда с полгода назад умер четвертый мальчик, злоба и алчность Густава, оставшегося с одной только дочерью и без всякой надежды на дальнейшее потомство, уже не знали пределов. Он решил любою ценой уничтожить предмет своей ненависти – и последствия этой дьявольской решимости вы видели в изуродованном теле несчастного Йоселина. Да простит Небо и Густава, и меня, и всех грешников, аминь!

– Да, преподобный, вот об убийстве-то я и хотел бы узнать обстоятельнее! Продолжайте, продолжайте, умоляю! Не щадите меня, расскажите все жестокие подробности… даже если они разобьют мне сердце!

– Ах, не приведи Господь случиться такой беде! Ведь нужно обладать необычайно добрым сердцем, чтобы столь глубоко переживать события, не имеющие к тебе никакого касательства! Ну так вот, в одно прекрасное утро граф собрался на оленью охоту, а маленький сын так настойчиво просился с ним, что отец не смог противиться уговорам. Охота складывалась удачно, и в азарте погони про Йоселина совсем позабыли. Наконец животное было убито, и охотники, изрядно удалившиеся от дома, постепенно собрались вместе – все, кроме Йоселина. Ну, знамо дело, все принялись кричать, звать, а граф, с ума сходивший от тревоги, встревожился десятикратно, когда сообразил, что погоня завела их в лес Орренберга. Охотники поскакали в разные стороны. Четверо самых верных слуг последовали за Рудигером, непрестанно оглашавшим лес именем Йоселина, и Божественное провидение, желая покарать убийцу, привело их прямо к месту, где несчастный ребенок уже испустил дух. Он лежал у ручья, на груди у него зияла страшная рана, и земля вокруг была залита кровью. Все тотчас бросились на поиски убийцы, который определенно не успел уйти далеко, ибо тело еще не остыло. И скоро в густых зарослях недалече был обнаружен мужчина в окровавленной одежде и с лицом отъявленного злодея.

– А какая у него была причина для…

– О господин рыцарь, все сразу поняли причину, когда Мартин, оруженосец графа, признал в убийце одного из слуг графа Орренберга. Поняв, кто перед ним, душегуб рухнул на колени и, обращаясь к графу Рудигеру по имени и титулу, стал молить о пощаде – верное доказательство, что он знал за собой вину, иначе с чего бы ему бояться графа? Свою принадлежность к дому Густава он не отрицал, но клялся и божился, что нашел ребенка уже бездыханным и испачкался в крови, когда нес его к ручью в чаянии привести в чувство, омыв лицо холодной водой. Скажу прямо, малый сочинил весьма правдоподобную историю, но Рудигера на мякине не проведешь. Он повелел доставить лиходея в замок и там надлежащими мерами вырвал у него признание.

– В чем же признался этот человек?

– Да как все и ожидали: в том, что он убил ребенка по приказу своего хозяина Густава Орренбергского.

– Что, прямо так и сказал? Силы всемогущие! Он в самом деле сделал такое признание? Вполне ли вы уверены?

– Вполне ли? Увы-увы! Я все слышал своими ушами. Граф спросил, кто его подстрекнул к убийству, и я услышал ответ столь же явственно, как слышу сейчас ваш голос: «Густав Орренбергский».

– Возможно ли такое? – вскричал Осбрайт в душевной муке.

Теперь последняя надежда в нем угасла, и при всем своем желании верить в неповинность Густава он понял, что уже вполне убежден в его вине.

– Ах, даже и не сомневайтесь! – с глубоким вздохом отвечал монах. – Оно, конечно, приятнее думать, что подобное злодейство невозможно, но я-то собственноушно слышал признание убийцы. А уж каким закоренелым грешником он был! Невзирая на все мои благочестивые призывы к покаянию и слезные мольбы, нипочем не хотел признаваться в содеянном. Сколь бы греховен он ни был, у меня просто сердце разрывалось, глядючи на жестокие страдания, кои он претерпевал единственно из-за своего упрямства. Однако, когда он сделал нужное признание, милорд сразу же повелел снять его с дыбы, хотя уже и было слишком поздно.

– С дыбы? – воскликнул Осбрайт, порывисто схватив старика за руку. – Значит, признание он сделал только на дыбе?

– Не совсем так. Пока граф Рудигер не прибегнул к пыткам, душегуб не говорил ни слова, помимо клятвенных заверений в своей неповинности и в непричастности своего хозяина к убийству. И даже на дыбе продолжал упорствовать в своей лжи. Он провисел там очень долго и, едва лишь был от нее отвязан, испустил последний вздох, бедный грешный негодяй, да простит и помилует его Небо!

Сердце Осбрайта вновь забилось свободно. Разумеется, из-за смерти брата оно сделалось обителью глубокой печали, но изгнать из него убеждение в виновности Густава значило избавить его от бремени мук, поистине невыносимых. А убеждение это становилось все слабее и слабее с каждым вопросом, который юноша задавал брату Петеру. Он узнал, что предположительный преступник, пока сохранял телесные и умственные силы, решительнейшим образом отрицал свою причастность к злодейству и указал на Густава Орренбергского только под зверскими пытками; что имя Густава было ему подсказано предвзятостью истерзанного горем отца и все признание состояло из одного только имени, которое несчастный наконец прохрипел в надежде на немедленное прекращение своих страданий. Осбрайт воспитывался вдали от семьи, а потому в его уме не укоренились предубеждения, из-за которых граф Орренберг во владениях Франкхайма считался воплощением дьявола. Великодушие натуры побуждало юношу желать, чтобы все сердца были такими же чистыми и доброжелательными, как его собственное; а честность и острота суждений не позволяли принимать беспочвенные заявления за доказательства или обманываться черными красками, в какие предрассудок всегда окрашивает поступки ненавистной особы. Поэтому, вопреки желанию своего отца, он не спешил складывать плохое мнение о Густаве даже тогда, когда характер последнего не имел для него значения. Но сейчас, когда самый дорогой из сердечных интересов порождал в нем естественное желание найти в графе Орренберге человека достойного, признание за ним столь глубокой вины сокрушило бы самые чувствительные фибры его души, причинив боль поистине нестерпимую.

По раздумье Осбрайт решил отложить свои планы до поры, когда неповинность Густава в жестоком злодействе будет неопровержимо подтверждена к полному удовлетворению графа Рудигера и всей Германии. И он мысленно поклялся не ведать покоя, покуда не докажет непричастность Орренберга к преступлению и не установит без тени сомнения подлинную личность изверга, чей кинжал отправил цветущего Йоселина в безвременную могилу.

Но с чего же начать расследование? Брат Петер был настолько убежден в виновности Густава, что его ответы на вопросы Осбрайта не давали ключа к разгадке кровавой тайны, а лишь уводили в сторону. Юноше страстно хотелось обсудить дело с кем-нибудь непредвзятым, и он положил наведаться в замок Леннарда Клиборнского. Сей достойный рыцарь считался одинаково близким другом как Франкхаймов, так и Орренбергов, невзирая на взаимную отчужденность семейств. В свой последний приезд к отцу Осбрайт узнал благородного Леннарда достаточно хорошо, чтобы проникнуться к нему глубочайшим уважением и почтением, и теперь вознамерился открыто изложить перед ним свои надежды и страхи – и умолять о помощи в укреплении первых и устранении вторых.

Луна светила ярко. Вопреки уговорам святого брата юноша решил не дожидаться утра: скорбь и тревога все равно помешали бы сну посетить его ложе. Однако, не желая являться пред очи графа Рудигера, покуда в том не утихнут первые чувства горя о потере сына и ненависти к дому Орренбергов, он попросил монаха предоставить ему приют в келье следующей ночью, когда (сказал он) дела приведут его обратно в здешние окрестности. Получив охотное согласие на просьбу, Осбрайт наказал старику держать их встречу в полной тайне, подкрепил сей наказ крупным пожертвованием в пользу святого покровителя брата Петера, а затем вскочил на коня, чья верность все это время удерживала его у часовни и чье нетерпеливое ржание уже давно возвещало о беспокойстве из-за долгого отсутствия хозяина.

Глава III

Увы! Приход весенних дней прекрасных

Лишь отзовется в сердце старой болью

Надежд разбитых и молитв напрасных

О том, кого звала своей любовью.

Сразила смерть безвременно его,

Едва в тот год весна вступила в силу,

И все цветы росли лишь для того,

Чтобы украсить скорбную могилу.

Шарлотта Смит[76]

В то время как замок Франкхайм оглашался криками муки и угрозами мести, во владениях Орренберга тихая печаль омрачала каждое чело и царила в каждом сердце. Семь месяцев минуло со смерти наследника этих владений, милого юного Филиппа; рана уже затянулась, но боль все еще не прошла, слезы перестали литься, но сердце все еще кровоточило.

Густав стоял у окна, печально созерцая тучные поля, которые уповал на смертном одре завещать возлюбленному сыну. Благородная Ульрика трудилась за гобеленовым станком, но часто отвлекалась от своего занятия, с тревожной нежностью поглядывая на прелестную Бланку, работавшую с ней рядом, и мысленно умоляя Бога в милосердии своем к разбитому сердцу не забирать у нее самое любимое, самое дорогое, единственное оставшееся дитя.

Тишину прервало появление старой служанки – она доложила Бланке, что наконец-то нашла запропавший холщовый мешок и вот принесла госпоже. Девушка поспешно встала из-за станка, то краснея от возмущения, то бледнея от тревоги.

– Ах, Ракель! – с упреком воскликнула она. – Ну зачем же ты не подумала головой, прежде чем нести сюда мешок! Погляди-ка, при виде его глаза моей дорогой матушки наполнились слезами, слишком уж хорошо он ей знаком!

Она ласково обняла Ульрику и попросила прощения за то, что невольно стала причиной мучительных воспоминаний.

– В чем дело, Ульрика? – спросил граф, отворачиваясь от окна. – Что тебя огорчило? – Однако, едва увидев холщовый мешок на полу у ног Бланки, он воскликнул: – О, ответ не надобен! То игрушки моего бедного покойного мальчика! Зачем они тебе, Бланка?

– Хотела отдать детям садовника. Они были друзьями Филиппа, товарищами по играм, и по сию пору не забыли, как он их любил. Только вчера, по дороге к гроту Святой Хильдегарды, я повстречала бедняжек – они собирались украсить надгробие Филиппа самыми красивыми цветами, собственноручно выбранными. По словам садовника, они еженощно поминают его в своих молитвах и каждый божий день посещают могилу… вот мне и явилось на ум подарить игрушки. Но – ах! – лучше бы я и вовсе о них не вспомнила, раз один только их вид так удручил тебя, милая матушка! Молю, не плачь! Ты же знаешь, отец всегда говорит, что грешно роптать на волю Провидения и что Господу больно видеть наши слезы!

– Так не должно ли это рассужденье и тебя остановить от плача, Бланка? – сказал Густав. – Почему твои щеки мокры? Ну, дитя мое! Стыдись!

– Ах, отец! Я не в силах предотвратить слезные потоки, как ни тщусь! Когда кто-нибудь счастлив, я невольно улыбаюсь, а когда кто-нибудь умирает, не могу удержаться от плача. Но по малой мере, я слушаюсь тебя лучше, чем матушка. Да, мы обе никогда не говорим о Филиппе, но она всегда о нем думает и всегда пребывает в меланхолии. Я же теперь обычно весела и стараюсь о брате не думать – за изъятием случаев, когда что-нибудь вдруг живо напоминает мне о нем. Тогда я облегчаю горе слезами, иначе сердце мое разорвется пополам. Вот, к примеру, сейчас гляжу я на эти игрушки, и мне чудится, будто Филипп здесь, прямо передо мною. Я словно наяву вижу и слышу, как он деловито расставляет на полу свои войска и просит меня оставить скучный гобелен и посмотреть, как храбро он будет сражаться. «Синие – вассалы Орренберга, – говорил он, – а красные – вассалы Франкхайма, и вот сейчас…»

– Франкхайма? – перебил Густав. – Нет, нет, Филипп говорил по-другому! Красные, говорил он, наши враги.

– Да-да, наши враги – вассалы Франкхайма.

– Ты его неверно поняла, Бланка. С чего бы Филиппу называть вассалов Франкхайма нашими врагами?

– Но ведь они и есть враги, дорогой отец! Все в замке думают и говорят так.

– Тем, кто так говорит, лучше бы помалкивать в моем присутствии. Граф Франкхайм мой ближайший родич, человек незаурядной военной доблести и многих возвышенных достоинств. Спору нет, несходство наших манер и привычек, а также разные другие препоны мешали такой сердечной близости между семействами, какая должна существовать между тесной родней. Тем не менее я питаю глубокое уважение к владельцам Франкхайма, и мне невозможно слышать без досады, как моими врагами называют тех, кого я был бы счастлив и горд иметь в друзьях.

– В друзьях?! О отец! Наречешь ли ты друзьями тех, кто отравил твоего единственного оставшегося сына и лишил меня единственного оставшегося брата? Ах! Разве не должна я называть этих нелюдей нашими врагами, нашими злейшими врагами?

– Отравили моего сына? Отравили Филиппа?

– Да, весь замок говорит об этом! Всякий ребенок в твоих владениях это знает и трепещет имени Рудигера, безжалостного детоубийцы! Разве матушка открыто не заявляла, что…

– Бланка! – поспешно прервала Ульрика дочь. – Ты слишком далеко заходишь. Ты искажаешь правду. Что и когда я открыто заявляла, скажи на милость? Просто-напросто в доверительном разговоре выразила подозрение, обронила намек… что такое вполне возможно… если судить по внешним обстоятельствам… что я почти склоняюсь к мысли…

– Ох, Ульрика! – сказал ее супруг. – Я ведь тотчас подумал, что ты и есть первоисточник этого беспочвенного слуха! Неужели же нет никакой надежды, что мои мольбы и советы когда-нибудь истребят из твоей души единственное темное пятно, ее портящее? Средь человеческих пороков нет более разрушительного, более коварного и более опасного, чем недоверие. Глядя сквозь его искаженную оптику, нигде не увидишь такого невинного поступка, такого мелкого обыденного события, которое не приняло бы вид преступления. Слова трактуешь неверно, взоры истолковываешь превратно! Воображаешь чужие помыслы и в своих деяниях исходишь из них, как если бы они были непреложными фактами. На мнимое беззаконие отвечаешь подлинным, а оно порождает все новые и новые беззакония. Оскорбление следует за оскорблением, бесчиние за бесчинием, покуда не сплетается всеохватная паутина бедствий и горя, – и подозритель вдруг с изумлением и ужасом обнаруживает, что и сам он, и противник в равной мере вовлечены во зло, которое не стало бы уделом ни одного из них, когда бы он изначально не взращивал в душе своей подозрения.

– Ах, Густав, зачем ты так суров со мной? Разве я сделала что дурное? Я ничего не утверждаю, никого не обвиняю. Я просто намекнула на вероятность… и, пока дышу и мыслю, не прекращу настаивать… Ах, умереть столь внезапно! Сегодня – в полном расцвете здоровья, а уже завтра – во гробе! О, это проклятое наследство! Ввек не усомнюсь: именно из-за него я потеряла свое дитя!.. И потом, синюшные пятна, выступившие на теле моего бедного мальчика… страшные предсмертные муки, им претерпенные… горячечный жар и неутолимая жажда… а прежде всего – быстрое разложение трупа… Да, да! Увидев все это, я воскликнула: «Такая смерть не может быть натуральной!» Всеосвещающий огонь истины сошел на меня, и…

– И от него ты запалила факел, способный сжечь дотла дом твоего ни о чем не подозревающего соседа, твоего ближайшего сородича! Ты воспламенила воображение бездумной толпы, чья ярость, вырвись она наружу при поощрении свыше…

– Я?! Я воспламенила? О, ты оскорбляешь меня, муж мой! Верно, гнев и ненависть наших подданных к Франкхайму сейчас, как никогда, велики, но я сделала все возможное, чтобы предотвратить вспышку насилия. Я боюсь графа Рудигера, но ненависти к нему не питаю, ибо никогда и никого не стану ненавидеть. И хотя твоя былая любовь к Магдалене однажды заставляла меня опасаться ее влияния на твое сердце, неизменная доброта, которую ты мне выказывал на протяжении долгих лет, изгладила в моей душе все подобные страхи. Так не подозревай меня в подстрекательствах наших подданных к мести Франкхаймам. Увы! Никаких моих подстрекательств и не требовалось, чтобы люди поняли историю столь простую и ясную, случай столь очевидный. Весть об убийстве распространилась из уст в уста прежде, чем я успела наложить обязательство молчания на прислугу, что ходила за умирающим Филиппом, и каждому человеку собственный ум подсказал имя убийцы.

– Историю столь простую и ясную, Ульрика? Еще до того, как роковое завещание твоего отца посеяло взаимное недоверие между нашими семействами, ты присутствовала у родильного ложа Магдалены – дитя прожило всего несколько часов и скончалось у тебя на руках. Будь Магдалена такой же подозрительной, она легко могла бы рассказать простую и ясную историю о том, как ты, движимая ревностью к ней, моему былому предмету привязанности, сделала вид, будто целуешь младенца, а сама незаметно пережала ему дыхательное горло, или сдавила хрупкий череп, или…

– О, пощади меня, муж мой! Поистине, она могла бы рассказать такую историю… И ей – о ужас! – могли бы поверить. Всё, я более не скажу ни слова на сей счет и впредь никого обвинять не стану. Я предам забвению все свои подозрения. Я все прощу… если только они оставят мне единственную мою радость, единственное мое утешение, мое последнее возлюбленное дитя!

Ульрика с плачем обвила руками шею коленопреклоненной дочери и все еще рыдала, не размыкая объятий, когда в дверях появился слуга и доложил о прибытии герольда из замка Франкхайм.

Поскольку близкое общение между семьями давно прекратилось и теперь они встречались лишь на больших празднествах, на турнирах или по особо торжественным случаям, все предположили, что дело герольда связано с каким-то важным государственным событием, каким-то императорским указом или постановлением, касающимся благоденствия палатината. Посему женщины сочли правильным удалиться. Ульрика, взволнованная состоявшимся разговором, уединилась в своем личном покое, дабы предаться мукам материнского горя. А что же Бланка?.. Война завершилась, войска были распущены, рыцари возвращались домой.

– А вдруг? – промолвила Бланка – и, окрыленная надеждой, легкой поступью устремилась по тайной тропе к пещере среди скал.

Глава IV

В совет их да не внидет душа моя, и к собранию их да не приобщится слава моя, ибо они в гневе своем убили мужа и по прихоти своей перерезали жилы тельца; проклят гнев их, ибо жесток, и ярость их, ибо свирепа.

Книга Бытия[77]

Чаяния Бланки отчасти оправдались. Пещера оказалась пуста, но он побывал там и оставил знак своей любви. Следственно, завтра в условленный час она вновь увидит юношу, чей образ благодарность выгравировала в ее сердце неизгладимыми линиями, и тогда потребует, чтобы он во исполнение своего обещания назвал свое подлинное имя и развеял тайну, которой до сих пор окружал все, имевшее к нему отношение, помимо своей пылкой привязанности к ней, Бланке. Вполне удовлетворенная последним, самым существенным, обстоятельством, девушка до сих пор мирилась с тем, что все прочие от нее скрываются, однако теперь твердо вознамерилась все узнать – теперь возлюбленный ей полностью откроется и позволит наконец рассказать родителям об их взаимных чувствах. И хотя дороже ее у отца с матерью ничего не было, Бланка нимало не опасалась, что они воспротивятся ее союзу с тем, кого она нежно любит и кем нежно любима.

Кроме того, отец уже в летах, и семье требуется более молодой и боевитый защитник, который оградит их от гнусных происков смертельного врага, жестокого и коварного графа Франкхайма. А где они найдут лучшего защитника, чем этот таинственный рыцарь, успешно доказавший силу своей руки и доблесть своего сердца, когда спас ее от разбойников? О, сделавшись его женой, она перестанет трепетать ужасного Рудигера! И тогда наступит полный покой, безопасность и счастье. Предаваясь таким мыслям, Бланка снова и снова прижимала к губам хорошо знакомый шарф.

Солнце садилось, было пора возвращаться домой. Девушка бросилась на колени перед распятием, которое самолично установила на грубо высеченном в скале алтаре, и вознесла горячую благодарственную молитву святой Хильдегарде. Затем начертала на лбу и на груди крест святой водой, некогда утолившей жажду сей праведницы Божией, нежно попрощалась с пещерой, где провела столько счастливых минут, и поспешила тайной тропой обратно к замку, с трепещущим на ветру шарфом в руке.

В ведущей к главному залу галерее Бланка увидела слуг, в смятении сновавших взад-вперед, и не на шутку встревожилась. Она остановилась, прислушалась и сначала уловила имя отца, повторявшееся опять и опять, а потом разобрала несколько слов, наводивших на предположение, что с любимым родителем приключилось какое-то несчастье.

Страх за него мигом вытеснил из головы все прочие мысли. Бланка кинулась к комнатам отца, находившимся в другой стороне замка, но в главном зале ее задержал молодой барон Оттокар Хартфельд.

– Благодарение Небесам, что я нашел вас, любезная Бланка! – молвил он, ласково взяв девушку за руку. – Графиня поручила мне разыскать вас и уберечь от внезапной тревоги. О, не пугайтесь! Клянусь словом рыцаря, опасность миновала, и несколько часов полного покоя вернут вашему отцу телесную крепость, коей ныне он лишен из-за своей чрезвычайной впечатлительности.

– Ах! Что стряслось? Что сокрушило его телесную крепость? Что-то ужасное, безусловно! Он болен? Ах, барон, заверьте меня, что он не болен!

– Болезнь вашего отца временная. И теперь уже прошла, вне сомнения. Да, ненадолго чувства его оставили, он впал в беспамятство и…

– В беспамятство? Силы небесные! Позвольте мне поспешить к нему сию же минуту…

– Нет-нет, сначала вам надобно успокоиться. Ваше волнение плохо на него подействует и, вероятно, вызовет новый приступ. С вашего дозволения, я отведу вас в какую-нибудь тихую комнату – там вы узнаете, что произошло, а когда восстановите душевное равновесие, тогда и принесете утешение потрясенным чувствам отца.

Но в великой своей тревоге Бланка не могла медлить ни минуты. А поскольку на самом деле Оттокар просто хотел задержать девушку, чтобы хоть немного побыть с ней наедине, он успел все рассказать еще прежде, чем они достигли двери в графские покои.

Пересыпая свою речь комплиментами слушательнице и намеками на свой нежный интерес к ней, барон поведал, что франкхаймский герольд явился с тем, чтобы обвинить Густава в убийстве младшего сына графа Рудигера и объявить об открытой и непримиримой вражде между семействами Орренберг и Франкхайм.

Герольд не только сообщил все это Густаву в самой непочтительной манере, но и счел нужным публично повторить объявление на переднем дворе, причем сопроводил свою речь такими оскорбительными выпадами против графа Орренберга и всего его семейства, что негодование орренбергцев достигло предела и грозило дерзкому посланцу самыми опасными последствиями. Встревоженный шумом и гамом, Густав поспешил во двор, дабы утихомирить своих разъяренных подданных, питавших к нему безграничную любовь. Он совсем недавно отправился от тяжелого недуга, вызванного горем об утрате последнего наследника мужского пола, и все еще пребывал в плачевной слабости, а потрясение от неожиданного обвинения в убийстве усугубило чувствительность его нервов, от природы чрезмерную. Тем не менее он приложил все усилия, чтобы успокоить вспыхнувшее в толпе волнение. Но вотще граф призывал своих подданных молчать и сдерживаться, вотще заклинал герольда уезжать, коли он дорожит своей безопасностью. Грубиян продолжал сыпать насмешками и оскорблениями. С каждым его словом люди все сильнее распалялись гневом. Наконец Густав, одолеваемый тревогой, усталостью и слабостью, в глубоком обмороке упал на руки слугам и в таком состоянии был доставлен в свои покои. Однако он уже почти совсем оправился ко времени, когда Ульрика попросила барона разыскать ее дочь и рассказать ей о произошедшем, дабы та не волновалась понапрасну.

Но Бланка, без памяти любившая отца, не могла успокоиться, покуда своими глазами не удостоверилась, что он жив и более или менее здоров. Граф был бледен и слаб, а память у него еще недостаточно прояснилась, чтобы он сумел в полной мере осознать последние события. Бланка опустилась на колени у дивана, где он лежал, и нежно обвила его шею белыми руками.

– Ты уже знаешь, дитя мое? – спросил Густав. – Знаешь, в каком ужасном злодеянии обвиняют твоего отца? Но ты же не веришь, что я способен?..

– В такое не сможет поверить ни она, ни еще кто-либо, – перебила Ульрика, – помимо тех, кто желает уничтожить тебя и твой дом. Скажу больше: все, кроме тебя, давно уже поняли, что злоба и алчность графа Рудигера рано или поздно приведут к открытой войне. Но я и помыслить не могла, что предлогом для войны станет такая чудовищная ложь! Это они-то обвиняют тебя в убийстве ребенка! Они, которые всего семь месяцев назад лишили нас…

– Уймись, Ульрика! Довольно! Однако скажи мне… у меня все еще сумбур в мыслях… Правда ли, что сын Рудигера убит?

– Истинная правда. Мальчика нашли мертвым в нашем лесу, и, что самое неприятное, убийцей оказался один из наших слуг. Он сознался в преступлении на дыбе и уже через несколько минут умер – умер, страшно сказать, с ложью на устах! Ибо перед самой смертью он заявил, что был подкуплен тобою для убийства бедного ребенка!

– Мною? Подкуплен? – вскричал граф, подымаясь с дивана. – Он так сказал? Нет, такого нельзя терпеть! Жить под таким обвинением невозможно! Несите мои доспехи, седлайте моего коня! Я сейчас же помчусь во Франкхайм и буду утверждать свою невиновность со всей неодолимой силой правды. Я потребую, чтобы меня подвергли всем испытаниям – огнем, водой… Нет, нет, не удерживайте меня! Я должен немедля поспешить к Рудигеру и либо убедить его в своей непричастности к злодейству, либо принять смерть от его руки.

Он ринулся к двери, но присутствующие ему воспрепятствовали.

– Это безумие, граф! – воскликнул барон Оттокар. – Вы спешите на верную погибель! Рудигера не переубедить, он поклялся самыми страшными клятвами уничтожить вас – и не вас одного! Его месть распространяется на всех, кто с вами связан, на всех, кто вас любит! На вашу супругу, на вашу дочь, даже на вашу прислугу…

– На мою дочь? – повторил Густав, в ужасе сжимая руки. – Мою невинную Бланку?

– Все, решительно все включены в план жестокой мести! Рудигер поклялся предать огню ваш замок вместе с его несчастными обитателями! Ни одному мужчине, ни одной женщине, ни одному ребенку, ни даже псу, сейчас лижущему вашу руку, не дадут спастись бегством. Я собственнолично слышал, как граф Франкхайм поклялся в том прошлой ночью, на похоронах убитого сына. И его друзья, слуги и вассалы повторили кровавую клятву громовым хором, сотрясшим своды часовни Святого Иоанна. Моя дружба к вам, сударь, и тревога за безопасность благородной Бланки заставили меня поспешить домой, дабы призвать на подмогу сторонников. Этих молодцов, числом сорок, хорошо вооруженных и снаряженных, я привел сюда – они готовы сражаться до последней капли крови, отстаивая вашу невиновность и защищая графиню и вашу очаровательную дочь.

– Благодарю вас, любезный Оттокар. Если не получится избежать этой противоестественной войны, я с признательностью воспользуюсь вашей доброй и услужливой дружбой. Но я все же питаю надежду на мир. Я перед Рудигером ни в чем не повинен, и если бы только мне удалось устроить встречу с ним… если бы только я сумел объяснить неправедность его подозрений… по малой мере, я попытаюсь, и может статься… Да! Вот, кстати, вспомнил! Скажи-ка, Курт, – обратился граф к седобородому слуге, стоявшему у двери, – уехал ли герольд?

– Уехал ли? – повторил старик, с довольной усмешкой покачивая головой. – О нет, и вряд ли уже уедет, мерзавец.

– Тогда немедленно позови его ко мне. Он передаст Рудигеру мою просьбу о встрече. Что такое, Курт? Почему ты все еще здесь? Мне надобно видеть герольда. Доставь его сюда, живо!

– Доставить? Ну, доставить-то его я могу запросто, да вот только ему прийти своими ногами будет затруднительно, разве что малый умеет ходить без головы. Да, милорд, такое вот вышло дело, и теперь все кончено. Ярость людей не знала удержу, и, когда вы грянулись наземь, все подумали, что герольд вас заколол. Ну и навалились на него всем скопом, что буйные помешанные. Никто и ахнуть не успел, как его отрезанная голова уже была прибита к воротам.

– Ульрика!.. Оттокар!.. – пролепетал граф, словно громом пораженный. – Ужели это правда? Ужели мой замок осквернен столь чудовищным злодеянием? Силы всемогущие! Убийство герольда… вестника, который считается неприкосновенным даже среди самых варварских народов!.. Убит в моем замке… почти у меня на глазах. Теперь воистину беда непоправима. От этой вины мне перед Рудигером ввек не отмыться!

– Нет, сударь, – возразил барон Оттокар, – злосчастье сие не стоит ваших душевных терзаний. Дерзкий гонец вполне заслужил свою участь – участь, которую (могу засвидетельствовать, ибо я прибыл в самый разгар волнения) вы всеми силами пытались предотвратить. Но спасти наглеца было делом невыполнимым для смертного. Его клеветнические речи… угрозы против вашей семьи… Ненависть ваших людей к Рудигеру, лишившему вас сына посредством яда…

– Вот! Слышишь, Ульрика? – вскричал Густав. – Теперь ты видишь роковые последствия своего недоверия! Теперь ты наслаждаешься кровавыми плодами беспочвенных подозрений, бездумно внедренных тобой в умы безрассудной и буйной толпы! О жена моя! Боюсь, в Судный день, когда станут судить за это убийство, твои руки тоже окажутся запятнаны кровью! Бог да простит тебя!

Графиня содрогнулась, но ответила лишь потоком слез.

– Пощадите вашу супругу, мой благородный друг, – сказал Оттокар, взяв графа за руку. – Даже если ваши упреки справедливы, для них уже слишком поздно, а нынешние трудности требуют от нас слишком большого внимания, чтобы предаваться раздумьям о прошлом. Франкхаймы сильны и озлоблены. Рудигер поклялся истребить всю вашу семью; Осбрайт вернулся с войны, дабы помочь отцу в осуществлении мести. Эти два волка в человечьем обличье алкают вашей крови и… Силы небесные! Глазам своим не верю! Это же… да, он самый! Прошу прощения, любезная Бланка, но по какой странной случайности в вашем владении оказался этот шарф?

– Шарф? Он вам знаком, сударь? Я его обнаружила… то есть случайно нашла… когда шла тайной тропой к…

– Тайной тропой? Осбрайт Франкхаймский прячется на тайных тропах замка Орренберг?

– Осбрайт? – в величайшей тревоге возопила Ульрика. – И ты разгуливала там одна?.. Ах, дитя мое! Какой опасности ты избежала! Безусловно, он пробрался туда с намерением…

– Самым что ни на есть враждебным к обитателям Орренберга! – горячо подхватил Оттокар. – Быть может… быть может, он знал, что прекрасная Бланка часто там ходит, и рассчитывал свершить мщение своим кинжалом, никем не замеченный…

– О нет, сударь! – воскликнула испуганная Бланка. – Вы меня неверно поняли! Никто на тайных тропах не прятался! Я нашла шарф не там, а в пещере Святой Хильдегарды… и, возможно, вы и насчет шарфа ошибаетесь! Возможно, он принадлежит не Осбрайту вовсе! Ах, нет, нет, нет! Господь милосердный да не допустит такого!

– Не Осбрайту? – повторил Оттокар, которому ревность нашептывала тысячу подозрений. – Увы, в принадлежности шарфа нет никаких сомнений. Искусную работу госпожи Магдалены ни с чем не спутаешь… Кроме того, спасая в бою жизнь палатина, Осбрайт получил легкую рану в грудь, отчего шарф запятнался кровью. И я своими ушами слышал, как он поклялся, что его кровь, пролитая в защиту сюзерена, никогда не будет смыта с шарфа, но навек останется самым благородным его украшением. И вот, смотрите, смотрите, сударыня! Осбрайт сдержал свою клятву.

Взглянув на кровавые пятна, Бланка выронила шарф и в мучительном отчаянии сжала руки. С каждой минутой ревнивые опасения Оттокара усиливались, а желание внушить Бланке мысль о враждебности Осбрайта становилось все настойчивее.

– Но скажите еще одно, – с трудом проговорила Бланка, почти задыхаясь. – То ужасное проклятие, о котором вы говорили… которое вслед за Рудигером повторили все его подданные… было ли оно произнесено и Осбрайтом? Находился ли Осбрайт в часовне, когда оно прозвучало?

– О да, сударыня! Он был там! – пылко и с полной убежденностью ответил Оттокар. – Я стоял неподалеку от входа и видел, как Осбрайт с безумным видом ворвался в часовню: глаза его горели местью, губы были бледны от гнева, он весь дрожал от нетерпения и страха, что не успеет присоединиться к чудовищному проклятию. Я услышал, как граф Рудигер поклялся уничтожить вашего отца, вашу мать и вас саму, невинную душу! Я увидел, как Осбрайт неистово ринулся вперед, к своему к отцу, и в тот же миг все голоса, помимо моего, повторили ужасные слова: «Месть! Вечная месть кровавому дому Орренбергов!»

– И что же, ни одного доброго голоса?.. – пролепетала Бланка. – Ни единого намека на жалость? Неужто же никто не сказал ни слова в защиту бедной Бланки?

– Никто, сударыня! Никто, чтоб душа моя не знала спасенья!

– Ах, матушка, мне дурно! – прошептала Бланка и, разрыдавшись, упала на грудь к Ульрике.

Ее мертвенная бледность и телесная дрожь премного встревожили родителей. Однако, полагая, что такое состояние дочери вызвано единственно страхом перед ужасными угрозами франкхаймцев, они настоятельно посоветовали ей удалиться отдохнуть и восстановить душевное равновесие. Бланка охотно приняла совет и поспешила прочь, дабы в уединении своих покоев размыслить над роковым открытием, сейчас сделанным волей случая.

Глава V

Не жди, что сердце возгорит

Огнем любовным постепенно.

Любовь, что наповал разит,

Всегда рождается мгновенно.

Всей полнотой наделена

Она уже в момент рожденья;

Все прочее же – не она,

А так, пустые увлеченья.

Лорд Голланд. Лопе де Вега[78]

В то время как в замке Орренберг происходили вышеизложенные события, Осбрайт изыскивал средства устранить все взаимные предрассудки и установить тесную и прочную дружбу между враждующими сородичами. Он нашел в Леннарде Клиборнском союзника, готового содействовать такому благому намерению, и без колебаний открыл ему самую сокровенную тайну своей души.

Граф Рудигер столь сильно опасался вероломства Густава Орренбергского, что Осбрайту редко дозволялось посещать отчий замок. Однако долгие годы прошли без каких-либо роковых происшествий, вызванных предполагаемой алчностью Густава, и, поскольку юноша уже вошел в возраст самостоятельности, около девяти месяцев назад Рудигер порадовал себя и свою любящую супругу, призвав своего первенца воротиться домой. Начало военных действий вынудило Осбрайта вновь покинуть замок Франкхайм, но еще до отъезда ему выпало счастье вызволить прекрасную Бланку из рук разбойников – и возгореться к ней самой пылкой, неугасимой страстью и вызвать в ней столь же сильное ответное чувство.

Бланка назвала свое имя и настоятельно попросила юношу сопроводить ее в замок Орренберг, где ее родители примут спасителя своей дочери со всем теплом сердечной благодарности. Однако здравомыслие удержало Осбрайта от столь опасного шага, особенно когда из речей девушки он понял, насколько глубоко укоренились в умах обитателей Орренберга отвратительные предрассудки, сопряженные с именем Франкхаймов. Получивший воспитание при дворе епископа Бамбергского, Осбрайт не взрастил в своем чистом сердце мрачного недоверия, которое владело всеми обитателями Франкхайма (за изъятием одной только Магдалены), и, узнав, к какой семье принадлежит Бланка, он вмиг исполнился надежды, что их брачный союз сможет стать средством погасить вражду между семействами, связанными столь близким родством. Однако же он скоро обнаружил, что у Бланки мысли настроены совсем иначе. Ульрика была от природы боязливой и подозрительной. Из-за ревности к Магдалене, прежде владевшей сердцем Густава, она изначально была расположена трактовать любые поступки Франкхаймов с неблагоприятной стороны, а после несчастливого завещания своего отца и вовсе стала видеть в них людей, кровно заинтересованных в пресечении ветви Орренбергов. Разного рода пустяковые обстоятельства, которые ее предвзятое воображение видело в ложном свете, укрепляли Ульрику в таком мнении, а последовавшие одна за другой смерти четырех сыновей окончательно убедили в том, что ей следует опасаться не только злых помыслов, но и злых действий со стороны тех, кто получит огромную выгоду, лишив ее всех детей. Подобные мысли Ульрика вложила в голову дочери, ныне единственному своему оставшемуся в живых ребенку. Бланка с детства привыкла молиться о том, чтобы Богородица уберегла ее от Сатаны и Франкхаймов, и при упоминании имени Рудигера всякий раз осеняла себя крестом. А когда она благодарила Осбрайта за спасение от разбойников, тот невольно улыбнулся убежденности, с какой девушка заявила, что головорезов подослал к ней либо его отец-злодей, либо он сам, такой же кровожадный!

Осбрайт почел решительно необходимым скрывать свое имя, покуда столь глубокие предрассудки не будут искоренены, и отказаться от приглашения посетить замок Орренберг.

У подъемного моста он почтительно распрощался и в награду за свою услугу попросил Бланку единственно дать слово не рассказывать о случившемся ни одной живой душе. Бланка, хотя и премного удивленная просьбой, никак не могла ответить отказом. Впрочем, она и сама боялась, что, если всем станет известно, какой опасности она подверглась, матушка в своей тревожной заботе о ней никогда впредь не позволит ей выйти за стены Орренберга. Посему она с готовностью пообещала хранить молчание – однако слегка заколебалась, когда незнакомец выразил горячую надежду, что в самом скором будущем ему будет дозволено еще раз поблагодарить госпожу Бланку за милостивую уступчивость. Девушка полагала крайне неразумным допускать подобные свидания втайне от родителей, да еще с незнакомцем, чьего имени и происхождения сама не знает. Но молодой воин умолял с таким пылом и одновременно с такой робостью; выказывал такую изысканную учтивость и такое деликатное почтение к ней, совершенно перед ним беззащитной; чувство признательности к нему было столь свежо, а самое главное, собственное желание вновь увидеться с ним было столь велико, что прекрасная Бланка, еще даже не успев осознать свое намерение, дала понять, что обыкновенно посещает грот Святой Хильдегарды за два часа до захода солнца. Юноша с почтительной благодарностью прижал ее руку к своим губам, вознес горячую молитву о ее благополучии – и девушка поспешила в замок, с пылающими щеками и часто стучащим сердцем, полным надежды.

Одно свидание следовало за другим, и таинственный рыцарь приобретал все больше влияния на сердце невинной Бланки. Это свое влияние он употреблял главным образом для того, чтобы стараться искоренить в ней отвращение ко всему, связанному с Франкхаймами. Увы, исправить ее дурное мнение о его родне оказалось для него куда более трудной задачей, чем внушить благоприятное мнение о себе.

Но поскольку нежная страсть в нем упрочилась до степени чрезвычайной, он уже больше не страшился, что Бланка воспылает к нему ненавистью, узнав о его родственных связях. И когда Осбрайт получил от палатина приказ вести своих вассалов в Гейдельберг, при расставании с возлюбленной он торжественно пообещал, что по возвращении откроет ей свое имя и происхождение – тайну, которую она страстно хотела узнать и в попытках выведать которую исчерпала весь свой небогатый арсенал хитростей, без всякого, впрочем, успеха.

Однако Осбрайт заверил Бланку, что он такого же знатного происхождения, как и она. Вдобавок великолепие его платья, одновременно простого и изысканного, а превыше всего его бесчисленные добродетели и подлинное благородство манер ясно свидетельствовали, что он принадлежит к высоким кругам общества.

Таково было нынешнее положение влюбленных, о котором Осбрайт теперь и поведал славному Леннарду. Тот выслушал гостя с видимым удовлетворением и возликовал всем своим прекрасным сердцем при мысли о возможном примирении двух семейств, с главами которых он издавна состоял в дружбе и по-прежнему сохранял самые добрые отношения, невзирая на разрыв между ними.

Леннард призвал на помощь все свое красноречие, дабы укрепить юношу в его сердечной привязанности. Он горячо возмутился несправедливым предположением о причастности Густава к убийству и охарактеризовал последнего как гуманнейшего из смертных, чья вина состояла скорее в том, что в своей сострадательности и благожелательности он всегда выходил за пределы разумного, нежели в том, что он соблазнился совершить такое зверское преступление, как убийство невинного ребенка. А что же до соображений выгоды, якобы подвигших Густава на злодейство, то Леннард привел тысячу примеров его бескорыстия и щедрости, каждого из которых достало бы, чтобы убедить даже самых предвзятых недоброхотов, что человек, способный на такие поступки, совершенно чист от скверны алчности. В заключение достойный рыцарь пообещал оказать своему молодому другу все посильные услуги. Полагая необходимым возможно скорее сообщить обо всем Густаву, он решил завтра же посетить замок Орренберг, где предложения Осбрайта, вне всякого сомнения, будут с готовностью приняты. Прежде всего, однако, сейчас надлежало изгнать из головы Рудигера мысль, что за убийством его младшего сына стоит Густав, а потому Леннард посоветовал юноше приложить все усилия к обнаружению настоящего убийцы. После раскрытия этой кровавой тайны, считал он, все прочие трудности покажутся сущими пустяками. Осбрайт принял совет с благодарностью, дал слово в точности ему следовать и, переночевав в замке Клиборн, наутро с обновленной надеждой вернулся в часовню Святого Иоанна.

Отец Петер оказал гостю радушнейший прием, хотя еще и не знал, что его скромной келье выпала честь приютить самого наследника Франкхайма. Осбрайт заставил старика повторить историю убийства в мельчайших подробностях, и среди прочего тот упомянул, что у мертвого Йоселина отсутствовал мизинец на левой руке, – и сколько ни искали палец на роковом месте, так нигде и не нашли. Осбрайт подумал, что это весьма необычное обстоятельство вполне может оказаться ключом к разгадке тайны. Но еще больше он обнадежился, когда узнал, что у предполагаемого убийцы имелась жена, к которой тот даже на дыбе взывал с самым горячим чувством.

Не может ли быть, что любимая жена пользовалась полным доверием мужа, а следственно, знает причину, побудившую его к злодеянию? Осбрайт решил собственнолично допросить женщину, но выяснилось, что еще третьего дня она отправилась к родственнице, проживающей неблизко, и ныне безутешно оплакивает там потерю своего злосчастного мужа. Уехать, не повидавшись с Бланкой, было выше его сил. Он положил провести день в келье отца Петера, вечером наведаться в пещеру Святой Хильдегарды, удостовериться, что сердце Бланки по-прежнему принадлежит ему, и уже оттуда тронуться в путь без дальнейшего отлагательства.

Близился вечер. Осбрайт покинул келью и зашагал к выходу из часовни, когда вдруг услышал бормотание, доносившееся из крохотной боковой молельни, посвященной Богородице. Он бросил мимолетный взгляд в открытую дверь комнатушки. Там перед алтарем страстно молился коленопреклоненный юноша, в котором при втором взгляде Осбрайт признал пажа Ойгена.

Еще с малых лет Ойгена отличала чрезвычайная чувствительность, коей последующие жизненные события придали общий оттенок нежной меланхолии. Рудигер глубоко ценил и почитал благородную Магдалену, но при посещении монастыря Святой Хильдегарды спустя несколько лет после свадьбы вдруг понял, что никогда прежде не знал настоящей любви. Там он встретил святую сестру, произведшую на его сердце самое сильное впечатление. Граф обладал многими возвышенными достоинствами, но владение своими страстями в их число не входило. Его неотразимое обаяние, в свое время завоевавшее для него сердце Магдалены, восторжествовало над строгими принципами сестры Агаты. Она сбежала с Рудигером из монастыря и стала матерью Ойгена.

Но никакие уговоры соблазнителя, не утратившего любви к ней и после удовлетворения своей страсти, не могли заглушить в груди Агаты криков раскаяния. Она полагала себя позором своей благородной семьи и осквернительницей священного брачного ложа. Ее неотступно мучал ужас разоблачения и страх Божьей кары за клятвопреступление перед Небом. Она каждую минуту трепетала всем своим существом, ожидая наказания в бренном мире и не уповая на помилование в мире загробном. Наконец душевные терзания Агаты сделались совершенно невыносимыми. Она решила разорвать позорные цепи, связывавшие ее с Рудигером, и попытаться искупить ошибки прошлого вечным раскаянием в будущем. Она написала Магдалене письмо с полным признанием, умоляя о прощении для себя и о защите для своего беспомощного младенца, а затем поспешила сокрыть свое бесчестье в уединенном месте, обнаружить которое покинутый соблазнитель не сумел, как ни старался.

Магдалена простила мужу измену, проявила сочувствие к его сердечным страданиям и стала милостивой покровительницей его внебрачного отпрыска. Из заботы о добром имени Рудигера было решено сделать вид, будто он никакого отношения к делу не имеет, и сохранить в тайне позорные обстоятельства рождения ребенка. Соответственно, Ойген воспитывался как подкидыш, чье беспомощное положение вызвало внимание и жалость Магдалены. Однако такой благостный обман продолжался недолго. Несчастная мать почуяла приближение смерти и не смогла воспротивиться желанию напоследок увидеть и благословить свое дитя, хотя и благоразумно решила сохранить в тайне свое родство с ним.

Жестокие угрызения совести и суровая епитимья, которую она на себя наложила, до костей истощили Агату. Изнуренная долгой дорогой, со сбитыми в кровь ногами, еле живая, она добралась до замка Франкхайм, там разыскала мальчика – и при виде его материнское сердце, разрывавшееся от нежности и горя, не удержалось и выдало свою тайну.

Ойген сызмалу отличался необычным нравом. Чуждый детским забавам, он мог часами слушать истории об убийствах и разбойниках, но более всего любил рассказы о святых чудесах и страданиях христианских мучеников. Излюбленным местом прогулок у него было кладбище, где он проводил целые вечера, заучивая высеченные на надгробьях эпитафии. Он редко смеялся, и даже его улыбка дышала меланхолией. Каждое слово, каждый взгляд и жест выдавали в нем натуру экстатическую, а за свою любовь ко всем церковным церемониям и постоянное распевание религиозных гимнов он получил среди франкхаймских домочадцев прозвище Маленький Аббат.

Такого вот склада мальчик в нежном возрасте десяти лет внезапно очутился в объятиях своей умирающей матери, которую давно уже не числил среди живых. Ее неожиданное признание, ее дикий, изможденный вид, изодранная одежда, сбитые в кровь ноги, ее страстные поцелуи и надрывные рыдания; ее рассказ о своих грехах, о раскаянии, о смертном страхе перед грядущей карой, о своей жестокой, беспримерной епитимье – вынести все это разом оказалось не под силу чувствительной душе Ойгена. Когда несчастная мать, невзирая на все старания Магдалены продлить ей жизнь, испустила дух, а сына вырвали из мертвых объятий, он находился в тяжелом бреду.

Едва графине сообщили, что какая-то полуживая нищенка во всеуслышание назвалась матерью Ойгена, она тотчас кинулась спасти впечатлительного ребенка от столь ужасной сцены. Но она подоспела слишком поздно – монахиня через считаные мгновения скончалась, а Ойген впал в бредовое беспамятство, перед которым врачебное искусство оставалось бессильным целый год.

Наконец чувства к нему вернулись, но сердце, похоже, так никогда и не оправилось от мучительной раны. Бледный, пониклый, погруженный в печальные раздумья, мальчик ни в чем не находил радости. Он отказался от всех развлечений, потерял интерес ко всем занятиям, как образовательным, так и военным. Когда капеллан выговаривал ему за невнимательность к урокам и когда вассалы-воины насмешливо обзывали его неженкой, он внимал укорам и насмешкам с полным безразличием и отвечал на них молчанием. Дни он проводил в вялой праздности: бывало, часами стоял на берегу реки, бросая камешки и глядя на круги, что расходились по воде и бесследно исчезали. Напрасно старались Магдалена и ее супруг вывести Ойгена из душевного оцепенения. Вынужденный терпеть их доброту, он явно находил ее обременительной и всячески от нее уклонялся. Прискорбная история Агаты всецело занимала мысли мальчика. Он не мог не считать, что Магдалена занимает место, по праву принадлежавшее его матери, и не мог не считать, что во всех горестях его матери повинен Рудигер. Граф относился к нему с истинно отцовской нежностью, но так и не сумел от него добиться ничего сверх безропотного послушания и холодного уважения.

Ойген видел в себе несчастное одинокое существо, чье рождение навеки заклеймило мать позором и произошло при обстоятельствах слишком постыдных, чтобы оставшийся в живых родитель признал его своим сыном. Доброта Магдалены проистекала из простой жалости; один вид отца вызывал воспоминания о зле, причиненном матери. Мальчик полагал, что не вправе рассчитывать ни на чью любовь, и сам никого не любил, покуда волей случая не сделался спасителем маленького Йоселина. Ребенок отошел далеко от беспечной няньки и упал в реку. Опасного происшествия не заметил никто, кроме Ойгена, который совсем не владел мастерством плавания, поскольку упорно отказывался упражняться вместе со сверстниками. Река была глубокая, с сильным течением; пытаться спасти Йоселина значило подвергнуть себя равно смертельной опасности. Однако неженка Ойген без малейшего колебания прыгнул в воду, одной рукой схватил дитя за одежду, другой вцепился в нависшую ветку ивы и так удерживал почти бесчувственного Йоселина, покуда своими истошными криками не привлек внимание слуг. Те поспешили к месту происшествия и подоспели как раз вовремя, ибо ветка уже надломилась, грозя ребенку и его спасителю неминуемой погибелью.

С того дня Йоселин стал для него предметом нежной заботы и привязанности, младшим братом, созданием без единого изъяна, тем, кого он, Ойген, спас от верной смерти. Любовь к Йоселину теперь жила в сердце мальчика наряду со скорбью о земных страданиях матери и страхом за ее посмертную участь. Однако шли годы, он взрослел, и домочадцы с уверенностью полагали, что вскоре в нем проснутся иные страсти. Ойген по-прежнему избегал общества – но только мужского. В женском же обществе его обычная меланхолия будто бы таяла, обращаясь чувственной истомой. Когда служанки графини заводили с ним ласковую речь, очи юного отрока увлажнялись и сверкали огнем, а бледные ланиты покрывались лихорадочным румянцем. Было также замечено, что после достижения пятнадцати лет Ойген, всегда бывший усердным молельщиком, стал возносить молитвы исключительно женщинам-святым.

Вот и сейчас, в часовенной молельне, он преклонял колени перед Богородицей. В свои короткие приезды в отчий замок молодой рыцарь всегда обращал внимание на необычное поведение пажа. Хотя забота о своей доброй славе вынуждала Рудигера скрывать от сына свою кровную связь с Ойгеном, сам Осбрайт никогда не упускал случая выказать мальчику искреннее расположение. Но все его попытки сблизиться отвергались с упрямой холодностью. Ойген видел в нем человека, занимающего место, которое принадлежало бы ему самому, займи его мать в свое время место Магдалены. Он не мог не завидовать счастливому наследнику и законному отпрыску Рудигера. А когда он думал о том, что, если бы не постылый старший брат, в один прекрасный день возлюбленный Йоселин стал бы владельцем обширных франкхаймских земель, к его зависти и отвращению примешивалось чувство, которому ничего, кроме его религиозных принципов, не мешало перерасти в ненависть. Как истый христианин, он не мог никого ненавидеть, но как человек, он ясно чувствовал, что любить старшего сына Рудигера и старшего брата Йоселина для него решительно невозможно.

В конце концов, так и не встретив отклика на свое доброе внимание, Осбрайт оставил всякие мысли о своенравном паже, а интерес, с каким он сейчас наблюдал за ним, проистекал из воспоминаний о горячей привязанности Ойгена к убитому ребенку. В печальном молчании он слушал, как юноша со страстным набожным пылом изливает свое горе, как с почти исступленным воодушевлением, в самых трогательных выражениях, описывает совершенства своего любимца и оплакивает невосполнимую утрату. Но каково же было удивление рыцаря, когда Ойген завершил свои молитвы обращением к благословенному духу Йоселина, которого заклинал оберегать от всех опасностей и с небесной заботой хранить драгоценную жизнь Бланки Орренбергской!

С губ Осбрайта сорвался изумленный возглас, выдавший его присутствие. Ойген вскочил на ноги и в замешательстве выронил четки из черного дерева и коралла. Осбрайт прыгнул вперед и подхватил четки – они были ему хорошо знакомы, а если бы даже он и усомнился, имя Бланки, выгравированное на золотом кресте, тотчас рассеяло бы все сомнения. В один миг тысячи ревнивых опасений пронеслись у него в уме. Юный паж отличался редкостной красотой. Его тонкая изящная фигура могла бы послужить ваятелю образцом для статуи Зефира[79]. Щеки его сейчас рдели румянцем волнения, длинные волнистые волосы блестели в солнечных лучах темным золотом. Осбрайт устремил на пажа неприязненный взор и надменно осведомился, каким образом к нему попали эти четки.

– Я… я нашел их, благородный господин, – пробормотал Ойген, дрожа от смущения. – Возле пещеры Святой Хильдегарды.

– И ты, конечно же, не знаешь, кому они принадлежат, иначе не оставил бы их в своем владении. – (Ойген хранил молчание.) – Что ж, мне нравится искусность работы. Вот брильянт цены немалой – возьми его, Ойген, а четки пусть будут моими.

Он снял с пальца перстень и протянул пажу, но щедрый подарок не был принят.

– Ах! Господин Осбрайт! – воскликнул Ойген, упав на одно колено. – Заберите мою жизнь, она в полном вашем распоряжении! Но покуда я дышу, не лишайте меня этих четок, умоляю вас! Они – единственная моя память о событии, безмерно дорогом моему сердцу… О знаменательном дне, когда я впервые почувствовал ценность своей жизни. Три месяца тому назад, на охоте, когда я скакал вослед за моим повелителем, вашим отцом, мой конь вышел из повиновения и понес меня к пропасти. Все попытки удержать его остались тщетными. Наконец я спрыгнул с седла, но уже слишком поздно, чтобы спастись: я скатился по крутому склону и грянулся на дно ущелья. От удара я лишился чувств, но, надо полагать, кусты смягчили мое падение и уберегли от погибели. Очнувшись, в первую минуту я вообразил, что разбился насмерть и теперь пребываю на небесах, ибо надо мной склонялось ангельское создание, излучающее благожелательность, с исполненным сострадания взором! И таким сладкозвучным голосом она спросила, невредим ли я! И с таким искренним волнением поведала, как по выходе из грота Святой Хильдегарды она увидела мое падение и испугалась за мою жизнь, как принесла воды из пещеры, чтобы смыть кровь с моего лица, и разорвала свое головное покрывало, чтобы перевязать мою расшибленную голову! А потом она так ласково подбодрила меня, заверив, что опасность миновала, и выразив надежду, что я скоро оправлюсь! О, сколь ценна стала моя жизнь в собственных моих глазах, когда я увидел, что она хоть чего-то стоит в ее глазах!

– Значит, имени прекрасной девицы ты не узнал?

– О нет, милорд, прямо тогда же – не узнал! Но, увы, угадал его слишком скоро, ибо, едва лишь я упомянул о замке Франкхайм как о месте своего обитания, она громко вскрикнула, вскочила с земли и, обнаруживая все признаки тревоги и ужаса, бежала прочь с быстротой стрелы! Сердечное предчувствие подсказало мне, что она, наверное, принадлежит к семейству Орренберг, раз одно упоминание о Франкхайме возбудило в ней такое отвращение. Подозрение мое подтвердилось, когда я обнаружил на земле рядом с собой забытые ею в спешке четки, на кресте которых вырезано драгоценное имя Бланки! Имя, что с той минуты я благословляю в каждой своей молитве! И в душе почитаю таким же священным, как имя моего святого покровителя!

– И ты больше ее не видел? Больше не говорил с ней? Отвечай честно, юноша, иначе, клянусь…

– О, не беспокойтесь, сударь, я не имею намерения вас обманывать. Да, потом один раз, всего только один я пытался к ней подойти – хотел вернуть четки и поблагодарить за вовременную помощь. Но, едва завидев меня, она впала в прежний ужас, пронзительно вскрикнула: «Ах! Франкхайм!» – и кинулась прочь, словно спасаясь от убийцы. Больше я не искал встречи с ней. Поняв, какие чувства вызывает в ней один мой вид, я твердо положил не навязывать свое ненавистное присутствие той, кого обожаю всем сердцем. Теперь вы знаете все. Прошу вас, благородный рыцарь, верните мне четки!

Искренность этого рассказа полностью развеяла ревнивые опасения Осбрайта. Страстная, но почтительная манера, в которой Ойген говорил о Бланке, и экстатическое восхищение, которое она вызвала в нем своим обликом, одновременно возрадовали и умягчили молодого воина. Он не мог не проникнуться приязнью к восторженному пажу, чье влюбленное сердце билось в лад с его собственным. Однако Осбрайт почел разумным скрыть свое благоприятное впечатление и сопроводить возвращение четок лекцией о том, сколь глупо питать такую безнадежную страсть.

– Вот твои четки, – молвил он, напустив на себя суровый вид, совсем несообразный с подлинными чувствами. – Хотя не знаю, делаю ли я тебе добро, возвращая их. Безрассудный юноша, к кому ты проникся таким пылким обожанием? К дочери заклятого врага твоего покровителя! К дочери человека, обвиненного в убийстве твоего самого дорогого друга! Человека, которому всего сорок часов назад в этой самой часовне ты поклялся отомстить…

– О нет, нет, нет! – с ужасом вскричал паж. – Я никакой клятвы не давал! Я слышал богопротивные слова, но не присоединился к ним! И когда все вокруг проклинали семью Орренберг, я молился за ангела Бланку!

– За дочь предполагаемого убийцы Йоселина? Йоселина, которого ты, по твоим же словам, любил всей душой…

– О! Я воистину любил Йоселина, горячо и преданно! Но Бланку люблю даже больше, чем Йоселина, в тысячу и тысячу раз больше!

– Любишь, говоришь? Увы тебе, несчастный! Кого ты любишь? Единственное дитя богатого и знатного графа Орренберга, второочередную наследницу франкхаймских владений, где ты рос и воспитывался милостью моего отца. Бланка, графиня Орренбергская, и сирота-паж Ойген, найденыш, без семьи, без друзей, – как плохо сочетаются эти имена! Мой славный мальчик, не хочу ранить твои чувства, но помысли о полной безнадежности своих сердечных устремлений, очнись от романтических грез и изгони из сердца безумную страсть!

Во время этой тирады румянец сошел со щек Ойгена, восторженный огонь погас во взоре, глубокий мрак меланхолии покрыл лицо. Голова его поникла на грудь, глаза наполнились слезами.

– Истинно, истинно так, господин рыцарь, – молвил он после краткого молчания. – Я и сам все знаю! Я сирота, без семьи, без друзей. Да поможет мне Бог!

Он прижал распятие к дрожащим губам, смиренно поклонился Осбрайту и двинулся к выходу из часовни.

Глубоко тронутый, Осбрайт молча позволил юноше пройти мимо, но потом спохватился.

– Погоди, Ойген! – окликнул он, и паж остановился. – Мне нежелательно, чтобы мои родители знали, что я нахожусь в окрестностях замка. Если ты доложишь, что видел меня здесь, мой гнев не бу…

– Я доложу? – перебил Ойген, гордо вскидывая голову. – Я не доносчик, господин рыцарь!

И, сказав так, он покинул часовню. Его страсть к Бланке, встретив противодействие, только разгорелась пуще прежнего, а отвращение к Осбрайту, это противодействие оказавшему, стало еще сильнее.

Глава VI

О жизнь моя! Душа моя! Моя небесная отрада!

С тобою мне и смерть мила, а без тебя

и жизнь – отрава.

Драйден

Пока Осбрайт пытался устранить препятствия к своему союзу с Бланкой, последняя терзалась страхами, порожденными воображением. Таинственный возлюбленный оказался сыном закоренелого врага ее отца; сыном человека, которого она с колыбели была приучена смертельно бояться и который (согласно рассказу барона Оттокара) дал торжественную, нерушимую клятву уничтожить всю ее семью. Теперь она полагала, что либо все заверения Осбрайта были ложью, призванной привести ее к погибели, либо же он не знал, кто она такая, когда прикидывался влюбленным. А даже если прежде он и питал к ней подлинное чувство, хотя она носила ненавистное имя Орренбергов, вне всякого сомнения, ныне скорбь об убитом брате и жажда мести обратили былую любовь в ненависть – и он воспользуется первым же случаем исполнить свою страшную клятву, вонзив кинжал ей в грудь. Однако Бланка рассудительно решила не давать Осбрайту такой возможности. Образ возлюбленного спасителя больше не манил девушку в пещеру, ибо перед умственным взором у нее теперь стоял тот, кого предвзятое воображение с наслаждением наделило всеми мыслимыми пороками, – тот, кто жаждал ее кровью подписать свое притязание на богатое наследство ее родителей. Нет! В грот Святой Хильдегарды она больше ни ногой, это решено окончательно и бесповоротно! Такая твердая решимость продолжалась весь долгий день и всю ночь, но на следующее утро несколько ослабла, а ближе к вечеру благоразумие и вовсе изменило Бланке. Через час молодой рыцарь будет ждать в пещере – и не важно, с какой целью. Да, он может ее убить, но ни разу больше его не увидеть для нее равносильно той же смерти, только медленной и мучительной. Лучше уж удостовериться в худшем без всякого отлагательства. Мать занималась домашними делами, Густав беседовал с только что прибывшим Леннардом Клиборнским, никто за перемещениями Бланки не следил, и она воспользовалась своей свободой, чтобы поспешить к гроту Святой Хильдегарды.

Там никого не оказалось, и теперь Бланку охватил новый ужас: а вдруг Осбрайт и не собирается приходить? Она села на расколотый камень, когда-то скатившийся с горы, и погрузилась в печальные раздумья. Вдруг кто-то ласково взял ее за руку, Бланка вздрогнула и подняла глаза. Перед ней стоял Осбрайт, но в первый миг испуга она увидела в нем лишь страшного убийцу и с возгласом ужаса пустилась было бежать, да тотчас опомнилась и вернулась к опешившему рыцарю.

– О, это вы? – промолвила она, силясь принять спокойный вид и протягивая руку с улыбкой, равно нежной и печальной. – Я испугалась… я подумала…

– Что вы подумали? Кого может бояться ваша невинная душа?

Осбрайт ласково усадил Бланку обратно на камень, ею покинутый, и сам сел рядом.

– Я испугалась… что какой-нибудь враг… наемный убийца… какой-нибудь подручник графа Франкхайма…

– Ах, Бланка! Все то же отвращение? Неужели одной только принадлежности к Франкхаймам довольно, чтобы сделаться предметом вашей ненависти?

– Все, кто принадлежит к Франкхаймам, меня ненавидят.

– Не все, Бланка, уверяю вас!

– По малой мере – граф.

– Дорогая Бланка! Кабы вы только знали, как мне больно, когда вы возводите напраслину на графа! Признаю, он суров и вспыльчив, но он всегда был человеком чести. Признаться ли вам в правде, дорогая Бланка? Граф – мой друг, мой лучший друг. Его любовь ко мне – величайшая моя гордость. Никогда не ослушивался я его приказов…

– В самом деле? И никогда впредь не ослушаетесь?

– Никогда! По малой мере, такова моя надежда. С самого детства для меня его слово было закон, и… Любовь моя, отчего вы бледны? Что вас тревожит? Что огорчает?

– Ничего страшного! Сейчас мне полегчает… Я просто немного нездорова…

– Ах, ваш голос слабеет! Подождите здесь! Я принесу вам воды из грота.

– О нет, нет, нет! – вскричала Бланка, схватив рыцаря за руку, и он остановился, удивленный горячностью ее тона. – Впрочем, не важно, – уже спокойнее продолжала она. – Несите, если вам угодно. Я выпью что дадите.

– Я обернусь за минуту! – сказал Осбрайт и поспешил к пещерному водопаду.

Бланка порывисто вскочила с камня, упала на колени, закрыла лицо ладонями и вознесла Небесам безмолвную страстную молитву.

– Ну что же, теперь… – твердым голосом произнесла она, поднявшись на ноги. – Теперь я ко всему готова. Что бы он мне ни принес, воду ли, яд ли, из его рук я приму это без колебания – и умру, коли такова его воля, без малейшего ропота.

На каменном алтаре Святой Хильдегарды всегда стоял освященный кубок – считалось, что когда-то он прикасался к благословенным устам сей праведницы Божией, и даже оголодалый грабитель почитал его святость. Осбрайт торопливо наполнил сосуд и, воротившись назад, настойчиво попросил возлюбленную испить из него.

Бланка дрожащей рукой приняла кубок, не сводя пристального взора с лица рыцаря.

– Не остудит ли меня напиток сверх меры? – спросила она.

– Вам не нужно пить много, и одного глоточка достанет, чтобы оказать на вас желательное действие.

– Одного глоточка? Значит, он такой сильный? Что ж, тем лучше. Видите, господин рыцарь, я повинуюсь вам. Из ваших рук я с радостью приемлю даже это. – Бланка поднесла кубок к губам, нимало не сомневаясь, что прощается с жизнью. – Посмотрите, – продолжала она, возвращая кубок, – достаточно ли я отпила? Довольны ли вы?

– Да что с вами, Бланка? – воскликнул юноша, чье удивление возрастало с каждой минутой. – Как толковать ваше загадочное поведение? Вы переменились до неузнаваемости…

– Уже? Значит, он действует так быстро? О, тогда я должна поторопиться – и теперь кладу конец всякому притворству. В последнюю нашу встречу вы обещали мне по возвращении открыть свое подлинное имя. Но оно мне уже известно: Осбрайт Франкхаймский. Я знаю, какую ненависть вы питаете ко мне и моей семье, знаю об ужасной клятве, данной прошлым вечером в часовне Святого Иоанна, и знаю также, что вы уже приступили к ее исполнению. Поднося кубок к губам, Осбрайт, я прекрасно ведала, что в нем яд…

– Яд?! – перебил юноша. – О боже! То есть вы полагаете… вы подозреваете… нет, твердо уверены!.. Да, Бланка, да! Удостоверьтесь же, что сосуд, из коего вы испили, Осбрайт с радостью поднесет к своим губам, даже если в нем содержится яд!

Сказав так, он схватил кубок и залпом осушил.

– Ах, Осбрайт! Душа моя! – вскричала Бланка и упала на грудь к возлюбленному. – Ах, лучше бы то и вправду был яд, лучше бы я сейчас умерла с вами вместе, ибо стать вашей женой я недостойна! Стыд мне и позор! Как могла я хоть на единый миг усомниться в благородстве вашей натуры! Никогда, никогда впредь не заподозрю я…

– Ни меня, ни кого-либо другого без весомой на то причины, надеюсь. Прошу вас, дорогая Бланка, изгоните из души своей мрачного демона – Недоверие. Столь чистая обитель не должна оскверняться столь низким насельником! Гоните прочь предрассудки, что так усердно прививались вашему юному уму; не смотрите на все глазами своих родителей – смотрите своими собственными, моя дорогая Бланка, и судите собственным чистым сердцем о чувствах других людей. Тогда мир вновь станет для вас прекрасным, ибо вы увидите в нем обитель истины, добродетели, любви. Тогда воинство воображаемых врагов обернется множеством настоящих друзей. Тогда ваш ум освободится от мнимых страхов, пагубных для других и мучительных для вас самой, которые ныне наполняют ваши дневные мысли тревогой, а ночные сны – зловещими образами. Вы же сами рассказывали мне о том, как часто просыпались среди ночи с криком, что граф Рудигер Франкхаймский уже близко, а ведь граф Рудигер – отец Осбрайта! Вы заблуждались на мой счет, вы заблуждаетесь и на его счет…

– На счет графа? О нет! Нет, Осбрайт! Нимало не заблуждаюсь! Поверьте, поверьте, он очень страшный, очень жестокий человек! Ах! Ваша пристрастность ослепляет вас! Однако, если бы вы знали то, что знаю я… но мне запрещено говорить об этом!..

– У вас все еще есть секреты от меня, милая Бланка? У меня от вас ни одного не осталось.

– Прошу, не омрачайтесь лицом! Я открою вам правду – я бы и раньше открыла, но вы всегда так горячо высказывались в пользу графа, что не хотелось вас огорчать. Так знайте же, Осбрайт: достоверно – совершенно достоверно! – известно, что граф Франкхайм приказал отравить моего бедного брата Филиппа!

– В самом деле? Совершенно достоверно? А знаете ли вы, Бланка, что равно достоверно… нет, куда как более достоверно известно, что граф Орренберг приказал убить моего брата в Бернхольмском лесу?

– О! Гнуснейшая клевета! Чудовищнейшая ложь! Мой отец, чьи поступки всегда свидетельствовали о…

– Мой отец тоже никогда не совершал недостойных поступков, Бланка.

– Но я своими глазами видела синюшные пятна на шее Филиппа!

– А я своими видел зияющую рану на груди бедного Йоселина!

– Ходившие за ним слуги, лекари – все как один сказали мне…

– Все до единого обитатели замка Франкхайм слышали признание…

– …что ваш отец подкупил няньку Филиппа, которая покинула нас за неделю до того, как он слег…

– …что ваш отец нанял убийцу, который и заколол Йоселина во время охоты.

– И что самое главное, моя мать самолично заверила меня….

– А что еще главнее, в преступлении вашего отца признался сам убийца.

– Конечно же, Осбрайт, вы не можете ожидать, что я посмотрю на все вашими глазами…

– Должен ли я посмотреть на все вашими, милая Бланка?

– …и поверю, что мой любимый добрый отец, чье сердце я так хорошо знаю, повинен в столь подлом, столь чудовищном злодеянии!

– Разве такой довод не равно применим и в моем случае? Возможно, ваш отец неповинен в смерти Йоселина, но, возможно, и мой неповинен в смерти Филиппа. Вы очень любите своего отца, но и я своего люблю не меньше. Каждый из нас считает, что отец другого виновен, – но ведь мы оба можем ошибаться! Каждый из нас верит в невинность своего отца – но ведь мы оба можем оказаться правы!

– Ах, хорошо бы так и было! С какой радостью я изгнала бы из своей души все мрачные страхи, что сейчас жестоко терзают ее. Ах, Осбрайт, мое сердце знает, но язык мой не в силах описать, как больно мне ненавидеть того, кого вы любите!

Осбрайт поблагодарил Бланку поцелуем, самым чистым и самым нежным из всех, что когда-либо запечатлевались на женских устах, а затем поведал о своем намерении разыскать вдову душегуба и попытаться узнать у нее истинные причины, подвигшие ее мужа на убийство невинного Йоселина. Бланка этот замысел одобрила и тотчас же потребовала, чтобы Осбрайт ехал без малейшего промедления, так как вокруг уже сгущались сумерки, а путь лежал через опасный лес, где встречались волчьи ямы и водились дикие звери. Юноша подчинился, но прежде попросил возлюбленную не посещать грот Святой Хильдегарды до его возвращения, о котором он известит через Леннарда Клиборнского.

– Ибо должен признаться, – добавил он, – хотя я и уверен в неспособности своего отца к умышленному злодейству, он человек сильных страстей, которые столь часто берут в нем верх над здравым рассудком, что я даже не знаю, в какие крайности он может впасть при внезапной вспышке ярости. Смерть моего брата ввергла его в состояние, близкое к помешательству; он дышит местью ко всему семейству Орренберг. К тому же ходят слухи, что герольд, посланный им к графу Густаву…

– Увы! Эти слухи правдивы! Озверелые, ожесточенные люди убили несчастного, но мой отец сделал все посильное, чтобы его спасти. Поверьте, поверьте, Осбрайт, здесь нет вины моего отца!

– Дай бог, чтобы так оно и было! Однако сейчас все говорит против графа Густава, и это прискорбное событие во сто крат воспламенит негодование моего родителя. Он благороден, великодушен, милосерден, доброжелателен… Но в гневе своем он ужасен, и он с чрезмерным усердием пестует в сердце своем месть. Какой-нибудь угодливый слуга может выследить вас здесь – одну, без всякой защиты – и в расчете снискать расположение хозяина предать вас в его власть. А мой отец, дорогая Бланка, ныне пребывает в такой ярости, что я бы даже не поручился за вашу жизнь…

– Не поручились бы за мою жизнь?! Когда я ни разу не обидела графа Рудигера ни словом, ни делом! Когда ради вас я так хотела бы полюбить его! О нет, Осбрайт, что бы вы ни говорили, боюсь, ваш отец очень дурной человек!

– Да, у него есть свои изъяны, но все они перевешиваются достоинствами. Хотя, признаюсь… в иные минуты… Однако давайте оставим этот неприятный предмет. Время не терпит, мне пора в путь. Обещайте не приходить сюда в мое отсутствие. Один сладкий поцелуй, скрепляющий ваше слово, и засим – прощайте, моя Бланка!

Обещание было дано, поцелуй был принят, прощальные слова были сказаны. Осбрайт сопроводил возлюбленную до потайной тропы в замок Орренберг, находившейся неподалеку, вернулся к своему коню, стоявшему на привязи, вскочил в седло, дал шпоры – и вскоре скрылся под сумрачной сенью леса.

Но едва они расстались, как Бланка вспомнила, что освященный кубок остался на камне под открытым небом. В своем благоговении к Хильдегарде она почитала совершенно необходимым вернуть сосуд на место, в грот. С другой стороны, она ведь дала Осбрайту обещание не ходить туда одной. Но опять-таки, до грота рукой подать, и вряд ли что-нибудь случится с ней за несколько минут, которые ей потребуются для того, чтобы исполнить свой долг. И вот после короткого колебания Бланка побежала обратно.

Вся дрожа, она преодолела путь по узким скальным проходам и вскоре достигла пещеры. Отнесла кубок на место, торопливо пробормотала молитву перед алтарем и поспешила прочь. Но только она выбежала наружу, вдруг раздался крик: «Остановись!» – и прямо пред ней встал человек, спрыгнувший со скалы. Бланка вскрикнула и попятилась. В свете уже взошедшей луны она увидела нечто, больше похожее на призрака, нежели на смертное существо. Высокая худая фигура, увеличенная страхом и размытая темнотой, казалась поистине гигантской; длинные локоны бешено развевались на ветру, руки тряслись, лицо покрывала мертвенная бледность, огромные глаза выкатывались из орбит и сверкали всеми цветами безумия, а пальцы судорожно сжимали клочья золотистых волос, вырванных из головы, и были запятнаны кровью из разодранной груди. Так выглядел незнакомец, так выглядел несчастный Ойген.

Поняв, какой ужас он одним своим видом внушает Бланке, влюбленный паж не счел возможным впредь навязывать ей свое присутствие, однако же не сумел воздержаться от удовольствия издалека смотреть на красавицу, произведшую столь сильное впечатление на его юное сердце. Наблюдая за ней, он заметил, что она каждый божий вечер посещает пещеру Святой Хильдегарды. И теперь каждый божий вечер Ойген взбирался на скалы над пещерой и напитывал свою страсть, часами созерцая прекрасную Бланку. Он любовался небесным выражением ее лица, когда она в молитве преклоняла колени перед святыней; в тихом экстазе внимал ее мелодичному голосу, когда она, сидя перед пещерой и сплетая венки из диких цветов, прораставших средь скал, напевала какую-нибудь прелестную, хотя и безыскусную балладу; улыбался, когда улыбалась она, довольная своим проворством в цветочной работе; а когда какая-нибудь грустная дума омрачала милое чело, он вторил вздоху, что вырывался у нее из груди. Бедный Ойген не ведал, что венки эти сплетаются для украшения каменного выступа, коему выпала великая честь служить сиденьем для его соперника, и не ведал, что вздохи эти вызваны печалью из-за долгой разлуки с тем самым соперником.

Таким образом шел месяц за месяцем, и с каждым днем чарующие прелести Бланки все сильнее воспламеняли страсть и распаляли восторженное воображение юного пажа. Но вот в конце концов на него обрушился роковой удар, вмиг уничтоживший его единственный источник подлинной радости. Ойген не только узнал, что у него есть счастливый соперник, но и обнаружил, что соперником этим является человек, занимающий в сердце его отца место, по праву принадлежащее ему, Ойгену: законный отпрыск графа Рудигера, тогда как сам он отвержен и выставлен перед всеми сиротой и изгоем; наследник богатых владений Франкхайма, тогда как сам он обречен на жизнь в неволе и безвестности; одним словом, тот самый человек, к которому он питал – притом еще с детства – глубокую, неистребимую неприязнь.

Задыхаясь от волнения и впиваясь ногтями в грудь, чтобы перебить душевную муку телесной болью, Ойген наблюдал со скалы за разговором влюбленных. Слов он не слышал, но видел, как Осбрайт нежно обвил рукою стройный стан Бланки и как при прощании запечатлел поцелуй на ее устах. Они двое уже удалились прочь, а несчастный по-прежнему лежал распростертый на скале, оглушенный столь неожиданным ударом. Спустя несколько времени он пришел в чувство, но не в рассудок. Смерть Йоселина жестоко потрясла впечатлительную душу юноши, от горя он почти ничего не ел; природная хворь, которую в свое время прискорбная история с матерью усугубила до бредовой горячки, теперь проявилась со страшной силой, разрушительно подействовав на ослабленное тело и воспаленное воображение. Мозг Ойгена не выдержал потрясения – и сейчас испуганная Бланка видела перед собой сущего безумца.

– Да, это она! – исступленно вскричал он. – И вновь здесь! Здесь, и одна! Ах! Значит, мне не примстилось!.. Ночной ветер шептал мне в ухо: «Смерть!»… Сова кричала мне в ухо: «Смерть!»… И ветер, и сова говорили правду, ибо ты вернулась c понятной целью! Да, да, дивный ангел, я сердцем чую! Ты здесь – и час настал!

– Какой час? Я вас не знаю. Вы меня пугаете.

Бланка попыталась пройти мимо него, но он схватил ее за запястье.

– Испугана? Но ведь ты благословенный дух – чего тебе бояться? Я должен уйти на небеса, там я буду преклонять колени и молиться, чтобы ты поскорее последовала за мною! Скоро ты станешь святой в Царствии Небесном, но я должен подготовить путь для тебя. Вот, возьми этот меч и вонзи… О! О! Почему ты страшишься нанести удар? Разве ты уже не вонзила кинжал в мое сердце? И – ах! – боль была нестерпимая. Возьми же меч, возьми! Вот моя обнаженная грудь!

С последними словами одной рукой он рванул на груди дублет, а другой с безумной настойчивостью попытался вручить Бланке меч. Собрав все свои силы, она бросилась мимо него и с отчаянными криками понеслась по узкому проходу в скалах. Неистовый юноша устремился за ней, вотще умоляя остановиться. Как ни напрягала силы Бланка, безумец скоро ее настиг, и она, объятая ужасом, изнеможенно упала у его ног – ровно в ту минуту, когда на помощь подоспел барон Оттокар. Он услышал пронзительные вопли Бланки, увидел, как за ней гонится человек с обнаженным клинком и как несчастная падает наземь, а потому нимало не усомнился, что она погибла от руки наемного убийцы. «Бесчеловечный негодяй!» – воскликнул рыцарь и ударом меча поверг предполагаемого душегуба на землю. Затем он поднял на руки дрожащую Бланку и поспешил к замку, дабы вверить свою прекрасную ношу заботам лекарей.

В отсутствие Бланки благородный Леннард Клиборнский выполнял обещание, данное Осбрайту. Он испросил аудиенции у графа Орренберга и был принят незамедлительно – но, поскольку он указал на чрезвычайную важность своего дела, Густав пожелал, чтобы при разговоре присутствовал также барон Оттокар, с которым он в силу обоюдных обязательств имел общий интерес во всем. Леннард заподозрил, что присутствие молодого дворянина может затруднить переговоры, но тем не менее тотчас же к ним приступил: обстоятельно поведал изумленному графу о глубокой взаимной привязанности его дочери и Осбрайта, а в заключение настоятельно посоветовал воспользоваться столь благоприятным случаем для того, чтобы раз и навсегда поставить точку в распре, так долго разделявшей родственные дома Орренбергов и Франкхаймов.

Пока Густав внимал речам гостя, на лице его поочередно отражались самые разные чувства. Когда же Леннард закончил, граф с минуту молчал в раздумье, но наконец, приняв твердое решение, заявил старому другу, что искренне желает примирения семейств и ради такого желанного события с готовностью пошел бы на любые личные жертвы, но, к сожалению, он уже принял такие обязательства, которые составляют непреодолимое препятствие для брачного союза Бланки и Осбрайта!

– О нет, сударь! – торопливо вмешался Оттокар. – Если вы подразумеваете свое вчерашнее обещание, то никаких обязательств вы не приняли. Да, верно, прошлым вечером вы дали мне рыцарское слово, что я получу руку Бланки, – и, посули вы мне императорскую корону, я был счел сей дар менее ценным. Но если стоит цель предотвратить пролитие родственной крови, установить мир между двумя самыми знатными семействами во всем палатинате и, более того, обеспечить счастье самой Бланки – неужели же я позволю своим себялюбивым желаниям вмешаться в дело? Неужели не пожертвую ими без колебания ради общего блага? Нет, сударь, судите о сердце Оттокара более справедливо! Будь любовь вашей дочери призом, я бы оспаривал его у Осбрайта, у всего мира и не отказался бы от своих притязаний до последнего вздоха. Но обладание одной только рукой Бланки лишь сделает меня несчастным. Ее сердце принадлежит Осбрайту, с ним одним она может быть счастлива, а если она не будет счастлива, то и я не буду знать счастья. Граф Орренберг, я возвращаю вам ваше слово – и даю вам свое. Пусть сей желанный союз состоится! Само Небо, вне сомнения, зажгло огонь в сердцах влюбленных, и в знаменательный день, когда Бланка станет супругой счастливца Осбрайта, пусть будут преданы вечному забвению все прошлые обиды, все нынешние предрассудки, все будущие подозрения. Да, сердце мое будет истекать кровью, но одобрение моей совести с избытком возместит любую себялюбивую боль. По-прежнему считайте меня вашим верным другом, Густав, но ради Бланки я должен отказаться стать вашим сыном.

Напрасно Густав возражал против такой великодушной жертвы. Оттокар был непреклонен, и в конце концов граф честно признался славному Леннарду, что был бы премного рад заключению брачного союза, о котором речь. Следующая трудность состояла в том, чтобы убедить Рудигера в несправедливости его подозрений касательно убийства Йоселина и сделать так, чтобы он увидел привязанность своего наследника к Бланке в благоприятном свете. И здесь тоже Оттокар предложил свою помощь. Будучи любимым племянником благородной Магдалены (хотя и не в чести у ее мужа), он имел свободный доступ в замок Франкхайм. Графиня хорошо знала о силе его чувства к Бланке и, сама обладая натурой великодушной, могла лучше, чем кто-либо, оценить жертву, которую он принес, отказавшись от притязаний на руку возлюбленной в пользу Осбрайта. Молодой барон знал также, что вражда между семействами всегда была для нее причиной сильнейших огорчений и что она старалась оправдать поведение Густава всякий раз, когда благоразумие позволяло ей высказать свое мнение перед суровым мужем. Он не сомневался, что Магдалена с радостью ухватится за возможность покончить с отвратительной распрей, а потому изъявил намерение тотчас же отправиться в замок Франкхайм: там он по секрету расскажет обо всем графине и обсудит с ней наиболее действенные способы склонить на их сторону неистового графа. Предложенный план получил единодушное одобрение, и Оттокар немедля отбыл в замок Франкхайм, сопровождаемый горячей благодарностью Густава и глубоким восхищением Леннарда.

Вот по пути-то во Франкхайм он и услышал крики испуганной Бланки, взывающей о помощи. Когда Оттокар вернулся в замок с ней на руках, там поднялся большой переполох, но вскоре выяснилось, что девушка цела и невредима, хотя лишь по прошествии порядочного времени она опомнилась настолько, чтобы поведать о случившемся.

Но даже тогда рассказ получился невнятным и сбивчивым. Не помня себя от страха и думая только о том, как бы спастись, Бланка мало чего услышала из речей безумца. Она смогла лишь поведать, что некий юноша (которого прежде она видела дважды и который назвался франкхаймцем) внезапно возник перед ней среди скал и разразился дикой, неистовой тирадой. Он не раз повторил слово «смерть» и вроде бы сказал, мол, настал твой последний час. Однако Бланка ясно помнила, что он обвинил ее в попытке «вонзить кинжал ему в сердце», угрожал «отправить на небеса» и обнажил меч, собираясь привести угрозы в исполнение. Тогда она пустилась бежать – и бежала, преследуемая безумцем, покуда совсем не обессилела и не упала наземь перед ним. По завершении этого нескладного рассказа Бланка была передана на попечение служанок. Лекарь настоятельно посоветовал ей лечь в постель и постараться успокоить свое волнение, каковой совет она охотно приняла и немедленно удалилась в свои комнаты.

Густав внимал повествованию дочери с удивлением, а Ульрика – с ужасом. Когда же Оттокар подтвердил, что предполагаемый убийца служит у Франкхайма (состоит пажом при Магдалене, добавил он, а зовут малого, кажется, Ойген), графиня метнула на мужа торжествующий взгляд. Густав послал слуг разыскать убийцу и доставить в замок.

– Вдруг рана у него не смертельная, – сказал он. – Тогда, возможно, мы добьемся от него объяснения этой загадочной истории. Признаю, сейчас она выглядит совершенно отвратительно. И все же я не верю, что благородный и храбрый граф Рудигер мог дойти до такой низости, чтобы повелеть своему слуге лишить жизни невинную девицу. Если же он и правда повинен в столь ужасном поступке…

– Если? – с досадой перебила Ульрика. – Возможно ли и дальше сомневаться в виновности Франкхайма? Разве все не подтвердилось? Разве произошедшее не согласуется с моими подозрениями касательно смерти Филиппа? Я сказала «с подозрениями»? Нет, то сразу была твердая уверенность! То был факт, подкрепленный доказательствами настолько наглядными, что не увидеть их мог только тот, кто не желал ничего видеть. О, я могу рассказать и больше…

– В самом деле? – недоверчиво спросил граф.

– Да, Густав, да! Помнишь лихорадку, что два года назад едва не свела тебя в могилу? Ты уже выздоравливал, твоей жизни уже ничего не угрожало, когда Магдалена прислала тебе в подарок сласти.

– И при чем здесь?..

– Наберись терпения, я подхожу к сути. Я предупредила тебя, чтобы ты к ним не притрагивался, и поднесла тебе сладкие лакомства собственного изготовления. Ты заупрямился: сначала посмеялся над моими страхами, потом упрекнул за неправедные подозрения. И чем же все закончилось? Ты откушал сластей Магдалены – и уже на следующее утро твоя лихорадка возобновилась с такой силой, что первые несколько дней лекарь даже не уповал на твое выздоровление.

– Да, престранная история! Ты совершенно права, Ульрика, и конечно же… Но погоди-ка, я припоминаю одно маленькое обстоятельство, которое… Да, именно так! Наш спор произошел в жимолостной беседке на южной стороне сада. Раздосадованная моим, по твоему выражению, упрямством, ты недовольно удалилась прочь. Сразу после твоего ухода ко мне прибежал ласкаться старый волкодав Грим. Когда он неожиданно прыгнул мне на грудь, сосуд с подарком Магдалены выпал у меня из рук и разбился вдребезги. А потому мне пришлось откушать твоих лакомств, оставленных на столе… И что самое интересное, старый Грим, который без колебаний употребил все рассыпавшиеся по земле сласти, не испытал ни слабейшего недомогания, в то время как я после твоего угощенья свалился с новым жестоким приступом лихорадки и моя жизнь опять оказалась в опасности.

– Ну разумеется, – в смущении проговорила Ульрика, – любую историю можно рассказать двумя способами. Для меня все выглядело вполне очевидным… В споре с тобой я исходила из известных мне обстоятельств… Каждый может ошибиться.

– Да-да, истинная правда! И раз уж ты, милая Ульрика, признаешь свою ошибку в одном случае, допусти вероятность того, что ты можешь ошибаться и в другом. Коротко говоря, я запрещаю тебе впредь заводить разговоры о недуге Филиппа и ослушания не потерплю. Был он отравлен или нет, мне угодно, чтобы ты упоминала о нем только как об усопшем от болезни, и никак иначе. Молчи, Ульрика! Ни слова больше, умоляю!.. Друзья мои, – продолжал Густав, обращаясь к Оттокару и Леннарду, – посоветуйте, что мне делать. Последнее происшествие, должен признать, наводит на весьма неприятные мысли. Но с другой стороны, обстоятельства не менее убедительно свидетельствуют и против меня в деле расправы над герольдом, а тем паче в деле убийства юного Йоселина. Один из моих подданных был обнаружен неподалеку от трупа; на дыбе он с последним вздохом назвал меня подстрекателем к преступлению. Но Бог видит мое сердце и знает, что я невиновен. Точно так же и Рудигер может быть невиновен в нападении на мою дочь. Если, по счастью, в убийце еще теплится жизнь и мы сумеем вынудить у него признание…

– О! Он должен признаться! – воскликнул Оттокар. – Он непременно признается! А не захочет добром сказать правду – заговорит на дыбе…

– Но если он под пытками укажет на Рудигера…

– Тогда и дело с концом! В виновности Рудигера не останется никаких сомнений, и…

– Неужели? В таком случае получается, нет никаких сомнений и в том, что я убийца Йоселина. Разве моя вина не доказана столь же убедительно, любезный Оттокар, и такими же средствами?

Молодой человек покраснел и в смущении потупил голову. Общее молчание не нарушалось, покуда в зал не вошел слуга, доложивший графу следующее: на указанном бароном Оттокаром месте злодея не оказалось, однако встреченные в ходе розысков крестьяне рассказали, что они нашли среди скал юношу, обильно истекавшего кровью из неглубокой раны, и решили доставить его в замок, но по дороге случайно встретили франкхаймцев, которые признали в раненом любимого слугу своего сеньора, силой забрали его у них и поспешили увезти прочь из владений Орренберга.

Лишившись таким образом надежды выяснить что-либо у Ойгена, все единодушно почли за лучшее, чтобы Оттокар сейчас же, как и собирался, отправился к благородной Магдалене, сообщил ей о случившемся, попросил объяснить преступное поведение пажа и узнал у нее, расположен ли Рудигер предать забвению прошлые обиды, – Густав, со своей стороны, был по-прежнему готов к примирению, невзирая на подозрительные события сегодняшнего насыщенного вечера. Оттокар немедля тронулся в путь, а славный Леннард остался в замке Орренберг, чтобы дождаться исхода переговоров.

Глава VII

В глазах его я гнусный вижу грех,

А сумрачный, угрюмый лик скрывает

Жестокое смятение души.

«Король Иоанн»[80]

Прибытие Оттокара в замок Франкхайм повергло челядь в оторопь и замешательство. На всех лицах читалось подозрение и неприязнь, а когда молодой воин изъявил желание увидеть госпожу Магдалену, сенешаль[81] Вилфред ответил лишь угрюмым и сухим: «Прошу следовать за мной, господин рыцарь!»

Графиня была одна; появление племянника вызвало у нее почти такое же удивление, как у прислуги, и она приняла его с подчеркнутой холодностью. Но искренность и пылкость Оттокара быстро растопили лед суровости. Без лишних предисловий он принялся излагать дело, с которым прибыл, и лицо слушательницы понемногу просветлело.

Новость о взаимных чувствах Осбрайта и Бланки в равной мере изумила и обрадовала Магдалену. Она воздала высочайшие похвалы великодушию Оттокара, пожертвовавшего своею страстью ради общего блага, выразила полную уверенность в добродетелях прекрасной Бланки и горячее желание полюбовно покончить отвратительную распрю между семействами. Она с готовностью приняла клятвенные заверения Оттокара в непричастности Густава к убийству Йоселина, но очень боялась, что заставить графа переменить свое мнение будет трудно – особенно теперь, когда последние несчастливые события укрепили его убеждение во враждебности Густава. Известие об убийстве герольда, сказала Магдалена, возбудило в нем такой лютый гнев, какого даже она, хорошо знавшая неистовость мужа, от него не ожидала.

Оттокар поспешил прояснить упомянутое прискорбное событие, при котором сам присутствовал, и своим рассказом полностью оправдал Густава в глазах Магдалены, хотя она, зная природное упрямство своего супруга, вслух усомнилась, что представленные объяснения возымеют такое же действие и на него.

Молодой барон, в перечень чьих достоинств хладнокровие отнюдь не входило, вспылил до потери самообладания и сказал, мол, негоже сомневаться в чьей-то невиновности тому, кто сам находится под подозрением в прямой причастности к ровно такому же преступлению. Графиня настойчиво потребовала объяснений – и с удивленным негодованием, возраставшим с каждым следующим услышанным словом, узнала, что не далее чем нынче вечером один из слуг графа Рудигера пытался убить благородную Бланку и преуспел бы в своей попытке, кабы не Оттокар, вовремя подоспевший и повергший злодея наземь.

Оттокар все еще описывал со всей пылкостью влюбленного зверское покушение на жизнь Бланки, а графиня все еще внимала страшному обвинению, от ужаса не в силах прервать племянника, когда внезапно дверь распахнулась и в комнату ворвался Рудигер.

– Ты слышала, Магдалена? – прогремел он, в ярости топая сапогами. – Ты слышала?.. – Глаза графа остановились на Оттокаре и полыхнули страшным огнем. Побагровев лицом, он отшатнулся назад и в жуткой тишине несколько мгновений смотрел на юношу так, словно хотел испепелить взглядом. Наконец воскликнул удовлетворенным тоном: – Ага! Здесь! Он здесь! Эй! Вилфред! – И затем выбежал прочь из комнаты так же стремительно, как вбежал.

– Что бы это значило? – изумленно проговорила Магдалена, вся трепеща. – Этот грозный вид… это ужасное выражение лица, столь хорошо мне знакомое… Ах, я сейчас же должна утолить любопытство!

Она кинулась к окну, обращенному на передний двор, и кликнула старого привратника, как раз проходившего мимо. Едва тот вошел в комнату, графиня торопливо спросила, не приезжали ль в замок какие-нибудь незнакомцы в последний час и, если да, разговаривал ли с ними граф.

– Нет, сударыня, никаких незнакомцев, – отвечал старик, – но вот Мартин и сын его Ганс, земледельцы из Гельмштадта, они недавно прибыли, да, и весть привезли, прямо сказать, препечальную. Но раз вы спрашиваете, сударыня, видать, вы еще не знаете, что стряслось в Орренберге? Ах, черствые сердца! Ах, дикие варвары! Какими же зверьми нужно быть, чтобы напасть на бедного, безобидного, невинного мальчика! Такого тихого, кроткого… Господи помилуй! Да никак вы собственной персоной, господин Оттокар? Не иначе вы умом повредились, раз посмели показаться здесь после своего варварского поступка!

Оттокар заявил, что ума не приложит, о чем говорит старик.

– Вот как? Ну, тогда, может, оно и неправда все. Может, Мартин с Гансом имя перепутали – дай Бог, чтобы так и оказалось! Говоря начистоту, господин рыцарь, Мартин самолично рассказал мне, что по пути сюда увидал посередь дороги юного пажа Ойгена, истекающего кровью и в беспамятстве. А крестьяне, стоявшие подле него, уверенно показали, что не кто другой, как вы, и закололи беднягу, причем зверство сие содеяли по приказу госпожи Бланки, на чьих глазах все и произошло. Обнаружив, что Ойген еще дышит, и зная, как он дорог нашему господину и вам самой, сударыня, Мартин со своими спутниками вызволили бедняжку из рук орренбергцев и хотели доставить обратно в замок. Но так как рана у него сильно кровоточила, они почли за лучшее довезти его до монастыря Святого Иоанна, где и оставили на попечение святых братьев, а сами, значит, поспешили сюда, сообщить нашему господину о случившемся. Но ах ты батюшки! Совсем из головы выскочило: ведь граф повелел мне немедля послать к нему Вилфреда, и, боюсь, даже из-за такой малой задержки он распалится на меня гневом. Покорнейше прошу прощения, сударыня, но я должен покинуть вас сию же минуту! – И старик поторопился прочь.

– Ойген? – повторила Магдалена. – Ойген ранен? И ранен твоею рукой, Оттокар? Мальчик, бедный безобидный мальчик? Ах, не может такого быть! Это какая-то чудовищная ошибка…

– Нет, сударыня. Никакой ошибки здесь нет, крестьяне сказали правду. Именно моя рука повергла Ойгена наземь, ибо именно Ойген и был тем негодяем, который нынешним вечером покушался на драгоценную жизнь Бланки.

– Ты бредишь, любезный Оттокар? Ойген – убийца? Причем убийца женщины? Он, трепетно благоговеющий перед самым званием женщины! Он, кротчайший, нежнейший…

– Сударыня, я видел все своими глазами! И собственными ушами слышал отчаянные крики Бланки. Я видел, как она в ужасе упала к ногам Ойгена и как он изготовился вонзить меч ей в грудь…

– Нет! Нет! Не будем тратить время на споры об Ойгене. Виновен он или нет – твои руки запятнаны его кровью, и здесь ты больше не в безопасности. Ойген так дорог моему мужу…

– Безусловно, сударыня, Рудигер переменит свое отношение к нему, когда узнает, в чем он повинен. А если станет его защищать, то тем самым докажет, что и сам не безвинен! Если Ойген, даже уличенный в преступлении, может вызывать у своего хозяина какие-либо чувства, помимо гнева и ненависти…

– Ненависти? У своего хозяина? Ах, Оттокар, ты не знаешь… тайны этого мальчика, секретной причины… Чтобы Рудигер ненавидел Ойгена? Ойгена, который приходится ему… то есть… я хочу сказать… Ойгена, которого он любит, как родного сына!

Лихорадочное волнение, c каким она подбирала правильные слова; нерешительность, с какой она произнесла поправочную фразу; краска смятения, которой она залилась оттого, что едва не выдала тайну своего мужа, – все это вмиг рассеяло тайну, окутывавшую рождение Ойгена. Оттокар со всей ясностью понял, сколь важно для Рудигера благополучие пажа и сколь ненавистен должен быть для него человек, вонзивший меч в грудь юноши. Он заколебался, не зная, как поступить дальше. Магдалена настойчиво посоветовала племяннику немедленно покинуть замок, предоставив ей примирить мужа с произошедшим, и не возвращаться, покуда она не сообщит, что его вина прощена и забыта. Молодой барон уже собирался последовать совету, когда дверь вновь с грохотом распахнулась и в комнату стремительно вошел граф Франкхайм.

Взглянув на лицо мужа, Магдалена затрепетала. Оно было мертвенно-бледное, мрачная тень лежала на челе, глаза горели страшным огнем, но бескровные губы были сложены в принужденную учтивую улыбку. С необычайно снисходительным видом граф склонил свою гордую голову перед Оттокаром.

– Рад видеть вас, сударь, – промолвил он. – Своим посещением вы доставили мне неожиданное удовольствие. Магдалена, твоему племяннику следует подкрепиться – не позаботишься ли, чтобы все для него приготовили?

Вопрос прозвучал как приказ, и Магдалена вынужденно подчинилась – успела лишь, проходя мимо, шепнуть Оттокару:

– Будь начеку, бога ради!

– Присаживайтесь, любезный Оттокар! – продолжал граф. – Обойдемся без церемоний! А теперь позвольте узнать, какое счастливое обстоятельство привело вас к нам? Вы, насколько я понимаю, прибыли из Орренберга. Вы друг Густава и притязатель на руку его дочери, не так ли? Прекрасная девица и превосходный выбор. Слышал, она имеет на вас безграничное влияние. Любое ее желание, праведное или неправедное, вы исполняете со всем рвением страстного обожателя, что вполне естественно. Так вы, значит, к нам прямиком из Орренберга. Быть может, вы привезли мне какое-то послание от вашего друга Густава? Какое-то примирительное предложение… какое-то объяснение прошлых несчастливых событий… Или, возможно, он прислал мне ответный вызов? И из дружбы к нему вы вызвались предстать передо мной в священной роли герольда? Я прав, барон?

– В роли герольда? Нет, граф Рудигер, я прибыл сюда как ваш друг, если вы позволите мне называться таковым, и как ваш гость, если вы еще не отреклись от обычаев гостеприим-ства.

– Мой гость? О, несомненно! Вы делаете мне слишком большую честь! Но… верно ли я понимаю, что вы не привезли мне никакого послания из Орренберга?

– Одно привез – и надеюсь, оно убедит вас, что я друг не только Орренбергу, но и Франкхайму тоже. Густав просит вас о личной встрече, граф.

– О встрече? Со мной?

– Понимаю ваше удивление. Я и сам немало удивился, когда он выразил такое желание… Но он клятвенно заверяет, что невиновен…

– Невиновен? В самом деле?

– Густав совершенно уверен, что докажет к полному вашему удовлетворению свою непричастность к убийству Йоселина, и он горит желанием изложить вам план, как прекратить вражду между семьями к обоюдной выгоде. Вам нужно только выслушать его.

– Выслушать? О, всенепременно! При следующей вашей встрече, прошу вас, заверьте Густава, что беседа с ним доставит мне величайшее удовольствие.

– При следующей встрече? Любезный граф, раз вы поручаете мне столь желанное дело, я поспешу вернуться в Орренберг без дальнейшего отлагательства. О, какое бремя спало с моей души! И как мудро вы поступаете, показывая готовность к примирению! Рудигер, пусть моя правая рука, сейчас воздетая к небу, отсохнет и сгниет, если я лжесвидетельствую, когда клянусь, что верю в невиновность Густава. Засим – прощайте!.. Хотя нет, погодите… еще два важных обстоятельства… два недавних прискорбных происшествия… которые вам до сих пор не объяснены… наверняка произвели на вас крайне плохое впечатление и могут стать причиной будущих разногласий. Посему позвольте мне сказать, что Ойген…

– Знаю. Уже слышал. Ойген был смертельно ранен близ замка Орренберг. Здесь больше не о чем говорить.

– Не смертельно, граф. Я уверен, рана у него неопасная и он скоро оправится.

– Неопасная, говорите? Ну, как вам будет угодно.

– Граф Рудигер!

– Что-нибудь еще? Вы, кажется, упомянули про два происшествия…

– Прежде чем перейти ко второму, позвольте мне объяснить: если в первом случае и произошло несчастье, оно стало следствием единственно поведения самого Ойгена. Он пытался убить госпожу Бланку и…

– Да, конечно! Это очень вероятно, и это очень дурно! Мальчик получил по заслугам! Безусловно, Густав уверен, что именно я подстрекнул Ойгена к злодеянию. Признаюсь, даже мне самому такое кажется весьма вероятным.

– Нет, Рудигер, вы ошибочно о нем судите. Действительно, все в Орренберге винят вас, но сам Густав во всеуслышание заявляет о вашей невиновности.

– Дьявол! Дьявол! О! Коварный дьявол! Тысяча извинений, барон! Сердце вдруг кольнуло… но боль уже отпустила. Теперь я пришел в себя. Итак, второе незначительное происшествие?..

– Герольд, два дня тому посланный вами в Орренберг…

– Был зверски убит, мне докладывали. Но конечно же, Густав к этому непричастен.

– Истинно так, непричастен. Я самолично там присутствовал и видел, какие усилия он прилагал, чтобы успокоить разъяренную толпу. К несчастью, изнуренный усталостью и тревогой, граф лишился чувств, а пока он пребывал в беспамятстве…

– Лишился чувств? Вот неприятность-то!

– Прискорбное событие безмерно удручило Густава, и он поручил мне передать вам, что любое возмещение, какое вы почтете нужным истребовать…

– Возмещение за такой пустяк! О, вздор! Даже и говорить не стоит!

– Граф Франкхайм!

– Ну убили какого-то герольда – и что? Невелика потеря, сами понимаете!

– Невелика потеря?.. Но позвольте вам заметить, граф…

– Да что же такое, а, любезный Оттокар? Вы столь горячо выступаете в пользу герольдов, будто сами герольд. Впрочем, так ведь оно и есть! Вы привозите мне послания от графа Орренберга, вы делаете мне примирительные предложения от лица графа Орренберга, а значит, вы во всех отношениях являетесь герольдом графа Орренберга. Разве не так, господин рыцарь?

– Рудигер, повторяю вам: я здесь только как ваш друг и близкий родич благородной Магдалены – и даже если законы рыцарства не побуждают вас отнестись с уважением к герольду, надеюсь, законы гостеприимства обязывают вас считать вашего гостя неприкосновенным.

– Неприкосновенным? Моего гостя? О, разумеется! Лучше и точнее не скажешь: мой гость для меня всегда особа неприкосновенная. Правда, есть одно неприятное обстоятельство, о котором вам следует знать: я тоже крайне подвержен обморокам.

– Вот как? – вздрогнув, воскликнул Оттокар. Он посмотрел Рудигеру прямо в глаза и увидел в них выражение, от которого кровь застыла у него в жилах. – Прощайте, граф! – затем сказал он и стремительно вышел прочь.

Граф сидел на месте, подперев рукой голову, безмолвный, недвижный, угрюмый. Прошло несколько минут, а он так и не шелохнулся.

Внезапно в комнату вбежала бледная как смерть Магдалена.

– Спаси его! Спаси! – пронзительно закричала она. – Поспеши к нему на помощь, Рудигер! Бога ради, поспеши! Смотри! Смотри! – Она распахнула окно на двор. При свете полной луны и многочисленных факелов ей было хорошо видно, что происходит внизу. – Оттокар окружен… там целая толпа… с мечами и дубинами… Беги, беги туда, Рудигер! Спаси его! Боже милостивый! Они стаскивают его с коня… швыряют наземь… Они убьют его! Убьют! Погляди сам! Подойди к окну, обратись к неистовой толпе, иначе в ярости своей… Ах! Он вырывается из хватки, обнажает меч… он бьется с ними… вынуждает отступить… Скорее, скорее! Сейчас они тебя услышат! Воспользуйся минутой, пока они в страхе пятятся, и прикажи им… Увы, увы! Теперь все разом бросаются на него как сумасшедшие!.. Оттокар все еще обороняется, но он один, а их много… Рудигер! Рудигер! Ради бога, ради всего святого, обратись к ним из окна… скажи одно слово, всего одно слово, и… Ах! Удар по голове… Оттокар пошатнулся… еще удар… и еще один… Все кончено! Все кончено!.. Он падает… он мертв! О Пресвятая Богородица, прими и помилуй его душу!

Магдалена рухнула на колени, прижала к губам золотой крест, что висел у нее на груди, и несколько минут горячо молилась о грехах своего несчастного племянника. В ходе молитвы ужас, владевший ею, понемногу отступил; вера уже лила свой бальзам на ее кровоточащие раны; мысль о вечном блаженстве в мире ином помогла ей выдержать тяжесть нынешних страданий; муки горя сменились мягкой печалью. Магдалена обнаружила, что снова может дышать полной грудью, и потоки благодарных слез хлынули у нее из глаз, облегчая тяжкое бремя, лежащее на душе.

Она поднялась на ноги и повернулась к мужу, по-прежнему неподвижно сидевшему в кресле:

– Рудигер! Твой гость, твой родственник убит в твоем замке, почти у тебя на глазах. Всего одного твоего слова, одного твоего взгляда… нет, одного твоего вида, одного твоего присутствия достало бы, чтобы призвать толпу к порядку и заставить отказаться от кровожадного намерения! Я предупреждала, что случится непоправимая беда, я звала тебя, я умоляла, но ты остался глух к моим мольбам – и даже пальцем не шевельнул! О, какое бесчеловечное упрямство! И дай бог, чтобы в горький час, когда ты больше всего будешь нуждаться в помощи Всевышнего, Он не стал медлить с ней так, как медлил ты с помощью Оттокару!

Граф ничего не ответил. Дверь отворилась, вошел Вилфред и доложил:

– Сударь, ваш приказ выполнен.

Магдалена пронзительно вскрикнула от изумления и ужаса.

– Выполнен? Приказ? – повторила она и вперила в мужа страшный вопрошающий взор.

Казалось, каждый мускул гигантского тела Рудигера дрожал от невыносимого напряжения; глубокий мрак покрывал черты. Ветер из открытого окна трепал его смоляные кудри, и каждый волос словно бы извивался сам собой. Очи его сверкали, зубы стучали, губы подергивались, но все же на них играла жуткая улыбка удовлетворенной мести. Лицо выглядело темным, как у африканца, и имело поистине дьявольское выражение. Сейчас Магдалена видела перед собой сущего демона.

– Приказ? – после долгого молчания вновь повторила она. – Рудигер! Приказ?!

Граф поднял глаза, но тотчас порывисто отвернулся и закрыл лицо плащом, не выдержав взгляда жены.

– Что же, теперь все ясно! – продолжала Магдалена. – А я-то, глупая, звала тебя на помощь бедному юноше! О, какой позор! То поступок, недостойный воина, недостойный мужчины! Поступок настолько отвратительный, настолько подлый, что даже я, твоя жена, твоя кроткая, многострадальная, многотерпеливая жена, называю его отвратительным и подлым – и громко заявляю тебе о своей ненависти и презрении. Стыд и срам! Чтобы мужчина сидел вот так, вынужденный выслушивать праведные обличения от той, кто уступает ему во всем, помимо добродетели, – от женщины, которая слаба умом и телом, но сильна своей чистой совестью, а значит, и много сильнее его! Бог мне свидетель, как нежно, как пылко я всегда любила тебя, Рудигер! Но нравственное чувство превыше всех прочих, но голос справедливости будет услышан! И даже супруг моего сердца и отец моих детей не настолько для меня священен, чтобы заглушить приговор моего разума, моей совести, которые вопиют: «Супруг твоего сердца и отец твоих детей – подлый убийца!» Твои капризы, твою гордыню, твое своенравие, твою неверность – все, все я терпела и по-прежнему любила тебя. Но теперь, когда руки твои обагрены кровью твоего родственника, твоего гостя, человека, который прибыл сюда с единственным намерением услужить тебе и который ради твоего благополучия пожертвовал самыми сокровенными желаниями своего сердца… теперь, когда руки твои обагрены его кровью, невинной кровью… Ах, Рудигер! Рудигер! Смогу ли я когда-нибудь вновь полюбить тебя?

С мукой в сердце, в безумии отчаяния, Магдалена кинулась в свою молельную комнату и, затворившись там, всю ночь провела в страстных молитвах об убитом и его несчастливом убийце.

Глава VIII

Semina, floresque, et succos incoquit acres…

Addit et exceptas lund pernocte pruinas;

Et strigis in fames ipsis cum carnibus alas…

Vivacisque iecur cervi; quibus insuper addit

Ora caputque novem cornicis sæcula passæ.

Ovid[82]

В тот время как отец Осбрайта погружался в пучину истинной вины, сам он спешил к источнику сведений, могущих пролить свет на мнимое преступление Густава. Лес был густой и обширный, найти в нем дорогу без проводника было непросто. Но Осбрайт получил довольно указаний касательно пути следования и полагал, что заплутать здесь невозможно. Однако, перебирая в уме препятствия к желанному брачному союзу и примирению семейств, взвешивая все доводы «за» и «против» успеха нынешнего предприятия, он поневоле впал в глубокую задумчивость, а конь между тем выбирал путь по своему усмотрению. В конце концов животное сочло нужным остановиться. Только тогда Осбрайт опомнился, огляделся вокруг и обнаружил, что находится в самой глухой чаще леса, где не видать ни единой проторенной тропы.

В какую сторону направить коня, он не имел ни малейшего понятия. Рассерженный собственной оплошностью, рыцарь погнал скакуна наугад, рассудив, что хуже всего сейчас оставаться на месте, тогда как, двигаясь дальше, он либо снова выедет на нужную дорогу, либо встретит какого-нибудь крестьянина, который подскажет, как ее найти. И вот он мчался и мчался вперед, покуда конь не попал ногой в яму, да так крепко в ней застрял, что в одиночку его было не вытащить никакими усилиями.

Осбрайт пришел в полную растерянность: что же теперь делать? Судя по стонам несчастного животного, оно претерпевало жестокую боль, но определить характер повреждения было невозможно: плотные кроны деревьев совсем не пропускали лунного света.

Далекий раскат грома возвестил о приближении грозы и предупредил Осбрайта, что в самом скором времени его положение станет еще безрадостнее, а напряженные размышления юноши о том, как бы выбраться из затруднения, пренеприятнейшим образом прерывались воем волков и прочих диких зверей, коими кишел лес.

Внезапно Осбрайту почудилось слабое мерцание среди деревьев. Он торопливо срубил мечом несколько мешавших ему ветвей и с ликованием разглядел тусклый свет огня, очевидно лившийся из окна расположенной неподалеку хижины. Он решил поспешить туда и попросить хозяев помочь в вызволении коня.

Вскоре Осбрайт подошел к приземистой убогой лачуге, крытой папоротником и сухими ветками. Прежде чем обнаружить свое присутствие, юноша счел благоразумным составить представление об обитателях жилища, почему и подкрался тихонько к маленькому окошку – сквозь него была хорошо видна внутренность хижины. На низкой скамье у очага сидела юная девушка, на вид лет пятнадцати, чье латаное-перелатаное платье выдавало в ней дитя бедности. Время от времени она подпитывала огонь пучками хвороста и бросала что-то в кипящий медный котелок, содержимое которого то и дело помешивала с самым сосредоточенным видом. Осбрайт не усомнился, что она готовит ужин для своих родителей или, возможно, своего хозяина, и уже собрался было отворить дверь лачуги, когда девушка вдруг заговорила, обращаясь к кому-то в соседней комнате.

– Да, да! – сказала она. – Слышу тебя, все делается как положено! – Затем она вновь повернулась к котелку и продолжила: – А теперь еще раз! Сперва за отца.

Мир его праху! Пускай безмятежным он сном

Спит, упокоенный смертью, во гробе своем!

И не блуждает, окованный чарою злой,

Призраком бледным и страшным в ночи под луной!

Благо душе! И пускай он без страха восстанет

В час, как седьмая труба оглушительно грянет!..

Так, теперь за бабушку… Да упасется от сглаза и будет…

– Барбара! Барбара! – прокричал надтреснутый голос из задней комнаты. – Лентяйка ты этакая, спишь там, что ли? Не слышу, чтобы ты повторяла три пожелания!

– Не слышишь? Да если святые хоть вполовину так глухи, как ты, обращаться к ним совершенно без толку. Уйми свое сердце, все делается должным порядком… Благо душе! И пускай он без страха… Ой, нет! Это я уже говорила! На чем я там остановилась? А, вспомнила!

Да упасется от сглаза и будет здорова

Наша Пеструшка, любимая наша корова!

Старой хозяйке да будет ниспослана милость:

Пусть она встанет от хвори, что с ней приключилась!

Пусть, посрамленный, бежит от нее Сатана,

Коли святую молитву читает она!..

Так. Ну и за себя!

Пусть поскорей посчастливится мне, молодой,

Стать человеку хорошему верной женой!

А как наступит срок родов, да будут они

Легкими и…

Тут девушка увидела Осбрайта, который, неслышно отворив дверь, вошел в хижину и теперь стоял подле нее.

– О, храните меня все святые и ангелы! – вскричала она, вскакивая со скамьи. – Пощадите меня, господин рыцарь! Кто вы и что привело вас сюда?

– Не пугайся, милая девица! – сказал Осбрайт. – Мой конь угодил в яму. Нет ли здесь мужчин, которые помогли бы мне…

– Ах нет, господин рыцарь! Здесь никого, кроме меня и моей бабушки, которая прикована к постели жестоким приступом лихоманки! Но по правую руку от хижины вы найдете узкую тропу, что ведет к деревне Орренберг. Там вы получите помощь в избытке, дотуда не больше мили. А теперь ступайте с миром, добрый господин рыцарь, молю вас!

И она снова повернулась к очагу.

– По правую руку, говоришь? – переспросил Осбрайт. – Милая девица, оставь ненадолго свою стряпню – просто отведи меня к тропе, и я щедро вознагражу…

– О нет, нет, нет! Мне нельзя и шагу ступить от очага! Нет, ни за что на свете, господин рыцарь! Прошу вас, не отвлекайте меня больше, не то вам же придется… Ну вот, поглядите! – Она повернулась к котелку и принялась усердно в нем помешивать. – Ведь так и знала, чтó выйдет из-за разговоров с вами! Варево чуть не сбежало! А тогда заклятие потеряло бы всю силу!

– Заклятие?

– Нет, нет, не заклятие вовсе! Я хотела сказать другое… сама не знаю, что хотела сказать. Ах, уходите! Сделайте милость, славный рыцарь, уходите!

И она опять забормотала свои стишки.

– Барбара! – снова раздался скрипучий голос из задней комнаты. – Бога ради, про хворь не забудь!

– Помню, помню, – откликнулась Барбара. – И про корову тоже.

– Говорила ль я тебе… – продолжал голос, – говорила ль, что улиточные ракушки должны быть цельными? Ежели хоть в одной есть даже малая трещинка, зелье будет испорчено, и детский пальчик потеряет всю силу.

– Детский пальчик? – встрепенулся Осбрайт, и сердце его бурно забилось: ведь отец Петер упоминал, что у убитого Йоселина отсутствовал мизинец на левой руке.

Если упомянутый пальчик и есть мизинец Йоселина, то это может дать ключ к самым важным открытиям! Пока Осбрайт додумывал последнюю мысль, Барбара заверила бабушку, что с ракушками обращалась очень осторожно, и велела ей успокоиться.

– Хорошо, хорошо, – проскрипела старуха. – Только удостоверься, что паутины положила довольно, она ведь главная составная часть.

После этого Барбара вновь умоляюще попросила незваного гостя покинуть хижину.

– Даже и не подумаю, – решительно ответствовал Осбрайт. – Сдается мне, здесь творится неладное. В твоем котелке варится детский палец, и, покуда я не узнаю, с какой целью и каким образом ты его раздобыла, не сдвинусь отсюда ни на шаг.

– Право слово, господин рыцарь! – воскликнула девушка, обнаруживая все признаки волнения. – Цель самая безобидная! Да, признаю, там варится детский пальчик, но для того лишь, чтоб получился оберег великой силы, причем самый невинный: даже и Святая Дева не сочла бы зазорным таким воспользоваться! В котелке моем отвар удачи, и, какие желания я ни загадаю, покуда он готовится, все они рано или поздно сбудутся. А когда зелье дойдет, детский пальчик, девять раз пропущенный сквозь обручальное кольцо, станет верным средством от лихоманки и ушной боли. А ежели его вместе с веточкой зверобоя завернуть в шкурку мушловки да положить под порог, он будет служить лучше старой подковы, и ни ведьма, ни дьявол носу не посмеют сунуть в дверь. А ежели в него хорошенько втереть кровь летучей мыши… но батюшки мои, о чем я тут болтаю? Я должна быть здесь одна, покуда зелье варится, даже бабушке заходить нельзя, потому как она не девственница. Ступайте же, славный молодой рыцарь, ступайте прочь, ибо в присутствии любого нечистого человека заклятие теряет силу.

– Очень может быть, – сказал Осбрайт. – Хотя, если нечистый человек причиняет такой вред, присутствие другого чистого человека должно только помогать делу.

– Правда? На этот счет бабушка никаких указаний мне не давала. Но запросто может быть и так, как вы говорите, господин рыцарь! Погодите минутку, сейчас спрошу у нее!

– Не надо! – промолвил Осбрайт, задерживая девушку притворно суровым взглядом. – Это совершенно излишне, ибо я в любом случае не сдвинусь с места, покуда не узнаю, каким образом к вам попал детский палец.

– Ах, святые угодники! Бабушка строго-настрого наказала мне ни словечка не говорить про палец ни единой живой душе. Иначе, сказала, нам не поздоровится, хоть на нас и нет никакой вины.

– Вам обеим не поздоровится куда сильнее, если ты меня не послушаешься без всякого прекословия. Я сейчас же поспешу в ближайшую деревню и заявлю, что застиг тебя за приготовлением противозаконного зелья. И ты, и твоя бабушка будете схвачены как ведьмы и…

– О, защитите нас, благословенные святые! – вся дрожа, вскричала девушка. – Этого-то мы и боимся, потому-то нам и пришлось укрыться здесь, в диком лесу, подальше от людских глаз! Поверьте, господин рыцарь, мы честные создания, но моя бабушка – знахарка, она ведает множество странных тайн и все секретные свойства трав и растений. Один невежественный злой человек обвинил ее в колдовстве, и, не успей она унести ноги, бедную невинную женщину сожгли бы на костре как ведьму – потому только, что она знала немного поболе, чем соседи. Ах, добрый господин рыцарь, не показывайте против нас! Только пообещайте хранить нашу тайну – и я расскажу вам все с такой откровенностью, как если бы на коленях исповедовалась перед самим отцом настоятелем монастыря Святого Иоанна!

Осбрайт дал испрошенное обещание – и теперь слушал с напряженным интересом, затаив дыхание. Девушка поведала, что не более двух недель тому она нашла в лесу мальчика на вид лет девяти, не старше, который находился при смерти. Она пыталась спасти ему жизнь, но тщетно. Он успел только рассказать, что в ходе охоты отстал от своих друзей и на него напал волк; что он выхватил свой маленький кинжал и, яростно обороняясь, сумел убить свирепого зверя, хотя в схватке и нанес себе самому несколько ран своим же оружием. Однако, прежде чем издохнуть, волк страшно изодрал когтями ему грудь, и еще до появления девушки несчастный ребенок потерял столько крови, что, невзирая на всю оказанную помощь, вскоре испустил дух у нее на руках.

Удостоверившись, что мальчик мертв, Барбара покинула роковое место, но забрала с собой убитого волка, чья шкура, рассудила она, будет полезным подарком бабушке к зиме. Однако, выслушав рассказ внучки, старуха сообщила, что на месте ужасного происшествия осталось нечто гораздо более ценное, чем шкуры всех волков в лесу, а именно левый мизинец ребенка – ибо он, будучи сварен с определенными секретными добавками, обладает тысячей важных и полезных свойств. Барбара очень пожалела, что не знала о том раньше; тем более она заметила, что в схватке со зверем мальчик сломал как раз левый мизинец, а поскольку палец висел на одной коже, завладеть им не составило бы никакого труда. А вдруг еще не поздно, подумала она – и поспешила обратно к месту смерти. Труп по-прежнему лежал там, поблизости никого не было, и она в два счета заполучила мизинец в свое распоряжение. Но еще минута – и было бы поздно. Барбара услышала шаги и едва успела спрятаться в кустах, как из-за деревьев появился человек, в котором она мигом признала одного из челядинцев графа Орренберга, ибо не раз видела его в замке, куда изредка отваживалась выбираться, чтобы продать яйца домашней птицы и молоко упомянутой коровы Пеструшки. При виде ребенка, лежащего в луже крови, мужчина обнаружил сильное душевное волнение. Он подхватил бездыханного мальчика на руки и бегом отнес к ручью, где принялся плескать ему в лицо, омывать раны и прилагать все усилия вернуть его к жизни, в бесполезности которых Барбара уже убедилась на собственном опыте. Однако она почла неразумным мешаться в дело, поскольку испугалась, как бы слуга не заподозрил ее причастности к смерти ребенка, увидев ее перепачканную волчьей кровью одежду и, возможно, заметив отсутствие у трупа левого мизинца. Посему она оставила мужчину продолжать свои благосердые усилия, а сама воротилась к бабушке со своей ценной добычей, использование которой, впрочем, пришлось отложить до нынешнего вечера, из-за трудностей со сбором других составных частей зелья.

Таков был рассказ Барбары, и Осбрайт возликовал всем сердцем, получив твердое доказательство невиновности Густава. Он спросил девушку, почему же она не сообщила об обстоятельствах происшедшего, когда проводилось расследование предполагаемого убийства; но оказалось, слухи о расследовании не достигли уединенной лесной хижины, о существовании которой не знали даже в ближнем поселении и обитательницы которой не сообщались с остальным миром, если не считать редких случаев, когда нужда заставляла Барбару, полную страха и трепета, наведываться либо в замок, чтобы продать свой товар, либо в деревню, чтобы купить предметы жизненной необходимости.

Осбрайт щедро вознаградил девушку за сведения, а затем, получив подробные указания, как добраться до деревни, немедля туда отправился, чтобы просить о помощи для своего незадачливого коня. Теперь юноша переменил свои планы: вместо того чтобы продолжить путь, он решил возвратиться к Леннарду Клиборнскому с объяснением тех обстоятельств, которые (по заверению последнего) составляли главное препятствие к его брачному союзу с Бланкой и примирению враждующих родственников.

Глава IX

Тебе души моей весь пыл

Навеки я отдал.

Я лишь одной тобою жил,

Одной тобой дышал.

Т. Мур[83]

По прибытии в замок Клиборн Осбрайт обнаружил, что там полным ходом идут военные приготовления. Весь передний двор был усыпан мечами и копьями; куда ни кинь взгляд, всюду вассалы налаживали свои щиты и нагрудники. Горя нетерпением поскорее поделиться с хозяином добрыми новостями, юноша не стал тратить время на выяснение причин такой суматохи. Он сразу поспешил в покои своего друга, где был обескуражен крайне холодным приемом.

Со всей искренностью и пылкостью своего молодого возраста Осбрайт потребовал объяснить столь разительную перемену в обращении – и с равно глубокими скорбью и ужасом узнал о преступлении, которым его отец обременил душу, и о страшном потрясении, которое оно произвело в Орренберге. Барон Оттокар всегда пользовался особенным расположением Густава и Ульрики. Его неизменное уважение к их мнению и пристрастное внимание к любым их заботам не только льстили их гордости, но и приносили значительную пользу во многих важных случаях. Богатство, влияние, знатное происхождение и военные таланты молодого дворянина делали его дружбу и поддержку бесценным сокровищем для тех, кому они оказывались. Его страстная привязанность к Бланке до недавних пор побуждала графа с графиней видеть в нем будущего сына, а великодушие, с каким он отказался от своих притязаний ради счастья Бланки и благополучия ее семьи, возвысило их уважение к нему до величайшего восхищения, каковое чувство разделял и благородный Леннард, чье сердце Оттокар полностью завоевал своим бескорыстным поступком. Посему весть об убийстве барона вызвала в Орренберге ошеломление, горе, жажду мести и неистовую ярость, невыразимые никакими словами. Ульрика бурно изливала враждебные чувства к Франкхайму, которые так долго сдерживала в груди. Нежная Бланка утопала в горьких слезах, попеременно жалея доброго юношу, с детства бывшего ей как брат, и сокрушаясь о новом препятствии к примирению с семьей возлюбленного. А Густав то оплакивал дорогого друга, ставшего, как он полагал, жертвой своей горячей приверженности интересам Орренберга, то превозносил его многочисленные достоинства и неоценимые заслуги, то клялся страшно отомстить кровавому варвару Рудигеру. Леннард, объятый не меньшим гневом, согласился, что за такое преступление не может быть возмездия слишком сурового, пообещал свою помощь в отмщении и, поклявшись прекратить всякие сношения с домом Франкхаймов, поспешил в свой замок, дабы вооружить вассалов и привести их на подмогу Густаву.

Осбрайт выслушал повествование хозяина в совершенном ужасе. Однако горячность, с какой он осудил убийство Оттокара, и жестокие душевные муки, которые он испытал, узнав о тяжком грехе своего отца, быстро изгладили из ума Леннарда неблагоприятное мнение о самом юноше. Славный рыцарь с привычной теплотой пожал ему руку и заверил в своем неослабном беспокойстве о его благополучии. Он от всей души пожелал Осбрайту счастья в грядущем, но добавил, что после своего клятвенного обещания Густаву вынужден ограничиться одними лишь пожеланиями. Отныне Осбрайту придется устраивать свои сердечные дела исключительно собственными силами. Если ему удастся соединиться с возлюбленной, никто не возрадуется за него больше, чем Леннард Клиборнский. Но никогда впредь не произнесет он имени Осбрайта в замке Орренберг – он в том поклялся Густаву – и не нарушит свое слово ни при каких условиях.

Все уговоры отступить от такого решения остались напрасными, и Осбрайт отбыл из Клиборна с тяжелым сердцем. Однако намек, оброненный славным Леннардом, не пропал втуне.

Если бы удалось умолить Бланку бежать с ним и сочетаться брачными узами, замок Клиборн стал бы для них надежным убежищем на время первой бури отцовского негодования. Сам он ни в чем не повинен, и, несомненно, Густав скоро перестанет уравнивать отца с сыном. Связанные нерасторжимым узлом, семьи будут вынуждены пойти на неизбежный шаг. Время, великий лекарь душевных ран, возможно, даже изгладит из памяти обеих сторон воспоминания о зверском убийстве Оттокара. А поскольку этот брачный союз неразрывно объединит интересы семейств, Недоверие – гнусное злобное чудовище, так долго разрушавшее счастье враждующих родственников, – неминуемо погибнет из-за отсутствия пищи. Правда, Осбрайт с полным основанием сомневался, что сумеет убедить Бланку покинуть обожаемых родителей, но все же решил попытаться. Нужно было немедленно изыскать способ встретиться с ней – а если она откажется разделить с ним судьбу, он твердо положил навеки распрощаться и с Бланкой, и с Германией, присоединиться к крестоносцам, как раз собиравшимся в поход со своей священной миссией, и на залитых кровью равнинах Палестины расстаться со своими горестями, своими привязанностями и своей жизнью.

Но как же устроить встречу? Он сам попросил Бланку не посещать грот, пока Леннард не сообщит ей о его возвращении, а Леннард наотрез отказался от дальнейшего участия в деле. Так и не придумав, к кому бы еще из друзей обратиться за помощью, Осбрайт после долгих раздумий рассудил, что передать Бланке письмо легко сможет юная Барбара, наведавшись в замок якобы для продажи своего товара. И вот он снова погнал коня к лесной хижине. Его щедрость быстро побудила девушку взяться за поручение. Письменные принадлежности были куплены в ближней деревне, и вскоре Барбара отправилась в замок с неотложным письмом, ответа на которое рыцарь решил дожидаться в хижине.

Но Бланка больше не была сама себе хозяйка. В первом пылу негодования родители потребовали, чтобы она отказалась от всяких мыслей о брачном союзе с Осбрайтом Франкхаймским. Сердце не позволило девушке подчиниться такому требованию. Она возразила, что возлагать на сына вину отца очень несправедливо, и твердо заявила, что от любви своей не отречется. Ульрика, в ком страсти часто брали верх над рассудком, страшно рассердилась на непокорную дочь и велела посадить ослушницу под надзор до поры, покуда в ней не проснется чувство дочернего долга. Густав в душе не одобрял подобных принудительных мер, но он давно передал воспитание Бланки своей жене, а потому и на сей раз не стал оспаривать ее распоряжение.

Бедная Бланка охотно исполнила бы просьбу о последнем прощальном свидании, которой Осбрайт только и ограничился в своем письме, справедливо рассудив, что план побега будет с большей вероятностью принят, если изложить его при встрече и не дать много времени на раздумье. Но что она могла поделать? Она пленница, ей даже комнату свою не покинуть, не говоря уже о замке. В своем затруднении Бланка решила обратиться к бывшей кормилице Маргарите, которая всегда любила ее как дочь родную и сейчас единственная из прислуги имела к ней доступ.

Добрая женщина поначалу решительно запротестовала: мол, неприлично госпоже тайком покидать отчий дом, да и страсть как опасно – а вдруг она повстречает подручников графа Франкхайма, от чьих кровавых умыслов чудом спаслась совсем недавно? Но мольбы и слезы Бланки сломили сопротивление, и, когда она клятвенно пообещала, что уйдет всего на один час, причем переодетая таким образом, что ни друг, ни враг ее не узнает, кормилица хоть и неохотно, но согласилась помочь.

Как раз в то время у Маргариты гостил сын, юный крестьянин почти одного роста и сложения с Бланкой. Соответственно, был составлен следующий план: Маргарита испросит для сына разрешения перед отбытием попрощаться с госпожой, которая одновременно приходится ему молочной сестрой; обрядившись в его одежду, Бланка легко обманет бдительность своих надзорщиков; сам же он останется у нее в комнате до ее возвращения, которое будет правдоподобно объяснено тем, что он якобы забыл сказать матери что-то очень важное; а поскольку из-за последних событий в тайном проходе к пещере выставлен дозор, у подъемного моста будет ждать Барбара, чтобы провести Бланку лесной тропой, где опасность быть кем-нибудь замеченной и опознанной гораздо меньше, чем на обычной торной дороге. Бланка план горячо одобрила и вознаградила добрую кормилицу, его придумавшую, тысячью благословений и поцелуев, но, так как обсуждение затянулось допоздна, было решено отложить свидание до завтрашнего вечера. Получив все необходимые указания, Барбара поспешила обратно в хижину с письмом, где содержались заверения в неизменной любви, наполнившие сердце Осбрайта надеждой, радостью и благодарностью. Чтобы своим присутствием предотвратить даже малую возможность опасности, он условился в назначенный час встретиться с Барбарой у подъемного моста, а затем отправился на розыски селянина, заботам которого поручил своего временно охромевшего коня и у которого одолжил жалкую клячу для поездки в замок Клиборн.

Он нашел своего скакуна в полном здравии, вознаградил селянина за заботы и теперь решил возвратиться в отчие владения, где во исполнение своих планов намеревался запастись золотом и драгоценностями – либо для расходов на дорогу в случае, если он отбудет в Святую землю, либо для содержания жены в случае, если ему посчастливится склонить Бланку к побегу. И вот молодой рыцарь вновь направил путь к часовне Святого Иоанна. Выслушав рассказ брата Петера об убийстве Оттокара, прискорбном состоянии Ойгена и общей обстановке в замке Франкхайм, он убедился в правильности своих решений. Представлялось совершенно очевидным: при нынешних обстоятельствах нечего и надеяться, что отец одобрит его привязанность к дочери Густава. Однако, зная характер Магдалены, неизменно питавшей к нему самую нежную любовь, юноша был совершенно уверен, что она не просто не выдаст его, если он осмелится рассказать ей о своих чувствах к Бланке и своих планах, а даже и окажет всю посильную помощь. Осбрайт попросил брата Петера доставить графине письмо и вручить лично в руки, да притом в строжайшей тайне. В нем он сообщал о своих нерушимых клятвах Бланке, умолял использовать все средства для умягчения отцовского сердца к Орренбергам и, наконец, просил передать через доставителя письма шкатулку с золотом и драгоценностями, которую она найдет там-то и там-то в его спальне.

Добрый монах, хотя еще и не знал имени своего молодого гостя, был слишком очарован его изысканными манерами и учтивой речью, чтобы отказать ему в какой-либо честной услуге, а потому, не потребовав никаких объяснений для удовлетворения своего любопытства, он с готовностью принял на себя поручение и отправился с письмом в замок Франкхайм.

Глава X

Его терзают ужас и сомненье,

Внутри его бушует бездна ада…

…Теперь в нем совесть снова пробуждает

Заснувшее отчаянье; проснулось

Воспоминанье горькое о том,

Чем был он, чем он стал и что в грядущем

Грозит ему: всегда ведь злое дело

К страданью только злейшему ведет.

Мильтон[84]

Гнев насытился кровью, буря миновала, теперь вновь стал слышен голос совести – и страшен был он для слуха обремененного тяжким грехом Рудигера. Ослепленный гневом, граф убедил себя, что, предав Оттокара смерти, совершил праведное возмездие за убийство своего герольда. Но теперь, когда первая иллюзия рассеялась, он с содроганием ужаса осознал, что два эти преступления носят совершенно разный характер. Густав, по крайней мере, не отдавал никаких прямых приказов, чего никак нельзя сказать о нем, Рудигере. Одно убийство было внезапным и могло произойти по несчастливой случайности, тогда как другое было преднамеренным и произошло по заведомому умыслу. Опять же, герольд был сторонник врага и сам враг, но Оттокар был друг, родственник, гость, доверившийся законам рыцарской чести и рыцарского гостеприимства, которых оказалось недостаточно, чтобы сохранить ему жизнь. Голос совести и горькие упреки жены пробудили в Рудигере острое чувство вины, но вместо того, чтобы принести пользу, оно оказало на него смертельно страшное действие. Граф вовсе не был злодеем, – напротив, кровавые беззакония наполняли его сердце ужасом и негодованием. Более того, он обладал тысячей благородных, великодушных и героических черт. Но он был рабом своих бурных страстей и даже в самых похвальных проявлениях своей натуры оставался человеком, который скорее ненавидит порок, нежели любит добродетель.

И вот, когда Рудигер вдруг сделался предметом собственного своего отвращения, точно такого же отвращения, какое прежде столь громко и часто выражал к другим; когда услышал гневные упреки Магдалены и в невыразимой душевной муке понял их справедливость, тогда он погрузился в беспросветный мрак отчаяния, познал все ужасы ненависти к себе и всю горечь внутренних терзаний. Он не думал об искуплении, не помышлял о покаянии, не искал оправданий своему преступлению, а скорее даже преувеличивал его жестокость. Чувство, которое теперь он испытывал к Густаву, не было ни ревностью, ни подозрением, ни враждой.

Нет! То была глубокая, смертельная ненависть, жгучая жажда мести, для утоления которой едва ли хватило бы крови всего семейства Орренберг. Он, Рудигер, подлый убийца, он гнуснейший из смертных, он сам себе противен – и какое наказание может быть слишком суровым для того, кто сделал его таким? А таким его сделал Густав – и отомстить Густаву он поклялся самыми страшными клятвами. Рядом с уже содеянным чудовищным преступлением все будущие казались незначительными, и от самого своего отвращения к пороку Рудигер озлобился душой пуще прежнего.

Когда первое потрясение прошло и голос сердца перестал заглушать голос разума, Магдалена горько пожалела, что столь открыто обнаружила свои чувства перед супругом. Она прекрасно понимала, что при его тяжелом нраве упреки лишь разожгут в нем дурные страсти, а твердое противодействие только укрепит его на пути заблуждения. Поэтому на рассвете она поспешила к опочивальне мужа, надеясь развеять последнее впечатление, в нем оставленное. Магдалена хотела успокоить муки его кровоточащей совести, мягко и постепенно убедить его, что все последние несчастья проистекли из давней противоестественной вражды двух домов, и (если получится) нежнейшими уговорами добиться от него согласия на брак Осбрайта и Бланки, который предотвратит подобные бедствия в будущем, а значит, и послужит лучшим интересам обоих семейств.

Но благие намерения графини были расстроены: Рудигер никого не принимал и следующие двадцать четыре часа провел в уединении своих комнат, попеременно проклиная то себя, то других и переходя от чернейшего уныния к вспышкам дикой ярости.

Входить к графу не разрешалось никому, кроме Вилфреда, и он не покидал своих покоев, покуда ему не доложили о прибытии Ойгена, которого, несмотря на легкость раны, почли за лучшее не забирать из-под присмотра монахов в первый же день. Хотя до сих пор Рудигер скрывал это даже от себя самого, отчасти из благоразумия, отчасти из гордости, на самом деле именно своего побочного сына он любил всей силой отцовского сердца. Разница в отношении к Ойгену и Осбрайту происходила из разницы его чувств к их матерям. Свои глубочайшие уважение и восхищение он всегда отдавал Магдалене, но только от любви к несчастной Агате когда-либо таяло его сердце. Рудигер гордился старшим сыном, своим наследником и доблестным воином, но в Ойгене он души не чаял. Осбрайта он ценил как носителя своего славного имени, безмерно дорогого для его тщеславия, но Ойгена любил просто таким, какой он есть. Да, если бы Рудигеру сказали: «Выбирай, кому из двоих погибнуть», – он без раздумий пожертвовал бы Ойгеном, ибо гордость в нем всегда преобладала над нежностью. Но если бы спросили: «Кого из двоих ты согласен никогда впредь не видеть?» – он с равной готовностью ответил бы: «Осбрайта» – и, возможно, не слишком огорчился бы такой потерей, сколько бы ни дорожил своим единственным наследником. При мысли о нем, своем наследнике, Рудигер испытывал нечто вроде ревности: в присутствии Осбрайта самолюбие отца жестоко страдало, ибо он хорошо понимал, что совершенство сына ярко высвечивает изъяны его собственного характера. С другой стороны, в Ойгене граф видел бедное беззащитное создание, приведенное им в мир печали и обреченное на тяжкую участь в силу природной неспособности противостоять трудностям. Он жалел мальчика за сиротство и любил за сходство с матерью. Одним словом, Ойген был ему дороже Осбрайта, но родовая гордость была стократ дороже любого из них. Он отдал бы свою жизнь за жизнь Ойгена, но пожертвовал бы и жизнью Ойгена, и своей собственной ради Осбрайта как будущего графа Франкхайма.

Когда Рудигеру доложили о прибытии Ойгена, он тотчас же поспешил к нему, но едва лишь вышел за дверь своих покоев, как перед ним предстала Магдалена. Он отшатнулся и сделался лицом мрачнее тучи. Напрасно она обращалась к нему с успокоительными речами, указывая на смягчающие обстоятельства жестокого убийства Оттокара, – он слушал молча и отвечал лишь презрительно-недоверчивым взглядом. Напрасно она отрекалась от своего поспешного заявления о ненависти к нему и заверяла в своей неизменной любви – он выразил признательность лишь сдержанным наклоном головы и горькой, иронической улыбкой. Холодность мужа больно ранила графиню, а угрюмость – чрезвычайно встревожила.

Со слезами на глазах она попыталась взять и прижать к губам его руку, но он с надменным и мрачным видом отнял ее и молча проследовал мимо жены к комнате Ойгена.

Однако никакого утешения там Рудигера не ждало. Несчастный юноша метался на кровати в сильнейшем приступе нервной горячки и непрестанно бредил о своей матери, об убитом Йоселине, о прекрасной жестокой Бланке и ненавистном счастливце Осбрайте. Каждое слово, слетавшее с его губ, либо бередило старую рану в душе отца, либо наносило новую. С ужасом и раскаянием Рудигер услышал перечень горестей и страданий несчастной Агаты. Упоминание об убийстве Йоселина с новой силой разожгло в нем пламя мести. Но когда из горячечного бреда Ойгена он понял, что дочь Густава может стать его невесткой; что она, чья роковая красота лишила рассудка его любимого сына, пленила также и сердце его законного наследника; что гордому имени Франкхаймов предстоит увековечиться через потомка ненавистного рода Орренберг… так вот, когда на него свалилось это ужасное открытие, он совсем потерял над собой власть от потрясения и негодования. Рудигер опрометью ринулся к покоям Магдалены и, ворвавшись туда, обрушил на нее страшную бурю гнева, с бессвязными проклятиями, угрозами и клятвами отомстить Бланке, Осбрайту, ей самой, если, не ровен час, выяснится, что она посвящена в тайну сына.

Графиня поняла причину такого неистовства далеко не сразу, а когда наконец поняла, то скоро убедилась в бесполезности любых своих попыток унять ярость мужа. Напротив, успокоительные слова и осторожно высказанное предположение о выгодах, могущих проистечь из привязанности Осбрайта к дочери Густава, лишь разъярили Рудигера пуще прежнего. Осыпав жену гневными упреками, он уже бросился было прочь, но тут вдруг увидел на полу письмо, которое выпало у нее из-за корсажа, а она в пылу волнения и не заметила. В тот же самый миг письмо увидела и Магдалена. Испуганно ахнув, она подхватила его с пола, но Рудигер уже узнал почерк сына, а явное смятение жены заставило с уверенностью предположить, что в послании содержится некая тайна, причем весьма немаловажная. Он грубо вырвал письмо у Магдалены, но половина осталась у нее в руке, и она быстро бросила бумагу в горящую жаровню, дабы уничтожить написанное.

То было послание Осбрайта, доставленное братом Петером часом ранее. Бледный и дрожащий от ярости, Рудигер прочитал признание сына в любви к Бланке, составленное в самых пылких выражениях, и его горячие мольбы уговорить отца дать согласие на брак. Далее Осбрайт сообщал, что вот уже несколько дней укрывается в келье брата Петера, а нынче вечером встретится с Бланкой для важного разговора. Здесь письмо было оборвано. Предмет разговора, место и точное время встречи – все эти сведения содержались в сожженной половине послания, а не на шутку встревоженная Магдалена наотрез отказалась их выдать, и ни угрозы, ни мольбы на нее не подействовали. В конце концов Рудигер поставил у покоев жены охранников, чтобы она не смогла предупредить Осбрайта, что разгневанный отец знает об условленной встрече, а сам ушел измышлять наилучший способ, как забрать в свою власть беззащитную Бланку.

В качестве советчика был вызван Вилфред. Сначала он помогать отказался, а согласился тогда только, когда получил твердые заверения в том, что умысел хозяина направлен на лишение Бланки свободы, но не жизни. Хотя, если бы сенешаль рассудил здраво, он непременно понял бы, что с Рудигером, человеком бурных и необузданных страстей, всегда действовавшим под влиянием порыва, жизнь девушки ни минуты не будет в безопасности, стоит лишь ей потерять свободу. Однако в настоящее время цель Рудигера состояла в том, чтобы, пленив Бланку, предотвратить брак Осбрайта с нею, а заодно причинить Густаву жесточайшие страдания, заставив ежеминутно трепетать за жизнь любимой дочери. Он также уповал, что близкое присутствие девушки приведет Ойгена в рассудок, однако поклялся страшными клятвами: если она не окажет на него благотворного действия, то станет единственной сиделкой и бессменной прислужницей безумца и проведет остаток дней, наблюдая за буйными припадками несчастного, которого погубила своими роковыми чарами. Успокоенный заверениями графа, Вилфред без всякого угрызения пособил советом. И вот было решено установить наблюдение за часовней Святого Иоанна и незаметно проследовать за Осбрайтом до места встречи – а потом Рудигер поспешит туда с небольшим отрядом отборных людей, чтобы схватить Бланку и доставить в замок Франкхайм. Однако Вилфред страшился, как бы молодой господин, в чьей полной власти он окажется после смерти Рудигера, не взъярился на него, прознав про его соучастие в деле, а потому особо оговорил: мол, обязательно нужно застать даму одну, либо до встречи с Осбрайтом, либо уже после расставания с ним, но ничего не предпринимать, пока влюбленные вместе.

Благодаря такой предосторожности, полагал сенешаль, Осбрайт останется в неведении относительно похитителей своей возлюбленной, не сможет оказать сопротивления, которое было бы отчаянным и крайне опасным для нападающих, и, возможно, даже никогда не узнает, что Бланка содержится в плену в замке его родного отца. На это условие Рудигер с готовностью согласился, и теперь, когда все необходимые шаги были предприняты, он с величайшим нетерпением ждал от своих людей сообщения, что Осбрайт покинул часовню и направился к месту встречи.

Глава XI

Зачем она, озираясь, бежит

По лестнице темноватой

И грозного пса потрепать спешит

По шее его косматой?

Зачем часовой у ворот не трубит?

В. Скотт. Песнь последнего менестреля[85]

Настал час условленной встречи Осбрайта с Барбарой у подъемного моста, но брат Петер, обеспокоенный кое-какими подозрительными обстоятельствами, уведомил своего гостя, что за дверьми часовни определенно наблюдают соглядатаи. Другого выхода из здания не было, и потому Осбрайт, хотя и с неохотой, решил повременить, а несколько погодя послал брата Петера проверить, околачиваются ли все еще поблизости люди, возбудившие в нем подозрения. Вскоре старик вернулся и доложил, мол, вроде все спокойно и, думается, господин рыцарь может отправляться в путь, не опасаясь слежки. Но так как задержка вышла немалая, юноша предположил, что Бланка со своей спутницей давно уже покинула замок Орренберг и теперь укрывается в гроте.

Он поспешил туда со всей возможной скоростью – и убедился в правильности своей догадки.

Бланка с Барбарой ждали в пещере Святой Хильдегарды, донельзя встревоженные отсутствием Осбрайта. Через два часа мост замка Орренберг поднимут, и тогда Бланка не сможет вернуться домой. А Барбара вся извелась от мыслей о своей немощной бабушке, надолго оставленной без присмотра, но тем не менее даже и не помышляла бросить Бланку одну в пещере. Появление юноши вмиг развеяло их тревогу. Поздравив влюбленных со встречей, Барбара выразила уверенность, что теперь она здесь лишняя, и попросила разрешения вернуться к бабушке, которая наверняка крайне обеспокоена ее длительной отлучкой. Разрешение было охотно дано, и девушка безотлагательно им воспользовалась.

А затем Осбрайт употребил все свое красноречие, дабы убедить возлюбленную, что пришел час, когда они должны либо навеки расстаться, либо навеки связать свои судьбы. Бланка выслушала его с видимой душевной мукой, но предложение бежать и сочетаться с ним браком без благословения родителей отвергла не просто с твердостью, а даже и с отвращением. Для нее навечная разлука с Осбрайтом, сказала она, самое страшное из всех мыслимых земных несчастий, если не считать несчастья жить с ужасным сознанием, что она заслужила неудовольствие своего отца. Разлука с любимым разобьет ее сердце, но побег с ним разобьет сердца ее родителей – и да падет на нее кара оскорбленных небес, буде она когда-нибудь посеет хоть одно горькое чувство в тех двух душах, которые с самого ее рождения только и делали, что трепетали от любви к ней и тревоги за нее.

В ответ Осбрайт сказал все, что только могло подсказать отчаяние страсти. Напрасно Бланка заверяла его, что никакие уговоры не заставят ее поступить вопреки дочернему долгу. Юноша упорно твердил обо всех преимуществах, которые проистекут из столь незначительного кратковременного отклонения от пути строгого приличия, и он все еще настаивал, упрашивал, умолял, когда вдруг из расщелины в скальном потолке, находившейся чуть в стороне от плоского выступа, где сидели влюбленные, со стуком упал камешек. Осбрайт тотчас повернулся на звук. Еще один камешек упал, и еще один… послышалось какое-то шепотное бормотание. Осбрайт напряг слух и будто бы различил свое имя. Он вскочил с места, сделал пару шагов и встал прямо под расщелиной.

– Есть там кто наверху? – громко вопросил он. – Кто-нибудь звал?..

– Тише, тише, господин рыцарь! – перебил его лихорадочный шепот. – Говорите тихо, бога ради! Это я, Барбара! Ах, господин рыцарь, боюсь, нам всем конец – по малой мере госпожа Бланка попала в такую передрягу, в какой еще ни одна благородная дама не оказывалась. Вы только вообразите, господин рыцарь! Едва я вышла в узкий проход меж скал… а шагала я весело, напевая песенку, и, видит бог, ни о чем дурном не помышляла… вдруг кто-то гаркнул: «Хватай ее!» – и я опомниться не успела, как меня окружили вооруженные люди. Ну, я тотчас рухнула на колени и возопила о пощаде – и не зря, потому как один высоченный, страшный обликом рыцарь выхватил кинжал и заколол бы меня насмерть, кабы другой воин не схватил его за руку и не призвал помнить клятву. «Ладно, – сказал свирепый. – Доставьте девицу в замок! И заточите в подземелье южной башни!» При слове «подземелье» я подумала, лучше уж мне помереть прям на месте, ну и пустилась рыдать да умолять пуще прежнего. Но тут, на мое счастье, луна вышла из-за облака. «Стойте! – крикнул спокойный, увидав мое лицо. – Да это ж вовсе не Бланка!» – «О нет, нет, нет! – завопила я, еще не придя в соображение. – Никакая я не Бланка! А она там, в пещере, с господином Осбрайтом, переодетая в мужской наряд…»

– Ты им так сказала? О неразумная девица! Ты всех нас погубила!

– Увы, увы, господин рыцарь! Я со страху едва соображала, что делаю и говорю. Но едва лишь они уразумели, кто я такая на самом деле, так сразу отпустили меня и велели идти своей дорогой. Я бы тотчас воротилась и все вам рассказала, да они за мной наблюдали, вот мне и пришлось сделать вид, будто ухожу восвояси. Но не могла же я оставить вас в неведении о намерениях злодеев, а потому малость погодя тихонько подкралась сзади к тем двоим, которые казались главными средь них, и подслушала, что они замышляют.

– А замышляют они…

– Схватить госпожу Бланку, когда она выйдет из грота, и доставить в замок Франкхайм, где она будет сидеть в темнице, покуда не согласится выйти замуж за какого-то молодого безумца, который вроде бы рехнулся умом от любви к ней. Свирепый хотел тотчас же пойти в грот и схватить госпожу, но спокойный напомнил, мол, вы же обещали ничего не предпринимать, покуда она не останется одна. «Но что, если Осбрайт не расстанется с ней здесь, – говорит свирепый, – а сопроводит до самых стен Орренберга?» В конце концов они порешили подождать еще час. Но коли вы, господин рыцарь, и через час все еще будете в гроте, свирепый поклялся тыщей страшных клятв, что собственнолично вырвет госпожу из ваших объятий. «А если он вздумает сопротивляться… – сказал он страшным голосом, стиснув кулаки и жутко скрежетнув зубами. – Если он вздумает сопротивляться, то либо я всажу меч в сердце ненавистной девицы, либо он вонзит меч в сердце своего отца».

– Ваш отец, Осбрайт? Ваш ужасный отец? – вскричала Бланка, ломая руки. – Теперь вы видите, в какую опасность вовлекло меня даже столь незначительное нарушение дочернего долга? Ах, мои родители! Мои милые, добрые родители! Как сурово наказана я за то, что тайно покинула, пускай всего на час, надежный приют ваших объятий!

– Нет, нет! Еще не все потеряно, дорогая госпожа! – с жаром сказала Барбара, в то время как Осбрайт безуспешно пытался утишить страх возлюбленной, хотя и сам был встревожен не меньше. – Успокойтесь и выслушайте меня. Узнав про замыслы злодеев, я тотчас же придумала, как вам спастись, вот почему и отважилась взобраться на скалу да потихоньку прокрасться сюда, чтоб рассказать свой план. По всему, господину Осбрайту ничто не угрожает: они его беспрепятственно пропустят и будут только рады от него избавиться, чтоб утащить вас в темницу без всякой помехи. Теперь слушайте, как вам надобно поступить: сбросьте этот длинный плащ, в который вас заботливо завернула почтенная Маргарита, а взамен облачитесь в доспехи господина Осбрайта – и храбро выходите из пещеры, со щитом на руке и шлемом на голове. Ночные тени, вне сомнения, помешают пришлецам заметить разницу в росте, а лязг доспехов укрепит их заблуждение. И хотя нынче луна светит ярко, оно вам только на пользу, ибо я слыхала, как один злодей сказал другому, мол, даром что вы в мужской одежде, вас нипочем не спутать с господином Осбрайтом, которого легко узнать по гербу на щите да по алому с белым плюмажу на шлеме. Скорее, скорее! Не мешкайте, госпожа: времени у нас осталось всего ничего, уж поверьте.

Осбрайт уже снял нагрудник и блестящий шлем – и теперь торопился украсить доспехами изящную фигуру возлюбленной. Смятенная и до крайности напуганная, Бланка уступила мольбам и уговорам, но многажды потребовала и от него, и от Барбары повторить заверения, что с ним не приключится никакой беды, коли он останется в пещере. Наконец переодевание было завершено, и Бланка со стучащим сердцем, вся дрожа, пустилась в опасный путь.

Как только она покинула пещеру, Барбара снова заговорила.

– А теперь, господин рыцарь, – сказала она, – вам тоже надлежит сыграть роль. Ручаюсь, едва госпожа окажется вне слышимости, они тотчас бросятся сюда, чтоб захватить свою добычу. И коль скоро сразу обнаружат, что она сбежала, – помчатся за ней в погоню и наверняка успеют настичь. Поэтому завернитесь в алый плащ Бланки и спрячьте лицо под полями шляпы, оставленной ею здесь. Злоумышленники знают, что она в мужской одежде, и если вы немного перемените голос, то легко убедите их, что вы и есть нужная им особа, а ко времени, когда обман раскроется, госпожа уже благополучно доберется до Орренберга… Ага, вот так! А теперь шляпа!.. Чу! Слышу звон доспехов. Постарайтесь тянуть обман как можно дольше. Они просто-напросто доставят вас в собственный ваш замок, вот и все. А поскольку главный средь них, по всему, приходится вам отцом, в худшем случае вам грозит лишь… Тсс! Они уже здесь!..

Барбара оказалась права. Граф Рудигер и его приближенные позволили дрожащей Бланке беспрепятственно пройти мимо засады. Они отметили лишь лязг оружия и трепет бело-алого плюмажа на шлеме, а ее неверная поступь и пошатывание под тяжестью увесистого щита остались незамеченными. Но уже у самого выхода с узкой тропы меж скал она вдруг услышала из кустов позади громкий шепот: «Ну же! За ней!» – и слова эти прозвучали для бедной Бланки как смертный приговор. Сердце у нее ушло в пятки, она покачнулась и схватилась за выступ скалы. Однако сейчас же другой голос досадливо прошипел: «Нет, нет! Тише, болван! Это же господин Осбрайт! На шлем-то посмотри!» – и она опять воспрянула духом, окрылилась надеждой, с новыми силами устремилась вперед и уже через несколько минут оказалась на большой дороге, ведущей к замку Орренберг.

– О, хвала Пресвятой Деве! – воскликнула Бланка в порыве благодарности. – Я спасена!

Но уже в следующий миг чьи-то руки грубо схватили ее, вырвали у нее копье, и, оглядевшись, она увидела, что окружена вооруженными людьми. Они хором испустили торжествующий вопль.

– Что там такое? – громко осведомился воин, при чьем приближении толпа расступилась и в чьем голосе Бланка с ужасом и стыдом узнала голос своего отца.

Но забрало у нее было опущено, а потому Густав не признал в стоящем перед ним рыцаре свою дочь, ведь он полагал, что она находится в полной безопасности в родном замке.

– Полдела сделано, сударь, – последовал ответ. – Этот шлем и этот щит я узнал бы из тысячи. И вот передаю в ваши руки доблестного воина Осбрайта Франкхаймского! Захваченного, прошу заметить, без всякого насилия!

– Осбрайт Франкхаймский?! – вскричал Густав. – Вполне ли ты уверен, Морис? Ну, в таком случае нам истинно повезло! Однако время не позволяет нам… О, ничего не бойтесь, благородный рыцарь. Обходиться с вами будут учтивейшим образом, но какое-то время вам придется побыть моим пленником. Пусть шестеро из вас препроводят господина Осбрайта в замок. Заприте его в парадном покое при главном зале. Охраняйте c почетом, но бдительно и никого к нему не допускайте. А теперь – за Рудигером! Вперед! – приказал Густав и устремился к гроту, тогда как Бланка под стражей отправилась в отчий замок в качестве пленного врага.

Однако в голове у нее уже созрел план. Девушка решила хранить свой секрет, покуда не окажется в безопасности в стенах Орренберга. По прибытии же туда она намеревалась попросить о встрече с матерью, признаться ей в своем безрассудстве и умолять о помощи в исправлении дела. Она не сомневалась, что сила материнской любви вскоре возобладает над первым чувством негодования и Ульрика как-нибудь поспособствует ей незаметно вернуться в свои покои. А поскольку исчезновение мнимого Осбрайта можно легко объяснить тем, что он сбежал, подкупив охранников или применив еще какую-нибудь уловку, отец так никогда и не узнает ни о ее неблаговидном поступке, ни об опасности, которой она подверглась в этот полный приключений вечер. Сочинив и упорядочив в уме такой план к полному своему удовлетворению, Бланка продолжала путь в Орренберг с несколько полегчавшим сердцем.

Глава XII

…Правосудье

Рукой бесстрастной чашу с нашим ядом

Подносит к нашим же губам.

«Макбет»[86]

Один слуга, с неоправданной суровостью наказанный графом Рудигером за пустяковую провинность, в отместку сбежал в замок Орренберг и сообщил его владельцу, что Осбрайт с отцом сейчас находятся в гроте Святой Хильдегарды с малым сопровождением и застичь их врасплох не составит никакого труда. Густав не упустил столь удачного и нежданного случая заполучить главных врагов в свою власть. Он немедленно выступил из замка со всеми силами, какие сумел собрать, и столь велико было численное превосходство орренбергцев, что, невзирая на все сопротивление Рудигера (который дрался не на жизнь, а на смерть со слепой яростью безумца и показал невероятные чудеса доблести), небольшой отряд франкхаймцев вскоре ударился в бегство, а их предводитель был взят в плен и доставлен в замок Орренберг.

Теперь Густав был волен сполна отомстить своему неистовому родственнику и через смерть Рудигера и его сына вступить во владение обширными землями надменного дома Франкхаймов. Но поступать так было не в его великодушной, милосердной натуре. Густав придумал куда более благородную месть. Собственные душевные раны он уже забыл, смерть Оттокара по-прежнему помнил, но помнил с печалью, а не с гневом. Враги находились в полной его власти, какового соображения для него было довольно, чтобы перестать видеть в них врагов. И он жадно ухватился за возможность явить бескорыстность своих желаний и искренность своих добрых намерений посредством такого убедительного и неопровержимого доказательства, которое навсегда изгонит всякое недоверие даже из подозрительной души Рудигера. Густав известил о своих намерениях Леннарда Клиборнского, и тот безотлагательно прибыл в Орренберг вместе с обещанной подмогой. Достойный рыцарь горячо одобрил изложенный план, и теперь Густав – с сердцем, пылающим от восторга при мысли о принятом великодушном решении, – поспешил объясниться с разгневанным пленником.

Разговор между разделенными враждой родственниками происходил в главном зале. Стражи распорядились тщательно перевязать раны Рудигера, но сочли нужным заковать его в цепи, дабы удержать от любых насильственных действий. Увидев такую меру предосторожности, Густав тотчас приказал снять оковы, однако угрюмый пленник не поблагодарил ни слуг за заботу о его ранах, ни хозяина за освобождение от цепей. Он взирал на все вокруг с видом надменного безразличия, но, когда выслушивал от Густава заверения в доброй воле и предложения предать взаимному забвению все прошлые обиды, в его глазах сверкал страшный огонь удовлетворенной злобы.

– Одним словом, – в заключение сказал Густав, – я убежден, что многочисленные причины, вызвавшие взаимное отчуждение наших сердец и семейств, проистекают единственно из неверного истолкования случайных обстоятельств, а вовсе не из намерения нанести обиду или желания причинить умышленный вред. В вас легко возбудить подозрения, в моей жене – не труднее. Каждая мелочь преувеличивалась, каждый факт искажался, а догадки принимались за факты. Больше всего на свете я хочу навеки искоренить все разногласия между нами – и не вижу более верного средства, чем союз наших детей, союз Осбрайта и Бланки.

– Бланки? – повторил Рудигер. – Бланки, говорите? Да, идея поистине превосходная! Только я сомневаюсь, что ее удастся осуще…

– Нет ничего проще! – перебил Густав, обрадованный, что его предложение встречено благосклонно. – Они любят друг друга уже давно и…

– Да, я слышал! Осбрайт нежно любит вашу дочь, и, вне сомнения, вы тоже нежно ее любите!

– Нежно? Нет, страстно! Она единственная моя отрада в жизни, от нее зависит все мое грядущее счастье!

– В самом деле? Ну что ж, тем приятнее… рад это слышать. Среди моих подданных, знаете ли, есть один юноша… по имени Ойген. Он тоже страстно любит вашу дочь… я бы даже сказал, безумно. Но она, вы полагаете, любит Осбрайта?

– Не просто полагаю, а знаю наверное! Не далее как сегодня утром Бланка горячо заверила меня, что сердце ее пылает истинной любовью к нему и…

– Быть может, быть может. Вам лучше знать. И все же не могу не заподозрить, что теперь ее сердце стало к нему холоднее, чем было утром.

– Ваши подозрения несправедливы, граф Рудигер! Непостоянство Бланке вовсе не присуще. Впрочем, пусть она сама скажет вам о своих чувствах. Ее сейчас же сюда позовут и…

– Не надо! – торопливо возразил Рудигер, удерживая Густава. – Ни в коем случае! Она, вероятно, уже легла почивать. Не хочу, чтобы вашу дочь беспокоили. И даже не желаю с ней видеться… покуда Осбрайт не представит мне ее как свою невесту.

– О, это можно устроить сию же минуту! Вы еще не знаете, граф, что вы не единственный пленник высокого звания, отданный в мою власть событиями этой ночи. Ваш сын находится вон там, в парадном покое.

Рудигер разом переменился в лице. Смертельно побледнев, он вскочил с кресла и схватил за руку своего сенешаля, которого вместе с ним пленили в пещере и доставили в Орренберг.

– Мой сын здесь? – выкрикнул он. – Здесь? В вашей власти?

Такое же смятение, казалось, овладело и сенешалем.

– Я предостерегал вас, – пробормотал он прерывистым голосом. – Я говорил вам… даже требовал…

– Молчи, болтун! – яростно оборвал его Рудигер, в то время как Густав продолжил:

– Да. По выходе из пещеры Осбрайт был схвачен моими подданными и препровожден сюда. Но умерьте свое волнение, граф, безусловно вызванное вашими неправедными подозрениями относительно смерти вашего младшего сына. Ваш старший, ваш единственный сын теперь в моих руках, и одним своим словом я мог бы уничтожить весь ваш род. Но ничего не бойтесь: я скорее умру, нежели произнесу такое слово. Освобождение Осбрайта докажет вам, что я неповинен в смерти Йоселина. Он будет незамедлительно возвращен вам, а взамен я прошу у вас лишь согласия на его брак с моей единственной наследницей, моей возлюбленной дочерью.

– Я согласен! – с жаром сказал Рудигер. – Я согласен на этот брак, на все что угодно! Только верните мне сына! Позвольте нам сейчас же уехать, а завтра назовете свои условия!

– Ваша просьба будет исполнена, – ответил Густав, а затем приказал слугам распахнуть двери покоя, где находился пленник, а самого юношу сопроводить к ним. – Но конечно же, – снова обратился он к Рудигеру, – уезжать прямо сейчас вам решительно не следует. Время уже позднее, бракосочетание можно устроить завтра же. Я отправлю гонца сообщить госпоже Магдалене о причине вашей задержки, а вы останетесь здесь на ночь и…

– На ночь?! – диким голосом воскликнул Рудигер. – Нет, нет! Ни на час! Ни на секунду! Граф Орренберг, ужели вы станете вымогать у меня согласие на этот союз? Ужели поверите в искренность примирения, заключенного с вашими пленниками? Нет! Будьте великодушны! Отдайте мне сына без всяких условий, отпустите нас, а завтра пришлите вашего гонца в замок Франкхайм – и получите мой ответ, свободный и добровольный.

– Да будет так! – молвил Густав, и в тот же миг в зал вошел пленный рыцарь.

Граф Франкхайм, невзирая на волнение, возраставшее с каждым мигом, сразу узнал хорошо знакомый щит и шлем. Не дав Густаву времени на дальнейшие объяснения, он поспешно велел юноше следовать за ним, однако тот не подчинился. Он повторил приказ, но юноша по-прежнему не двигался с места. Рудигер, чье нетерпение уже дошло до степени неистовства, бросился вперед, чтобы схватить сына за руку и силой потащить прочь, но тот с возгласом ужаса отпрянул от него и попятился ближе к графу Орренбергу, словно прося защиты от разгневанного отца. Густав попытался его успокоить.

– Ничего не бойтесь, благородный юноша! – сказал он. – Ваш отец уже знает о ваших чувствах и ничего не имеет против. Мы больше не враги: ваш союз с моей дочерью – дело решенное, и сегодня вы покинете мой замок для того лишь, чтобы завтра воротиться в него признанным женихом Бланки!

– Неужели? – в радостном изумлении вскричал молодой рыцарь. – Ах! Счастливая весть! Теперь для полного счастья мне не нужно ничего, кроме прощения моего отца… Так прости же меня, отец! – продолжал он, срывая с головы тяжелый шлем и одновременно падая к ногам Густава. – Ах, прости свою безрассудную дочь, полную раскаяния!

– Что за притча! – воскликнул граф Орренберг. – Это же Бланка!

– Бланка? – возопил Рудигер. – Бланка в доспехах Осбрайта! О! Вилфред! Вилфред! Кого же тогда… Говори, девица, говори! Объясни… О, не медли! Тебе неведомы страхи и душевные муки, что терзают сейчас… Говори! Говори же!

Возбужденная надеждой и радостью, вся красная от стыда за свое неблагоразумие, смущенная яростным напором Рудигера, требовавшего объяснений, Бланка с заминками и запинками поведала ошеломленным слушателям о событиях в пещере. Но Рудигер уже с первых слов обо всем догадался. Он понял, что влюбленные узнали о близком его присутствии, что они обменялись верхней одеждой, что Осбрайт, переодетый Бланкой, остался в пещере, – а больше ему ничего знать и не требовалось! Вопль ужаса прервал повествование девушки. На лице графа отразились все муки отчаяния, сейчас он походил больше на демона ада, нежели на человека.

– Cмертельный удар нанесен! – надрывно простонал он. – Все кончено! Все кончено!.. О, страшная боль!.. О, мрак безумия!.. Но быть может… В пещеру! Скорее в пещеру! Спасти его – или умереть!

И он ринулся прочь из зала.

– Ах, пустите меня за ним! – взмолился Вилфред, ломая пальцы. – Я уведу его из пещеры, хотя бы и силком! Нет! Нет! Не удерживайте меня! Он повредится рассудком… у него разорвется сердце… Он клятвенно пообещал… но неистовость его натуры… буйные страсти… внезапная вспышка ярости… Отпустите меня! Во имя всего святого! Позвольте мне сейчас же покинуть замок!

И, вырвавшись от Густава, который требовал объяснить причину такого чрезвычайного волнения, сенешаль устремился вослед за своим хозяином, уже пересекшим подъемный мост с быстротой орла.

Сказав несколько успокоительных слов испуганной дочери, Густав вознамерился было последовать за беглецами, чтобы выяснить причину их смятения, но тут его задержало новое событие. В зал опрометью вбежала юная девушка, вся в слезах, бледнее смерти, в запятнанном кровью платье, и бросилась в ноги Бланке. То была Барбара.

– Он мертв! – прорыдала она, заламывая руки. – Ах, госпожа, госпожа! Он мертв! Со скалы я услыхала лязг доспехов убийцы, ворвавшегося в пещеру. «Бланка! Бланка! – проревел он. – Бланка Орренбергская!» – «Вот она я! – отозвалась несчастная жертва. – Что вам надобно от Бланки?» – «А! Проклятая чародейка! – снова грянул страшный голос. – На, получи! Это тебе от Ойгена!»… А потом… ах!.. потом я увидала, как сверкнул клинок… услыхала душераздирающий стон… а больше ничего не слышала, потому как лишилась чувств. А когда опамятовалась, все уже стихло… я решилась спуститься со скалы… прокралась в пещеру… вытащила его наружу, на свет луны… Он был весь в крови… остылый… мертвый…

– Кто? Кто? – выкрикнула обезумевшая от тревоги Бланка.

– Ах! Осбрайт! Осбрайт! – ответила девушка, обливаясь слезами, и Бланка упала замертво у ног отца.

У входа в грот Святой Хильдегарды стоял злосчастный Рудигер, перед ним лежало бездыханное тело. С минуту он смотрел на него в безмолвной муке, но наконец с отчаянной решимостью стянул с головы мертвеца широкополую шляпу, скрывавшую лицо, и луна ярко осветила его черты – до боли знакомые Рудигеру черты! Он сорвал алый плащ, в который было завернуто тело, и увидел глубокую рану на груди, увидел собственный свой кинжал, в ней оставленный. Он выдернул клинок из раны и вонзил себе в сердце. А затем, прохрипев имя Осбрайта, сей раб страстей упал на тело своей жертвы – упал, чтобы вовек уже не подняться!

Бланку вернули к жизни, но счастье безвозвратно покинуло ее. Несколько скорбных лет она чахла в тоске, а потом сошла в могилу. Убитый горем отец в скором времени последовал за любимой дочерью. Славный гордый род Франкхайм навеки пресекся, и роковое наследство перешло к другой семье.

По прошествии нескольких лет Ойген, на свою беду, пришел в достаточно ясный разум, чтобы осознать, что Бланка уже числится средь мертвых. Он посетил ее могилу, долго плакал и молился там, а затем возложил на грудь крест и в паломническом одеянии отправился в Святую землю. Больше о нем никто не слышал, но с таким хилым здоровьем, с таким поврежденным рассудком и с таким разбитым сердцем бедный юноша, несомненно, был избавлен от длительных страданий.

Магдалена и Ульрика, сестры по несчастью, удалились в монастырь Святой Хильдегарды, где вскоре приняли постриг. В монастырской церкви они воздвигли величественное надгробие над прахом своих детей. Там каждый день они встречались, дабы предаться общему горю; там каждый вечер они молились о вечном блаженстве любимых; там многие годы они омывали слезами мраморную плиту, на которой были выбиты скорбные, роковые и такие верные слова: «Под камнем сим покоятся жертвы Недоверия».

Аморассан, или Дух ледовитого океана[87]

Восточный роман

Господь оберегает всех, себя помимо,

От зрелища нагого сердца человечья.

Юнг[88]

Глава I

Все это – в памяти моей:

Так золото скупец хранит.

Чем отдаленней – тем прочней,

Тем глубже дна гранит.

Бёрнс[89]

Всей душой великий визирь Музаффер ненавидел бедного странствующего иудея Бен Хафи. Визирь ловко умел играть на сердечных струнах халифа и твердо решил, что ни одна из них не останется незатронутой, покуда ненавистный чужеземец не будет уничтожен. Но здесь впервые его искусство оказалось бессильно: верное доказательство того, что прямота ума и природная доброта сердца суть непреходящие небесные дары, которые порой можно подавить коварством и ложью, но никогда нельзя истребить полностью.

Халиф внимательно выслушал визиря, немного помолчал, а затем ответил вопросом:

– Что дурного сделал Бен Хафи? Кому он причинил вред?

Музаффер изложил следующее соображение: Бен Хафи повсюду слывет человеком неблагонадежным; в нем есть некая тайна, что само по себе наводит на большие подозрения; а если пока еще он никому вреда не причинил, так не иначе потому лишь, что выжидает удобного случая исполнить свои злые замыслы без опасности для себя.

Халиф. Может, оно и так… а может, и нет! Одному только Аллаху, читающему в людских сердцах, ведомы потаенные помыслы Бен Хафи. Мы же, Музаффер, удовольствуемся достоверным знанием о нем. Со дня его прибытия в мои владения за ним не замечено ни малейшей провинности; соверши он хоть одно беззаконие, ты, визирь, я уверен, непременно о нем прознал бы. Бен Хафи доброжелателен, скромен, премудр – да и мой верный карла Мегнун хорошо о нем думает. А тот, о ком славный глухой Мегнун думает хорошо, не может быть недостойным человеком! Ибо в сердце Мегнуна обитает дух истины, из его сверкающих глаз вылетают стрелы прозорливости, и потому он не нуждается в слухе. Аллах обделил его одним, но щедро одарил другим. Он постигает намерения людей по взглядам, по едва заметным движениям губ, для нас неуловимым; он угадывает их мысли по невольному шевелению бровей или мимолетному подергиванию рта; он видит сердца насквозь, и взором своим проникает глубже, чем дозволено обычному смертному. Ах! Если бы я всегда ценил, как должно, советы дорогого Мегнуна, насколько счастливее были бы сейчас мои обстоятельства! Мой брат Абдалла по-прежнему оставался бы при дворе и у меня по-прежнему был бы подлинный друг! Когда все сговорились заморочить мне голову… когда мои чувства были смятены клеветой, лживость которой я обнаружил слишком поздно и измыслителя которой до сих пор безуспешно ищу… тогда никто не возвысил голос в защиту Абдаллы, кроме Мегнуна! Но я пренебрег предостережением этой честной души. Глаза мои были ослеплены блеском вновь обретенного трона, уши мои были залеплены лестью, и я замкнул свое сердце от брата! Ах! Когда вспоминаю, какого преданного друга, веселого товарища и бескорыстного советчика, какие добродетели и дарования я неизменно находил в нем раньше, пока наш отец был жив; когда вспоминаю, как по восшествии на престол я оградился от него высокомерной холодностью, которую ты и прочие придворные называли разумной необходимостью, и признал Абдаллу виновным, не дав ему и слова сказать в свою защиту (неправедный, жестокий, самовластный поступок!)… так вот, вспоминая все это, я страстно жалею, что я не младший брат и что вместо меня не царствует Абдалла. От такой перемены мест я бы только выгадал и в нашем мире, и в потустороннем, ибо клянусь тебе вечным сиянием небес, Музаффер: будь Абдалла халифом, он не осудил бы своего брата, не выслушав. Нет, никогда! Ведь Абдалла был столь же праведен в своих поступках, сколь нежен в своих привязанностях, и столь же мудр умом, сколь добр сердцем!

Музаффер. О всемогущий владыка! Помни, что Абдалла не был осужден тобой. Обстоятельства, недостоверность которых ты, по твоим словам, впоследствии обнаружил, заставили тебя признать брата виновным в измене, но, прежде чем ты успел вынести приговор, он скрылся от наказания позорным и подозрительным бегством.

Халиф. Музаффер, обычно ты умело льешь бальзам на мои душевные раны, но эта язва слишком глубока, почему и неподвластна твоему искусству. Тебе удается лишь слегка заживить ее, но от малейшего волнения она вновь открывается.

Музаффер. Чрезмерная чувствительность твоего сердца, о повелитель, и излишняя мягкость натуры всегда были главной причиной твоих мучений. Мне кажется, твой повседневный опыт, показывающий, сколь недостойны люди твоего сочувствия и сколь неблагодарны твои подданные, уже давно должен был научить тебя…

Халиф. Пускай даже люди недостойны и мои подданные неблагодарны – но чем, скажи на милость, я заслужил их признательность? Да, мой трон был бы мне милее беседки в райских кущах, имей я дозволение благотворить, как мне желалось бы; но ведь именно ты превращаешь его в терновое ложе, постоянно убеждая меня в необходимости действовать с холодностью и править с суровостью. Хорошо, будь по-твоему! Но за мою холодность и суровость, визирь, в Судный день придется отвечать тебе, ибо Всезрящий прекрасно ведает, сколь противны они моему сердцу. Возможно, твои уроки правления и верны, но Абдалла учил меня совсем другому.

Музаффер. Именно последнее обстоятельство, о пресветлый царь, и заставляет меня подозревать, что на самом деле Абдалла не хотел, чтобы ты сохранил свою власть; именно оно-то и заставляет меня по-прежнему сомневаться в достоверности тех свидетельств, которые ты полагаешь неопровержимым доказательством его невиновности. Если принц не знал за собой вины – почему скрылся бегством?

Халиф. Он был вынужден бежать, бежать от родного брата: он бежал, чтобы спасти свою жизнь… и, возможно, уберечь брата от преступления! Ах! Где он ныне? В какой убогой лачуге голодает, в то время как я здесь наслаждаюсь изобилием и расточаю сокровища Аравии? Вотще мои посланники искали по всему свету: Абдалла словно в воду канул!

Быть может, он уже предстал как мой обвинитель перед престолом Вечносущего и дух моего отца стоит с ним рядом! Он отомщен! О, лучше бы мне претерпеть все страдания, выпавшие на долю Абдаллы, чем терпеть муки, на которые я обречен теперь! Неправедный монарх восседает на своем золотом троне, и сердце его обливается кровью; но цветущие сады Пророка открыты для неправедно гонимого, и прекраснейший райский чертог становится его вечной обителью!

Великий визирь столь часто слышал подобные сетования и всегда столь безуспешно боролся с подобными рассуждениями, что в конце концов взял за правило всякий раз, когда государь к ним переходит, просто сидеть да помалкивать, пока он не выговорится полностью. Музаффер лишь время от времени старался изобразить интерес (которого не испытывал) сочувственным вздохом, печальным покачиванием головы или смиренно-благочестивым взглядом, воздетым к небу… вернее, к потолку.

После краткого молчания халиф продолжил:

– Но жребий брошен, и сделанного не поправить. Я отринул единственного настоящего друга – и ныне вынужден искать друга в любом, к кому потянется мое опустелое сердце. Ты уверяешь меня (и мой собственный опыт убедил меня в истинности твоего заверения), что халифа возможно полюбить только ради влияния и богатства, которые сулит его дружба. Я не в силах изменить человеческую природу: люди созданы несовершенными – такими я и должен безропотно принимать их. Теперь я желаю лишь одного: чтобы те, кого я наделил влиянием и богатством, использовали мои дары на благо моего народа и всегда помнили, что высшие сановники, коим снисходительный правитель доверяет свою власть, вдвойне виновны в глазах Бога и человека, если они ею злоупотребляют.

На том тогда и закончился разговор. Но пару дней спустя визирь опять завел речь о Бен Хафи. Он не раз убеждался, что, если изрядно надоесть халифу каким-нибудь вопросом, снова и снова к нему возвращаясь, тот готов уступить в чем угодно, лишь бы от него наконец отстали. Однако Музаффер всегда старался обставить дело таким образом, чтобы вождь правоверных воображал, будто он либо дал согласие по своей воле и своему здравому суждению, либо героически пожертвовал чувствами собственного сердца во имя любви к справедливости и сурового долга, налагаемого высоким положением.

Ожидая такого же успеха и теперь, визирь снова обратился к халифу по поводу Бен Хафи, но его ожидания не оправдались. Амурат спокойно выдержал все словесные атаки, а затем осведомился у него, в самом ли деле он опасается влияния простого бедного иудея. В ответ Музаффер лишь презрительно усмехнулся.

– Тогда почему ты так враждебно к нему настроен? – спросил халиф. – Право слово, Музаффер, мне очень не по душе, когда ты дурно отзываешься о человеке, чьи речи скрасили твоему государю столько печальных часов. Занимательные истории Бен Хафи, рассказы о разных странах и царящих в них нравах доставляют мне много удовольствия, когда он со мной, и дают много пищи для размышлений, когда я один. За беседой с ним я часто забывал себя – а тот, кто способен заставить монарха забыть о горестях власти, поверь мне, Музаффер, не может быть обычным человеком.

Разговор прервало появление глухого карлы Мегнуна, которому ранее халиф повелел вызвать иудея в сераль[90]. Дверные занавеси раздвинулись, и в залу вошел Бен Хафи.

Блеск полуденного солнца на глади океана едва ли ослепительнее улыбки, коей Музаффер одарил гостя; пение соловья, влюбленного в розу, едва ли слаще голоса, коим он приветствовал иудея. О, как Музаффер, должно быть, ненавидел его в ту минуту! Бен Хафи был усажен на подушки, уложенные напротив софы халифа, карла занял свое обычное место у ног хозяина, и теперь великий визирь почтительно поклонился, словно испрашивая у повелителя разрешения заговорить. Получив таковое, он обратился к предмету своей ненависти и страха так:

– О достойный и мудрый Бен Хафи, есть один вопрос (и вопрос немаловажный), по которому наш владыка халиф давно расходится во мнении с покорнейшим из своих слуг и который я с милостивого позволения государя сейчас отдаю на суд твоих обширных познаний о человеческой природе. Я утверждаю, что властитель, не имеющий иного материала и инструмента для своей работы, помимо людей, должен подчинять свои действия велениям холодного, беспристрастного благоразумия и ни в малой мере не поддаваться влиянию опаснейшей из иллюзий, столь же ложной, сколь ослепительной: воодушевлению сердца. Я утверждаю, что полезным для общества в целом может быть только правление, основанное на знании порочности, низости, тщеславия и невежества людей, составляющих общество; что на провал обречены все государевы планы, которые строятся в расчете на добрые качества человека, предполагают заменить страх наказания наградой праведности и зиждятся на убеждении, что для поддержания в стране порядка и спокойствия, а равно для счастья и довольства народа необходимо лишь одно: чтобы царь был справедлив, благосерден и дальновиден. Также я утверждаю, что черная капля, подобная изъятой из сердца Магомета ангелом Джабраилом[91], есть в сердцах всех до единого детей Аллаха; что по причине природной греховности людей всякий государь должен владеть не только золотым скипетром, но и скипетром железным, причем последний применять чаще, чем первый; и что истинно мудрый владыка видит в человеке всего лишь животное, которое нужно принуждать делать полезное и воздерживаться от пагубного, используя в первом случае его страсть к удовольствиям, а во втором – его страх перед болью.

Таковы мои взгляды. К моему прискорбию, наш повелитель халиф их не одобряет, а к еще большему моему прискорбию, в своих поступках он слишком часто руководится взглядами совершенно противоположными.

Халиф. Но если твои взгляды верны, Музаффер, тогда зачем, во имя Али[92], природа наделила сердцем и царя так же, как нищего? Для того чтобы править угодным тебе образом и притом не быть несчастнейшим из земных существ, самодержец должен родиться без всяких чувств, присущих человеку.

Музаффер. Чувства человека и обязанности самодержца всегда противоположны и несовместимы.

Халиф. В таком случае мне жаль обоих, но больше – самодержца. Не сметь никому довериться… оставаться глухим к мольбам о благоволении… подавлять все теплые чувства, все великодушные порывы, закрывать сердце от всего мира, когда оно переполнено любовью, нежностью и добротой ко всему миру… вечно угрожать, вечно карать, вечно внушать страх и ненависть… быть проклинаемым за все плохое, что творится… уступать сановникам заслуги за все хорошее, что делается… любить одарять людей счастьем, но право даровать счастье передавать другим… О! Если воистину таков удел государя, то удел его ужасен!

О Господь творения! Если ты не взвесишь мое поведение мерой моих благих намерений – как встанет раб твой пред тобою?

Бен Хафи. Не сомневайся, о вождь правоверных! В последний великий день о наших поступках будут судить не по их последствиям, но по намерениям, с которыми они совершались!

Халиф. Я верую в это, Бен Хафи, потому и не возропщу, что место мое на троне, а не на соломенном тюфяке. Быть добродетельным возможно и на троне, не только в крестьянской хижине. И конечно же, грядущее вознаграждение за добродетель будет соразмерно усилиям, потребовавшимся ее носителю для ее сохранения. В противном случае – увы! – глубокой жалости заслуживали бы великие мира сего!

Но мы отклонились от нашего с Музаффером спора. Скажи мне, Бен Хафи, и скажи со всей прямотой: лучше ли человеку (видишь, я говорю «человеку», а не «самодержцу», ибо, несмотря на все доводы визиря, я не могу не льститься мыслью, что это одно и то же) – так вот, лучше ли человеку действовать сообразно устремлениям горячего, воодушевленного сердца, или же он должен просто подчиняться велениям холодного рассудка, который взвешивает каждый шаг на самых точных весах и тщательно оценивает все возможные последствия?

Не отвечай, что лучше всего правильно использовать оба: это я и без тебя знаю. Но я хочу, чтобы ты выбрал между двумя людьми, которым редко удается примирить в себе голос рассудка и голос сердца. Музаффер видит, как я поступаю неблагоразумно, не думая ни о чем, кроме как о своем желании доставить радость, и тогда он укоризненно качает головой. С другой стороны, я вижу, как он поступает расчетливо, не заботясь о том, причиняет ли боль, и тогда мое сердце обливается кровью. Мы оба не правы – но кто из нас не прав больше?

Бен Хафи глубоко задумался, потом наконец поднял голову, и в его выразительных глазах загорелось вдохновение.

– О вождь правоверных! – молвил он. – Лучшим ответом на твой важный вопрос будет жизнеописание одного незаурядного человека, который жив и поныне. Дозволено ли мне будет поведать о его приключениях?

– Само собой разумеется, Бен Хафи, – ответил халиф. – Ты получишь не только мое дозволение, но и мою благодарность: твои истории мне очень по душе, особенно такие, где творятся разные чудеса. И если в ходе повествования появятся какие-нибудь духи или джинны, я буду премного рад и останусь тем более доволен тобой – при условии, конечно, что вся история не вымысел, а правда. А теперь приступай к делу, мой славный Бен Хафи!

Иудей почтительно наклонил голову и начал свой рассказ.

Глава II

Коль ложны все мои мечты

И все они – прельстители,

Коль для Любви и Чистоты

Нет в Небесах обители,

Коль слава добрая идет

Кривой стезею, что ведет

Ко храму Алчности презренной,

Тогда сынам унынья пусть

Останутся печаль и грусть,

А я живу мечтой нетленной.

Уильям Мерсер[93]

Прозвучали слова силы, и плотное серое облако устремилось с далекого севера на юг. Пролетая над горами Кавказа, оно накрыло своей тенью дворец смертного совершенства, и тотчас померкла яркая картина, на которую взирал великий дух Джела-Эддин.

Крыша поднебесного дворца создана из лунного света. Златые колонны, на коих она покоится, суть солнечные лучи числом тысяча и тридцать. Стены состоят из сотканных воедино эфирных метеоритных огней и сгущенных испарений ароматических цветов да кустарников. Сверкающие звездные дожди проливаются над дворцом, и он плывет на осенних вечерних облаках, образующих для него ярко-багряный пол.

Здесь обитают безупречные, праведные души тех, кто в земной жизни украсил и возвеличил человеческую природу своими добродетелями и кто своими славными деяниями и жертвенными трудами на общее благо заслужил в посмертной жизни место рядом с чистыми духами.

Джела-Эддин, верховный дух, в равной мере наполненный любовью и светом истины, является счастливым правителем этих превосходных душ.

На эфирных стенах дворца непрерывно изображается каждое благородное и добродетельное земное деяние, начиная с минуты, когда оно задумывается, и вплоть до минуты, когда оно завершается. В целом мире нет красок ярче и нежнее, чем явленные в этих картинах. В отличие от красок земных они не тускнеют от времени, но с каждым днем становятся все сочнее и свежее – за исключением случаев, когда изначальный возвышенный мотив деяния замутняется и омрачается слабостью, опасением, корыстью, леностью, неуверенностью в последствиях или размышлениями о ничтожестве тех, в чьих интересах совершается великодушный поступок.

Но когда смертный до своей последней минуты остается верен возвышенной идее, побуждающей к славным делам; когда лампада его жизни, даже угасая, продолжает источать пламя, согревающее и озаряющее потомков памятью о его добродетелях, тогда весь дворец блистает светоносным небесным сиянием! Отблески священного сияния проникают сквозь густые пары, из коих состоит наша атмосфера, и над горизонтом разливается мягкое трепетное мерцание. Паломник останавливается и в восторге созерцает восхитительное зрелище; невежественный мудрец присваивает ему какое-нибудь бессмысленное имя и на том успокаивается; натурфилософ дает явлению ошибочное объяснение и поражает слушателя глубиной своих научных познаний.

Закатное солнце пронизывало блистательными лучами прозрачный дворец, золотило крышу и озаряло живые картины на эфирных стенах. Праведные души в безмолвном восторге наслаждались видениями славных деяний добра на земле, но вдруг воздушное здание сотряслось до самого основания, ледяной ветер пронесся по дворцу, и слова могучего заклинания вознеслись от земного шара, что вращался под ними.

Праведные души в печали покрыли голову, ибо в этот миг картина, где были представлены поступки одного из благороднейших их земных братьев, померкла на сверкающей стене.

Верховный дух Джела-Эддин подступил к вратам дворца и мановением своего жезла остановил полет серого льдистого облака.

– Кто ты? – вопросил он. – Кем вызван ты и по какому делу?

– О могущественный Джела-Эддин! – раздался голос из облака. – Я дух ледовитого океана, один из тех, что населяют острова вечного холода и мрака. Порою, безразличные ко всему в подлунном мире, мы парим высоко в недвижной атмосфере, окружающей и защищающей Землю; а в иные разы нисходим вниз, в неспокойный вихревой воздух, коим дышат смертные, дабы одновременно управлять ими и подчиняться им, поочередно становясь для них рабами и хозяевами, друзьями и врагами, то причиняя им вред, то принося пользу, но и в одном, и в другом случае не питая к ним ни ненависти, ни любви.

Джела-Эддин: Куда же направлен твой путь? Почему ты покинул свои сумрачные острова?

Голос: Аморассан требует меня к себе, и я не смею противиться приказу: он призывает меня именем Соломона[94], могущественного и мудрого!

Джела-Эддин: Аморассан? Великий визирь Гузурата? Друг и любимец султана? Доныне ступавший по кривой, скользкой стезе царедворца столь смелыми и уверенными шагами? Как могло пылающее сердце Аморассана возжелать твоей помощи?

Голос: Сердце его уязвлено порочностью и вероломством рода человеческого. Он разочарован ничтожеством тех, с кем обречен сосуществовать и ради чьего благополучия жил и трудился. Он, который до сей поры каждый свой правильный поступок совершал единственно потому, что считал его правильным, теперь станет тщательно взвешивать все свои действия, оценивая не мотивы их, но лишь последствия: острая прозорливость, холодная рассудительность, беспристрастная и суровая справедливость впредь будут остужать в нем пыл души и заглушать голос сердца… Но чу! – вновь звучит заклинание. Слова силы возносятся к самым облакам! О могущественный Джела-Эддин, не задерживай боле мой полет!..

Джела-Эддин со вздохом опустил жезл, и в очах его блеснули слезы, когда он увидел, как серое облако повисло над дворцом Аморассана.

Халиф. Мой добрый Бен Хафи, прежде чем мы покинем воздушный дворец, должен тебе заметить, что на моей памяти я никогда не наблюдал в небе ослепительного блистания, которое, по твоим словам, возникает при вхождении смертного в общество праведных душ. За все время своего пребывания на троне я ни разу не видел подобного зрелища. Повинен ли в том недостаток у меня наблюдательности? Или, быть может, высокие сановники моего царства не сделали довольно добра, чтобы заслужить место в небесных чертогах? Увы! Люди всегда остаются людьми – и исправить их простому человеку не под силу!

Музаффер. Позволь спросить, о владыка, были ли представлены на стенах чудесного дворца и злые деяния смертных наравне с добрыми?

Халиф. Упаси нас Аллах! Нет, конечно нет, Музаффер! И самого небесного свода оказалось бы недостаточно для того, чтобы вместить изображения всех злых и глупых дел, творящихся на земле!.. Но теперь, Бен Хафи, расскажи нам побольше об Аморассане. Мне любопытно узнать, что заставило верховного духа с таким сожалением вздыхать из-за него, ибо пока решение Аморассана кажется мне весьма разумным.

Глава III

Без счету планов у него рождалось,

В уме идей без счету появлялось,

Но миг – и ничего от них не оставалось.

Томсон[95]

Бен Хафи. Аморассан, великий визирь Гузурата, был таким человеком… какими великие визири бывают редко. Фаворит повелителя, он все же был больше другом народа, чем слугой царя. Он управлял всеми государственными делами, но все же заботился не столько о славе царства, сколько о счастье его обитателей. Он был великим визирем, но все же местом своим дорожил скорее потому, что оно позволяло деятельно радеть о благоденствии подданных султана, нежели потому, что оно помогало сохранить милость султана (хотя только ей одной он был обязан своим местом и только от нее одной зависело, как долго он на нем останется). Словом сказать, Аморассан служил Гузурату, а не султану.

Халиф. Погоди, погоди, Бен Хафи! Помнишь, я просил тебя не вплетать в повествование вымысел? Нужно совсем уже не сомневаться в твоей правдивости, чтобы поверить в существование человека, подобного Аморассану. Но даже и найдись такой человек, разве смог бы он стать великим визирем? На мой взгляд, он совершенно непригоден для этой должности. И хотя я искренне желал бы, чтобы мой великий визирь заботился о благе народа не меньше, чем о моем собственном, все же, будь я на месте султана Гузурата, мне вряд ли понравилось бы услышать, как мой великий визирь называет себя народным слугой, а не моим, – по крайней мере, чтобы мне такое понравилось, я должен был бы находиться в необычайно хорошем настроении духа.

Музаффер. Да, да! Подобный великий визирь хорош только в сказках!

Халиф. А чем он был бы плох в действительности, скажи на милость? Поверь, Музаффер, я бы нисколько не возражал, держись ты такого же образа мыслей, как Аморассан, – конечно, при условии, если бы ты всегда помнил, что всецело зависишь от моей воли и желания, которые как вознесли тебя до высочайшего поста, так могут и низвести до нижайшего.

Бен Хафи. Но даже и такая мысль не внушала Аморассану страха.

Халиф. В самом деле? Тогда чего же он боялся в жизни?

Бен Хафи. Поступить несправедливо.

Халиф. Пока Абдалла оставался здесь, при моем дворе был один человек, который думал так же. Ах, прошлого не вернешь… Продолжай, Бен Хафи.

Бен Хафи. Аморассан, о вождь правоверных, принадлежал к числу немногих, кто в своем восторженном стремлении к добру и справедливости способен замышлять и претворять в жизнь великие планы, для осуществления которых, казалось бы, требуется долголетие допотопных патриархов. Такой человек редко бывает счастлив; а дабы не стать совсем несчастным, он должен обладать достаточной силой духа, чтобы прощать другим любые изъяны, хотя себе не прощает ничего: знание природы тех, с кем и ради кого он трудится, должно оказывать на его сердце не больше влияния, чем оказывают на солнце земные испарения, которые только и могут, что в виде облаков встать между человеческим глазом и царем планет, но под воздействием горячих лучей опять нисходят с небес благодатными ливнями, освежающими и оплодотворяющими землю.

Только тот человек совершенен, кто способен с неослабным рвением трудиться на благо людского рода, хотя каждый день убеждается в порочности людей. Я был бы счастлив узреть подобного человека, но мир еще не видывал такого.

Чувствительнейшее сердце, теплейшее дружелюбие, самая неустрашимая храбрость и самая неутомимая деятельность – вот что отличало Аморассана. Он страстно стремился во всем поступать правильно и хватался за любую возможность сотворить доброе дело. Но человек, действующий с излишними рвением и спешкой, зачастую отклоняется от цели. Он рискует не справиться с поставленной задачей, если не дает себе времени принять все необходимые предосторожности. Он не в состоянии все сделать в одиночку и вынужден нанимать помощников, которых трудно заразить таким же пылким желанием осуществить добротворный план, какое вдохновляло его создателя; более того, порой он даже встречает противодействие со стороны упомянутых помощников, на чей взгляд предложенный план хотя и полезен для общества в целом, но невыгоден для них лично. Аморассан наивно полагал, что стоит ему только доказать направленность своих замыслов на всеобщее благо, как человечество, движимое заботой о своих интересах, тотчас же бросится претворять их в жизнь. Он не понимал, что всеобщее благо – предмет слишком отдаленный и неопределенный, чтобы возбуждать в людях страстное воодушевление, и что лишь очень немногие проявляют горячее рвение и несгибаемую целеустремленность в делах, не сулящих непосредственной личной выгоды. Аморассан думал, что стоит только найти людей, способных выполнить работу, и она, почитай, уже сделана: ведь если у них есть возможность, одного здравого смысла достаточно, чтобы возникло и желание. Он осознал глубокую ошибочность такого своего мнения, когда многое из того, что замышлялось им в духе истинной праведности и со всем пылом широкого человеколюбия, оказалось до неузнаваемости искажено при воплощении. Он в ужасе отшатнулся при виде уродливых плодов своей работы и обнаружил, что пожинает проклятия там, где в поте лица сеял благословения. Однако Аморассан был не настолько слабодушен, чтобы отказаться от своей славной стези из-за трудностей или разочарований. Он утешался мыслью о благости своих намерений, а султан воздавал ему должное, даже когда и двор, и народ роптали. Султан этот (по имени Ибрагим) был человек хороший, чей единственный изъян состоял в том, что он полностью зависел от тех, кому доверял. Он обладал горячим, отзывчивым сердцем, легко возбудимым воображением и был одержим чрезвычайным желанием обрести громкую славу. Обширные блистательные планы Аморассана потрясали и завораживали его. В иные минуты он в пылу восторга перед добродетелью послушался бы своего великого визиря, даже если бы тот посоветовал ему поменять трон на келью дервиша. Любовь к добродетели, отвращение к пороку, готовность к самопожертвованию, стремление к человеколюбию, смелость принять благое решение и силы его исполнить – все это сообщалось султану от Аморассана, но он от природы не обладал тем, что одно только и способно придать длительность перечисленным свойствам и что Аморассан передать ему никак не мог, а именно твердостью характера. Однако сей недостаток оставался тайной не только для самого султана, но даже и для его главного министра.

Первый столь горячо воспринимал все суждения и идеи второго, что оба одинаково радовались видимости взаимопонимания, но в действительности никакие суждения и идеи от самого султана не исходили. Он просто с пылом повторял вечером все то, что с удовольствием выслушивал от своего великого визиря утром. И когда он в точности воспроизводил все слова, жесты и мимику последнего, прямо при нем же, ни у него самого, ни у предмета его подражания не возникало даже мысли, что все участие султана в деле сводится всего лишь к усилию памяти, к которой разум и сердце не имеют никакого отношения.

Среди придворных, окружавших престол Гузурата, числился некий Абу-Бекер, сын верховного кадия[96]. Султан никогда его не ценил и не уважал, но находил занимательным его общество, а от людей, сведущих в придворном искусстве, я слышал, что снискать такого рода приязнь – самый верный способ продвинуться по службе. Друг или фаворит должен внушать определенное воодушевление, которое должно каждый день усиливаться, чтобы не прискучить, и которое, достигнув некой предельной степени, дальше уже возрастать не может: пылкая привязанность остывает, превращаясь в просто уважение, восторг угасает, недостатки становятся заметными, и государь чувствует разочарование. Но человек, выступающий единственно в качестве занимательного собеседника и не претендующий на большее, чем просто развлекать, постепенно и незаметно втирается в благосклонность – и в конце концов правитель настолько привыкает к его обществу, что уже не может без него обходиться. Все это Абу-Бекер прекрасно знал, а потому никогда не преступал границ дозволенного для него; при каждом удобном случае он выражал глубочайшее восхищение султаном и, нарочно принижая себя, ухитрялся выставить достоинства своего владыки в еще большем блеске. Подобное поведение чрезвычайно льстило человеку, для улещения которого оно и предназначалось. В обществе Аморассана Ибрагим не мог не сознавать превосходство своего министра над собой, а в обществе Абу-Бекера он возвышался в собственных глазах и испытывал признательность к виновнику столь приятного чувства. Да, он по-прежнему держался низкого мнения о способностях Абу-Бекера, но ценил его за то, что полагал гораздо более важным достоинством: за безграничное восхищение своей блистательной особой. Однако привязанность Ибрагима к великому визирю пока еще не ослабла: он по-прежнему считал его надежнейшей опорой своего трона, ярчайшим украшением своего двора и наиболее действенным орудием для упрочения народного благоденствия, а следственно, и своего собственного. Поэтому для Ибрагима не было ничего менее приятного, чем указывать другу на промахи или отвергать благотворные планы, порождаемые его блестящим умом. Но все же именно так он поступал с отдельными замыслами, которые Аморассан считал слишком важными, чтобы отказаться от них без острой душевной боли. Будучи человеком необычайно проницательным, Аморассан очень скоро понял, что противодействие исходит не столько от воли самого султана, сколько от коварных нашептываний Абу-Бекера. Он глубоко опечалился тем, что государь поддался столь недостойному влиянию, и его чело омрачилось досадой и недовольством.

Недовольство и досада нимало не способствуют благоволению великих мира сего. Султан с удивлением обнаружил, что Аморассан стал не особенно приятным собеседником, и Абу-Бекер заметно выиграл от сравнения с ним. Дружба между государем и главным министром теперь достигла своей наивысшей точки: она не ослабевала, но и не усиливалась, а в случае с благосклонностью государя такое положение дел почти так же опасно, как в случае с любовью женщины, ибо и первая, и вторая в значительной мере зависят от воодушевления, которое питается беспредельным, избыточным и неопределенным.

Халиф. Сказать тебе правду, Бен Хафи? Оно все, может, очень верно и мудро, но до крайности скучно, и ты премного меня обяжешь, если станешь меньше рассуждать и больше развлекать. Признаюсь, я уже сожалею, что мы покинули небесный дворец и верховного духа Джела-Эддина, и был бы рад услышать еще что-нибудь о голосе, исходящем из облака.

Бен Хафи. Подари мне еще минуту твоего терпения, о владыка, и твое желание будет исполнено. Уныние Аморассана усугубилось, когда он обнаружил полную несостоятельность нескольких человек, кому доверил осуществление своих планов и чьи таланты вкупе со знаниями делали их вину тем более непростительной. Он чувствовал себя преданным, обманутым, разочарованным, и белый свет был ему не мил. Мизантропия начала незаметно овладевать его сердцем, и именно в таком опасном настроении он находился, когда к нему привели египтянина, которого в силу разных загадочных обстоятельств подозревали в колдовстве.

Египтянин легко прочел в глазах министра желание поближе познакомиться с секретами магической науки. Они провели много времени за беседами наедине, и, когда некромант обмолвился о неких каббалистических заклинаниях, дающих полную власть над духами высшей сферы, в уме его слушателя тотчас молнией пронеслась мысль: «Стать повелителем такого существа – единственное верное средство претворить в жизнь мои великие и славные планы!»

«Да! – сказал он себе. – Если бы я хоть раз сумел прозреть людские сердца, все мои замыслы увенчались бы успехом. Вооруженный против обмана, тогда я смог бы выбирать для работы только подходящие инструменты и уверенно рассчитывать на благополучное собрание плодов своих благодетельных трудов. Хотя нет! Одной защиты от чужих заблуждений недостаточно: я должен быть защищен также и от заблуждений собственного своего сердца. Существо, в котором я нуждаюсь, должно остерегать меня не только от лицемерия и хитрости моих товарищей, но и от слепого увлечения любовью, дружбой, ложными добродетелями. Мне нужно обрести способность читать в людских душах, отличать мнимое от подлинного, предвидеть последствия своих и чужих поступков, изгонять из ума коварные облака, коими сострадание, воображение и страсти застилают взор, уводя человека с верного пути».

Сердце Аморассана, пылающее любовью ко всему доброму и благородному, забилось от восторга, когда он услышал, что только от его выбора зависит, будет ли эта славная мечта воплощена в жизнь. Он стал учеником египтянина, и чем дальше продвигался в познании тайных наук, тем больше восхищался красотой, величием и полезностью открывавшихся ему идей. Наконец таинственное обучение было завершено. Теперь Аморассан владел словами великой силы, которыми мог призвать на помощь бессмертного духа. Египтянин в награду за свои труды получил жизнь и свободу. Он тотчас же покинул Ахмедабад, а Аморассан без всяких отлагательств приступил к магическому действу.

Халиф. Сердечно рад слышать это! Теперь мы снова встретимся с голосом из густого серого облака. Но знаешь, Бен Хафи, я так и не понял, по какой причине Джела-Эддин печально воздыхал. Я нахожу план Аморассана весьма разумным – и сам хотел бы всегда иметь под рукой именно такого духа, который подсказывал бы мне, когда мои придворные говорят правду, а когда лгут. Если бы десять лет назад мне служил подобный дух-остерегатель, мой брат и сейчас оставался бы со мной!

Глава IV

Пусть он увидит, пусть томится.

Мы вас зовем мелькнуть и скрыться.

«Макбет»[97]

Аморассан весь трепетал от нетерпения, произнося могучее заклятье. Он стоял посреди самого уединенного покоя своего дворца; двери и окна были плотно закрыты, темноту разгонял лишь огонь золотой жаровни, где Аморассан время от времени сжигал благовония и прочие вещества, обладающие магической силой. Он трижды повторил свой призыв, заклиная грозным именем Соломона, могущественного и мудрого, и теперь густое серое облако спустилось будто бы с потолка, ненадолго зависло над жаровней, а затем растеклось по всему помещению.

Мало-помалу оно рассеялось, и Аморассан увидел перед собой деву, изумительное совершенство стана и черт которой не оставляло сомнений в том, что она не из земных существ. Одеяния ее были чистейшей белизны, а тонкое покрывало, откинутое за спину и ниспадающее до пят, удерживалось на голове венком из белых роз – но все до единого листья в нем поразила плесень, и в каждом цветке затаилась гниль. Лоб у нее был гладкий и чистый, как слоновая кость. Глаза темнее гагата[98] или эбена[99], но их блеск напоминал скорее холодное сияние хрусталя, нежели сверкание бриллиантов; очи эти не источали живого огня, озаряющего лицо, и всегда неподвижно смотрели прямо перед собой. Брови изгибались идеальной дугой. Высокая грудь не вздымалась легко от дыхания, тем более сложно было вообразить, что она когда-либо волновалась от бурных страстей. Не было тепла жизни в губах, красных и холодных, как коралл, и, уж конечно, никогда не горели они пламенем желания! Ни радость, ни горе не проложили ни единой морщинки вокруг прекрасного рта, а гладкие розовые щеки никогда не знали ни слез боли, ни улыбок удовольствия. Каждая черта восхитительного лика обладала самыми изысканными и гармоничными пропорциями. Никогда еще пылкое воображение поэта не порождало образа столь безупречной красоты, как явленная сейчас взору Аморассана. Он видел перед собой воплощенный идеал совершенства, однако все в нем выглядело настолько холодным, равнодушным, бесчувственным, что после первого восхищения возникало чувство беспокойства и тревоги, неописуемо неприятное и болезненное. Напрасно всматривался Аморассан в небесные черты – не находил он в них ни малейших признаков характера, ни даже слабейшей тени эмоции, которые могли бы указать путь к сердцу или дать ключ к мыслям обладательницы этих черт.

Сложив руки на груди, дева-дух неподвижно и безмолвно стояла перед Аморассаном. В равной мере потрясенный ее неземной природой, бесподобной красотой, величественностью осанки и убийственной холодностью взгляда, он тщетно искал в дивном лике хоть какой-нибудь намек на выражение, побуждающее нас обращаться к особе, нам еще незнакомой. Наконец он проговорил сдавленным голосом: «Отвечай, кто ты?» Дыхание у него спирало, и каждое слово давалось с трудом.

Дух. Я та, в ком ты нуждаешься и кого призвал к себе: бессмертный дух с островов вечного холода и мрака. Разве мой облик не говорит тебе, что я именно та, кто тебе нужен?

Аморассан. Еще не знаю. Чувствую лишь, что от одного твоего вида у меня кровь стынет в жилах. Ты прекрасна как божий день, но уродство испугало бы меня меньше, поскольку оно, по малой мере, должно обнаруживать в своем облике хоть какое-то выражение.

Дух. Отсутствие всякого выражения только доказывает, что я именно тот самый дух, который тебе нужен. Но если я тебе неугодна – отпусти меня, ибо я такая, какая есть, и другой никогда не стану. Мне безразлично, где я нахожусь, здесь ли или в любом другом месте, купаюсь ли в солнечных лучах или в холодных влажных испарениях островов вечной стужи и мрака. Я не чувствую ни тепла солнечных лучей, ни холода влажных испарений. Я буду служить тебе, если прикажешь, я покину тебя, если пожелаешь, и в любом случае останусь одинаково довольна.

Аморассан. Скажи мне, о хладное создание, знакомо ли тебе слово добродетель?

Дух. Я слышала про добродетель, но мне до нее нет дела.

Аморассан. Вот как? Ну а порок?..

Дух. О, про порок я слышала гораздо чаще, но мне и до него нет дела. Я много слышала о таких вещах, когда обреталась при дворе Соломона.

Аморассан. Соломона Премудрого?

Дух. Да, Премудрого… как его именовали. Я была слугой Соломона, а в последние годы его жизни – постоянным спутником. Именно в беседах со мной он понял, что все на земле суета.

Аморассан. Все? И даже то, что он сделал для собственного удовольствия и выгоды?

Дух. Даже это. И как только он пришел к такому выводу, так сразу же и отпустил меня. С тех пор я обитаю на островах холода и мрака в ледовитом океане.

Аморассан. Должно быть, ты рада покинуть столь печальную обитель.

Дух. Печальную? Что такое печаль? Рада? Ничто не радует и не огорчает меня.

Аморассан. Ужели ты никогда не испытываешь ни довольства, ни недовольства? Ни любви, ни отвращения?

Дух. Мне подобные чувства неведомы, вот почему я именно тот дух, который тебе нужен.

Аморассан. Значит, тебе безразлично, для чего я стану тебя использовать? И ты будешь творить зло с такой же охотой, как добро, а добро – с такой же спокойной совестью, как зло?

Дух. Добро? Зло? Все это твое дело, не мое.

Аморассан. Бесчувственный дух! Ты удручаешь мое сердце.

Дух. Быть может, и так. Но удручение твоего сердца меня не касается. Почему вдруг лицо твое омрачилось? Все-таки смертные – очень странные существа! Ты желал помощи такого духа, как я, но ужасаешься теперь, когда твое желание исполнилось. Да уж! Вижу, сыны земли нисколько не изменились со времен Соломона.

Аморассан. А что есть человек, по твоему разумению?

Дух. Он не то, чем хотел бы быть. Но даже будь он всем, чем желает быть сегодня, завтра он пожелает снова стать тем, чем был прежде. А теперь и ты в свою очередь ответь на вопрос: зачем я призвана сюда?

Аморассан. Я хочу сделать жителей Гузурата довольными и счастливыми.

Дух. А какое положение ты здесь занимаешь?

Аморассан. Я великий визирь Гузурата и фаворит султана.

Дух. О великий и премудрый Соломон! Значит, по меньшей мере одно из твоих изречений ошибочно!

Аморассан. Какое же?

Дух. «Нет ничего нового под солнцем». И чем ты хочешь, чтобы я помогала?

Аморассан. Остерегай меня от других… а пуще всего от самого себя. Разоблачай умышленное лицемерие тех, кто меня окружает, и развеивай невольные заблуждения собственного моего восторженного сердца.

Дух. Твоя воля будет исполнена. Ложь погибает, едва ее коснется мое ледянящее дыхание: нет завесы столь плотной, чтобы мой пронзительный взор не проник сквозь нее. Ни сладкий голос хвалы, льстивый или искренний, ни обворожительная улыбка, наигранная или идущая от души, ни доброжелательный вид, принятый из подлинного чувства или с корыстным расчетом, ни горячие излияния чувств, порожденные желанием обмануть или чистым порывом души, – ничто не введет меня в заблуждение. Меня не прельстят блистательные мечты воображения, не соблазнят свернуть с моей стези благозвучные призывы чувств. Любовь и дружба напрасно размахивают передо мною своими факелами. Я неотрывно смотрю на разумное и истинное: яркие огни не ослепляют мой взор, дымные клубы не заслоняют от меня предмет моего внимания. Скажи только слово, Аморассан, и впредь ничто уже не обманет тебя. Ты увидишь людей и явления такими, какие они есть на самом деле. Ты увидишь свое сердце таким, какое оно есть на самом деле и каким будет.

Аморассан. Я говорю это слово – и отныне в душе моей воцаряется покой. Теперь я смогу осуществлять свои великие планы, не страшась ни вероломства других, ни собственной слабости. Счастье Гузурата и его правителя неизбежно наступит, и мой друг сможет презреть злые умыслы врагов!

Дух. Мне все это безразлично.

Аморассан. Бесчувственное создание! А что же тебе не безразлично? По крайней мере, ты должна любить себя – и, если тебя так мало волнует счастье других, уж наверное, о собственном своем счастье ты печешься изрядно.

Дух. Счастье? Собственное? Любить себя? Все эти понятия мне совершенно незнакомы. Да, о счастье я какие-то разговоры слышала. Но что до меня самой… я никогда не плачу и не улыбаюсь, а по моим наблюдениям, у людей на земле нет важнее дела, чем плакать или улыбаться: все, что лежит между плачем и улыбкой, непременно ведет либо к одному, либо к другому.

Аморассан. Не рассуждай о людских делах. Существо, лишенное всяких чувств, не может понять человеческую душу!

Дух. Истинно так. Вот потому-то я и гожусь быть помощником для человека вроде тебя – если только ты еще не забыл, с какой целью меня призвал.

Аморассан. Оставь меня! Твое общество мне в тягость.

Дух. А мне твое не в тягость и не в радость. Но теперь связь между нами стала неразрывной. Отныне я должна постоянно сопутствовать тебе и помогать распутывать паутину, сплетенную для тебя судьбой. Твоя дальнейшая участь мне хорошо известна, но мне дозволено открывать перед тобой страницы лишь по одной. Имей я возможность прочесть последнюю страницу, я знала бы также, сколько времени мне придется тебе служить; но там содержалась и моя судьба тоже, а потому книга внезапно закрылась.

Аморассан. Это тебя печалит?

Дух. Ничто не печалит и не радует меня.

Аморассан. Ах, исчезни с глаз моих!.. Нет, подожди! Когда мне понадобится твоя помощь, каким именем я должен тебя позвать?

Дух. Я зовусь безымянным духом. Впоследствии ты дашь мне имя получше. Но всякий раз, когда тебе потребуется моя услуга, я буду являться без зова, незримая для всех глаз, кроме твоих.

Аморассан. Есть еще многое, о чем я охотно расспросил бы тебя, но мое сердце словно обратилось в лед от твоего холодного взора. Удались до времени, покуда кровь в моих жилах не согреется и сердце не обретет довольно силы, чтобы переносить твое общество. Оставь меня! Прочь!

По всему покою вновь растеклось густое серое облако. Оно поднялось к потолку, а когда рассеялось – духа и след простыл.

Халиф. Поверь, Бен Хафи, я искренне рад избавиться от нее. Эта холодная дева произвела на меня такое же впечатление, как на Аморассана, а ее утомительная бесчувственность полностью исцелила меня от желания иметь рядом с собой подобное существо.

Музаффер. Что и говорить, дева-дух не слишком-то любезна, но все же она должна быть очень полезна на службе у великого визиря. По крайней мере, она позволит Аморассану проницать взором завесу показного смирения и бескорыстия, за которой лицемеры скрывают свои истинные помыслы наиболее успешным и наименее подозрительным образом. Бен Хафи, султан ждет продолжения твоей истории.

(От внимания Бен Хафи не ускользнул ни злобный взгляд, которым сопровождались слова визиря, ни намек, который в них содержался. Однако он не подал виду и продолжил повествование.)

Глава V

Как жалок и несчастен тот бедняк,

Кто от монарших милостей зависит.

Меж той улыбкой, к коей он стремится,

Эмблемой милости, и днем опалы

Познает больше страхов и мучений,

Чем в женщине таится иль в войне.

«Генрих VIII»[100]

Только через несколько часов Аморассан оправился от впечатления, произведенного на него ледяной холодностью девы-духа. Но с наступлением дня упоительные видения всеобщего счастья с новой силой завладели его умом, и он возрадовался мысли, что теперь сможет воплощать свои замыслы в жизнь, не опасаясь разочарований. Свет добродетели озарил его душу, и зависть, вероломство, корысть, лицемерие – враги и Добродетели, и Аморассана – бежали от пронзительных лучей, как бегут ночные призраки от сияния восходящего солнца.

Губернатор пограничной провинции Бурглана на днях умер, и нужно было посоветоваться с султаном, кому отдать эту важную должность. Ибрагим хорошо выспался, пребывал в приподнятом настроении и встретил своего визиря самой доброжелательной улыбкой, тронувшей того до глубины души. Произведенный эффект был совершенно очевиден, и султан пришел в еще лучшее расположение духа от сознания, что доставил удовольствие. Он ласково поприветствовал Аморассана и всем своим обхождением дал понять, что по-прежнему считает его товарищем юности, избранным другом, фаворитом своего сердца и поверенным своих сокровенных дум. С каждой минутой их беседа становилась все теплее и доверительнее, а поскольку в последние месяцы общение между ними заметно остыло, неожиданное возвращение былой приязни исполнило двойной благодарности отзывчивое сердце Аморассана.

Сердце это теперь широко раскрылось перед султаном. Когда визирь излагал свои грандиозные планы процветания Гузурата, в глазах у него блестели слезы восторга, а вокруг губ, казалось, витал дух вдохновения. Ибрагим проникся всеми его чувствами, одобрил все его замыслы и поддержал все его желания. Преисполненный признательности, Аморассан был на седьмом небе от счастья, когда владыка взял его за руку, взглянул прямо в глаза и с ласковой улыбкой сообщил, что у него тоже есть одно предложение, одно желание, которое хорошо бы выполнить. Пылкие заверения в своем охотном и безоговорочном согласии уже подступили к устам Аморассана, когда вдруг в глубине залы он увидел деву-духа во всей ее ледяной бесстрастности и гнетущей серьезности. Правой рукой она предостерегающе указывала на султана, а указательный палец левой прижимала к губам, словно повелевая молчать.

Краска мгновенно сбежала со щек Аморассана, огонь восторга угас в глазах, уставленных на духа, и заверения, уже готовые вылететь из уст, обратились невнятным бормотанием.

Ибрагим отдернул руку и с изумлением посмотрел на визиря. Внезапная скованность Аморассана вызвала такую же перемену и в поведении султана. После краткого молчания он смущенно сказал:

– Верно, ты уже угадал, чтó я собираюсь предложить, и не хочешь исполнить мое желание.

Аморассан. У меня нет ни малейшей догадки относительно твоего помысла, о государь. И я ни в чем не могу противиться твоей воле, ибо она для меня закон.

Ибрагим. Ах, когда я упомянул о своем желании, то не господин говорил со слугой, но Ибрагим с Аморассаном! Обращаясь к визирю, я твердо приказываю, но, беседуя с другом, я просто выражаю желание и могу радоваться, что оно исполнено, только в том случае, если друг его одобряет.

Аморассан. Так назови же свое желание! Безусловно, мне нет нужды заверять тебя, что ради твоего удовлетворения Аморассан без раздумий пожертвует жизнью, не считая такую плату высокой!

Ибрагим. Как-нибудь в другой раз, когда ты будешь в таком же настроении духа… и между нами будет такая же непринужденность… и твое сердце будет в такой же совершенной гармонии с моим, как сегодня утром, когда ты только явился ко мне. Очень странно! Что могло вызвать в тебе столь разительную перемену? Все же признай правду, Аморассан: ты угадал, чтó я намеревался предложить.

Аморассан. Нет.

Ибрагим. Такой сухой короткий ответ?

Аморассан. До сих пор тебе было довольно и одного моего слова, чтобы мне поверить.

Ибрагим. Ну хорошо, оставим это пока. Возможно, твое необъяснимое колебание, передавшееся мне и заставившее меня засомневаться, было своего рода тайным предупреждением, чтобы я более тщательно взвесил вопрос, прежде чем представить на твое рассмотрение. Пожалуй, так я и поступлю, а сейчас давай обратимся к другому предмету.

И дальше разговор перешел на разные незначительные темы. Аморассан старался держаться непринужденно, но у него не получалось: он был рассеян, скован неловкостью, и беседа не клеилась. Наконец Ибрагим избавил от мучений и своего визиря, и себя самого, позволив тому удалиться, и Аморассан поспешил домой. Едва он уединился в своих покоях, как перед ним предстала дева-дух.

Дух. Видишь, я верна своему слову: не стала ждать, когда ты меня позовешь.

Аморассан. Отвечай сейчас же: что означало твое неожиданное появление в серале?

Дух. Я явилась, дабы исполнить твое повеление и остеречь тебя от себя самого. Зачарованный восхитительным чувством признательности и дружбы, опьяненный лестными похвалами своего повелителя и растроганный снисходительными знаками приязни, ты был готов пообещать подчиниться его желанию, даже не потрудившись узнать, такое ли то желание, подчиняться которому разумно и правильно. Я явилась, чтобы помешать тебе дать опрометчивое обещание, и в моем присутствии твои умильные иллюзии развеялись.

Аморассан. Но даже пообещай я подчиниться желанию султана, разве стал бы он принуждать меня, если бы оно оказалось неразумным или ошибочным? Нет, тогда Ибрагим и сам решил бы от него отказаться. Я всего лишь откликнулся на просьбу, высказанную в приливе дружеской приязни…

Дух. Приязни? Приязни к тебе? Сегодняшняя благосклонность султана вызвана совсем другой причиной.

Аморассан. Значит, он больше мне не друг?

Дух. Безусловно, он по-прежнему твой друг, раз пытался добиться от тебя своего хитростью, хотя мог бы просто взять да приказать. Конечно, такое поведение не свидетельствует ни о честности, ни о смелости, но оно по малой мере доказывает, что султан по-прежнему дорожит другом, любит фаворита и ценит великого визиря.

Аморассан. А что же он собирался предложить?

Дух. Султан очень хотел, чтобы ты согласился назначить некоего Абу-Бекера на должность верховного кадия, которую прежде занимал его отец.

Аморассан. И твое появление помешало мне дать такое согласие? О, роковое существо! Ты лишило меня одной из счастливейших минут жизни!

Дух. Очень может быть, но это не моя забота! Я исполнила свой долг, причем единственно потому, что таков мой долг: если ты опечален, то я не испытываю ни печали, ни радости, ибо они для меня одинаковы.

Аморассан. Ах, если бы ты там не появилась… если бы только я последовал велению сердца!.. Абу-Бекер – мой заклятый враг. Мне хорошо известны коварные планы, которые он вынашивает против меня. Я бы обо всем доложил султану, я бы убедительно доказал, что Абу-Бекер меня смертельно ненавидит, я бы указал на опасности, коими чревато для меня его возвышение, а потом упал бы к ногам моего друга и сказал бы так: «Но все эти соображения я безропотно приношу в жертву твоей воле! Пусть Абу-Бекер займет желанный пост. Не только эту должность, но и свою собственную я с готовностью уступлю ему, если это доставит моему государю хоть малейшее удовольствие. Пусть Абу-Бекер по-прежнему мой враг, но Аморассан отныне станет ему другом, раз Ибрагим столь высоко его ценит!» Но вместо того чтобы поступить так, когда султан обращался ко мне с открытым сердцем, источающим самую теплую благожелательность, я оттолкнул его своей холодностью, заставив тем самым поверить, что я угадал его желание и приготовился противодействовать… Прочь с моих глаз, холодный, бесчувственный дух! Ненавижу тебя!

Дух. В самом деле? Уже? Впрочем, как тебе будет угодно. Иной благодарности я от людей не жду. Но разве ты забыл истинный нрав этого Абу-Бекера, которому готов передать свою должность, а вместе с ней и заботу о счастье Гузурата? Разве он не жадный до роскоши корыстолюбец, завистливый, жестокий и злобный? Разве его нравственные устои, убеждения, способы управления людьми не полностью противоположны твоим? Говоришь, ты сказал бы султану, что он твой смертельный враг? Думаешь, султан не знает? Если бы он не знал, что Абу-Бекер тебя ненавидит и всячески тебе вредит и что у тебя есть причины ненавидеть Абу-Бекера, разве попытался бы он хитростью выманить у тебя согласие на его возвышение. Однако с передачей собственной должности можешь не спешить: пусть Абу-Бекер займет только место верховного кадия, которого сейчас добивается, а место великого визиря он и без тебя получит в скором времени.

Аморассан. Абу-Бекер? Станет великим визирем?

Дух. Непременно – если только, конечно, ты не прибегнешь к искусству дворцовых интриг и не уничтожишь своего соперника прежде, чем он успеет уничтожить тебя.

Аморассан. Ну что ж… значит, султан совершенно охладел ко мне, и отныне мне больше не о чем беспокоиться. Я всегда обращался к Аллаху лишь с двумя просьбами: первая – чтобы Ибрагим сохранил дружбу ко мне; вторая – чтобы он обрел счастье через свой народ, а народ обрел счастье через него. Утрата власти огорчит меня только в том случае, если при моем преемнике Гузурат и его правитель потеряют все преимущества, достигнутые при мне, и возможность достичь новых преимуществ, чаемых мною. Но утрата дружбы Ибрагима…

Дух. Разве я сказала, что ты ее утратил? Нет, Ибрагим по-прежнему считает тебя другом и будет считать таковым впредь… даже когда отдаст твою должность твоему сопернику. Султан будет глубоко опечален необходимостью низложить тебя: при расставании с тобой он прольет больше слез, чем ты, и слезы эти будут искренними. Он будет сожалеть о твоем отсутствии и постоянно скучать по твоему обществу.

Аморассан. Но тем не менее расстанется со мной?

Дух. Но тем не менее расстанется с тобой… ибо так будет угодно Абу-Бекеру.

Аморассан. Абу-Бекеру? Может ли бессердечный, злобный, жестокий Абу-Бекер, неспособный разделить ни одно из чувств великодушного Ибрагима… может ли он иметь такое влияние на сердце султана?..

Дух. Сердцем султана он ни в малой доле не владеет и никогда владеть не будет. Но он владеет тем, что часто имеет большее влияние на государя, чем сердце, и нередко вводит в заблуждение даже и само сердце. Абу-Бекер владеет ключом к воображению Ибрагима: он искусен в умении выставлять султана перед ним же самим в таком свете, в котором он выглядит гораздо могущественнее, гораздо мудрее, гораздо блистательнее и величественнее, чем он есть или может стать когда-либо. Подобный человек не пользуется уважением государя, но очень быстро и незаметно становится для него совершенно необходимым и незаменимым. Твой соперник полон решимости погубить тебя – султан какое-то время будет противиться, но в конце концов потребность в обществе Абу-Бекера окажется сильнее дружбы к тебе. Ты останешься тайным другом Ибрагима, но Абу-Бекер сделается главным визирем Гузурата. Теперь выбирай: либо ты, пока еще не поздно, уничтожишь своего заклятого врага и ярого противника твоих убеждений, которые ты называешь великими и благими; либо же ты согласишься на его возвышение и предоставишь султану впредь действовать по воле случая или собственной прихоти. Решение за тобой, а я пока оставлю тебя.

И, сказав так, дух исчез.

Поистине ужасная борьба чувств разгорелась в груди Аморассана. Должен ли он растолковать Ибрагиму, сколь опасен характер Абу-Бекера? Но поверит ли султан словам человека, о чьей враждебности к Абу-Бекеру хорошо осведомлен. А вдруг он уже втайне принял решение сделать его верховным кадием? Следует ли просто молча ждать государева приказа? Или же лучше приятно удивить султана, будто бы по собственному почину предложив возвести Абу-Бекера на желанный высокий пост? Дабы таким образом укрепить свое положение, доставив Ибрагиму неожиданное удовольствие, и одновременно связать соперника путами благодарности, которые, возможно, удержат его от дальнейших попыток настроить повелителя против него, Аморассана?

С минуту великий визирь смаковал последнюю мысль. Разум подсказывал, что она самая здравая и хитрая из всех возможных, но вскоре сердце с презрением отвергло ее, и щеки Аморассана окрасил стыд за то, что он осквернил ею свой ум, пусть и ненадолго.

– Как! – воскликнул он, вскакивая с софы. – Неужели я куплю милость государя ценой благоденствия его царства? Неужели допущу, чтобы исполнение законов в Гузурате зависело от правосудия Абу-Бекера? Неужели сделаю сегодня первый шаг по кривой дорожке нравственного разложения? Чтобы в час своего неминуемого падения с полной ясностью осознать, что заслуженно наказан за то, что свернул с прямой стези, по которой так долго ступал твердым шагом, мужественно и неколебимо? Нет, не бывать такому! Клянусь могилой Пророка!

Едва Аморассан произнес эти слова, луч чистого света озарил картину его деяний во дворце смертного совершенства. Праведные души возликовали, и их благодарственные молитвы вознеслись к престолу Аллаха.

Халиф. Да уж, Бен Хафи, этот твой Аморассан оказался в очень щекотливом положении для великого визиря. Я на его месте даже и не знал бы, как поступить. Но в одном я уверен: именно такого человека, как Аморассан, я хотел бы иметь своим главным министром. Музафферу повезло, что я до сих пор не нашел такого, сколько ни искал.

Музаффер. Но что твой Аморассан смог бы сделать для тебя такого, чего не делает Музаффер, о вождь правоверных? Разве не тружусь я денно и нощно, стараясь устроить так, чтобы привилегии монарха шли об руку с привилегиями народа?

Халиф. Ах, Музаффер! Неужто ты и впрямь взялся за такое трудное дело? Да поможет тебе Аллах в твоих стараниях, бедный Музаффер! Ибо на мой взгляд, это все равно что впрячь в одно ярмо тигра и ягненка.

Музаффер. Разве твои права не соблюдаются, о великий государь? Разве законы не исполняются самым неукоснительным образом? Разве послушание твоей воле не прививается с неустанной заботой? Здравой строгостью я воспитал в твоих подданных такое чувство долга, что только прикажи им броситься с обрыва – и увидишь, как они к нему помчатся сломя голову… (Тут сердце халифа наполнилось гордостью от сознания своего могущества, и он вознаградил визиря одобрительной улыбкой.) Ну а коли вдруг они заартачатся, есть верный способ укротить их упрямство: содрать кожу с дюжины вожаков, выдубить да натянуть на барабаны. Голову даю на отсечение, что под бой этих барабанов остальные пойдут куда велено, даже не пикнув.

Халиф. Да простит мне Аллах улыбку, сейчас осквернившую мои губы! Клянусь светом небес, визирь, если бы я думал, что такие барабаны когда-либо стучали в Гузурате, я бы самолично приказал выдубить одну кожу и золотыми буквами вытиснить на ней права человеческой природы – и то была бы твоя кожа, визирь!

Музаффер. О могущественный владыка, откуда такой гнев? Я же говорил образно…

Халиф. Надеюсь, что так. Но Аллах зрит в сердце твое!

Бен Хафи. Чтобы узнать, насколько образным было это высказывание, халифу следует расспросить своих подданных. Хмурься, если хочешь, визирь, убей меня взглядом, если можешь, но все равно я буду во всеуслышание утверждать, что нет на земле места страшнее, чем государев трон, коего ступени омыты слезами, а занавеси колышатся от вздохов и стонов подданных.

Халиф. Я на своем троне не слышу никаких вздохов и стонов, Бен Хафи. И поверь мне: в том, что они не раздаются, моя заслуга! Клянусь, если бы я хоть раз их услышал, я бы в ту же минуту разломал свой золотой трон и из обломков сделал себе гроб…

При последних словах глаза великодушного монарха застлались слезами, и он почувствовал, как Бен Хафи, упавший перед ним на колени, прижимает его руку к губам. Халиф мягко повелел иудею встать – тот подчинился и продолжил свое повествование.

Глава VI

Quel guardo suo ch’a dentro spia

Nel più secreto lor gli affetti umani.

Тассо[101]

Бен Хафи. Размышления Аморассана были прерваны срочным вызовом к отцу, который давно хворал и теперь, по всему судя, находился при смерти. Он застал родителя распростертым на постели. Рядом с ним, с поникшей головой, с омраченным лицом, сидел его младший сын Земан. При виде Аморассана старый Моавий с трудом приподнялся на подушках, схватил его за руку и заговорил таким образом:

Моавий. Я послал за тобой, возлюбленный сын, чтобы даровать тебе мое благословение перед нашей вечной разлукой. Также я хотел сообщить о своей последней просьбе – единственной, с которой твой отец обратится к тебе перед уходом в мир иной.

(Аморассан был глубоко взволнован. Глаза у него наполнились слезами; он склонил голову и запечатлел почтительный поцелуй на руке отца. Старик понял ответ его сердца: несколько мгновений он ласково смотрел на сына, а затем продолжил свою речь.)

Ты всегда был мне послушным сыном и любящим другом – и таким остался даже на высоком государственном посту, где подобные звания обычно забываются! Сегодня я впервые напоминаю тебе (хотя ты и без меня помнишь, конечно же), что только благодаря услугам, оказанным мной покойному султану, ты тесно сблизился с его сыном и стал тем, кем являешься ныне: самым влиятельным и счастливым человеком во всем Гузурате. И мне, на тебя глядя, было бы нечего больше желать, не имей я еще одного сына, чьи притязания на блестящее положение в обществе сейчас заботят меня не меньше, чем в прошлом заботили твои. Я не виню тебя в том, что ты до сих пор не употребил свою власть в пользу брата или любого из наших многочисленных родичей, однако не могу не находить странным, что из всех знатных семейств Ахмедабада наше оказалось единственным, не получившим от тебя ни одного знака благосклонности, коей в полной мере заслуживает.

Аморассан. Отец!..

Моавий. Посмотри, Аморассан, посмотри на своего брата Земана! Человек храбрый, разумный и предприимчивый, он уже доказал в битвах с врагами Гузурата, что достоин благородного рода, из которого происходит, и свободная ныне должность губернатора Бургланы вполне соответствует и его способностям, и его притязаниям. Я прошу тебя лишь об одном: добейся для Земана этого почетного места и докажи, что Аморассан не только послушный сын, но и любящий брат.

– Аморассан, – сказал Земан, встав и схватив его за руку, – отец настаивает на этом противно моей воле. Однако признаюсь: моя гордость тяжело страдала, когда я видел, как ты возводишь в достоинство и власть моих ровесников, имеющих притязания, равные моим. Мысль, что ты держишься очень низкого мнения о моих способностях и характере, ожесточила мое сердце против тебя, вот почему в последнее время я избегал твоего общества. Но у смертного одра нашего отца пусть забудется вся эта мелочная враждебность! Я бы охотно подождал до времени, когда длительность и количество моих услуг заставят халифа и тебя признать, что они достойны награды; но, поскольку мой отец, прежде чем закрыть глаза навеки, желает увидеть, что я надежно утвердился в обществе, я готов принять такую милость из твоих рук и приписать ее не собственным заслугам, но исключительно братской любви.

Моавий. Сказано, как подобает брату! Итак, что ответит мой Аморассан?

Аморассан. Отец, я глубоко огорчен нашим разговором. Разве не ты сам строго наказывал мне не давать завистникам повода говорить, что я стараюсь упрочить свою власть, раздавая высокие должности своим родичам? Разве не ты велел мне нанимать не тех, кого я больше люблю, но тех, кого больше ценю? Помни: я визирь Гузурата не для себя, но для народа – я могу поступать смело только в том случае, если утрата благосклонности султана не повредит никому, кроме меня самого. Я хоть сейчас бестрепетно подставлю шею под тетиву во имя добродетели, но – о! – как я буду бояться за свою жизнь, если моя погибель сможет навлечь беду на тех, кто связан со мной узами любви и крови! Моя добродетель слишком слаба, чтобы выдержать такое испытание!

Моавий. Я прошу за твоего брата… за твоего единственного брата! Прояви благосклонность к нему и пренебреги всеми остальными родственниками.

Аморассан. Только ссылаясь на пример с моим братом, доныне я мог противостоять назойливым домогательствам всех остальных.

Моавий. Каковым своим поведением заслужил их общую ненависть.

Аморассан. Которая меня глубоко печалит, но которую я должен терпеть…

Моавий. И готов терпеть дальше, даже если она усилится ненавистью твоего брата…

Аморассан. Я слишком хорошо думаю о брате, чтобы допустить…

Моавий. А недовольством твоего отца? Молчишь? Довольно! Я очень хотел бы быть обязанным такой милостью тебе. Но раз ты отказываешь мне в просьбе, я обращусь с ней к султану. Следует ли мне ожидать твоего противодействия?

Аморассан. Я выполню свой долг, но и только.

Моавий. И кто же, по-твоему, лучше всех подходит на пост губернатора Бургланы?

Аморассан. Халед. Человек, которому Гузурат уже дважды был обязан своим спасением! Именно его я должен посоветовать на пост губернатора. Решение останется за султаном.

Моавий. Теперь мне и впрямь пора умереть! Я произвел на свет бессердечного чиновника, озабоченного лишь сохранением своей власти, но не нахожу в нем сына! Он показывает вид, будто ухо его всегда открыто для молений всех страждущих, но остается глухим к мольбе умирающего родителя! Он способен сочувствовать бедам ничтожнейшего голодранца, но с холодным равнодушием смотрит на рану, которую наносит сердцу родного отца! На моих глазах, возможно видящих его в последний раз, он презрительно отвергает услуги моего доблестного сына, своего превосходного брата – человека, чьи таланты блистали бы столь же ярко, как его собственные, если бы он намеренно не держал их в тени из зависти и ненависти! Оставь меня! Поди прочь! Ты мне не сын!

Аморассан. Ах, отец, как неверно ты понимаешь мое сердце! Но хорошо, будь по-твоему! – В этот миг Аморассан увидел рядом с собой деву-духа, которая знаком велела ему умолкнуть, однако он не внял предостережению и продолжил: – Я прекрасно знаю, что не должен уступать: мой разум остается при своем убеждении, но мое сердце не в силах выдержать горечь твоих упреков. Завтра я потребую пост губернатора Бургланы для моего брата. Если из этого назначения выйдет беда, дай Аллах, чтобы она пала только на мою голову! И если мое согласие доставит тебе, дорогой отец, хотя бы минутное удовольствие, я безропотно вынесу эту беду, сколь бы тяжкой она ни была.

Старик вознаградил Аморассана за обещание обильными благословениями, но, в то время как из уст у него изливалась благодарность, сердце не испытывало ничего, кроме ликования, что он таки добился своего.

Земан же все свои слова признательности обратил к отцу, недвусмысленно дав понять, что только ему одному считает себя обязанным за обещание, с таким трудом вырванное у Аморассана. Теперь Моавий ласково отпустил последнего, и тот поспешил обратно в свой дворец, дабы уединиться там в самом дальнем покое и привести в порядок разрозненные мысли.

Первое, что он увидел, торопливо распахнув дверь, была дева-дух. Он прянул назад и с отвращением отвел взгляд в сторону.

Аморассан. Должен ли я теперь повсюду встречать твой холодный лик? Отвечай, угрюмое создание! Что означало твое появление у моего отца?

Дух. Ты собирался сделать глупость. Я явилась остеречь тебя от заблуждения твоего сердца, но ты меня не послушался.

Аморассан. Глупость? Выполнить последнюю просьбу умирающего отца – глупость?

Дух. Твой отец не умирает. Он притворился больным, дабы его мольбы возымели большее действие. Хитрость удалась: ты не устоял и дал обещание, исполнение которого сотрясет самые основы благоденствия этого царства. Однако, нарушив слово, ты подвергнешь свое сердце нестерпимейшему из человеческих страданий! Знай же, что просьба твоего отца на самом деле подсказана Абу-Бекером, который состоит с твоим братом в тайном сговоре уничтожить тебя. И разве ты забыл натуру и принципы человека, под чье управление пообещал отдать важную провинцию? Разве не знаешь, что даже в детстве Земан не обнаруживал в своем характере ничего, помимо совокупности самых отвратительных страстей? Изначально любимым его пороком было честолюбие, безграничное и ненасытное, удовлетворять которое он был готов любыми средствами. И пока Земан рассчитывал на твое содействие здесь, он тебе только завидовал, и не более того. Однако, обманувшись в своих надеждах на тебя, он воспылал к тебе смертельной ненавистью. Утоление честолюбия стало для него второстепенной задачей; главная его цель теперь – отомстить тебе и султану, не воздавшим должное его заслугам. Об одной лишь мести он думает днем и грезит ночью. Назначишь Земана правителем Бургланы – и он при первой же возможности заключит союз с султаном Кандиша, самым опасным врагом Гузурата. Он отдаст ему эту важную пограничную провинцию и тем самым обеспечит вражеским войскам беспрепятственный проход в беззащитную страну. Потоки крови зальют землю, воздух огласится стонами и проклятьями, трон султана пошатнется до самого основания, и виновником всех несчастий Гузурата будешь ты – ты, который умышленно отдал Бурглану такому брату; ты, который будет обвинен в предательском сговоре с ним. Ну а теперь выполняй свое обещание, коли посмеешь.

Аморассан. Чудовище! Но ведь, нарушив свое слово, я разобью отцу сердце! Груз лет уже тянет его в могилу, и должен ли я добавить к этому грузу еще и горечь разочарования? Кажется, вся душа в нем держится одной надеждой, что я выполню свое обещание. Жизнь его висит на волоске, и гнев на меня, нарушившего слово, может стать тем, что волосок этот оборвет!.. Оставь меня! Прочь с моих глаз! Ах, лучше бы мне никогда тебя не знать!

Дух. Признаюсь, если бы не мое предостережение, завтра ты насладился бы блаженством, какое и в раю мало кто вкушает. Радость сбывшихся надежд еще многие годы питала бы лампаду жизни твоего родителя, ныне почти угасшую. Услышав от тебя желанную весть, он благословил бы тебя дрожащим голосом, обливаясь слезами благодарности и счастья. Твой брат с притворной любовью прижал бы тебя к груди. Султан осыпал бы тебя самыми лестными похвалами и горячо одобрил бы твой выбор. Опьяненный сладостной иллюзией, ты пребывал бы в мире грез, покуда не разразилась бы страшная буря и демоны мести и войны не принесли бы страдание и горе на ныне безмятежные равнины Гузурата.

Аморассан. Деваться некуда! О я несчастный! Значит, мне придется разбить сердце моему доброму, моему почтенному отцу!

Дух. До этого мне нет дела.

Аморассан. Дьявольское отродье! В тебе нет ничего человеческого, помимо внешнего облика! Когда бы твоего каменного сердца хоть раз коснулась жалость…

Дух. Жалость? Теперь ты говоришь глупости, а потому я тебя покидаю. Но прежде знай: Абу-Бекер уже подготовил султана к тому, что ты потребуешь поставить губернатором Бургланы своего брата. Взамен султан намерен просить твоего согласия на возведение Абу-Бекера в должность верховного кадия. Теперь принимай угодное тебе решение. Но каким оно будет, мне решительно все равно.

И, сказав так, дух исчез.

Халиф. Мне кажется, Бен Хафи, твой Аморассан сам толком не знает, чего хочет. Хотя эта бесстрастная дева-дух мне не слишком нравится, и я надеюсь, что жизнь не вынудит меня обратиться к ней за помощью, все же она в точности выполняет его волю. Однако чем лучше она слушается Аморассана, тем сильнее он на нее сердится. По моему твердому разумению, он не имеет никакого права обращаться к ней с такими гневными речами и обзывать такими грубыми словами. Тем не менее Аморассан мне весьма по душе: для визиря он кажется очень хорошим человеком. Я лишь искренне сожалею, что ему вообще взбрело в голову заделаться визирем… Но продолжай, Бен Хафи: мне любопытно узнать, какое решение он принял.

Музаффер. Могу предположить. Для того чтобы сохранить свое место, он должен противодействовать планам Абу-Бекера, а Абу-Бекер поддерживает притязания Земана – значит, Аморассан выступит против них.

Бен Хафи. Твое предположение верно, о визирь, вот только вместо мотива Аморассана ты назвал свой собственный… Итак, возобновляю свое повествование.

Глава VII

…тощее убийство…

…вот так крадется к цели

Тарквиниевой хищною походкой,

Скользя как тень.

«Макбет»[102]

Абу-Бекеру удалось убедить султана, что Аморассан поставил себе в заслугу все добрые дела, сотворенные в Гузурате, и народ считает государя лишь ничтожным орудием в руках визиря. Как следствие, Ибрагим принял своего еще недавно любимого друга с подчеркнутым безразличием. Он притворился, будто не заметил его прихода: продолжал играть со своей любимой обезьянкой и разговаривать с евнухами, отпуская разные язвительные замечания, скрытой целью которых было ранить чувства Аморассана. Наконец, выпустив одну из таких ядовитых стрел особенно ловко и решив, что она-то уж точно попала в цель, Ибрагим бросил взгляд на визиря, дабы насладиться его раздосадованным видом. Аморассан же ответил взглядом без тени упрека, столь доброжелательным, кротким и смиренным, но одновременно столь открытым, твердым и полным достоинства, что султан был поражен в самое сердце. Уснувшая любовь вновь пробудилась в нем, и прерывистый голос выдал его душевное волнение, когда он спросил: «И что же привело сюда моего друга Аморассана?»

Хорошо знакомый ласковый тон затронул самые нежные струны Аморассана, а воспоминание о долгой дружбе обильно увлажнило его глаза. Увидев, что чувства его передались Ибрагиму, он решил воспользоваться удобным случаем и все объяснить про замыслы низкого и коварного Абу-Бекера. Но вдруг он вспомнил, что дух предупреждал о намерении султана сегодня утром попросить для Абу-Бекера место верховного кадия, и тотчас же заподозрил, что такое проявление теплых чувств объясняется не искренним движением Ибрагимова сердца, но единственно желанием возможно легче получить у него согласие. Вмиг воодушевление в нем угасло, и он с холодной серьезностью ответил, что «пришел посоветовать подходящего человека на пост губернатора Бургланы».

Ибрагим с изумлением воззрился на него. Ведь он только что видел румянец волнения на щеках Аморассана и умиленные слезы у него в глазах – чем же объясняется внезапная перемена, в нем произошедшая? Спустя несколько мгновений султан овладел собой и с равной холодностью осведомился: «Кому же Аморассан сделал честь своим решением?» Он заранее предвидел ответ и уже приготовился отдать пост губернатора Земану, а взамен попросить для Абу-Бекера должность верховного кадия, сообразно тайной договоренности со своим нынешним фаворитом. Каково же было удивление султана, когда он услышал имя Халеда!

Против этого доблестного героя у него не нашлось возражений. Огорченный, сбитый с толку, разочарованный, Ибрагим пробормотал слова согласия – и с сокрушенным сердцем визирь воротился домой, нимало не сомневаясь, что утратил доверие султана, страшась упреков разгневанного отца, трепеща за благополучие Гузурата и не находя утешения ни в чем, помимо мысли, что он выполнил свой долг.

Музаффер. И сделал все возможное, чтобы сохранить свое место.

Халиф. Очень жаль, Музаффер, что ты всегда и во всем остаешься великим визирем! Однако это не твоя вина, и мы должны принимать людей такими, какие они есть. Ну и что же, Бен Хафи, наш несчастный Аморассан сделал дальше? А в том, что он несчастен и всегда таковым будет с этой своей холодной девой-духом, у меня теперь нет ни малейших сомнений. Правда, я и ее ни в чем не виню: она просто выполняет свой долг. Но, с другой стороны, ей никогда нечего сказать, кроме вещей чрезвычайно неприятных.

Бен Хафи. После вышеописанного разговора с Ибрагимом Аморассан почувствовал, что и в нем самом дружба основательно пошатнулась. Лукавый правитель, тайный союзник его врага, ненадежный друг, без всякой причины лишивший его своего доверия, – достоин ли такой человек того, чтобы он, Аморассан, столь безраздельно посвящал свою жизнь служению ему? Он совсем забыл, что недоверие между ними взаимное; что он сам состоит в тайном союзе с существом, в чьих добродетелях уверен еще меньше, чем султан в добродетелях Абу-Бекера; и что, когда теплое сердце друга раскрылось перед ним, он своей отталкивающей холодностью заставил его вновь закрыться.

На рассвете Аморассан, погруженный в печальные раздумья, взошел на гору неподалеку от своего загородного дворца. Кедры, кипарисы и лимоны в изобилии украшали склоны до самой вершины. У подножия стояла величественная пагода, очень древняя и знаменитая. На горе в безмятежном покое жили легконогие газели. Чистые ручьи, сверкающие среди камней, служили для них водопоем, а голод они утоляли ароматными травами. И ни разу еще не было случая, чтобы поступь охотника испугала и заставила умолкнуть яркоперых певчих этих заповедных рощ.

Воздух был свеж. Приятный прохладный ветерок овевал задумчивое чело великого визиря и приносил на своих мягких крылах благоухание цветочных долин. Людские жилища (пока еще безмолвные и спокойные, как могилы), луга и сады в цвету, стремительные реки и тихо струящиеся ручьи – все сияло, сверкало и сливалось воедино в потоках розового света, которые изливало восходящее солнце во славе своей.

Глубокая тишина царила кругом, пока не запели птицы, словно призывая мир пробудиться – и пробудиться к счастью. Аморассану подумалось, что, по крайней мере, Гузурату счастье даровал он и что именно уверенность в неустанной заботе великого визиря об общем благе позволяет этим все еще спящим людям спать таким бестревожным сном. Ему почудилось, будто он слышит, как молодая мать учит своего младенца лепетать имя Аморассана с благословением, а убеленный сединами старик, рассказывая внукам о лишениях своей юности, выражает радость по поводу того, что при правлении Аморассана никому подобные лишения не грозят.

В ту минуту визирь ясно понял: только сохранив прежние отношения с государем, он сохранит возможность и впредь даровать счастье стране. Он со всей твердостью решил упорствовать в своих благодетельных трудах. Он решил не отдавать слабодушного и неблагодарного Ибрагима на произвол коварных льстецов и скорее пожертвовать своей жизнью (коли потребуется), чем бросить дело миллионов людей, чье благополучие зависит от его настойчивости и воли.

– Да! – воскликнул Аморассан в праведном восторге. – Зрелище всеобщего довольства вознаграждает меня за все мои труды! И если мне суждено принять смерть ради простого народа, безусловно, на плаху я взойду, провожаемый благословениями тысяч и тысяч гузуратцев.

Едва он договорил последнее слово, как тягостный холод, охвативший сердце, возвестил о присутствии девы-духа.

Халиф. О святой пророк! До чего же огорчительно, что она явилась именно сейчас: ведь она непременно скажет что-нибудь неприятное. Мне и самому очень хотелось бы стоять на вершине горы, обозревать свое царство и испытывать чувства, подобные испытанным Аморассаном. Знай, Музаффер: я предпочел бы услышать, как ты говоришь о себе то же самое, что сказал Аморассан, нежели услышать, как меня провозглашают безраздельным властелином мира, – при условии, конечно, что ты говорил бы столь же искренне, как Аморассан, чего, боюсь, от тебя ожидать не приходится. А теперь продолжай, Бен Хафи.

Бен Хафи.

– Неутомимый преследователь! – возопил Аморассан. – Что привело тебя сюда именно сейчас? Когда у меня выдалась первая счастливая минута с тех пор, как я вступил в союз с тобой!

Дух. В таком случае это также минута слабости и безумия: минута самого глубокого твоего заблуждения, ибо только самообман делает человека счастливым.

Аморассан. Тогда оставь мне мое заблуждение!

Дух. Зачем же ты призвал меня с моих сумрачных островов? Не для того ли, чтобы развеивать заблуждения? Ты запоздал со своей просьбой: я обязана выполнить свой долг.

Аморассан. Ах! Я был так счастлив!.. Благоуханный воздух… красота восходящего солнца…

Дух. О близорукий смертный! Ты не ведаешь, что ветер, столь сладостно овевающий твое чело и столь ласково остужающий жар твоей крови, прямо сейчас на севере страны сгоняет с горного склона громадную лавину, которая погребет под собой целые деревни. Ты не думаешь о том, что солнце, в теплых лучах которого ты греешься и великолепием которого восхищаешься, в самую сию минуту высасывает из болот и топей ядовитые миазмы, разносящие болезни по всем провинциям, и вытягивает из ароматных испарений, услаждающих твое обоняние, элементы огненной молнии, чьи стрелы пролетят над головой злодея без всякого вреда для него, но поразят насмерть добродетельного человека.

Аморассан. И что все это доказывает? Только то, что великое благо порой сопровождается малым злом, и ничего больше. Я не властен противодействовать порядкам Природы, но все посильное человеку я делаю, и даже…

Дух. Да, да! Я уже слышала бахвальство твоего восторженного энтузиазма! Ты говорил о счастье Гузурата – о счастье, созданном твоими трудами! Тщеславец! Посмотри вон на ту одинокую хижину под раскидистым тамариндовым деревом: там умирает добродетельный отец добродетельной семьи, умирает от разбитого сердца, и последние минуты несчастного омрачены плачем его оголодалых сирот.

Халиф. Аллах да утешит их и направит ко мне, дабы я смог одеть и накормить их!

Бен Хафи.

– Виновник всего этого горя, – продолжала дева-дух, – человек, из злобы и мести низведший достойную семью от изобилия до нищеты, разбивший сердце отца и отправивший детей просить подаяния по свету, – это один из судий, чью руку именно ты вооружил властью!

Аморассан. Назови его имя! Назови имя! И немедленная кара…

Дух. Что толку указывать на одного, когда тысячи виновны в равной мере? Говорю тебе, смертный, если бы ухо твое смогло воспринять все стоны несчастных, гонимых, угнетенных в Гузурате, который ты в своем блаженном заблуждении мнишь счастливым; если бы я смогла вдруг явить твоему взору всю чудовищную жестокость и неправедность, что творятся в этом царстве от имени великого визиря, твое сознание собственной невинности улетучилось бы как сон, твое сердце разорвалось бы на части, ужас и отчаяние убили бы тебя на месте, не дав даже времени пролить слезу или испустить стон. О, какой правитель не повредился бы рассудком от ужаса при виде всех злодейств и страданий, терзающих его царство!

Халиф. Ради всего святого, Бен Хафи, загради уста немилосердного духа! От таких речей у меня сжимается сердце и кровь леденеет в жилах. Видит Аллах, сам я всегда стремился поступать праведно, а если где и ошибался, так в том повинны те, кто вводил меня в заблуждение. В последний день мира я смело приду к престолу Страшного суда вместе с моим визирем и прочими министрами, приду и скажу так: «Единственным моим желанием в земной жизни было воздать по справедливости всем, но, будучи просто человеком, я был вынужден использовать других людей в качестве своих инструментов: мои доверенные лица, возможно, и согрешали, но мое сердце – невинно».

Глаза халифа были воздеты к небу, ладони прижаты к груди, и глухой карла Мегнун подумал, что владыка обращается к Всевышнему, а потому упал на колени и зашептал молитву. С умиленной улыбкой халиф возложил руку карле на голову и молвил:

– В тот день ты будешь стоять ближе всех ко мне и свидетельствовать о моем сердце. – Тут уныние омрачило его чело, и после краткого молчания он тихо добавил: – Лишь одного обвинителя буду я страшиться в Судный день… моего родного брата.

Бен Хафи впился в лицо халифа взглядом, выражавшим сильнейшее душевное волнение, а спустя несколько мгновений потупился, и слеза скатилась на его седую бороду. Прерывистым голосом он возобновил повествование:

– Дева-дух продолжила свою речь…

Халиф. И очень жаль! По мне, так лучше бы она придержала язык.

Бен Хафи. Аморассан тоже хотел бы этого, и бесстрастный голос пронзил его до самой глубины сердца, когда она продолжила так:

– Обрати свой взор на безмятежную реку, что вьется там средь зеленых лугов, сверкая в солнечных лучах. Воды ее несут к океану труп цветущего отрока, тайно убитого ближними родственниками из-за богатого наследства. Не спрашивай у меня имени убийцы! А даже назови я имя, преступление все равно останется покрытым мраком: обвинителю никто не поверит, исполнителям немало заплачено, а заплативший сидит средь тех, кому ты передал надзор за сиротами в Гузурате. Смотри! Смотри! Вон древняя старуха осторожно пробирается меж кустов и складывает в корзину разные соцветья. Она равнодушно попирает стопами полезные и целебные травы, но собирает цветы, таящие яд в своих ярких чашечках. Они нужны ей для будущего злодейства, за которое уже заплачено и предотвратить которое ты не в силах. О, слышишь? Топот копыт! Жертва приближается, а убийца уже затаился в засаде. Вот звенит тетива, и отравленная стрела свистит в воздухе! Она пронзает невинную грудь. Человек падает с коня, и злобная радость ликует в сердце убийцы. Человек бьется в судорогах и умирает. Слышишь, Аморассан? Слышишь? То был предсмертный стон героя – то был предсмертный стон Халеда!

Аморассан вскрикнул от ужаса и удивления. Вся кровь у него отхлынула от сердца, и он без памяти рухнул наземь.

О вождь правоверных, если вам любопытно увидеть Аморассана в горе и бедствии, скоро ваше желание сбудется.

Халиф. Нет, Бен Хафи, не делай его несчастным в угоду мне. Ты ведь знаешь, я всегда сочувствую даже тем, кто заслужил свои страдания. Насколько же больше мне будет жаль такого человека, как твой Аморассан, особенно потому, что он имеет несчастье постоянно общаться с пренеприятным духом.

Музаффер. И все же позволь мне заметить, о государь, что дева-дух говорит весьма разумно: она рисует природную испорченность человека в самых правдивых красках и тем самым дает понять, что с людьми необходимо обращаться сурово и что бесполезно пытаться исправить их пороки мягкими средствами. А возможно, пресветлый владыка помнит, что именно такое суждение я высказывал каждый раз, когда…

Халиф. Я прекрасно помню твое суждение, Музаффер, и очень хотел бы, чтобы ты забыл его. Молчи, ни слова больше! Пусть Бен Хафи продолжает.

Глава VIII

…Клятвопреступник, лжец…

Ты, кто под внешностью благопристойной

Таил убийства замыслы…

…Предо мной другие

Грешней, чем я пред ними.

«Король Лир»[103]

Когда Аморассан очнулся и поспешил обратно в столицу, в каждом вздохе ветра ему мерещился свист отравленной стрелы, в каждом случайном звуке чудился предсмертный стон Халеда.

Первым делом он послал слуг к нему. Выяснилось, что спозаранку Халед отправился в свой загородный дом. Тогда он велел слугам последовать за ним и просить о немедленном возвращении. Через несколько часов, проведенных в мучительной тревоге, Аморассан увидел главного начальника городской стражи, входящего к нему в покой, и услышал от него, что доблестный Халед убит. Значит, дева-дух говорила правду! Визирь в отчаянии стиснул руки и дрогнувшим голосом спросил о способе убийства.

– Он погиб от отравленной стрелы, – отвечал начальник стражи. – Но убийца уже схвачен и посажен за решетку. Негодяя зовут Кассим, он долгое время был открытым и непримиримым врагом Халеда. Его, вооруженного луком и колчаном со стрелами, нашли неподалеку от рокового места.

Вместе с начальником стражи визирь направился во дворец султана. Они застали последнего в обществе Абу-Бекера и объяснили печальную причину своего прихода.

– Новость уже дошла до меня, – холодно молвил султан. – Я уже отдал необходимые распоряжения о допросе преступника и завтра сам свершу над ним суд.

Сказав так, Ибрагим отвернулся и продолжил малозначительный разговор с Абу-Бекером.

Аморассан был глубоко уязвлен явным безразличием, с каким султан отнесся к насильственной смерти человека, которого прежде называл самым храбрым и верным защитником своего трона и победам чьего меча он и его народ столь часто бывали обязаны своей безопасностью.

– Султан безнадежен! – сказал он себе. – Абу-Бекеру удалось превратить сердце государя в подобие собственного.

Эта горькая мысль настолько усугубила душевные страдания Аморассана, что он едва ли был в силах выдержать их тяжкое бремя, а тем более вступить в схватку со своим искушенным и коварным врагом. Он оставил поле боя за Абу-Бекером, и дрожащие ноги с трудом донесли его до дому.

Аморассан провел ночь в мучительных раздумьях, а утром поспешил в диван[104]. Султан уже восседал на троне, в окружении высших сановников. Визирь с изумлением увидел рядом с Абу-Бекером своего брата Земана, в парадных одеждах. Но его изумление возросло до чрезвычайности, когда он увидел также и своего отца, который совсем еще недавно лежал на смертном одре, а теперь, явно исцеленный от всех недугов, помимо старости, стоял чуть поодаль от трона, и в глазах у него попеременно отражались то ликование, то гнев, когда он обращал взор то на Земана, то на Аморассана.

По знаку султана в зал ввели Кассима. Было зачитано обвинение; свидетели показали, что подсудимый, вооруженный луком и стрелами, был найден на незначительном расстоянии от трупа; окровавленное древко, предъявленное собранию, было признано в точности похожим на те, что остались в колчане Кассима. Теперь обвиняемому предоставили сказать слово в свою защиту.

– То, что я долгое время питал вражду к Халеду, – начал Кассим, – я отрицать не стану. Ненависти своей я не скрывал, и ее причины всем хорошо известны. В пылу ревностного служения султану он однажды совершил в отношении меня вопиющую несправедливость: перед моими братьями по оружию заклеймил меня именем труса. На первый взгляд все говорило против меня, но только на первый: то, что с виду казалось моим трусливым бегством, на самом деле было притворным отступлением, позволившим мне достичь цели, которая не могла быть достигнута даже самым смелым натиском. Но Халед был несправедлив ко мне, и я чувствовал тем горшую обиду, что стал первым и единственным человеком, когда-либо претерпевшим несправедливость от Халеда. Покрытый позором, я покинул ряды храбрых воинов и в безвестности искал убежища от презрения и посмеяния. В конце концов Халед обнаружил свою ошибку. Не раз пытался он примириться со мной, но моя ненависть пылала столь же яростно, как и в первый день. Не раз стучался он в дверь моей хижины, но я снова и снова с проклятьями гнал его прочь. Однако на днях он все же насильственно вошел в дом, стал на пороге и, пропуская мимо ушей мою брань, обратился ко мне с такими словами… о, никогда я их не забуду!

«Можешь по-прежнему меня ненавидеть, Кассим, но выслушай меня. Можешь по-прежнему отвергать мою дружбу, но, по крайней мере, позволь мне восстановить справедливость. Султан передал мне управление Бургланой, и если новая должность радует меня, так потому лишь, что я волен отдать второй по значимости властный пост после моего тому, кого сам выберу. Только таким образом я смогу показать всему Гузурату, что в прошлом обошелся с тобой несправедливо и что Халед не столько склонен творить несправедливость, сколько стремится ее исправить».

Моя ненависть не устояла перед кротким тоном и смиренным видом Халеда. Он протянул мне руку, я упал к нему на грудь, и давние враги расстались друзьями. Перед уходом Халед назначил день и час, когда мы должны были встретиться в его загородном доме и окончательно договориться насчет Бургланы. Вчера утром я с легким сердцем направился к жилищу моего вновь обретенного друга, один, и уже был недалеко от него, когда вдруг услышал предсмертный вскрик. Не успел я опомниться, как меня схватили, сообщили о смерти Халеда и обвинили в убийстве. Больше мне нечего сказать, но все сказанное мной – чистая правда!

Кассим умолк. От него потребовали доказательств в свою пользу, но, поскольку ему было нечего предъявить, кроме голословного утверждения, и вдобавок он признал окровавленную стрелу своей собственностью, ни у кого не возникло ни малейшего сомнения в его виновности! Соответственно, султан вынес Кассиму смертный приговор, который приказал исполнить незамедлительно.

Свершив акт правосудия и повелев стражникам увести Кассима, султан приступил к провозглашению Земана губернатором Бургланы. Аморассан вздрогнул: он вспомнил страшное пророчество духа относительно брата – а ведь пророчества духа всегда сбывались! Он весь затрепетал… он побледнел… он заколебался, но лишь на мгновение. Сила природной добродетели взяла в нем верх над всеми прочими чувствами, и он решил: будь что будет, лучше навлечь на себя беду, чем своим преступным молчанием дать согласие на разорение Гузурата и погибель его правителя и своего друга. Воодушевленный такой мыслью, он шагнул вперед и уже открыл рот, собираясь возразить против возвышения брата, когда вдруг заметил на лицах всех присутствующих (не исключая и самого султана) выражение чрезвычайного испуга и тревоги. Бледные, дрожащие, смятенные, все выглядели так, будто поражены магическим жезлом великой силы. Все глаза были прикованы к одной точке. Аморассан повернулся в ту сторону, и – о неожиданность! – там стояла дева-дух, в своих белоснежных одеяниях, с бесстрастным ликом и ледяным взором, держа наготове уже натянутый эбеновый лук со вложенной стрелой.

Когда она величаво и плавно заскользила вперед, шелест ее одеяний был подобен свисту бури. С неколебимым видом, с недвижными очами, ужасная в своей совершенной красоте, дева-дух спокойно встала перед троном и нацелила стрелу прямо в грудь султану. Однако среди многочисленных стражников и придворных не нашлось ни одного, кто посмел бы хоть слово молвить, хоть пальцем шевельнуть, хоть шаг сделать, чтобы спасти своего ошеломленного повелителя от опасности, коей грозила ему эта точно направленная стрела.

Дева-дух заговорила: звучные, медленные и грозные, как раскаты грома средь отдаленных гор, падали ее слова в сердца окаменелых от страха людей.

– Внемлите мне, о сыны праха, чьи глаза всегда ослеплены видимостью, ложью и обманом! Я, вершитель всевечной справедливости, явилась сюда, вооруженная безошибочным луком истины, дабы покарать преступника, оправдать непричастного и предотвратить пролитие невинной крови. Этот воин сказал вам правду! Стрела, предъявленная подкупленным свидетелем, украдена из колчана Кассима, искусно испачкана кровью и показана вам вместо настоящей с целью ввести правосудие в заблуждение и отвратить подозрение от подлинного убийцы. Ядовитая стрела, что на самом деле убила Халеда, сейчас натягивает тетиву моего безошибочного лука. Слышьте все! Неповинным бояться нечего, пусть трепещет один только преступник, когда сейчас я медленно повернусь вправо, потом влево, поочередно направляя свой лук на каждого из собрания, не исключая и самого султана. И едва лишь моя стрела укажет на грудь убийцы, роковая тетива спустится сама собой, без всякого моего участия, и отравленное острие, пронзившее сердце Халеда, поразит его убийцу!

Она умолкла и теперь, проникая взором, казалось, в самые сердца, медленно повела своим луком по кругу, по левой его половине. Каждый содрогался от ужаса при виде стрелы, на него направленной, однако пусть и с большим трудом, едва держась на подламывающихся ногах, но сохранял прежнюю позу. Теперь дева-дух повернулась вправо и таким же манером повела своим луком. Внезапно тетива зазвенела, и, хотя стрела, вопреки ожиданиям, из лука не вылетела, все увидели, как Земан валится ниц на мраморный пол.

– Обманутый монарх! – молвила дева-дух. – Опусти свой взор и засвидетельствуй силу совести! Убийца Халеда лежит у твоих ног.

В один миг завеса спала с глаз всех присутствующих, и сердце Аморассана едва не разорвалось от невыразимой муки. Его старый отец лежал в беспамятстве на ковре перед троном султана, а Земан, вдруг вскинувшись с пола, воздел к небесам сцепленные руки и надрывно возопил:

– Будь проклят мой брат, мой клятвопреступный брат! Вечные проклятия его застарелой вражде, его нарушенному обещанию! Я совершил кровавое деяние, дабы силой взять то, что султан желал мне даровать, но чего меня лишила зависть брата! Когда бы милость государя ко мне не встретила препятствий, Халед по-прежнему был бы жив, а я по-прежнему был бы невинен! Именно мой брат запятнал эти руки кровью! Именно мой брат настоящий убийца Халеда!

Дева-дух обратилась к Аморассану и молвила:

– Ну а теперь посмотрим, выдержит ли твоя добродетель это испытание. Посмотрим, предашь ли ты мести попранного закона преступника, в чьих жилах течет та же кровь, что и в твоих, и чью вину ты разделишь, коли употребишь свою власть для того, чтобы спасти его от наказания. Прощай!

И она исчезла.

Султан неверным голосом приказал стражникам освободить Кассима и препроводить Земана в тюрьму, а затем торопливо покинул диван, ошеломленный ужасом и удивлением.

В следующую минуту слух Аморассана оглушили проклятия и жалобные вопли престарелого отца, который наконец очнулся и сейчас тщетно пытался разорвать цепи, уже наложенные на Земана. Аморассан пал к стопам родителя, хотел обнять колени, но охваченный отчаянием старик яростно оттолкнул его и ударил ногой. Кровь и слезы, смешиваясь, потекли по щекам Аморассана, но он отер лицо, склонился еще ниже и с сыновьей покорностью поцеловал пнувшую его ногу.

Сей жест покорности, однако, не возымел действия, и страшным было проклятие, слетевшее с уст обезумевшего отца. Но в тот же самый миг яркий луч света вспыхнул во дворце смертного совершенства и озарил картину Аморассановых деяний.

В груди великого визиря пробудился дух, что выше судьбы: дух сознательной добродетели, страдающей незаслуженно. Он встал и обратился к Моавию голосом спокойным, кротким, но твердым:

– Я не упрекаю тебя, отец, что твоя нога оттолкнула меня. Даже если бы удар лишил меня жизни, в самый миг отлета моей души я бы все равно благословил тебя! Вот я стою здесь, ненавистный тебе, порицаемый всеми, не имея никакого защитника, кроме голоса моей совести, недоступного человеческому слуху. О! Если бы ты мог услышать этот голос, ты проникся бы состраданием к своему сыну и пожалел бы о своих необдуманных проклятиях. Твоя нога ударила меня. Да, то нога отца, но ведь отец всего лишь человек: пусть ты меня отвергаешь, но Аллах – не отвергнет! Все здесь осуждают меня, но я удаляюсь, оправданный собственным сердцем. Этого для меня достаточно, остальное же я вверяю воле Небес!

Аморассан поклонился отцу и, напоследок взглянув на него с жалостью и одновременно с любовью, покинул диван. Сразу за тем он был вызван к султану, все еще пребывавшему под тяжелым впечатлением от странной и ужасной сцены, свидетелем которой только что явился. Присутствовал там и Абу-Бекер: он уже знал о решимости своего повелителя наказать Земана по всей строгости закона, но не посмел замолвить слово в пользу смягчения смертного приговора, вынесенного другу. Ибрагим принял своего визиря с распростертыми объятиями, всем своим видом выражая проникновенное сочувствие.

– Несчастный! – воскликнул он. – Сколь тяжела твоя судьба! Но пусть тебя, Аморассан, утешает мысль, что Ибрагим видит твои добродетели и разделяет твои страдания! Оставайся верен себе, и, клянусь Аллахом, я всегда буду верен тебе!

Аморассан припал пылающими губами к руке государя.

– Мой повелитель и мой друг! – с трудом выговорил он. – Я предстал перед тобой, согнутый в три погибели под бременем отцовского проклятия. Все осуждают, все ненавидят меня. Ради тебя и ради твоего народа я сделался предметом всеобщего отвращения, и если я недостоин твоего одобрения, значит я поистине несчастен и жалок.

В ответ султан с нескрываемым волнением обнял Аморассана, после чего тот с кровоточащим сердцем покинул сераль.

Халиф. Поверь, Бен Хафи, я от души рад, что бедный слабовольный султан был избавлен от несчастья покарать невиновного вместо преступника. Приняв в соображение сей достойный поступок, я готов вполне благосклонно относиться к твоей холодной и суровой деве-духу, – в конце концов, она может быть и очень хорошим существом, просто так вышло, что ей всегда нечего сказать, кроме вещей, которые неприятно слышать. С другой стороны, она ведь обязана говорить правду – и в чем ее вина, если правда причиняет боль?

Глава IX

Ужель тебя, отец, не пожалею?

За всю любовь, за все твои заботы,

Что с малых лет меня сопровождали,

Ужель я отплачу твоим сединам

Стыдом, тревогой, горем и бесчестьем?

Томсон[105]

Бен Хафи. Невыносимым было бремя, отяготившее сердце Аморассана. Он увидел брата, закованного в цепи и приговоренного к казни за убийство. Он увидел отца, в отчаянии рвущего на себе седые волосы и испускающего дух на окровавленной плахе одного своего сына, а перед смертью проклинающего другого. Он услышал несправедливые обвинения всего Гузурата: «Ты единственный виновник падения и позора твоей семьи и полностью заслуживаешь отцовского проклятия!» И теперь он ужаснулся своей связи с таинственным существом, чьи советы направляли его действия и чье роковое пророчество побудило его воспрепятствовать возвышению брата.

Однако по дальнейшем размышлении Аморассан не смог отрицать, что султан уже вот-вот собирался пролить невинную кровь и только вмешательство девы-духа остановило его. Он также осознал, что убийством Халеда брат подтвердил все сказанное о нем этим таинственным советником и что одно это злодейство убедительно доказывает: выполнив свой долг и воспротивившись назначению Земана, он, Аморассан, уберег свою родину от превращения в театр еще жесточайших преступлений. Последняя мысль обрела дополнительную силу, когда он вспомнил, с каким спокойствием, без малейшего угрызения совести, Земан выслушал смертный приговор невиновному человеку – приговор, который должен был пасть на него самого, – и с каким бесстыдством возблагодарил султана за свою новую должность прямо в присутствии человека, которого собирался отправить на плаху. Поведение Земана свидетельствовало о сердце столь жестоком и черством, что при мысли о нем в Аморассане угасло даже братское сострадание и он со всей определенностью понял: оплакивать участь такого нравственного чудовища – непростительная слабость. И потому, несмотря на всеобщее осуждение, ненависть отца, упреки остальных родственников, натянутую учтивость или откровенную враждебность придворных, несмотря на возрастающее влияние Абу-Бекера и возрастающую холодность султана, Аморассан по-прежнему держался бы избранного пути и ради соображений добродетели и справедливости пожертвовал бы всеми прочими, если бы отец внезапно не призвал его к себе.

Тяжкое потрясение, вызванное последними страшными событиями, и неумолимое приближение назначенного дня казни Земана теперь по-настоящему подкосили здоровье Моавия, который прежде просто притворялся безнадежно больным, чтобы с большей легкостью добиться своего от Аморассана. Сейчас же он и впрямь находился на краю могилы. Хладная роса смерти уже покрывала чело старика, когда он, едва превозмогая слабость, знаком подозвал сына, схватил его руку и прижал к своим бескровным губам.

– Аморассан… – чуть слышно прошелестел он. – Твой брат… Ах, спаси его! Не дай Земану умереть позорной смертью преступника, и я прощу тебе все несчастья, которые ты своим поведением навлек на него и на меня!.. Не дай мне пасть под бременем ужасной мысли: «Мой сын сложил голову на плахе из-за ненависти к нему родного брата», тогда я отзову свое проклятие, и последние мои слова будут: «Благословение моему сыну Аморассану!»… О, поторопись, поторопись! Чувствую, мои сердечные струны уже рвутся и едва ли продержатся до твоего возвращения.

Входя в комнату, Аморассан приготовился к упрекам и проклятиям, но куда сильнее любых упреков и проклятий подействовали на него кроткие мольбы умирающего отца. Землистое лицо, оживленное лишь единственным желанием, лишь одной последней надеждой… слабое пожатие холодных рук… уже подернутые смертной пеленой глаза… Вот это-то все и решило судьбу Аморассана! Благополучие Гузурата, дружба, добродетель, справедливость, долг – все исчезло для него в ту минуту. Он поцеловал и оросил слезами остылую руку отца, а затем поспешил прочь, дабы пожертвовать плодами всех своих прошлых трудов, всеми своими планами на настоящее и надеждами на будущее. Он забыл о правилах, которые сам же установил для своего поведения и которым неукоснительно следовал доныне, и не помнил ни о чем, помимо своего страстного желания облегчить отцу последние часы жизни.

Была уже ночь. Аморассан торопливо направился к царской тюрьме, к потайному входу в нее. Внезапно его щеки обдало студеным дыханием духа-остерегателя.

– О неразумный человек! – прошептал голос. – Что ты решил сделать? Ты готов пожертвовать своими благородными замыслами, возвысить Абу-Бекера, уничтожить самую основу своей власти, спасти убийцу от справедливого наказания и отпустить на волю, чтобы он творил еще большие злодейства!

Но Аморассан не сбавил шага. Уже у самого потайного входа он вновь услышал шепот Духа.

– Безумец! Неужели ты забудешь свой долг ради того лишь, чтобы на краткое время избавить от душевных страданий старика, который так или иначе завтра станет бесчувственным трупом? Не ты ли тот человек, кто должен быть глухим к любому голосу, помимо голоса истины и справедливости?

– Ах! Но ведь этот старик – мой отец! – вздохнул Аморассан.

Дух. О пристрастный министр! О попратель законов справедливости! Значит, убийца останется безнаказанным, раз он – сын твоего отца?

Аморассан. Нет! Нет! Мучительное сознание вины будет преследовать его до конца жизни, а такое наказание страшнее любого другого!

Дух. Только не для Земана, ибо он ожесточен сердцем. Освободишь его сейчас – и под тайной защитой Абу-Бекера он совершит все те преступления и навлечет на Гузурат все те несчастья, о которых ты уже знаешь из моего зловещего пророчества.

Аморассан на миг заколебался, но мольбы умирающего отца все еще звучали у него в ушах, и чувства сердца пересилили в нем голос разума и справедливости. Он устремился в секретный проход, ведущий во внутренний тюремный двор.

– Ну что же, – прошептал дух, – в таком случае узнай на собственном горьком опыте, чего ты добиваешься, когда следуешь побуждениям своего сердца, а не моим предостережениям.

В тот же миг Аморассан услышал где-то неподалеку громкие крики, топот, лязг оружия. Шум становился все ближе, в темноте замелькали огни многочисленных факелов. Через считаные секунды визиря окружили стражники. Они завопили, мол, по крайней мере сообщник схвачен, и потащили Аморассана к начальнику тюрьмы, не обращая внимания на протесты. Опознав в задержанном великого визиря, упомянутый начальник впал в чрезвычайное смятение и тотчас же вызволил его из рук возбужденных стражников. Затем он сообщил Аморассану, что весь этот переполох вызван побегом Земана, который только сейчас обнаружили и обстоятельства которого пока еще не установлены.

Равно удивленный и обрадованный известием, Аморассан без малейшего промедления возвратился к отцу.

– Твое желание исполнено! – воскликнул он. – Еще прежде, чем я добрался до тюрьмы, Земан нашел способ сбежать оттуда и таким образом спасся от наказания!

Моавий воздел сжатые руки, благодарствуя Небесам, и последняя искра радости осветила его потускнелые глаза. Он велел Аморассану подойти, ибо желал снять с него проклятие и дать свое предсмертное благословение. Напрасно Аморассан заверял, что Земан сбежал без его помощи. Старик был твердо убежден: никакая сила меньше визиревой власти не смогла бы открыть ворота хорошо охраняемой крепости, а сын не признаётся в том, что дерзнул нарушить волю султана, единственно из скромности или благоразумия. Он горячо благословил его, но, пока руки старика лежали у него на голове, Аморассан с содроганием думал: «Ведь отец говорит сейчас в полной уверенности, что ради него преступлены законы и убийце дана свобода творить новые злодеяния!» Терзаемый такой мыслью, он ясно понимал: подобного рода благословение останется не услышанным на Небесах. Затем Моавий погрузился в сладкий, безмятежный сон. Аморассан все еще сидел у постели отца, когда к нему явился гонец со срочным вызовом в султанский сераль. Он тотчас поспешил туда. В тронном зале, где восседал Ибрагим, тесно толпились придворные, среди них были Абу-Бекер и начальник царской тюрьмы.

– Мне только что доложили о побеге твоего брата, – сурово начал султан. – Пусть убийца скроется из страны и скитается по свету как неупокоенный дух, покуда муки совести не сведут его в безвременную могилу! Бегство Земана меня мало волнует. Но то, что ты, визирь, презрев свой долг, нарушил закон, блюстителем которого должен быть, и поступил так из сострадания к брату, которого сам же и вынудил к преступлению своей показной принципиальностью, – вот это изумляет и поражает меня до глубины души. Из уважения к своему народу и к самому себе я не могу допустить, чтобы столь грубое попрание справедливости сошло с рук. Закон постановляет, что человек, способствовавший побегу преступника, должен сам понести наказание за преступление, содеянное сбежавшим. Память о нашей дружбе и добрые чувства, которые я, к своему стыду, по-прежнему к тебе питаю, не позволяют мне применить всю строгость закона в твоем случае. Тем не менее какое-то наказание необходимо. Удались с моих глаз! Скоро ты узнаешь свою участь, а до тех пор обителью твоей будет темница, покинутая Земаном.

Аморассан. О изумление! Всевластный Ибрагим, ты осуждаешь невиновного, не выслушав! Клянусь Пророком, я не пособничал побегу моего брата!

Султан. Как! У тебя хватает дерзости отрицать очевидное? Разве тебя не обнаружили в тюремной крепости среди ночи? Разве ты не вошел туда через тайный ход, известный только тебе и мне? Кто еще во всем царстве мог незаметно проникнуть в эту неприступную твердыню и вывести оттуда пленника, которого стерегут бесчисленные засовы, решетки, стены и стражники?

Аморассан. С виду все против меня, но видимость обманчива.

Султан. Что же привело тебя в тюрьму в столь неурочный час?

Аморассан. Я пришел туда с умыслом сделать то, в чем сейчас меня обвиняют, но дело свершилось еще до моего прихода.

Султан. Значит, эта добродетель не всегда так безупречна, как ее носитель старается представить всему Гузурату! Эта несгибаемая праведность может и отступать от своих устоев под давлением личных чувств и пристрастий! Ты признаёшься в умысле – но чем умысел отличается от поступка? Может ли сам Аморассан убедительно оправдать свое поведение даже с собственной точки зрения? Более того, можем ли мы быть уверены в истинности столь странного утверждения? Имея все основания считать тебя причастным к побегу твоего брата, мы признáем твою невиновность тогда лишь, когда ты назовешь имя настоящего пособника, а до тех пор – прощай! Стража, препроводить его в тюрьму!

И тут Аморассан услышал шепот духа:

– Достань бумажный свиток, спрятанный в складках твоего пояса с левой стороны, и потребуй, чтобы он был зачитан перед всем собранием: в нем имя того, кто вывел Земана из тюрьмы.

Аморассан нашел бумагу и вручил человеку, стоявшему с ним рядом. Султан велел прочитать написанное во всеуслышание. Каково же было удивление всех присутствующих, когда оказалось, что в бумаге содержится приказ начальнику тюрьмы устроить побег Земана, начертанный собственной рукой и скрепленный личной печатью султана. Также там предписывалось под страхом смерти хранить вышеизложенный приказ в тайне.

Лицо Ибрагима, пока он слушал, сначала покрылось мертвенной бледностью, а потом залилось жгучей краской изобличенной лжи, и слезы униженной гордости навернулись у него на глазах.

Когда прозвучало последнее слово, в зале воцарилась гробовая тишина, которую нарушил султан, порывисто вскочив с трона и выхватив важный свиток из рук чтеца. Бегло взглянув на него и удостоверившись в подлинности почерка и печати, он вопросил страшным голосом, в то время как на лице у него боролись за первенство стыд и ярость:

– Откуда у тебя эта бумага, визирь?

– Она доказала мою невиновность, а все прочее не имеет значения, – смиренно ответил Аморассан. – Всевластный государь, позволь мне удалиться, чтобы закрыть глаза моему отцу, когда он испустит дух, и предать его бренные останки земле.

Султан молча кивнул, и Аморассан вышел прочь.

Халиф. Разрази меня гром, Бен Хафи, если это не самая подлая выходка твоего султана! То есть он в самом деле обвинил своего друга в преступлении, которое сам же и приказал совершить?

Бен Хафи. Да. Таковы были последствия его близкого общения с Абу-Бекером. Этот коварный советник исподволь внушил султану мысль, что именно Аморассан своим поведением подтолкнул Земана к убийству. Он сетовал на излишнюю принципиальность визиря, которая вынудила его брата пролить невинную кровь, навлекла на него самого отцовское проклятие, сделала его в глазах всего Гузурата человеком, пожертвовавшим родственными узами ради утоления своей зависти и честолюбия, и в конечном счете даже побудила народ порицать самого государя за то, что он доверил свою власть столь безнравственному министру. Он много распространялся о военных талантах Земана, о его молодости, о его несчастьях, о заслугах его отца – и в конце концов склонил султана к решению позволить Земану скрыться из тюрьмы и от наказания.

Побег состоялся – и вдруг пришло известие, что Аморассан был обнаружен ночью в стенах царской тюрьмы. Абу-Бекер не замедлил обратить это обстоятельство к своей выгоде. Он сказал султану, мол, если возложить вину на братское сострадание визиря, общественное негодование по поводу его прежней непреклонности поутихнет. И напомнил, мол, когда бы не притязания Аморассана на безупречную добродетель, Земан не запятнал бы себя кровью, а Халед и поныне был бы жив. И заверил, мол, если таким вот ложным обвинением султан хоть немного усмирит гордыню визиря и тем самым заставит его стать снисходительнее к слабостям человеческой природы, он окажет ему неоценимую услугу. Доводы Абу-Бекера легко убедили Ибрагима, ну или, по крайней мере, ему показалось, что именно они его убедили: истинным мотивом, побудившим султана согласиться на столь дурной поступок, было подспудное (ему самому неведомое) стремление унизить безупречное совершенство, вознесшееся на высоту, недосягаемую для всех остальных, и тем самым приблизить его к собственному уровню. Но теперь, когда дело обернулось против него самого и он оказался уличен в преднамеренной, вопиющей лжи перед всем своим двором, в нем вскипела лютая досада. И победа Аморассана над ним была в глазах Ибрагима гораздо тяжелейшим преступлением, чем противозаконное деяние, в котором он неправедно обвинил его.

Зависть, злоба, ярость, ревность разом овладели сердцем султана. Обуреваемый жаждой мести, теперь он положил сделать то, на что долго не решался, с единственной целью унизить Аморассана и поступить вопреки его совету и желанию.

Соответственно, на следующий день он объявил, что отныне Абу-Бекер будет исправлять обязанности верховного кадия.

Глава X

Πονοι κοινοι λογων,

Οµοστεγος τε και συνεστιος βιος,

Νες εις εν αµφοιν,

Διεσκεδεσται παντα, ερριπται χαµαι;

Αυραι φερουσι τασ παλαιας ελπιδας.

Григорий Назианзин[106]

Аморассан скорбел у могилы своего отца, когда до него дошло известие о возвышении врага. Он опечалился больше за султана, чем за себя самого, и больше за народ Гузурата, чем за султана, ибо вероломное и злонамеренное поведение Ибрагима в истории с побегом Земана ранило Аморассана в самое сердце и заставило со всей ясностью понять: прежней дружбы, во всей ее изначальной теплоте и чистоте, между ними уже быть не может. Теперь он остался один, совсем один, жестоко угнетенный позором своего брата, смертью отца, явной холодностью султана, враждой Абу-Бекера и всеобщей ненавистью: ведь люди были убеждены, что он сознательно обрек своего брата на вечные муки и разбил сердце своему отцу, и не ждали ничего хорошего от человека, столь безжалостно поступившего со своими ближайшими родственниками.

Однако Аморассан не ставил своей целью снискать признательность народа и охотно провел бы всю жизнь, творя благо тем, кто осыпает его проклятиями, но – увы! – его деятельность была парализована, и сомнение смущало все его мысли. Каждый замысел, внушенный его гением, каждое желание, возникшее в сердце, тут же исчезали под ледяным дыханием немилосердного советника, который указывал на все опасности, трудности и неблагоприятные последствия, неизбежно сопутствующие исполнению этих замыслов и желаний. Всякий раз, когда он порывался сделать кому-нибудь благодеяние, дух-остерегатель гасил порыв, холодно указывая на никчемность этого человека или изъяны плана по оказанию помощи. Если Аморассан был готов высказаться по тому или иному поводу на собрании дивана, дух непременно представлял ему обратную сторону вопроса, а поскольку смертные не могут дать ни одного совета, против которого не нашлось бы каких-нибудь возражений, и не могут сделать ни одного важного шага, преимущества которого не сопровождались бы какими-нибудь недостатками, Аморассан начинал сомневаться в уместности своего суждения, и оно замирало у него на губах, так и оставаясь невысказанным.

С другой стороны, деятельность Абу-Бекера казалась неутомимой – он не тратил времени на колебания: сразу принимал решение, и дело делалось. Поскольку все его действия соответствовали сиюминутным обстоятельствам, в целом они венчались успехом, но даже если какие-то проекты и проваливались – какое значение это имело для него? Единственной заботой Абу-Бекера было скрывать свои неудачи от султана, который, в свою очередь, обнаружил, что с назначением нового министра управлять государством стало заметно легче, и начал считать Аморассана человеком хотя и благонамеренным, но напрочь лишенным деловых способностей и непригодным для должности великого визиря.

Таково было положение вещей, когда однажды вечером Аморассан сидел у могилы отца, погруженный в глубокую, но довольно приятную меланхолию, и внезапно увидел перед собой деву-духа.

– Трепещи сколько угодно, – сказала неумолимая преследовательница, – хмурься, если хочешь, но ты должен выслушать меня, ибо необходимость (властвующая и над тобой, и надо мной) вынуждает меня говорить, а тебя – внимать мне. Сегодня утром Абу-Бекер свершил последний суд над Санбалладом, начальником царской тюрьмы, у кого я ради твоего спасения похитила приказ султана о побеге твоего брата. Санбаллад обвиняется в том, что передал в твои руки бумагу, которую предписывалось под страхом смерти хранить в тайне. Приговор уже вынесен, ибо он не может представить никаких доказательств своей невиновности. В безумном отчаянии он взывает к тебе и умоляет раскрыть, каким образом бумага оказалась в твоем владении. Его жизнь и смерть в твоей власти – как ты поступишь?

Аморассан. Можешь ли ты сомневаться? Сейчас же лети к султану и заяви, что бумагу дала мне ты…

Дух. Я? Сверхъестественное существо? Чтобы тем самым ты изобличил себя перед султаном как адепта запретного искусства, некроманта, союзника Иблиса…[107]

Аморассан. Пусть он считает меня таким! Пусть лучше султан, да и весь Гузурат, с ненавистью от меня отвратится, чем невинный человек погибнет из-за меня!

Дух. Поступишь так – и ты больше не визирь. Делай как знаешь, конечно, но помни: я предупредила о последствиях.

Аморассан. Ах! Лучше бы мне никогда не слышать и не слушать твоих предостережений!

Дух. Признаю, тогда ты был бы счастливее, но не ропщи на меня. Не моя вина, если ты пытался объединить то, что по природе своей несовместимо: горячий энтузиазм, побуждающий людей к благородным деяниям, и холодный рассудок, предвидящий и просчитывающий всевозможные их последствия.

Аморассан. Я прозрел наконец, и прозрение мое ужасно. Удовольствуйся несчастьями, уже мной претерпенными, и больше не предупреждай меня ни о чем! Оставь меня! Оставь навсегда!

Дух. Мне все равно, остаться ли с тобой, покинуть ли тебя. Но ты связал мою судьбу со своей, и, пока твоя судьба не определена, я должна повсюду тебя сопровождать.

Аморассан. И когда же моя судьба решится?

Дух. Мне не было дозволено прочесть последнюю страницу. Но если бы я могла показать тебе еще и cокрытое там – на что тебе осталось бы надеяться, несчастный? О, слышишь? В твой дворец входит посланец, дабы потребовать тебя к султану! Что ты собираешься делать?

Аморассан. Рассказать все Ибрагиму, воззвать к его былой дружбе, к памяти о счастливых часах нашей юности, к его сердцу!

Дух. Сделаешь так – и станешь предметом всеобщего страха и отвращения, так же как ныне являешься для всех воплощением злосчастья и неудачи! Ну что ж, я навсегда прощаюсь с великим визирем, но Аморассан пусть даже и не надеется избавиться от меня!

Дева-дух исчезла, и вошел посланец. Аморассан последовал за ним в сераль.

– О всевластный Ибрагим! – воскликнул он, бросаясь к ногам султана и обнимая его колени. – Если когда-нибудь я занимал место в твоем сердце, если когда-нибудь ты полагал меня достойным своего доверия, не останься глух к моим мольбам, поверь клятве, которую даю сейчас! Да поразит меня на твоих глазах небесная молния, если Санбаллад повинен в том, что ему вменяют! Он не передавал мне роковую бумагу и ведать не ведает, каким образом она у меня оказалась!

Ибрагим. Ну и каким же образом, расскажи?

Аморассан. Будь милостив, о государь, позволь мне промолчать! Объяснение этого таинственного обстоятельства не принесет никакой пользы, а вред может причинить немалый.

Ибрагим. Довольно! Упрямься, коли тебе угодно, но и я тоже проявлю упрямство: ты храни свою тайну, а я не отступлюсь от своего решения. Если Санбаллад и впрямь невиновен, ты должен представить тому доказательства. Если будешь молчать, он умрет и его кровь падет на твою голову – не мою! Итак, спаси его или обреки на смерть – выбор за тобой.

Аморассан. О Ибрагим! Неужели память о нашем долгом союзе не дает мне права на большее доверие моего друга?

Ибрагим. Но вправе ли ты по-прежнему притязать на мое доверие? Пользуюсь ли я твоим, Аморассан? Твое загадочное поведение в последнее время, холодность, с какой ты принимал мое ласковое обхождение, упорство, с каким ты закрывал от меня свое сердце, – разве все это не подрывало мое доверие? И как дерзает человек, столь долго показывавший такое отношение ко мне, по-прежнему называть себя моим другом? Аморассан, ты больше не тот, кого я некогда любил всем сердцем! Я сказал «больше не тот»? О нет! Ты никогда не был тем человеком, которым я тебя считал и который в полной мере заслуживал моей привязанности!

Аморассан. Я был тем человеком и остаюсь поныне. И если я когда-нибудь заслуживал твоей дружбы в прошлом, то тысячекратно больше заслуживаю сейчас, в самые тяжелые дни своей жизни!

Ибрагим. Так докажи это, сняв с Санбаллада обвинение! А будешь упорствовать в своем молчании – Санбаллад умрет, виновен он или нет.

Аморассан. Ибрагим! Я умоляю!.. Я заклинаю тебя!..

Ибрагим. Я сказал свое слово! Он умрет! Клянусь Аллахом, он умрет на рассвете!

Аморассан. Жестокая судьба, ты победила! Я смиренно склоняюсь перед твоей силой!.. Слушай же, Ибрагим!

Словами не передать изумление и тревогу, с какими султан внимал рассказу Аморассана о колдуне-египтянине. Но едва только дело дошло до явления девы-духа, он с возгласом ужаса попятился прочь от визиря.

– Отвечай! – вскричал Ибрагим. – То жуткое существо, вооруженное луком со стрелой, что стояло перед моим троном и обнаружило тайного убийцу… не твоя ли дева-дух то была?

Аморассан. Да, она самая.

Ибрагим. Аморассан! Как мог ты вступить в такой опасный союз без моего ведома? Как мог ты столь долго жить в теснейшей близости со мной, но одновременно держать рядом с собой существо, от одного воспоминания о котором у меня кровь стынет в жилах? Ты закрыл свое сердце от меня, ты использовал самые недопустимые средства, чтобы завладеть моими секретами, – но при этом продолжал называть меня своим другом?

Аморассан. Я делал все ради тебя… ради твоего царства…

Ибрагим. Довольно лживых оправданий! Больше они меня не обманут! Твоя собственная неспособность к дружбе заставила тебя усомниться в крепости моей дружбы. Честолюбие заставило тебя дрожать за свое место, и ты не поколебался прибегнуть к дьявольским искусствам, дабы его сохранить. Ты не посмел довериться ни мне, ни человеческой природе, ни даже себе самому – так кто же теперь посмеет довериться тебе? Кто вынесет присутствие человека, у кого за спиной постоянно стоит незримый пособник, с чьей помощью он препарирует чужие сердца и учится скрывать подлинные чувства своего собственного? Ты разорвал все связи с обществом, ты поставил себя вне людского закона, тобою движут побуждения, отличные от обычных человеческих. Именно твоя ужасная дева-дух разлучила наши сердца. Ты предпочел ее дружбу моей – и теперь пожинай плоды вашего сверхъестественного союза! Долой с глаз моих! Чтобы я больше никогда тебя не видел!

И султан стремительно удалился прочь, всем своим видом выражая гнев и отвращение.

Аморассан вернулся домой, приказал рабам нагрузить на верблюдов все свои богатства и к рассветному часу был уже далеко от Ахмедабада.

Халиф. По чести сказать, Бен Хафи, хотя бедный обманутый султан мне не очень по нраву, в данном случае я не могу сильно винить его. На месте Ибрагима я бы поступил точно так же: невзирая на все достоинства Аморассана, я предпочел бы расстаться с ним, чем терпеть постоянное присутствие такой неприятной девы-духа, – правда, если подумать, Абу-Бекер был для султана куда опаснее, чем она.

Музаффер. Позволь заметить, о вождь правоверных, что до сих пор дева-дух не представляла никакой опасности и она стала бы бесценным помощником для любого министра, умеющего правильно ее использовать. Но все же почему Аморассан не внял ее совету и не постарался уничтожить Абу-Бекера прежде, чем тот успел завоевать полное доверие султана и отвратить его сердце от великого визиря?

Бен Хафи. Потому что Аморассан совсем не похож на Музаффера.

Халиф. Истинно так, Бен Хафи. Трудно вообразить себе людей более разных. Но что же приключилось с Аморассаном после того, как он покинул Ахмедабад?

Глава XI

Прочь, прочь! За мной гонится нечистый!

«Король Лир»[108]

Бен Хафи. Все дальше и дальше ехал Аморассан, сопровождаемый рабами и навьюченными верблюдами. Где приклонить утомленную голову, для него теперь было совершенно безразлично, но, вспомнив об одном дорогом и верном друге, обитавшем в отдаленной провинции, он решил направить свой путь туда и укрыть свои несчастья под его гостеприимным кровом.

Он нашел там, что искал: благодарные сердца, радушный прием, теплое сочувствие и покой. Там он и решил провести остаток жизни в мирной безвестности, но едва минуло три дня, как в сумерках перед ним предстала дева-дух, его неутомимая преследовательница.

– Прочь, прочь отсюда, Аморассан! – воскликнула она. – Зови рабов, вели нагружать верблюдов: ты должен уехать сегодня же ночью. Великий визирь Абу-Бекер… Ха! Как ты побледнел при этих словах! Великий визирь Абу-Бекер, которому султан доверил твою тайну, не преминул воспользоваться ею для полного твоего уничтожения. Он убедил султана, что ты некромант, что его прежняя любовь к тебе была вызвана заклинаниями да приворотами и что все беды, постигшие его царство, были следствием твоего союза с дьявольскими силами. Ибрагим отдал тебя на произвол визиревой злобы, стражники уже спешат за тобой, и, если найдут, ты примешь смерть на костре как колдун.

Аморассан. Так дай мне умереть! Жизнь сделалась мне ненавистна, и я не стану скитаться дальше, чтобы ее сохранить!

Дух. Ты не должен погибнуть – и продолжишь свои странствия.

Аморассан. Что же может меня заставить?

Дух. То, для противодействия чему ты призвал меня с островов вечного мрака: твое сердце! Внемли моим словам: хозяин этого дома никогда не согласится отдать тебя в руки султанских стражников. Он либо погибнет, защищая тебя, либо будет вынужден бежать вместе с тобой, оторвав себя от всего, что ему дорого. У него есть жена, дети, друзья… Месть Абу-Бекера обрушится на них: имущество твоего друга будет изъято в пользу казны, вся его семья сгинет в нищете, сам он никогда не перестанет оплакивать свою утрату и сойдет в могилу с разбитым сердцем. Спасти его от всех этих горестей может только твое бегство. Так что оставайся здесь, Аморассан, если тебе сердце позволит…

– Прочь, прочь отсюда! – вскричал несчастный, и уже через несколько часов они вновь пустились в дорогу.

Было очевидно, что в Гузурате Аморассану не найти безопасного убежища. Он решил укрыться в соседнем царстве Кандиш. Путь туда лежал через Бурглану, и Аморассан уже находился в дневном переходе от границы, когда увидел впереди небольшой отряд путников, которые с величайшей храбростью отбивались от разбойников, значительно превосходивших их числом.

– О Аллах! – воскликнул он. – Дай мне потерять свою жалкую жизнь, спасая жизнь ближнего!

Приказав слугам обнажить сабли и следовать за ним, он пришпорил своего арабского скакуна, галопом спустился по склону холма, с гребня которого увидел схватку, и уже был готов присоединиться к ней, когда вдруг услышал шепот духа:

– Давай, давай! Бросайся в бой, не теряй времени! Спаси жизнь злодею, чтобы он сделался еще большим злодеем, и тогда признай истинность моего предсказания! Там с разбойниками сражается не кто иной, как твой брат Земан – Земан-убийца!

– Так пусть он станет и моим убийцей! – в отчаянии выкрикнул Аморассан. – Тогда, по крайней мере, я избавлюсь от твоих преследований!

Припустив коня еще резвее, он вихрем налетел на разбойников и в два счета решил исход боя. Часть из них обратилась в бегство, остальные были связаны. Аморассан подошел к брату с протянутой рукой, но Земан, узнав его, разразился страшными проклятиями, угрожающе выставил перед собой саблю и неистовыми жестами запретил ему приближаться. Тщетно Аморассан пытался успокоить брата – ярость Земана возрастала с каждым мгновением. В конце концов Аморассан поделил своих тяжело навьюченных верблюдов на две неравные части, бóльшую оставил брату, а сам с удрученным сердцем продолжил путь.

Однако, едва он скрылся из глаз Земана, в груди у последнего возгорелась жажда мести и желание завладеть остальными богатствами. Негодяй сообщил о своих планах спутникам и заручился их поддержкой. Пленным разбойникам он предложил свободу при условии, если они изберут его своим вожаком, и предложение было принято. Земан со своими новыми сообщниками пустился в погоню, легко настиг Аморассана в пустыне, разграбил маленький караван – и таким образом сделался вожаком разбойничьей шайки, как и предсказывал вещий дух.

– Богатый добродетелью, ты не нуждаешься в ином богатстве! – заявил Земан ошеломленному Аморассану. – Твоя добродетель сделала меня беглецом, изгоем, разбойником. Теперь посмотрим, во что она превратит тебя. Сейчас ты в точно таком обездоленном положении, в каком находился я в тот день, когда был вынужден спасать свою жизнь бегством. Но удача вновь улыбается мне: с помощью моей славной сабли и моих храбрых товарищей я в самом скором времени верну себе грабежом больше, чем потерял из-за злобы и зависти моего брата. Я оставляю тебе жизнь не из милосердия, а потому, что уверен: твое горемычное существование будет каждую минуту наказывать тебя за страдания, которые ты причинил мне.

Аморассан опустился наземь и молча накрыл голову полой своей одежды.

Вскоре солнце залило своим ослепительным пламенем бескрайнюю пустыню, где ни единый кустик, ни даже единая травинка не порадует взор! Разбойники уехали, забрав с собой рабов, верблюдов и сокровища Аморассана. Несчастный остался один. Он брел вперед, обжигая подошвы о раскаленный песок, и единственной влагой, орошавшей землю под ним, были слезы, что капали у него с воспаленных век.

И вот густой мрак заволок небеса, налетел вихрь, песчаные столбы взвились ввысь, и необозримая пустошь под ними взволновалась, как океан. Над головой Аморассана тяжело прокатился гром, и нигде поблизости не было пещеры, чтоб укрыться. Яростный вихрь закрутился вокруг него, оторвал от земли, вознес высоко в воздух, а потом швырнул вниз. Аморассан отчаянно напрягал силы, но с каждым движением увязал в песке все глубже и сознавал, что тратит усилия лишь на то, чтобы вырыть себе могилу. Наконец он смирился со своей участью и вскоре впал в беспамятство.

Халиф. Мой добрый Бен Хафи, если ты заставишь беднягу еще долго страдать, я не смогу дослушать твою историю до конца. Прошу тебя, поскорее доставь Аморассану хоть малое облегчение, если такое возможно сделать без ущерба для повествования. Даже просто рассказ о страданиях хорошего человека причиняет мне боль.

Бен Хафи. Да исполнятся все твои желания так же, как это, о владыка! Помощь Аморассану уже близка.

Глава XII

Отчаянье, души властитель сирой,

На скорбный лад настраивает лиру,

И странные со струн слетают звуки:

В них то печаль, то исступленье муки.

Коллинз[109]

В таком прискорбном состоянии наш герой был найден на следующий день караваном, направленным туда волей случая. Первым его увидел молодой человек по имени Массуф, владелец верблюдов, нанятых купцами. Он остановил караван, вывел Аморассана из беспамятства и, когда понял его плачевные обстоятельства, предложил ему пристанище в Карнатике. Обездоленный страдалец с благодарностью принял предложение и вскоре стал дорогим гостем в семье доброжелательного Массуфа.

Семья эта являла собой воплощение семейного счастья. У Массуфа была молодая жена-красавица, в которой он души не чаял и которая сейчас вскармливала грудью их первенца. Ах! Умиленно глядя на влюбленных супругов, вкушающих блаженство тихой безвестной жизни и домашнего уюта, как горько сокрушался Аморассан о собственной тяжкой судьбе, обрекшей его стать другом монарха, фаворитом и великим визирем!

Однажды утром прекрасная Фатма отдыхала под тополями, укрывавшими дом своей прохладной тенью. Ребенок покоился у нее на руках, и глубокая материнская нежность выражалась в каждом взгляде, брошенном на улыбающегося младенца. Каждое движение пухлых ручонок, каждый лепет, срывавшийся с крохотных коралловых губ, казалось, вызывали у Фатмы такой восторг, какого не купят и все богатства мира. Порой она в приливе чувств осыпала дитя тысячей ласковых имен, а потом вновь напевала какую-нибудь бесхитростную песенку, убаюкивая его на своей груди.

Аморассан, стоявший поодаль и восхищенно созерцавший картину материнской любви, сейчас ясно чувствовал, что счастье есть на свете; более того, сейчас он чувствовал, что и сам счастлив. Он с удовольствием думал о том, что под неусыпной опекой нежной матери и под надежной защитой доброго отца этот ребенок будет расти в невинности и чистоте, а когда вырастет – займет такое место в жизни, где в сельской тиши и блаженной безвестности укрепится в своем стремлении к добродетели и семейному счастью. Сердце Аморассана переполнялось умильным восторгом, и он мысленно благословлял любящую мать и ее дитя.

Младенец наконец заснул, и Фатма ушла в дом. Аморассан все еще растроганно смотрел ей вслед, когда вдруг перед ним возникла дева-дух. Кровь отлила у него от щек, и блестевшие на глазах слезы радости, казалось, обратились в лед под холодным дыханием неумолимой преследовательницы.

– Видишь, я не забываю свой долг, – начала она. – Кого не обманет вид этой ласковой матери и ее невинного младенца? Но ты повелел мне предостерегать тебя от заблуждений. Подобные прекрасные иллюзии могут очаровывать других, но не должны очаровывать тебя… Ровно через тринадцать месяцев и два дня на этом самом месте ребенок станет добычей чудовищной змеи, анаконды, чье одно имя повергает людей в трепет! Если ты передашь мое пророчество матери, она побледнеет и задрожит от ужаса, прямо как ты сейчас. Но все же к наступлению рокового дня она о пророчестве забудет, ибо к тому времени уже нарушит брачный обет и в распутных объятиях мужчины (ныне ей ненавистного) не вспомнит о предвещенной опасности, покуда страшное событие не свершится и бедное дитя не станет жертвой голодной анаконды!

– О убийца моего счастья… моего покоя! – возопил Аморассан, в невыразимой муке вырывая у себя клочья волос. – Ты не советник-остерегатель! Ты не порождение светлого мира! Ты – демон-истязатель! Ты – дух отчаяния!

– Значит, ты понял наконец? – раздалось в ответ. – Верно! Отчаяние – мое подлинное имя. И самый миг, когда оно сорвалось с твоих уст, был назначен судьбой для того, чтобы я представила тебе все гибельные последствия твоего безрассудства и твоей гордыни. Так слушай же!

– Нет! Нет! Никогда! – выкрикнул Аморассан. – Никогда больше не услышу я тебя, о жестокий вестник зла и печали!

В исступленном отчаянии он устремился к высокому утесу, подножье которого омывал океан. Но когда он достиг вершины, там уже стояла дева-дух во всем своем холодном величии, и несчастный застыл на месте, словно окаменев.

– Недальновидный смертный! – молвила она. – Выслушай, что скажет тебе твоя раба, а потом умри, если хочешь. За твоим падением с обрыва я буду наблюдать так же спокойно, как за полетом осеннего листа. Все твои приказы я исполнила в точности. Я явила тебе истину: дала возможность прозревать людские сердца и развеяла заблуждения собственного твоего сердца. Теперь послушай, как все было бы, когда бы ты положился на силу добродетели и защиту Небес и оставил меня в покое на моих островах вечной стужи и мрака.

Да! Абу-Бекер все равно добился бы благосклонности султана, все равно занял бы высокий властный пост, но твой гений, не терзаемый сомнениями и уверенный в благости твоих намерений, позволил бы тебе успешно противостоять пагубным последствиям его деятельности. Сердце султана все равно отчуждилось бы от тебя, но лишь временно. Твердо полагая себя достойным дружбы Ибрагима и сам питая к нему неослабную дружбу, ты боролся бы с коварством Абу-Бекера неодолимым оружием правды и честности. Ты со всей откровенностью излагал бы султану свои надежды, опасения, сомнения и постепенно растопил бы его холодность своим теплом. Чувствуя всю полноту твоего доверия к нему, он всегда сохранял бы долю доверия к тебе. Твой брат все равно остался бы злодеем, но только от тебя зависело бы, кто именно подтолкнет его к преступлению: ты или Абу-Бекер. Если бы ты по слабости душевной выполнил просьбу отца и поставил Земана губернатором Бургланы, он отдал бы провинцию врагу, и кровь залила бы плодородные равнины Гузурата – однако тогда ты получил бы великолепную возможность проявить свою храбрость, преданность, любовь к родине и всю мощь своего гения. Сознание опасности заставило бы Ибрагима вспомнить о твоих талантах. Он возвратил бы тебя к власти, Халед был бы жив и готов выполнять все твои приказы. Располагая сильной рукой, направляющей войска, и мудрой головой, дающей советы, султан вскоре одержал бы победу над всеми своими врагами. Взятый в плен Земан с искренней благодарностью признал бы, что обязан жизнью заступничеству брата. Вероломство Абу Бекера вскоре было бы изобличено, и своей головой, упавшей на плаху, он заплатил бы цену за все свои злодеяния. Сердце султана вновь стало бы твоим, твоим навеки, и тогда он в самом деле мог бы стать именно таким человеком, каким ты по наивности его считал, и именно таким монархом, какого ты мечтал из него сделать.

Аморассан. О вероломный советник! Что помешало мне достичь столь благословенных успехов – что, как не твои пророческие предостережения?

Дух. Я пророчествовала правду, все мои пророчества сбылись и не могли не сбыться, но только от тебя одного зависело, произойдет ли все через твое посредство или без твоего участия. Разве это я искала тебя? Разве это я нуждалась в твоих услугах? Рыдай, неистовствуй, предавайся отчаянию, Аморассан, но не вини никого, кроме себя.

Да, предавайся отчаянию! Ибо теперь ты узнаешь, какие страшные бедствия навлекла твоя гордыня на твою родину! Земан опустошает пограничные провинции; разбойники, от которых ты его спас, сражаются под его знаменами. Богатства, оказавшиеся у него во владении благодаря тебе, позволили ему умножить число своих сторонников. Бурглана утопает в крови, и Земан готов нести разорение и месть в самое сердце Гузурата. Ужас и хаос царят повсюду, и скоро войска Кандиша воспользуются всеобщим смятением и беспорядком. Но вторжению врага будут только радоваться в Ахмедабаде, несчастные жители которого невыносимо страдают под железной властью Абу-Бекера. Каждый час плаха обагряется невинной кровью, каждый час воздух оглашается криками вдов и сирот, лишившихся мужей и отцов из-за жестокости Абу-Бекера и оставшихся без средств к существованию из-за алчности Абу-Бекера.

Аморассан. И что же, султан знает положение дел, но не исправляет? О, как сильно переменилось его сердце, должно быть! Чтобы Ибрагим, чьи добродетели, чьи убеждения…

Дух. У него нет убеждений, а все его добродетели были лишь отражением твоих. Он восхищался тобой и воображал, будто любит добродетель, пока она говорила твоими устами. Но ты своей волей отказался от власти над его воображением: теперь вместо тебя властвует другой, и султан все видит и слышит только глазами и ушами Абу-Бекера. Напрасно льется кровь невинных! Напрасно по улицам Ахмедабада разносятся стоны скорби и вопли отчаяния! Разлюбив тебя, Ибрагим разуверился в добродетели. Он считает тебя лицемером, самозванцем, рабом корысти, адептом дьявольского искусства – а раз даже ты оказался таким вот презренным негодяем, он совершенно отчаялся найти других достойных людей. Убежденный в твоей лживости, он полагает ложными и все твои нравственные принципы и теперь правит страной, руководствуясь принципами Абу-Бекера. Однако по природной мягкости сердца султан все еще сожалеет о счастливых днях, когда верил в подлинное существование добродетели, и до сей поры горько сетует на твое вероломство, развеявшее эту прекрасную, сладостную иллюзию. Слыша проклятия своего народа, он проклинает тебя!

Аморассан. Смилуйся! Дай мне умереть!

– Твоя воля! Больше я тебя не удерживаю, – молвила дева-дух.

Она опустила руку, и Аморассан низринулся с утеса.

Халиф. Ах, жестокосердный Бен Хафи! Ужели несчастный погиб? Спаси его сию же минуту, приказываю тебе! Теперь я больше чем когда-либо хочу, чтобы он остался жив: ведь раз несносная дева-дух его покинула, у нас появилась надежда, что бедняга наконец обретет хоть немного покоя и утешения. Итак, Бен Хафи, давай послушаем, что с ним сталось дальше.

Глава XIII

Цветы покраше в долах обитают

И там благоуханье изливают.

А горный дуб с могучею сосной

Подвержены ударам бури злой.

В низине, где покой и тишина,

Свирепейшая буря не страшна:

Она крушит богатых и великих,

Не трогая пастушьих хижин тихих.

Шенстон[110]

Бен Хафи. Океан принял Аморассана, но ненадолго. Очнувшись, он обнаружил, что распростерт на берегу, а над ним стоит на коленях древний рыбак, приветствующий его возвращение к жизни улыбкой самой искренней и доброжелательной радости.

– Где я? – спросил Аморассан после нескольких минут молчания, в течение которых восстанавливал в памяти последние события. – Как я здесь оказался?

Алкуз (так звали рыбака) ответил следующим образом:

– Сидя у своих сетей, я несколько времени наблюдал, как ты там на утесе ведешь серьезный разговор с особой самой необычной наружности и стати. А потом вдруг ты, словно охваченный головокружением, упал с утеса в волны, омывающие его подножье. Ну, я тотчас бросил сети, прыгнул в море и доставил тебя в целости и сохранности на сушу, где удовольствие видеть, как ты ожил, сполна вознаградило меня за труды и за опасность, коей я подвергся.

Аморассан в самых сердечных выражениях поблагодарил своего спасителя и со вздохом добавил:

– Увы, кроме слов благодарности, мне нечем отплатить тебе за спасение моей жизни.

– О, ты ошибаешься, – сказал Алкуз. – Если ты и впрямь настроен ко мне так, как говоришь, наша встреча может оказаться удачной для нас обоих. Сегодня в мою сеть попался самый богатый улов за все время, что я рыбачу, во всяком случае мне так кажется. Она страсть какая тяжелая – мне никак не вытянуть, сколько ни тщусь. Если ты в ответ на оказанную услугу пособишь мне с моей добычей, я буду считать себя щедро вознагражденным, а ты, вдобавок ко всему, получишь изрядную долю улова.

Слова, тон голоса и весь дружелюбный вид старого рыбака были что бальзам для израненного сердца Аморассана.

– Ты спас мне жизнь, – сказал он, взяв Алкуза за руку, – и имеешь право на любые мои услуги: я в полном твоем распоряжении! Если ты готов мне доверять, даруй милость гостеприимства несчастному, которому негде приклонить голову. Я с радостью буду выполнять всякую работу, на какую способен или какой ты меня научишь. Боюсь, правда, ты найдешь меня помощником неуклюжим и неумелым, хотя не имеющим недостатка в усердии и старании.

– Сам Магомет не потребовал бы большего, – ответил Алкуз и повел Аморассана к своим сетям.

Аморассан трудился изо всех сил. Улов был огромный и почти доверху заполнил рыбачий челн. Покончив с этим важным делом, Алкуз направил лодку домой, и вскоре новые товарищи достигли маленького, но опрятного домика на берегу, расположенного неподалеку от города Мелипура.

Услышав голос рыбака, громко возвестившего об удачном улове, его дочь выглянула в окно и пожелала радости от удачи. Солнце уже погружалось в западные волны, и его отраженное сияние набрасывало покров нежнейшего розового света на улыбающееся лицо юной девицы. При виде ее Аморассан замер от восхищения, однако созерцать прекрасное зрелище ему пришлось недолго. Заметив незнакомца, она тотчас опустила на лицо покрывало, а потом в сопровождении своей престарелой няньки вышла наружу, чтобы помочь отцу перенести улов в дом.

Алкуз представил женщин Аморассану и рассказал, какую важную услугу тот оказал, пособив вытащить из воды тяжелые сети. Аморассан же со своей стороны заявил, что отплатил лишь ничтожно малую часть своего долга перед ним, и поведал, как Алкуз спас его жизнь, подвергнув опасности свою собственную.

– И все же мой отец обязан тебе больше, чем ты ему, – сказала милая девица. – То, что он сделал для тебя, было обычным человечным поступком, совершенным без всяких раздумий. Но то, что ты сделал для него, полагаю, было мучительным самопожертвованием. Твоя речь и весь твой облик свидетельствуют, что ты непривычен к низкому труду, а потому, оказывая помощь простому рыбаку, ты наверняка ощущал уязвление гордости или, по малой мере, с горечью вспоминал о своих бесчисленных невзгодах. Благодарность превозмогла эти чувства, но – увы! – добрый незнакомец, твое усилие далось тебе очень тяжело.

Только теперь Алкуз заметил то, что его более проницательная и наблюдательная дочь увидела с первого взгляда. Он смущенно попросил у незнакомца прощения за то, что обходился с ним без должного почтения.

– Добрый старик! – удрученным голосом ответил Аморассан. – Я злосчастный горемыка! Я изгой общества, отвергнутый всеми друзьями и преследуемый многими врагами! Но клянусь тебе, я невиновен – если невиновным вправе называть себя тот, кто роптал на Небесный Промысел и не мирился с человеческим несовершенством. Нет у меня пристанища на земле, нет крова над головой, чтобы укрыться от грозы. Сжалься надо мной! Даруй мне милость гостеприимства!

Не успел он договорить, как к нему в трепетном волнении подошла дочь Алкуза и предложила чашу воды и свежесорванную гроздь винограда. Аморассан утолил жажду, вкусил сладких ягод, и, когда он вернул чашу, милая девица с сердечной улыбкой поблагодарила его, что не отказался от скромного подношенья.

– Не спрашивай, кто я такой, – продолжал он, вновь обращаясь к старику. – Позволь служить тебе в меру моих сил, а когда мы хорошенько испытаем друг друга, ты узнаешь, кому оказал великодушное покровительство.

– Но все же… – робко вмешалась девица, – но все же у каждого из нас есть имя. Моего отца зовут Алкуз, мою няню – Диляра, меня – Лейла, а тебя?..

– Зовите меня Зейн, – сказал Аморассан. – Таково сейчас мое имя.

Затем женщины накрыли скудный стол, а после ужина Лейла пела под свою лютню, и, внимая ее нежному, проникновенному голосу, Аморассан забыл о своих горестях. По завершении счастливо проведенного вечера гостя отвели в маленькую, но чисто убранную комнату, и, положив голову на подушку, он мысленно сказал: «О ужасный преследователь, не посещай меня больше – и тогда я спасен!»

С того дня Зейн (так мы далее будем называть нашего героя, ибо только под таким именем он был известен в семье рыбака) стал считаться приемным сыном своего доброго хозяина. Он изо всех сил старался отплатить за великодушное покровительство, и успех венчал его труды столь неизменно, что Алкуз не уставал повторять: «Благословение Аллаха пришло в мой дом вместе с Зейном». Сердце нашего героя прыгало от радости, когда он слышал такие слова, – ведь до встречи со старым рыбаком он пребывал в глубоком унынии духа и полагал себя презренным существом, обреченным приносить несчастье повсюду, где ступит его проклятая нога. Но теперь он вновь поднял голову, и жизнь вновь обрела для него ценность, поскольку он увидел, что на свете есть люди, для чьего счастья его жизнь имеет значение.

Так прошло несколько месяцев, а потом почтенный Алкуз, неосторожно уснув в лодке сырой ночью, заболел тяжким недугом, полностью лишившим его подвижности. Зейн ухаживал за ним как настоящий родной сын. Теперь он один заботился о содержании семьи, а в свободное от трудов время всячески старался подбодрить упавшего духом старика и облегчить его страдания словами надежды и утешения. Каждый день он относил на своих плечах беспомощного Алкуза на открытое место близ городских ворот, обсаженное могучими деревьями, чтобы старик мог наслаждаться свежим воздухом, прохладной тенью, пением птиц, а порой и беседой с каким-нибудь прохожим знакомцем. Соседи, постоянно наблюдавшие, как Зейн проходит мимо со своей почтенной ношей, благословляли его истинно сыновью преданность и молились, чтобы их дети выказывали им такую же любовь, какую Алкуз видит от своего молодого работника.

– Друг мой! Сын мой! – однажды сказал рыбак, глядя на Зейна глазами, полными слез любви и благодарности. – Когда бы не ты, сколь несчастен был бы я ныне! Беспомощный калека, которому остается либо умереть от голода вместе со своей бедной невинной дочерью, либо добывать скудное пропитание попрошайничеством. Ах! Никогда еще море не дарило мне такой ценной добычи, как в тот благословенный день, когда я вытащил тебя из волн! Даже мои телесные страдания не кажутся мне большим несчастьем: при виде твоей доброй заботы и явного удовольствия, которое ты получаешь, доставляя мне облегчение, мое сердце исполняется теплом и благодарно трепещет! Но все же очень огорчительно, что тебе приходится трудиться в одиночку для нашего прокормления! Как счастлив был бы я, кабы не эта печаль… и еще одна, другая…

Зейн. Что за другая печаль?

Алкуз. Ах! Я бы давно поделился ею с тобой, когда бы ты мог избавить меня от нее, как избавляешь от всех прочих. Но здесь ты мне не поможешь! Ты не нашего сословия. Да, ты унизился до нас (как говорит моя дочь) и ныне соизволяешь делить с нами нашу безвестность и нужду, но справедливость не может надолго оставить в беде человека вроде тебя (по малой мере, так говорит моя дочь), а потому любую твою связь с нами надлежит считать лишь временной. Признаюсь, спервоначалу я думал иначе, но Лейла убедила меня в своей правоте, почему я и должен унести свою печаль с собой в могилу.

Зейн. Если твоя тайная печаль касается дочери, позволь мне избавить тебя от необходимости раскрывать ее. Ты давно относишься ко мне с подлинно отеческой любовью, ты нарек меня сыном. О достойный Алкуз, пожалуй мне вместе с рукой Лейлы подлинное право именоваться таковым!

Славный старик онемел от избытка чувств и просто указал на дорогу, что вела к дому. Лейла, вышедшая к ним навстречу, с нежным беспокойством спросила, почему отец воротился много раньше обычного часа. Алкуз рассказал, что случилось, и прелестная девица зарделась румянцем – точно так же она выглядела при первой встрече с Зейном, когда закатное солнце озаряло ее лицо розовым светом. Зейн вложил руку трепещущей Лейлы в свою и произнес клятву вечной любви. Едва лишь последнее слово слетело с его губ, он вдруг вспомнил о духе-остерегателе и, весь побледнев, испуганно огляделся вокруг. О, какой тяжкий груз свалился у него с души, когда глаза его не встретили ледяного взора этого страшного врага!

Музаффер. При всем многообразии глупостей, сотворенных твоим вымышленным героем, Бен Хафи, последняя превосходит все предыдущие! Как! Дочь бедного рыбака стала женой великого визиря Гузурата, чья власть…

Халиф. Во имя всего святого, Музаффер, не перебивай Бен Хафи. Я уже и позабыл, что Аморассан когда-то имел несчастье служить визирем, и вот теперь только вспомнил, что ему повезло быть человеком добродетельным. Продолжай, продолжай, Бен Хафи! Плети свою историю, как тебе самому угодно, вводи в нее сколько хочешь рыбаков, калек, нищих – всем я буду превелико рад, меня единственно огорчает, что не в моей власти сделать всех их богатыми, здоровыми и счастливыми.

Глава XIV

…О заговор!.. Так где же

Столь темную пещеру ты отыщешь,

Чтоб скрыть свой страшный лик?

«Юлий Цезарь»[111]

Бен Хафи. Глубокой ночью Зейн отчалил от берега с надеждой на удачный улов, который позволит в день свадьбы накрыть более обильный стол, чем обычно. Он направился к скалам, забросил там сеть, а потом привязал лодку к кусту и впервые осмелился взобраться на утес, где претерпел все душевные муки человека, положившего покончить с жизнью. Здесь-то он и решил дождаться рассвета.

Он очень устал от гребли, а предутренний ветер крепчал и дул все резче. Чтобы укрыться от него, Зейн забрался в узкую расселину скалы, улегся там и почти сразу заснул. Однако наслаждаться сном пришлось недолго: вскоре он был разбужен голосами, доносившимися из пещеры, что находилась ниже, прямо под ним. Зейн насторожил слух и услышал все подробности заговора против султана Карнатика. Из речей заговорщиков он понял, что все они занимают важное положение при дворе. Каждый сетовал на суровость государя, на его пренебрежение к своим вельможам, вместо которых он ставит на первые должности людей низкородных, а прежде всего на его жестокое обхождение со своим в высшей мере достойным сыном.

Судя по их словам, из-за скупости и ревности отца молодой принц подвергался самым оскорбительным унижениям, был ограничен в возможности предаваться своим любимым развлечениям, отстранен от всякой власти, лишен всякого влияния – и, по общему мнению, ничто не могло вызволить его из такого позорного плена, кроме низложения человека, который обходится с ним совсем не как отец. Каждый старался прикрыть свою измену словами о справедливости и необходимости; все наперебой приводили доводы в доказательство того, что исполнение их замысла станет одним из благороднейших деяний, когда-либо совершенных: ведь вместо ограниченного и нетерпимого султана на престол взойдет молодой, здравомыслящий и великодушный принц, чьи блестящие таланты и исключительные добродетели всенепременно принесут счастье стране и вернут правительству прежнюю силу, что была подорвана бездарным руководством ныне царствующего монарха. Время от времени в разговор вмешивался негромкий жалобный голос, который, казалось, пытался скорее усмирить, нежели разжечь общее негодование и в конце концов сделался просто умоляющим, но он звучал очень тихо, и Зейн на таком расстоянии не мог разобрать ни слова.

Совещание подошло к концу. План был окончательно утвержден, и обязательство его выполнить скреплено торжественными клятвами. Лучи восходящего солнца уже сверкали на лоне океана. Зейн услышал, что крамольники засобирались восвояси. Он осторожно высунулся из расселины и увидел, как мужчины выходят из пещеры и спешат к своим коням, стоящим поодаль под присмотром рабов. Всего он насчитал четырнадцать человек. Они пришпорили своих скакунов и вскоре исчезли из виду.

Зейн покинул свое укрытие и быстро отыскал вход в пещеру. Он вошел туда, уселся на выступ скалы и стал размышлять над только что сделанным открытием. Султан Карнатика слыл человеком, ни разу не замеченным в потворстве каким-либо своим слабостям, который вершит правосудие со строжайшей беспристрастностью и не оставляет ни одно преступление безнаказанным, совершено ли оно членом дивана или простым погонщиком верблюдов. Посему Зейн полагал решительно необходимым разоблачить опасный заговор, но самая мысль о том, чтобы снова вмешаться в дела государей, вызывала в нем отвращение. Кроме того, сейчас он всего лишь бедный рыбак – разве может он надеяться на аудиенцию у султана? Одна просьба о ней неминуемо возбудит подозрения, а если заговорщики хоть о чем-то догадаются, таким влиятельным людям не составит ни малейшего труда либо тайно убить его, прежде чем он расскажет султану свою историю, либо заточить в какую-нибудь секретную темницу и держать там, покуда они не исполнят задуманное.

Таковы были мысли Зейна, течение которых внезапно прервал до боли знакомый звук: громкий шелест трепещущих на ветру одеяний девы-духа. Уже в следующий миг она предстала перед ним, и солнечный луч, падавший сквозь расщелину в скале, озарил холодный, равнодушный, несказанно прекрасный лик. Стон отчаяния вырвался из груди бедняги, осознавшего, что он вновь стал преследуемым Аморассаном, и все спокойствие, все счастье, все мечты и чаяния разом покинули его сердце.

– Аморассан, – молвила дева-дух, – когда мы расстались в прошлый раз, я думала, что больше уже никогда тебя не увижу. Однако морю не было дозволено поглотить тебя, и я по-прежнему твоя раба. Но не трепещи моего присутствия. Книга Судьбы, дочитать которую до конца мне в свое время было воспрещено, теперь открыта на последней странице, где содержится все твое будущее. Но в данном случае единственным твоим советчиком должно стать твое сердце: мне не разрешено предупреждать тебя или предсказывать последствия поступка, сейчас занимающего твой полный сомнений ум. И твое счастье, что мне не разрешено! Опусти глаза, Аморассан! У твоих ног лежит перстень-печать – он-то и докажет правдивость твоего сообщения о заговоре. Впоследствии люди будут благодарить счастливый случай, по воле которого он соскользнул с пальца владельца. Возможно, ты и сам поверишь, что перстень был обронен случайно: ведь именно случаю непрозорливые смертные приписывают все события, скрытые принципы которых неподвластны их пониманию. Возьми перстень, надежно спрячь – и далее действуй сообразно своей свободной воле, не имея иного советчика, кроме беспристрастного человеческого суждения. Фортуна вновь протягивает тебе свой скипетр, и теперь только от самого Аморассана зависит, вернет ли он все, что потерял: свое богатство, свою власть, свое величие. Прощай! Вероятно – навеки! Я пришла к тебе без радости и ухожу от тебя без печали!

И сказав так, дева-дух исчезла.

Аморассан тщательно спрятал перстень в складках пояса, торопливо вытянул свои сети и вернулся на берег, с тревожным сердцем и смятением в мыслях. Почти бессознательно он направил свои шаги к султанскому дворцу. Проходя через базарную площадь, лежавшую по пути, он услышал глашатая, извещавшего народ о том, что на охоте принц потерял свой перстень-печать и что тот, кто его найдет и возвратит царственному владельцу, будет вознагражден двумя сотнями драхм и почетными одеждами.

Когда глашатай перешел к описанию печатки, Аморассана охватила холодная дрожь, ибо он тотчас узнал перстень, сейчас спрятанный у него в поясе. Прежде чем он успел вполне оправиться от тревоги, вызванной этим открытием, на площади вдруг поднялись шум и суматоха. Он спросил о причине такого волнения и услышал в ответ, что через площадь следуют султан с сыном, направляясь в главную мечеть города.

Туда же поспешил и Аморассан, жаждущий увидеть двух достославных особ, хозяином чьей судьбы он неожиданно стал. Пробившись сквозь толпу с решительностью, сметающей все препятствия на пути, он скоро оказался в священных стенах храма.

Султан был величественный статью мужчина все еще в расцвете сил; вид он имел очень серьезный, но благодаря доброжелательному выражению лица суровым вовсе не выглядел. Принц стоял чуть поодаль от отца. Он был на диво пригожий юноша, однако сияние его красоты изрядно помрачалось задумчивым унынием, причину которого Аморассан слишком хорошо знал. Он все еще с ненасытным любопытством разглядывал принца, когда с кафедры раздался звучный голос:

– О правоверные, знайте: в доме верховного имама ныне лежит покойник, и закон воспрещает ему проповедовать сегодня. А потому пусть тот, кто ощущает в своей груди вдохновение Аллаха, сейчас займет место нашего предстоятеля – и да изольет Пророк свой дух на уста говорящего!

Тотчас же луч света озарил ум Аморассана. Он быстро взошел на кафедру, произнес молитву о благоденствии султана, а затем пророческим голосом объявил о существовании опасного заговора и страстно призвал народ сплотиться для защиты своего превосходного государя. Его речи и весь облик возбудили всеобщее изумление. Люди посчитали рыбака несчастным человеком, коего избыточное религиозное рвение лишило рассудка. Однако проницательный султан понял по глазам выступающего, что тот имеет более веские основания для своих предостережений, чем счел нужным объяснить толпе. Соответственно, едва рыбак сошел с кафедры, как тут же был вызван во дворец по царскому повелению.

Не теряя времени, он во всех подробностях поведал султану о своем приключении на береговом утесе. Государь усомнился в существовании такого гнусного заговора и предупредил своего осведомителя, чтобы не шутил с ним шутки в деле исключительной государственной важности. Но даже если допустить, что он говорит правду, преступников ведь все равно не найти. Рыбак не услышал ни одного имени и по голосу никого опознать не сможет, поскольку находился слишком далеко от говоривших.

– О могущественный владыка, – отвечал Аморассан, – одно я знаю наверное: все четырнадцать крамольников – члены верховного дивана. Пусть глашатай немедленно созовет весь твой совет под предлогом того, что тебе требуется помощь в связи с раскрытием изменнического заговора. Моя речь в мечети наверняка уже повергла предателей в тревогу, а упоминание о разоблаченном заговоре подтвердит справедливость их опасений. Клянусь жизнью, они не посмеют показаться в диване.

– Мне нравится твой совет, – сказал султан. – И нравится тем больше, что таким образом я дам им время на побег, а значит, избавлю себя от необходимости пролить человеческую кровь, что всегда мучительно для моего сердца, сколь бы виновен ни был преступник. Диван будет созван незамедлительно.

– Только еще одно, о владыка, – сказал Аморассан. – Твои враги – столько же враги твоего сына, если не больше. А потому, пока глашатай не объявил о заговоре, пусть твои стражники поспешат во дворец принца и сопроводят последнего в диван, дабы уберечь от опасности.

– Да будет так! – ответил султан.

Диван был созван, и тринадцать главных его членов не явились. Посланные за ними гонцы возвратились с известием, что несколькими часами ранее все они в спешке и панике покинули столицу.

Выйдя из зала собраний, султан перво-наперво призвал к себе рыбака.

– Истинность твоих слов подтвердилась, – сказал монарх. – Однако дело моего спасения не завершено. Тринадцать из моих вельмож не показались в диване, но пока личность четырнадцатого (вероятно, самого опасного из них) остается неустановленной. Чем только не грозят мне его тайные махинации!

– О султан, – ответил Аморассан, – личность четырнадцатого мне хорошо известна, просто до сих пор я полагал разумным помалкивать. Взгляни на этот перстень: он принадлежит главе заговора.

– Всемогущий Аллах! – воскликнул султан, и вся краска сбежала с его лица. – Мой сын! Мой единственный сын!..

Аморассан. Истинно так, увы! Всем своим сердцем я чувствую, как глубока рана, которую сейчас нанес твоему сердцу.

Султан. Но почему же ты сразу не изобличил его вину?

Аморассан. Я опасался, о владыка, как бы ты, в первом порыве гнева и удивления, не сообщил дивану о преступлении своего сына. Скорее всего, страх понудил бы принца во всем признаться – а разве смог бы ты соблюсти видимость правосудия, если бы, покарав всех прочих участников заговора, оставил безнаказанным главного преступника? Ты должен был бы либо – как государь – отправить своего единственного отпрыска на плаху, либо – как отец – помиловать его и тем самым показать себя в глазах народа пристрастным и неправедным властителем, имеющим в преемниках недостойного сына. Я поставил себя на твое место и понял, чтó должен чувствовать отец в таких обстоятельствах. Теперь, о владыка, твое дело решить, поступишь ли ты со своим сыном как отец или как судья. Гнусные советники принца устранены; поставив на их место честных людей по своему выбору, ты предотвратишь повторное возникновение такой же опасности; принц по-прежнему пользуется уважением твоего двора и твоего народа; о его преступлении знаешь один лишь ты – и я бы посоветовал навсегда оставить его в неведении о том, что тебе все известно! Ибо в противном случае осмелится ли он когда-нибудь посмотреть в глаза отцу, которого оскорбил столь тяжело? Сможет ли когда-нибудь поверить в любовь отца, имеющего все основания презирать и остерегаться его?

Султан. Здесь, как и во всем остальном, ты проявил подлинное здравомыслие! Да, верно! В первые минуты потрясения я бы без раздумий принес сына в жертву своему гневу – а потом до конца дней терзался бы муками раскаяния! Ты спас не только мою жизнь: ты спас жизнь моего сына, а это неоценимое благо! И все же… просто в голове не умещается! Мой сын! Которого я всегда любил всем сердцем!.. Как он мог… почему… из каких побуждений…

Аморассан. Прошу прощения, о владыка, но я и это могу объяснить. Ты любил его как сына и наследника, но выражал свою любовь в соответствии со своими, а не с его взглядами и наклонностями. Ты забыл, что он молод и что молодость – пора страстей. Ты осуждал его недостатки с излишней суровостью, с какой не стал бы осуждать ничьи больше. Легкомысленные проделки, свойственные юности, ты в своем стремлении видеть в сыне образец совершенства возводил в ранг тяжких преступлений. В своем страстном желании приучить его к бережливости и тем самым уберечь свой народ от вымогательств расточительного, невоздержанного правителя ты ограничил сына даже в законных и неизбежных расходах, а ведь скупость легко перерождается в алчность. Именно расписывая в сгущенных красках такие вот черты твоего характера, вельможи и склонили твоего сына к участию в заговоре. Я ничего не придумываю, а лишь повторяю речи самих крамольников, разговаривавших с принцем в секретной пещере. Но хотя они ввели в заблуждение его разум, растлить его сердце так и не сумели. Я слышал его тихий, печальный голос, который если и повышался, то лишь умоляюще. Он говорил, чтобы смягчить, а не ожесточить. О султан, поступи с ним благоразумно, и я дам голову на отсечение, что сердце твоего сына еще будет принадлежать тебе.

Султан. Твои слова разят как кинжалы, но я благодарен тебе за них, ибо чувствую их истинность. Но скажи мне, о ты, проникающий взором в глубину вещей, как твое имя и какого ты звания?

Аморассан. Ныне я скромный рыбак. Не спрашивай, кем я был прежде, и больше я ни о чем не прошу.

Султан. Так тому и быть! Забудем о твоем прошлом, поговорим о твоем будущем. Мне нужен такой человек, как ты. А моему сыну – ты и сам знаешь – такой человек нужен еще больше, чем мне. Останься при моем дворе. Должность визиря, богатство, почет, прекраснейшая девственница из моего гарема…

Аморассан. Я уже обручен с дочерью моего благодетеля. А хижина, где я обитаю, слишком мала для проживания девственницы из твоего гарема. Я как был рыбаком, так им и останусь.

Султан. Но позволь мне хоть что-нибудь для тебя сделать! По крайней мере, тебе причитается денежное вознаграждение за возврат перстня.

Аморассан. В таком случае выдай мне его поскорее и отпусти меня! Моя невеста, должно быть, уже тревожится из-за моего долгого отсутствия. Близится час, когда я обычно выношу ее обездвиженного отца из дому, чтобы он насладился вечерним ветерком.

Султан. А если мне понадобится твой совет – ибо кто мне даст совет мудрее? – разве мой друг откажет мне в нем? Как мне тебя найти?

Аморассан. Меня зовут Зейн. Я живу в хижине на берегу, вместе с моим приемным отцом, параличным рыбаком Алкузом.

Султан. Зейн, отныне я тоже твой отец. Так неужели мой сын покинет меня, так ни о чем и не попросив?

Аморассан. Нет, об одном я тебя попрошу: будь снисходителен к введенному в заблуждение юноше, твоему сыну.

Султан. Великодушный Зейн! Клянусь, только на смертном одре я отдам ему этот перстень и расскажу, как он у меня оказался! Перстень будет передаваться в моей семье из поколения в поколение как бесценная реликвия, и каждый обладатель трона будет носить его на пальце. Но послушай, Зейн, ты не должен уйти от меня без награды. Весь Мелипур только и говорит о твоей доброй услуге – и если она останется невознагражденной, кто впредь захочет оказывать мне услуги? Слух полетит из города в город, из деревни в деревню: «Бедный рыбак спас султану жизнь, а жадный султан допустил, чтобы его спаситель так и продолжал жить в бедности». Любовь и уважение моих подданных – самые дорогие мои сокровища, и я не допущу, чтобы твое бескорыстие лишило меня их. Поэтому прими от меня достаточную награду, чтобы содержать свою семью в довольстве и благополучии, и избавь меня от тяжкого обвинения в неблагодарности.

Аморассан. Твои доводы справедливы, о султан, и я повинуюсь! Я принимаю твои щедрые дары и благодарю тебя за твое великодушие к сыну. Я омываю радостными слезами почтенные руки, что столь надежно держат весы правосудия, благословляю тебя – и удаляюсь!

Аморассан поспешил обратно в хижину, обнял Алкуза и свою невесту – и забыл, что когда-то он был кем-то иным, кроме как рыбаком Зейном.

На следующее утро Лейла должна была стать его женой. Погруженный в приятную задумчивость, он стоял один у окна в своей комнате, когда вдруг перед ним в потоке холодного лунного света возникла вещая дева-дух.

– Мы видимся в последний раз, – рекла она. – Твое сердце определило твою дальнейшую судьбу. По велению моего всемогущего Владыки я навеки покидаю тебя и возвращаюсь на свои острова вечного холода и мрака в ледовитом океане. Научился ли ты чему-нибудь за время нашего общения, я не знаю и не любопытствую знать. Тебе была явлена Истина, но ты не смог вынести этого зрелища и востосковал по иллюзии сильнее, чем когда-либо тосковал по Истине. Ты отверг милость султана и решил остаться бедным рыбаком. Может, ты рассудил правильно, а может, и нет – я не знаю! Но точно знаю одно: чтобы сделаться тем, кто ты есть сейчас, тебе не было нужды призывать меня с моих островов в ледовитом океане. С этим словом истины я расторгаю наш союз. Прощай навеки!

Дева-дух возложила ладонь на лоб Аморассана. От ее прикосновения кровь застыла у него в жилах, сердце словно обратилось в лед, и он без памяти упал на кровать. Теперь перед его мысленным взором ярким видением предстало собрание прославленных духов, населяющих небесный дворец в горах Кавказа. Верховный дух простер свой жезл, и Аморассан узрел великие деяния Сынов Добродетели, картины которых рисовались одна за другой на воздушных стенах ослепительными красками утра. Наконец появились там и собственные его похвальные деяния, но все их затмевало одно: добрая услуга, которую он ежедневно оказывал старому параличному рыбаку.

– Аморассан! – возгласил верховный дух Джела-Эддин. – Твоя любовь оживила цветы жизни, которые застудило и погубило холодное дыхание бесчувственного Благоразумия. Истинное величие состоит в добросовестном исполнении повседневных обязанностей нашего положения, а не в высоте и влиятельности последнего. Истинная добродетель состоит в правильности наших намерений, а не в успешности наших действий. Пусть сердце подсказывает цели, пусть разум подсказывает средства, пусть доброжелательность и здравомыслие объединяются при составлении планов – и тогда смертный будет идти по предначертанному пути твердым и смелым шагом. Все остальное – в руках Судьбы!

Аморассан очнулся. Розовые отсветы видения, казалось, все еще играли у него на лице, голос верховного духа Джела-Эддина все еще звучал в ушах, и сердце билось в лад с этой небесной гармонией.

Халиф. Сколько угодно видений, Бен Хафи, но больше никаких зловещих духов! Однако Аморассан навеки расстался со своим преследователем, а поскольку теперь он не таскает повсюду за собой это несносное существо, мне искренне жаль, что неприязнь к султанам не позволит ему принять от меня приглашение в Багдад. Я был бы премного рад видеть его здесь, но, похоже, он твердо положил до конца жизни только и делать, что ловить рыбу да держаться подальше от царских дворов и вельможных особ. И по чести говоря, не могу не признать: он очень даже прав в таком своем решении.

Глава XV

…Свидетель – Небо,

Насколько я тебя люблю и чту

Сердечно! Неумышленно ты мной

Обижен, по несчастью оскорблен!

Мильтон[112]

Бен Хафи. Верно, о могущественный владыка, Аморассан решил впредь избегать вельможных особ, но ему было суждено обнаружить, что их дела постоянно переплетаются с его собственными. Не прошло и трех месяцев со дня его женитьбы, когда однажды в поздний час раздался стук в дверь его нового жилища – скромного, но удобного дома, который султан в знак благодарности приказал построить на том самом месте, куда Аморассан каждый вечер приносил параличного Алкуза.

Лейла поспешила открыть дверь. Бедно одетый юноша, чье бледное лицо сразу внушило ей расположение, пожаловался на усталость и голод и попросил приюта на ночь. Незнакомец был принят со всем радушием, но на другое утро оказался слишком болен, чтобы продолжить путешествие. Он остался в доме, и на протяжении нескольких недель Аморассан с женой ухаживали за ним, как за братом. В конце концов их неустанная забота взяла верх над упрямым недугом, и незнакомец заявил, что только им одним он обязан здоровьем и жизнью.

За время, пока юноша оправлялся от болезни, между ним и хозяином дома завязалась дружба самого тесного характера. В конце концов Аморассан проникся к нему таким доверием, что посвятил его в тайны своего прошлого, и незнакомец отплатил доверием за доверие.

– Твоя история, – сказал он, – во многом похожа на мою. Я тоже был рожден для жизни в роскоши и блеске. Мои глаза впервые открылись во дворце, мой отец был одним из тех несчастных, на кого судьбой возложена мучительная обязанность управлять себе подобными. У меня был старший брат: никогда еще Природа не создавала смертного из более мягких материй и наделенного более чистым и великодушным сердцем. Брат любил меня, как никогда прежде брат не любил брата, и я отвечал ему равной любовью. Наш отец был мудрым и глубокомыслящим государем. Он искренне радовался нашей привязанности друг к другу в детстве, но, когда мы приблизились к возрасту зрелости, он возымел опасение, как бы младший брат, соблазнившись видимым равенством со старшим, не забыл о своем долге перед своим будущим господином, и стал считать такую тесную близость между нами весьма вредной для моего брата и для государства.

Халиф. Бен Хафи!.. Нет, быть такого не может… Но продолжай! Скорее, Бен Хафи, не медли!

Бен Хафи. Однажды отец призвал нас в свои покои, прочитал суровую лекцию о различии обязанностей, налагаемых на нас положением, и настрого воспретил мне впредь обращаться с братом с той неподобающей вольностью, к какой я привык. Когда он вышел прочь, с минуту мы стояли в полном молчании и недоумении. Наконец я поднял взгляд на брата и увидел, что глаза его полны слез… – Тут из глаз халифа хлынули слезы, но Бен Хафи, казалось, не заметил его волнения и продолжал: – Я бросился к нему на грудь и воскликнул: «Будь моим господином, моим суровым, моим глубокочтимым, моим грозным господином – таким же строгим и таким же грозным, каким кажется нам отец! Но все же люби меня в сердце своем, брат мой! Я прошу единственно о том, чтобы в тайне своего сердца ты по-прежнему любил меня!»

– Ты мой брат, – ответил он, крепко прижимая меня к груди. – Как могу я быть твоим господином? Мы с тобой братья – и ничем иным друг для друга никогда не станем!

Назавтра он с первыми лучами солнца пришел ко мне в опочивальню. Он взял мою руку, натер запястье особой мазью и приложил к нему печатку со своим именем. А мазь имела такое свойство, что буквы потом не сотрешь никакими силами. Затем брат заставил меня таким же образом отпечатать мое имя у него на запястье.

– Теперь, – сказал он, – если когда-нибудь между нами возникнет хоть малейшее подозрение, если когда-нибудь в моем обращении с тобой появится хоть слабейший намек на недовольство, без страха подойди ко мне и покажи это клеймо. Я вспомню, при каких обстоятельствах оно было поставлено; я изгоню из сердца всякое недоверие, всякое недовольство; и – клянусь Аллахом! – я мгновенно забуду причину нашего разлада, будь она серьезна или ничтожна, а помнить буду только о том, что ты мой брат и мой друг.

В скором времени нас разлучили, и дальнейшее наше образование велось по разным планам. Наставники брата были совсем иного рода, чем мои. Они ставили своей целью воспитать из него государя, а воспитывать человека не считали нужным – единственно лишь старались прочно внедрить в сознание своего ученика главное и самое важное правило: чувства второго всегда должны подчиняться правам и обязанностям первого.

Мой отец умер, мой брат взошел на престол, и теперь…

Нет, я не осуждаю обманутого, введенного в заблуждение брата. Но осуждаю себя за то, что, располагая письмами своих врагов, содержащими неопровержимые доказательства моей любви и преданности, я под влиянием оскорбленной гордости и уязвленной дружбы пренебрег всякими объяснениями. Эти слезы льются из моих глаз не потому, что ныне я скитаюсь по свету бездомным нищим, но потому, что мое отсутствие оставило брата одиноким и беззащитным во власти подлых совратителей. Зачем я не воззвал к его братским чувствам? Зачем не доверился его великодушному сердцу? Даже если бы он не внял моим убеждениям, даже если бы он предал меня смерти за мнимую измену, моя попытка оправдаться стоила бы мне только жизни, но мое молчание и подозрительное бегство, несомненно, стоили моему брату его невинной души. Считая меня лжецом, он никогда теперь не поверит ни в чью верность; считая мою добродетель притворством, он всех теперь будет считать лицемерами. Я оставил брата в окружении людей, жаждущих воспользоваться его великодушной натурой, подчинить ее своим интересам и честолюбивым устремлениям. Его властью будут злоупотреблять, его народ будет страдать, а сам он будет несчастен на своем золотом троне, ибо я твердо знаю: без меня он не может быть счастлив в сердце своем.

Внезапно глухой Мегнун вспрыгнул на ноги и с большим волнением воскликнул:

– Бен Хафи! Не иначе ты ведешь речь о славном принце Абдалле: ничто другое не могло столь сильно подействовать на моего повелителя!

– О да!.. Да!.. – с трудом произнес халиф. – Тот бедный одинокий незнакомец… был Абдалла! Мой брат!

Он уронил голову на плечо Мегнуна и громко разрыдался.

– Амурат! – раздался чуть погодя мягкий голос, чей хорошо знакомый благозвучный тон проник в самое сердце халифа. С изумленным возгласом он вскочил с дивана и распростер объятия.

Бен Хафи уже скинул верхнее одеяние, седая борода и морщины исчезли, и розы юности воссияли на улыбающемся лице. Теперь он был в том самом платье, в каком халиф видел своего брата перед его бегством из Багдада. Он обнажил правое запястье и указал на некие знаки, там запечатленные.

– Абдалла! – вскричал халиф и бросился к нему на грудь. – Друг мой! Брат мой! Ты снова со мной, мое счастье, моя сила, мой разум, моя добродетель!

– Скажи лучше, сможешь ли ты простить меня за мой отказ от всяких объяснений, – отвечал принц. – Мне следовало настоять на встрече с тобой. Следовало показать тебе это священное клеймо, эти буквы, нанесенные рукой братской любви…

– Нет-нет, брат мой! – перебил халиф, целуя и омывая покаянными слезами клеймо на запястье брата. – Скрывшись бегством, ты поступил разумно и правильно. Явись ты тогда мне на глаза… я был обманут… введен в заблуждение… но впоследствии я раскрыл вероломный заговор против тебя, хотя так и не узнал, кто именно за ним стоит.

– Мне имена преступников хорошо известны, – ответил Абдалла. – Музаффер убедится, что данное письмо неопровержимо доказывает их вину.

С этими словами он вручил ошеломленному визирю некую бумагу. Прочитав лишь первые несколько строк, Музаффер повалился к ногам принца и пролепетал: «Смилуйся!..» Глаза халифа загорелись лютым гневом и местью, но Абдалла замолвил слово за своего поверженного врага. Визирю было позволено сохранить жизнь и скромную часть своих богатств, но приказано под страхом смерти в сорок восемь часов покинуть владения халифа. Затем Амурат вновь обратился к брату и мягко укорил за то, что он так долго не давал знать о своем близком присутствии.

– Неблагоприятные отзывы о тебе, доходившие до моего слуха, – сказал Абдалла, – и бедствия народа, которые я видел, путешествуя по твоим владениям, укрепили меня в подозрении, что нрав твой полностью переменился, а потому я счел неразумным представать перед тобой, не выяснив прежде твой истинный характер. Однако вскоре я убедился, что жестокий тиран здесь не халиф, а визирь, под чьим гнетом стенает вся Аравия, и что брат мой остается все тем же благожелательным, великодушным человеком, которого я с самого детства любил всем сердцем.

– Но твой голос… такой мягкий, такой проникновенный… Как я мог не узнать его сладкозвучную мелодичность?

– Тебя ввела в заблуждение тонкая серебряная пластина, помещенная на мой язык и совершенно изменившая тон моего голоса.

– А твой друг Аморассан? Увы! Боюсь, и он тоже не более чем обман! Лишь одно, Абдалла, я отказываюсь считать вымыслом! Ах, не лишай меня веры в подлинное существование блистательного воздушного дворца! Позволь мне умереть в счастливом убеждении, что однажды мы с тобой вступим в него рука об руку. Тогда, брат, мы займем место средь славных духов, бедный глухой Мегнун сядет у моих ног, и Всевышний Аллах обратит на нас светлый, милостивый взор, благословляя детей своих.

Венецианский убийца[113]

Предисловие

Мэтью Грегори Льюис, который, по его собственным словам, перевел этот роман с немецкого (так и Горацио Уолпол утверждал, что перевел «Замок Отранто» с древней итальянской рукописи), появился на свет в 1775 году в состоятельном семействе. Отец его владел землями в Индии и служил в государственной канцелярии. Мать Льюиса была дочерью сэра Томаса Сьюэла, старшего хранителя судебных архивов в царствование Георга III. Материнство она познала в совсем юном возрасте, и сын Мэтью был искренне привязан к ней с младенчества. В детстве он называл ее Фанни, а когда вырос, твердо держал ее сторону после расставания с мужем. Закончив Вестминстерскую школу, М. Г. Льюис поступил в оксфордский колледж Крайст-Черч. Он уже тогда сочинял рассказы и пьесы, в колледже написал фарс, так и не поставленный на сцене, а в шестнадцать лет – комедию «Человек из Ост-Индии», которую сыграли на бенефисе миссис Джордан и потом исполняли с большим успехом, а также доселе не опубликованный роман, озаглавленный «Излияния чувствительности», – бурлеск, высмеивающий сентиментальную школу. Кроме того, перу его принадлежит так называемый «Роман в стиле „Замка Отранто“», впоследствии опубликованный в виде пьесы «Призрак замка».

Итак, юный Льюис увлекался всевозможной романтикой; в семнадцать лет, проведя лето в Париже, он отправился в Германию, ненадолго обосновался в Веймаре и, как он сообщал своей матушке, до изнурения загружал голову немецким языком. «Я имел честь быть представленным месье де Гёте, – писал он в июле 1792 года, – прославленному автору „Вертера“, так что не удивляйся, если в одно из этих дивных утр я застрелюсь». Весной 1793 года молодой человек вернулся в Англию, пропитавшись духом романтических немецких преданий и песен, и привез с собой новые записи собственных безудержных фантазий. После Рождества он вернулся в Оксфорд. Этот период ознаменовался визитом к лорду Дугласу в замок Ботуэлл; ученым занятиям Льюис в Оксфорде почти не предавался. Отец желал подготовить его к дипломатическому поприщу, и летом 1794 года молодой человек направился в Гаагу в качестве атташе британского посольства. Несколько ранее он начал писать свой роман «Монах», не преуспел, но в Гааге очередным толчком для него стало прочтение «Удольфских тайн» миссис Рэдклиф – эта книга пришлась ему очень по душе, и в одном из писем к матери он отмечает: «Как видишь, меня просто снедает ярое желание писать».

«Монах» был написан за два с половиной месяца и опубликован летом 1795 года – автор еще не достиг двадцатилетнего возраста. Роман хвалили, хулили, один рецензент заявил, что он полностью лишен оригинальности, безнравствен и никак не рекомендуется к прочтению, однако книга возбуждала и продолжает возбуждать любопытство публики: это приписывают «неотразимой энергии гения». Льюис, безусловно, не стремился к правдоподобию, скорее забавлялся безудержной игрой фантазии, способной вызвать восхищение и восторг. После неоднозначных оценок «Монаха» автор стал известен как Монах Льюис, слово «монах» и поныне употребляют вместо имени Мэтью Грегори с такой регулярностью, что многие составители каталогов в невинности своей убеждены, что именно так его и нарекли при крещении. Автор «Монаха» вернулся из Гааги и был принят в лондонском обществе, где считался многообещающим молодым кавалером. Достигнув совершеннолетия, он стал членом парламента от Хиндона в Уилтшире, однако в палате бывал редко, никогда не выступал и после нескольких сессий подал в отставку. Литературный труд нравился ему превыше всего; отец его хотя и досадовал, что сын не стал чиновником, но выделил ему тысячу фунтов в год, и он снял сельский домик в Барнсе, куда мог сбегать от света, дабы побыть в обществе своей чернильницы. Льюис часто посещал замок Инверари, где был очарован дочерью хозяина леди Шарлоттой Кэмпбелл. Тем не менее он не бросал литературных занятий. Музыкальная драма «Призрак замка» была поставлена через год после выхода «Монаха» и выдержала шестьдесят представлений. После этого Льюис перевел «Кабалу и любовь» Шиллера под названием «Проповедник», однако ее не ставили довольно долго – лишь несколько лет спустя она появилась, не снискав особенного успеха, в Ковент-Гардене под названием «Дочь арфиста». Он перевел драму Коцебю под названием «Ролла» – до того Шеридан представил собственный вариант, носивший название «Пизарро». В 1799 году зрители увидели его юношескую комедию «Человек из Ост-Индии». В том же году была поставлена и его первая опера «Разбойник Адельморн», потом трагедия «Альфонсо, король Кастилии». Льюис весьма характерно высказывается о замысле этой трагедии. «Однажды услышав, – говорит он, – какое бурное возмущение вызывает тот факт, что в пьесе моей („Призраке замка“) в замке феодального барона появляются негры, как будто драматический анахронизм – это оскорбление, какое не пристало лицезреть клирикам, я от досады заявил, что, дабы доказать, сколь мало значения я придаю подобным огрехам, я сочиню пьесу про Пороховой заговор, в которой Гай Фокс будет влюблен в дочь императора Карла Великого. Как-то так получилось, что мысль эта крепко засела у меня в голове, и, постоянно ее обдумывая, я в результате составил сюжет „Альфонсо“».

В этот же период жизни Льюиса появилась и книга «Венецианский убийца»: она была опубликована в 1804 году, когда автору исполнилось двадцать девять лет. Написана она в замке Инверари, посвящена герцогу Мойра и была воспринята зрителями как прекрасный образец небольшого романа в подобном жанре, «с очень характерными приметами немецкой школы – изысканным построением сюжета, смелыми мазками и глубочайшей тайной». В 1805 году Льюис превратил ее в мелодраму, которую назвал «Ругантино».

Г. М.[114]

Книга первая

Глава I

Венеция

Настал вечер. Горизонт застилали бесчисленные легкие облака, озаренные лунным светом, а за ними плыла в безмятежном величии полная луна, отражаясь во всем своем великолепии в каждой волне Адриатического моря. Все затихло, лишь негромко плескалась вода, волнуемая ночным ветерком; лишь негромко вздыхал ночной ветерок в венецианских колоннадах.

Настала полночь, а одинокий странник все сидел в печали возле Большого канала. Он то обводил взглядом укрепления и горделивые башни города, то опускал пустой и печальный взгляд на воду. И вот наконец он заговорил:

– Куда мне, несчастному, податься? Вот я здесь, в Венеции, имеет ли смысл блуждать и далее? Что ждет меня в будущем? Все наслаждаются сном, кроме меня! Дож почивает на пуховой перине, нищий преклонил голову на соломенной подушке, а у меня одна постель – сырая студеная земля! Даже самый горемычный гондольер знает, где днем найти работу, а ночью пристанище, тогда как я… я… О, сколь немилосердна ко мне коварная судьба!

И он в двадцатый раз принялся обшаривать карманы своих лохмотьев:

– Ничего! Ни одного паоло, клянусь богом! А я почти умираю от голода.

Он вытащил саблю из ножен, взмахнул ею в свете луны и вздохнул, увидев, как блещет сталь:

– Нет-нет, давний мой верный товарищ, с тобой я ни за что не расстанусь. Ты будешь при мне, сколь бы ни терзал меня голод. Ах, золотые были времена, когда мне тебя подарила Валерия, – помнится, она накинула перевязь мне на плечо, и я наградил поцелуями и ее, и тебя! Она ушла от нас в мир иной, но мы с тобой не разлучимся – пока я еще в этом мире.

И он смахнул каплю с ресниц:

– Ха! Никакая это не слеза – ветер ночной студен и порывист, от него течет из глаз; чтобы я плакал… абсурд! Те дни давно миновали.

И с этими словами несчастный (ибо, судя по его собственным словам, именно таково было его состояние) ударился лбом о землю и уже раскрыл было рот, дабы проклясть час своего рождения, но тут как будто одумался. Он подпер голову ладонью и скорбным голосом затянул припев песенки, которая часто доставляла ему радость в детстве, в замке его предков.

– Ну нет, – произнес он, обращаясь к самому себе. – Если я сломаюсь под грузом невзгод, то перестану быть самим собой.

И тут он услышал неподалеку какой-то шорох. Он оглянулся и увидел на прилегающей улице, тускло озаренной светом луны, высокую фигуру в плаще, медленно вышагивавшую взад-вперед.

– Не иначе как десница Божья направила его сюда… да… я… я готов попрошайничать… ибо лучше быть попрошайкой в Венеции, чем злодеем в Неаполе: у попрошайки может быть благородное сердце, пусть оно и скрыто лохмотьями.

Он вскочил с земли и поспешил к той самой улице. Войдя на нее с одного конца, он тут же увидел, что в другом появился еще один человек, – первый не успел осознать его присутствия, ибо пришелец поспешно укрылся в тени на какой-то пьяцца, явно стремясь, чтобы его не заметили.

«Что бы это могло значить? – размышлял наш нищий. – Или этот соглядатай – беззаконный посланник смерти? Может, ему заплатил за убийство какой-нибудь нетерпеливый наследник, которому хочется поскорее завладеть достоянием этого несчастного, что бродит вон там, беспечно и ничего не подозревая? Поменьше самоуверенности, друг! Я тут, рядом».

Он шагнул подальше в тень и медленно, беззвучно приблизился к спрятавшемуся – тот не двинулся с места. Незнакомец уже прошел мимо них обоих, и тут злодей внезапно выпрыгнул из своего укрытия, вскинул правую руку – в ней блестел короткий кинжал, но удара нанести не успел: его свалила наземь рука нищего.

Незнакомец поспешно обернулся; браво вскочил и кинулся наутек; нищий улыбнулся.

– Что такое? – воскликнул незнакомец. – Что все это означает?

– Не более чем шутка, синьор, и она всего лишь спасла вам жизнь.

– Как? Жизнь? Каким образом?

– Достойнейший синьор, который теперь улепетывает отсюда, крался за вами бесшумнее кошки и уже поднял кинжал, когда я его заметил. Я спас вам жизнь, и услуга эта достойна небольшого вознаграждения. Подайте милостыню, синьор, ибо душа моя жаждет, страждет и замерзает!

– Погоди-ка, прощелыга! Знаю я все ваши уловки. Вы все это придумали на пару, дабы заставить меня раскошелиться, заполучить и деньги, и благодарность – под нелепым предлогом, что ты якобы спас меня от убийцы. Прочь отсюда! Можете в свое удовольствие надувать легковерного дожа, но с Буанаротти, уж поверьте мне, номер не пройдет.

Несчастный голодный нищий стоял, не шелохнувшись, вперив взгляд в заносчивого незнакомца:

– Клянусь своею бессмертной душой, синьор, я вам не лгу! Это чистая правда, проявите милосердие, или я этой же ночью умру от голода.

– Ступайте прочь, и немедленно, или, клянусь небесами…

И тут бессердечный скопидом выхватил спрятанный пистолет и навел его на своего спасителя.

– Благие небеса! Вот как в Венеции отплачивают за добрую услугу?

– Стража недалеко, стоит мне крикнуть погромче, и…

– Адская бездна! Так вы приняли меня за грабителя?

– Говорю же: не поднимай шума. Молчи – тебе же лучше.

– Я вас услышал, синьор. Говорите, имя ваше Буонаротти? Запишу его как имя второго негодяя, встреченного мною в Венеции.

Он помолчал, а потом добавил ужасающим голосом:

– А когда ты, Буонаротти, услышишь имя Абеллино – вострепещи!

Абеллино развернулся и зашагал прочь от жестокосердого венецианца.

Глава II

Бандиты

И припустил несчастный в исступлении по улицам Венеции. Он клял свою участь, смеялся и сквернословил, а иногда вдруг останавливался, как будто задумав предпринять нечто великое и грандиозное, а потом вновь пускался бегом, будто спеша к этому свершению.

Прислонившись к колонне синьории, он начал счет своим невзгодам. Глаза его бегали туда-сюда, ища хоть чего-то отрадного, но не находили.

– Судьба! – воскликнул он под конец в пароксизме отчаяния. – Это судьба обрекла меня на то, чтобы стать либо самым бесшабашным из авантюристов, либо человеком, от перечня преступлений которого мир содрогнется. Участь моя – изумлять. Розальво не знает середины; Розальво никогда не поступает как обычный человек. Разве не перст судьбы привел меня сюда? Кто бы мог себе вообразить, что сын богатейшего гражданина Неаполя станет просить милостыню у венецианцев? Я – я, человек, ощущающий в себе достаточно телесной силы и душевной энергии, чтобы совершать самые дерзновенные поступки, брожу в лохмотьях по улицам этого негостеприимного города и безуспешно ломаю голову, где отыскать средств, дабы вызволить жизнь свою из тисков голода! Те люди, что кормились от моих щедрот, что, сидя за моим столом, заливали свои никчемные души отборными кипрскими винами и объедались всеми мыслимыми деликатесами со всех четырех концов света, – эти самые люди сейчас не готовы поддержать мое страждущее тело даже заплесневелой корочкой хлеба. Ах, сколь ужасна жестокость… жестокость людей… жестокость Небес!

Он помолчал, скрестил на груди руки, вздохнул:

– Но я все стерплю и покорюсь собственной судьбе. Я готов истоптать все дороги, испытать на себе все разновидности человеческой злокозненности; и какая бы участь меня ни ждала, себе я не изменю; какая бы участь меня ни ждала, она не повлияет на величие моих поступков! Итак, исчезни, граф Розальво, которым восторгался весь Неаполь; отныне – отныне я нищий Абеллино. Нищий – то есть место мое в конце шкалы мирских рангов, но в самом начале шкалы голода, отверженности, низости.

Рядом раздался шорох. Абеллино огляделся. Он заметил браво, которого ранее поверг на землю: теперь с ним рядом находились двое спутников того же сорта. Они приближались, кидая вокруг любопытствующие взгляды. Явно кого-то искали.

– Они ищут меня, – заключил Абеллино, после чего сделал несколько шагов вперед и свистнул.

Злодеи замерли и, казалось, пребывали в нерешительности.

Абеллино свистнул снова.

– Это он, – отчетливо донеслись до него слова одного из браво, после чего оба начали медленно приближаться.

Абеллино не трогался с места, лишь вытянул саблю из ножен. Трое незнакомцев (лица их были скрыты масками) остановились в нескольких шагах от него.

– Ну что, парень? – заговорил один из них. – В чем дело? Чего стоишь в боевой готовности?

Абеллино. Советую ближе не подходить, ибо я тебя знаю; ты добродетельный синьор, живущий тем, что отбираешь жизни у других.

Первый злодей. А это не нам ты свистел?

Абеллино. Вам.

Злодей. И что тебе от нас нужно?

Абеллино. Выслушайте меня! Я несчастный страдалец и умираю с голоду; подайте мне милостыню из своей добычи.

Злодей. Милостыню? Ха-ха-ха! Вот ведь чего удумал! Милостыню – да от нас! Хотя, что там! Уж без милостыни ты не останешься.

Абеллино. Или дайте мне пятьдесят цехинов – и я буду вам служить, пока не погашу долга.

Злодей. Вот как? Да кто ты вообще такой?

Абеллино. Изголодавшийся изгой – и нет во всей Республике[115] человека несчастнее. Таков я сейчас, но если взглянуть шире – у меня есть и власть, и слуги. Рука эта способна пронзить даже сердце, защищенное тремя нагрудниками; глаз этот способен даже во тьме египетской разглядеть, куда наносить удар.

Злодей. Зачем ты недавно сбил меня с ног?

Абеллино. В надежде, что мне за это заплатят; но, хотя я и спас этому мерзавцу жизнь, он мне не дал даже дуката.

Злодей. Вот как? Ну, тем лучше. Однако же, товарищ, ты говоришь искренне?

Абеллино. Отчаявшемуся не до лжи.

Злодей. Но если ты, раб, замыслил предательство…

Абеллино. Сердце мое всегда будет в досягаемости ваших рук, а кинжалы ваши будут столь же остры, как и сейчас.

Трое бандитов опять принялись перешептываться и через несколько секунд вернули кинжалы в ножны.

– Идем, значит, – пригласил один из них. – Мы проводим тебя в свое жилище. Неосмотрительно обсуждать определенные вещи на улице.

– Я следую за вами, – отвечал Абеллино, – но остерегайтесь обращаться со мной как с врагом. Товарищ, прости, что я слишком сильно стиснул тебе ребра: дабы искупить вину, готов стать твоим названым братом.

– Клянемся честью, что не причиним тебе никакого вреда! – вскричали бандиты хором. – А тот, кто посмеет тебя задеть, станет и нашим врагом. Человек твоего склада – как раз то, что нам нужно; иди за нами и ничего не бойся.

И они пустились в путь – Абеллино шагал посередине. Он часто озирался с подозрительным видом, однако бандиты явно не вынашивали никаких злых умыслов. Они вели его по городу и вот оказались у канала, отвязали гондолу, уселись в нее, а потом пошли на веслах в самую отдаленную часть Венеции. Вновь ступив на сушу, они миновали несколько проулков и наконец постучали в двери дома, выглядевшего весьма приветливо. Дверь открыла молодая женщина, она проводила их в комнату, обставленную просто, но уютно. Не раз и не два бросала она изумленно-вопросительные взгляды на озадаченного, смущенного, но отчасти довольного Абеллино, который понятия не имел, куда его ведут, и все еще не мог полностью довериться обещаниям бандитов.

Глава III

Испытание силы

Едва браво расселись, как Синтия (так звали молодую женщину) вновь пошла открывать дверь; к компании присоединились еще двое, они осмотрели новоприбывшего гостя с ног до головы.

– Что ж! – воскликнул один из тех, что привели Абеллино в это почтенное общество. – Поглядим-ка на тебя повнимательнее.

С этими словами он взял со стола зажженную лампу – и свет пламени озарил лицо Абеллино.

– Господи, отпусти мне грехи мои! – ахнула Синтия. – Гоните его прочь! Какой урод!

Она поспешно отвернулась и спрятала лицо в ладонях. Абеллино ответил на ее комплимент уничтожающим взглядом.

– Да, приятель, – произнес один из бандитов, – сама Природа поставила на тебе печать убийцы – так не таись же, поведай нам, как удалось тебе так долго спасаться от виселицы? В какой темнице оставил ты свои последние кандалы? С какой галеры отчалил, ни с кем не попрощавшись?

Абеллино сложил руки на груди.

– Если я действительно таков, как вы говорите, – произнес он внушительно, и от голоса его слушателей пробрала дрожь, – так оно и к лучшему. Каким бы ни был в дальнейшем мой образ жизни, Небеса не имеют права мне за это пенять, поскольку именно для него они меня сотворили и сформировали.

Пятеро браво отошли в сторону. О предмете их разговора догадаться было нетрудно. Абеллино сидел тихо, безразличный к происходящему.

Через несколько минут браво снова приблизились к нему. Один, самого свирепого вида и явно наделенный огромной физической силой, опередил остальных на несколько шагов, а потом обратился к гостю с такими словами:

– Выслушай меня, товарищ. На всю Венецию пятеро бандитов, и все они перед тобой; готов ли ты стать шестым? Без работы сидеть не придется, уж в этом не сомневайся. Меня звать Матео, я главарь шайки; вон тот рыжеволосый крепыш – Балуццо, тот, у которого глаза блестят, точно у кота, – Томазо, отпетый мошенник; тот, которому ты нынче намял бока, – Пьетрино, а вон тот шлепогубый великан, что стоит рядом с Синтией, – это Струцца. Итак, теперь ты с нами знаком, и, поскольку явился сюда без гроша, мы согласны взять тебя в наше сообщество, однако сперва должны убедиться, что ты станешь обходиться с нами по чести.

Абеллино улыбнулся, точнее, ухмыльнулся и хрипло пробормотал:

– Я умираю с голоду.

– Отвечай! Станешь ли ты обходиться с нами по чести?

– События покажут.

– Так вот, запомни, приятель: первое же подозрение в предательстве будет стоить тебе жизни. Хоть сокройся ты во дворце самого дожа, спрячься за спины всех воинов Республики и окружи себя сотней пушек – мы тебя все равно убьем! Приникни к папскому алтарю, прижми к груди распятие, пусть даже и в полдень, – мы все равно убьем тебя. Обдумай это как следует, дружище, и не забывай, что мы бандиты.

– Это понятно и без слов. Но дайте же мне сперва поесть, а потом я готов болтать с вами сколько угодно. Сейчас я умираю с голоду. Уже целые сутки у меня во рту ни крошки не было.

Синтия успела накрыть небольшой стол, поставив на него лучшие свои яства, и наполнить несколько серебряных кубков отменным вином.

– Когда б вид его не внушал такого омерзения, – пробормотала Синтия, – когда б у него была человекоподобная внешность! Матери его, похоже, привиделся Сатана – вот ребенок и появился на свет в столь ужасном обличье. Уф! Не лицо, а маска, вот только я еще не видела столь уродливых масок!

Абеллино ее не слышал – он уселся за стол и принялся за еду, да так, будто хотел насытиться на следующие полгода. Бандиты разглядывали его с видимым удовольствием и явно поздравляли друг друга со столь ценным приобретением.

Если читателя разбирает любопытство на предмет того, как именно выглядел этот Абеллино, пусть вообразит себе молодого крепкого человека, телосложением вполне ладного, вот только лицо, представляющее собой самый зловредный вымысел карикатуриста – Мильтон мог бы изобразить таким уродливейшего из своих падших ангелов, – безнадежно портит его внешность. Волосы, черные и блестящие, при этом длинные и прямые, разметались по смуглой шее и желтому лбу. Рот настолько широк, что не закрывается полностью, поэтому наружу торчат десны и сероватые зубы, а из-за постоянных конвульсивных подергиваний, не стихающих ни на минуту, с лица не сходит ухмылка. Глаз – он у него всего один – сидит глубоко в глазнице, из-за чего видно один лишь белок, да и он скрыт темной нависшей бровью. В совокупности своей черты его являют собой гнуснейшее проявление всего самого грубого и скотского, что когда-либо изображали порознь на деревянных скульптурах, и наблюдателю остается только гадать, чем отмечена эта отталкивающая физиономия – печатью глупости, злокозненности или обоих вместе.

– Вот теперь я сыт! – вскричал Абеллино и бросил полный вина кубок на пол. – Можете говорить! Что вы хотите про меня знать? Я готов дать вам ответы.

– Первым делом… – заговорил Матео, – первым делом ты должен предъявить нам доказательства своей силы, ибо она – важнейшее условие для успеха всех наших предприятий. Умеешь ли ты драться?

– Сам не знаю; испытай меня.

Синтия отодвинула столик.

– Ну, Абеллино, с которым из нас предпочтешь схватиться? Которого, по твоему разумению, тебе удастся сбить с ног с той же легкостью, что и бедного нашего хилого Пьетрино?

И бандиты разразились хохотом.

– Так что же! – свирепо выкрикнул Абеллино. – Испытание – значит испытание. Может, все выйдете против меня?

– Приятель, – отозвался Матео, – послушай моего совета: попробуй для начала свои силы на мне, оцени, с какими людьми ты имеешь дело. Думаешь, мы бесхребетные мальчишки или изнеженные синьоры?

Абеллино ответил презрительной усмешкой. Матео рассвирепел. Соратники его завопили в голос и захлопали в ладоши.

– К делу! – порешил Абеллино. – Вот теперь я не прочь поразвлечься. Поберегитесь, любезные.

В тот же миг он, собравшись с силами, швырнул великана Матео через голову, будто ребенка, правой рукой сбил с ног Струццу, левой – Пьетрино, отшвырнул Томазо – тот кубарем покатился через всю комнату, а Балуццо растянулся, почти бездыханным, на ближайшей скамье.

Три минуты ушло у ошарашенных браво на то, чтобы очухаться. Абеллино издал громкий клич, а изумленная Синтия лишь дрожала – такой ужас внушало ей это зрелище.

– Клянусь кровью святого Януария! – наконец воскликнул Матео, потирая ушибленные суставы. – Да он нам в главари годится! Синтия, выдели ему самую лучшую комнату!

– Он, похоже, заключил сделку с нечистым, – проворчал Томазо, вправляя вывихнутое запястье.

Требовать второго испытания силы никто не решился. Ночь уже перевалила за половину, над морем занимался рассвет. Бандиты разошлись, каждый в свою комнату.

Глава IV

Кинжалы

При всем внешнем уродстве, Абеллино, этот итальянский Геркулес, довольно быстро сумел завоевать безраздельное уважение своих товарищей. Все его любили и ценили, не только за исключительные таланты в их разбойном ремесле, для которого он будто бы был создан, не только за выдающуюся физическую силу, но и за смекалку и нерушимое самообладание. Даже Синтия начала испытывать к нему некоторую приязнь, но… нет, он и впрямь был слишком уродлив.

Главарем опасной шайки считался – и Абеллино быстро дали это понять – Матео. Он был из тех, кто способен довести злодейство до высочайшей степени совершенства, не ведал страха, отличался коварством и проворством, а к угрызениям совести был склонен не более французского финансиста. Пожи`ву и деньги, которые ежедневно получали за пролитую кровь его подельники, приносили именно ему: он каждому выдавал его долю, оставляя себе не более того, что причиталось прочим. Список тех, кого он отправил в мир иной, был столь длинным, что он и сам в нем путался: многие имена улетучились из памяти, однако в час отдохновения любимым его занятием было пересказывать те кровопролитные истории, которые он еще помнил, – из самого похвального стремления вдохновить слушателей последовать его примеру. Оружие его хранилось отдельно от оружия других в специальном помещении. Здесь имелись кинжалы тысячи различных форм, с гардами и без, с двумя, тремя и четырьмя режущими краями. Здесь хранились духовые трубки, пистоли и мушкетоны, всевозможные яды самого разного действия, костюмы для принятия всевозможных обличий – в них можно было изображать монаха, иудея, нищего, солдата, моряка или гондольера.

Однажды он призвал Абеллино к себе в оружейную.

– Я вот что тебе скажу, – начал он, – разбойник из тебя получится бравый, это я уже вижу. Пришло тебе время самому зарабатывать хлеб, который доселе ты получал от наших щедрот. Смотри! Вот кинжал из первоклассной стали: плату мы за него берем по дюймам. Если погрузить его в грудь противника на один дюйм, с нанимателя причитается один цехин, на два дюйма – десять, на три – двадцать; если же до рукояти, ты волен назвать собственную цену. Вот клинок из стекла: пронзил им кожу – и противник обречен. Сразу после удара клинок нужно обломить в ране. Отломанный кончик обрастет плотью и останется внутри до дня воскресения! А еще взгляни на этот металлический нож: внутри его полость, куда залит яд, – стоит нажать вот на эту пружинку, и всякого, кого хоть слегка задело острие, ждет смерть. Возьми эти кинжалы. Вручая их тебе, я выдаю тебе капитал, на который можно заработать высокий и очень ценный процент.

Абеллино принял у Матео инструменты убийства – и рука его дрогнула.

– Какие же огромные суммы нужно награбить для того, чтобы обзавестись столь надежным оружием!

– Негодник! – прервал его Матео и оскорбленно насупился. – Грабеж среди нас дело невиданное. Как? Или ты принял нас за обычных воров, рядовых татей, что срезают кошельки и вламываются в дома, – за злодеев столь низменного, малопочтенного толка?

– Похоже, ты хочешь, чтобы я принял вас за кого пострашнее. Будем говорить в открытую, Матео: злодеям такого толка достаточно унести кошелек или шкатулку, которые несложно заполнить заново; мы же забираем у людей сокровища, которые даются лишь единожды: унес их – и уже не вернуть. Так что мы все же куда более беспринципные грабители!

– Клянусь домом Лорето![116] Да ты у нас моралист, Абеллино!

– Ладно, Матео, я задам тебе только один вопрос. Как ты думаешь, в день Страшного суда кто станет держать голову выше, грабитель или убийца?

– Ха-ха-ха!

– Только не подумай, что Абеллино ведет такие речи от недостатка решимости. Скажи одно слово – и я перебью половину венецианских сенаторов, но все же…

– Глупец! Скажу тебе, что не пристало браво верить в древние нянюшкины сказки о пороке и добродетели. Что есть добродетель? Что есть порок? Всего лишь условности, освященные законами государства, традиции нравственности и воспитания; но то, что в одно время признано честным, в другое может быть провозглашено бесчестием по чистой прихоти: если бы сенат не запретил нам в открытую высказывать свое мнение по поводу венецианской политики, в подобных высказываниях не было бы ничего дурного; если бы сенат заявил, что высказывать подобные мнения можно, тогда то, что сегодня считается преступлением, завтра снискало бы себе всяческие похвалы. Так что прошу тебя, отбросим подобные сомнения. Мы такие же мужчины, как дож и его сенаторы, нам не менее, чем им, пристало пренебрегать законами добра и зла, изменять законы о добре и зле и самолично провозглашать, что порок, а что добродетель.

Абеллино рассмеялся. Матео же продолжил, оживляясь все больше:

– Ты, может, скажешь мне, что занятие наше бесчестно. А что, собственно говоря, такое честь? Слово, пустой звук, чистая химера воображения! Выйди на людную улицу и спроси, в чем состоит честь. Скряга тебе ответит: «Быть честным – значит быть богатым, и более всего в чести тот, у кого в мошне больше цехинов!» – «А вот и нет! – воскликнет сластолюбец. – Честь состоит в том, чтобы тебя любила писаная красавица и при этом добродетель не мешала бы ей противиться твоим домогательствам!» – «А вот и нет! – прервет его военачальник. – Подлинная честь приобретается завоеванием городов, истреблением армий, опустошением целых провинций!» Ученому мужу известность и уважение приносит число написанных или прочитанных им страниц, лудильщику – число чайников и горшков, которые он сделал или запаял; монахине – число добрых дел, которые она совершила, или дурных, от которых смогла воздержаться; кокетке – список ее поклонников, Республике – число ее провинций; выходит, мой друг, у каждого свое понятие о том, что такое честь. И чего бы тогда браво не думать, что для него честь состоит в том, чтобы достичь совершенства в своем ремесле и недрогнувшей рукой вгонять клинок в сердце врага?

– Да уж, Матео, прямо жаль, что ты выбрал для себя поприще браво; университеты лишились великолепного преподавателя философии.

– Ты так думаешь? А на деле вот оно как, Абеллино: воспитывался я в монастыре, отец мой был почтенным прелатом из Лукки, а мать – монахиней ордена урсулинок, ее очень уважали за добродетель и ревностность в вере. Так вот, синьор, Богу было угодно, чтобы я с усердием постигал всяческие науки: отец мой, добрый человек, хотел сделать из меня светоч церкви, но я быстро понял, что я скорее факел, которым эту церковь можно поджечь. Я последовал собственным склонностям, однако время, потраченное на учение, не считаю пропавшим втуне, поскольку освоил философию и уже не стану пугаться фантомов, созданных моим собственным воображением. Следуй моему примеру, друг, а пока – прощай.

Глава V

В одиночестве

Абеллино уже провел в Венеции полтора месяца, но за отсутствием то ли подходящих возможностей, то ли желания клинки его так и дремали в ножнах. Отчасти дело было в том, что пока не до конца освоился со всеми ходами и переходами, проулками и переулками города, а отчасти в том, что он пока не нашел ни одного заказчика, которому требовалась верная рука для выполнения его убийственных замыслов.

Праздность была для него крайне мучительна: он стремился совершать поступки, но был обречен на бездействие.

Вот и бродил он с печалью в сердце по Венеции, ведя равный счет шагам и вздохам. Часто появлялся в публичных местах, в тавернах, садах, повсюду, где предавались развлечениям. Но нигде не мог он обрести того, что искал, – покоя.

Однажды вечером забрел он, среди других посетителей, в общественный сад, расположенный на одном из самых красивых из венецианских островов. Переходя от одной купы деревьев к другой, он добрался до берега, лег там и стал следить за игрою волн, блиставших в лунном свете.

– Четыре года назад, – произнес он со вздохом, – в такой же божественно прекрасный вечер я сорвал с уст Валерии первый поцелуй и впервые услышал от нее признание, что она меня любит.

Он умолк и погрузился в меланхолические воспоминания, проходившие чередой перед его мысленным взором.

А вокруг было так тихо, так спокойно! Ни один ветерок не вздыхал среди стеблей травы; лишь в груди Абеллино ярился шторм.

– Четыре года назад мог ли я помыслить о том, что придет день, когда я превращусь в венецианского браво? Ах, куда вы умчались, золотые надежды и помыслы о славе, что дразнили меня улыбкой в счастливые дни юности? Я браво; быть нищим и то достойнее. Когда мой добрый отец, в порыве родительского тщеславия, обхватывал меня руками за шею и восклицал: «Сын мой, ты еще прославишь имя Розальво!» – господи, я ведь слушал его, и кровь моя кипела! О чем только я тогда не помышлял, какие только добрые и великие поступки не клялся совершить! Отца нет в живых, а сын его – венецианский браво! Когда наставники мои расточали мне хвалы и, обуянные самыми теплыми чувствами, хлопали меня по плечу, восклицая: «Граф, вы обессмертите древний род Розальво!» – ха! – в те благословенные минуты блаженного безумия сколь светлым, сколь дивным казалось мне будущее! Когда, совершив некое благое деяние, я в радости возвращался домой и видел, что Валерия спешит мне навстречу, раскрыв объятия, когда она прижимала меня к своей груди и до меня долетал ее шепот: «Ах, кто же способен не любить моего Розальво!» – господи! Ах, господи! Прочь, прочь, прелестные видения прошлого! Вы ввергаете меня в безумие!

Он вновь умолк, в ярости закусил губу, воздел иссохшую руку к небу, а другой крепко ударил себя по лбу:

– Наемный убийца, раб трусов и негодяев, соратник самых гнусных злодеев, на каких светит венецианское солнце, – вот кто теперь достойный Розальво. Стыд и срам – но именно этот гнусный жребий и кинула мне безжалостная судьба.

Он долго молчал, а потом вдруг вскочил на ноги; глаза его сверкали, выражение лица изменилось; дышать ему стало легче.

– И все же – клянусь богом! Если не суждено мне величия в облике графа Розальво, почему мне не достичь величия как венецианскому браво? Блаженные души! – вскричал Абеллино и опустился на одно колено, одновременно воздев руки к небесам, будто собираясь произнести страшную клятву. – О дух отца, о дух Валерии, я не окажусь вас недостойным! Услышьте меня, если призракам вашим дозволено блуждать поблизости, услышьте мою клятву: этот браво не посрамит своего происхождения, равно как и надежд, которыми вы утешаетесь в горестном смертном чертоге. Нет, клянусь жизнью: я стану первейшим виртуозом этого нечестивого ремесла и потомкам придется оказывать почет имени, которое прославят мои деяния.

Он нагнулся, коснувшись лбом земли, из глаз его хлынули слезы. Великие замыслы роились в его груди, он озирал немыслимые просторы, пока разум не затмился от громадности планов; прошел еще час, Абеллино вскочил, чтобы приступить к их претворению в жизнь.

– Но я не намерен вступать с пятью злосчастными головорезами в сговор, направленный против человеческой природы. Я один заставлю Республику трепетать, и не пройдет и восьми дней, как эти жалкие душегубы уже будут качаться на виселице. Не бывать более в Венеции пяти бандитам: здесь будет обитать один, и только один, и этот единственный выступит против самого дожа, сам станет судить, где добро, а где зло, сам будет наказывать и награждать в меру своих суждений. Не пройдет и восьми дней, а государство уж будет очищено от присутствия этих выродков – после чего я останусь здесь один. И тогда все злодеи Венеции, которые до сих пор давали работу кинжалам моих соратников, переметнутся ко мне; тогда я узнаю имена и свойства этих трусливых убийц, всех этих знатных нечестивцев, с которыми Матео и его товарищи ведут кровавый торг. И тогда… Абеллино! Абеллино – вот мое имя. Услышь его, Венеция, – услышь и вострепещи!

Опьяненный этими безумными надеждами, он выбежал из сада. Подозвал гондольера, прыгнул на борт и поспешил к жилищу Синтии, обитатели которого уже пребывали в объятиях Морфея.

Глава VI

Розабелла, прекрасная племянница дожа

– Итак, товарищ, – обратился на следующее утро Матео к Абеллино, – сегодня ты сделаешь свой первый шаг на нашем общем поприще.

– Сегодня! – хрипло пробормотал Абеллино. – И на ком предстоит мне доказать свою сноровку?

– Надо сказать, что это всего лишь женщина, но молодому новичку негоже давать слишком сложные задания. Я буду лично тебя сопровождать и проверю, как ты пройдешь первое испытание.

– Гм! – откликнулся Абеллино и смерил Матео взглядом с ног до головы.

– Сегодня после четырех ты отправишься со мною в сады Долабелла – они расположены в южной части Венеции. Мы оба, само собой разумеется, будем в чужом обличье. В этих садах находятся прекрасные ванны, и после их посещения племянница дожа, дивная Розабелла с Корфу, часто прогуливается там без охраны. Так что… ты меня понимаешь?

– И ты намерен меня сопровождать?

– Я лично буду свидетелем твоей первой авантюры; так я поступаю со всеми.

– И на сколько дюймов должен я всадить в нее кинжал?

– До рукояти, дружище, до самой рукояти! Она должна умереть, и нам обещано царское вознаграждение; после кончины Розабеллы денег нам хватит на всю жизнь.

Они обговорили все прочие подробности. Уж миновал полдень, часы на соседней церкви бенедиктинского монастыря пробили четыре, и Матео с Абеллино тронулись в путь. Они дошагали до садов Долабелла, где в тот день оказалось необычайно оживленно. Тенистые аллеи были запружены прогуливающимися дамами и кавалерами; в каждой беседке сидели представители венецианской знати. В каждом уголке вздыхали влюбленные парочки, дожидаясь желанных сумерек, со всех сторон доносились звуки музыки и пения, чаруя своей гармонией слух.

Абеллино смешался с толпой. Почтенного вида напудренный парик скрывал уродство его черт; походкой и манерами он подражал подагрическому старику и, опираясь на костыль, медленно вышагивал меж гуляющих. Благодаря богато расшитому наряду встречали его с уважением, и никто не чурался возможности вступить с ним в беседу касательно погоды, коммерческих дел Республики или происков ее врагов; Абеллино без труда поддерживал разговор на все эти темы.

В результате он довольно скоро прослышал, что Розабелла точно в садах, узнал, во что она одета и на каких дорожках ее можно встретить.

Туда он сразу же и отправился, а за ним по пятам следовал Матео.

Розабелла с Корфу, первая красавица Венеции, сидела одна в уединенной беседке.

Абеллино приблизился и пошатнулся у самого выхода, будто от внезапной слабости, чем и привлек внимание Розабеллы.

– Ах, господи! – вскричала она. – Неужели рядом нет никого, кто проявил бы сострадание к недужному старику?

Прелестная племянница дожа тут же вышла из беседки и бросилась на помощь страдальцу.

– Что с вами такое, добрый синьор? – осведомилась она мелодичным голосом, с благожелательной тревогой на лице.

Абеллино указал рукой в сторону беседки, Розабелла завела его внутрь, усадила на дерновую скамью.

– Да вознаградит вас Бог, синьорина, – слабым, запинающимся голосом произнес Абеллино.

Потом он поднял глаза, их взгляды встретились, и ее бледные щеки зарделись.

Розабелла молча стояла перед убийцей в облике старца и вся дрожала от нежного сочувствия к недужному незнакомцу; ах, выражение неподдельного интереса всегда делает прекрасных женщин еще прекраснее! Она склонила хрупкий стан к человеку, которому заплатили за то, чтобы ее убить, и, помолчав, с бесконечной лаской осведомилась:

– Вам не лучше?

– Лучше? – выговорил слабым голосом лицемер. – Лучше… ах да, да, да. Вы… вы племянница дожа, высокородная Розабелла с Корфу?

– Она самая, почтенный синьор.

– Ах, синьорина, я должен сказать вам одну вещь. Будьте настороже – нет, не вздрагивайте! То, что я сейчас вам сообщу, чрезвычайно важно и требует величайшего благоразумия. Ах, откуда берутся столь жестокие люди! Синьорина, ваша жизнь в опасности.

Девушка отшатнулась, румянец схлынул с ее лица.

– Хотите взглянуть на того, кого наняли вас убить? Вы не умрете, но если вам дорога жизнь – ни слова!

Розабелла не знала, что и думать; теперь этот старик внушал ей ужас.

– Ничего не бойтесь, синьорина, не бойтесь; вам нечего страшиться, пока я рядом с вами. Вы даже не успеете выйти из этой беседки, а уж злодей испустит дух у ваших ног.

Розабелла дернулась, будто с намерением убежать, но тут сидевший с ней рядом слабосильный старик внезапно преобразился. Еще минуту назад ему едва хватало сил произнести несколько фраз, он дрожал как осина, осев на скамью в беседке, а теперь вскочил с неожиданным проворством и удержал ее одною рукой.

– Ради всего святого, отпустите меня! – взмолилась она. – Позвольте уйти!

– Ничего не бойтесь, синьорина; вы под моею защитой.

Произнеся эти слова, Абеллино поднес к губам свисток и отрывисто свистнул.

Из рощицы неподалеку тут же показался Матео и вбежал в беседку. Абеллино швырнул Розабеллу на дерновую скамью, сделал несколько шагов Матео навстречу и погрузил кинжал ему в сердце.

Главарь разбойников, не издав ни звука, осел к ногам Абеллино; из горла его вырвался последний хрип, и после недолгих, но страшных конвульсий все было кончено.

Только после этого убийца Матео вновь обвел беседку взглядом и увидел Розабеллу – она лежала на скамье почти без чувств.

– Ваша жизнь вне опасности, прекрасная Розабелла, – сказал он. – Злодей, который привел меня сюда, дабы я лишил вас жизни, истекает кровью. Приободритесь, возвращайтесь к своему дяде-дожу и скажите, что жизнью своей вы обязаны Абеллино.

Розабелла не в силах была говорить. Она, дрожа, простерла к своему спасителю руки, схватила его ладонь и в немой благодарности прижала к губам.

Абеллино с восторгом и изумлением взирал на прекрасную страдалицу; да и кто бы не растрогался, глядя на нее в такой момент? Розабелле едва сравнялось девятнадцать лет; стройный изящный стан облекало тонкое белое одеяние, спадавшее тысячей складок; в голубых глазах с поволокой светилась незамутненная невинность; на лоб, гладкий, как слоновая кость, спускались завитки блестящих черных волос, щеки белели, ибо ужас лишил их красок; такова была Розабелла – существо, при сотворении которого природа, похоже, не пожалела ничего, потребного для создания образа женской красоты, – такова она и была; поэтому можно простить несчастному Абеллино, что он на несколько минут застыл, зачарованный, и за эти несколько минут лишился сердечного покоя навсегда.

– Клянусь Создателем! – воскликнул он наконец. – О, сколь ты прекрасна, Розабелла! Даже Валерия не была прекраснее.

Он склонился к ней и запечатлел на бледных щеках красавицы пламенный поцелуй.

– Оставь меня, ужасный человек, – пробормотала она, запинаясь от ужаса. – Ах! Оставь.

– Розабелла, ну почему ты столь прекрасна и почему я… ведомо ли тебе, кто поцеловал тебя в щеку, Розабелла? Ступай и скажи своему дяде, гордому дожу: «То был браво Абеллино», – произнес он и выбежал из беседки.

Глава VII

Невеста Браво

Не без веского основания Абеллино ретировался столь поспешно. Прошло несколько минут – и к беседке случайно приблизилась большая компания; пришедшие с изумлением обнаружили труп Матео и бледную, трепещущую Розабеллу.

Тут же вокруг собралась толпа. Она росла с каждой минутой, и Розабелла вынуждена была повторять рассказ о том, что с ней произошло, для каждого новоприбывшего.

Наконец придворные дожа, оказавшиеся в числе зевак, поспешили призвать ее телохранителей; Розабеллу уже дожидалась гондола, и вскоре перепуганная девушка оказалась в безопасных стенах дворца своего дяди.

Тщетно остановили движение всех гондол; тщетно досматривали каждого, кто оказался в садах Долабелла в момент обнаружения трупа наемного убийцы. Абеллино исчез без следа.

Весть об этом странном событии лесным пожаром распространилась по всей Венеции. Абеллино – ибо Розабелла твердо запомнила это ужасное имя и, рассказывая о своих приключениях, сообщила его едва ли не каждому венецианцу – Абеллино стал предметом всеобщего изумления и любопытства. Все как один сочувствовали несчастной Розабелле – ей такое пришлось пережить! – поносили злодея, который заплатил Матео за ее смерть, и пытались сопоставить всевозможные обстоятельства, выдумывая одну гипотезу за другой: трудно было определить, которая из них наименее правдоподобна.

Все, кто слышал об этом событии, рассказывали о нем снова и снова, а рассказывая, добавляли что-то от себя, пока наконец из рассказов не вырос целый авантюрный роман, который можно было бы целомудренно озаглавить «Сила красоты», ибо венецианцы и венецианки пришли к наиболее удобным для них выводам: что Абеллино наверняка убил бы Розабеллу, но был сражен ее несказанной красотой. Но хотя вмешательство Абеллино и спасло девушке жизнь, все высказывали сомнения в том, что это происшествие придется по душе ее суженому, князю Мональдески, высокородному неаполитанцу, обладателю несметных богатств и многочисленных связей. Дож уже довольно давно вел тайные переговоры о браке своей племянницы с этим могущественным аристократом, который вот-вот должен был прибыть в Венецию. Истинные причины его прибытия все же оказались раскрыты и более не являлись тайной ни для кого, кроме Розабеллы, которая никогда еще не видела князя и даже представить себе не могла, почему его грядущий визит вызывает у всех такое любопытство.

В первое время историю рассказывали так, что Розабелла выглядела настоящей героиней; но со временем женщины начали завидовать тому, какая роль выпала ей в этом приключении. Поцелуй, которым ее наградил браво, стал для них великолепным предлогом для того, чтобы вбросить несколько злокозненных инсинуаций.

– Он оказал ей величайшую услугу, – заметила одна, – и трудно сказать, сколь далеко зашла прекрасная Розабелла в порыве горячей благодарности, пытаясь вознаградить своего спасителя.

– Воистину, – ответила другая, – и что до меня, сдается мне, что вряд ли какой мужчина, оказавшись наедине с миловидной девушкой, которой он только что спас жизнь, удовлетворился бы единственным поцелуем.

– Ладно-ладно, – перебила их третья, – не станем судить ее строго; возможно, все произошло именно так, как излагает синьорина, хотя не могу не отметить, что господа этой профессии редко ведут себя столь достойно, и вообще я впервые слышу о браво с платоническими наклонностями.

Короче говоря, Розабелла и ужасный Абеллино дали праздным, склонным к суесловию венецианцам столько поводов для пересудов, что в конце концов племянница дожа стала повсеместно известна под почетным прозвищем Невеста Браво.

Впрочем, никому эта история не доставила стольких хлопот, как самому дожу, доброму, но непомерно гордому Андреасу. Он немедленно издал указ усилить наблюдение за всеми личностями подозрительной наружности, удвоил ночную стражу и направил шпионов по следу Абеллино, но все тщетно. Где скрывается браво, так и не выяснили.

Глава VIII

Заговор

– Проклятие! – вскричал Пароцци, высокородный венецианский дворянин: наутро после убийства Матео он в исступлении мерил шагами свои покои. – Все теперь рассуждают о промашке злодея, а я не в состоянии постичь, почему он потерпел неудачу. Или кто-то раскрыл мой замысел? Я прекрасно знаю, что Веррино любит Розабеллу. Мог ли он стравить этого гнусного Абеллино с Матео и заставить его разрушить все мои планы? Похоже на правду, и теперь, когда дож задастся вопросом, кто нанял убийцу, чтобы устранить его племянницу, подозрение сразу же падет на меня – отвергнутого возлюбленного, за которого Розабелла отказалась выйти замуж и которого Андреас ненавидит так, что нет никакой надежды на примирение. И вот, взяв след – Пароцци! Пароцци! – сумеет ли Андреас проникнуть в суть моих планов, узнает ли, что я встал во главе ватаги юнцов с куриными мозгами – я бы даже сказал, детей с куриными мозгами – из тех, что, дабы избежать розги, поджигают отцовские дома. Откроется ли все это Андреасу?..

Тут размышления его прервали. Вошли Меммо, Фальери и Контарино, трое молодых высокородных венецианцев, неизменные спутники Пароцци, люди слабые и умом и телом: транжиры, гуляки, известные всем венецианским ростовщикам и задолжавшие им куда больше, чем они смогли бы заплатить даже при получении отцовского наследства.

– Как же так, Пароцци? – вскричал, входя, Меммо – распутник с лицом, помеченным приметами сладострастия, которому он посвятил всю свою жизнь. – Я едва оправился от потрясения. Скажи, ради бога, эти слухи истинны? Ты действительно нанял Матео, чтобы он убил племянницу дожа?

– Я? – воскликнул Пароцци и поспешно отвернулся, чтобы скрыть смертельную бледность, разлившуюся по его лицу. – Как ты мог заподозрить меня в таком коварстве? Право же, Меммо, ты выжил из ума!

Меммо. Клянусь душой, я всего лишь излагаю факты. Вот спроси у Фальери: он расскажет подробнее моего.

Фальери. Да уж, Пароцци, я знаю наверное: Ломеллино доложил дожу в качестве неопровержимого факта, что ты, и только ты мог поручить Матео убийство Розабеллы.

Пароцци. А я повторяю снова: Ломеллино сам не знает, что говорит.

Контарино. Ну ладно, ты, главное, будь настороже. Андреас во гневе ужасен.

Фальери. Это он-то ужасен! Говорю вам: он просто презренный остолоп! Да, возможно, он не лишен смелости, а вот мозгов у него ни капли.

Контарино. А я вам скажу, что Андреас храбр как лев и хитер как лисица.

Фальери. Пф! Пф! Да все давно полетело бы в тартарары, не будь в этом триумвирате советников – да разразит его Господь! – голов поумнее. Лиши его помощи Паоло Манфроне, Конари и Ломеллино – и дож останется стоять, точно тупица-школяр, которого вызывали отвечать, а он не выучил урока.

Пароцци. Фальери совершенно прав.

Меммо. Воистину.

Фальери. А еще Андреас – гордец, как и всякий разбогатевший нищеброд, который нацепил на себя первый свой расшитый кафтан. Клянусь святым Антонием, в последнее время он стал совершенно невыносим! Вы заметили, что он каждый день приумножает число своих приспешников?

Меммо. Да, с этим не поспоришь.

Контарино. А кроме того, до каких немыслимых пределов он распространил свое влияние! Синьория, куаранти, прокураторы Святого Марка и авокатори[117] – все думают и действуют только так, чтобы доставить дожу удобство и удовольствие! Все они в полной зависимости от благосклонности и причуд одного человека – этакие марионетки, которые кивают или качают деревянными головами, когда кукловод за сценой дергает за веревочки.

Пароцци. И все же обыватели боготворят этого Андреаса.

Меммо. Да, и это очень печально.

Фальери. Можете тем не менее поверить мне на слово: в ближайшее время фортуна от него отвернется.

Контарино. Возможно и такое, если мы все дружно навалимся на весла. Но что следует предпринять? Мы проводим все время в тавернах за выпивкой и картами и в результате оказались в таком океане долгов, в котором утонет и самый искусный пловец. Давайте все-таки совершим попытку. Поищем соратников во всех лагерях, подойдем к делу со всем усердием и дотошностью. Возможно, все еще переменится, ибо в противном случае, уж поверьте моему слову, друзья, не будет нам более места в этом мире.

Меммо. Да, вот вам истина, хотя и горькая: за последние полгода мои кредиторы едва не вынесли мне дверь своим стуком. Я утром пробуждаюсь ото сна, а вечером впадаю в дрему под одну и ту же музыку: их претензии.

Пароцци. Ха-ха-ха! Что до меня, мне нет нужды напоминать вам о моем положении.

Фальери. Не живи мы на столь широкую ногу, сидели бы сейчас спокойно в своих дворцах. Но притом, как все сложилось…

Пароцци. Да уж, притом, как все сложилось, боюсь, Фальери пустится читать нам нравоучения.

Контарино. Так оно всегда бывает со старыми грешниками, утратившими способность грешить. Тут-то они и начинают оплакивать свою былую жизнь и в полный голос рассуждать о покаянии и преображении. Что до меня, я вполне доволен тем, что позволяю себе сворачивать с избитых путей нравственности и добропорядочности. Тем самым я доказываю себе, что я не простой обыватель, который сидит, скорчившись, в уголке у очага, вялый и флегматичный, и вздрагивает всякий раз, как услышит про что-то необычайное. Воистину, природа сотворила меня для разврата, и я намерен следовать собственному предназначению. И действительно, если бы время от времени в мир не являлись люди вроде нас с вами, он впал бы в глубокий сон – мы же пробуждаем его, сокрушая старый порядок вещей, мешаем человечеству плестись вперед со скоростью улитки, обеспечиваем миллионам ленивцев загадки, над которыми они ломают голову, не будучи в состоянии их постичь, закладываем сотни новых мыслей в голову большинства – короче говоря, миру мы столь же полезны, сколь и ненастья, что рассеивают ядовитые испарения, которые в противном случае отравили бы всю природу.

Фальери. Клянусь честью, какие замысловатые рассуждения! Воистину, Контарино, Древний Рим понес невосполнимую утрату, не досчитавшись тебя среди своих ораторов. Жаль вот только, что в обертке из стольких изысканных слов совсем мало сути. Так вот: пока ты, с твоим редкостным даром красноречия, безжалостно испытывал терпение твоих благорасположенных слушателей, Фальери не терял времени зря и действовал. Кардинал Гонзага недоволен правительством – один Господь ведает, каким своим поступком Андреас превратил его в заклятого врага, – но, если говорить коротко, Гонзага теперь один из нас.

Пароцци (с изумлением и восторгом). Фальери, ты в своем уме? Кардинал Гонзага…

Фальери. Теперь с нами и душой и телом. Сознаюсь, поначалу мне пришлось немало пораспускать перед ним хвост, бахвалясь нашим патриотизмом, нашими великими замыслами, любовью к свободе и прочей дребеденью; но если коротко – Гонзага лицемер, а значит, наш человек.

Контарино (сжимая руку Фальери). Брависсимо, друг мой! Венеция увидит повторение заговора Катилины[118]. Ну а теперь моя очередь взять слово, ибо и я не сидел без дела после нашей последней встречи. Если честно, поймать я пока ничего не поймал, но заполучил в свои руки надежную сеть, в которую, как я надеюсь, попадется лучшая половина Венеции. Знаете ли вы маркизу Олимпию?

Пароцци. Разве не ведет каждый из нас список красавиц Республики? Как же мы могли забыть ту, что стоит в нем под первым номером?

Фальери. Олимпия и Розабелла – богини Венеции, и юноши наши не воскуряют благовония ни на каких других алтарях.

Контарино. Олимпия принадлежит мне.

Фальери. Как?

Пароцци. Олимпия?

Контарино. Как-как? Да что вы на меня уставились, будто я тут напророчествовал, что небеса рухнут на землю? Говорю же вам: сердце Олимпии принадлежит мне, и она доверяет мне безраздельно. Связь наша должна оставаться в глубочайшем секрете, но уверяю вас: любое мое желание – ее желание; вы знаете, она в состоянии заставить всех венецианских аристократов плясать под свою дудку – а уж она будет наигрывать те мелодии, которые ей по нраву.

Пароцци. Контарино, ты превыше всех нас.

Контарино. А у вас не было ни малейших подозрений насчет того, какого могущественного союзника я пытаюсь вам раздобыть?

Пароцци. Должен сказать, что, слушая вас, я краснею от стыда, ибо сам решительно ни в чем не преуспел. Одно могу сказать в свое оправдание: если бы Матео, подкупленный моим золотом, совершил убийство Розабеллы, то дож лишился бы той самой цепи, на которой он держит виднейших жителей Венеции привязанными к своему правительству. Исчезни Розабелла – и Андреас превратится в ничто. Знатнейшие семейства перестанут добиваться его дружбы – ибо их надежды соединиться с ним прочными узами через племянницу окажутся погребены в ее могиле. Ведь Розабелле предстоит унаследовать состояние дожа.

Меммо. Ну, я в этой затее могу сделать для вас одно: снабдить вас средствами. У старого паршивца, моего дядюшки, состояние которого после его смерти отойдет мне, подвалы набиты добром – и дряхлый скряга умрет по одному моему слову.

Фальери. Он и так уже слишком зажился на этом свете.

Меммо. Ну, я все никак не мог окончательно решиться на… вряд ли вы мне поверите на слово, друзья, но порой я впадаю в такую ипохондрию, что мне даже мерещится, будто я ощущаю укоры совести.

Контарино. Вот как? Ну так послушайся моего совета и уйди в монастырь.

Меммо. Наипервейшая задача состоит в том, чтобы отыскать наших старых знакомцев, соратников Матео, – к сожалению, доселе я всегда вел с ними дела только через их главаря, а потому не знаю, где они скрываются.

Пароцци. Как только они отыщутся, мы дадим им первое поручение: устранить троицу советников дожа.

Контарино. Мысль отличная, только это проще сказать, чем сделать. Ну что ж, друзья, по крайней мере с основной задачей мы определились. Либо мы похороним наши долги под обломками устройства нынешней Республики, либо подарим Андреасу наши головы – пусть укрепляет ими ее здание. В любом случае мы так или иначе обретем покой. Нужда своей змеехвостой плеткой загнала нас на самую вершину скалы, спастись оттуда можно, лишь проявив неслыханную дерзновенность, – в противном случае лететь нам с противоположного края в пропасть стыда и вечного забвения. Далее нужно обдумать еще одну подробность, а именно, как нам раздобыть средства для насущных трат и убедить других последовать за нами. Нам придется использовать все мыслимые уловки, чтобы залучить в союзницы самых высокопоставленных венецианских куртизанок. Все то, чего нам не дано добиться силой убеждения, бандитам – их кинжалами, а вельможам – их сокровищами, любая из этих Фрин[119] способна совершить при помощи одного-единственного взгляда. Там, где ужасы эшафота не устрашают, а наставления клириков выслушивают с безразличием, зазывный взгляд и ласковый посул часто творят чудеса. Колокол, возвещающий час свидания, часто звонит отходную по самым священным принципам и самым нерушимым обещаниям. Если же вам не удастся склонить на свою сторону умы этих женщин или если сами вы побоитесь запутаться в тех сетях, которые раскинули для других, – в этих случаях нужно будет прибегнуть к помощи святых отцов-исповедников. Льстите этой бесчинной братии; рисуйте им на чистом холсте будущего митры епископов, должности патриархов, короны кардиналов и ключи святого Петра; жизнью клянусь – они проглотят наживку и полностью окажутся в вашей власти. Эти лицемеры, что распоряжаются совестью ханжествующих венецианцев, крепко опутали всех – мужчин и женщин, богачей и нищих, дожа и гондольера – цепями суеверий и на этих цепях способны увести их, куда им заблагорассудится. Тем самым мы сэкономим тонны золота на вербовке союзников, а когда доверие их будет завоевано, совесть их останется спокойной – для нас главное обеспечить себе содействие исповедников, ибо их благословления и проклятия для большинства – ходкая монета. За дело, товарищи! Пора прощаться.

Глава IX

В жилище у Синтии

Едва свершив кровавое деяние, пересуды о котором охватили всю Венецию, Абеллино сменил платье и весь свой облик столь стремительно, что никто и не заподозрил, что именно он – убийца Матео. Он покинул сады, не вызвав ни малейших подозрений, и не оставил за собой никаких следов, по которым его можно было бы обнаружить.

Он вернулся в жилище Синтии. Стоял вечер. Синтия открыла дверь, Абеллино вошел в общие покои.

– А где остальные? – спросил он тоном столь свирепым, что Синтия задрожала.

– Спят с самого полудня, – ответила она. – Видимо, собираются ночью на какое-то дело.

Абеллино рухнул на стул и крепко задумался.

– Почему ты всегда так угрюм, Абеллино? – спросила Синтия, подходя ближе. – Именно угрюмость тебя и уродует. Прошу, не хмурься ты так, ибо от этого вид у тебя даже непригляднее, чем тот, который тебе даровала природа.

Абеллино не ответил.

– Право же, тебя даже покойник напугается! Ну же, Абеллино, будем друзьями; моя неприязнь к тебе все меньше, да и к внешности твоей я привыкла; сама не знаю, но…

– Ступай буди остальных! – рявкнул браво.

– Спящих? Пф, да пусть они спят, глупые злодеи. Или тебе страшно со мной наедине? Господи твоя воля, неужто я видом столь же ужасающа, как и ты? Неужто? Да ладно, взгляни на меня, Абеллино.

Сказать по правде, Синтия была девушкой достаточно миловидной: выразительные глаза ярко сияли, волосы блестящими прядями спадали на грудь, пухлые губы алели, и сейчас она вытянула их в сторону Абеллино. Но Абеллино еще не забыл священного касания щеки Розабеллы. Он резко встал и отвел, хотя и мягко, руку Синтии, лежавшую у него на плече.

– Разбуди остальных, милая, – попросил он. – Мне нужно срочно с ними переговорить.

Синтия заколебалась.

– Ступай же! – приказал он свирепо.

Синтия молча вышла, но на пороге приостановилась и погрозила ему пальцем.

Абеллино стремительно ходил взад-вперед по комнате, склонив голову и сложив руки на груди.

– Первый шаг сделан, – сказал он самому себе. – На свете стало одним моральным уродом меньше. Убив его, я не совершил греха, а лишь исполнил священный долг. Помоги мне, о Великий и Милостивый, ибо задача моя нелегка. Но если я преуспею в ее решении и наградой моим трудам станет Розабелла… Розабелла? Да неужто племянница дожа снизойдет до изгоя Абеллино? Нет, я безумец, что питаю такие надежды: им не суждено сбыться! Ах, никто и никогда не испытывал подобного трепета! Потерять голову с первого взгляда… но лишь одна Розабелла способна заворожить с первого взгляда… Розабелла и Валерия? Завоевать любовь двух таких женщин – хотя добиться этого и невозможно, но сама по себе попытка покроет меня славой. Да и столь дивные иллюзии способны хотя бы на миг подарить мне счастье, а убогому Абеллино, увы, нужно много иллюзий! Да уж, когда бы мир проведал о том, что я готов совершить, он проникся бы ко мне одновременно и любовью и жалостью.

Вернулась Синтия, следом за ней вошли четверо браво – они зевали, ворчали и явно не до конца проснулись.

– Ну-ну, гоните сон, друзья, – обратился к ним Абеллино. – Прежде чем я заговорю, убедитесь, что бодрствуете, ибо поведаю я вам сейчас вещи столь странные, что вы запросто сможете принять их за сон.

Браво слушали со смесью нетерпения и безразличия.

– Ну так и что? – осведомился, потягиваясь, Томазо.

– А то, что наш честный, мужественный, добродушный Матео убит – ни больше ни меньше!

– Как убит? – воскликнули все хором и с ужасом воззрились на браво, принесшего столь нежеланную весть; Синтия громко вскрикнула и, заламывая руки, почти без чувств осела в кресло.

Некоторое время стояла тишина.

– Убит! – повторил наконец Томазо. – И кем?

Балуццо. И где?

Пьетрино. Как? Нынче днем?

Абеллино. В садах Долабелла – его нашли истекающим кровью у ног племянницы дожа. А кто его сразил – она сама или один из ее поклонников, я не знаю.

Синтия (всхлипывая). Бедный наш милый Матео.

Абеллино. Завтра, примерно в это же время, вы увидите его тело на виселице.

Пьетрино. Как? Неужели кто-то его признал?

Абеллино. Вот именно! И уж вы мне поверьте, в роде его занятий тоже никто не сомневается.

Синтия. Виселица! Бедный наш милый Матео!

Томазо. Ловко сработано.

Балуццо. Будь проклят его убийца! И кто мог предвидеть подобное несчастье?

Абеллино. Да что такое? Вы правда объяты горем?

Струцца. Я не могу прийти в себя, оглушен внезапностью утраты.

Абеллино. Вот как? А я, клянусь жизнью, услышал эти новости и разразился хохотом. «Синьор Матео, – сказал я, – да возрадуется Создатель твоему благополучному прибытию».

Томазо. Что?

Струцца. Ты разразился хохотом? Убей меня, но я не вижу, что тут смешного.

Абеллино. Только не говори мне, что сам ты не боишься того, что с такой готовностью причиняешь другим. Какова твоя цель? Какая награда может стать итогом наших трудов? Только виселица или камень в висок! Какую память о своих деяниях оставим мы по себе? Только наши скелеты, пляшущие на ветру, опутанные звенящими цепями! Те, кто решил сыграть роль браво на сцене великого театра жизни, не должен бояться смерти, от чьей бы руки она ни наступила – лекаря или палача. Ну же, товарищи, соберитесь с духом!

Томазо. Легко сказать, только вот мне не по силам.

Пьетрино. Господи твоя воля, у меня зубы так и стучат.

Балуццо. Прошу тебя, Абеллино, сдержись на минуту-другую – веселье в такой миг повергает в ужас.

Синтия. Ах боже мой! Боже! Бедный мертвый Матео!

Абеллино. Ну и ну! Да что ж это такое! Синтия, жизнь моя, и не стыдно тебе так ребячиться? Право же, давай возобновим тот разговор, что я прервал, послав тебя разбудить этих почтенных синьоров. Ну, садись поближе, прелесть моя, награди меня поцелуем.

Синтия. Оставь меня, чудовище!

Абеллино. Как, красотка моя, ты передумала? Ладно, но, ежели тебе вдруг захочется любви, я, при всем желании, не смогу ответить тебе взаимностью.

Балуццо. Тысяча чертей, Абеллино, время ли сейчас нести чепуху? Оставь все эти глупости для более подходящего случая, давайте думать, что нам делать дальше.

Пьетрино. Да, сейчас не время говорить о пустяках.

Струцца. Скажи нам, Абеллино, ибо ты человек умный: как нам лучше поступить?

Абеллино (поразмыслив). Можно не делать ничего, а можно сделать очень многое. Осталось решить, какой из двух путей избрать. Либо мы останемся где есть и кем есть, будем и далее убивать честных людей ради очередного мошенника, посулившего нам золото и похвалу, – и приуготовимся к тому, что рано или поздно нас повесят, колесуют, сошлют на галеры, сожгут заживо, распнут или обезглавят – уж как там захочется верховным властям. Или…

Томазо. Или? Ну так?

Абеллино. Или нам следует поделить уже имеющуюся у нас добычу, покинуть пределы Республики, начать новую, лучшую жизнь и попытаться вымолить прощение у Небес. Денег у нас достаточно, нам нет нужды задаваться вопросом о хлебе насущном. Можете либо купить себе земельный надел в чужой земле, либо завести остерию[120], либо податься в коммерцию, либо заняться ремеслом – короче говоря, найти себе занятие по душе, оставив профессию наемного убийцы. После этого мы сможем выбрать себе жен из числа пригожих девиц собственного сословия, стать счастливыми отцами сыновей и дочерей, есть и пить в мире и неприкосновенности – и честностью нашей будущей жизнью загладить все прегрешения прошлой.

Томазо. Ха-ха-ха!

Абеллино. Как поступите вы, так и я: либо я пойду на виселицу или на колесо вместе с вами, либо стану честным человеком – как вам угодно. Ну, каково будет ваше решение?

Томазо. В жизни не слышал столь дурацких советов.

Пьетрино. Наше решение? Ну, его принять несложно.

Абеллино. А я надеялся, что вы меня послушаете.

Томазо. Что тратить попусту слова? Голосую за то, чтобы и дальше жить по-прежнему, занимаясь тем же ремеслом; оно приносит нам много золота, и мы можем позволять себе всяческие удовольствия.

Пьетрино. Дружище, ты будто прочитал мои мысли.

Томазо. Да, мы браво – но дальше-то что? Мы люди честные, и пусть дьявол заберет того, кто отважится сказать, что это не так. Однако в любом случае нам стоит посидеть несколько дней дома, дабы нас не обнаружили; я убежден, что шпионы дожа уже рыщут повсюду, пытаясь выйти на наш след. Но когда нас оставят в покое, первым делом должны мы отыскать убийцу Матео и свернуть ему шею в назидание прочим.

Все хором. Браво, брависсимо!

Пьетрино. Голосую за то, чтобы отныне Томазо стал нашим главарем.

Струцца. Да, пусть займет место Матео.

Все хором. Так тому и быть.

Абеллино. На что я от всей души говорю: аминь. Итак, решение принято.

Книга вторая

Глава I

День рождения

Следующий день после убийства Матео бандиты провели, не выходя за порог, в сильной тревоге, заперев двери и закрыв ставни на окнах; любой шум на улице вызывал у них смятение, любые шаги у двери заставляли дрожать.

А дворец дожа блистал роскошью, в нем гремело веселье. Дож праздновал день рождения своей прекрасной племянницы Розабеллы, и на пир собрались самые именитые граждане города, а также иностранные посланники и многие высокородные чужеземцы, оказавшиеся на тот момент в Венеции.

На расходы не поскупились, не пренебрегли ни единой возможностью доставить гостям удовольствие. Корифеи разных искусств состязались друг с другом, лучшие поэты Венеции почтили этот день строками, каких ранее не создавали, ибо предметом их была Розабелла; музыканты и виртуозы превзошли самих себя, ибо целью их было добиться благосклонности Розабеллы. Невиданное доселе сочетание всех мыслимых радостей затуманило воображение гостей, и гений восторга простер крыла свои над собравшимися, равно над юношами и стариками, над матронами и девицами.

Редко доводилось видеть почтенного Андреаса в столь приподнятом настроении. Был он крайне оживлен, на губах играла удовлетворенная улыбка, со всеми присутствовавшими вел себя обходительно и доброжелательно и делал все, чтобы гости не сознавали его превосходства. Иногда он заигрывал с дамами, миловидность которых служила главным украшением праздника, иногда бродил среди масок, которые разнородной фантастичностью своего облика и приподнятым тоном бесед оживляли бальный зал; а случалось, что он присаживался сыграть в шахматы с генералами и адмиралами Республики; но не раз и не два отрывался он от всех этих занятий, чтобы проследить восторженным взором за танцующей Розабеллой или в молчаливом благоговении вслушаться в звуки ее пения.

Ломеллино, Конари и Паоло Манфроне, трое ближайших друзей и советников дожа, будто бы позабыли о своих сединах и смешались с толпой юных красавиц, флиртовали то с одной, то с другой – стрелы остроумия летали туда-сюда, встречая пылкий и добродушный прием.

– Ломеллино, – обратился Андреас к своему другу, тот как раз вошел в салон, где дож по чистой случайности оказался наедине с племянницей, – воистину ты нынче смотришь веселее, чем когда мы осаждали Скардону[121] и вели ох какую непростую игру против турок.

Ломеллино. Я не посмею этого отрицать, синьор. Я и по сей день со смесью ужаса и удовлетворения вспоминаю ту ночь, когда мы наконец-то взяли Скардону и вынесли полумесяц за городские стены. Да уж, наши венецианцы сражались тогда как львы.

Андреас. Наполни кубок, почтим их память, старый солдат. Право на отдых ты завоевал своим мужеством.

Ломеллино. Верно, синьор, и сколь же приятно почивать на лаврах! Но если говорить честно, то лаврами своими я обязан лишь вам, ибо это вы обеспечили мне бессмертие. Ни одна душа в мире не узнала бы о существовании Ломеллино, не сражайся он в Далмации и на Сицилии под знаменами великого Андреаса и не способствуй своему командиру в завоевании вечных трофеев на пользу Республики.

Андреас. Добрый мой Ломеллино, боюсь, кипрское вино подогрело твое воображение.

Ломеллино. Нет, я прекрасно знаю, что не должен называть вас великим и хвалить вот так вот, в лицо; но я вам клянусь, синьор, я уже слишком стар, чтобы размениваться на лесть. Пусть ей предаются ваши придворные, ни разу еще не нюхавшие пороха и не сражавшиеся за Венецию и Андреаса.

Андреас. Ах ты, старый энтузиаст! А что, по-твоему, император того же мнения?

Ломеллино. Если окружение не ввело Карла Пятого в обман и если он не слишком горд, чтобы признать величие врага, то он, полагаю, говорит себе: «Есть на земле единственный человек, который внушает мне страх и которого я считаю достойным соперником, и человек этот – Андреас».

Андреас. Боюсь, он будет крайне недоволен, когда получит мой ответ на сообщение о том, что он взял в плен французского короля.

Ломеллино. Да, синьор, в его неудовольствии можно не сомневаться, но что из того? Пока жив Андреас, у Венеции нет оснований бояться его неудовольствия. А вот когда и вы, и ваши герои отойдете к вечному сну… тогда увы тебе, горемычная Венеция! Боюсь, что твой золотой век скоро склонится к закату.

Андреас. Почему? Или мало у нас многообещающих молодых придворных?

Ломеллино. Увы, большинство из них герои лишь на полях Венериных сражений. Герои попоек. Женоподобные тростинки, слабые и телом и духом. Но я заболтался и уклонился от сути. Воистину, войдя в лета, да еще и разговаривая с Андреасом, легко забыть про все остальное. Синьор, я пришел с просьбой, причем с просьбой существенной.

Андреас. Ты возбуждаешь мое любопытство.

Ломеллино. Неделю назад к нам прибыл молодой флорентийский аристократ по имени Флодоардо, юноша благородного вида, подающий большие надежды.

Андреас. И что же?

Ломеллино. Отец его был одним из моих ближайших друзей. Его уже нет в живых, но то был славный, щедрый старый аристократ. В молодости мы с ним служили на одном корабле, и он своей шашкой снес не одну увенчанную тюрбаном голову. Да уж, бравый был вояка.

Андреас. Прославляя храбрость отца, ты, похоже, забыл про сына.

Ломеллино. Сын его прибыл в Венецию и желает поступить на службу Республике. Прошу вас найти молодому человеку достойную должность: он обеспечит Венеции процветание, когда мы уже будем лежать в могилах, – и я готов отвечать вечным спасением за свои слова.

Андреас. Наделен ли он умом и талантом?

Ломеллино. В высшей мере; у него отцовское сердце. Согласитесь ли вы встретиться с ним, переговорить? Он здесь, среди масок в главном зале. Должен заранее сообщить вам одну вещь, в качестве примера его планов. Он слышал, что Венецию заполонили бандиты, и решил для себя, что первой его услугой Республике станет предание этих треклятых убийц, которым доселе удавалось избегать поимки нашей полицией, в руки правосудия.

Андреас. Вот как! Сомневаюсь, что у него хватит сноровки исполнить это обещание. Имя его Флодоардо, верно? Передай, что я согласен с ним переговорить.

Ломеллино. О! Значит, половина моего дела сделана, и я убежден, что доведу его до конца, ибо увидеть Флодоардо и не полюбить его так же сложно, как увидеть рай и не захотеть в него войти. Увидеть Флодоардо и проникнуться к нему неприязнью так же немыслимо, как слепцу проникнуться неприязнью к руке, удалившей с его глаз катаракту и даровавшей ему благословенный свет и красоту природы.

Андреас (с улыбкой). За все годы нашего знакомства я еще не слышал такого воодушевления в твоем голосе, Ломеллино! Ну, ступай приведи ко мне своего протеже.

Ломеллино. Спешу его отыскать. Что же до вас, синьорина, глядите повнимательнее. Повнимательнее, прошу!

Розабелла. О да, Ломеллино, приведите своего героя поскорее; вы раздразнили мое любопытство.

Ломеллино вышел.

Андреас. Что ж ты больше не танцуешь, дитя мое?

Розабелла. Я утомилась, а кроме того, меня удерживает любопытство – очень хочется взглянуть на этого Флодоардо, который, по словам Ломеллино, заслуживает столь щедрых похвал. Сказать вам правду, дражайший дядюшка? Мне кажется, что я с ним уже знакома. В зале был человек в маске и греческой тоге, внешности столь поразительной, что ему никак не удавалось смешаться с толпой. Даже самый невнимательный взгляд сразу бы вычленил его из тысячи. Высокая худощавая фигура, с грацией в каждом движении, а танцует он почти безупречно.

Андреас (улыбаясь и грозя ей пальцем). Ах, дитя, дитя!

Розабелла. Нет, милейший дядюшка, я лишь отдаю ему должное; совершенно не исключено, что грек и флорентиец – две разные персоны, однако, если верить описанию Ломеллино… О! Взгляните, дядюшка, взгляните вон туда; клянусь жизнью, это и есть тот грек!

Андреас. И с ним Ломеллино, они приближаются! Розабелла, твоя догадка верна.

Едва дож договорил, как в зал вошел Ломеллино в сопровождении рослого молодого человека в роскошном греческом наряде.

– О повелитель, – обратился к дожу Ломеллино, – дозвольте представить вам графа Флодоардо, который смиренно просит вашего покровительства.

Флодоардо обнажил голову в знак почтения, снял маску и низко склонился перед знатным властителем Венеции.

Андреас. Я слышал, вы пожелали поступить на службу Республике?

Флодоардо. Таково мое устремление, если ваша светлость сочтет меня достойным подобной чести.

Андреас. Ломеллино отзывается о вас крайне лестно; если то, что он говорит, правда, как так вышло, что вы не желаете послужить собственной родине?

Флодоардо. Причина в том, что моей родиной не управляет Андреас.

Андреас. Насколько я понял, вы намереваетесь отыскать логово бандитов, которые в последнее время заставили венецианцев пролить столько слез?

Флодоардо. Если ваша светлость сочтет меня достойным своего доверия, я готов поручиться головой за то, что доставлю их в руки ваших подчиненных, причем без промедления.

Андреас. Для иноземца это задача нелегкая. Мне любопытно будет узнать, сдержите ли вы свое слово.

Флодоардо. Вот и отлично. Завтра, в крайнем случае послезавтра я выполню свое обещание.

Андреас. И вы даете его с такой решимостью? Но известно ли вам, юноша, сколь опасная это задача – застать этих преступников врасплох? Их никогда не удается найти там, где их ждут, они постоянно оказываются в самых неожиданных местах; они одновременно и нигде, и везде. В Венеции нет ни единого закоулка, незнакомого нашим шпионам, все они давно обшарены, и тем не менее усилия нашей полиции тщетны – никто не в состоянии отыскать, где они скрываются.

Флодоардо. Мне все это известно, и знание это меня радует, ибо дает мне возможность доказать венецианскому дожу, что действую я не так, как обыкновенный авантюрист.

Андреас. Исполните же свое обещание и дайте мне об этом знать. На данный момент закончим разговор, ибо никаким неприятным мыслям не дóлжно затмевать радость, которой посвящен этот день. Розабелла, не хочешь ли ты присоединиться к танцу? Граф, поручаю вам ее.

Флодоардо. В жизни еще мне не доверяли подобного сокровища.

Во время разговора Розабелла стояла, облокотившись на спинку дядюшкиного кресла. Она повторяла про себя слова Ломеллино: «Увидеть Флодоардо и не полюбить его так же сложно, как увидеть рай и не захотеть в него войти», она смотрела на юношу и понимала, что Ломеллино не преувеличил. Когда дядя попросил Флодоардо сопроводить ее в танцевальный зал, щеки ее залил нежный румянец и Розабелла засомневалась, принять или отклонить руку, которую ей немедленно предложили.

А должен вам сказать, прекрасные мои дамы, подозреваю я, что немногим из вас удалось бы повести себя в подобной ситуации сдержаннее, чем Розабелла. Дело в том, что телосложение Флодоардо, равно как и его лицо, которое, казалось, служило проводником в сердца всех, кто в это лицо вглядывался, и черты его, вылепленные столь тонко, что если бы некий ваятель решил представить образец мужской красоты, ему не понадобилось бы ничего добавлять или исправлять, – все это будто бы твердило в полный голос: «В груди этого юноши бьется сердце героя». Ах, дамы, любезные мои дамы, воистину подобный мужчина способен внести смятение в мысли и чувства бедной юной барышни – нежной, ни о чем не подозревающей!

Флодоардо взял руку Розабеллы и повел девушку в танцевальный зал. Здесь объединились роскошь и веселье, под сводами металось эхо звуков музыки, пол содрогался под ногами множества танцоров – тысячами прелестных групп отражались они в бесчисленных подвесках сияющих люстр. Флодоардо и Розабелла не проронили ни слова, пока не дошли до дальнего конца огромного зала. Здесь они остановились возле открытого окна. Прошло несколько минут – они не обменялись ни словом. Иногда они смотрели друг на друга, иногда на танцоров, иногда на луну, а потом опять забывали друг про друга, про танцоров, про луну и полностью погружались в свои мысли.

– Ах, синьорина, – заговорил наконец Флодоардо, – можно ли представить себе горшее несчастье?

– Несчастье? – повторила Розабелла, вздрогнув; она будто бы пробудилась ото сна. – Какое несчастье, синьор? Кто несчастен?

– Тот, кому рок судил наблюдать эти элизийские радости, но никогда в них не участвовать. Тот, кто, умирая от жажды, видит перед собой полную чашу, но знает, что она предназначена не ему.

– А вы, синьор, и есть этот изгнанник из элизия? Вы тот жаждущий, что стоит рядом с чашей, наполненной для другого? Так вы предлагаете мне трактовать ваши слова?

– Вы трактуете их совершенно верно; а теперь скажите мне, дивная Розабелла, или я не несчастен?

– А в чем заключен тот элизий, в который вам не суждено войти?

– Элизий там, где Розабелла. Я вас не обидел, синьорина? – сказал Флодоардо и с почтительной нежностью взял ее за руку. – Вас смущает подобная откровенность?

– Вы уроженец Флоренции, граф Флодоардо. Здесь, в Венеции, нам не по душе подобные комплименты, – по крайней мере, они не по душе мне, и я уж всяко не хочу слышать их от вас.

– Клянусь жизнью, синьорина, я говорю то, что думаю! В словах моих нет ни грана лести.

– Смотрите, в зал вошел дож, а с ним Манфроне и Ломеллино; они станут искать нас среди танцующих. Встанем же в круг!

Флодоардо молча последовал за ней. Начался танец. О небеса! Сколь упоительно выглядела Розабелла, скользившая по залу под звуки прекрасной музыки в паре с Флодоардо! Сколь изумительно выглядел Флодоардо – легче пуха парил он в танце, а сияющие глаза его не видели ничего, кроме Розабеллы!

Он так и не надел маски и не покрыл голову; но все глаза оторвались от шлемов и наколок, пусть те помавали перьями и блистали самоцветами, и устремились к черным, как вороново крыло, кудрям Флодоардо, вольготно разметавшимся в воздухе. Со всех концов долетал восхищенный шепот, но те, о ком шептались, ничего не замечали. В тот момент ни Розабелле, ни Флодоардо не хотелось, чтобы им аплодировали, – им хотелось аплодировать лишь друг другу.

Глава II

Чужак из Флоренции

Со дня празднества во дворце у дожа прошло два дня. На второй день Пароцци сидел у себя в покоях, в обществе Меммо и Фальери. Свечи горели тускло, снаружи низко нависли тяжелые тучи; в душах молодых распутников воцарились мрак и уныние.

Пароцци (после долгого молчания). Вы что там, задремали оба? Эй, Меммо, Фальери, наполните кубки!

Меммо (равнодушно). Ну, чтобы доставить тебе удовольствие… но вино мне нынче не в радость.

Фальери. Мне тоже. У него вкус уксуса, хотя само по себе вино недурное: портит его лишь наше расположение духа.

Пароцци. Чтоб было пусто этим мерзавцам.

Меммо. Кому, бандитам?

Пароцци. Их нигде ни следа. От досады хочется кого-нибудь убить.

Фальери. А время-то уходит, нами того и гляди займутся, и сидеть нам тихонько в венецианских государственных тюрьмах, под насмешки граждан, да и нас самих. Хочется плоть на себе рвать от исступления.

(Общее молчание.)

Пароцци (яростно ударяя кулаком по столу). Флодоардо, Флодоардо.

Фальери. Через час-другой у меня аудиенция у кардинала Гонзаги – и какие новости прикажете ему сообщить?

Меммо. Ну-ну, вряд ли Контарино так долго отсутствует без причины; уверяю тебя, он появится и хоть чем-то нас порадует.

Фальери. Куда там! Клянусь спасением души, он сейчас лежит у ног Олимпии, позабыв про нас, Республику, бандитов и самого себя.

Пароцци. И что, никто из вас ничего не знает про этого Флодоардо?

Меммо. Как и о том, что произошло на дне рождения Розабеллы.

Фальери. Ну, одну вещь я о нем все-таки знаю: Пароцци испытывает к нему ревность.

Пароцци. Я? Просто смех! Да Розабелла может отдать свою руку хоть германскому императору, хоть венецианскому гондольеру – я и ухом не поведу.

Фальери. Ха-ха-ха!

Меммо. Одно невозможно отрицать, несмотря на зависть: Флодоардо – первый красавец во всей Венеции. Сомневаюсь, что в городе найдется хоть одна женщина, способная против него устоять.

Пароцци. Я бы и сам в этом усомнился, будь женщины такими же безголовыми, как и ты, то есть склонными смотреть лишь на шелуху, а не на скрытое в ней зерно…

Меммо. Женщины, к великому моему сожалению, обычно так и поступают…

Фальери. Насколько я понял, старина Ломеллино в очень тесных отношениях с этим Флодоардо. Говорят, он близко знал его отца.

Меммо. Именно он представил Флодоардо дожу.

Пароцци. Тише! Кажется, кто-то стучит в двери дворца!

Меммо. Кому это быть, как не Контарино. Вот сейчас мы и услышим, удалось ли ему отыскать бандитов.

Фальери (вставая со стула). Судя по походке, это действительно Контарино.

Дверь распахнулась. Поспешно вошел Контарино, закутанный в плащ.

– Добрый вечер, милостивые господа, – произнес он, сбрасывая плащ на пол.

Меммо, Пароцци и Фальери уставились на него в ужасе.

– Господи Всемогущий! – воскликнули они. – Что случилось? Ты весь в крови!

– Пустяки! – ответил Контарино. – Это вино? Живее налейте мне кубок, я умираю от жажды.

Фальери (передавая ему чашу). Но, Контарино, ты истекаешь кровью!

Контарино. Это я и без тебя знаю. И уж поверь, не сам себя изувечил.

Пароцци. Первым делом давай перевяжем твои раны, а потом ты расскажешь, что с тобой произошло. Слуги не должны знать про твои приключения – я сам выступлю в роли врача.

Контарино. Вы хотите знать, что со мной произошло? Шутка, почтенные синьоры, всего лишь шутка. Фальери, наполни-ка чашу заново.

Меммо. Я едва дышу от страха.

Контарино. Со мной было бы то же самое, будь я Меммо, а не Контарино. Да, крови из раны вытекло изрядно, но она неопасна. (Он разорвал свой дублет и показал обнаженную грудь.) Вот, товарищи, вы сами видите: всего лишь порез глубиной в каких-то два дюйма.

Меммо (содрогаясь). Пресвятая Дева! У меня от одного вида кровь холодеет.

Пароцци принес мазь, бинты и перевязал рану своего соратника.

Контарино. Старина Гораций прав. Философ может стать, кем ему вздумается: сапожником, царем, лекарем[122]. Заметьте, с какой изумительной сноровкой философ Пароцци расправляет для меня пластырь. Спасибо, друг, этого довольно. А теперь, товарищи, садитесь в кружок, я поведаю вам удивительную историю.

Фальери. Начинай.

Контарино. Едва опустились сумерки, я выбрался из дому, завернувшись в плащ, в надежде, по возможности, отыскать кого-то из этих бандитов. В лицо я их не знаю, как не знаю, известна ли им моя внешность. Вы, наверное, сочтете это дерзким поступком, но мне очень хотелось доказать вам, что, если человек подходит к делу решительно, он обязательно доведет его до конца. Я собрал кое-какие сведения касательно этих злодеев, пусть и весьма отрывочные, и решил действовать соответственно. Совершенно случайно наткнулся я на гондольера, внешность которого распалила мое любопытство. Я вступил с ним в беседу. Скоро мне стало ясно, что ему известно, где именно укрываются браво, и с помощью нескольких золотых монет и многочисленных льстивых слов я в конце концов купил его признание в том, что хотя сам он и не принадлежит к их шайке, но время от времени оказывает им содействие. Я тут же заключил с ним сделку; он провез меня на своей гондоле почти через всю Венецию, мы поворачивали то налево, то направо, в итоге я совершенно потерял понимание, в какой части города нахожусь. Потом спутник мой потребовал разрешения завязать мне глаза своим носовым платком, я вынужден был подчиниться. Прошло еще полчаса, и только тогда гондола остановилась. Он велел мне выйти, провел по одной улице, по другой и в конце концов постучал в некую дверь – я так и стоял с завязанными глазами. Дверь открыли и с большой осмотрительностью осведомились, что мне угодно, потом после недолгих колебаний меня все-таки впустили. С глаз моих сдернули платок, и выяснилось, что я нахожусь в небольшой комнате, в окружении четверых мужчин, чей вид отнюдь не внушал доверия, а также молодой женщины, которая (как мне показалось) и открыла мне дверь.

Фальери. Смелый ты человек, Контарино.

Контарино. Я понял, что терять время нельзя. Тут же швырнул кошелек на стол, наобещал им груды золота, и мы договорились конкретно, в какие дни и часы и по каким сигналам мы будем организовывать дельнейшие встречи. Для начала я попросил об одном: чтобы Манфроне, Конари и Ломеллино убрали со всей мыслимой поспешностью.

Все хором. Брависсимо!

Контарино. До этого момента все шло как по маслу, и один из новых моих приятелей как раз собрался проводить меня домой, как вдруг в комнату вступил нежданный посетитель.

Пароцци. И?

Меммо (с нетерпением). Да продолжай же ты, ради бога!

Контарино. Раздался стук в дверь, девушка пошла выяснить, кто явился. Через миг вернулась бледная как покойник и воскликнула: «Бегите! Бегите!»

Фальери. А дальше?

Контарино. А дальше в комнату ворвался целый легион сбиров[123] и жандармов, и как вы думаете, кто стоял во главе? Не кто иной, как этот чужак-флорентиец.

Все хором. Флодоардо? Неужели Флодоардо?

Контарино. Флодоардо.

Фальери. Какой демон привел его туда?

Пароцци. Клянусь всеми адскими фуриями! Жаль, что меня там не было!

Меммо. Да ладно тебе, Пароцци, ты теперь хотя бы знаешь, что Флодоардо не трус.

Фальери. Тише, дослушаем до конца.

Контарино. Мы застыли, точно изваяния, никто и пальцем не шевельнул. «Именем дожа и Республики, сдавайтесь и сложите оружие!» – вскричал Флодоардо. «Прежде сам дьявол сдастся тебе, чем мы!» – вскричал один из бандитов и выхватил у жандарма меч. Остальные сорвали со стен мушкеты, а что до меня, я первым делом потрудился погасить лампу, чтобы уж было не отличить друга от врага. Но чертова луна сияла даже сквозь ставни и частично заливала комнату своим светом. «Соберись-ка с мыслями, Контарино, – подумал я. – Если тебя здесь обнаружат, то, чего доброго, повесят за компанию». Я вытянул меч из ножен и кинулся на Флодоардо, однако мой удар, прекрасно рассчитанный, он отразил ударом сабли, которая блеснула, точно молния. Я дрался как одержимый, но на этот раз не помогло все мое искусство, я и глазом моргнуть не успел, а Флодоардо уже распорол мне грудь. Я понял, что ранен, и отскочил назад. В тот же миг грянули два пистолетных выстрела, и при свете вспышки я обнаружил боковую дверку, доступ к которой жандармы не потрудились перекрыть. Мне удалось незаметно выскользнуть в соседнюю комнату, выломать оконную решетку, спрыгнуть без увечий вниз, пересечь двор, перелезть через пару-тройку садовых изгородей, добраться до канала, где, по счастью, все еще дожидалась гондола, и уговорить лодочника побыстрее довести меня до площади Святого Марка – оттуда я поспешил сюда, изумляясь, что все еще жив. Вот какое у меня было инфернальное приключение.

Пароцци. Я сейчас ума лишусь.

Фальери. Все наши планы порушены. Чем больше вокруг нас неприятностей, тем дальше мы от своей цели.

Меммо. Сознаюсь, меня посетила мысль, что сами Небеса послали нам знак отступиться. Что скажете?

Контарино. Подумаешь, какие пустяки! От таких происшествий умы наши делаются лишь острее. Чем больше препятствий встречается на моем пути, тем тверже моя решимость их преодолеть.

Фальери. А бандиты знают, кто ты такой?

Контарино. Нет, им не только неизвестно мое имя, но они еще и считают меня подручным некоего влиятельного синьора, которому соратники дожа нанесли серьезное оскорбление.

Меммо. На мой взгляд, Контарино, ты должен поблагодарить Господа за столь удачное спасение.

Фальери. Но ведь Флодоардо в Венеции чужак – как он мог обнаружить логово бандитов?

Контарино. Этого я не знаю; возможно, как и я – по чистой случайности, но, клянусь Творцом, он дорого заплатит за эту рану.

Фальери. Флодоардо слишком уж спешит отличиться.

Пароцци. Флодоардо должен умереть.

Контарино (наполняя кубок). Да наполнится ядом следующая его чаша.

Фальери. Уж я обеспечу себе честь познакомиться с этим джентльменом поближе.

Контарино. Меммо, нам понадобятся туго набитые кошельки – в противном случае наша затея окончится провалом. Когда там твой дядюшка намерен отправиться в мир иной?

Меммо. Завтра вечером, но все же… да уж, меня бьет дрожь.

Глава III

Смятение нарастает

После дня рождения Розабеллы у всех венецианок, имевших хоть какие-то претензии на красоту и хоть самые отдаленные планы завоевать сердце мужчины, только и разговоров было что про обворожительного флорентийца. Он дал работу всем женским языкам, а те немногие, что не давали языкам воли, во искупление предавались собственным мыслям. Многие девы забыли про спокойный сон, многие опытнейшие кокетки вздыхали, накладывая белила и румяна перед зеркалом; многие недотроги забыли добровольно внушенные себе правила и что ни день показывались в садах и на променадах, где, судя по слухам, была надежда встретить Флодоардо.

А с того дня, когда он встал во главе сбиров, с несокрушимой решимостью вошел в логово бандитов и, рискуя жизнью, пленил их всех, имя его звучало на устах у мужчин не реже, чем на устах у женщин. Мужчины восхищались его мужеством и неколебимым присутствием духа по ходу столь опасного приключения; но еще сильнее были они поражены тем, с какой проницательностью он отыскал место, где скрываются браво, ибо до того это не удалось даже самым смекалистым офицерам прославленной венецианской полиции.

Дож Андреас чем дальше, тем охотнее поддерживал знакомство с блистательным молодым человеком, и чем больше он с ним беседовал, тем сильнее Флодоардо занимал его мысли. Решимость, с которой он оказал Республике столь важную услугу, вознаградили подарком, достойным самого императора, а кроме того, Флодоардо получил одну из самых важных государственных должностей.

Оба этих дара были поднесены тайно, но едва стало известно об особой благосклонности дожа к молодому человеку, как тот с подобающей скромностью и уважением отклонил оба дара. Он попросил лишь об одном одолжении: разрешить ему прожить свободно и независимо в Венеции один год, а по истечении этого срока обещал назвать тот род занятий, который сам он сочтет наиболее соответствующим его склонностям и способностям.

Флодоардо поселили в великолепном дворце его доброго старого покровителя Ломеллино, там он и обитал в полном затворничестве, изучая самые ценные образцы древней и современной литературы: он целыми днями не покидал своих покоев и редко показывался на публике, разве что по совсем исключительным случаям.

Однако дож, Ломеллино, Манфроне и Конари – те, кто выстроил славу Венеции на столь прочном основании, что расшатать его не смогли целые века; те, в чьем обществе ты как бы удалялся из круга простых смертных и вступал в беседу с небожителями, те, что столь благорасположенно приняли чужака-флорентийца в свой узкий круг и решили не жалеть сил, дабы превратить его в поистине великого человека, – так вот, они не могли не заметить, что жизнерадостность Флодоардо напускная, а сердце его точит тайная тоска.

Вотще Ломеллино, полюбивший юношу отеческой любовью, пытался выяснить причину его меланхолии; вотще достопочтенный дож старался развеять уныние, в котором пребывал его юный фаворит; Флодоардо оставался печальным и молчаливым.

А Розабелла? Розабелла изменила бы всем принципам своего пола, если бы оставалась веселой, пока Флодоардо грустил. Она сникла, взор то и дело затмевали слезы. День ото дня она делалась все бледнее, и дож, обожавший ее беззаветно, не на шутку встревожился о ее здоровье. Кончилось тем, что девушка действительно заболела: ее терзала лихорадка, она ослабела и не выходила из комнаты; жалобы ее при этом озадачивали самых опытных венецианских эскулапов.

В довершение всех этих нелегких испытаний, которые судьба послала Андреасу и его друзьям, однажды утром случилось одно происшествие, заставившее их встревожиться сильнее прежнего. В Венеции никогда еще не слыхивали о столь дерзких и безрассудных поступках, как тот, про который я вам сейчас расскажу.

Четверо арестованных Флодоардо бандитов – Пьетрино, Струцца, Балуццо и Томазо – были помещены под строгой охраной в темницу дожа, где их ежедневно допрашивали, и каждый восход солнца они встречали с мыслью, что он станет для них последним. Андреас и его ближайшие советники льстили себя надеждой, что общественному благополучию более ничто не угрожает, что Венеция полностью очищена от разбойников, которых можно превратить с помощью золота в орудия мщения и жестокости; и тут на всех статуях, расположенных на видных местах, на углах всех основных улиц и на колоннах всех общественных зданий, появилось следующее обращение:

ВЕНЕЦИАНЦЫ!

Струцца, Томазо, Пьетрино, Балуццо и Матео – пятеро храбрецов, равных которым не видывал свет; встань они во главе армий, они носили бы имя героев, – их называют бандитами, на деле же они жертвы несправедливой государственной политики. Да, для вас этих людей более не существует, но на их место пришел другой – имя его вы найдете в конце этого послания, – и он будет до конца предан душой и телом своим нанимателям. Я смеюсь над бдительностью венецианской полиции, смеюсь над хитроумным наглым флорентийцем, который собственной рукой тащит братьев своих на виселицу. Те, кому нужны мои услуги, да отыщут меня – ибо это совсем не сложно! Те же, кто станет искать меня с целью выдать правосудию, – отчайтесь и трепещите: я неуловим, вас же отыщу где угодно, причем тогда, когда вы этого совсем не ждете! Венецианцы, вы меня поняли! Горе тому, кто попытается открыть мое местонахождение, ибо тогда жизнь его и смерть окажутся в моей власти. А пишет сие венецианский браво Абеллино.

– Сто цехинов! – воскликнул разгневанный дож, дочитав это послание. – Сто цехинов тому, кто отыщет этого злокозненного Абеллино, и тысяча тому, кто передаст его в руки правосудия.

Но тщетно обшаривали шпионы все притоны Венеции, они не нашли никакого Абеллино. Тщетно любители легкой поживы, равно как и алчные и изголодавшиеся, затягивали свое пребывание в городе, ибо слишком заманчивым было обещание тысячи цехинов. Абеллино был осторожен, и хитроумие им не помогло.

Тем не менее кто-то постоянно утверждал, что опознал Абеллино, то в одном обличье, то в другом – старика, гондольера, женщины, монаха. Кто-то время от времени где-то его видел, вот только, как на грех, никто не мог сказать, где он появится в следующий раз.

Глава IV

Фиалка

В начале предыдущей главы я сообщил читателям, что Флодоардо овладела сильнейшая меланхолия, а Розабелла занедужила, однако я не сказал, чем были вызваны эти внезапные перемены.

В день своего прибытия в Венецию Флодоардо был сама жизнерадостность и становился душой всякой компании, но в один прекрасный день утратил все свое веселье; по странному совпадению в тот же самый день у Розабеллы проявились первые симптомы болезни.

Ибо в тот самый злосчастный день по прихоти судьбы – а может, и богини любви (у нее тоже бывают свои прихоти) – Розабелла забрела в сад своего дяди, куда доступ был открыт только самым близким друзьям дожа; сам дож частенько предавался там отдыху в одиночестве и молчании на закате душных дней.

Розабелла, погруженная в свои мысли, бесцельно бродила по широким тенистым аллеям сада. Иногда, поддавшись досаде, она срывала с изгороди ни в чем не повинные листочки и бросала их на землю; иногда вдруг останавливалась, чтобы потом снова двигаться вперед, снова останавливалась, поднимала глаза к чистому синему небу. Иногда ее прекрасная грудь вздымалась бурно и порывисто, иногда с коралловых уст срывался невольных вздох.

– Он так хорош собой! – произнесла она тихо и столь пристально уставилась в пустоту, будто увидела нечто, скрытое от взоров обычных людей. – Да, Камилла права, – заключила она, помолчав, и нахмурилась, будто имея в виду, что Камилла ошибается.

Эта самая Камилла была ее гувернанткой, подругой, наперсницей, можно сказать почти матерью. Розабелла рано лишилась родителей. Мать ее умерла, когда девочка едва могла пролепетать ее имя, а отец Жискардо с Корфу, капитан венецианского корабля, девять лет назад погиб в самом расцвете сил в стычке с турками. Камилла, достойнейшая особа, с великой честью носящая имя женщины, заменила Розабелле мать, воспитывала ее с младенчества, а теперь стала ее лучшей подругой, той, кому девушка поверяла все свои невеликие тайны.

Розабелла все еще предавалась размышлениям, когда эта самая дивная Камилла вышла с боковой тропинки и поспешила к своей воспитаннице. Розабелла очнулась от дум.

Розабелла. Ах, Камилла, дорогая, это ты? Что привело тебя сюда?

Камилла. Ты не раз называла меня своим ангелом-хранителем, а ангелу-хранителю полагается постоянно быть рядом с тем, кого он опекает.

Розабелла. Камилла, я все обдумывала твои доводы; не могу отрицать, что сказанное тобой совершенно справедливо, очень мудро, и все же…

Камилла. И все же, хотя твой здравый смысл со мной и согласен, сердце твое ему противится.

Розабелла. Да, именно так.

Камилла. И я не виню твое сердце за то, что оно со мной не согласно, бедняжка моя. Я же сказала тебе напрямик, что, будь я в том же возрасте, что и ты, и встреться на моем пути такой человек, как Флодоардо, я не осталась бы равнодушной к знакам его внимания. Не стану отрицать, юный чужестранец крайне привлекателен, а потому для любой женщины, сердце которой свободно, он крайне опасный спутник. Внешность у него очень располагающая, манеры любезные, и, хотя он и пробыл в Венеции совсем недолго, никто уже не сомневается в том, что он наделен множеством благородных и исключительных черт. Но, увы, он всего лишь бедный аристократ, и мало надежды на то, что богатый и могущественный венецианский дож отдаст свою племянницу за человека, который – давай называть вещи своими именами – явился сюда без гроша в кармане. Ах, дитя, я тебя уверяю: романтик-авантюрист не годится в мужья Розабелле с Корфу.

Розабелла. Любезная моя Камилла, да кто говорит про замужество? Я испытываю к Флодоардо лишь дружескую приязнь.

Камилла. Вот как! Значит, тебя вовсе не смутит, если одна из наших богатых дам предложит Флодоардо свою руку?

Розабелла (поспешно). О! Флодоардо никогда не примет ее предложения, Камилла; в этом я не сомневаюсь.

Камилла. Дитя, дитя, с какой готовностью ты предаешься самообману! Должна тебе сказать, что любая влюбленная девушка связывает – подчас бессознательно – стремление к вечному союзу с мыслью о вечной привязанности. Но если ты станешь предаваться подобным грезам касательно Флодоардо, ты жестоко оскорбишь своего дядю, добрейшего человека, который тем не менее вынужден подчиняться жесточайшим правилам политического этикета.

Розабелла. Я все это знаю, Камилла, но как мне заставить тебя понять, что я не влюблена во Флодоардо и не собираюсь в него влюбляться, что ни о какой любви даже и речи нет? Повторяю, я испытываю к нему искренние, пылкие дружеские чувства, – безусловно, Флодоардо этого заслуживает. Заслуживает, говорю я? Ах, чего только не заслуживает Флодоардо!

Камилла. Безусловно, дружеские, но и нежные тоже. Ах, Розабелла, ты понятия не имеешь, как часто эти обманщики берут маски взаймы друг у друга, чтобы залучить сердца ничего не подозревающих девушек! Ты понятия не имеешь, как любовь, завернувшись в плащ дружбы, прокрадывается в сердце, которое, если бы любовь подступилась к нему в собственном своем обличье, не впустило бы ее никогда! Короче говоря, дитя мое, поразмысли над тем, сколь многим ты обязана своему дяде; подумай, каких хлопот может стоить ему твоя склонность, и принеси в жертву долгу то, что пока еще остается чистой прихотью, которая, однако, в случае потворства может слишком глубоко запечатлеться в твоем сердце, так что потом ее уже не вытравишь никакими усилиями!

Розабелла. Твои слова справедливы, Камилла. Я и сама считаю, что мое расположение к Флодоардо – лишь мимолетный каприз, с которым легко справиться. Нет-нет, я вовсе не влюблена во Флодоардо – в этом можешь не сомневаться. Мне даже кажется, что я испытываю к нему определенную антипатию, ведь ты только что мне показала, что, проникнувшись к нему приязнью, я могу стать причиной неприятностей для моего добрейшего, прекраснейшего дядюшки.

Камилла (с улыбкой). Столь сильны в тебе чувства долга и благодарности?

Розабелла. О да, Камилла; да ты и сама впоследствии скажешь то же самое. Этот неприятный Флодоардо – сколько он мне причинил досады! Лучше бы он и вовсе не приезжал в Венецию. Уверяю тебя, он мне совсем не нравится.

Камилла. Как! Тебе не нравится Флодоардо?

Розабелла (опуская глаза). Нисколечко. Хотя я и не желаю ему ничего дурного, поскольку, знаешь ли, Камилла, у меня нет никаких причин испытывать к этому несчастному Флодоардо неприязнь.

Камилла. Ладно, возобновим этот разговор, когда я вернусь. У меня есть одно дело, меня ждет гондола. До свидания, дитя мое, и смотри не откажись от своего решения с той же поспешностью, с какой его приняла.

Камилла удалилась, Розабелла осталась одна – печальная, растерянная. Она принялась строить воздушные замки и тут же их разрушать. Придумывала желания и тут же корила себя за это. Часто оглядывалась в поисках чего-то, но и самой себе не решалась признаться, что именно ищет.

Вечер выдался душный, Розабелле пришлось укрыться от невыносимого зноя. В саду имелся небольшой фонтан, обросший мхом, над ним волшебные руки искусства и природы создали навес из плюща и жасмина. Туда Розабелла и направила свои стопы. Подошла к фонтану – и тут же отшатнулась, залившись краской, ибо на мшистом бордюре, затененный жасмином, волнующиеся цветки которого отражались в воде, сидел Флодоардо, сосредоточив взор на свитке пергамента.

Розабелла заколебалась, уйти или остаться. Флодоардо же вскочил, явно смущенный не меньше ее, и положил конец ее сомнениям, почтительно взяв ее за руку и проводив к сиденью, с которого только что поднялся.

Уйти тотчас же теперь было решительно невозможно, она нарушила бы все принципы хорошего воспитания.

Рука ее так и лежала в руке Флодоардо, но жест его оказался настолько естественным, что Розабелле и в голову не пришло произносить упреки. Но что ей делать теперь? Убрать руку? Зачем, ведь оттого, что он держит ее ладонь, нет никакого вреда, а ему это, похоже, доставляет такое счастье! Да и как могла нежная Розабелла заставить себя совершить действие столь жестокое – лишить человека того, что ему доставляет такое счастье, а ей не приносит никакого вреда?

– Синьорина, – произнес Флодоардо, только чтобы не молчать, – вы правильно поступаете, что дышите свежим воздухом. Вечер нынче дивный.

– Но я прервала ваши ученые занятия, синьор, – возразила она.

– Ни в коей мере, – откликнулся Флодоардо, после чего их занимательная беседа иссякла.

Оба потупили взоры, оба созерцали небеса и землю, деревья и цветы в надежде отыскать хоть какой-то предлог для возобновления разговора; но чем упорнее они искали, тем труднее оказывалось обнаружить искомое; в такой мучительной неловкости прошли целых две драгоценные минуты.

– Ах, какой дивный цветок! – внезапно воскликнула Розабелла, только чтобы прервать молчание, потом нагнулась и с видом крайней заинтересованности сорвала фиалку, хотя на самом деле та была ей в этот момент совершенно безразлична.

– Воистину дивный, – мрачно заметил Флодоардо и окончательно озлился на себя за то, что изрек такую банальность.

– Фиолетовый – самый прекрасный из всех цветов, – продолжала Розабелла. – Удачное сочетание красного и синего, ни один художник не способен воссоздать столь совершенный союз.

– Красный и синий, первый – символ счастья, второй – привязанности. Ах, Розабелла! Сколь завидна участь мужчины, который в один прекрасный день получит такой цветок из вашей руки! Счастье и привязанность соединены столь же неразрывно, как красный и синий, составляющий фиолетовый оттенок этого цветка.

– Вы придаете простому цветку значение, которого он совершенно не заслуживает.

– Когда бы мне знать, кто в один прекрасный день получит такой цветок из руки Розабеллы! Впрочем, я не имею права произносить такие слова. Не знаю, что нынче на меня нашло. Я только и делаю, что совершаю ошибки. Простите мне мою самонадеянность, синьорина. Я больше никогда не позволю себе столь бестактных расспросов.

Он умолк. Молчала и Розабелла.

Но хотя они и могли запретить губам вести диалог о скрытой приязни; хотя Розабелла и не произнесла: «Ты и есть тот, кто получит из моей руки этот цветок», хотя Флодоардо и не воскликнул: «Розабелла, подари мне эту фиалку и все, что в ней заключено!» – но глаза их отнюдь не молчали! Эти коварные толкователи скрытых чувств поведали друг другу куда больше, чем сердца были готовы поведать самим себе.

Флодоардо и Розабелла смотрели друг на друга так, что никаким речам уже не было места. Милая, нежная, восторженная улыбка заиграла на губах Розабеллы, когда глаза ее встретились с глазами юноши, которого она выбрала из всех живущих на земле; юноша же со смесью надежды и страха постигал смысл этой улыбки. Он все понял, сердце забилось громче, глаза засияли ярче.

Розабелла трепетала; глаза ее не могли более выдерживать пламень его взглядов, порожденный скромностью румянец окрасил ее лицо и грудь.

– Розабелла! – наконец промолвил Флодоардо чуть слышно, сам того не сознавая.

– Флодоардо! – точно так же вздохнула Розабелла.

– Отдайте мне фиалку! – воскликнул он, а потом опустился к ее ногам и смиренным, просительным тоном повторил: – О, отдайте мне ее!

Розабелла прижала цветок к груди.

– Взамен просите чего хотите. Если цена тому – царский трон, я заплачу ее или погибну. Розабелла, отдайте мне цветок!

Она кинула один быстрый взгляд на прекрасного просителя, а на второй уже не решилась.

– Мой покой, мое счастье, моя жизнь – и даже слава моя! – все зависит от одного: получу ли я этот цветочек. Отдайте мне его, и я тут же торжественно отрекусь от всего, что в мире считается ценным.

Цветок дрожал в ее белоснежной руке. Пальцы, державшие его, слегка разжались.

– Вы слышите меня, Розабелла? Я у ваших ног – или зря я прошу милостыни?

При слове «милостыня» девушка вспомнила про Камиллу и ее добропорядочные наставления.

«Что я делаю? – сказала она себе. – Или я забыла свои обещания, принятое решение? Беги, Розабелла, беги, или в этот час ты изменишь и самой себе, и своему долгу!»

Она разорвала цветок на мелкие части и презрительно швырнула на землю.

– Я вас поняла, Флодоардо, – вымолвила она. – И поскольку я вас поняла, я никогда не позволю вам возобновить этот разговор. Давайте расстанемся здесь и сейчас, и никогда более не оскорбляйте меня подобной самонадеянностью. Прощайте!

Она презрительно отвернулась, и Флодоардо остался один – он точно прирос к земле от изумления и горя.

Глава V

Наемный убийца

Едва Розабелла дошла до своих покоев, как уже горько пожалела о собственной отваге. Жестоко было давать Флодоардо столь резкий ответ, подумала она. Вспомнила, с какой печалью и безнадежностью смотрел ей вслед несчастный, убитый горем юноша, когда она повернулась и пошла прочь. Она, кажется, даже видела, что он в отчаянии простерся на земле: волосы растрепаны, глаза полны слез. Она расслышала, как он называет ее истребительницей его покоя и молит о смерти как о единственном избавлении; увидела, как он миг за мигом приближается к исполнению этого решения, проливая из-за нее слезы. В ушах у нее уже звучали страшные слова: «Флодоардо больше нет на свете». Она уже слышала, как скорбящая толпа рыдает у могилы того, кого любили все праведники и страшились все злодеи; того, кого обожали все друзья, кем восхищались даже враги.

– Увы мне, увы! – вскричала она. – То была лишь нелепая попытка изобразить из себя героиню. Решимость меня покидает. Ах, Флодоардо! Я говорила неискренне. Я люблю тебя – люблю сейчас и хочу любить вечно, пусть Камилла и бранится, пусть добрый мой дядюшка меня возненавидит.

Через несколько дней после этого разговора Розабелла заметила, какие разительные перемены произошли во внешности и манерах Флодоардо: он устранился от общества, а когда призывы ближайших друзей все-таки заставляли его появляться в их кругу, он выглядел неизменно подавленным, будто его прижимал к земле груз меланхолии.

Когда об этом узнала Розабелла, в ее нежное сердце будто вонзили кинжал. Никто не мог облегчить ее страданий, ибо никто не знал ни причин ее печали, ни происхождения ее болезни. Неудивительно, что через некоторое время ее состояние стало вызывать глубочайшую тревогу ее почтенного дядюшки. Столь же неудивительно, что Флодоардо полностью удалился от света, который сделался ему ненавистен, ибо там более не появлялась Розабелла, и что он в одиночестве предавался терзаниям страсти, которую тщетно пытался избыть, но которая, неумолимо нарастая, уже поглотила все его прочие желания и чувства.

Но давайте ненадолго покинем комнату занедужившей Розабеллы и перенесемся в жилище заговорщиков, которые стремительными шагами приближаются к исполнению своего плана, причем с каждым протекшим часом ряды их становятся все многочисленнее, а мощь их растет, равно как и опасность, которая грозит Андреасу и его любимой Республике.

Пароцци, Меммо, Контарино и Фальери, главари этого безумного предприятия, теперь частенько собирались во дворце кардинала Гонзаги, где создавались и обсуждались всевозможные планы изменения венецианского политического устройства. Какой вариант ни посмотри, делалось ясно, что предлагается он с единственной целью – потворство корыстным интересам. Целью одного заговорщика было избавление от бремени непомерных долгов, другой готов был пожертвовать всем, дабы потрафить своему ненасытному властолюбию. Алчность третьего возбуждали богатства Андреаса и его друзей, четвертым же двигало стремление отомстить за некое мнимое оскорбление – загасить обиду могла лишь кровь обидчика.

Все эти низменные ничтожества, стремившиеся к единственной цели – полному сокрушению Венеции или, по крайней мере, ее правительства, – испытывали безоглядную уверенность в исполнении своих надежд, ибо новое и необходимое дополнение к уже существовавшим налогам сильно озлобило население Республики против ее правителей.

У заговорщиков теперь было вдосталь и приверженцев, и средств для осуществления их планов, вдосталь было отважных, коварных, безрассудных соратников, умы которых как раз и подходили для совершения подобных революционных переворотов, поэтому они презрительно, сверху вниз, смотрели на доброго старого дожа, который пока даже и не подозревал об их полуночных встречах.

Тем не менее привести свои планы в исполнение они не решались, пока кого-то из высочайших государственных сановников не постигнет смерть, что не позволит ему более чинить им препятствия. Для осуществления этой части своего плана они решили прибегнуть к кинжалам бандитов. И поэтому тягостно прозвучал в их ушах гул колокола, когда он дал сигнал к свершению казни, и они увидели, как самые смелые их надежды погибли на эшафоте, где теперь лежали обезглавленные тела четверых браво. Велико было их горе, когда они утратили надежные инструменты достижения цели, но столь же непомерной оказалась их радость, когда гордый Абеллино решился в открытую заявить Венеции о том, что он по-прежнему находится на территории Республики и готов использовать свой кинжал в интересах Порока.

– Этот десперадо[124] – как раз тот, кто нам нужен! – воскликнули они в один голос в буйном восторге; самое горячее их желание теперь состояло в том, чтобы залучить Абеллино к себе на службу.

Цели своей они добились быстро – как только принялись искать дерзкого браво, он тут же позволил себя найти. Он стал посещать их сборища, однако его обещания и требования оказались крайне экстравагантными.

Наипервейшим и самым горячим желанием заговорщиков было убийство Конари, прокуратора, человека, которого дож ценил превыше всех прочих, который обладал орлиным взором и заставлял заговорщиков ежечасно трепетать от страха, что тайну их раскроют, – этого человека дож взял к себе на службу, отстранив от той же должности кардинала Гонзагу. Однако за убийство этого человека Абеллино запросил совершенно непомерное вознаграждение.

– Обеспечьте мне требуемую награду, – сказал он, – и я даю вам слово чести, что с нынешней же ночи прокуратор Конари перестанет чинить вам препоны. Отправьте его на небеса, низвергните в ад – я все равно отыщу его, дабы пронзить кинжалом.

Что им оставалось делать? Абеллино был не из тех, с кем можно торговаться. Кардиналу не терпелось осуществить свои намерения, но путь к их исполнению проходил по могиле Конари!

Абеллино получил затребованную сумму; на следующий день достопочтенного Конари, гордости и надежды Республики, а заодно и лучшего и ближайшего друга дожа, уже не было среди живых.

– Какой страшный человек этот Абеллино! – хором воскликнули заговорщики, услышав новость, и торжественно отпраздновали кончину прокуратора на полуночном пиру у кардинала.

Дож едва не лишился рассудка от ужаса и изумления. Он посулил десять тысяч цехинов любому, кто выяснит, чья рука отправила Конари в мир иной. Соответствующее объявление было вывешено на углах всех венецианских улиц, а также оглашено по территории всей Республики. Через несколько дней на главном входе в венецианскую синьорию появилось следующее послание:

ВЕНЕЦИАНЦЫ!

Знаю, вам не терпится узнать имя убийцы Конари. Дабы спасти вас от бесплодных измышлений, сообщу здесь и сейчас, что покончил с ним я, Абеллино.

Дважды погрузил я свой кинжал в его сердце, а потом отправил тело на корм рыбам. Дож обещал десять тысяч цехинов тому, кто обнаружит убийцу Конари, а тому, кому хватит ловкости убийцу схватить, сам Абеллино обещает двадцать. Прощайте, синьоры. Остаюсь вашим преданным слугой

Абеллино

Глава VI

Двое величайших венецианцев

Читатель и без меня догадался, что это новое проявление наглости вызвало в Венеции всеобщую ярость. Никто еще на человеческой памяти не обращался столь неучтиво со знаменитой венецианской полицией, никто с такой непомерной гордыней не шел против власти дожа. Событие это повергло в смятение весь город: жители высматривали убийцу, по улицам ходили усиленные патрули, сбиры искали и тут и там, но никому не удалось ни увидеть, ни услышать Абеллино и даже напасть хоть на какой-то его след.

Священники в своих молитвах пытались пробудить дремлющую мстительность Небес, дабы они поразили смертью непотребного грешника. Дамы готовы были падать в обморок при одном упоминании имени Абеллино – ибо где взять уверенность, что в какой-то момент он не окажет им то же внимание, которое оказал Розабелле? Что до пожилых синьор, они в один голос утверждали, что Абеллино продал душу князю тьмы и в обмен обрел способность смущать покой всех благочестивых венецианцев и наслаждаться их праведным, но бессильным возмущением. Кардинал и его соратники гордились своим внушающим ужас сообщником и с уверенностью предвкушали будущий триумф своего дела. Осиротевшее семейство Конари призывало проклятия на голову убийцы и высказывало пожелания, чтобы слезы их обратились в море серы, в воды которого они ввергнут чудовищного Абеллино; но скорбь родных Конари не могла поспорить со скорбью дожа и двух его ближайших соратников, которые дали клятву не отступаться, пока не выяснят местонахождение этого безжалостного душегуба и не отомстят ему в десятикратном размере за его преступление.

– И ведь действительно, – произнес Андреас однажды вечером, сидя в одиночестве в своих личных покоях. – И ведь действительно, нельзя не признать, что этот Абеллино исключительная личность. Человек, способный совершить то, что совершил Абеллино, должен обладать такими талантами и таким мужеством, что, встань он во главе армии, он смог бы завоевать половину мира. Что же мне сделать, чтобы увидеть его хоть мельком?

– Подними глаза! – взревел Абеллино и хлопнул дожа по плечу.

Андреас вскочил с места. Перед ним возвышалась фигура гиганта, закутанная в темную накидку, из-под которой выглядывало лицо столь злобное и уродливое, что не было во всем мире ему подобия.

– Ты кто такой? – запинаясь, осведомился дож.

– Ты смотришь на меня – и еще сомневаешься? Так вот, я – Абеллино, добрый друг твоего покойного Конари, самого безгласного раба Республики.

Храбрый Андреас, который никогда еще не дрожал в битве ни на суше, ни на море и для которого не существовало опасности, способной поколебать его решимость и хладнокровие, – этот храбрый Андреас лишился на несколько секунд присутствия духа. Безмолвно взирал он на дерзкого наемного убийцу, стоявшего перед ним с невозмутимым высокомерием, – своим видом тот затмевал величие величайшего из венецианцев.

Абеллино кивнул ему с покровительственно-фамильярным видом и снизошел до того, что одарил дожа не лишенной приветливости улыбкой.

– Абеллино, – произнес дож через некоторое время, собравшись с мыслями, – сколь ты ужасен – и мерзок!

– Ужасен? – повторил браво. – Вот каким ты меня считаешь? Что ж, мне очень приятно это слышать. Мерзок? Может, да, а может, и нет. Должен признать: судя по вывеске на моем фасаде, трудно ожидать праздных увеселений внутри, однако при этом, Андреас, в одном нет сомнения: мы с тобой стоим вровень, ибо в данный момент именно мы двое – величайшие из венецианцев: ты в своем роде, а я в своем.

Дож невольно улыбнулся в ответ на фамильярность браво.

– Нет-нет, – продолжил Абеллино, – попрошу обойтись без недоверчивых улыбок. Позволь мне, простому браво, сравнить себя с дожем: я считаю, что с моей стороны нет особой самонадеянности в том, чтобы поставить себя на один уровень с человеком, который находится в моей власти, а потому, соответственно, ниже меня.

Дож сделал движение, будто собираясь выйти.

– Не спеши, – остановил его Абеллино, с грубым смехом преграждая дожу путь. – Очень редко случай сводит в столь тесном пространстве двух столь великих людей. Оставайся на месте, я еще не закончил; нам необходимо переговорить.

– Выслушай меня, Абеллино, – ответил дож, собрав в кулак все свое достоинство. – Природа наделила тебя великими талантами – почему ты так неразумно ими распоряжаешься? Я даю тебе священную клятву, что готов простить прошлое и оберегать тебя в будущем, если ты назовешь мне имя злодея, который подкупом заставил тебя лишить жизни Конари: тогда ты сможешь бросить свое кровавое ремесло и получить достойное место на службе Республики. А если ты отвергнешь это предложение, побыстрее покинь пределы Венеции, ибо клянусь, что…

– Хо-хо! – прервал его Абеллино. – Ты обещаешь простить и оберегать? Я давно уже перестал думать о подобных глупостях. Абеллино способен уберечь себя и без посторонней помощи, а что касается прощения, то не смертному отпускать грехи, подобные моим. В тот день, когда каждому назначено представить перечень своих злодеяний, я его и представлю, но не ранее. Ты хочешь знать имя человека, который заплатил мне за убийство Конари? Что ж, ты его узнаешь, но не сегодня. Мне надлежит побыстрее покинуть пределы Венеции? Зачем, из страха перед тобой? Хо-хо! Из страха перед Венецией? Ха, Абеллино Венеции не боится – это Венеция боится Абеллино! Хочешь, чтобы я бросил свое ремесло? Что ж, Андреас, тут есть одно условие, которое, возможно…

– Назови его! – вскричал дож в исступлении. – За десять тысяч цехинов согласен ли ты убраться из Республики?

– Я с радостью заплачу тебе вдвое, если ты возьмешь обратно свое оскорбительное обещание столь мизерной подачки! Нет, Андреас, цена будет другая: отдай мне свою племянницу в жены. Я люблю Розабеллу, дочь Жискардо с Корфу.

– Чудовище! Какая непомерная наглость!

– Хо-хо! Терпение, добрый дядюшка, терпение… Принимаешь ли ты мое предложение?

– Назови любую желаемую сумму, и тебе ее выплатят немедленно, лишь бы ты избавил Венецию от своего присутствия. Республика от этого будет в выигрыше, даже если это обойдется ей в миллион, – только бы дыхание твое более не отравляло ее воздух.

– Вот как! Собственно, миллион не такая уж крупная сумма, ибо скажу тебе, Андреас, я только что продал почти за полмиллиона жизни двух твоих дорогих друзей, Манфроне и Ломеллино. Отдай мне Розабеллу – и я их не трону.

– Окаянный! Или нет в небесах молний?

– Не согласен? Тогда услышь! Ровно через сутки Манфроне и Ломеллино отправятся на корм рыбам. Это тебе сказал Абеллино. Да будет так!

С этими словами он вытащил из-под плаща пистолет и направил его дожу в лицо. Андреас, ослепленный порохом и оглушенный внезапным выстрелом, отшатнулся и в помрачении опустился на ближайшую софу. Он, впрочем, быстро оправился от удивления. Вскочил, дабы призвать стражу и схватить Абеллино, но тот уже исчез.

В этот же вечер Пароцци и его сообщники собрались во дворце кардинала Гонзаги. Стол ломился от изысканных яств, и над полными до краев кубками заговорщики строили планы сокрушения Республики. Кардинал рассказывал, как в последнее время сумел вернуть себе благосклонность дожа и внушить ему, что главы конфедерации – достойные мужи, которым можно доверять важные должности. Контарино хвастался, что его в ближайшее время назначат на освободившееся место прокуратора. Пароцци думал о своей доле добычи – руке Розабеллы, а также о должности Ломеллино или Манфроне, – когда два этих основных препятствия к осуществлению его надежд будут устранены. Вот какие велись за столом разговоры, и тут пробило полночь, двери распахнулись – перед собравшимися стоял Абеллино.

– Вина, живее! – воскликнул он. – Дело сделано. Манфроне и Ломеллино нынче ужинают с червями. А дожа я поверг в такой трепет, что убежден: он теперь быстро не оправится. Отвечайте, довольны ли вы мной, головорезы?

– Следующая очередь Флодоардо! – выкрикнул Пароцци.

– Флодоардо, – пробормотал Абеллино сквозь зубы. – Гм… это не так просто.

Книга третья

Глава I

Влюбленные

Розабелла, любимица всех венецианцев, лежала на одре болезни; горе, истинную причину которого тщательно скрывали, подорвало ее здоровье, цвет ее красы увядал. Она любила прекрасного Флодоардо – да и кто мог, узнав Флодоардо, его не полюбить? Благородная внешность, выразительные черты лица, пылкий взор – все его существо будто провозглашало: Флодоардо – любимчик природы, а Розабелла природой всегда восхищалась.

Розабелла угасала, не лучше чувствовал себя и Флодоардо. Он уединился в своих покоях, избегал общества, часто совершал длительные поездки в другие города Республики, дабы перемена мест отвлекла его от предмета, который тем не менее преследовал его повсюду. Сейчас он отсутствовал уже целых три недели. Никто не знал, в каких краях он блуждает, – и именно во время его отлучки в город наконец-то прибыл князь Мональдески, суженый Розабеллы.

Его появление, которого еще месяц назад Андреас ждал с таким предвкушением, теперь не порадовало дожа. Розабелла была слишком больна, чтобы принимать поклонника, да и он не дал ей времени на поправку здоровья: через шесть дней после прибытия в Венецию князя обнаружили мертвым в безлюдном уголке одного из общественных садов. С ним рядом лежал меч – обнаженный и окровавленный; его тетрадь для записей исчезла, но один лист из нее был вырван и прикреплен к бездыханной груди. Лист осмотрели, на нем оказалось несколько строк, выведенных, по всей видимости, кровью:

Пусть всякий, кто посмеет претендовать на руку Розабеллы, помнит, что суждено ему разделить судьбу Мональдески.

Браво Абеллино

– Ах, куда мне теперь бежать за утешением? Где искать защиту? – в отчаянии воскликнул дож, когда ему принесли эту страшную весть. – Ах, почему, ну почему Флодоардо нет в городе?

Он с нетерпением ждал возвращения молодого человека, дабы разделить с ним непосильный груз этих несчастий; желание его вскоре было удовлетворено. Флодоардо вернулся.

– Приветствую тебя, благородный юноша! – воскликнул дож, когда флорентиец вошел в его покои. – Прошу тебя, в будущем не лишай меня надолго своего присутствия. Я несчастный, всеми брошенный старик. Ты же слышал, что Ломеллино… и Манфроне…

– Я все знаю, – меланхолически откликнулся Флодоардо.

– Сатана сорвался с цепи и ныне проживает в Венеции под именем Абеллино, отнимая у меня все, что для меня бесценно. Флодоардо, заклинаю тебя небом, будь осторожен: во дни твоего отсутствия я не раз с трепетом думал о том, что кинжал этого злодея может оборвать и твою жизнь. Мне многое тебе нужно сказать, мой юный друг, но разговор придется отложить до вечера. На этот час у меня назначена аудиенция с одним знатным чужеземцем, я не могу его не принять, однако вечером…

Его прервало появление Розабеллы: бледная как смерть, она медленно, нетвердым шагом вошла в покои дожа. Увидела Флодоардо – и щеки ее окрасил легкий румянец. Флодоардо встал и поприветствовал ее со сдержанной почтительностью.

– Подожди, не уходи, – сказал дож. – Возможно, через полчаса я освобожусь, а тем временем попрошу тебя развлечь несчастную мою Розабеллу. Она сильно болела в твое отсутствие, и я все еще беспокоюсь за ее здоровье. До вчерашнего дня она лежала в постели, и мне лично кажется, что ей пока еще рано вставать.

Почтенный дож вышел, и влюбленные в очередной раз остались наедине. Розабелла направилась к окну, Флодоардо, помедлив, последовал за ней.

– Синьорина, – начал он, – вы все еще на меня сердитесь?

– Я на вас не сержусь, – пролепетала Розабелла и вся вспыхнула, вспомнив ту сцену в саду.

– И вы простили мне мой неподобающий поступок?

– Неподобающий поступок? – На лице Розабеллы мелькнула улыбка. – Да, если считать его неподобающим, то я полностью вас простила. Умирающим должно прощать тех, кто согрешил против них, дабы и им в свою очередь простились их прегрешения против Господа, – а я умираю, я это чувствую.

– Синьорина!

– Нет, никаких сомнений не осталось. Да, я еще вчера встала с постели, но знаю наверное, что скоро опять слягу и более уже не поднимусь. А значит… значит, я должна попросить у вас, синьор, прощения за обиду, которую вынуждена была вам нанести при нашей последней встрече.

Флодоардо не отвечал.

– Так вы простите меня? Полагаю, вас трудно умилостивить – вы наклонны к мщению!

Флодоардо не отвечал.

– Вы откажетесь пожать мне руку? Или все забыто?

– Забыто, синьорина? О нет, никогда – каждое ваше слово, каждый взгляд запечатлены в моей памяти, их уже не вытравишь. И мне не забыть своего неподобающего поступка, ибо вы были его участницей, все, что с ним связано, для меня свято и драгоценно. Что до прощения, – он взял протянутую ему руку и почтительно поднес ее к губам, – клянусь Небесами, дивная моя синьорина, вы действительно глубоко меня ранили, и мне сложно даровать вам прощение. Но, увы! Сейчас мне нечего вам прощать.

Оба помолчали. Затем Розабелла возобновила беседу:

– Вы надолго отлучались из Венеции, далеко ли лежал ваш путь?

– Далеко.

– Путешествие доставило вам радость?

– Великую, ибо я повсюду слышал хвалы в адрес Розабеллы.

– Граф Флодоардо, – прервала она его, во взгляде читался укор, но голос звучал нежно, – вы намерены снова меня оскорбить?

– Вскоре это уже будет не в моей власти. Возможно, вы догадались, каковы мои намерения.

– Возобновить в ближайшее время ваши странствия?

– Совершенно верно; и в следующий раз я покину Венецию навеки.

– Навеки? – повторила она в исступлении. – Ах нет, Флодоардо! Ах, неужели вы меня бросите? – Тут она осеклась, устыдившись своей откровенности. – Я хотела сказать: неужели вы бросите моего дядю? Уверена, что вы просто шутите.

– Клянусь вам честью, синьорина, что никогда не говорил с большей серьезностью.

– И куда же вы намерены отправиться?

– На Мальту, помочь тамошним рыцарям в борьбе с варварами-корсарами. Возможно, судьбе будет угодно, чтобы я стал капитаном галеры, тогда я назову судно свое «Розабелла», и так же будет звучать мой боевой клич; имя это сделает меня неуязвимым.

– Ах, вы насмехаетесь, граф! Я не заслужила того, чтобы вы столь жестоко играли с моими чувствами.

– Бежать из Венеции, синьорина, я намерен именно потому, что не хочу ранить ваши чувства: мое присутствие может доставить вам несколько неприятных минут. Я не беззаботный счастливчик, вид которого доставляет вам удовольствие; своим отъездом я хотя бы избавлю вас от боли.

– И вы решитесь покинуть дожа, который относится к вам со столь искренним уважением и испытывает к вам самые дружеские чувства?

– Я высоко ценю его дружбу, но она не способна сделать меня счастливым, и даже брось он к моим ногам целые королевства, его дружба все равно не сможет сделать меня счастливым.

– Вам так много нужно для счастья?

– Много – куда более, чем я говорил, бесконечно более. Однако есть одна вещь, способная сделать меня счастливым, и о ней я молил на коленях. – Он схватил ее руку и пылко прижал к губам. – Молил, Розабелла, но мне отказали в моей просьбе.

– Сколь странная настойчивость, – произнесла она неловко, едва понимая, что говорит; Флодоардо же нежно привлек ее к себе и умоляющим тоном прошептал:

– Розабелла!

– Чего вы от меня хотите?

– Счастья!

Миг она смотрела на него в нерешительности, потом поспешно отдернула руку и воскликнула:

– Повелеваю, оставьте меня немедленно. Оставьте, ради бога!

Флодоардо в неистовом отчаянии стиснул кулаки. Склонил голову в знак покорности. Медленным шагом, понурясь, отошел в сторону, переступил порог, повернулся, чтобы проститься с нею навеки. И тут она кинулась к нему, схватила его руку, прижала ее к сердцу.

– Флодоардо! – вскричала она. – Я твоя!

И пала, недвижима, к его ногам.

Глава II

Опасное обещание

Найдется ли на свете еще человек, к которому судьба столь благосклонна, как к Флодоардо? Он одержал победу, услышал желанные слова, сорвавшиеся с губ Розабеллы. Он поднял ее с пола, перенес на софу. Скоро голубые глаза ее открылись, и первым, кого она увидела, стал Флодоардо, опустившийся на колени у ее ног и обвивший одной рукою ее талию. Розабелла поникла головой на плечо того, по ком столько раз вздыхала, кто днем занимал все ее мысли, а ночью часто прокрадывался в ее сны.

Глядя друг на друга в безмолвном блаженстве, они забыли, что смертны; им казалось, что они перенеслись в более счастливый, лучший мир. Розабелле представилось, что комната, в которой она находится, превратилась в рай на земле; незримые серафимы будто бы осеняли своим присутствием и покровительством ее невинную привязанность, и тайну свою она будто бы выдала благодаря Тому, Кто даровал ей сердце, способное к любви.

Такой миг случается лишь единожды на протяжении человеческой жизни. Блаженны те, кто вздыхает в его предвкушении; блаженны те, кому, когда он настал, хватает душевного благородства насладиться им сполна; блаженны даже те, для кого миг этот давно миновал, но упоительность его не угасла, ибо воспоминания о нем – великое счастье. Мудрые философы, вотще вы уверяете нас, что восторги подобного мига суть чистые иллюзии воспламененного воображения, столь же эфемерные, как и пленительный сон, которому суждено растаять под солнечными лучами истины и разума. Увы! Или существует в подлунном мире счастье, которое не обязано хоть частью своих чар волшебному дару воображения?

– Ты мне дорог, Флодоардо, – пробормотала Розабелла, напрочь позабыв про Камиллу и ее советы. – Да, ты мне очень дорог!

Молодой человек поблагодарил ее, крепче прижав к груди, и губы его впервые сомкнулись с ее коралловыми губами.

И тут вдруг открылась дверь. В покои вновь вступил дож Андреас: чужеземец, которого он ждал, внезапно заболел, и, неожиданно освободившись, Андреас поспешил назад к своему любимцу. Шелест его одежд вывел влюбленных из блаженного оцепенения. Розабелла, испуганно вскрикнув, прянула из объятий Флодоардо, Флодоардо же вскочил с колен, хотя, судя по всему, разоблачение его не смутило.

Андреас смотрел на них несколько секунд, и во взгляде его читались одновременно гнев, печаль и глубочайшее разочарование. Он глубоко вздохнул, возвел очи горе и молча повернулся назад к двери.

– Помедлите немного, благородный Андреас! – вскричал флорентиец.

Дож обернулся, и Флодоардо бросился к его ногам. Андреас с невозмутимым достоинством посмотрел на коленопреклонного грешника, который столь коварно отплатил ему за его дружбу и столь бесстыдно обманул его доверие.

– Молодой человек, – произнес суровым голосом дож, – любые попытки оправдаться будут бесплодны.

– Оправдаться! – мужественно прервал его Флодоардо. – Нет, синьор, я не стану оправдываться в том, что люблю Розабеллу, оправдываться впору тому, кто, увидев ее, способен ее не полюбить; но, если обожать Розабеллу с моей стороны преступление, это преступление мне простят сами Небеса, ибо это они создали Розабеллу столь достойной обожания.

– Мне кажется, вы слишком полагаетесь на это фантастическое извинение, – презрительно откликнулся дож. – Но не ждите, что я сочту его достаточно весомым.

– Повторяю, достопочтенный синьор, – продолжил Флодоардо, поднимаясь с пола, – что я действительно не намерен извиняться; я не стану оправдываться за свою любовь к Розабелле, я лишь прошу вас одобрить эту любовь. Андреас, я обожаю вашу племянницу и настоятельно прошу вас отдать ее мне в жены.

Дож был явно ошеломлен этим внезапным и безрассудным требованием.

– Не стану спорить, – снова заговорил флорентиец, – что я всего лишь никому не известный небогатый юноша, и моя попытка просить руки наследницы венецианского дожа может показаться неоправданной дерзостью. Но клянусь Небесами, я убежден, что великий Андреас никогда не отдаст Розабеллу человеку, все претензии которого на ее благосклонность сводятся к набитым сундукам, обширным землевладениям и помпезным титулам, человеку, который бесплодно скрывает собственную ничтожность за пеленой славы, что досталась ему в виде титулов предков, славы, к которой сам он не прибавил ни единого лучика. Я готов признать, что пока еще не совершил ничего, достойного такой награды, как Розабелла, но ждать великих свершений долго не придется, даже если они и обернутся для меня гибелью.

Дож отвернулся от него с явным неудовольствием.

– Ах, пожалуйста, не гневайся на него, милый дядюшка, – взмолилась Розабелла.

И тут же удержала дожа, ласково обвив его шею белыми руками и спрятав на его груди лицо, по которому уже струились слезы.

– Выдвигайте любые требования, – продолжал Флодоардо, все еще обращаясь к дожу. – Огласите, каких свершений вы от меня ждете, кем я должен стать, чтобы получить с вашего согласия руку Розабеллы. Просите чего угодно, и любая задача, даже самая невыполнимая, покажется мне досужей забавой. Клянусь Небесами, как бы мне хотелось, чтобы прямо сейчас Венеции грозила неминуемая опасность и десять тысяч клинков покинули бы ножны, покушаясь на вашу жизнь; если наградой назначена Розабелла, я, безусловно, спасу Венецию и повергну наземь десять тысяч вооруженных клинками бойцов.

– Долгие годы я верой и правдой служил Республике, – с горькой улыбкой отвечал ему Андреас. – Без малейших колебаний рисковал жизнью, без сожаления проливал кровь, а в награду не просил ничего, кроме права провести старость со спокойной душой, – и этой награды меня лишили. Ближайшие мои друзья, спутники юности, наперсники в старости, пали от кинжалов бандитов, а ты, Флодоардо, ты, кого я осыпал своими милостями, пытаешься оставить меня без последнего утешения. Ответь, Розабелла: ты действительно и бесповоротно отдала Флодоардо свое сердце?

Одна рука Розабеллы все еще лежала на плече дядюшки, другой она стиснула ладонь Флодоардо и нежно прижала к сердцу – но Флодоардо этого показалось мало. Едва услышав вопрос дожа, он принял вид бесконечно угрюмый; хотя он и вернул Розабелле пожатие, но одновременно скорбно покачал головой, будто терзаясь сомнениями, и бросил на нее проницательный взгляд, точно пытаясь прочитать в сердце самые сокровенные ее тайны.

Андреас мягко высвободился из-под руки племянницы и некоторое время медленно вышагивал по залу; на лице его отражались задумчивость и грусть. Розабелла опустилась на стоявшую рядом софу и заплакала. Флодоардо не сводил глаз с дожа и с нетерпением ждал его решения.

Прошло несколько минут. В зале царило тягостное молчание, Андреас, похоже, пытался принять некое мучительное и судьбоносное решение. Влюбленные с упованием и ужасом дожидались окончания этой сцены, и волнение их с каждой секундой делалось все непереносимее.

– Флодоардо! – произнес наконец дож, внезапно остановившись посреди комнаты. Флодоардо с почтительным видом шагнул ближе. – Молодой человек, – продолжил дож, – я наконец принял решение. Розабелла тебя любит, и я не стану противиться ее сердечным чаяниям, но Розабелла слишком мне дорога, чтобы я отдал ее первому же, кто выскажет подобное пожелание. Мужчина, которому я ее доверю, должен быть этого достоин. Розабелла станет наградой за службу, хотя нет на свете такой службы, за которую причиталась бы подобная награда. Ты пока ничем особо не заслужил благодарности Республики, но сейчас у тебя появилась возможность оказать ей неоценимую услугу. Доставь мне убийцу Конари, Манфроне и Ломеллино! Живым или мертвым, но ты должен доставить в этот дворец безбожного главаря бандитов Абеллино!

Когда речь, от которой зависело их общее счастье, завершилась столь неожиданно, Флодоардо невольно отшатнулся. Кровь отхлынула от его щек.

– Благородный синьор! – произнес он, помолчав и явно колеблясь. – Вам прекрасно известно, что…

– Мне известно, – прервал его Андреас, – сколь сложную задачу я перед тобой поставил, потребовав, чтобы ты передал в мои руки Абеллино. Я же со своей стороны даю слово, что скорее готов тысячу раз пройти на одиночном корабле сквозь весь турецкий флот и вызволить из его гущи флагманское судно, чем попытаться схватить этого Абеллино, который, похоже, заключил пакт с самим Люцифером: он везде и нигде, его все видели, но никто не знает, своим хитроумием и предусмотрительностью он посрамил бдительность всех наших инквизиторов, Cовета десяти[125] и целого легиона их шпионов и сбиров; само имя его повергает в ужас сердца самых отважных венецианцев, а от удара его кинжала не защищен даже я на своем троне. Я понимаю, Флодоардо, сколь многого прошу, но знаю при этом, сколь много я тебе предлагаю. Ты колеблешься? Молчишь? Флодоардо, я давно и внимательно за тобой наблюдаю. Я усмотрел в тебе приметы безусловного гения, именно потому и выдвигаю тебе такое требование. Если кто и способен справиться с Абеллино, так только ты. Жду твоего ответа.

Флодоардо молча мерил шагами зал. Перед ним поставили сложнейшую задачу. Беда ему, если Абеллино проникнет в его замыслы. Но в награду обещана Розабелла. Он бросил взгляд на свою возлюбленную и решил поставить на карту все.

После чего подошел к дожу.

Андреас. Ну, Флодоардо, каково будет твое решение?

Флодоардо. Клянетесь ли вы, что, если я передам Абеллино в ваши руки, Розабелла станет моей невестой?

Андреас. Станет! Тогда, но не ранее.

Розабелла. Ах! Флодоардо, я боюсь, что затея эта обернется для тебя безвременной погибелью. Абеллино так коварен, так ужасен. Ах! Остерегайся, ибо если на твоем пути встретится это гнусное чудовище, кинжал которого…

Флодоардо (стремительно ее прерывая). О! Не говори так, Розабелла, – оставь мне хотя бы надежду. Благородный Андреас, дайте мне свою руку и скрепите своим благородным словом обещание, что, когда Абеллино окажется в вашей власти, ничто уже не помешает мне стать мужем Розабеллы.

Андреас. Клянусь. Доставь ко мне, живым или мертвым, этого опаснейшего врага Венеции – и ничто не помешает Розабелле стать твоею женой. Дабы скрепить данное слово, вот тебе моя рука правителя.

Флодоардо молча схватил руку дожа и пожал ее трижды. Потом повернулся к Розабелле и будто бы хотел что-то ей сказать, но резко отвернулся, ударил себя по лбу и принялся в смятении мерить зал шагами. Часы на башне Святого Марка пробили пять.

– Время летит! – воскликнул Флодоардо. – Не будем более откладывать. В течение суток я доставлю вам во дворец этого злокозненного браво Абеллино.

Андреас покачал головой.

– Молодой человек, – произнес он, – поосторожнее с обещаниями – тогда я буду более уверен в твоем успехе.

Флодоардо (серьезно и твердо). Пусть все завершится как суждено: либо я сдержу свое слово, либо никогда более не переступлю порога вашего дворца. Я напал на след этого злодея и надеюсь завтра, в это же время и на этом же месте, позабавить вас занятной комедией; если же она обернется трагедией, значит свершится воля Господа.

Андреас. Помни, что избыточная поспешность опасна; безрассудство способно уничтожить даже слабую надежду на успех, которая все еще теплится, но лишь пока ты соблюдаешь благоразумие.

Флодоардо. Безрассудство, синьор? Тот, кто прожил жизнь так, как я, и страдал так, как я, давно уже избавился от безрассудства.

Розабелла (беря его за руку). Умоляю тебя, не переоценивай свои силы! Милый Флодоардо, мой дядя тебя любит и дает тебе мудрый совет. Берегись кинжала Абеллино!

Флодоардо. Лучший способ спастись от его кинжала – не дать ему времени пустить клинок в дело: я совершу требуемое в течение суток – или никогда. Ну а теперь, высокородный правитель, я должен идти. Уверен, что завтра докажу вам: любви по силам всякое дерзание.

Андреас. Дерзание – да. А достижение?

Флодоардо. Это зависит от…

Тут он снова умолк, впившись горящим взором в глаза Розабеллы; было ясно, что с каждой секундой мучения его лишь нарастают. Потом, нетерпеливо взмахнув рукой, он возобновил разговор с Андреасом.

– Досточтимый Андреас, – начал он, – не обескураживайте меня, лучше дайте возможность внушить вам бóльшую уверенность в успехе моего предприятия. Прежде всего прошу вас подготовить пышное пиршество. Завтра в этот же час да предстанут мне все знатнейшие жители и жительницы Венеции, собравшиеся в этом зале; ибо, если надеждам моим суждено оправдаться, я хочу, чтобы как можно больше людей стали свидетелями моего триумфа. А главное – пригласите достопочтенных членов Совета десяти, дабы они наконец-то увидели в лицо этого злокозненного Абеллино, с которым столь давно и безрезультатно ведут войну.

Андреас (некоторое время глядя на него со смесью удивления и неуверенности). Они будут здесь.

Флодоардо. Я слышал также, что после гибели Конари вы примирились с кардиналом Гонзагой и он убедил вас в том, что внушенное вам Конари предубеждение против некоторых дворян – Пароцци, Контарино и прочих – совершенно беспочвенно. Во время недавних своих прогулок я часто слышал похвалы, расточаемые этим молодым людям; соответственно, мне хочется предстать перед ними в самом благоприятном свете. Если вы не возражаете, прошу вас пригласить и их тоже.

Андреас. Да будет так.

Флодоардо. И еще одна вещь, которая почти выпала у меня из памяти. Никому не сообщайте, с какой целью устроено пиршество, пока не соберутся все гости. После этого пусть стража оцепит дворец, – собственно говоря, еще лучше будет поставить охрану у всех дверей главного зала; дело в том, что этот Абеллино человек отчаянный, так что следует принять все мыслимые предосторожности. Стражники должны иметь при себе заряженные мушкеты, а самое главное, им следует отдать строжайшее распоряжение: под страхом смерти всех впускать и никого не выпускать.

Андреас. Все это будет исполнено.

Флодоардо. К сказанному мне добавить нечего. Прощайте, досточтимый Андреас. Розабелла, мы вновь увидимся завтра, при пятом ударе часов, или никогда.

С этими словами Флодоардо поспешно вышел. Андреас покачал головой, Розабелла же приникла к дядюшкиной груди и горько заплакала.

Глава III

Полуночная встреча

– Победа! – вскричал Пароцци, врываясь в покои кардинала Гонзаги, где собрались все главари заговорщиков. – Мы стремительно продвигаемся к цели. Нынче утром Флодоардо вернулся в Венецию, а Абеллино уже получил требуемый гонорар.

Гонзага. Флодоардо человек небесталанный. Лучше бы он остался в живых и присоединился к нам. Он редко теряет бдительность…

Пароцци. У таких проходимцев имеются все основания быть настороже: тем, кому есть что скрывать, лучше не забываться.

Фальери. Насколько я понимаю, Розабелла взирает на этого флорентийца не без благосклонности.

Пароцци. Дождемся завтрашнего дня – и тогда пусть этот Флодоардо увивается вокруг дьявола и его бабушки, если будет на то его желание. Абеллино к этому времени уже наверняка свернет ему шею.

Контарино. Очень странно, что, несмотря на все расспросы, я не сумел почти ничего выяснить во Флоренции про Флодоардо. Мне пишут, что ранее такой род действительно существовал, но давно пресекся, и, если какие его потомки еще и проживают в городе, существование их для всех тайна.

Гонзага. Вы все получили на завтра приглашения от дожа?

Контарино. Все без исключения.

Гонзага. Это хорошо. Судя по всему, после устранения триумвирата он начал прислушиваться к моим рекомендациям. Кстати, вечером будет маскарад. Я ведь правильно понял слова дворецкого дожа?

Фальери. Безусловно.

Меммо. Надеюсь, что во всем этом нет никакого подвоха. Но если дож хоть краем уха прослышит о нашем заговоре! Помогай нам Боже! У меня зубы стучат при одной этой мысли.

Гонзага. Вздор! Каким образом может он проведать о наших замыслах? Это решительно невозможно.

Меммо. Невозможно? Даже притом, что в Венеции не осталось почти ни одного головореза, браво или бродяги, которого мы не поставили бы себе на службу? Странно ли будет, если дож прознает про наши замыслы? Как может укрыться от него тайна, известная столь многим?

Контарино. Простак! Да с ним происходит то же самое, что и с обманутыми мужьями. Все видят рога, кроме самого рогоносца. Впрочем, лично я считаю, пришло время осуществить наши планы, дабы исключить всякую возможность того, что нас выдадут.

Фальери. Ты прав, мой друг: все готово. Чем быстрее мы нанесем удар, тем лучше.

Пароцци. Воистину, недовольные обыватели, которые сейчас на нашей стороне, будут только рады, если буча начнется прямо нынешней ночью; если же мы станем откладывать, их гнев в адрес Андреаса охладеет – и они окажутся непригодны для наших целей.

Контарино. Так примем же решение прямо сейчас: великий день – завтра. Дожа оставьте мне. Я всяко выполню свою задачу – клинок мой пронзит его сердце, а там пусть все закончится как угодно, у нас будет лишь два пути: либо мы спасемся от всех наших бед и невзгод, учинив в городе всеобщее восстание и смятение, либо отбудем с поднятыми парусами из этого проклятого мира в мир иной.

Пароцци. И не забывайте, друзья: на пиршество к дожу нужно идти с оружием.

Гонзага. Особые приглашения получили все члены Совета десяти…

Фальери. И да падут они все до последнего!

Меммо. Подождите! На словах-то все гладко, но что, если вместо них падем мы?

Фальери. Ты, слабовольный трус! Так оставайся дома и трясись там над своей никчемной жизнью. Но если мы преуспеем, не приходи к нам и не проси возмещения тех денег, что вложил в наше начинание. Уж поверь, мы не вернем тебе ни цехина.

Меммо. Ты оскорбляешь меня, Фальери; хочешь убедиться в моем мужестве – доставай меч, и давай померимся силами. Я не трусливее тебя, вот только, благодарение Небесам, голова у меня не такая горячая.

Гонзага. Допустим, ожидания наши завтра не сбудутся. Андреас всяко умрет, пусть чернь бушует, как ей заблагорассудится; а наши действия будут подкреплены покровительством понтифика.

Меммо. Самого папы? Мы можем рассчитывать на его покровительство?

Гонзага (перебрасывая ему письмо). Прочитай, маловерный. Как я сказал, папа обязан оказать нам покровительство, ибо одна из наших целей – утверждение в Венеции власти престола Святого Петра. Так что, Меммо, оставь свои сомнения, давайте немедленно примем план Контарино. Нужно как можно скорее собрать во дворце Пароцци всех наших сторонников и выдать им все необходимое вооружение. Пусть полуночный удар часов станет для Контарино знаком покинуть бальный зал и поспешить в арсенал, дабы его захватить. Сальвати, командующий арсеналом, нам сочувствует и по первому зову распахнет ворота.

Фальери. А как только адмирал Адорна услышит сигнал тревоги, он немедленно приведет нам на помощь своих людей.

Пароцци. Я не сомневаюсь в нашем успехе.

Контарино. Главное – добиться одного: устроить всеобщую суматоху. Наши противники не должны сознавать, кто нам друг и кто им враг, а еще никто, кроме наших ближайших соратников, не должен проведать, кто подстрекатель смуты, в чем ее причина и цель.

Пароцци. Клянусь Богом, отрадно мне сознавать, что предприятие наше наконец-то близится к завершению!

Фальери. Пароцци, раздал ли ты нашим соратникам белые ленточки, по которым мы будем их опознавать?

Пароцци. Да, еще несколько дней назад.

Контарино. Значит, об этом можно более не говорить. Друзья, наполните свои кубки! Мы больше не встретимся до того часа, когда затея наша будет доведена до конца.

Меммо. Мне все же представляется, что стоит еще раз хладнокровно все обдумать.

Контарино. Пф! Обдуманность, осмотрительность только во вред восстанию: в нашем деле дерзость и безрассудство куда лучшие советчики. Вот когда мы приступим к делу, когда решительно повергнем правительство Венеции, чтобы никто уже не мог определить, кто в городе хозяин, а кто его подданный, – вот тут нам и понадобится все обдумать, дабы понять, до какого градуса надлежит довести смуту, чтобы использовать ее в наших интересах. Ну же, друзья! Наполняйте, говорю я вам, наполняйте! Не могу удержаться от смеха, когда думаю о том, что, устраивая завтра это пиршество, дож сам любезно дает нам в руки возможность привести наши планы в исполнение.

Пароцци. Что до Флодоардо, он, как по мне, уже в могиле; тем не менее, прежде чем завтра отправиться к дожу, будет нелишним посовещаться с Абеллино.

Контарино. Эту заботу мы препоручаем тебе, Пароцци, а пока выпьем за здоровье Абеллино.

Все хором. За Абеллино!

Гонзага. И за успех нашего завтрашнего предприятия!

Меммо. Пью от всего сердца.

Все хором. За успех завтрашнего предприятия!

Пароцци. Вино отменное, на всех лицах радость; будем ли мы столь же счастливы двое суток спустя? Мы расходимся с улыбками; станем ли мы улыбаться по прошествии двух ночей, при новой встрече?

Глава IV

Судьбоносный день

На следующее утро ничто не нарушало покоя венецианцев, как будто и не намечалось ничего из ряда вон выходящего; тем не менее с момента основания Республики не было еще для нее столь же судьбоносного дня.

Обитатели дворца дожа рано принялись за свои дела. Объятый нетерпением Андреас поднялся с ложа, на котором провел в тревогах бессонную ночь, как только первые лучи зари проникли сквозь зарешеченное окно в его спальню. Розабелла в часы отдохновения смотрела сны о Флодоардо – да и бодрствуя, продолжала о нем грезить. Камиллу ото сна пробудила любовь к прекрасной воспитаннице: Розабеллу она любила как родную дочь и прекрасно понимала, что все будущее счастье больной от любви девушки зависит от этого дня. В первые часы Розабелла была необычайно весела: напевала под аккомпанемент своей арфы жизнерадостные песенки, подшучивала над Камиллой за ее серьезный и смятенный вид; но ближе к полудню бодрость духа начала ее покидать. Она отложила инструмент и принялась нетвердыми шагами бродить по комнате. С каждым прошедшим часом сердце ее билось сильнее, она трепетала при мысли о том, чтó ей в ближайшее время предстоит увидеть.

Дворец ее дяди уже наводнили самые знатные венецианцы. Дож повелел Камилле привести племянницу в главный зал, где ее с нетерпением ожидали все те люди, мнение которых особенно важно для Республики.

Розабелла опустилась на колени перед статуей Богоматери.

– Сжалься надо мной, о Приснодева! – воскликнула она, воздев руки. – Пусть этот день поскорее завершится!

Бледнее смерти вошла она в зал, где днем ранее призналась Флодоардо в любви, а он принес клятву рискнуть ради нее жизнью. Флодоардо еще не появился.

Общество собралось блистательное, велись оживленные беседы. Говорили о текущих политических событиях, обсуждали всевозможные европейские дела. Кардинал и Контарино беседовали с дожем, а Меммо, Пароцци и Фальери молча стояли вместе, мысли их были заняты планом, который в полночь надлежало привести в исполнение.

Погода выдалась мрачная, ненастная. Над каналом свистел ветер, флюгеры на башнях дворца пронзительно, нестройно скрипели.

Часы пробили четыре. Щеки Розабеллы стали бледнее прежнего – если такое было возможно. Андреас что-то прошептал своему дворецкому. Через несколько минут у дверей зала послышались шаги вооруженной стражи, вскоре после этого раздалось бряцание оружия.

Тут же в зале повисло молчание. Молодые придворные резко оборвали флирт, дамы умолкли, не успев высказать критики в адрес последних мод. Сановники прекратили разговоры о политике и начали переглядываться в безмолвной тревоге.

Дож медленно вышел на середину зала. Все глаза были обращены к нему. Сердца заговорщиков мучительно трепетали.

– Не удивляйтесь, друзья, этим необычайным предосторожностям, – начал Андреас. – Они никоим образом не помешают всем присутствующим наслаждаться пиром. Вы все слышали, и даже слишком много, про браво Абеллино, убийцу прокуратора Конари и моих верных советников Манфроне и Ломеллино, убийцу, от кинжала которого недавно пал мой высокородный гость князь Мональдески. Будем надеяться, что этот негодяй, вызывающий отвращение каждого честного венецианца, человек, для которого нет ничего возвышенного или святого, которому доселе удавалось избегать мщения Республики, еще до конца часа будет стоять перед вами прямо в этом зале.

Все хором (в изумлении). Абеллино? Речь идет о браво Абеллино?

Гонзага. По собственному желанию!

Андреас. Нет, не по собственному желанию. Флорентиец Флодоардо вызвался оказать Республике бесценную услугу: схватить Абеллино любой ценой и, рискуя жизнью, привести его сюда.

Один из сенаторов. Непросто выполнить подобное обещание. Сомневаюсь, что Флодоардо сдержит данное им слово.

Другой сенатор. Но если сдержит, Республика окажется у Флодоардо в весомом долгу.

Третий сенатор. Да уж, Флодоардо всем нам сделает одолжение, и я даже не знаю, чем мы сможем вознаградить его за столь бесценную услугу.

Андреас. Вознаграждение я беру на себя. За исполнение этой нелегкой задачи Флодоардо попросил у меня руки моей племянницы. Так что он получит Розабеллу.

Все в молчании переглядывались; в некоторых взглядах сквозило искреннее удовлетворение, в других читались зависть и удивление.

Фальери (тихо). Пароцци, чем это закончится?

Меммо. Клянусь жизнью, сама эта мысль заставляет меня дрожать, будто в лихорадке.

Пароцци (с презрительной усмешкой). Да ну! Так Абеллино им и позволил себя поймать!

Контарино. Прошу вас, синьоры, скажите мне: случалось ли вам встречаться с этим Абеллино лицом к лицу?

Несколько аристократов хором. Мне нет. Никогда.

Один из сенаторов. Он словно призрак: появляется то тут, то там, причем где его меньше всего ждут и ищут.

Розабелла. Я видела его однажды; до скончания дней не забыть мне это чудовище!

Андреас. А про мой с ним разговор известно решительно всем, нет нужды это повторять.

Меммо. Я слышал тысячу историй про этого негодяя, одна удивительнее другой; лично я совершенно уверен в том, что это Сатана в человеческом обличье. Мне кажется, разумнее было бы не допускать его в наше общество – он способен всех нас передушить на месте, одного за другим, без всякой пощады.

– Боже правый! – воскликнули несколько дам. – Да неужели? Как, передушить нас прямо в этом зале?

Контарино. Основной вопрос в том, сумеет ли Флодоардо одолеть его – или Абеллино одолеет Флодоардо. Готов побиться об заклад, что флорентиец вернется ни с чем.

Один из сенаторов. А я, напротив, считаю, что во всей Венеции есть один-единственный человек, способный изловить Абеллино, и человек этот – Флодоардо из Флоренции. Я в самый момент знакомства с ним высказал предположение, что в один прекрасный день он займет достойное место в анналах истории.

Другой сенатор. Совершенно с вами согласен, синьор. Ни один человек не производил на меня такого впечатления, причем с первого взгляда.

Контарино. Ставлю тысячу цехинов за то, что никто не сможет изловить Абеллино, только если его не изловит сама смерть.

Первый сенатор. Ставлю тысячу цехинов за то, что Флодоардо его поймает…

Андреас. И доставит ко мне живым или мертвым.

Контарино. Почтенные синьоры, будьте свидетелями заключенного пари. Синьор Витальба, вот моя рука. Тысяча цехинов!

Первый сенатор. Пари принято.

Контарино (с улыбкой). Благодарю вас за ваше золото, синьор. Оно уже, почитай, у меня в кошельке. Да, Флодоардо, безусловно, человек хитроумный, но я бы посоветовал ему поберечься – он наверняка обнаружит, что и Абеллино знает уловку-другую, если только я не ошибаюсь.

Гонзага. А могу я осведомиться у вашей светлости, сопровождают ли Флодоардо сбиры?

Андреас. Нет, он один. И с того момента, когда он направился на поиски браво, уже прошли почти целые сутки.

Гонзага (с победоносной улыбкой обращаясь к Контарино). Счастливо вам потратить вашу тысячу цехинов, синьор.

Контарино (с почтительным поклоном). После пророчества вашей светлости я уже не сомневаюсь в успехе.

Меммо. Я начинаю приходить в себя! Ну что же! Поглядим, чем все это закончится.

С того момента, когда Флодоардо отбыл исполнять безрассудное поручение дожа, прошло двадцать три часа. Истекал час двадцать четвертый, но пока Флодоардо так и не появился.

Глава V

С пятым ударом часов

Дожу явно было не по себе. Сенатор Витальба начал переживать за судьбу своей тысячи цехинов, а заговорщики не смогли сдержать язвительного смеха, когда Контарино торжественным тоном объявил, что с удовольствием отдал бы не тысячу, а двадцать тысяч цехинов, если бы проигранное им пари означало поимку Абеллино, а значит – обеспечение порядка в Республике.

– Вслушайтесь! – вскричала Розабелла. – Часы бьют пять!

Все внимали звону колокола на башне собора Святого Марка и в трепете отсчитывали удары. Розабелла осела бы на пол, не поддержи ее Камилла. Назначенный час миновал, а Флодоардо так и не появился!

Достопочтенный Андреас испытывал к флорентийцу искреннюю приязнь; он содрогнулся при мысли, что кинжал Абеллино мог оказаться проворней кинжала его соперника.

Розабелла приблизилась к дядюшке, будто желая с ним заговорить, вот только от волнения у нее отнялся язык, в глазах стояли слезы. Некоторое время она пыталась скрывать свои чувства, однако не сумела себя перебороть. Бросившись на софу, она заломила руки, взывая к Господу с просьбой о помощи и утешении.

Остальные либо разбились на группы и принялись перешептываться, либо бродили по залу в явственном замешательстве. Они и рады бы были выглядеть веселыми и непринужденными, но притворяться в такой момент было слишком уж тяжело; за этими занятиями прошел еще целый час, а Флодоардо так и не появился.

И тут вечернее солнце прорвалось сквозь тучи, закатный луч упал на лицо Розабеллы. Она вскочила с софы, простерла руки к сияющему диску и воскликнула – при этом на губах ее играла улыбка надежды:

– Господь милостив; Господь смилостивится надо мной.

Контарино. Верно же, что Флодоардо обещал доставить сюда Абеллино к пяти? С тех пор минул уже целый час.

Сенатор Витальба. Главное, чтобы доставил, – может, если захочет, задержаться хоть на целый месяц.

Андреас. Вслушайтесь. Нет. Тише! Тише! Я слышу приближающиеся шаги.

Едва он договорил, как двустворчатая дверь распахнулась и в зал вступил Флодоардо, закутанный в плащ. Растрепавшиеся волосы развевались по ветру, обвисшие перья на берете, с которого текли дождевые струи, скрывали лицо в глубокой тени. На этом лице читалась глубочайшая грусть, и, отвесив собравшимся приветственный поклон, флорентиец обвел зал угрюмым взглядом.

Все сгрудились вокруг, на устах трепетали вопросы, все глаза устремились на его лицо, готовясь предугадать ответы.

– Пресвятая Дева! – воскликнул Меммо. – Боюсь, что…

– Молчите, синьор! – резко оборвал его Контарино. – Бояться нечего.

– Высокородные венецианцы! – Этими словами Флодоардо нарушил молчание, и говорил он повелительным тоном героя. – Полагаю, что его светлость уже сообщил вам, с какой целью вы сегодня здесь собрались. Я пришел положить конец вашим тревогам; но первым делом, достопочтенный Андреас, я хочу еще раз получить от вас заверения в том, что Розабелла с Корфу станет моей невестой, если я передам в ваши руки браво Абеллино.

Андреас (с несказанной тревогой вглядываясь в его лицо). Флодоардо, ты преуспел? Абеллино твой пленник?

Флодоардо. Если Абеллино мой пленник, станет ли Розабелла моей невестой?

Андреас. Доставь мне Абеллино живым или мертвым, и она твоя. Клянусь не отступаться от своего слова, а кроме того, она получит царское приданое!

Флодоардо. Высокородные венецианцы, слышали ли вы клятву дожа?

Все хором. Мы тому свидетели.

Флодоардо (с дерзким видом делая несколько шагов вперед и говоря твердым голосом). В таком случае Абеллино в моих руках – и в ваших тоже.

Все хором (в смятении и даже в исступлении). В наших? Господи Всемогущий! Где же он? Абеллино!

Андреас. Он жив или мертв?

Флодоардо. Все еще жив.

Гонзага (поспешно). Он жив?

Флодоардо (почтительно кланяясь кардиналу). Все еще жив, синьор.

Розабелла (прижимая Камиллу к груди). Ты слышала, Камилла? Слышала? Злодей все еще жив. Ни одна капля крови не запятнала непорочную руку Флодоардо.

Сенатор Витальба. Синьор Контарино, я выиграл у вас тысячу цехинов.

Андреас. Сын мой, Республика у тебя в неоплатном долгу, и мне крайне отрадно, что именно Флодоардо оказал ей столь неоценимую услугу.

Витальба. Позвольте, о благородный флорентиец, поблагодарить вас от лица венецианского сената за ваш подвиг. Мы незамедлительно изыщем для вас приличествующую награду.

Флодоардо (меланхолически простирая руки в сторону Розабеллы). Вон она, единственная желанная мне награда.

Андреас (радостно). И эта награда твоя. Но где ты оставил этого кровопийцу? Приведи его сюда, сын мой, я должен взглянуть на него снова. Когда я видел его в последний раз, он имел наглость сказать мне: «Дож, мы с тобой стоим вровень, ибо мы двое – величайшие из венецианцев». Дай же взглянуть, как этот великий человек выглядит в неволе.

Двое-трое сенаторов. Где он? Приведите его сюда!

Несколько дам вскрикнули, услышав это предложение.

– Ради всего святого, не подпускайте к нам это чудовище! – взмолились они. – Если он здесь появится, я лишусь чувств от страха!

– Благородные дамы, – обратился к ним Флодоардо, и улыбка его выражала не столько радость, сколько печаль, – вам нечего бояться. Абеллино не причинит вам вреда, но он обязательно должен здесь появиться, дабы предъявить права на Невесту Браво.

И он указал на Розабеллу.

– Ах, мой ненаглядный друг! – ответила она. – Как мне отблагодарить тебя за то, что ты положил конец всем моим страхам? Я более не буду трепетать, услышав имя Абеллино. И никто больше не назовет Розабеллу Невестой браво.

Фальери. Абеллино уже во дворце?

Флодоардо. Да.

Витальба. Так приведите его сюда! Зачем столько испытывать наше терпение?

Флодоардо. Не спешите. Как раз теперь и пора начать игру. Сядьте, благородный Андреас. А остальные расположитесь, пожалуйста, за спиной дожа. Сейчас вам предстанет Абеллино!

В тот же миг и молодые и старые, и женщины и мужчины молниеносно спрятались за спиной у Андреаса. Все сердца исступленно стучали, что же до заговорщиков, то они в ожидании Абеллино испытывали смертные муки.

Величественно и невозмутимо восседал дож в своем кресле, подобный судье, которому предстоит вынести приговор королю бандитов. Зрители стояли вокруг, притихшие и сосредоточенные, будто в ожидании собственного последнего приговора. Дивная Розабелла, надежно защищенная сонмом ангелов, которым нечего бояться в своей непорочности, склонила головку на плечо Камиллы и с обожанием взирала на своего героя-возлюбленного. Заговорщики – бледные, с застывшим взором – заполняли фон, в зале повисло страшное мертвенное молчание, лишь изредка прерываемое чьим-то вздохом.

– А теперь, – изрек Флодоардо, – подготовьтесь, ибо прямо сейчас предстанет вам ужасный Абеллино. Не дрожите, он никому не причинит вреда.

С этими словами он отвернулся от собравшихся, сделал несколько шагов к двустворчатой двери. Замер там ненадолго, прикрыл лицо плащом.

– Абеллино! – воскликнул он наконец, вскинув голову и протянув руку к дверям.

При звуке этого имени все невольно содрогнулись, а Розабелла помимо воли сделала несколько шагов в сторону возлюбленного. За Флодоардо она боялась куда сильнее, чем за себя.

– Абеллино! – повторил флорентиец громко и яростно, сбросил накидку и берет и уже опустил ладонь на ручку двери – и тут Розабелла закричала от ужаса.

– Не уходи, Флодоардо! – молила она, кидаясь к нему, но…

Миг – и Флодоардо исчез, а на его месте стоял Абеллино, громогласно изрыгая:

– Хо-хо!

Глава VI

Явления

По всему залу прогремел вопль ужаса. Розабелла почти без чувств поникла к ногам браво, заговорщики задыхались от ярости, ужаса и изумления; дамы крестились и торопливо шептали «Патерностер»[126]; сенаторы будто приросли к полу и напоминали статуи; дож отказывался верить своим глазам и ушам.

Невозмутимо и грозно стоял перед ними браво, во всей помпезности своего неудобосказуемого уродства, одетый как человек своей профессии, с пистолетами и клинками за поясом; желтое искаженное лицо, кустистые черные брови, искривленные губы, правый глаз скрывала большая повязка, левый почти полностью тонул в складках разросшейся плоти. Несколько секунд браво озирался, потом подошел к ошеломленному Андреасу.

– Хо-хо! – раздался его громовой голос. – Вы хотели видеть браво Абеллино? Он перед вами, о дож Венеции, и он пришел за своей невестой!

Андреас в ужасе воззрился на окаянного демона и в конце концов с усилием вымолвил:

– Не может быть; мне, похоже, снится какой-то кошмарный сон.

– Там снаружи стража! – воскликнул кардинал Гонзага и шагнул было к двустворчатой двери, но Абеллино привалился к ней спиной, выхватил из-за пояса пистолет и наставил его кардиналу в грудь.

– Первый, кто кликнет стражу или сделает шаг со своего места, тут же и умрет! – возгласил он. – Идиоты! Вы думаете, я явился бы сюда и сам приказал поставить у дверей стражу, если бы боялся их мечей или намеревался от вас сбежать? Нет, я с радостью отдаюсь в ваши руки, но не по принуждению! Я с радостью отдаюсь в ваши руки – с этой целью сюда и пришел. Ни одному смертному не под силу взять в плен Абеллино. Если правосудие требует привести его сюда, он сам себя и приведет. Или, по-вашему, Абеллино – обычный злодей, который только тем и занимается, что прячется от сбиров и убивает, дабы получить неправедную добычу? Нет! Клянусь небом, нет! Абеллино – не рядовой злодей. Да, я был браво, но побуждения, которые меня к этому толкнули, благородны!

Андреас (стискивая руки). Боже милостивый! Как такое возможно?

В зале вновь повисло зловещее молчание. Все дрожали, слушая речь ужасного убийцы, который прогуливался взад-вперед, гордый и величественный, точно повелитель некоего дьявольского мира.

Розабелла открыла глаза, и ее взгляд сразу устремился на браво.

– Господи Всемогущий! – вскричала она. – Он все еще здесь. А я думала, Флодоардо… нет-нет, не может быть! Это какое-то наваждение!

Абеллино подошел ближе и попытался ее поднять. Она с ужасом отпрянула.

– Нет, Розабелла, – совсем другим голосом произнес браво. – То, что ты видишь, не наваждение. Любезный тебе Флодоардо – не кто иной, как браво Абеллино.

– Ложь! – прервала его Розабелла, в отчаянии поднимаясь на ноги и ища убежища у Камиллы на груди. – Чудовище! Не можешь ты быть Флодоардо! Бес не ровня серафиму! Все деяния Флодоардо говорят о доброте и благородстве – он полубог! Именно он научил меня любить добрые и благородные поступки, именно он подтолкнул к ним и меня саму: сердце его свободно от всяческих низменных страстей и способно взращивать высокие помыслы. Во имя добродетели он готов терпеть усталость и боль, готов утирать слезы страждущим и слабым – вот в чем главная сила Флодоардо! Флодоардо – и ты! Мерзавец, о чьих злодеяниях не один окровавленный призрак вопиял пред престолом Господним, – да как ты смеешь произносить имя Флодоардо!

Абеллино (гордо и истово). Розабелла, так ты бросишь меня? Возьмешь назад свое слово? Взгляни, Розабелла, и убедись: я, браво, и твой Флодоардо – один человек.

С этими словами он снял с глаза повязку, раз-другой провел по лицу платком. В тот же миг вид его изменился, кустистые брови и прямые черные волосы исчезли, черты лица обрели природную симметрию и – надо же! Собравшимся предстал прекрасный флорентиец, одетый как браво Абеллино.

Абеллино. Выслушай, Розабелла! Семижды семь раз готов я менять свою внешность прямо у тебя на глазах, да так искусно, что, сколько ты меня ни разглядывай, ты все равно обманешься. Но и после всех моих преображений одно остается неизменным: я тот, кого ты любила как Флодоардо.

Дож смотрел и слушал, все еще не в силах оправиться от смятения, но с уст его то и дело срывались слова:

– Ужас! Ужас!

Он в отчаянии заламывал руки. Абеллино подошел к Розабелле и умоляющим тоном спросил:

– Розабелла, так ты нарушишь свое обещание? Я тебе более не дорог?

Розабелла не в силах была ему ответить; она будто бы превратилась в статую и стояла, устремив неподвижный взгляд на браво.

Абеллино взял ее холодную руку, прижал к губам.

– Розабелла, – вымолвил он, – ты по-прежнему моя?

Розабелла. Ах, Флодоардо! Лучше бы мне никогда тебя не любить и не видеть!

Абеллино. Розабелла, согласна ли ты снова стать невестой Флодоардо? Согласна ли стать Невестой браво?

Любовь боролась в груди Розабеллы с отвращением, и борения эти были мучительны.

Абеллино. Выслушай меня, возлюбленная! Только ради тебя одной я и сдался в руки правосудия. Ради тебя – ах, ради тебя я готов на все! Розабелла, я хочу услышать из уст твоих одно короткое слово: скажи окончательно да или нет – и покончим с этим. Розабелла, ты все еще любишь меня?

Девушка ничего не ответила, лишь бросила на него взгляд, непорочный и нежный, – такой может бросить ангел, и взгляд этот слишком отчетливо показал, что сердце ее все еще во власти злодея. Но потом она поспешно отвернулась от него, кинулась в объятия Камиллы и воскликнула:

– Да простит тебя Господь за те невыносимые муки, которые ты мне причиняешь!

Дож уже вышел из ступора. Он встал с кресла, глаза его угрожающе сверкали, губы дрожали от исступления. Он кинулся к Абеллино, однако сенаторы преградили ему путь и удержали его силой. Браво же подошел к дожу с невыразимой наглостью на лице и потребовал, чтобы тот успокоился.

– Дож Венеции, – начал он, – сдержите ли вы свое обещание? Эти благородные дамы и господа – свидетели тому, что вы мне его дали.

Андреас. Злодей! Чудовище! Ах, в какую же коварную западню ты меня заманил! Скажите, венецианцы: обязан ли я гасить долг перед таким кредитором? Свою лживую и кровавую роль он играет уже давно, лучшие наши сограждане пали от его клинка, и именно ценою их крови мог он изображать в Венеции аристократа. А потом он пришел ко мне в обличье честного человека, покорил сердце несчастной моей Розабеллы, хитрой уловкой выманил у меня обещание и теперь требует ее себе в невесты, в надежде, что в качестве мужа племянницы дожа он с легкостью получит прощение за свои грехи. Скажите мне, венецианцы: обязан ли я держать слово, данное этому злодею?

Все сенаторы. Нет, ни в коей мере.

Абеллино (торжественно). Единожды данное слово необходимо держать, даже если дано оно самому князю тьмы. Ах, какое непотребство! Абеллино, сколь постыдно обманулся ты в своих расчетах. Я думал, что имею дело с честным человеком. Ах, как же я ошибался! (Громовым голосом.) В последний раз спрашиваю вас, венецианский дож: нарушите ли вы свое благородное слово?

Андреас (повелительным тоном). Сложи оружие.

Абеллино. Так вы действительно отберете у меня заслуженную награду? Выходит, зря я предал Абеллино в ваши руки?

Андреас. Я обещал Розабеллу отважному Флодоардо. А с убийцей Абеллино я не заключал никаких договоров. Пусть Флодоардо требует себе мою племянницу – она его, но у Абеллино нет на нее никаких прав. Повторяю: сложи оружие.

Абеллино (заливаясь хохотом). Вы говорите – убийца Абеллино? Хо-хо! Ваше дело – выполнять ваши обещания, а мои убийства не ваша печаль, я с ними сам разберусь и уверяю вас, мне будет что сказать в свое оправдание, когда придет день суда.

Гонзага (дожу). Какое неслыханное богохульство!

Абеллино. Ах, достопочтенный синьор кардинал, замолвите за меня словечко, вы ведь так хорошо меня знаете; я всегда обращался с вами по совести, этого вы не станете отрицать. Так скажите хоть что-то в мое оправдание, славный синьор кардинал!

Гонзага (гневно, с величественностью и достоинством). Не смей обращаться ко мне, злодей! Что у нас с тобой может быть общего? Достопочтенный Андреас, не медлите; зовите стражу.

Абеллино. Как? И нет для меня никакой надежды? Никто не испытывает сострадания к несчастному Абеллино? Совсем никто? (Пауза.) Все молчат? Все! Довольно. Значит, участь моя решена – зовите стражу.

Розабелла (с воплем отчаяния кинувшись вперед и упав к ногам дожа). Пощады! Пощады! Простите его – простите Абеллино!

Абеллино (в восторге). Вот каковы твои слова? Хо-хо! Сам ангел молится за Абеллино в последние мгновения его жизни.

Розабелла (обнимая колени дожа). Пощадите его, о друг мой, мой отец. Да, он грешник, но пусть Господь будет ему судией. Он согрешил, но Розабелла его по-прежнему любит.

Андреас (отталкивая ее с негодованием). Прочь, недостойная девица! У тебя помутился рассудок.

Абеллино, скрестив руки на груди, внимательно наблюдал за происходящим, на его горящие глаза навернулись слезы. Розабелла схватила руку дожа, который собирался было отойти, поцеловала ее дважды и воскликнула:

– Если ты не хочешь пощадить его, то и меня не щади! Тот же приговор, который получит Абеллино, приму и я: я прошу о сохранении и своей жизни, не только его. Отец, милый мой отец, не отвергай моей просьбы, даруй ему жизнь!

Андреас (гневно и решительно). Абеллино умрет.

Абеллино. И вы способны без слез смотреть на то, как нежная голубка истекает кровью у ваших ног? Прочь, варвар! Вы никогда не любили Розабеллу так, как она того заслуживает. Она более не ваша. Она моя – она принадлежит Абеллино!

Он поднял девушку с пола и прижался губами к ее побелевшим губам:

– Розабелла, ты моя, и одна лишь смерть нас разлучит. Ты любишь меня так, как я мечтал, чтобы меня любили; я благословен сверх всякой меры и готов бросить вызов самому року. Что ж, за дело.

Он вернул Розабеллу, почти бесчувственную, в объятия Камиллы, а потом вышел на середину зала и недрогнувшим голосом обратился к собравшимся:

– Венецианцы, вы задумали свершить надо мною суд; нет для меня надежды на помилование. Что ж, поступайте, как вам угодно, но, прежде чем вы, синьоры, вынесете мне приговор, я возьму на себя смелость вынести его некоторым из вас. Как известно, вы считаете меня убийцей Конари, убийцей Паоло Манфроне и убийцей Ломеллино. Я этого не отрицаю. Но известны ли вам высокородные синьоры, которые заплатили мне за то, чтобы я пустил в дело свой кинжал?

С этими словами он поднес к губам свисток и свистнул – двери тут же распахнулись, вбежала стража; главари заговора и глазом моргнуть не успели, как их обезоружили и связали.

– Стерегите их на совесть, – громовым голосом обратился Абеллино к стражникам. – Все указания вам отданы. Благородные венецианцы, взгляните на этих злодеев: именно по их вине лишились вы троих своих сограждан. В этих смертях я обвиняю одного, другого, третьего, четвертого, а добрый мой друг кардинал имеет честь быть пятым.

Обвиняемые стояли недвижно, совершенно ошеломленные; их выдавало смятение, отразившееся на лице; было видно, что обвинение небезосновательно, и никто не решился возразить Абеллино.

– Что бы это могло значить? – спрашивали друг у друга сенаторы в изумленном смятении.

– Это хитроумная уловка! – сумел наконец выдавить из себя кардинал. – Поняв, что от наказания ему не уйти, негодник этот пытается из чистой злокозненности впутать и нас в свои дела.

Контарино (оправившись от испуга). Низменностью своей жизни он превосходит всех прочих злодеев, а теперь решил превзойти их еще и низменностью своей смерти.

Абеллино (величественно). Помолчи. Мне все известно про ваш заговор, я видел список ваших требований и прекрасно осведомлен обо всех подробностях; прямо сейчас, во время нашего разговора, стражи порядка, следуя моим указаниям, арестовывают синьоров с белой ленточкой на рукаве, тех, что этой ночью собирались поднять в Венеции мятеж. Помолчи, ибо защищаться бесполезно.

Андреас (изумленно). Абеллино, что все это значит?

Абеллино. Это значит одно: Абеллино раскрыл и предотвратил заговор против Венецианской республики и покушение на жизнь самого дожа! В отплату за ваше великодушное решение отправить его через несколько часов в мир иной, браво спас вас от того же самого.

Витальба (обвиняемым). Благородные венецианцы, обвинения серьезны, а вы молчите.

Абеллино. Это говорит об их благоразумии, ибо им не поможет никакая защита. Их соратники уже обезоружены и помещены в отдельные камеры государственной тюрьмы. Навестите их там – и вы узнаете все подробности. Вы, полагаю, уже поняли, что стражу под дверями зала я выставил не для того, чтобы поймать страшного браво Абеллино, а для того, чтобы обезопасить вас от этих героев. А теперь, венецианцы, сравните их поведение с моим. Я, рискуя жизнью, спас Республику от уничтожения. В облике браво я дерзал появляться на сборищах этих отъявленных негодяев, которые намеревались кинжалами своими повергнуть Венецию во прах. Ради вас я терпел непогоду, дождь, стужу и зной; пока вы спали, я оберегал ваш покой. Только моими усилиями Венеция смогла сохранить прежнее политическое устройство, а вы – свои жизни; так неужели же я не заслужил награды за свои услуги? Все это я совершил ради Розабеллы с Корфу, но вы отказываетесь отдать мне мою суженую? Я спас вас от погибели, спас честь ваших жен, а ваших невинных детей от ножей убийц. О венецианцы! И вы готовы отправить меня на эшафот? Взгляните на этот список! Из него видно, сколь многие из вас истекли бы кровью в нынешнюю ночь, не спаси их Абеллино; взгляните на злодеев, которые выпустили бы из вас эту кровь! Или не читается в каждой черте их лиц, что Небеса и их собственная совесть уже вынесли им приговор? Издали ли они хоть звук в свое оправдание? Обозначили ли хоть одним движением головы, что мои обвинения лживы? Но сейчас истинность моих слов станет еще очевиднее!

Он повернулся к заговорщикам.

– Послушайте! – сказал он. – Первый из вас, кто скажет всю правду, будет помилован. Это вам обещаю я, браво Абеллино!

Заговорщики безмолвствовали. Но вот Меммо прянул вперед и, трепеща, припал к ногам дожа.

– Венецианцы! – воскликнул он. – Абеллино сказал вам правду.

– Ложь, ложь! – хором воспротивились заговорщики.

– Молчать! – громовым голосом возгласил Абеллино, и возмущение, пылавшее во всех его чертах, повергло присутствовавших в ужас. – Молчать, говорю! Выслушайте меня – точнее, выслушайте призраков моих жертв. Явитесь, явитесь! – воскликнул злодей громче прежнего. – Час настал!

Он снова дунул в свисток. Двустворчатые двери распахнулись, за ними стояли многократно оплаканные друзья дожа – Конари, Ломеллино и Манфроне.

– Нас предали! – возопил Контарино, выхватил спрятанный кинжал и по рукоять вонзил его себе в грудь.

Какая буря восторга разразилась в зале! Слезы струились по седой бороде Андреаса – он кинулся в объятия вновь обретенных друзей; слезы оросили щеки почтенных членов триумвирата, которые в очередной раз обняли колени своего повелителя, друга, брата. Славные люди, герои – Андреас уже не надеялся увидеть их до того дня, когда суждена им встреча на Небесах, и теперь дож благодарил Небеса за то, что они даровали им встречу на земле. Четверо друзей, узнавшие цену дружбы на первой заре юности, сражавшиеся бок о бок в зрелости и теперь собравшиеся вместе в старости, с особой силой ощущали взаимную приязнь. Все зрители с единодушным интересом наблюдали эту сцену, и слезы добрых старых сенаторов мешались со слезами, которые проливали воссоединившиеся главы города. В этот миг счастливого помрачения все думали только про Андреаса и его друзей; никто даже и не заметил, что стража устранила из зала самоубийцу Контарино и других заговорщиков; никто, кроме Камиллы, не смотрел на Розабеллу, которая упала, рыдая, на грудь прекрасного браво и повторяла снова и снова:

– Абеллино, так ты не убийца!

Наконец все понемногу пришли в себя, огляделись, и первые сорвавшиеся с сотен уст слова были таковы:

– Слава тебе, спаситель Венеции!

Имя Абеллино заметалось под сводами зала, сопровождаемое множеством благословений.

Сам же Абеллино, которого еще час назад это собрание приговорило к виселице, стоял с невозмутимостью и достоинством бога перед восторженными зрителями; с полной безмятежностью взирал он на тех, кого спас от гибели, а время от времени его взор останавливался с обожанием на женщине, чья любовь стала ему наградой за все подвиги.

– Абеллино! – произнес Андреас и, подойдя к браво, протянул ему руку.

– Я не Абеллино! – ответил тот с улыбкой и почтительно поднес руку дожа к губам. – Но я и не Флодоардо из Флоренции. По рождению я неаполитанец, имя мое Розальво. После гибели моего заклятого врага князя Мональдески у меня нет больше нужды скрывать истину!

– Мональдески? – встревоженно повторил за ним Андреас.

– Ничего не бойтесь, – продолжил свою речь Розальво. – Да, Мональдески действительно пал от моей руки, но пал в честном бою. Кровь, запятнавшая его меч, вылилась из моих жил, и в последние минуты, когда он еще был в ясном уме, в нем заговорила совесть. Перед тем как умереть, он записал в своей тетради свидетельство о том, что я неповинен в тех преступлениях, которые он выдумал, руководствуясь своей неприязнью, дабы меня очернить; кроме того, он разъяснил мне, как я могу вернуть себе имущество, которого лишился в Неаполе, и восстановить свою честь. Все эти меры уже приняты, жители Неаполя уже оповещены о тех кознях, с помощью которых Мональдески добился моего изгнания, равно как и о многочисленных хитростях, к которым он прибег с целью меня погубить: эти хитрости заставили меня надеть маску и никогда не появляться в собственном обличье. После долгих скитаний судьба привела меня в Венецию. Внешность свою я изменил так умело, что не боялся опознания, страшился лишь (небезосновательно), что умру на улице от голода. Случай свел меня с бандитами, которые в тот момент чувствовали себя властителями Венеции. Я по собственной воле вступил в их ряды – отчасти с мыслью очистить Республику от присутствия этих негодяев, отчасти в надежде познакомиться через них с более родовитыми злодеями, которые брали их себе на службу. Меня ждал успех. Бандитов я предал в руки правосудия, а главаря их заколол прямо на глазах у Розабеллы. После этого я остался единственным браво в Венеции. Все кознодеи вынуждены были обращаться только ко мне. Я выяснил, что троих друзей дожа замыслили предать смерти, и, дабы заручиться полным доверием своих сообщников, вынужден был убедить весь город в том, что они пали от моей руки. Составив свой план, я немедленно изложил его Ломеллино. Он единственный был моим конфидентом. Он представил меня дожу в качестве сына покойного друга, снабдил меня ключами от общественных садов, доступ в которые имели только Андреас и его ближайшие друзья, – таким образом мне не раз удавалось уходить от погони; он показал мне несколько тайных проходов во дворце, через которые я мог незаметно проникать даже в опочивальню самого дожа. Когда Ломеллино пришло время исчезнуть, он не только с готовностью скрылся от мира в убежище, о существовании которого знали только мы с ним, но и убедил Манфроне и Конари к нему присоединиться – до того момента, когда счастливое завершение сегодняшней авантюры позволило мне вернуть им всем свободу. Бандиты истреблены, заговорщики закованы в цепи, планы мои осуществились; а теперь, венецианцы, если вы по-прежнему считаете, что браво Абеллино этого заслуживает, можете, как надумаете, вести его на эшафот.

– На эшафот! – тут же воскликнули хором дож, сенаторы и все вельможи; после этого все принялись пылко восхвалять бесстрашного неаполитанца.

– О Абеллино! – вскричал Андреас, смахивая слезу, – я с радостью отдал бы такому браво свой колпак дожа. Ты когда-то сказал мне: «Дож, мы двое величайших венецианцев», но насколько браво более велик, чем дож! Розабелла – бриллиант, и нет у меня сокровища ценнее; Розабелла мне дороже императорской короны; Розабелла твоя.

– Абеллино, – вымолвила Розабелла и протянула руку красавцу-браво.

– Победа! – вскричал он. – Розабелла – Невеста браво!

И он прижал зардевшуюся девушку к своей груди.

Глава VII

Заключение

А теперь самое время попросить графа Розальво спокойно посидеть между славным дожем и его прелестной племянницей и изложить причины ненависти Мональдески, поведать, как именно он потерял свою Валерию, какие ему приписывали преступления и как ему удалось ускользнуть от убийц, которых враг направил по его следу; долго ли он блуждал неприкаянно и как в результате, во время пребывания в Богемии, научился в цыганском таборе столь ловко менять свою внешность, что даже самые пристальные наблюдатели не смогли распознать в попрошайке Абеллино графа Розальво, некогда вызывавшего всеобщее восхищение; как он в этом обличье вернулся в Италию и как Ломеллино, убедившись, что в Неаполе все давно уверились в том, что Розальво погиб в кораблекрушении, а следовательно, ни инквизиторы, ни посланные врагами наемные убийцы более не стали бы его тревожить, помог юноше вернуть себе, с небольшими изменениями, прежний его вид, когда он попал в Венецию; как появление Мональдески заставило его опять скрываться, пока ему не представилась возможность встретиться с князем наедине и потребовать удовлетворения за былые обиды; как он сам получил от соперника несколько ран, хотя поединок и завершился его победой; как он решил воспользоваться гибелью Мональдески, чтобы сильнее прежнего запугать Андреаса, а заговором Пароцци – чтобы добиться у дожа руки Розабеллы; как он трепетал от страха, что хотя сердце его возлюбленной и воспылало любовью к романтическому авантюристу Флодоардо, но она отвергнет его, узнав, что он и есть браво Абеллино; как он решил воспользоваться тем, что браво внушает всем непреодолимый ужас, и подвергнуть любовь Розабеллы тяжелейшему испытанию; как, в случае если она испытание не пройдет, он дал себе слово навеки отречься от ветреной девы; есть и еще многочисленные «как», «почему» и «следственно», которые, не получив объяснений, оставят многое в нашей повести покрытым мраком тайны. Но прежде чем приступить к изложению истории Розальво, я должен задать читателю два вопроса: первый – понравилась ли ему моя манера повествовать о приключениях?

И второй – если ему понравилась моя манера повествовать о приключениях, может, именно этому мне и следует посвятить свое время?

Получив ответ на эти вопросы, я, возможно, снова возьмусь за перо. Пока же, дамы и господа, спокойной ночи, и да приснятся вам светлые сны.

Примечания

1

Магические страхи, чары, сны,

Ночные призраки и колдуны.

Гораций.

– Здесь и далее примеч. ред.

2

Патерностер-роу – улица в Лондоне, бывшая центром книготорговли.

3

Перечисляются лондонские издатели и книготорговцы.

4

Георг III (1738–1820) – король Великобритании.

5

У. Шекспир. Мера за меру. Акт I, сцена 3. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

6

Капуцины – монашеский орден, основанный в 1525 г.

7

Здесь: неловкость (фр.).

8

Прадо – известная улица в Мадриде, место прогулок местной знати.

9

Браво – так в средневековой Италии называли разбойников и авантюристов, которые зарабатывали наемными убийствами и прочими преступлениями; брави, как правило, действовали целыми шайками, совместно выполняли «заказы» и делили между собой гонорар. В том же смысле в итальянском языке употребляется и слово «бандиты». См. далее повесть «Венецианский разбойник».

10

Изведавши хоть раз те наслажденья,

Что знает сердце любящее, ты

С раскаяньем сказала бы, вздыхая:

Каждый час тот потерян,

Что не отдан любви.

Тассо

Торквато Тассо (1544–1595) – итальянский поэт, писатель, драматург и философ. В качестве эпиграфа взят фрагмент из его поэмы «Аминта». Перевод М. Столярова и М. Эйхенгольца.

11

Полагают, что сьентипедоро – уроженец Кубы и попал в Испанию с этого острова на корабле Колумба. – Примеч. автора.

12

У. Шекспир. Два веронца. Акт IV, сцена 1. Перевод В. Левика и М. Морозова.

13

Белица – послушница, которая намерена посвятить себя монашеской жизни.

14

У. Шекспир. Макбет. Акт III, сцена 4. Перевод Ю. Корнеева.

15

Тристан и Изольда – персонажи многих средневековых рыцарских романов, несчастные влюбленные.

16

«Из глубины» (лат.). Начало покаянной молитвы.

17

Империей Великих Моголов европейцы называли государство, существовавшее до середины XVIII века на территории современной Индии, Пакистана и Бангладеш. Здесь имеется в виду сам император.

18

Александр Поуп (1688–1744) – английский поэт, один из крупнейших авторов британского классицизма.

19

Анакреон – (570/559 – 485/478 до н. э.) – древнегреческий лирический поэт.

20

«Диана» – пасторальный роман португальского писателя Хорхе де Монтемайора (ок. 1520–1561).

21

Натаниэль Ли (ок. 1653–1692) – английский драматург. Цитируется отрывок из его пьесы «Софонисба», акт I, сцена 1.

22

Роберт Блэр (1699–1746) – шотландский поэт.

23

Перечисляются знаменитые рыцарские романы и их персонажи.

24

То есть прикрывающей руками свою наготу (упоминается античная статуя I в. до н. э.).

25

Агнец Божий (лат.). В данном случае имеется в виду облатка для причастия.

26

У. Шекспир. Цимбелин. Акт II, сцена 2. Перевод П. Мелковой.

27

Terra Incognita – Неизвестная Земля (лат.).

28

Готтентоты – так голландцы называли народы, проживающие на юге Африки. В переносном смысле: нецивилизованные дикари.

29

Силезия – историческая область в Центральной Европе.

30

Дорогой супруг (исп.).

31

Уильям Купер (1731–1800) – английский поэт-сентименталист, автор религиозных гимнов.

32

Мэтью Прайор (1664–1721) – английский поэт.

33

Джеймс Томсон (1700–1748) – английский поэт и драматург, чье творчество стало одним из первых проявлений сентиментализма в поэзии.

34

Имя Нэнси изначально было уменьшительной формой имени Анн (Энн). – Примеч. ред.

35

Повесть представляет собой адаптацию сентиментальной драмы А. В. Иффланда «Положение женщины» («Frauenstand», 1792).

36

Приведена строка из ироикомической поэмы Поупа «Похищение локона»; говоря о «глазах Галилея», поэт имеет в виду зрительную трубу, которую Галилей первым использовал для астрономических наблюдений. – Здесь и далее примеч. перев.

37

Джон Драйден (1631–1700) – английский драматург, критик, поэт, более других способствовавший утверждению в английской литературе эстетики классицизма. В эпиграфе использована строка из трагедии Драйдена «Любовь тирана, или Царственный мученик» (1669).

38

Гименей – в древнегреческой мифологии божество брака.

39

Джон Бойделл (1719–1804) – английский меценат, гравер и книгоиздатель, основавший Шекспировскую галерею в Лондоне, для которой заказывал живописные иллюстрации произведений Шекспира у лучших британских художников своего времени, и выпустивший роскошное иллюстрированное издание пьес Шекспира.

40

Корделия – героиня трагедии Уильяма Шекспира «Король Лир», младшая и самая любимая из трех дочерей монарха, олицетворенная кротость, любовь и всепрощение.

41

Саул – согласно библейской легенде, первый царь и основатель Израильского царства. Отступив от Бога и начав служить гордыне и тщеславию, он был отвергнут Богом и впал в жестокую меланхолию, которую благочестивый юноша Давид, впоследствии ставший вторым израильским царем, прогонял искусной игрой на арфе (Первая книга Царств).

42

Уильям Пейли (1743–1805) – английский философ, богослов, апологет христианства, отстаивавший разумный замысел в природе.

43

Букв.: сладкая записка (фр.) – любовное письмо.

44

Джошуа Рейнольдс (1723–1792) – английский живописец и теоретик искусства, один из ведущих британских художников XVIII в., мастер парадного портрета.

45

Диана – в римской мифологии богиня женского целомудрия, покровительница животных, богиня охоты, олицетворение Луны.

46

Черепаховая кошка получила свое название из-за сложного черно-рыжего окраса, схожего по цвету с черепаховым панцирем.

47

Лоренс Стерн (1713–1768) – английский писатель, последний крупный представитель английского Просвещения, выразивший тенденции сентиментализма. Цитируются слова из его наиболее известного произведения, юмористического романа «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» (перевод А. Франковского).

48

Методисты – последователи англиканской фанатической секты, возникшей в конце XVIII в. Ставили своей целью жить сообразно указаниям Евангелия (в посте, молитве и добрых делах) по определенной методе, за что в насмешку и получили свое название.

49

Действующие лица (лат.).

50

Сирокко – сильный жаркий ветер в странах Средиземноморья, зарождающийся в пустынях Северной Африки.

51

Грималкин (от grey – «серый» и malkin – уменьшительная форма женского имени Мод или Матильда) – архаичное название кошки, особенно старой или злобной; с давних пор слово использовалось также в значении «старая карга». В трагедии Шекспира «Макбет» Грималкин (Gray-Malkin) – злой дух ведьмы, воплощенный в кошке.

52

Форейтор – кучер, сидящий на передней лошади при запряжке гуськом.

53

Геркуланум – древнеримский город в итальянском районе Кампания на берегу Неаполитанского залива, полностью разрушенный в результате извержения вулкана Везувий в 79 г. н. э. Именно здесь в 1750 г. европейские исследователи нашли папирусы, которые до сих пор являются одной из ценнейших археологических находок в истории.

54

Рафаэль Санти (1483–1520) – итальянский живописец, рисовальщик и архитектор, один из величайших представителей искусства эпохи Высокого Возрождения.

55

Биллингсгейт – самый большой лондонский рынок морепродуктов в мире (в XVIII–XIX вв.). Биллингсгейтские рыбные торговки славились особенной крикливостью и изощренным сквернословием.

56

Разговор наедине, с глазу на глаз (фр.).

57

Джон Гей (1685–1732) – английский поэт и драматург, автор басен, признанных в Англии высочайшим образцом жанра.

58

Шарль Лебрен (1619–1690) – французский живописец, рисовальщик и теоретик искусства. «Экспрессии» – знаменитая серия рисунков, иллюстрирующих трактат Лебрена «О методе изображения страстей», в котором описывалось, какое выражение должно принять лицо человека под воздействием той или иной эмоции.

59

Цитата из поэмы Джона Мильтона «Потерянный рай» (книга IX, перевод А. Штейнберга).

60

Слова из пьесы «Комос» (или «Комус») Джона Мильтона, представляющей собой либретто для маскарада, написанное белым стихом; опубликовано в 1637 г.

61

«Медовый месяц» – пьеса английского драматурга Джона Тобина (1770–1804).

62

Друри-Лейн и Ковент-Гарден – старейшие из непрерывно действующих театров Великобритании; в XVII – начале XIX в. считались главными драматическими театрами британской столицы.

63

Гурии – в исламской мифологии райские девы необычайной красоты, которые будут супругами праведников в раю.

64

Повесть, написанная в 1808 г., основана на трагедии немецкого драматурга Генриха фон Клейста (1777–1811) «Семейство Шроффенштейн», впервые опубликованной в 1803 г. и поставленной на сцене в 1804 г.

65

У. Шекспир. Цимбелин. Акт IV, сцена 2. Перевод П. Мелковой.

66

Палатин – правитель ряда территорий (палатината), имеющий практически неограниченные полномочия, но связанный с императором узами непосредственной вассальной зависимости.

67

Имеется в виду Генрих Лев (1129–1195) – герцог Саксонии в 1142–1180 гг. и Баварии в 1156–1180 гг.

68

Хильдегарда Бингенская (1098–1179) – немецкая монахиня, настоятельница-аббатиса возведенного под ее руководством бенедиктинского монастыря Рупертсберг.

69

Медуза Горгона – наиболее известная их трех сестер горгон (змееволосых чудовищ, дочерей морских божеств Форкия и Кето), при взгляде на лицо которой человек обращался в камень.

70

Ричард Пэйн Найт (1751–1824) – английский филолог, этнограф, знаток и теоретик искусств; известен как автор теории живописной красоты. «Пейзаж» – дидактическая поэма в трех книгах, впервые изданная в 1794 г.

71

Оттон I Бамбергский (ок. 1060–1139) – восьмой епископ Бамберга, миссионер, святой Римско-католической церкви. Благодаря своим способностям сделал и политическую карьеру, став канцлером императора Генриха IV, а затем и его сына, Генриха V.

72

Архангел Михаил – глава святого воинства ангелов, обычно изображался в образе драконоубийцы.

73

Речь идет о легендарной корнуоллской принцессе, якобы убитой гуннами вместе с одиннадцатью тысячами девственниц, с которыми она плыла во Францию на одиннадцати кораблях.

74

Иоанн Златоуст (ок. 347–407) – архиепископ Константинопольский, богослов, почитается как один из трех вселенских святителей и учителей вместе со святителями Василием Великим и Григорием Богословом.

75

Вельзевул (ивр. «повелитель мух») – имя главы демонов в Новом Завете.

76

Шарлотта Смит (1749–1806) – английская писательница, поэтесса и переводчик; представитель романтизма.

77

Быт. 49: 6–7.

78

Генри Ричард Голланд (1773–1840) – английский государственный деятель, член палаты лордов. Провел много лет в Испании, где среди прочего написал биографию испанского драматурга, поэта и прозаика Лопе де Веги.

79

Зефир – в античной мифологии божество, олицетворяющее западный ветер, самый мягкий и нежный из ветров, посланник весны.

80

У. Шекспир. Король Иоанн. Акт IV, сцена 2. Перевод Н. Рыковой.

81

Сенешаль – старший слуга средневекового лорда, обычно ведающий хозяйством.

82

И семена, и цветы, и горькие соки растений…

Вот подливает росы, что ночью собрана лунной;

С мясом туда же кладет и поганые филина крылья…

Печень оленя-самца; в состав опустила вдобавок

Голову с клювом кривым вековухи столетней – вороны.

(Овидий. Метаморфозы. Книга VII. Перевод С. Шервинского.)

83

Томас Мур (1779–1852) – ирландский поэт, песенник и автор баллад, один из представителей ирландского романтизма.

84

Джон Мильтон (1608–1674) – один из величайших поэтов Англии, крупнейший публицист и деятель Великой английской революции. Приведены строки из эпической поэмы «Потерянный рай». Перевод Н. Холодковского.

85

Вальтер Скотт (1771–1832) – шотландский прозаик, поэт, драматург, историк, основоположник жанра исторического романа. Приведены строки из поэмы «Песнь последнего менестреля». Перевод Т. Гнедич.

86

У. Шекспир. Макбет. Акт I, сцена 7. Перевод Ю. Корнеева.

87

Повесть представляет собой адаптацию романа Ф. М. Клингера «Фауст стран Востока, или Странствия Бен Хафи» («Der Faust der Morgenländer, oder Wanderungen Ben Hafis», 1796).

88

Эдуард Юнг (1683–1765) – английский поэт, критик, философ и теолог, зачинатель «кладбищенской поэзии» эпохи сентиментализма. Приведены строки из религиозно-дидактической поэмы «Жалоба, или Ночные размышления о жизни, смерти и бессмертии» (1742–1745), принесшей Юнгу мировую славу.

89

Роберт Бёрнс (1759–1796) – шотландский поэт, фольклорист, автор многочисленных стихотворений и поэм, написанных на шотландском и английском языке. Приведены строки из стихотворения «К Мэри в небесах» в переводе С. Сухарева.

90

Сераль – в странах Востока дворец султана и вообще мусульманского правителя.

91

По легенде, в детстве к пророку Магомету пришел один из четырех особо приближенных к Аллаху ангелов, Джабраил, который раскрыл ему грудь и извлек из сердца черную каплю, таким образом очистив сердце пророка от всей природной человеческой скверны, чтобы Сатана не мог на него воздействовать.

92

Али ибн Абу Талиб (ок. 600–661) – двоюродный брат, зять и ближайший сподвижник Магомета, четвертый из «праведных» халифов, как называются первые четыре преемника пророка.

93

Уильям Мерсер (ок. 1605–1675) – шотландский поэт и армейский офицер.

94

Соломон – легендарный библейский царь, персонаж множества легенд, в которых он выступает не только как мудрейший из людей и справедливейший из судий, но и как великий маг, понимающий язык зверей и имеющий власть над духами.

95

Приведены строки из шуточной аллегорической поэмы Джеймса Томсона «Замок праздности» (1748).

96

Кадий – государственный чиновник-судья, который вершит правосудие, основываясь на закрепленных в Коране предписаниях.

97

У. Шекспир. Макбет. Акт IV, сцена 1. Перевод М. Лозинского.

98

Гагат – разновидность каменного угля, поделочный камень, известный также под названиями черный янтарь и черная яшма.

99

Эбен – черная древесина некоторых тропических деревьев, произрастающих в тропических лесах Африки, Юго-Восточной Азии, Индии.

100

У. Шекспир. Генрих VIII. Акт III, сцена 2. Перевод В. Томашевского.

101

Он зрением всеведущим проник

И по сердечным письменам незримым

Читал…

(Тассо. Освобожденный Иерусалим. Песня I. Перевод Р. Дубровкина)

102

У. Шекспир. Макбет. Акт II, сцена 1. Перевод М. Лозинского.

103

У. Шекспир. Король Лир. Акт III, сцена 2. Перевод Б. Пастернака.

104

Диван – совещательное собрание сановников при султане, а также сама зала для собраний.

105

Строки из трагедии Джеймса Томсона «Танкред и Сигизмунда» (1745).

106

Родство сердец, совместное ученье,

Двух наших судеб тесное сплетенье —

Распались узы, прочные допрежде,

И в наших душах места нет надежде!

Григорий Назианзин

(Григорий Богослов; ок. 325–389) – святой православной и католической церквей, архиепископ Константинопольский, один из крупнейших богословов древней Церкви.

107

Иблис – название Сатаны в исламе, имя джинна, который благодаря своему усердию был приближен Богом и пребывал среди ангелов, но из-за своей гордыни был низвергнут с небес, после чего стал врагом людей и повелителем злых духов – шайтанов и джиннов.

108

У. Шекспир. Король Лир. Акт III, cцена 4. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

109

Уильям Коллинз (1721–1759) – известный английский поэт, один из предшественников романтизма.

110

Уильям Шенстон (1714–1763) – английский поэт; писал оды, баллады, элегии, песни и юмористические стихотворения.

111

У. Шекспир. Юлий Цезарь. Акт II, сцена 1. Перевод М. Зенкевича.

112

Дж. Мильтон. Потерянный рай. Книга X. Перевод А. Штейнберга.

113

Повесть является вольным переводом произведения швейцарского писателя Генриха Цшокке «Абеллино, великий разбойник» («Abaellino, der Grobe Bandit», 1794).

114

Генри Морли (1822–1894) – один из первых профессоров английской литературы в Великобритании, автор биографий популярных английских писателей.

115

Светлейшая Республика Венеция существовала в качестве независимого государства с 1697 по 1797 г. Главой Республики, который избирался пожизненно, был дож.

116

Имеется в виду Дом Пресвятой Богородицы в городе Лорето.

117

Синьория – высший орган управления Венецианской республики. Слово «куаранти», видимо, использовано в силу его благозвучности, наверное, имеются в виду карантинные власти: Венеция первой в мире ввела практику карантинов для прибывающих судов, чтобы исключить распространение заболеваний; прокураторы Святого Марка – совет из 12 почтеннейших граждан города, занимавшийся в основном общественной деятельностью и благотворительностью, из числа прокураторов, как правило, и выбирался дож; авокатори – юридические власти города.

118

Заговор Катилины (62 до н. э.) – попытка римских патрициев под руководством Луция Сергия Катилины захватить власть в империи.

119

Фрина (ок. 390 – ок. 330 до н. э.) – афинская гетера, известная красавица, позировавшая лучшим скульптором того времени; в переносном смысле – красивая, влиятельная, но безнравственная женщина.

120

Остерия – придорожная таверна.

121

Скардона (нынешний Скрадин) – город в современной Хорватии; завоеван Венецией в 1684 г.

122

Имеется в виду отрывок из третьей Сатиры Квинта Горация Флакка.

123

Сбиры – полицейские.

124

Десперадо – отчаянный, бесшабашный человек.

125

Совет десяти занимался в Венецианской республике вопросами государственной безопасности и надзором за неблагонадежными.

126

«Патерностер» (лат. Pater noster) – молитва «Отче наш».

Content

Мэтью Грегори Льюис
Монах. Анаконда. Венецианский убийца

Монах

Предисловие

Предварение

Том I

Глава 1

Песнь цыганки

Глава 2

Надпись в приюте отшельника

Дурандарте и Белерма

Глава 3

Том II

Глава 1

Глава 2

Любовь и старость

Изгнание

Глава 3

Полуночное песнопение

Глава 4

Том III

Глава 1

Водяной царь Датская баллада

Серенада

Глава 2

Алонсо Отважный и Краса Имоген

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Анаконда История, случившаяся в Ост-Индии

Окно дядюшкиной мансарды Пантомимическая история

Недоверие, или Бланка и Осбрайт Феодальный роман

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Аморассан, или Дух ледовитого океана Восточный роман

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Венецианский убийца

Предисловие

Книга первая

Глава I Венеция

Глава II Бандиты

Глава III Испытание силы

Глава IV Кинжалы

Глава V В одиночестве

Глава VI Розабелла, прекрасная племянница дожа

Глава VII Невеста Браво

Глава VIII Заговор

Глава IX В жилище у Синтии

Книга вторая

Глава I День рождения

Глава II Чужак из Флоренции

Глава III Смятение нарастает

Глава IV Фиалка

Глава V Наемный убийца

Глава VI Двое величайших венецианцев

Книга третья

Глава I Влюбленные

Глава II Опасное обещание

Глава III Полуночная встреча

Глава IV Судьбоносный день

Глава V С пятым ударом часов

Глава VI Явления

Глава VII Заключение

Примечания