Мэри Дориа Расселл

Птица малая

Mary Doria Russell

SPARROW

Copyright © 1996 by Mary Doria Russell Afterword copyright © 2016 by Mary Doria Russell This translation published by arrangement with Villard Books, an imprint of Random House, a division of Penguin Random House LLC

© Ю. Соколов, перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Посвящается Марии И. Кирби и Марии Л. Дьюинг,

quarum sine auspico hic liber in lucem non esset editas[1]

Пролог

РАССУЖДАЯ ЗАДНИМ ЧИСЛОМ, УДИВЛЯТЬСЯ было нечему. Ибо история Общества Иисуса полна отчетов о ловких и эффективных операциях, исследованиях и изысканиях. Во времена, которые европейцы пожелали именовать Веком географических открытий, священники-иезуиты никогда не отставали более чем на один-два года от тех, кто первыми вступал в контакт с доселе неведомыми народами; более того, иезуиты нередко находились в самом авангарде исследователей.

Организации Объединенных Наций потребовалось несколько лет для того, чтобы прийти к решению, которое Общество Иисуса приняло за десять дней. Заседавшие в Нью-Йорке дипломаты в долгих дебатах, со многими перерывами и не менее многочисленными постановками вопроса обсуждали, следует ли, а если следует, то по какой причине, расходовать ресурсы Земли на попытки установления контакта с далеким миром, уже начинавшим тогда приобретать имя Ракхат, в то время, когда Земля не в состоянии удовлетворить собственные насущные потребности. Ну а в Риме речь шла не о всяческих «зачем и почему», но о том, когда можно будет послать миссию и кого именно следует включить в ее состав.

Общество не интересовалось мнениями отдельных, временных по своей сути правительств стран мира. Оно руководствовалось собственными принципами, пользовалось собственными средствами, полагаясь на авторитет Папы. Миссия на Ракхат была организована не столько секретным, сколько приватным образом – различие тонкое, однако из тех, которых Обществу не было необходимо объяснять или оправдывать по прошествии нескольких лет, когда новость эта стала известной.

Ученые-иезуиты отправились в космос, чтобы изучать, а не чтобы проповедовать. Они отправились для того, чтобы познакомиться с другими детьми Господа и полюбить их. Они отправились, следуя тем же причинам, которые всегда заставляли иезуитов находиться на переднем краю человеческого познания. Они отправились ad majorem Dei gloriam: ради вящей славы Бога.

Они не имели в виду ничего плохого.

Глава 1

Рим

Декабрь 2059 года

СЕДЬМОГО ДЕКАБРЯ 2059 ГОДА Эмилио Сандоса посреди ночи выписали из реанимации госпиталя Сальватора Мунди и в хлебном фургоне переправили в резиденцию Ордена Иезуитов, находящуюся по адресу дом пять Борго Санто Спирито, в нескольких минутах пешей ходьбы через площадь Святого Петра от Ватикана. На следующий день представитель Ордена, не обращая внимания на град вопросов и возгласы негодования разгневанной и разочарованной толпы разного рода журналистов, собравшейся перед массивной входной дверью дома номер пять зачитал следующее краткое сообщение:

«Насколько нам известно, падре Эмилио Сандос является единственным уцелевшим участником миссии, посланной Орденом Иезуитов на Ракхат. Еще раз выражаем свою благодарность Организации Объединенных Наций, консорциуму «Контакт» и Астероидному горнопромышленному отделению корпорации Обаяши, сделавшим возможным возвращение падре Сандоса. Мы не располагаем дополнительной информацией относительно судьбы остальных членов экипажа, посланного консорциумом «Контакт», но постоянно молимся за них. Падре Сандос в настоящее время слишком болен для участия в любых интервью, и для выздоровления его потребуется несколько месяцев. Поэтому до его полного выздоровления не может быть никаких комментариев относительно миссии Ордена или заявлений консорциума относительно действий падре Сандоса на Ракхате».

Заявление это предназначалось для того, чтобы оттянуть время.

Конечно же, Сандос был болен. Все его тело покрывали синяки кровоизлияний, оставленных лопнувшими крошечными кровеносными сосудами. Десны его более не кровоточили, однако должно было пройти еще какое-то время, прежде чем он смог бы питаться нормальным образом.

Наконец, следовало что-то сделать с его руками.

Однако последствия цинги, анемии и переутомления заставляли его спать по двадцать часов в сутки. Проснувшись, беспомощный, как новорожденное дитя, он лежал без движения, свернувшись клубком.

В те первые недели его пребывания в резиденции Ордена дверь в его каморку почти не закрывалась. Однажды, решив, что полотеры, натиравшие полы в коридоре, помешают отдыху падре Сандоса, брат Эдвард Бер закрыл эту дверь, вопреки строгому запрету, данному персоналом госпиталя Сальватора Мунди. Сандос как раз не спал и обнаружил, что его заперли. Брат Эдвард более не повторил эту ошибку.

Брат Винченцо Джулиани, генерал Общества Иисуса, каждый день заглядывал в палату, посмотреть на Сандоса. Джулиани понятия не имел, знает ли Сандос, что за ним наблюдают, хотя тот давно уже привык к этому чувству. В юности, когда Отец-генерал еще был всего лишь простым Винсом Джулиани, личность Эмилио Сандоса, на год опережавшего Джулиани на десятилетней стезе священнического образования, завораживала его. Он был странным юношей, этот Сандос. И загадочным мужчиной. Карьера Винченцо Джулиани как государственного деятеля основывалась на понимании людей, но именно этого человека он никогда не мог понять.

Взирая на Эмилио, больного и почти немого, Джулиани понимал, что Сандос не сумеет поделиться своими секретами в ближайшее время. И это не смущало его. Винченцо Джулиани был человеком терпеливым. Иначе невозможно преуспевать в Риме, где время измеряется не веками, но тысячелетиями, где терпение и дальновидность всегда являлись характерной чертой политической жизни. Город этот наделил собственным именем силу терпения – Romanità.

Romanità исключает эмоции, спешку, сомнения. Romanità ждет, считает мгновения и действует со всей беспощадностью в нужную минуту. Romanità зиждется на абсолютной уверенности в конечном успехе и возникает из единственного принципа: Cunctando regitur mundus (Промедление правит миром).

Так что даже по прошествии шестидесяти лет Винченцо Джулиани не ощущал ни капли нетерпения по поводу того, что не в состоянии понять Эмилио Сандоса, но лишь предвкушал удовольствие от того, что однажды ожидание оправдает себя.

* * *

ЛИЧНЫЙ СЕКРЕТАРЬ ОТЦА-ГЕНЕРАЛА Ордена связался с патером Джоном Кандотти в День памяти вифлеемских младенцев, через три недели после прибытия Эмилио в дом № 5.

– Сандос достаточно хорошо восстановился для того, чтобы поговорить с вами, – сообщил Кандотти Иоганн Фелькер. – Будьте здесь в два часа.

«В два часа!» – с раздражением думал Джон, шагая к Ватикану от приюта, в котором ему только что выделили душную комнатенку с видом на городскую стену Рима – кладка располагалась в считаных дюймах от бесполезного окна.

После приезда Кандотти уже приходилось пару раз общаться с Фелькером, и он с самого начала проникся неприязнью к австрийцу. Впрочем, Джону Кандотти было не по душе все связанное с новым поручением.

Начнем с того, что он вообще не понимал, почему его привлекли к этому делу. Не будучи юристом или ученым, Джон Кандотти удовлетворялся расположением на непрестижном краю иезуитской поговорки: публикуйся или погибай, и он уже по колено увяз в составлении рождественской программы для средней школы, когда начальник позвонил ему и приказал в конце недели лететь в Рим: «Отец-генерал хочет, чтобы вы помогли Эмилио Сандосу».

И все, никаких подробностей. Джон, конечно, слышал о Сандосе. А кто не слышал о нем? Однако он совершенно не понимал, каким образом может быть полезен этому человеку. Попросив объяснений, он не добился внятного ответа. Он не имел никакого опыта в подобного рода занятиях: в Чикаго всякие тонкости и окольные пути не в ходу.

Кроме того, дело было еще и в самом Риме. На импровизированной прощальной вечеринке все так волновались за него: «Это же Рим, Джонни! Со всей этой историей, с этими прекрасными церквями и произведениями искусства». Он и сам был взволнован, тупой дурак. Но что он знал?

Джон Кандотти родился в Штатах – среди прямых улиц и прямоугольных коробок-домов; Чикаго никак не мог подготовить его к римским реалиям. Хуже всего бывали моменты, когда он уже видел крышу здания, куда ему хотелось попасть, однако улица, по которой он шел, начинала загибаться в другую сторону, приводя его на очередную очаровательную пьяццу с прекрасным фонтаном на ней, открывавшую перед ним новый, невесть куда ведущий переулок. Стоило только выйти на улицу – и Рим принимался ловить его и обманывать своими холмами, бесконечными переплетениями кривых улочек, пропахших кошачьей мочой и томатным соусом. Он не любил плутать и постоянно путался в этом лабиринте. Он не любил опаздывать и постоянно опаздывал. И первые пять минут после любой встречи Джон всегда извинялся за опоздание, а римские знакомые уверяли его в том, что этот факт их не смущает.

Тем не менее он ненавидел себя за это и поэтому все ускорял и ускорял шаг, стремясь разнообразия ради явиться вовремя в резиденцию Ордена, пусть и в сопровождении прицепившейся по пути свиты из несносных малышей, с шумным восторгом смеющихся над его костлявой фигурой, длинным носом, лысиной, раздувающейся на ветру сутаной и машущими при ходьбе руками.

* * *

– ПРОСТИТЕ МЕНЯ за то, что заставил вас ждать. – С этой фразой Джон Кандотти обращался к каждому встречному на пути к комнате Сандоса и, наконец, к нему самому, после того как брат Эдвард Бер провел его в комнату и оставил их наедине.

– Снаружи до сих пор стоит умопомрачительная толпа. Они когда-нибудь уходят отсюда? Я – Джон Кандотти. Отец-генерал попросил меня помочь вам приготовиться к слушаниям. Рад знакомству. – Он неосознанно протянул вперед руку и, вспомнив, неловко отвел ее в сторону.

Сандос не приподнялся из поставленного возле окна кресла и как будто бы даже не захотел или не смог посмотреть на Кандотти. Джон, конечно же, видел архивные фото Сандоса, но тот оказался много меньше и худощавее, чем он ожидал; к тому же старше, но все же не настолько, насколько следовало бы. Прикинем: семнадцать лет в пути туда, почти четыре года на Ракхате, еще семнадцать лет обратного пути, однако следовало учесть релятивистские эффекты перемещения со скоростью, близкой к световой. По мнению врачей, Сандоса следовало считать примерно сорокапятилетним, хотя он был на год старше Отца-генерала. Судя по внешности, ему пришлось перенести трудные годы.

Молчание продолжалось. Стараясь не смотреть на руки Сандоса, Джон пытался понять, не следует ли ему уйти. Впрочем, для ухода еще слишком рано, подумал он, Фелькер будет в ярости. И тут губы Сандоса наконец шевельнулись:

– Англия?

– Америка, отец мой. Брат Эдвард англичанин, но я американец.

– Не так, – чуть помолчав, продолжил Сандос. – La lengua. Английский язык.

Вздрогнув, Джон понял, что неправильно истолковал слово.

– Да, я немного говорю по-испански, если так вам будет удобнее.

– Это было сказано по-итальянски, creo. Antes – до того то есть. В госпитале. Сипаж – si yo… – Он умолк, чтобы не разрыдаться, но овладел собой и уже осознанно проговорил: – Будет легче… если я все время буду слышать… только один язык. Английский сойдет.

– Конечно. Без проблем. Ограничимся английским, – ответил потрясенный откровением Джон. Никто не говорил ему, что Сандос настолько плох. – Этот мой визит будет коротким, отец мой. Я хотел только познакомиться и посмотреть, как вы поживаете. С подготовкой к слушаниям можно не торопиться. Не сомневаюсь, что их можно будет отложить до тех пор, пока вы поправитесь настолько, чтобы…

– Чтобы что? – переспросил Сандос, впервые посмотрев прямо на Кандотти. Изрезанное глубокими морщинами лицо, высокая переносица, наследие индейских предков, широкие скулы, стоицизм. Джон Кандотти не мог представить себе этого человека смеющимся.

Чтобы вы могли защитить себя, намеревался сказать Джон, однако мысль показалась ему банальной.

– Чтобы объяснить, что произошло.

Внутри резиденции царила ощутимая тишина, что было особенно заметно возле окна, сквозь которое доносился бесконечный карнавальный шум города. Какая-то гречанка отчитывала своего ребенка. Около двери резиденции бродили туристы и репортеры, перекрикивавшие шум такси и постоянный гомон Ватикана. Переговаривались строительные рабочие, скрежетали их механизмы, шел непрестанный ремонт, не позволяющий Вечному городу рассыпаться в прах.

– Мне нечего сказать. – Сандос снова отвернулся. – Я должен выйти из Общества.

– Отец Сандос… Отче, неужели вы считаете, что Общество позволит вам уйти, не объяснив то, что случилось? Вы вправе не хотеть никаких слушаний, однако все, что может произойти в этих стенах, ничтожно по сравнению с тем, что эти люди обрушат на вас, как только вы выйдете из этой двери, – сказал Джон. – Но если мы поймем вас, то сможем помочь… или облегчить для вас ситуацию.

Ответа не последовало, только профиль Сандоса на фоне окна сделался чуть более жестким.

– Ну ладно. Я вернусь через несколько дней. Когда вы почувствуете себя лучше, так? Могу ли я что-нибудь принести вам? Или связаться с кем-то по вашему поручению?

– Нет. – В голосе не угадывалось внутренней силы. – Благодарю вас.

Подавив вздох, Джон направился к двери. Взгляд его упал на крышку небольшого бюро, где лежал рисунок, выполненный на чем-то вроде бумаги, каким-то подобием чернил. С рисунка на него смотрела группа ВаРакхати. Лица, полные достоинства и несомненного обаяния. Необычайные глаза, окруженные пушистыми ресницами, защищающими от ослепительного света. Забавная деталь… Интересно, как можно понять, что существа эти необыкновенно красивы, если ты незнаком с нормами их красоты?

Джон Кандотти взял в руку рисунок, чтобы внимательнее рассмотреть его… Сандос вскочил и сделал два шага в его сторону… Сандос, едва ли не вполовину меньше его и к тому же еще полудохлый… однако Джона Кандотти, ветерана чикагских уличных баталий, отбросило от бюро. Ощутив спиной стену, он прикрыл смущение улыбкой и положил рисунок на место.

– Красивый народ, надо признать, – проговорил он, пытаясь развеять неведомую эмоцию, владевшую стоявшим перед ним человеком. – Э… люди на этой картинке… ваши друзья, похоже?

Сандос попятился, разглядывая Джона и словно просчитывая его реакцию. Свет от окна зажег ореол его волос и скрыл выражение лица. Если бы в комнате было светлее или если бы Джон Кандотти лучше знал этого человека, он мог бы заметить уродливую, но торжественную гримасу, предшествовавшую утверждению, которым Сандос рассчитывал развеселить и разгневать своего оппонента. Помедлив, он наконец отыскал нужное слово.

– Коллеги, – проговорил он наконец.

* * *

ИОГАНН ФЕЛЬКЕР закрыл свой планшет, заканчивая этим движением утреннее совещание с Отцом-генералом, однако не поднялся с места. Он внимательно смотрел на Винченцо Джулиани, пока старик сосредоточенно обдумывал планы на сегодняшний день, делал какие-то заметки относительно намеченных событий и только что обсужденных решений.

Тридцать четвертый генерал Общества Иисуса Джулиани обладал впечатляющей внешностью, симпатичной лысиной и вообще держался прямо и был еще силен для своего возраста. Историк по профессии, дипломат по природе, Винченцо Джулиани провел Общество через сложные времена, компенсировав долю ущерба, нанесенного Сандосом. Рекомендация заниматься гидрологией и изучать ислам в какой-то мере восстановила добрую волю. Без иезуитов в Иране и Египте не могло быть предупреждения о последней атаке террористов. Доверие там, где оно должно быть, думал Фелькер, терпеливо ожидая, когда Джулиани обратит на него внимание.

Наконец Отец-генерал вздохнул и посмотрел на своего секретаря, далеко не привлекательного, склонного к полноте мужчину на четвертом десятке лет, песочного цвета волосы которого липли к черепу. Сидевшего в кресле, сложив на округлом животе руки Фелькера можно было принять за молчаливую аллегорию незаконченного дела.

– Ладно, выкладывай. Говори, что должен, – раздраженным тоном приказал Джулиани.

– Сандос.

– Что там с ним?

– То, что я уже говорил.

Джулиани посмотрел на свои заметки.

– Люди начали забывать, – продолжил Фелькер. – Возможно, всем было бы лучше, если бы он погиб, как и все остальные.

– Неужели, отец Фелькер? – сухо проговорил Джулиани. – Какая недостойная мысль.

Фелькер скривился и посмотрел в сторону.

Джулиани посмотрел на окна своего кабинета, опираясь локтями о полированную крышку стола. Фелькер, конечно же, был прав. Жизнь, вне сомнения, была бы проще, если бы Эмилио благополучно принял на Ракхате мученическую кончину. Теперь, с учетом общественного интереса, да и с точки зрения ретроспективы, Обществу приходилось расследовать причины постигшей миссию неудачи…

Потерев лицо ладонями, Джулиани встал.

– Мы с Эмилио – старые знакомые, Фелькер. Он – хороший человек.

– Он прелюбодей, – спокойно и точно определил Фелькер. – Он убил ребенка. Ему надлежит жить в кандалах.

Фелькер смотрел на Джулиани, который обходил комнату, брал в руки разные предметы и ставил их на прежнее место, даже не посмотрев.

– В любом случае ему не хватает внутреннего благородства, чтобы уйти в отставку. Пусть уходит, пока не причинил Обществу большего вреда.

Остановившись, Джулиани посмотрел на Фелькера:

– Мы не намереваемся лишать его сана. Неправильный поступок, даже если он хочет его. И, что более важно, он не сработает. В глазах всего мира он остается одним из Наших, пусть сам он так не считает.

Подойдя к окнам, он посмотрел на собравшуюся внизу толпу репортеров, разного рода исследователей и любопытных.

– А если медиа продолжат заниматься праздными спекуляциями и безосновательными измышлениями, мы просто расскажем все как есть, – произнес Отец-генерал с той легкой иронией, которой как огня боялись поколения выпускников. После чего повернулся, с прохладой оценивая своего секретаря, все это время безрадостно просидевшего за столом. Голос Джулиани не переменился, однако Фелькер был ошеломлен произнесенными словами. – Отец Фелькер, не мне судить Эмилио, и тем более не прессе.

И уж точно не Иоганну Фелькеру, секретарю Общества.

Они завершили свое утреннее совещание парой деловых фраз, однако молодой человек понимал, что переступил границы собственной компетенции как в политическом, так и в духовном плане. Фелькер был квалифицированным и интеллигентным сотрудником, однако в отличие от большинства иезуитов придерживался норм полярного мышления: все было для него либо черным, либо белым, либо греховным, либо добродетельным: Мы против Них.

Тем не менее Джулиани полагал, что подобные люди могут быть полезны. Отец-генерал сидел за столом и вертел пальцами ручку. Репортеры считали, что мир имеет право знать все. Винченцо Джулиани не ощущал никакой необходимости потворствовать этой иллюзии. С другой стороны, надо было решить, что именно делать с этим Ракхатом. Кроме того, он понимал, что нужно каким-то образом привести Эмилио к какому угодно решению. Иезуиты не первый раз сталкивались с чуждой культурой, не в первый раз миссия заканчивалась неудачей, и Сандос не был первым опозорившим себя священником. Вся история, безусловно, достойна сожаления, однако искупление еще возможно.

Его еще можно спасти, упрямо думал Джулиани. У нас не так уж много священников, и нельзя вот так, без усилий, отречься от одного. Он Наш, он один из Нас. И откуда у Нас право называть миссию провальной? Возможно, семя посеяно. Всему воля Божья.

И тем не менее обвинения против Сандоса и всех остальных выглядели очень серьезно. Наедине с собой Винченцо Джулиани полагал, что миссия была обречена на неудачу с самого начала – после решения включить в ее состав женщин. Крушение дисциплины с самого начала, думал он. Другие были тогда времена.

* * *

РАЗМЫШЛЯЯ над этой же проблемой, Джон Кандотти шагал к своей темной комнатушке, располагавшейся на восточной стороне Римского кольца; у него имелась собственная теория, объяснявшая причины неудачи. Миссия, по его мнению, пошла не так, как надо, благодаря целой последовательности логичных, разумных, тщательно продуманных решений, казавшихся великолепными в то время. Как бывает при самых колоссальных катастрофах.

Глава 2

Радиотелескоп Аресибо, Пуэрто-Рико

2019 год

– ДЖИММИ, Я ТОЛЬКО ЧТО СЛЫШАЛА, что к тебе хотят приставить стервятника! – шепнула Пегги Сун, делая первый шаг к учреждению миссии на Ракхат. – Ты согласишься?

Джимми Куинн продолжал движение между линиями торговых автоматов… он выбрал arroz con pollo[2], баночку фасолевого супа и два сандвича с тунцом.

Парень был абсурдно, нелепо высок. Он перестал расти в двадцать шесть, так и не набрав нужного веса, отчего всегда чувствовал голод. Джимми остановился, чтобы прихватить пару пакетов молока, два десерта и просуммировать расход.

– Ты согласишься, иначе будет труднее для всех остальных, – проговорила Пегги. – Сам видел, что случилось с Джеффом.

Джимми подошел к столику, за которым оставалось свободным только одно место, поставил поднос.

Пегги Сун остановилась позади его, бросив красноречивый взгляд на сидевшую напротив Куинна женщину. Та тотчас решила, что уже сыта. Обойдя столик, Пегги опустилась в еще теплое кресло. Какое-то время она просто наблюдала за вилкой Джимми, порхавшей на фоне груд риса и курятины, по-прежнему изумляясь его потребности в пище. После того как она выставила его из своего дома, расходы на бакалею снизились на 75 процентов.

– Джимми, – произнесла она наконец, – увильнуть тебе не удастся. Если ты не за нас, то против нас. – Она по-прежнему шептала, однако далеко не мягким голосом: – Если никто не пойдет на сотрудничество, всех нас уволить не смогут.

Джимми посмотрел ей в глаза; взгляд, голубой и кроткий, столкнулся с ее черным и вызывающим.

– Не знаю, Пегги. По-моему, они смогут заменить весь коллектив за пару недель. Я знаю одного перуанца, который возьмется выполнять всю мою работу за ползарплаты. А Джеффу, когда он уволился, дали хорошую рекомендацию.

– И он все еще сидит без работы! Потому что отдал стервятнику все, что у него было.

– Решать не мне, Пегги. И ты знаешь это.

– Вот дерьмо! – Несколько посетителей посмотрели на них. Пегги наклонилась поближе к нему и снова зашептала: – Ты не марионетка. Все знают, что ты помогал Джеффу после того, как он потерял место. Но теперь речь идет о том, чтобы не позволить им высосать нас досуха. Сколько раз я должна объяснять это тебе?

Пегги Сун резким движением опустилась на место и посмотрела в сторону, пытаясь понять человека, который не в состоянии увидеть, что вся система рассыпается на части. Джимми понимал только то, что нужно усердно работать и никому не досаждать. И что это ему даст? Прижмут, и только.

– Ты по собственной воле пойдешь на контакт со стервятником, – ровным тоном сказала она. – Они могут приказать, но тебе придется самому решать, следует ли выполнять приказание. – Встав, Пегги забрала со столика свои вещи и снова внимательно посмотрела на Джимми. А потом повернулась к нему спиной и заторопилась к двери.

– Пегги! – Джимми тоже встал, подошел к ней поближе и легонько прикоснулся к плечу. Симпатичным его трудно было назвать. Слишком длинный и какой-то бесформенный нос, слишком близко и глубоко посаженные обезьяньи глаза, улыбка от уха до уха, рыжие кудряшки, как на детском рисунке, – несколько месяцев эта совокупность сводила ее с ума.

– Пегги, дай мне шанс, ладно? Позволь поискать такой способ, чтобы все остались довольны. В жизни не бывает, чтобы было только так и не иначе…

– Конечно, Джимми, – ответила она. Хороший мальчик. Туп, как дуб, но милашка.

Пегги посмотрела на его искреннее, открытое, домашнее лицо и поняла, что он отыщет какую-нибудь благовидную и достойную причину оставаться хорошим мальчиком.

– Конечно, Джим. Ты сделаешь это.

* * *

СТОЛКОВЕНИЕ С ГРОЗНОЙ ПЕГГИ СУН заставило бы любого другого забыть про еду. Однако Джимми Куинн привык иметь дело с невысокими и настойчивыми дамами, и ничто не могло лишить его аппетита; мать его в подростковом возрасте жаловалась на то, что кормить сына – все равно что топить печку. И когда Пегги вышла из кафетерия, он занялся уничтожением прочей заготовленной снеди, позволив мозгу фильтровать информацию.

Джимми дураком не был, однако добрые родители любили его, потом его учили добрые учителя, и оба этих факта объясняли привычку к повиновению, озадачивавшую и возмущавшую Пегги Сун. Раз за разом в его жизни мнения авторитетов оказывались правильными, а решения родителей, учителей и боссов в конечном счете оказывались разумными. Конечно, он не испытывал радости, что его работу в Аресибо передадут Искусственному Интеллекту, однако затаил в душе обиду: хотя, возможно, и не стал бы возражать. Он проработал на телескопе всего восемь месяцев – время недостаточное для того, чтобы обзавестись собственническими чувствами в отношении работы, на которую его вынесло невероятное везение. В конце концов, получая ученые степени по астрономии, он не рассчитывал на ажиотажный спрос после окончания университета. Платили здесь скромно, конкуренция за место была просто дикарской, но в те дни так можно было сказать о любой работе. Мама – женщина невысокая и настойчивая – уговаривала его заняться более практичным делом.

Однако астрономия зацепила Джимми, и он уверял, что если ему суждено стать безработным, что статистически было вполне вероятно, то безработным он будет числиться именно в избранной им отрасли знания.

Целых восемь месяцев он имел возможность наслаждаться правильным выбором. Но теперь уже начинало казаться, что Эйлин Куинн все-таки права.

Убрав за собой весь мусор, рассортировав его компоненты в правильные баки, он отправился в свою каморку, ныряя и кланяясь по пути, как та летучая мышь, чтобы не врезаться в притолоку, осветительные приборы и какие-нибудь трубы, сотню раз в день угрожавшие его благополучию. Стол, за которым он сидел, выглядел щербатым, но даже и такой роскошью он был обязан отцу Эмилио Сандосу, пуэрториканскому иезуиту, с которым его познакомил Джордж Эдвардс, отставной инженер, работавший фактически бесплатно, за какую-то долю ставки доцента, при тарелке радиотелескопа в Аресибо и разнообразивший свою жизнь экскурсиями для детей и прочих посетителей. Жена его Энн работала врачом в устроенной иезуитами клинике, расположенной в общественном центре Ла Перлы, трущобного района, расположенного на окраине Старого Сан-Хуана. Джимми любил всех троих и посещал Сан-Хуан всякий раз, когда полагал, что сможет выдержать нудную поездку по забитому автомобилями сорокамильному шоссе.

Обедая в первый вечер в обществе Эмилио в доме Эдвардсов, Джимми смешил хозяев комичным погребальным плачем, описывающим ужасы жизни, ожидающей обычного человека в мире, сооруженном лилипутами для самих лилипутов. Когда он пожаловался на то, что всякий раз, садясь, утыкается коленями в крышку стола, священник наклонился вперед, блеснув искоркой в глазах на симпатичном и необычном лице, и промолвил с почти идеальным произношением жителя Северного Дублина:

– Выньте средний ящик из стола, и к хренам его.

Ответить можно было одним-единственным образом, и Джимми, сияя голубым ирландским взором, произнес эти слова:

– Точнее, к чертовой матушке.

Сценка повергла Энн и Джорджа в хохот, и после этого все четверо стали друзьями. Мысленно ухмыльнувшись, Джимми отправил Эмилио записку следующего содержания: «пиво у Клаудио, 8 вечера, жду ответа 5 минут», нисколько не удивляясь тому, что приглашает в бар священника – факт, который в начале знакомства озадачивал его не меньше, чем открытие, что у девиц на лобке тоже растут волосы.

Эмилио, должно быть, находился в Иезуитском центре, поскольку ответ пришел почти сразу:

«Хорошая мысль».

* * *

В ШЕСТЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА того же дня Джимми ехал по карстовым холмам и лесам, окружавшим телескоп Аресибо, к носившему то же имя приморскому городку, а потом свернул на восток, на береговую дорогу до Сан-Хуана. В двадцать минут девятого он нашел удобное для парковки место неподалеку от Эль Морро, возведенной в шестнадцатом столетии каменной крепости, впоследствии подкрепленной массивной городской стеной, окружавшей старый Сан-Хуан. Тогда, как и теперь, городская стена оставляла без защиты теснившуюся возле берега трущобу Ла Перла, которая, собственно говоря, смотрелась теперь совсем недурно с городской стены. Дома, спускавшиеся к морю с высоты шестью или семью ступенями, казались внушительными и большими только до тех пор, пока ты не узнавал, что внутри все они разделены на несколько квартир. Разумному англо рекомендовалось держаться подальше от Ла Перлы, однако рослый Джимми был вполне уверен в себе, кроме того, все знали, что он друг Эмилио, и потому, пока он сбегал к таверне Клаудио вниз по каскаду лестниц, его то и дело с уважением приветствовали.

Сидя в дальнем уголке бара, Сандос попивал пиво. Этого священника было нетрудно разглядеть в толпе, даже когда он был без подобающего облачения.

Борода конкистадора, медная кожа, прямые черные волосы с пробором посередине головы, ниспадавшие на высокие и широкие скулы, сужавшиеся к удивительно изящному подбородку. Черты мелкие, но великолепно проработанные. Если бы Сандоса назначили в Южный Бостон, в прежний приход Джимми Куинна, экзотичный облик священника непременно даровал бы ему среди местных девиц традиционный для целибатных священников титул: Падре Какая Жалость.

Джимми помахал сперва Эмилио, потом бармену, сказавшему «привет» и немедленно пославшего Розу с пивом. Развернув одной рукой в обратную сторону тяжелое кресло, стоявшее напротив Сандоса, Джимми уселся на нем верхом, сложив руки на спинке, улыбнулся Розе, подавшей ему кружку, и сделал долгий глоток; Сандос невозмутимо наблюдал за ним со своего места.

– Ты какой-то усталый, – заметил Джимми.

Сандос энергично пожал плечами в манере еврейской мамеле.

– Еще что нового?

– Ты мало ешь, – продолжил Джимми привычный обмен любезностями.

– Да, мама, – послушно согласился Сандос.

– Клаудио, – гаркнул Джимми, обращаясь к бармену, – дайте этому человеку сандвич.

Роза уже шла из кухни с закуской для них обоих.

– Так. Значит, ты приехал в такую даль затем, чтобы скормить мне сандвич? – спросил Сандос.

На самом деле сандвичи с тунцом, дополненные жареной треской и половинкой гуавы в кожуре, обычно доставались самому Джимми.

Роза знала, что священник предпочитает бобы с жареным луком и рассыпчатым рисом.

– Кому-то же надо это сделать. Послушай, у меня появилась проблема.

– Не волнуйся, Спарки. В Лаббоке от нее делают уколы.

– Де Ниро, – проговорил Джимми, проглотив огромный кусок.

Эмилио изобразил некое подобие компьютерного звонка.

– Вздор. Это не де Ниро? Погоди. Николсон! Я всегда их путаю.

Эмилио никогда ничего не путал. Он помнил всех актеров и диалоги, начиная с «Лошадиных перьев».

– Ладно, побудь серьезным хоть десять секунд. Ты слышал о стервятниках?

Сандос выпрямился, вилка его повисла в воздухе, и проговорил уже профессорским тоном:

– Полагаю, что ты говоришь не о птице, питающейся падалью. Да. И даже работал с одним из них.

– Ты не шутишь? – проговорил Куинн, глядя на свои тарелки. – Я этого не знал.

– Ты еще многого не знаешь, детка, – неспешно произнес он в стиле Джона Уэйна. Фразу лишь немного портил едва заметный испанский акцент, ощущавшийся во время быстрых, как ртуть, переходов.

Джимми, по большей части пропускавший мимо ушей любимые Сандосом лингвистические развлечения, продолжал жевать.

– Доедать будешь? – спросил он после недолгого, посвященного еде молчания. Сандос поставил свою тарелку на место опустевшей тарелки Джимми и снова привалился к стене.

– Итак, каково это было? – спросил Джимми. – В смысле работать со стервятником. Мне предложили такой вариант. Как ты думаешь, стоит? Пегги выпотрошит меня, если я пойду на это, япошки – тоже, если я не соглашусь. Быть может, ты посоветуешь мне заняться поиском интеллектуального бессмертия и посвятить свою жизнь беднякам, каковым стану и я сам после того, как стервятник выклюет мои мозги и меня вышвырнут из Аресибо.

Сандос не мешал ему. Джимми обычно приходил к каким-то выводам в процессе разговора, и Сандос привык делать вынужденные паузы. В данный момент его удивляло, как это Джимми удается есть с подобной скоростью, при этом говорить и ни разу не поперхнуться.

– Так как ты думаешь, стоит мне соглашаться? – снова спросил Джимми, приканчивая пиво и промакивая луковый соус кусочком хлеба. Он помахал Клаудио, давая знак принести еще одно пиво. – Тебе заказать? – спросил он у Сандоса.

Эмилио покачал головой. И заговорил уже без актерства:

– Повремени немного. Скажи, что у тебя есть кое-что интересное. Пока стервятник заинтересован, у тебя будет рычаг для воздействия. У тебя ведь есть нечто нужное им, так? А вот когда стервятник оприходует тебя, нужда в тебе отпадет. Но если он ничего толком не сумеет сделать – войдешь в вечность гениальной посредственностью. – Пристыженный собственным советом, Сандос снова стал актерствовать, уступив место Эдварду Джеймсу Олмосу в ипостаси молодого гангстера, который прошипел: – Horalé… ese.

– А кто работал с тобой?

– София Мендес.

Брови Джимми подпрыгнули.

– Латина?

Сандос неожиданно рассмеялся:

– В какой-то мере.

– И какое впечатление она произвела на тебя? Хорошее?

– Да. Вполне. Это было интересное приключение.

Джимми подозрительно смотрел на священника. Слово «интересное» в устах Эмилио часто подразумевало нечто чудовищное и ужасное. Джимми смотрел, однако Сандос, загадочно улыбаясь, оставался в своем уголке. На какое-то время воцарилось молчание, так что Джимми переключил свое внимание на sofrito[3]. В следующий раз он посмотрел на священника уже с улыбкой. Проиграл по очкам.

Сандос засыпал быстрее, чем любой другой из всех его знакомых. Энн Эдвардс утверждала, что моторчик иезуита имеет только две скорости: «Полный вперед» и «Выключено».

Страдавший бессонницей Джимми, чей ум по ночам все крутил свое колесо, завидовал способности друга мгновенно засыпать, однако знал, что мгновенно засыпать Эмилио позволяет отнюдь не удачное нервное устройство. Рабочий день Сандоса обыкновенно составлял шестнадцать часов; он отключался от утомления. Джимми помогал ему всякий раз, когда подворачивалась такая возможность, а иногда даже хотел перебраться поближе к Ла Перле, чтобы чаще подставлять плечо.

Было даже такое время, когда Джимми подумывал, не стать ли и ему иезуитом. Родители, эмигрировавшие в Бостон со второй волной ирландцев, уехали из Дублина еще до его рождения. Мать достаточно откровенно выражалась о причинах, побудивших ее к отъезду.

– Старая хрычовка, – так она именовала свою родину, – всегда была отсталой, насквозь религиозной страной третьего мира, до края полной мелких диктаторов и сексуально увечных священников, постоянно совавших свои носы в спальни нормальных людей. – Так она заявляла всякий раз, когда ее спрашивали. И, несмотря на это, Эйлин считала себя воспитанной в «католической культуре», а Кевин Куинн предпочитал выбирать для сына иезуитские школы, полагаясь прежде всего на уровень дисциплины и преподавания. И в итоге они воспитали сына, наделенного благородной и щедрой душой, стремящегося исцелять раны и облегчать тяготы, неспособного оставаться праздным рядом с людьми, которые, подобно Эмилио Сандосу, тратили свою жизнь и энергию на всеобщее благо.

Джимми посидел еще какое-то время в раздумьях, a потом плавно перешел к подсчетам, умножив примерно на пять сумму, израсходованную им на сегодняшнюю трапезу.

– Плачу за ланчи на этой неделе. И следите за тем, чтобы он ел, Роза! Иначе он отдаст еду какому-нибудь мальчишке.

Роза кивнула, пытаясь понять, заметил ли Джимми, что сам съел половину всего, что предназначалось священнику.

– Я скажу вам, в чем тут дело, – самозабвенно продолжил Куинн. – Идей у него всегда на двести фунтов, a возможностей реализовать их всего на сто тридцать. Он работает на износ.

Остававшийся в своем уголке Сандос улыбнулся с закрытыми глазами.

– Sí, Mamacita[4], – проговорил он, мешая сарказм с приязнью. Резким движением поднявшись на ноги, он зевнул и потянулся. Вместе с Джимми они вышли из бара в сладостный морской воздух весенней Ла Перлы.

* * *

ЕСЛИ ЧТО-ТО И МОГЛО укрепить веру Джимми Куинна в предельную разумность власти, так это начало карьеры отца Эмилио Сандоса. Ничто в ней не укладывалось в разумные рамки, если только не заглянуть в самый конец и увидеть, как коллективный разум Общества Иисуса терпеливо трудился в одном направлении, осознать которое индивидуальный ум был попросту не способен.

Среди иезуитов многие являлись полиглотами, но Сандос добился в этой области больше многих. По рождению пуэрториканец, он с малолетства владел испанским и английским. Годы обучения церковной мысли требовали классического образования, и Сандос примерно в равной степени овладел греческим и латынью, которой пользовался как живым языком – в ежедневном общении, в научной работе и для эстетического наслаждения превосходно структурированной прозой. Впрочем, такой уровень не выходил далеко за пределы обыкновенного для схоластов Общества.

Однако во время исследования работы миссий, отправлявшихся в Квебек в семнадцатом веке, Сандос решил выучить французский язык, чтобы читать реляции отцов-иезуитов в оригинале. Потратив восемь рабочих дней на интенсивную работу с учителем, он впитал французскую грамматику, после чего составил собственный словарь. Завершив работу в конце семестра, он уже спокойно читал французские тексты, хотя даже не попытался освоить разговорную речь. Следующим его языком стал итальянский – отчасти в предвидении будущего перемещения в Рим, отчасти из любопытства, побудившего его узнать, насколько далеко этот язык ушел от латыни. За ним последовал португальский – просто потому, что ему нравилась эта речь, кроме того, он любил бразильскую музыку.

Иезуиты всегда поощряли лингвистические исследования. И неудивительно, что после посвящения в духовный сан Эмилио предложили писать диссертацию в области лингвистики.

Так что по прошествии трех лет все ожидали, что Эмилио Сандос, иезуит и доктор философии, будет назначен профессором в университет Ордена.

Однако вместо этого молодой лингвист получил предложение поучаствовать в проекте возобновления леса на Каролинских островах, одновременно работая в средней школе Ксавье на острове Чуук[5]. Потратив всего тринадцать месяцев на выполнение первого задания, на что обыкновенно назначается шесть лет, он был переведен в инуитский городок, расположенный на самую малость ниже Полярного круга, после чего посвятил год ликвидации неграмотности среди взрослых вместе со священником-поляком, после чего оказался в христианском анклаве на юге Судана, где работал в пункте помощи кенийским беженцам вместе со священником из Эритреи.

Он привык ощущать себя неопытным работником, всегда находящимся вне поля своих интересов. Он заставлял себя быть терпеливым, когда общение не получалось, гася его любезностью или шуткой. Он усвоил умение успокаивать какофонию языков, рвущихся к власти в его голове, пользоваться жестами и собственной выразительной мимикой. За тридцать семь месяцев он освоил чуукезский[6] язык, северный диалект инви-инупиака, польский, арабский (на котором говорил с заметным суданским акцентом), кикуйю и амхарский. Но что было более важно с точки зрения его начальства, частых перемещений и его собственного взрывного темперамента, Эмилио Сандос начал приучать себя к терпению и повиновению.

– Тебе пришло письмо от Провинциала, – сообщил Эмилио напарник, отец Тахад Кесаи, когда он вернулся в шатер после опаляющего жаром рабочего дня, на три часа позже окончания трапезы, которую еще можно было считать ленчем, спустя несколько недель после первой годовщины его появления в Судане.

Усталый и зеленый под тенью тента, Сандос остановился, не завершив шага, и уставился на коллегу.

– Что следует общей схеме, – произнес он, полным усталости движением опускаясь на походный табурет и открывая ноутбук.

– Может, это не новое задание, – предположил Тахад.

Сандос фыркнул; они оба знали, что на это надеяться не приходится.

– Козлиный помет, – с раздражением произнес Тахад, озадаченный обращением начальства с Сандосом. – Ну почему они никогда не дают тебе доработать до конца полную командировку?

Сандос ничего не ответил, поэтому Тахад снова занялся возвращением песка из палатки в родную среду, чтобы предоставить своему коллеге возможность прочитать послание в приватной обстановке.

Однако молчание затянулось, и, повернувшись к Сандосу, Тахад с тревогой увидел, что тело того начало содрогаться и наконец он уткнулся лицом в руки.

Взволнованный Тахад шагнул к коллеге:

– Ты хорошо поработал здесь, Эмилио. Глупо постоянно выдергивать тебя и перебрасывать с места на место…

Тахад невольно умолк: теперь Сандос пытался утереть слезы с глаз, все еще подозрительно булькая. Не говоря ни слова, он поманил Тахада рукой к экрану, чтобы тот прочел послание. Тахад исполнил приглашение, отчего пришел в еще большее недоумение:

– Эмилио, я не понимаю…

Застонав, Сандос едва не свалился табурета.

– Эмилио, что здесь смешного? – потребовал объяснений Тахад, волнение которого уже превращалось в недовольство.

Сандосу предписали явиться в Университет Джона Кэрролла[7], находящийся рядом с Кливлендом в США, но не для того, чтобы получить пост профессора лингвистики, а для того, чтобы поработать с экспертом в области искусственного интеллекта, способным запрограммировать и оцифровать используемую им методику овладения языками в полевых условиях, чтобы будущие миссионеры могли использовать накопленный им опыт – во славу Божию.

– Прости, Тахад, это слишком сложно объяснить, – вздохнул Сандос, делая первый шаг на пути в Кливленд, чтобы послужить интеллектуальной пищей для стервятника от ИИ, ad majorem Dei gloriam. – Просто этот запрос является объяснением затянувшейся на три года шутки.

* * *

ПО ПРОШЕСТВИИ ТРИДЦАТИ, может, двадцати, но никак не меньше десяти лет, изможденный и неподвижный, лежа с открытыми глазами в полной темноте после захода всех трех солнц Ракхата, не ощущая более кровопотери и новых позывов рвоты, заново потрясенный вернувшейся способностью мыслить, Эмилио Сандос вдруг ощутил, что тот жаркий день в Судане, возможно, был всего лишь преамбулой к шутке, растянувшейся на всю его жизнь.

Учитывая все обстоятельства, эту мысль следовало назвать странной. Он понимал это даже тогда. Однако, обдумывая ее, он с немыслимой ясностью ощутил, что, совершая свое путешествие в качестве иезуита, он не только стал первым землянином, ступившим на поверхность Ракхата, не только изучил некоторые области крупнейшего континента этой планеты, не только выучил два местных языка и полюбил нескольких ее жителей. Он также обнаружил внешний предел своей веры и, совершая свой путь, обнаружил границу отчаяния. В этот миг он подлинно научился страху Господню.

Глава 3

Рим

Январь 2060 года

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ ИЛИ годом позже, через несколько недель дней после первого знакомства с Эмилио Сандосом, направляясь на новую встречу с ним, Джон Кандотти едва не провалился в Римскую империю.

В какой-то ночной час доставлявший продукты фургон наконец превзошел ту степень веса и вибрации, которую могла выдержать мостовая девятнадцатого века, проложенная над средневековой опочивальней, построенной в стенах сухой римской цистерны, и все безумное сооружение рухнуло. Дорожники сумели извлечь фургон, однако каким-то образом забыли поставить ограждения вокруг образовавшейся ямы. Как обычно спешивший Джон едва не свалился в нее. Только странным образом изменившееся эхо собственных шагов предупредило его об опасности, и он замедлил шаг, остановившись с поднятой ногой над ямой, буквально за мгновение до исторически многозначительной смерти от перелома шеи. Подобного рода неприятности, время от времени приключавшиеся с ним в Риме, постоянно держали его на взводе, однако в письмах домой он описывал их с комическим оттенком. Описание дней его жизни, проведенных в Вечном городе, на слух казалось более благоприятным, чем было на самом деле.

На сей раз Джон решил посетить Сандоса утром, надеясь застать его бодрым после ночного сна и кое-что втолковать ему. Кто-то же должен объяснить этому типу, между какими разновидностями молота и наковальни он пребывает. Если же Сандосу неугодно беседовать о миссии, экипаж корабля, вопреки всем препятствиям доставившего его обратно, не пострадал от застенчивости подобного рода. И люди, утверждавшие, что межзвездные путешествия невыгодны в экономическом отношении, вдруг обнаружили в своем распоряжении колоссальные коммерческие возможности повести о межзвездном перелете, которую можно было рассказать восьми с лишним миллиардам слушателей. Консорциум «Контакт» извлекал из драмы все возможное, раскрывая сюжет крошечными эпизодами, поддерживая в обществе постоянный интерес и извлекая из него хорошие деньги даже после того, как стало ясно, что на Ракхате погибли почти все участники миссии.

Наконец настало время и той части повествования, где присутствовал Сандос, и дерьмо полетело на провербиальный вентилятор. Гибель посланных иезуитами миссионеров превратилась из трагической тайны в неприглядный скандал: насилие, убийство и проституция скармливались обществу соблазнительными, щекочущими нервы дозами.

Первоначальное восхищение общества научной базой и быстрой решительностью, сделавшими возможным сам полет, развернулось на 180 градусов; новости излагались с безжалостной злобой. Ощутив запах крови в воде, медиаакулы начали выслеживать среди населения всех, кто мог знать членов иезуитской миссии.

Подробности личной жизни Д. У. Ярброу, Марка Робишо и Софии Мендес были выставлены на свет божий и благочестиво высмеяны комментаторами, собственное поведение которых осталось неизвестным миру. Единственный выживший, Сандос был обвинен сразу во всех грехах и сделался фокусом всеобщей ненависти, невзирая на то что люди, знавшие его до полета, как правило, вспоминали его с любовью и как минимум с уважением.

Даже если окажется, что Сандос чист, как новорожденный младенец, думал Джон, это ничего не решит. Для здешних он – вор и убийца. Чтобы довести котел до кипения, никаких новых скандалов не требуется.

– Мне нечего сказать. Я должен выйти из Общества, – по-прежнему настаивал Сандос, когда его припирали к стене. – Мне нужна хотя бы небольшая передышка.

Возможно, он полагал, что, если заляжет на дно, интерес к нему схлынет сам собой; а может, считал, что сумеет выдержать травлю и общественное давление. Джон сомневался в этом, пресса сожрет Сандоса заживо. Его знали в лицо по всему миру, a эти его руки, исковерканные ладони, были печатью Каина. На всей Земле для него не осталось другой тихой гавани, кроме Общества Иисуса, но даже здесь он был парией, выродком.

Джон Кандотти однажды вмешался в уличную драку просто потому, что посчитал шансы сторон слишком неравными. В порядке благодарности за хлопоты ему сломали нос, да и парень, которому он помог, особой благодарности не выказал. Тем не менее он поступил тогда правильно. Как тяжко ни оступился бы Сандос на Ракхате, думал Джон, теперь ему нужен друг, так о чем беспокоиться? Этим другом могу оказаться и я.

* * *

В ЭТОТ САМЫЙ МОМЕНТ Эмилио Сандос размышлял не о мерах, которые следует предпринять, чтобы его не съели живьем, но о еде. Он рассматривал тост, находившийся на подносе с завтраком, который брат Эдвард только что внес в его комнату. Должно быть, Эдвард решил, что ему пора пожевать чего-нибудь. Оставшиеся зубы явно тверже сидели в деснах. Эмилио было стыдно, что его пищу превращали в пюре, что все приходилось пить через трубочку… быть инвалидом…

Забытые слова сами собой возвращались к нему, прорываясь в ум, как воздух сквозь воду. Слово «инвалид» имеет в английском языке два смысла, два произношения: «ошибочный» и «бессильный». «Я инвалид», – подумал он.

Эмилио напрягся в ожидании бури, но ощутил только пустоту. С этим кончено, подумал он, приступая к тосту. Еще не доверяя возвращению способности говорить без предварительной подготовки, он заранее продумал предложение.

– Брат Эдвард, – произнес он наконец. – Будьте любезны, разломите хлеб на несколько кусочков, а потом оставьте меня.

– Конечно, сэр, – произнес Эдвард, склоняясь к подносу и устраивая его так, чтобы можно было легко до всего дотянуться.

– Я сказал все это на английском, так?

– Да, причем на очень хорошем, сэр.

– Если я буду путать слова, скажите мне.

– Конечно, сэр.

Подобным образом нередко проявляются последствия пыток и изоляции: потеря ориентации, смешение языков. Эдварду Беру нередко приходилось иметь дело с такими людьми – разбитые вдребезги тела, свернувшиеся в комок души. Учитывая конкретную ситуацию и оказавшегося в ней человека, брат Эдвард принял на себя личину британского дворецкого, с одной стороны развлекавшую Сандоса, а с другой позволявшую ему сохранять достоинство в самых недостойных ситуациях его нынешней жизни. Сандос требовал очень аккуратного обращения. Физически он находился в самом удручающем состоянии, политическое положение его было ничуть не лучше… и потом, разве можно было легко забыть о том, скольких друзей этот человек потерял на Ракхате, как быстро миссия превратилась из многообещающей в потерпевшую неудачу и насколько недавно для него это происходило. Будучи вдовцом, Эдвард Бер умел замечать чужое горе.

– Когда-нибудь все наладится, – проговорил Эдвард, разглядывая тост и пододвигая тарелку ближе к Сандосу. – Старайтесь терпеливее относиться к себе.

Повернувшись к окну, Эдвард потянулся, чтобы отодвинуть занавеску, до предела вытянув свое объемистое тело. Жена в порыве нежности называла его Мишкой Тедди, потому что он и в самом деле напоминал игрушечного мишку.

– Если вам что-то понадобится, – обратился он к Сандосу, – я рядом. – И вышел из комнаты.

Эстетически непривлекательный процесс потребления единственного тоста занял полчаса, однако никто не наблюдал за ним, и Сандос справился с делом. А потом, к собственному непрекращающемуся удивлению, он ощутил сонливость и отключился в кресле возле окна.

Стук в чуть приоткрытую дверь разбудил его уже через несколько минут. Сам он не был в состоянии повязать платок на дверную ручку, согласно почтенной иезуитской традиции означавший: «Не беспокоить». Он мог попросить об этом брата Эдварда, однако не сообразил. Он вообще почти ни о чем не думал теперь. И это было милостью. Но сны, конечно, жалости не знали… Стук повторился.

– Входите, – пригласил он, полагая, что это Эдвард пришел за тарелками. Однако вместо него увидел странным образом жесткого и мягкого одновременно секретаря Отца-генерала, Иоганна Фелькера. Удивленный Сандос поднялся на ноги и отступил назад, оградившись от вошедшего креслом.

* * *

ПРОНЗИТЕЛЬНЫЙ И ВЫСОКИЙ ГОЛОС Иоганна Фелькера звенел в небольшой и полупустой комнатушке Сандоса, и Джон Кандотти услышал его еще в коридоре. Дверь в комнату, как всегда, оставалась открытой, так что Джон был избавлен от необходимости входить без стука.

– Конечно же, доктор Сандос, – говорил Фелькер, когда Джон вошел в комнату, – Отцу-генералу хотелось бы услышать, что вы решили остаться среди нас…

– Отец-генерал очень добр, – прошептал Сандос, с опаской глянув на Джона, остановившегося в углу комнаты, спиной к стене.

– Я ненадолго. И не побеспокою вас дольше необходимого.

– Вот. Видите ли, Кандотти? – проговорил Фелькер, поворачиваясь к Джону. – Он непреклонен. Как жаль, что существуют такие обстоятельства, когда расставание человека с Обществом служит всеобщему благу. – Отрывисто проговорив эти слова, Фелькер обратился к Сандосу: – И я должен назвать ваше решение благородным. Естественно, мы будем рады видеть вас у себя до тех пор, пока силы не вернутся к вам полностью, доктор Сандос.

Вот твоя шляпа, подумал Джон Кандотти, откуда такая спешка? Рассерженный, он уже собирался послать австрийца подальше, когда заметил, что Сандос начал дрожать. Сначала Джон объяснил это болезненным состоянием: Сандос вообще едва не умер и до сих пор оставался слишком слабым.

– Сядьте, отче, – произнес Джон и подошел к Сандосу, чтобы помочь ему сесть в кресло. Зайдя за спину Сандоса, он бросил на Фелькера свирепый взгляд.

– Отец Фелькер, по-моему, отцу Сандосу нужно отдохнуть.

– О боже. Я утомил вас. Простите меня. – Фелькер без дальнейших понуканий заторопился к двери.

– Фелькер – дурак, – произнес уверенным тоном Джон Кандотти, когда шаги секретаря генерала Ордена затихли в конце коридора. – Не разрешайте ему докучать вам. Вас никто не ограничивает во времени. Мы не мечтаем сдать вашу комнату следующему квартиранту.

Он присел на краешек кровати Эмилио, поскольку сесть больше было некуда.

– Как вы себя чувствуете? По внешнему виду можно подумать… – «Что вы испуганы», – подумал он, но сказал: – Что у вас болит живот.

– Трудно… трудно, когда вокруг тебя столько народа.

– Могу себе представить, – автоматически произнес Джон, но тут же исправился: – Простите. Я сказал глупость. На самом деле я не могу этого представить, так?

Короткая безрадостная улыбка подтвердила:

– Думаю, что да.

Отрезвев, Джон оставил все идеи относительно чтения этому человеку лекций о сегодняшней жизни.

– Вот что, отче, надеюсь, вы не обидитесь на то, что я думал, что можно сделать с вашими руками, – сказал он чуть погодя, не совсем понимая, почему это могло обидеть Сандоса, который не пытался как-то скрывать их. Возможно, потому, что подумал о чем-то таком, чего тот не мог сделать самостоятельно. Подстричь ногти, побриться, самостоятельно сходить в туалет. Неприятно даже думать об этом. Порывшись в своем портфеле, Джон извлек пару тонких кожаных перчаток с обрезанными пальцами, кожа была аккуратно завернута и прострочена. – То есть я хочу сказать, что хирург, наверное, сможет в какой-то мере восстановить ваши руки, однако пока что я подумал, что перчатки могут помочь вам брать предметы. Особой сноровки вы не достигнете, однако думаю, что брать вещи научитесь. – Сандос смотрел на него округлившимися глазами. – То есть вы можете попробовать. Если не поможет, ничего страшного. Пара перчаток… пустяк?

– Благодарю вас, – странным голосом произнес Сандос.

Обрадованный тем, что его предложение не задело Сандоса, Джон помог ему заправить невероятно длинные, покрытые шрамами пальцы в перчатки. «Какого черта они сделали с ним это?» – гадал Джон, пытаясь не задеть свежие, недавно заросшие ранки. Все мышцы кистей Сандоса были аккуратно срезаны с его ладоней, удвоив длину пальцев, и теперь ладони его напоминали Джону скелетики, продающиеся на Хеллоуин.

– Теперь, на трезвую голову, – проговорил Джон, – мне кажется, что хлопковые подойдут лучше. Но хорошо. Если эта пара поможет, я сделаю другую. Я придумал, как приспособить перчатки для ложки, надо сделать особую петельку, чтобы вам стало удобнее есть. Иногда, как вы знаете, лучший результат дает простейший способ.

«Заткнись, Джон, ты болтаешь пустое», – приказал он себе. Погрузившись в процесс надевания перчаток, он даже на миг не заметил слез, стекавших по изможденному и бесстрастному лицу Сандоса. Закончив со второй перчаткой, Джон посмотрел вверх и пришел в ужас, улыбка его померкла.

Сандос плакал безмолвно, как плачет икона, минут, наверное, пять. Джон оставался с ним, сидя на постели он ожидал возвращения своего подопечного из того места, куда он удалился.

– Отец Кандотти, – наконец произнес Сандос, оставленные без внимания слезы высыхали на его лице, – если я однажды решу исповедаться, то обращусь к вам.

Утратив на мгновение дар речи, Джон Кандотти начал подозревать, зачем именно его вызвали в Рим.

– Спасибо, что вы пришли, – добавил Сандос.

Кандотти кивнул, раз, а потом еще раз, словно подтверждая что-то, и, ничего более не говоря, ушел.

Глава 4

Аресибо, Пуэрто-Рико

Март 2019 года

РЕШЕНИЕ ПРИШЛО В ГОЛОВУ, когда Джимми Куинн брился, пригибаясь, чтобы посмотреть в зеркало, неизбежно повешенное слишком низко для того, чтобы в нем можно было увидеть его голову. Лучшие из идей часто посещали его подобным образом – согнувшегося в душе, так чтобы голова могла оказаться под водой. Не приводит ли каким-то образом наклон головы к усилению кровообращения мозга? Энн Эдвардс должна знать, надо бы спросить, когда он будет в следующий раз обедать у них. Он не без удовольствия несколько раз обсосал эту идею. Джимми обещал Пегги Сун, что найдет способ уравновесить интересы работников и владельцев Аресибо, однако пока так ничего и не придумал. И это удивило Джимми, поскольку обыкновенно он умел находить способ порадовать себя и в то же время осчастливить своих родителей, учителей, приятелей и подружек. Сделать это было несложно, если удавалось поставить себя на место человека, которого хотелось порадовать.

Джимми нравилось ладить с людьми. А пока что, однако, ему удалось найти только один способ ладить с японским руководством радиотелескопа Аресибо – вести себя тихо и делать в точности то, что тебе говорят.

В иерархии пользователей тарелки радиотелескопа среди научного персонала он занимал более чем скромное место. Когда телескоп не использовали для более важных работ, Джимми удавалось поработать по стандартным руководствам SETI, поискать в небе радиопередачи инопланетян. О том, насколько низко пал статус программы Поисков Внеземного Разума, можно судить уже потому, что именно Джимми увяз на этой работе. Впрочем, большую часть своего времени он тратил на получение и обработку радиосигналов, пришедших из какой-либо определенной точки неба. Астрономы, работавшие в оптическом диапазоне, иногда замечали что-нибудь интересное и просили Аресибо просмотреть тот же участок неба, чтобы сравнить результаты радио- и оптических наблюдений. При всей автоматизации радиотелескопа кому-то приходилось принимать заявку, вносить изменения в график наблюдений, проверять исполнение, просматривать результаты и отправлять их автору запроса. Работа не совсем секретарская, однако Нобеля на ней не заработаешь.

Так что вопрос стоял так: зачем тратить деньги на такого первоклассного стервятника, как София Мендес, когда адекватный хакер может автоматизировать такую работу задешево?

После магистерской диссертации в Корнельском университете Джимми получил работу в Аресибо, потому что не искал высокой зарплаты, потому что ему хватило ума изучить испанский и японский языки, а еще потому, что он разбирался в некоторых моментах оптической и радиоастрономии. Свою работу он любил и хорошо справлялся с ней. И в то же время прекрасно понимал, что существенную часть его обязанностей можно автоматизировать. Он понимал, что от Масао Яногути под дулом пистолета требуют сокращения расходов на эксплуатацию тарелки телескопа, так как получалось, что в конечном счете лунная горнорудная программа закончилась пшиком и сократить расходы можно было только одним способом: исключить людей из рабочего процесса.

Яногути руководил работой Аресибо с тех пор, как ИКАН, японский Институт космических и аэронавтических наук, выкупил радиотелескоп у правительства США. В общем контексте японской космической индустрии радиотелескоп Аресибо можно было приравнять к бантику, однако Джимми знал, что японцы весьма довольны тем, что он принадлежит им. Соединенные Штаты дважды пытались заставить Японию играть по принятым на Западе правилам, самым решительным образом перекрывая ей доступ к сырью и рынкам. И дважды Штаты были ошеломлены взрывной реакцией: в первом случае завоеванием Азии и покорением космоса во втором. На сей раз не было допущено ни одной фатальной ошибки масштаба Перл-Харбора.

Джимми прослушал пару курсов лекций по японской культуре и теперь пытался применить свои знания, но, проработав почти год на тарелке радиотелескопа Аресибо, он не мог более воспринимать японцев как отчаянных игроков. Однако преподаватели его настаивали на обратном, опираясь на всю историю этой страны. Время от времени японцы ставили все на кон, на единственный титанический бросок костей. Жуткие последствия той единственной ошибки в Перл-Харборе сделали их самыми расчетливыми, дотошными и скрупулезными игроками, но тем не менее игроками. Как сказал в сухом комментарии один профессор: тот на Западе, кто понимает это, иногда может сыграть краплеными картами и выиграть.

Когда идея наконец осенила его, Джимми расхохотался и даже пустился в пляс, одновременно промокая кровь. Масао Яногути не уволит его, во всяком случае сейчас. Мадьярка Пегги не выпотрошит его, а может, даже похвалит за сообразительность. Он может получить в стервятники Софию Мендес, и Эмилио будет доволен. Черт побери, теперь он сможет даже получить тему для докторской диссертации.

– Ты снова сделал это, Куинн, – обратился он к своему окровавленному отражению и привел себя в порядок, чтобы скорее добраться до тарелки.

* * *

– ВХОДИТЕ, входите, мистер Куинн. – Масао Яногути жестом пригласил Джимми войти в открытую дверь его кабинета. – Прошу, садитесь.

Оба они играли роли: Яногути – дружелюбного в американском стиле босса; Куинн – робкого японского служащего, которому неудобно сидеть в присутствии начальника, обнаруживая свое смятение. Поговорив несколько минут о приближающемся матче за Кубок мира, Джимми наконец перешел к делу.

– Доктор Яногути, я тут размышлял над программой ИИ, – начал Куинн. – Я понимаю, что моя работа носит достаточно механический характер, и поскольку она так и напрашивается на то, чтобы ее автоматизировали, начал подумывать о том, чтобы вновь обратиться к соисканию докторской степени, и тут мне пришло в голову, что моя тема может заинтересовать вас и ИКАН.

Джимми сделал паузу и, подняв бровь, посмотрел на начальника, ожидая разрешения продолжать. Яногути кивнул, явно испытывая облегчение оттого, что Куинн пришел не за тем, чтобы с боем добиваться дополнительного финансирования. Удовлетворившись искренностью собственных слов, Джимми перешел к теме:

– Итак, сэр, мне хотелось бы предложить небольшой пилотный проект, заключающийся в сравнении результатов исследования астрономических программ с помощью ИИ и человеческого фактора. Мне хотелось бы, чтобы первоклассный аналитик ИКАН разработал эту программу. Тогда я непосредственно сопоставлю эти результаты с полученными мной за последнюю пару лет.

Яногути распрямился на какой-нибудь миллиметр. И Джимми непринужденно внес поправку в свое предложение:

– Конечно, достаточно будет года, а может быть, и шести месяцев, а потом я смогу составить запрос на грант. Потом, после, мне хотелось бы вернуться на работу сюда, но уже с оплатой по гранту.

– Мистер Куинн, – наконец отреагировал Яногути, – можно возразить, что результаты подобного сравнения навсегда останутся сомнительными, потому что субъект всегда может утаить критически важную информацию.

– Да, это так, сэр. Однако так можно сказать обо всех тех, кто пожалел о том, что оказался объектом применения анализа с помощью ИИ, сэр. Простите меня, доктор Яногути, однако всем известно, что большинство людей надеются на то, что программа откажет. Я думаю, что использование по-настоящему хорошего ИИ-аналитика поможет снизить шансы на то, что субъект о чем-то умалчивает. Далее, я персонально заинтересован в том, чтобы полученные данные были максимально надежными, поскольку буду использовать их в своей диссертации.

Яногути молчал, но поскольку он только молчал, а не хмурился, Куинн продолжил:

– На мой взгляд, сэр, ИКАН должен заинтересоваться возможностью получения жесткой компаративной базы данных для оценки каждой программы ИИ, так? Чтобы понять, что такого программа упускает из вида, что мог бы заметить человек? Ну, а если это не так, тогда Институт может продолжить использовать искусственный интеллект для устранения работ невысокого класса, таких как моя, поскольку уровень работы зависит от компетенции исполнителя. Это всего лишь один аспект системы, который можно четко определить, сэр.

Выждав пару мгновений, Джимми задумчивым тоном промолвил:

– Конечно, это всего лишь небольшой пилотный проект. Если у меня ничего не получится, вы рискуете моим полугодовым окладом. Если же результат окажется положительным, Аресибо выигрывает…

А с ним и Масао Яногути, который все еще молчал. Джимми продолжил натиск:

– Если вы не возражаете, сэр, мне хотелось бы узнать, нельзя ли пригласить для выполнения анализа Софию Мендес. Я слышал, что она очень хороша и…

– Дорого берет, – отметил Яногути.

– Но один из моих друзей знаком с ней, и он говорит, что она может взяться за эту работу рекламы ради. Если созданная ею программа окажется сильнее, ведущий ее дела брокер может воспользоваться этим фактом и потребовать повышения оплаты. Возможно, мы сможем как-то договориться с ним. Если выиграет она, ИКАН сможет удвоить обычную плату?

– Тогда, если она проиграет, брокер не получает ничего? – задумчивым тоном предположил Масао Яногути.

Над этим стоит подумать, Джимми мысленно поторопил Яногути. Риск не слишком велик. Рискни же, про себя проговорил он. Впрочем, Джимми не ожидал ответа и не настаивал на нем. Яногути никогда не говорил «да», не получив одобрения всего начальства ИКАН, а может, и за пределами Института. Искусственным интеллектом занималось множество народа. И в этом заключалась вся красота его замысла: чем дольше японец будет принимать решение, тем дольше у него будет работа. A если они скажут да, тогда он будет здесь те месяцы, которые потребуются стервятнику, чтобы разобраться в его мозгах, а потом еще три месяца на то, чтобы произвести сравнение. Если он превзойдет программу, то сумеет остаться на работе, и если это произойдет скоро, то, может быть, ИКАН по меньшей мере изменит политику и установит испытательный срок после выполненного ИИ анализа, что не может не порадовать Пегги, потому что предоставит передышку ее людям, способным, кстати, победить соперничающий ИИ в честном испытании. Ну а если победит программа, тогда ему, возможно, придется вернуться в университет…

Посмотрев на открытую невинную физиономию, Масао Яногути вдруг расхохотался.

– Мистер Куинн, – проговорил он достаточно любезным тоном, – вы начинаете проявлять тонкость мышления.

Пойманный с поличным, Джимми чуть покраснел.

– Тем не менее вы сделали интересное предложение. – Яногути поднялся, чтобы проводить Джимми до двери. – Пожалуйста, представьте мне этот материал в письменном виде.

Глава 5

Кливленд, Огайо

Август 2014 – май 2015 года

ЕСЛИ БЫ ЕГО ВОЗВРАЩЕНИЕ в Штаты из лагеря для суданских беженцев произошло не столь неожиданным образом, Эмилио Сандос, возможно, воспринял бы первую встречу с Софией Мендес более адекватным образом. В реальности потрясение это выпало на его долю, когда он еще находился под воздействием культурного шока и разницы во времени между точками перелета, так что прошло несколько недель, прежде чем он сумел взять под контроль свою реакцию на эту женщину.

За каких-то двадцать часов он переместился из зоны военных действий на африканском Роге в пригородный кампус Университета Джона Кэролла, место мирное, окруженное милыми старинными и ухоженными домами, где дети верещали, носились, смеялись и шалили… где в игре их не было места отчаянию, голоду и ужасу. Он был изумлен собственным восприятием этих детей. Сады также ошеломили его – почвой, черной, как молотый кофе, роскошным смешением летнего цветения и пестрой, декоративной листвы, расточительной тратой дождей и плодородия…

Ему требовалась передышка, пауза хотя бы в несколько дней, однако встреча была уже назначена. И ему пришлось встретиться с Софией Мендес на второй день после возвращения из Африки, в ресторане кампуса, где подавали турецкий кофе, являвшийся для нее жизненно необходимым и часто употребляемым топливом. На следующее утро Эмилио пораньше явился в кофейню и сел подальше от входа, так чтобы видеть дверь, безмолвно впитывая окружавшие его волны смеха и остроумных и пустых разговоров, заново привыкая к английскому языку. Даже если бы ему не пришлось провести предыдущие три года в полевой обстановке, а перед этим более десяти лет в иезуитской школе, он все равно чувствовал бы себя чужаком в обществе этих студентов – молодых людей в броских и ярких, сложным образом плиссированных куртках, подчеркивавших ширину плеч и зауженных в талии, восхитительных молодых женщин, наделенных осиными талиями, облаченных в платья из переливчатых тканей цвета лепестков пиона и мороженого. Он был заворожен совершенством ухода за внешностью и внимания к деталям: укладкой волос, изяществом обуви, идеальным подбором косметики… Невольно вспомнились неглубокие могилы Судана, и он подавил гнев, понимая, что источником его отчасти является утомление. София Мендес вступила в этот сад рукотворных радостей земных и в его собственное жесткое неприятие этой роскоши вполне осмысленно и целенаправленно. Заметив ее, каким-то образом осознав, что это именно та женщина, которую он ждет, Эмилио вспомнил слова мадридской учительницы танцев о том, каким образом должна держаться идеальная испанская танцовщица.

– Голова вверх, княжеская поза. Спина прямая, руки suavamente articuladas[8]. Груди, – продолжила она чуть неуместно, отчего он рассмеялся, – как бычьи рога, но suave, no rígido[9].

Мендес держалась настолько хорошо, что, поднявшись ей навстечу, он удивился, что ростом она оказалась чуть выше пяти футов. Волосы гладко зачесаны на традиционный манер, красная блузка и черная юбка. Трудно было представить больший контраст с окружавшими их студентками.

Приподняв брови, она коротко пожала его руку и оглянулась на толпу, сквозь которую только что прошла.

– Милы… прямо полная ваза срезанных цветов, – аккуратно и холодно определила София.

И тут юношеский пыл и девичьи чары разом обрели в его глазах какой-то временный характер. Эмилио вдруг увидел, кого из этой молодежи ждет уродливая старость, кто из них уже скоро расплывется и кто скоро расстанется с юношеской блажью и мечтаниями о славе. И Эмилио изумился точности, с которой этот образ соответствовал его настроению, да, наверное, и ее собственному.

И все. Месяц за месяцем никаких разговоров на общие темы. Они встречались три раза в неделю для собеседования, которое скорее напоминало Сандосу безжалостный допрос. Скоро выяснилось, что он в состоянии выдержать всего девяносто минут подобного разговора за раз; такой сеанс выматывал его полностью до конца дня, так что ему сложно было сконцентрироваться на элементарном курсе латыни и семинарах для выпускников, которые он должен был проводить во время своего пребывания в университете. София никогда не здоровалась и не предлагала поболтать. Войдя в кабинку, она сразу же открывала блокнот и начинала расспрашивать его о способах, которыми он овладевал языками, о тех хитростях, которые изобретал, о привычках, которые у него появлялись, о методах, которые он вырабатывал почти инстинктивно, и, конечно же, о более формальных и академических техниках, которые он использовал при овладении языком почти непроизвольно. Когда он пробовал несколько оживить сеансы шутками, отступлениями, анекдотами, София без всякого интереса взирала на него, пока он не сдавался и не возвращался к теме.

Любезности вызывали открытую враждебность. Однажды, в самом начале собеседований, он поднялся, как только она села, и ответил на ее первый деловой вопрос изящным и ироничным поклоном в стиле Сизара Ромеро:[10] «Доброе утро, сеньорита Мендес. Как поживаете? Как вам сегодняшняя погода? Не хотите ли печенья к своему кофе?»

София смотрела на него сузившимися непроницаемыми глазами, пока он, стоя, ожидал от нее живого… что там, простого вежливого приветствия.

– Испанский идальго при всем его благородстве не имеет никакого отношения к нашим собеседованиям, – невозмутимо отозвалась она, помолчала мгновение, а потом взгляд ее вернулся к блокноту. – Вернемся к нашим занятиям, хорошо?

Ему не потребовалось много времени для того, чтобы изгнать из своей головы юнгианское восприятие своей партнерши как идеального архетипа испанской женщины. К концу месяца он уже начал воспринимать свою собеседницу как реальную личность. Английский язык не был для нее родным, Сандос не сомневался в этом. Грамматически она говорила безупречно, зубные согласные были чуть глуховаты, а свистящие несколько затянуты. Невзирая на имя и внешность, акцент ее не был испанским. Или греческим. Или французским. Или итальянским… любым из тех, которые он мог бы определить. Нежелание уклоняться от темы он объяснил тем, что ей платят за конкретный проект: чем быстрее она будет работать, тем больше получит. Предположение это как будто бы подтвердилось однажды, когда она отчитала его за опоздание.

– Доктор Сандос, – сказала София. Она никогда не называла его отцом, патером или падре. – Ваше начальство платит мне огромные деньги за этот анализ. Некрасиво попусту тратить их средства и мое время.

Единственный раз она сказала что-то о себе в конце сеанса, смутив его настолько, что этот обмен репликами даже приснился ему однажды, уколов нелепостью воспоминания.

– Иногда я начинаю с песен, – сказал он, наклоняясь к ней над столом, не думая о том впечатлении, которое произведут эти слова. – Они предоставляют мне нечто вроде скелета грамматики. Песни желания в будущем времени, песни сожаления о прошлом в прошедшем времени, песни любви в настоящем.

Осознав свою фразу, он покраснел, чем сделал ситуацию еще хуже, однако она не обратила внимания на двусмысленность… словно бы не заметила даже саму возможность. И под впечатлением совпадения, чуть приоткрыв рот, посмотрела в окно кафе.

– Интересно, – заметила она таким тоном, будто все, что услышала от него доселе, ни малейшего интереса не представляло, и задумчиво продолжила: – Я делаю то же самое. А вы заметили, что колыбельные часто устроены в командном тоне?

И мгновение миновало, за что Эмилио Сандос возблагодарил Бога.

* * *

ЕСЛИ СЕАНСЫ ОБЩЕНИЯ с Мендес изматывали и отчасти повергали в депрессию, утешение он находил в изучавшей латынь необычной студентке. Энн Эдвардс, возраст под 60, густые седые волосы заплетены в аккуратную французскую косу, невысокая, быстрая и интеллектуально бесстрашная, очаровательный звонкий смех которой часто звучал в аудитории.

В конце второй недели курса Энн дождалась того момента, когда остальные студенты покинули аудиторию. Эмилио, собиравший свои бумаги со стола, вопросительно посмотрел на нее.

– А вас ночами выпускают из келий? – спросила она. – Или таким душкам, как вы, назначен комендантский час до старости лет?

Стряхнув в воздухе пепел с воображаемой сигары, он шевельнул бровями:

– Что это у вас на уме?

– Ну, я уже было собралась предложить вам порвать с обетами и предложить на уик-энд слетать в Мехико, чтобы предаться там любовным излишествам, но вовремя вспомнила, что у меня есть домашнее задание, – последнюю пару слов она произнесла нараспев, – поскольку один щукин сын, такой латинский профессоришка, стремится как можно скорее преподать нам аблятив, так что, с моей смиренной точки зрения, вы вполне можете прийти ко мне на обед в пятницу вечером.

Откинувшись на спинку кресла, он рассматривал ее, не скрывая восхищения.

– Мадам, – произнес Сандос, – разве можно ответить отказом на подобное приглашение? – И, наклонившись вперед, спросил: – Кстати, а ваш муж будет дома?

– Естественно, черт побери, но он человек чрезвычайно либеральный и толерантный, – заверила его Энн и, ухмыльнувшись, добавила: – А кроме того, он рано засыпает.

* * *

ДОМ ЭДВАРДСОВ представлял собой квадратное, вполне рациональное на взгляд сооружение, окруженное садом, в котором, к восхищению Эмилио, цветы чередовались с помидорами, вьющимися тыквами, латуком, перцами и грядками с морковью. Стащив с рук садовые перчатки, Джордж Эдвардс приветствовал его перед домом и пригласил войти внутрь. Хорошее лицо, отметил Эмилио, приветливое и веселое. Наверное, ровесник Энн, тоже седовласый, но слишком худой… хроник… либо ВИЧ… либо гипертиреоз… либо любитель бега, скорее бегун, подумал он про себя. Явно находится в прекрасной форме.

Нет, улыбнулся про себя Эмилио, этот не из тех, кто засыпает в начале вечера. Энн возилась на просторной и светлой кухне, заканчивая готовку. Эмилио сразу же уловил знакомый запах, но не сразу смог дать ему имя, но когда это произошло, со стоном повалился в кухонное кресло и простонал: «Díos mío, bacalaítos!»

Энн рассмеялась:

– И asopao. С tostones. A на десерт…[11]

– Забудем про домашнее задание, дорогая леди. Бежим немедленно, – возопил Эмилио.

– Tembleque! – Победным тоном объявила она с улыбкой, понимая, что угодила гостю. – С меню мне помогла знакомая пуэрториканка. На запад от нашего дома находится великолепная colmado. Там есть все, что угодно: йаутия, батат, тамариллос[12] – все, что захочешь.

– Наверное, вы не знаете, – проговорил Эмилио с деланой серьезностью, но заранее веселясь, – что в семнадцатом веке в Пуэрто-Рико жил еретик, утверждавший, что Иисус поднял Лазаря из мертвых запахом bacalaitos. Епископ приказал сжечь его на костре, однако казнь отложили на послеобеденное время, и грешник умер счастливым.

Джордж со смехом подал Сандосу и Энн широкие запотевшие бокалы, по кремовой жидкости плавала пена.

– Бакарди Аньехо, – с восхищением выдохнул Сандос. Джордж поднял свой бокал, и они выпили в честь Пуэрто-Рико.

– Итак, – серьезным тоном произнесла Энн, с вежливым интересом поднимая тонкую бровь, воплощенная благопристойность, собирающаяся пригубить глоток рома. – Что вы скажете про целибат?

– Изрядная хрень, – мгновенно, с полной искренностью отпарировал Эмилио, и Энн поперхнулась. Эмилио подал ей салфетку, чтобы вытереться и, не дожидаясь, пока та придет в себя, поднялся на ноги и с самым добродетельным видом провозгласил, как бы обращаясь к воображаемому собранию[13] старомодной организации Двенадцати шагов: – Привет. Меня зовут Эмилио, и хотя я не могу этого вспомнить, обитающее во мне и не имеющее выхода наружу дитя вполне могло оказаться созависимым секс-аддиктом, поэтому я полагаюсь на воздержание и на веру в Высшие Силы. У вас капля на носу.

– Я очень высококвалифицированный анатом, – заявила Энн с безупречным достоинством, промокая блузку салфеткой, – и могу объяснить вам точный механизм, посредством которого напиток из бокала попадает в нос.

– Энн не блефует, – предостерег его Джордж. – Она это может. А вам не случалось представлять себе программу Двенадцати шагов для болтунов? Можно назвать ее Снова, Снова и Опять.

– О боже, – простонала Энн. – Старые всегда лучше новых.

– Шутки или мужья? – изобразил невинность Эмилио.

Так и продолжился вечер.

Когда он пришел к ним обедать в следующий раз, Энн встретила его в дверях, взяла его обеими руками за щеки, поднялась на цыпочки и запечатлела на лбу целомудренный поцелуй.

– В первый раз ты пришел к нам гостем, – сообщила она ему, заглянув в глаза. – Ты уже свой, считай себя родственником, дорогой. И вот тебе ваше мужское поганое пиво.

После этого он совершал долгие и приятные прогулки до дома Эдвардсов по меньшей мере раз в неделю. Иногда оказывался там единственным гостем. Иногда бывали другие: студенты, друзья, соседи, интересные незнакомцы, запримеченные Энн или Джорджем и приглашенные ими домой. Разговор – о политике, религии и бейсболе, о войнах в Кении и Центральной Азии и прочих интересовавших Энн предметах – всегда складывался шумно и весело, и последними анекдотами гости обменивались уже на улице, под звездным небом. Дом этот сделался его пещерой – здесь всегда были рады иезуиту, здесь он мог расслабиться и отдохнуть, здесь он мог заряжаться чужой энергией, а не раздавать свою собственную. Собственно говоря, дом Эдвардсов стал первым настоящим домом Эмилио Сандоса.

Сидя на занавешенной от солнца задней веранде, с бокалом в руке, он узнал, что Джордж был инженером и занимался недавно системами жизнеобеспечения подводных горнодобывающих комбайнов и что в технологическом плане карьера его началась с логарифмической линейкой в руках, продолжилась с ILLIAC IV[14] и FORTRANом, а далее – нейтральными сетями, фотоникой и нанотехникой. Оставив работу, Джордж использовал первые недели свободы на обход старого дома, выискивая неисправности и поломки, и теперь гордился тщательно пригнанными деревянными оконными рамами, аккуратной кирпичной кладкой, опрятной мастерской. Книги он читал запойно. Он расширил сад, построил беседку, облагородил гараж, после чего расслабился и успокоился, смертельно страдая от скуки.

– Вы бегаете? – с надеждой спросил он у Сандоса.

– В школе бегал кроссы.

– Остерегитесь, мой друг, он намеревается облапошить вас. Старый пердун активно готовится к марафону, – пояснила Энн, компенсируя грубое слово промелькнувшим в глазах восхищением. – Если он не бросит эту дурь, нам придется ремонтировать его колени. С другой стороны, если он откинет копыта во время забега, я сделаюсь отвратительно богатой вдовой. Я верю в страхование.

Как он обнаружил, Энн поступила к нему на курс, потому что многие годы пользовалась медицинской латынью и захотела узнать, какое отношение она имеет к породившему ее языку. Энн с самого начала хотела стать врачом, однако, убоявшись биохимии, оставила эту мысль и начала свою карьеру в качестве биоантрополога. Защитив докторскую, она нашла работу в Кливленде, где преподавала общую анатомию в Университете Кейс-Вестерн-Резерв[15]. Годы работы с будущими медиками в общей лаборатории никоим образом не послужили укреплению благоговейного отношения к медицинской тематике, поэтому в сорок она вновь поступила в университет, где занялась экстренной медициной, требующей невозмутимого отношения к окружающему хаосу, а также практического владения самыми разными отраслями этой науки, начиная с нейрохирургии и кончая дерматологией.

– Обожаю жесткость и силу, – пояснила она педантичным тоном, передавая Эмилио салфетку. – А хочешь, я объясню тебе, как это случается… как функционирует нос? Тут задействована интересная анатомия. Надгортанник как сиденье унитаза охватывает гортань…

– Энн! – воскликнул Джордж.

Она показала ему язык.

– В любом случае экстренная медицина – удивительно интересная вещь. За какой-нибудь час тебе привозят больного с раздавленной грудной клеткой, потом с огнестрельной раной и на сладкое ребенка с сыпью.

– Детей нет? – однажды вечером, к собственному удивлению, спросил их Эмилио.

– Никак нет. Как оказалось, мы не из той породы, которая размножается в неволе, – без смущения проговорил Джордж.

Энн рассмеялась:

– О боже, Эмилио. Тебе это понравится. А мы-то все эти годы рассчитывали мой месячный цикл! – Глаза ее округлились. – Мы думали, что дело именно в нем!

Все расхохотались.

Ему нравилась Энн, он доверял ей с самого начала. Шли недели, чувства его приобретали все более запутанный вид, и он ощущал, что все более и более нуждается в ее совете и заранее был уверен в том, что дурного Энн не посоветует. Однако признание всегда давалось ему с трудом; прошла половина осеннего семестра, и однажды вечером, после того как они с Джорджем убрали со стола, он набрался духа и предложил Энн пройтись.

– Чтобы без вольностей, – распорядился Джордж. – Я стар, но стреляю без промаха.

– Спокойно, Джордж, – бросила Энн через плечо, когда они спустились на дорожку. – Похоже, что я пробездельничала полсеместра, и профессор хочет вежливо проинформировать меня об этом.

Поначалу, квартала два, они просто по-дружески болтали, рука Энн лежала на руке Эмилио, ее серебряная голова чуть не доставала до его темной. Он начинал дважды, но каждый раз останавливался, не находя нужного слова. Наконец она вздохнула и сказала:

– Ладно, выкладывай мне о ней все.

С нервным смешком Сандос провел ладонью по волосам.

– Это настолько очевидно?

– Нет, – заверила она его вполне дружеским тоном. – Просто я несколько раз видела тебя в кампусе… в кофейне, в обществе великолепной молодой женщины, и сложила два и два. Итак. Выкладывай!

Что он и сделал. Рассказал об адамантовой непреклонности Мендес. О ее акценте, который он мог воспроизводить в совершенстве, но определить не мог. О реакции на идальго, совершенно не соответствовавшей его скромной попытке установить более дружественные отношения. О ее неприязни, которую он чувствовал, однако причины понять не мог. И, наконец, о том буквально физическом ударе, который ощутил в момент первой встречи с ней. Заключавшемся не в потрясении ее красотой, не в плотском влечении, а в ощущении… что он каким-то образом уже знаком с ней.

Выслушав его исповедь, Энн произнесла:

– Ну, пока что это просто догадка, но мне кажется, что она сефардка.

Он замер на месте.

– Ну, конечно. Еврейка испанского происхождения. – Он посмотрел на Энн. – Она полагает, что это именно мои предки в 1492 году выгнали ее пращуров из Испании?

– Что могло бы многое объяснить. – Энн пожала плечами, и они пошли дальше. – Лично мне, мой дорогой, твоя борода нравится, однако она превращает тебя в некий эквивалент Великого Инквизитора. Ты можешь раздражать ее одновременно по нескольким пунктам.

Юнгианские архетипы работают в обе стороны, подумал он, и, помолчав, продолжил:

– Балканы… Акцент может быть балканским.

Энн кивнула:

– Возможно. Многие сефарды после изгнания переселились на Балканы. Должно быть, она родом из Румынии или Турции. Или Болгарии. Откуда-то оттуда. – Вспомнив про Боснию, она присвистнула: – И я кое-что скажу тебе про Балканы. Если тамошние думают, что вот-вот забудут какую-то обиду, то сочиняют эпическую поэму и заставляют детей произносить ее вслух перед сном. Ты столкнулся с пятью веками старательно сохраненной злой памяти о Католической имперской Испании.

Молчание продлилось чуть дольше, чем требовалось для того, чтобы следующая его фраза могла оказаться заслуживающей доверия:

– Ну, я только хотел в какой-то мере понять ее.

Услышав эти слова, Энн скривилась, явно говоря своей гримасой – ну конечно.

Эмилио продолжил прежним путем:

– Мы работаем вместе над достаточно сложной темой. Враждебность только мешает нам.

Энн попыталась сказать нечто нейтральное. Фразу эту она не произнесла, однако Эмилио прочитал эти слова по ее лицу и фыркнул: «Да повзрослей ты, наконец». Отчего Энн хихикнула, как какая-нибудь двенадцатилетка, только что понявшая смысл нескромных шуток. Энн взяла его под руку, и они повернули к дому, прислушиваясь к звукам закупоривавшегося на ночь квартала. Их облаивали собаки, листва шелестела и шептала. Чья-то мать позвала: «Хезер, пора спать! Второй раз звать не буду!»

– Хезер. Цвет вереска. Сколько же лет назад я в последний раз слышала это имя. Наверное, назвали в честь бабушки. – Энн вдруг остановилась, и Эмилио снова повернулся лицом к ней.

– Черт, Эмилио, не знаю, как сказать… возможно, Бог столь же реален для тебя, как мы с Джорджем друг для друга… Нам обоим едва исполнилось двадцать в те допотопные времена, когда мы с ним поженились. И, поверь мне, никто не может прожить вместе сорок лет, не заметив на этом пути пару-тройку привлекательных альтернатив.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, однако она подняла руку.

– Подожди. Я намереваюсь одарить тебя добровольным советом, мой дорогой. Я понимаю, что он может показаться тебе легкомысленным, только не надо изображать, что ты не чувствуешь того, что чувствуешь на самом деле. Я о том, как все проваливается в пекло. Чувства представляют собой неопровержимый факт, – проговорила она чуть более жестким тоном, трогаясь с места. – Их надо видеть, с ними надо как-то справляться. Надо видеть себя насквозь, самым честным и решительным образом. Если Бог – белый пушистый пригородный зайка из среднего класса, что далеко не так, насколько я понимаю, дело заключается в том, что делать с тем, что тебе действительно важно.

Они уже видели Джорджа, сидевшего в пятне света на приступке возле крыльца, дожидаясь их. Голос ее прозвучал едва ли не нежно:

– Возможно, Бог сильнее возлюбит тебя, когда потом ты вернешься к Нему, исцелив свое сердце.

Эмилио на прощание поцеловал Энн, помахал Джорджу и направился в кампус университета, осознавая, что теперь ему есть над чем подумать. Энн остановилась на крыльце возле Джорджа. Однако, прежде чем Эмилио успел достаточно удалиться, окликнула:

– Эй, а что там я получила за контрольную середины семестра?

– Восемьдесят шесть. Напутала в творительном падеже.

– Вот дерьмо! – воскликнула она, провожая его во тьму звонким смехом.

B понедельник, к утру, Эмилио пришел к кое-каким выводам. Он не стал сбривать бороду, однако несколько подправил свои манеры, сделавшись столь же нейтральным англосаксом как Бо Бриджес[16]. София Мендес определенным образом слегка расслабилась. He позволяя себе лишних слов, он принял тот ритм вопросов и ответов, который наиболее устраивал ее. Работа пошла более гладко.

Он начал встречаться с Джорджем Эдвардсом на тренировочном круге и пробегать с ним часть дистанции. Эмилио решил пробежать десять километров в предстоящем весной соревновании. Джордж, намеревавшийся бежать марафон, был рад обществу.

– Десятки стыдиться не стоит, – заверил он Эмилио, ухмыляясь. Кроме того, он нашел себе работу в средней школе, находящейся в бедном районе Восточного Кливленда. Свою энергию он приносил Богу.

В конечном счете Эмилио был вознагражден неким подобием дружеского общения. София Мендес несколько недель откладывала встречи, а потом дала знать, что может кое-что показать ему. Он пригласил ее в свой кабинет, и она запросила систему, вызвав файл из сети.

Пригласив его сесть в кресло и усевшись возле него, сказала:

– Начнем с начала. Итак, вас направили в миссию, причем местный язык вам неизвестен, вы его не изучали и никакими формальными инструкциями не располагаете.

Он выполнил полученное указание. И через несколько минут начал вертеться в кресле, задавать случайные вопросы, следуя разного уровня инструкциям. Присутствовал весь накопленный им за годы опыт, даже использование песен. Все, что он знал и умел, упорядоченное и систематизированное, пропущенное через призму ее блестящего интеллекта. По прошествии нескольких часов он отодвинулся от стола и посмотрел ей в глаза, светившиеся радостью.

– Красота, – произнес Эмилио несколько двусмысленно, – какая красота.

И впервые увидел ее улыбку, короткую, лишь на мгновение вытеснившую привычную маску жесткого достоинства. Она встала.

– Спасибо.

Она помедлила, а потом произнесла уверенным тоном:

– Это была интересная работа. Мне было приятно работать с вами.

Эмилио поднялся, так как было ясно, что девушка собирается уйти.

– И чем же вы займетесь теперь? Получите деньги и на пляж… загорать?

Она внимательно посмотрела на него:

– Ну, вы действительно ничего не знаете обо мне.

– То есть вы ведете очень уединенный образ жизни, наверное. – Теперь уже он, не понимая, глядел на нее.

– Значит, вы не знаете, что это такое? – спросила она, показав на металлический браслет, который всегда был на ее руке. Конечно, он замечал это бесхитростное украшение, соответствующее ее привычке просто одеваться. – Я получаю только стипендию, средства на жизнь. Плата за работу уходит моему брокеру. Он заключил со мной контракт, когда мне было пятнадцать лет. Он платил за мое образование, и пока я не расплачусь с ним, меня нельзя нанимать напрямую. Я не могу снять идентификационный браслет. Он защищает интересы брокера. Я думала, что подобные договоренности являются общеизвестной практикой.

– Но это же незаконно, – возразил Эмилио, когда к нему вернулся дар речи. – Это рабство.

– Пожалуй, интеллектуальная проституция будет более точным определением. С точки зрения закона, это скорее работа по контракту, чем рабство, доктор Сандос. Мой контракт не на всю жизнь. Когда я выплачу долг, стану свободной. – Произнеся это, она собрала свои вещи, готовясь уходить. – И, на мой взгляд, подобная зависимость лучше физической проституции.

Это было уже слишком.

– И куда вы теперь направляетесь? – спросил он, все еще в растерянности.

– Военный колледж армии США. Профессор военной истории выходит в отставку. До свидания, доктор Сандос.

Пожав ей руку, он проводил ее взглядом. Прямая спина, княжеская осанка.

Глава 6

Рим и Неаполь

Март–апрель 2060 года

В МАРТЕ РЕПОРТЕР, ПРЕДЪЯВИВШИЙ ОХРАНЕ краденые документы иезуита, сумел войти внутрь и вломился прямо в комнату Эмилио Сандоса. К счастью, на пути туда находился Эдвард Бер. Он, услышав град вопросов, которыми журналист засыпал Сандоса, влетел в дверь, как пушечное ядро. Импульс его движения вжал незваного гостя в стену и какое-то время продержал неудачливого репортера, хриплым голосом звавшего на помощь.

К несчастью, весь эпизод транслировался по телевидению от личной микрокамеры репортера. Даже несмотря на это, Эдвард впоследствии был доволен тем, что мир, пусть и случайно, обрел долю уважения к атлетическим качествам невысоких и толстых астматиков.

Вторжение стало тяжелым ударом для Сандоса, который воспринял ситуацию как чистый кошмар. Однако еще до этого происшествия стало ясно, что в ментальном плане состояние его не слишком улучшается, хотя физически он окреп. С худшими симптомами цинги удалось справиться, хотя усталость и синяки никуда не ушли. Доктора полагали, что долгое пребывание в космосе повредило его организм, утративший способность усваивать аскорбиновую кислоту. Космос отрицательно воздействовал на физиологию и генетику человеческого организма; правда, космические горняки отчасти избегали опасного воздействия, так как их защищали каменные толщи. Однако экипажи шаттлов и персонал космических станций неизменно страдали от рака и авитаминозов.

В любом случае Сандос не спешил выздоравливать. Зубные импланты были невозможны; ему сделали пару мостов, так что он мог нормально есть, однако отсутствие аппетита не позволяло ему набрать нормальный вес. A хирурги опасались даже прикасаться к его рукам.

– Не стоит даже пытаться, – сказал один из них, – соединительная ткань тонка, как паутинка. Если ее не трогать, она продержится какое-то время. Может быть, год…

Посему Общество обратилось к отцу Сингху, индийскому мастеру, известному своими ортопедическими приспособлениями и искусственными конечностями, соорудившему нечто вроде протезов, укрепивших пальцы Сандоса и позволивших ему кое-как оперировать ими. Тонкие связки, похожие на сахарную сетку, надевались на его ладони и доставали до локтей. Сандос, как всегда, держался любезно, хвалил работу и благодарил отца Сингха за помощь. Он тренировался каждый день с упорством и настойчивостью, сначала встревожившими, а потом испугавшими брата Эдварда.

В конечном счете им сказали, что Сандосу следует научиться всего лишь пользоваться мышцами, разгибающими кисть, чтобы активировать сервомоторы, питающиеся от электрических потенциалов, генерирующихся в мышцах предплечья. Но даже после месяца упорных трудов ему никак не удавалось совершить нужное движение, и попытки овладеть кистями забирали до последней капли все имеющиеся у него силы. Поэтому брат Эдвард старался по возможности сократить сеансы, согласуя достигаемый Эмилио прогресс с ценой, оплачивавшейся слезами их обоих.

* * *

ЧЕРЕЗ ДВА ДНЯ поймали еще одного репортера, лезшего по наружной стене к спальне Сандоса, и Отец-генерал вызвал к себе Эдварда Бера и Джона Кандотти, как раз после ежедневного утреннего совещания с секретарем. К неудовольствию Джона, Фелькер остался.

– Отец Фелькер считает, что Эмилио станет лучше в каком-нибудь уединенном приюте, – начал Винченцо Джулиани, бросив на Кандотти взгляд, без слов говоривший: помалкивай и принимай к исполнению. – Кроме того, он любезным образом предложил лично заняться с ним «Духовными Упражнениями»[17]. Меня интересует ваше мнение.

Брат Эдвард шевельнулся в кресле и наклонился вперед, не решаясь заговорить первым, но явно имея собственное мнение о предложении. Но прежде чем он сумел сформулировать его, заговорил Иоганн Фелькер:

– Нас учат не предпринимать никаких решений во времена уныния и отчаяния. Очевидно, что человек этот пребывает в духовной тьме, чему не следует удивляться. Сандос духовно парализован и не способен сделать даже шаг вперед. Я рекомендую ему пребывание в уединении в обществе наставника, который поможет сфокусироваться на стоящем перед ним задании.

– Как знать, быть может, ему станет лучше, если никто не будет дышать ему в затылок, – проговорил Джон с непринужденной улыбкой, думая про себя: ах ты, хренов педант.

– Простите меня, Отец-генерал, – поспешил вступить в разговор брат Эдвард, зная, что вражда между Кандотти и Фелькером приобрела уже легендарный характер. – При всем моем почтении, «Упражнения» имеют очень эмоциональный характер, не думаю, что Эмилио уже готов к ним.

– Должен согласиться с этим, – любезным тоном проговорил Джон и про себя добавил: а назначить Иоганна Фелькера духовным наставником Сандоса можно только в самую последнюю очередь. Делай свое дело или брысь с горшка, сынок.

– Впрочем, с точки зрения безопасности, – продолжил Эдвард Бер, – мне хотелось бы перевезти его куда-нибудь. Здесь, в Риме, он чувствует себя со всех сторон осажденным людьми.

– Ну, что ж, в известной мере так оно и есть, – произнес Отец-генерал. – Я согласен с отцом Фелькером в том, что Эмилио обязан овладеть ситуацией, но сейчас этому еще не время, и Рим – не место. Итак. Мы согласны, что Эмилио следует вывезти из резиденции, пусть и руководствуемся при этом разными мотивами, так?

Джулиани встал из-за стола и подошел к окну, за которым угрюмая толпа чего-то ждала, прячась под зонтиками. Иезуитам повезло с погодой: холод и сырость этой зимой разогнали всех репортеров, кроме самых настойчивых.

– Уединенный домик к северу от Неаполя предоставит ему больший покой, чем это возможно в Риме.

– Проблема, на мой взгляд, состоит в том, чтобы незаметным образом извлечь Сандоса из комнаты дома номер 5, – проговорил Эдвард Бер. – Фокус с хлебным фургоном второй раз не удастся.

– Репортеры увязываются за каждым автомобилем, – подтвердил Фелькер.

Джулиани отвернулся от окна.

– Тоннели, – проговорил он.

Кандотти удивился:

– Простите, не понял?

– Нас соединяет с Ватиканом комплекс тоннелей, – проинформировал его Фелькер. – Мы можем вывезти его через собор Святого Петра.

– И мы по-прежнему имеем доступ к ним? – нахмурясь, поинтересовался Бер.

– Да, если знать, кого спрашивать, – невозмутимо проговорил Джулиани, направившись к двери своего кабинета, давая тем самым понять, что совещание окончено. – И кстати, пока наши планы не обрели законченный вид, рекомендую ничего не говорить Эмилио. И вообще кому бы то ни было.

* * *

ИТАК, С ДОМОМ НОМЕР 5 покончено. Джон Кандотти остановился возле входных дверей с зонтом в руке, самым иррациональным образом негодуя на слишком затянувшуюся непогоду. И это называется солнечной Италией, фыркнул он.

Протиснувшись сквозь толпу журналистов, окружившую его сразу, как только он показался в дверях, Джон устроил себе извращенное удовольствие, заключавшееся в представлении особого благочестия, выражавшегося в цитатах из Писания, коими наугад он отвечал на любые вопросы. Но когда репортеры остались за спиной, мысли его сразу же обратились к только что закончившемуся совещанию. Джулиани явным образом согласился с тем, что неразумно подвергать Сандоса воздействию «Упражнений» в его нынешнем состоянии, думал Джон, шагая к своей комнате. Так какой же смысл имело только что окончившееся представление с участием Фелькера?

Копаться в возможных мотивах было не в природе Джона Кандотти. Да, есть такие люди, которые любят поиграть в организационные шахматы, поссорить людей друг с другом, интриговать, строить козни, просчитывать все на три хода вперед, однако у Джона не было способностей к подобным размышлениям, и он понял, в чем дело, только перед самым домом, вляпавшись в свежую кучку собачьего помета.

Дерьмо, подумал он, наблюдая и одновременно комментируя ситуацию. Он стоял под дождем, рассматривая свой ботинок с появившимся на нем украшением и размышляя над собственной безгрешной и благой природой. Сегодняшнее совещание, как он понял, представляло собой нечто вроде доброго полицейского, уравновешивающего полисмена злого, чего и добивался Джулиани. Во! Отличная мысль, Шерлок! – уязвил он сам себя.

Одно дело послушание. Но когда тебя используют… пусть даже это делает сам Отец-генерал, подобный факт воспринимается иначе. Он был оскорблен, но также и смущен тем, что потратил столько времени на то, чтобы сообразить это. И даже подозревал какой-то сговор, потому что Джулиани слишком легко согласился на то, чтобы увезти Сандоса из города. Однако, отскребая дерьмо с ботинка и размышляя, Джон также ощущал себя польщенным; в конце концов, его вызвали сюда в такую даль из Чикаго, потому что его Орденское начальство прекрасно знало, что он почти генетическим образом запрограммирован на презрение к задницам, подобным его возлюбленному брату во Христе Иоганну Фелькеру.

Джон настолько стремился улизнуть из Рима, что даже не хотел слишком вникать в полученное от Отца-генерала разрешение. Карты надо разыгрывать так, как они легли, сказал он себе, остается только надеяться на то, что Бог на стороне Эмилио.

* * *

В ПАСХАЛЬНЫЕ ДНИ Ватикан буквально кишел верующими: собравшиеся на праздник 250 000 человек готовы были принять от Папы благословение, чтобы молиться, глазеть, покупать сувениры, подставлять свои карманы мошенникам. Джихад грозил бомбами, секьюрити принимали самые жесткие меры, и никто не обратил внимания на больного согбенного человека, укутанного в одеяло, спасавшее от апрельской прохлады, которого катил с площади рослый мужчина в популярной среди туристов куртке с надписью ВЕЗУВИЙ – 2, ПОМПЕИ – 0. Если бы кто-то наблюдал за ними, он мог бы только удивиться тому, как легко они остановили городское такси.

– Кто водитель? – спросил Сандос, когда Джон пристегнул его к заднему сиденью. В голосе его закипали слезы. Толпа, предположил Джон, толпа и шум. Страх. Он боится, что его узнают и окружат.

– Брат Эдвард, – сказал Джон.

Эдвард Бер в униформе таксиста помахал в знак приветствия с водительского сиденья пухлой, в ямочках, ладонью и обратил все свое внимание на дорогу. Запрет движения частных автомобилей позволил снизить интенсивность движения, но создал дарвиновский селекционный отбор для самых воинственных водителей. Эдвард Бер, со своей стороны, имел самые веские причины быть чрезвычайно осторожным водителем.

Джон Кандотти занял сиденье, находившееся рядом с Сандосом, и устроился поуютнее, довольный собою, текущим днем и окружающим миром.

– Чисто ушли, – проговорил он, когда Эдвард вырулил на загруженную автостраду, ведущую в Неаполь. Джон повернулся к Сандосу, надеясь на то, что и он подцепил этот заразный, мальчишеский дух свободы, когда ты что-то окончил или прогулял школу ради дня украденной воли… Но вместо этого увидел рядом с собой осевшего на сиденье автомобиля беспредельно уставшего человека с зажмуренными глазами, вытерпевшего все досаждавшие ему звуки и толчки поездки, новую боль, наложившуюся на уже привычные геморрагические цинготные боли, и превыше всего жуткую, пронизавшую его тело до мозга костей усталость, которую не мог исцелить отдых.

В полном молчании взгляд Джона соприкоснулся со взглядом брата Эдварда, наблюдавшего за ними обоими в зеркале заднего вида, и он увидел, как померкла улыбка на лице Эда, следом за его собственной. После этого оба они молчали, так что брат Эдвард мог полностью сосредоточиться на вождении, перышком пролетая повороты и стараясь сглаживать все неровности дорожного полотна, не сбавляя скорости, насколько это было возможно.

* * *

КАК ВСЕГДА, жуткое путешествие по маршруту Рим–Неаполь еще более осложняли вставленные по пути дополнительные пункты досмотра, однако Джулиани облегчил их путь, и они проехали из города в город достаточно быстро, останавливаясь лишь для того, чтобы молоденькие солдатики могли заглянуть под автомобиль и мельком обыскать багажник. И к неапольскому дому, возведенному архитектором Джованни Тристано в начале 1560-х годов, сооружению отнюдь не вдохновенному, но крепкому и практичному, они подъехали уже в сумерках. У дверей их встретил священник, к счастью, оказавшийся неразговорчивым, и без всякого шума распределил приезжих по комнатам.

Брат Эдвард провел Сандоса в его комнату, и проследил за тем, как Эмилио опустился на кровать и откинулся на спину, заслонившись рукой от верхнего света.

– Могу ли я распаковать ваши вещи, синьор? – спросил Эдвард, опуская чемодан на пол.

Уловив тихий вздох, означавший согласие, Эдвард начал убирать одежду в шкаф. Вынимая протез из чемодана, он помедлил: именно он, а не Эмилио начал искать причины для того, чтобы уклониться от упражнений.

– Может, сегодня обойдемся без тренировок, синьор? – предложил он, распрямляясь над ящиком письменного стола, куда хотел уложить их. – Давайте я принесу вам чего-нибудь поесть, а потом вы сможете уснуть.

Сандос усмехнулся, коротко и жестко:

– Уснуть? Разве что подремать. Нет, Эдвард, сегодня мне нужен не сон.

Спустив ноги с постели, он сел и протянул вперед руку.

– Давай займемся делом.

Этого теперь и боялся Эдвард: мгновения, когда ему придется вправлять эти жуткие пальцы в плетеные проволочные вместилища, натягивать и закреплять эти сооружения на предплечьях, так чтобы электроды надежно располагались на атрофировавшихся мышцах, от которых требовались теперь двойные усилия.

Синяки с рук Эмилио не сходили. Часто, как и в этот раз, неловкий от желания не причинить никакого беспокойства, Эдвард возился слишком долго, и Эмилио, на лице которого читалась мука, шипел от боли, пока Эдвард шептал бесполезные извинения. A потом наступало молчание, Сандос открывал влажные глаза и начинал методический процесс запуска сервомоторов, соединявших большой палец с указательным и со всеми остальными, по очереди, палец за пальцем, правую ладонь, потом левую, снова и снова, под спазматический шелест микрошестерней.

Как я ненавижу этот процесс, снова и снова рассуждал брат Эдвард, наблюдая за происходящим. Ненавижу… Глядя на часы, чтобы прекратить упражнение при первой же возможности.

Сандос не произносил при этом ни слова.

* * *

РАСПАКОВАВ ВЕЩИ, Джон Кандотти отыскал трапезную. Убедившись в том, что брат Эдвард уже позаботился о своей и Эмилио еде, Джон перекусил в кухне, поболтав с поваром об истории этого дома и о том, что творилось здесь, когда взорвался вулкан.

– Мы здесь топим дровами, – сказал Джону брат Козимо, пока тот приканчивал тарелку пасты с мидиями. – Это незаконно, однако здесь, на берегу, не заметят. Ветер унесет дым.

– Как насчет бренди, падре? – осведомился Козимо, вручая Кандотти бокал и не имея никаких разумных возражений против этой чрезвычайно привлекательной идеи. Джон, следуя указанию повара, перебрался к очагу, дабы без всяких упреков со стороны совести поблаженствовать в тепле.

В гостиной было темно, только в камине мерцал огонек. Джон видел мебель у стен комнаты, однако направился прямо к одному из двух высоких мягких кресел, поставленных у огня, и опустился в одно из них, погружаясь в уют с непринужденностью кота. Его окружала прекрасная обстановка: сочные каштановые панели, богато украшенная каминная доска, вырезанная несколько веков назад, однако отполированная заново этим же утром. Кроме того, он обнаружил, что может представить себе время, когда деревья росли в таком обилии, что древесину можно было использовать без всяких ограничений – в том числе для украшения и отопления.

Протянув ноги к огню, он подумал, что знаком состоявшихся выборов будущего Папы может стать плакат с надписью «Белый дым», когда, приспособившись к темноте, заметил Сандоса возле одного из высоких, разделенных средником окон, глядевшего вниз, на далекий берег, на блестящие под луной камни, на кружева волн у берега.

– Я думал, что вы уже спите, – проговорил Джон. – Дорога была тяжелой.

Промолчав, Сандос стал расхаживать по комнате, невзирая на очевидную усталость, потом сел в кресло, стоявшее поодаль от Кандотти, a затем снова встал. Замкнут, подумал Джон. Очень замкнут.

Но когда Сандос заговорил, слова его были далеки от того, что ожидал или на что надеялся Джон – на искупительный надлом, на признание, позволяющее человеку простить себя самого, на некую историю, требующую понимания. На какого-то рода эмоциональную вспышку.

– Переживали ли вы близость Бога? – без всяких преамбул спросил его Сандос.

Странное дело, насколько неуютным показался Джону этот вопрос. Общество Иисуса редко привлекало внимание мистиков, обыкновенно тяготевших к кармелитам[18], или к траппистам[19], либо к каким-нибудь харизматикам[20]. Иезуиты считали себя людьми, обретавшими Бога в своих трудах, будь то ученые занятия или практическая служба людям, – каким бы ни было их призвание, они целиком посвящали себя ему и трудились во имя Господне.

– Не личную. Не как друга или персону, наверно. – Джон подумал. По совести говоря, не переживал ее ни в едином, самом тихом, шепчущем звуке. Какое-то время он смотрел на пляшущие в камине языки пламени. – Я бы сказал, что нахожу Бога в служении детям Его. «Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне»[21].

Слова парили в воздухе над треском и шипением огня. Сандос остановился и замер в дальнем углу комнаты, лицо его пряталось в тенях, огоньки мерцали на экзоскелетах рук.

– Не надейтесь на большее, Джон, – проговорил он. – Бог сокрушит ваше сердце.

И вышел.

* * *

И В ОДИНОЧЕСТВЕ направился к предоставленной ему комнате, перед дверью которой застыл как вкопанный, увидев, что она закрыта. Попытавшись открыть ее руками, он ощутил кипучий гнев, но заставил себя успокоиться, сконцентрировавшись на простом деле, повернуть ручку, войти, оставить за собой открытую щель в ладонь шириной, – ужас оказаться запертым в клетке теперь лишь немного превышал желание захлопнуть ее. Ему отчаянно хотелось что-то ударить, или блевануть, и он попытался взять под контроль свои порывы, сидя в деревянном кресле, сгорбившись и раскачиваясь. Верхний свет оставили включенным, отчего головная боль усилилась. Он боялся встать и подойти к выключателю.

Тошнота улеглась, и, открыв глаза, он заметил на ночном столике возле кровати старый планшет с выведенной на экран поверх текста запиской. Он встал, чтобы прочесть записку.

Доктор Сандос, – гласила она, – за годы вашего отсутствия образ Марии Магдалины был пересмотрен самым серьезным образом. Возможно, новое восприятие заинтересует вас. – Ф.

Его рвало до тех пор, пока рвать стало уже нечем. Когда дурнота улеглась, покрытый испариной, он поднялся на дрожащие ноги. А потом приказал своим рукам поднять планшет и запустить им в стену, после чего утер рот рукавом и повернулся к двери.

Глава 7

Кливленд и Сан-Хуан

2015–2019 года

ЗАКОНЧИВ РАБОТУ В УНИВЕРСИТЕТЕ ДЖОНА Кэрролла, Эмилио Сандос получил возможность высказать собственные пожелания относительно места будущей работы, и попросил, чтобы его послали обратно в Пуэрто-Рико, в Ла Перлу. Запрос его должен был попасть на административную обработку в Антильской провинции, однако Эмилио ничуть не удивился, когда ему позвонил Дальтон Уэсли Ярброу, провинциал Нового Орлеана.

– Милито, ты уверен? Мы приготовили тебе профессорскую кафедру в Ле Мойне[22], раз уж перестали дергать тебя по свету. Рей все уши прожужжал, чтобы взяли тебя на лингвистику, – сказал Д. У. на чистом техасском, непонятном для всех, кроме природных его знатоков. Д. У. вполне владел и стандартным английским, однако, как он сказал однажды Эмилио: «Сыне, если учесть все наши обеты, особых возможностей для развлечения нам не оставлено. Так что я стараюсь потешить душу при любой возможности».

– Я это знаю, – ответил Эмилио, – и Ле Мойн – превосходное заведение, но…

– И погода в Сиракузах не настолько уж плоха, – бодрым тоном соврал Д. У. – A Ла Перла ничего не забыла, сынок. Встречать тебя с музыкой никто не будет.

– Я это понимаю, Д. У., – серьезным тоном сказал Эмилио. – Вот почему я и хочу вернуться туда. Нужно успокоить былые тени.

Ярброу задумался. Что же заставляет Сандоса соглашаться: сочувствие или вина? Д. У. всегда ощущал на себе долю ответственности за то, как складывались дела, будь то хорошо или плохо. Это было самонадеянно, но Эмилио принимал собственные решения. Однако Д. У. видел в мальчишке потенциал и без малейших колебаний воспользовался предоставившимся ему шансом вытащить парня из Ла Перлы. Эмилио более чем оправдал его ожидания; так что за ним оставался долг, и долг этот следовало выплатить.

– Ну хорошо, – сказал Д. У. наконец. – Посмотрю, что здесь можно сделать.

Войдя в свой кабинет пару недель спустя и включив компьютер, Эмилио заметил значок свежей почты. Слегка трясущимися руками, – готовый обвинить в этом неблагочестивую привычку наслаждаться кофе по-турецки, хотя и понимал, что дело в волнении, – он открыл файл. А признав это, сумел вернуть спокойствие. Non mea voluntas sed Tua fiat[23], – подумал он, готовясь сделать то, что ему прикажут.

Оба заинтересованных провинциала без комментариев приняли его предложение.

* * *

В ДЕКАБРЕ он позвонил из Сан-Хуана Энн и Джорджу Эдвардс, израсходовав лишние деньги на видеозвонок, так как хотел видеть их лица и чтобы они видели его.

– Не хотите потрудиться у меня? – предложил он. Клиника теряла врача Национальной службы, и замены ему не было. Не возьмется ли Энн? Джордж, всеведущий инженер с огромным жизненным опытом и домохозяин, может заняться ремонтом и обновлением домов, обучать подростков сотням полезных умений, возобновить сеть, которая свяжет Энн с более крупными госпиталями, а детей – со сторонними преподавателями.

Прежде чем они отреагировали, он рассказал им о Ла Перле, прибегнув исключительно к жесткой статистике. Сам он никаких иллюзий на сей счет не испытывал и не хотел, чтобы они возникли у Эдвардсов. Они могли рассчитывать только на то, что им удастся спасти горстку жизней из тысяч душ, населявших трущобный район.

– Ну, не знаю, – с сомнением в голосе проговорила Энн, однако, заглянув ей в глаза, он все понял. – Обещай мне, что там нас ждет сплошная поножовщина.

Подняв руку, он присягнул:

– Богом клянусь! По пятницам и субботам обязательно. И огнестрельные раны каждую неделю. Ну и автокатастрофы, конечно.

Все они понимали, что это – юмор висельника. Будут младенцы, рожденные тринадцатилетними мамашами, явившимися в клинику с «болью в животе».

Сломанные руки и позвоночники, вывихи и растяжения кистей и запястий, порванные сухожилия колен на фабрике, занятой обработкой древесного пуха капока. Руки в порезах, воспаленные занесенной инфекцией и токсинами рыбьих потрохов на рыбообрабатывающей фабрике. Сепсис, диабет, меланомы, неквалифицированные аборты, астма, туберкулез, недоедание, венерические болезни. Алкоголизм, наркомания и безнадежный гнев людей, втоптанных в сточную канаву жизни. «Нищих всегда имеете с собой», – сказал Иисус. Интересно, подумал Эмилио: предостережение это или приговор?

Он увидел, что Энн посмотрела на Джорджа, погрузившегося в раздумья.

– Дурацкий бэби-бум заканчивается. Шестьдесят девять тысяч старых пердунов играют в гольф и жалуются на геморрой, – фыркнул Джордж. – Вот-вот кто-нибудь откроет семейную погребальную контору.

– Не вижу причин, запрещающих нам заняться гольфом, – проговорила Энн. – Так что можно и перебраться туда, как по-твоему?

– Отлично, считай, что мы уже там, – объявил Джордж.

Так, в мае 2016 года Энн и Джордж Эдвардс переехали в арендованный дом в старом Сан-Хуане, расположенный всего в восьми лестничных маршах над клиникой, которую возглавила Энн. Эмилио на какое-то время отпросился с работы, чтобы помочь им устроиться. Ну а получив в свое распоряжение кровать, они первым делом принялись искать большой деревянный стол с креслами вокруг него.

* * *

ЭМИЛИО НАЧАЛ свою работу самым простым образом: произвел полную уборку всех помещений миссии и занялся организационными и управленческими делами, неспешно и заново знакомясь с окрестностями. Он работал в рамках существовавших программ – сначала бейсбольная лига, потом устройство выпускников.

Однако он всегда учитывал возможность того, что тот или другой ребенок может выбраться на волю из социальной клетки, если ему помочь. Он покупал билеты болиты[24], щедро раздавал их, но всегда приглядывал за детьми, имеющими вкус к статистике, заманивая их таким образом к Джорджу, который запускал их в интернет и начал учить двоих мальчишек, наделенных математическими способностями. Эмилио обнаружил девочку, еще ребенка, рыдавшую над сбитой машиной собакой, и привел к Энн первую помощницу, Марию Лопес, одиннадцатилетнюю девочку, добрую и стремящуюся учиться.

A потом объявился малолетний кошмар по имени Фелипе Рейес, раскладывавший краденые вещи прямо перед клиникой и притом наделенный таким даром сквернословия, которого Энн Эдвардс при всем своем опыте даже представить не могла. Выслушав, как этот парнишка на двух языках полирует ничего не купившего у него прохожего, Эмилио сказал:

– Парень, торговец ты никудышный, хуже тебя не встречал, но говорить мастер!

Он научил Фелипе латинским ругательствам, потом уговорил его посещать мессу и помогать в Иезуитском центре.

Первые проведенные в клинике месяцы Энн потратила на чтение историй болезней, пробудивших в ней негодование по поводу практиковавшихся здесь медицинских методик. Кроме того, она провела инвентаризацию и инспекцию всея и всего, обновила оборудование, приобрела расходные материалы, при этом отвечая на экстренные вызовы: оторванный палец сменяли инфекционные больные, беременных при высокой степени риска и преждевременных родов – заразившиеся лямблиями[25], и, наконец, получившие огнестрельные ранения. A кроме того, узнала, кто из коллег на острове готов принимать направленных ею больных.

Джордж устроился не хуже ее, он составлял бесконечные списки необходимых дел, менял замки на всех дверях, окнах и складах клиники, следил за всем софтом, связывавшим Иезуитский центр с сетевыми архивами и библиотеками, устанавливал подержанное, но необходимое Энн медицинское оборудование. Для собственного удовольствия он записался доцентом на радиотелескоп Аресибо, поскольку давно питал интерес к астрономии.

Там он и встретил Джимми Куинна, которому предстояло повести их на Ракхат.

* * *

– ДЖОРДЖ, – спросила Энн мужа за завтраком, через несколько месяцев после того, как они перебрались в Пуэрто-Рико, – Эмилио когда-нибудь рассказывал тебе о своей семье?

– Нет, не помню такого, не обращал внимания.

– Мне кажется, что теперь нам следовало бы познакомиться с его родными. Впрочем, не знаю. Здесь под поверхностью прячутся разные противотечения, которых я не понимаю, – призналась Энн. – Дети обожают Эмилио, но старшее поколение держится отстраненно.

Скорее даже не отстраненно, а враждебно, подумала она.

– Ну, в Ла Перле насчитывается несколько крошечных евангелических церковок. Может, неприязнь к нему основана на религиозном соперничестве? Трудно сказать.

– А что, если мы устроим прием, у себя в клинике то есть. Может, это растопит лед.

– Возможно. – Джордж пожал плечами. – Бесплатное угощение всегда привлекательно.

Поэтому Энн с помощью нескольких соседок, с которыми успела подружиться, наготовила закусок и напитков. К ее удивлению, доселе никак не проявлявший даже подобия отеческих чувств Джордж с огромным воодушевлением принял участие в приготовлениях и самом празднике: он раздавал сладости и мелкие игрушки, запускал фейерверки, надувал воздушные шары, дурачился с детьми. Удивил ее Эмилио: среди прочего он показывал фокусы, заводил собравшихся детей профессиональными и вовремя произведенными воплями и приступами хохота, привлекая к веселью матерей, бабушек, тетушек, а также старших братьев и сестер.

– И где и каким образом ты научился этим фокусам? – шепнула она ему потом, когда стайки малышни устремились за мороженым, огибая взрослых и едва ли не проползая между ног.

Эмилио возвел к небу глаза.

– А ты знаешь, сколько длится ночь за Полярным кругом? Я нашел книгу. И у меня была уйма времени для тренировок.

Когда вечеринка закончилась, и, проводив последнего из детей, Энн вернулась к себе в кабинет, она застала обоих близких ей мужчин в состоянии горячего спора.

– Он поверил тебе, – воскликнул Эмилио, заметая клочки цветной бумаги и конфетти.

– Да нет же! Он понял, что шучу, – проговорил Джордж, стряхивая мусор в мешок.

– Что? Кто и во что поверил? – переспросила Энн, приступая к уборке мусора, оставшегося от мороженого. – Там под столом я вижу блюдо, милый. Не поднимешь ли за меня?

Выудив блюдо из-под стола, Эмилио поставил его к остальным.

– Один из ребят спросил у Джорджа, сколько ему лет…

– И я сказал ему, что сто шестнадцать. Он понял, что это шутка.

– Джордж, малышу всего пять лет! Он поверил тебе.

– Вот так-так. Отличный способ знакомиться с соседями, Джордж. Врать их детям! – сказала Энн, ухмыляясь и хохоча, пока мужчины приступили к философским рассуждениям об определении нравственного различия между вынужденным обманом детей и откровенной комедией. Им бы обоим быть отцами, подумала Энн, наблюдая за разговором, еще удовлетворенная тем, что им удалось порадовать детей. Мысль эта немного опечалила женщину, однако она не стала задерживаться на ней.

Эта первая фиеста оказалась настолько удачной, что за нею последовали другие, более масштабные и веселые. С этими праздниками всегда сочеталась какая-нибудь тема из области здравоохранения. Энн раздавала кондомы всем подросткам старше одиннадцати лет и наделяла информацией из области контроля за рождаемостью, делала прививки детям младше шести лет, проверяла на наличие вшей, измеряла давление взрослым. На следующей за праздником неделе поток пациентов всегда увеличивался, приходили люди с «пустяковыми вопросами», часто оказывавшимися серьезными заболеваниями, которые люди терпели много лет. Джордж начал проводить больше времени в Иезуитском центре, куда к нему стала приходить пара новых учеников. Скромный сей персонал тем не менее радовался достигнутому прогрессу. Окрестный люд был доволен новыми жильцами.

С течением времени Энн узнала кое-какие отрывки из биографии Эмилио, которые подразумевали существование бедной и неудачливой семьи, занимавшейся неправедным делом. Не слишком удивительно, если подумать. Как член поколения, надрывавшего нутро на публике по поводу недостойных побед олимпийского уровня, Энн воспринимала молчание Эмилио со смешанными чувствами. Непродуманная настойчивость способна испортить и отравить жизнь; с другой стороны, способность стиснуть зубы и жить восхищала ее. Эмилио, вне сомнения, имел полное право не открывать неприглядные подробности своего детства даже своим друзьям. Или даже тем более своим друзьям, чье хорошее мнение о нем может не пережить откровения. Так что, любопытствуя, Энн тем не менее считала свой интерес бестактным и никогда не расспрашивала его о родных.

Конечно, это не мешало ей приглядываться к окрестным людям и выискивать похожих на Эмилио. С ее точки зрения как антрополога, Эмилио отличался чрезвычайно переменчивой внешностью. Вот только что он выглядел как типичный голливудский испанец – черная борода, властный взгляд, умное, яркое и живое лицо; и буквально в следующий миг взгляду открыта только загадочная жесткая структура под кожей, въевшаяся в кость выносливость и стойкость таино[26]. Те же самые качества она видела во внешности одной достойной женщины на цветочном рынке, которая вполне могла бы оказаться его старшей сестрой. Однако Эмилио никогда не упоминал о своих сестрах и братьях, и Энн понимала, что человек обычно умалчивает о таком вполне обыкновенном предмете, только имея вескую на это причину. Так что нельзя было сказать, что она была полностью не готова к ситуации, указавшей на то, что у Эмилио действительно есть брат.

Удивила ее скорее собственная реакция на случившееся со священником.

В тот вечер, находясь одна в доме, она читала литературу по поводу особенной деформации стопы, которой страдал один из ее пациентов, когда Эмилио позвонил и попросил ее прийти к нему в госпиталь. Говорил он неразборчиво, поверить в то, что такой человек мог напиться, она не могла.

– Эмилио, что случилось? Что с тобой? – спросила она, удивленная собственным испугом.

– …сню потом, когда придешь. Трудно говорить.

Джордж был в горах, у телескопа Аресибо на каком-то особенно интересном ему эксперименте. Энн немедленно позвонила ему, чтобы известить о происходящем, хотя и сама толком ничего не знала, и попросила немедленно приехать домой, a потом поспешила вниз, в клинику, по восьмидесяти ступенькам. Когда она оказалась у дома, помещение показалось ей совсем безлюдным, и Энн даже испугалась, что неправильно поняла просьбу Эмилио. Однако, к собственному облегчению, обнаружила, что входная дверь не заперта, а Эмилио, не зажигая свет, ждет ее в темноте.

Щелкнув выключателем, Энн охнула при виде него, но в следующее мгновение решительным шагом отправилась в хирургический кабинет, надела халат и перчатки.

– Итак, отец мой, – сухим тоном произнесла она, взяв его голову ладонью под подбородок, и поворачивала ее из стороны в сторону, рассматривая лицо и компенсируя тон мягкостью движений. – Насколько я могу судить, ты подставлял другую щеку, причем неоднократно. И не улыбайся, снова порвешь губу.

Она достаточно хорошо была знакома с подобными ситуациями и потому тут же посмотрела на его руки, разыскивая ссадины и переломы. Но на руках ничего не было. Она нахмурилась, глядя на него, однако он спрятал взгляд. Вздохнув, она поднялась на ноги, отперла кладовую и, войдя в нее, открыла шкаф, достав из него все необходимое. Зрачки Эмилио правильно реагировали на свет, он сумел позвонить ей; искажение речи не имело неврологического характера; сотрясения мозга не было, однако лицо его было превращено в кашу. Пока она собирала необходимое, из соседней комнаты донесся тихий голос:

– По-моему, еще сломано ребро. Я слышал хруст.

Немного поколебавшись, она вернулась к нему, заряжая инъекторный пистолет дозой вакцины от столбняка.

– Это из-за порезов, – пояснила Энн, показывая ему прибор. – Ты в состоянии расстегнуть рубашку или тебе нужна помощь?

Эмилио справился с пуговицами, однако не сумел вытащить окровавленную рубашку из джинсов. Возможно, избивший его не знал, что имеет дело со священником, подумала она, хотя, быть может, и этот факт никак не мог помешать ему. Она помогла ему снять рубашку, вынуть руки из рукавов, стараясь без необходимости не прикасаться к телу. Кожа его оказалась цвета кленового сиропа, решила она, но сказала только:

– Ты прав насчет ребра.

Она заметила на его спине синяк в том месте, куда пришелся удар, выгнувший кость наружу. Этот неизвестный ударил Эмилио ногой, когда он лежал. Метил в печень, но попал чуть выше. В легких шумов не было, однако она помогла ему перебраться к портативному рентгеновскому аппарату и просветила торс, чтобы проверить состояние внутренних органов. Ожидая, пока аппарат выдаст снимок, она сделала инъекцию и побрызгала анестетиком рассеченную бровь.

– Ее придется зашить, но остальное можно обработать биоадгезивом.

Снимок оказался вполне приличным. Перелом по типу зеленой ветки правого шестого ребра, трещина в седьмом. Болезненно, но неопасно для жизни. Анестетик подействовал быстро. Эмилио молча сел, подставил ей для обработки лицо.

– Хорошо, – наконец сказала она. – А теперь самая неприятная часть. Подними руки вверх и позволь перебинтовать грудную клетку.

– Да, я знаю, – негромко произнесла Энн, когда он охнул. – Тебя ждет тяжелая неделя и чуть побольше. Не советую тебе чихать.

Она была искренне удивлена тем, насколько ее смутила телесная близость к нему. До этого самого мгновения она была искренне уверена в том, что давно примирилась со своей собственной старостью и бездетностью. Этот прекрасный мужчина невольно заставил ее пересмотреть оба мнения. Он то обретал фокус, то выпадал из него – то ли сын, то ли любовник. И то, и другое было полностью неуместно. Однако Энн Эдвардс не обнаруживала склонности к самообману и понимала собственные чувства.

Обклеив Эмилио со всех сторон пластырями, она дала ему передохнуть, а потом зарядила инъекционный пистолет. Не спрашивая разрешения, она во второй раз прижала прибор к его коже и сказала:

– Завтра вознесешь к небу свои страдания. А сегодня отправляйся спать. У нас есть примерно двадцать минут на то, чтобы довести тебя до постели.

Эмилио спорить не стал; в любом случае было уже слишком поздно. Она убрала инъектор, помогла ему надеть рубашку, оставив застегивать пуговицы, а сама взялась за уборку.

– Хочешь что-нибудь рассказать мне? – проговорила она наконец присаживаясь на край собственного стола. Эмилио посмотрел на нее сквозь пряди, свалившиеся на лоб, черные по контрасту с повязками. Синяк на его щеке завтра обретет весьма живописный вид, подумала Энн.

– Не хотелось бы…

– Ну и ладно, – проговорила она невозмутимым тоном, помогая ему устоять на ногах. – Не сомневаюсь, что ты дрался не из-за девчонки в баре, но если ты не захочешь удовлетворить мое вульгарное любопытство, я могу прийти к более страшным предположениям.

– Я ходил повидаться с братом, – ответил Эмилио, посмотрев ей в глаза.

Итак, у него есть брат, подумала она.

– И он сказал: рад встрече, Эмилио, и разделал тебя под орех?

– Примерно так. – Эмилио помолчал. – Я пытался, Энн. Я честно пытался.

– Не сомневаюсь в этом, мой дорогой. А теперь пошли домой.

Они покинули клинику и начали подниматься по лестнице, священник к этому моменту уже погружался в забвение и едва стоял на ногах, чтобы обращать внимание на взгляды и вопросы, от которых Энн отмахивалась движением головы. Джордж встретил их на полпути. Притом что Эмилио был не слишком тяжел, Эдвардсы с трудом довели его по последней лестнице до дома. Он стоял, раскачиваясь на ногах, пока Энн стелила гостевую постель, а Джордж раздевал его.

– Может, без простыней? – пробормотал он неразборчиво, явно опасаясь запачкать кровью постельное белье.

– Простыни никого не волнуют, – сказал ему Джордж. – Ложись в постель.

Эмилио уснул еще до того, как его укрыли покрывалом.

* * *

ЗАКРЫВ ДВЕРЬ гостевой комнаты Энн припала к груди Джорджа, в его знакомые объятья. И разрыдалась, что не удивило их обоих. Они долго стояли, обнявшись, а потом отправились на кухню. Разогревая ужин, Энн рассказала ему часть истории, и он догадался о большем, чем она ожидала от него. Затем они перешли в столовую, сдвинули в сторону господствовавший на обеденном столе завал, и какое-то время молча ели.

– А знаешь, почему я влюбился в тебя? – вдруг спросил Джордж. Энн помотала головой, удивленная тем, что он задал этот вопрос именно сейчас. – Я услышал твой смех, тогда, в коридоре, когда шел в тот день на занятия испанским языком. Я не видел тебя, только слышал твой смех, разбегавшийся на целую октаву, от верха до низа. И понял, что должен ежедневно слышать его.

Она аккуратно положила вилку и, обогнув стол, остановилась рядом с сидевшим мужем. Он обхватил ее рукой за бедра, и она ласковым движением привлекла его голову к своему животу.

– А давай-ка будем жить вечно, старый мой, – проговорила Энн, отодвигая с его лица серебряные волосы и наклоняясь, чтобы поцеловать.

Улыбнувшись, он согласился:

– Давай, хотя бы ради того, чтобы взбесить этого страхового агента, у которого ты берешь полисы.

И она рассмеялась на полную октаву от верхнего до, рассыпавшегося серебряными колокольчиками.

* * *

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО Энн встала рано после бессонной ночи, надела белый махровый халат и пошла взглянуть на Эмилио. Он лежал, забывшись тяжелым сном, почти в той самой позе, в которой они оставили его. Она слышала, что Джордж на кухне делает кофе, однако не чувствовала себя готовой к разговору. Вместо этого она отправилась в ванную комнату и заперла дверь. Сбросив халат с плеч, Энн повернулась в полный рост к зеркалу.

Там перед ней предстал результат жизни, отданной дисциплине питания и десятилетиям упорных упражнений в балетном классе. Вынашивание ребенка не отяжелило ее тело. В менопаузе она начала следить за гормонами, якобы потому, что находилась в рискованном состоянии по поводу сердца и остеопороза – хрупкая синеглазая блондинка, курившая двадцать лет и отказавшаяся от этой слабости в медицинском колледже. Не имея детей, она утешалась иллюзией относительной молодости за счет искусственного продления зрелых лет. А быть старой совсем неплохо, если не вглядываться внимательно. В конце концов, то, что она увидела в зеркале, ее удовлетворило.

И она заставила себя представить взгляд Эмилио, попыталась придумать какой-либо разумный сценарий, какой мог бы привести его к ней, находящейся в таком, как сейчас, виде. Она заставила себя не отворачиваться от зеркала, тренируя волю. И наконец, отвернувшись от зеркального двойника, включила душ. Зять, подумала она, ощущая на плечах струйки воды.

Зять, с которым старая пила-теща может шутить и нагло флиртовать при всей разделяющей их разнице в возрасте. Примерно это ей было нужно. Помилуй, антропология… в таком-то возрасте. Затем она замерла и попыталась представить, что нужно Эмилио. Сын, решила она, какое-то подобие сына.

Выключив воду, она шагнула на коврик, вытерлась, влезла в джинсы и тенниску. Занятая утренним ритуалом, она почти забыла ночные тревоги. И все же, прежде чем выйти из ванной комнаты, напоследок еще раз посмотрела на себя в зеркало. Не так уж плохо для старой крысы, решила она, и удивила проходившего мимо Джорджа тем, что ущипнула его за попу.

* * *

КОГДА ЭМИЛИО проснулся, в доме царила полная тишина. Он не стал вставать, приходя в себя и припоминая, каким образом оказался в этой кровати. Наконец тупая боль в голове убедила его попробовать, а не будет ли лучше в сидячем положении. Напрягая руки и мышцы живота, стараясь не беспокоить грудную клетку, он сел. A потом встал, держась за изголовье кровати.

На стуле возле его постели лежал сложенный купальный халат, из кармана которого торчала свежая зубная щетка, так чтобы он не смог не заметить ее. Его одежда, приведенная в порядок, лежала стопкой на бюро. На тумбочке возле кровати стояла баночка с таблетками, а под ней записка от Энн. «Две, когда проснешься. Две перед сном. Без них будешь чувствовать себя как боксер после нокаута. Кофе на кухне».

Он попытался представить себе, как именно чувствует себя боксер после нокаута. Судя по контексту – муторно, решил он, однако надо потом уточнить.

Стоя в душевой, он решил воздержаться от душа, не зная, как вода подействует на пластырь, удерживавший его ребро. Помывшись по мере возможности, он без энтузиазма уставился на собственное отражение в зеркале, отмечая радужные цвета и опухлости.

И тут на Эмилио накатила волна паники, когда он попытался представить, какой сейчас день и час… не воскресенье ли, и не ждет ли его появления негодующая из-за опоздания небольшая паства. Но нет, вспомнил он. Сегодня суббота, и в капелле может оказаться только юный Фелипе Рейес, готовый служить. Он уже было начал смеяться, представляя ожидавшие его отборные латинские комментарии из уст Фелипе, однако боль в груди приморозила его к месту, и он понял, что поднять Гостию на завтрашней воскресной службе будет не так уж просто. Он вспомнил, как Энн сказала:

– Завтра вознесешь свои страдания.

Она съехидничала, но состояние его предсказала точно.

Одевался он медленно. Энн и Джордж оставили для него в кухне хлеб и апельсины. Желудок еще ныл, так что он ограничился только чашкой черного кофе, облегчившей головную боль.

Созрел для выхода на люди он только к двум часам дня. Позволив себе разок крепко и от души выругаться, Эмилио постарался настроиться на самый благопристойный спуск к своей крошечной квартирке, находившейся недалеко от пляжа.

Каждого из тех, кто останавливал его, он наделял новой историей, и по мере приближения к дому объяснения его становились все смешнее, экстравагантнее и фантастичней. Люди, никогда не заговаривавшие с ним, смеялись его словам и неуклюже предлагали помощь. Подростки суетились вокруг, исполняли его поручения, приносили угощения от матерей. Фелипе ревновал.

Да, в это утро он с трудом возносил освященный хлеб и вино, но на мессу в то воскресенье собралось много больше народа, чем обычно после возвращения в Пуэрто-Рико. Пришла даже Энн.

Глава 8

Аресибо

Май 2019 года

ТОЙ ВЕСНОЙ ПИСЬМЕННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ, поданное Джимми Куинном доктору Яногути, прошло по всем каналам ИКАН, было утверждено и одобрено. Наняли Софию Мендес, заключив договор с ее брокером, согласившимся на соревновательный характер предложения. Мендес самостоятельно сформулировала кристально четкие критерии удачи и неудачи. Переговоры затянулись на какое-то время, однако в итоге ИКАН принял ее условия. В случае успеха брокер должен был получить плату, в три раза превышающую обычную стоимость ее услуг, чего заведомо хватало для того, чтобы рассчитаться с долгом. В случае неудачи ИКАН мог принять программу с известными ограничениями, но не платить ничего. Брокер же получал право продлить ее контракт на время, в три раза большее, чем она потратит на работу с ИКАН. Джимми был в восторге.

София Мендес, в конце апреля сворачивавшая свой сингапурский проект и готовившаяся к работе на ИКАН, никакого восторга не испытывала. Она придерживалась холодной и нейтральной точки зрении, концентрируя внимание на том, что есть, а не на том, что может быть, она и выжила-то благодаря наследственности и опыту, научившим ее видеть реальность за пеленой эмоций. Этот дар верой и правдой век за веком служил ее семье.

До изгнания евреев из Испании в 1492 году старые Мендесы были банкирами, финансировавшими королей. После выдворения из Иберии их приютила Оттоманская империя, охотно принимавшая сефардов – торговцев и астрономов, врачей и поэтов, архивариусов, математиков, переводчиков и дипломатов, философов и банкиров, подобных Мендесам, которых Католические величества Фердинанд и Изабелла выставили из Испании. Сефарды скоро стали самым производительным и энергичным народом империи, верхи их общества служили сменявшим друг друга султанам, как предки их служили при испанском дворе. Культура, давшая миру Талмуд и великого врача и философа Маймонида[27], снова сделалась влиятельной и уважаемой.

Но времена меняются. Оттоманская империя превратилась в простую Турцию. В двадцатом столетии Мендесов представляли тихие и культурные люди, не хваставшие былой славой своего рода перед чужаками, однако не позволявшие своим детям забыть о ней. Они не тратили времени на плачи о прошлом; но делали все, что было возможно в тех обстоятельствах, в которых оказывались, и это возможное, как правило, оказывалось великолепным. В этом София была наследницей своих стариков. Деньги и влияние ушли из семьи, но гордость, светлая голова и ясный ум остались при них.

Когда обезумевший от Второй Курдской войны Стамбул начал разрушать сам себя, Софии Мендес было тринадцать. Ее мать, музыкантша, погибла перед самым днем рождения дочери: жизнь ее унес случайный минометный снаряд. Через несколько недель пропал без вести ее отец-экономист, должно быть, тоже погибший; отправившись на поиски еды, он так и не вернулся к руинам своего дома. На этом закончилось ее детство, с его книгами, музыкой, любовью и школой. Бежать из города, окруженного войсками ООН и оставленного на голодную смерть, было невозможно. Беспомощная девочка осталась одна в мире, занятом бессмысленным кровопролитием. Однако, согласно восьмивековой сефардской традиции, с возраста в двенадцать с половиной лет она считалась богерет эль решут нафша – взрослой женщиной, властной над собственной душой. Тора учила: выбирай жизнь. И потому, вместо того чтобы гордо умереть, София Мендес стала торговать тем, что имела, и потому выжила.

Клиентами ее в основном были подростки, обезумевшие от насилия, и мужчины, возможно, в прошлом являвшиеся добродетельными мужьями и отцами, но теперь сделавшиеся ополченцами, состоящими в сотне озлобленных друг на друга группировок, на которые разделилось некогда блестящее в своей космополитической сущности общество, прежде процветавшее в национальном разнообразии, подобно Сан-Франциско, Сараево, Бейруту. Она научилась сперва брать плату деньгами или продуктами и привыкла думать о чем-то другом, пока клиенты пользовались ее телом. Она узнала, что смертельный страх превращается в смертоносный гнев, что мужчины, только что страстно стонавшие на ней, охотно убьют ее уходя. Она научилась тому, чему учатся все во время войны. Она научилась выживать.

Француз выбрал ее из ряда девиц на углу, потому что даже после полутора лет, проведенных на панели, она оставалась прекрасной. Жан-Клода Жобера всегда привлекали контрасты, то есть в ее случае белая кожа, черные волосы, четко прорисованные брови, аристократическая осанка и грязная школьная форма – юность в сочетании с опытом. Деньги у него были, а в Стамбуле еще можно кое-что купить, если есть чем заплатить. Он переодел ее в пристойную одежду, привел в гостиницу, в которой из кранов шла вода, и она смогла искупаться, а потом покормил, и она постаралась есть без жадности. Она приняла все это и все, что последовало потом, без благодарности или стыда. Он отыскал ее еще раз, и после, за обедом, они обсудили войну, мир за окном и бизнес Жобера.

– Я зарабатываю на будущем, – сказал, он, откидываясь на спинку стула и укладывая живот на пояс. – Я представляю группу инвесторов, спонсирующих многообещающих молодых людей, находящихся в трудных обстоятельствах.

Состояние свое он составил в обеих Америках, где искал в трущобах и сиротских домах решительных и одаренных детей, чьи обессилевшие или умирающие родители не могли обеспечить своих отпрысков средой или образованием, соответствующим их потенциалу.

– Бразилия, конечно, стала первой страной, приватизировавшей сиротские дома, – сообщил он ей. Правительство, обремененное сотнями тысяч детей, брошенных родителями или осиротевших из-за ВИЧ, туберкулеза или холеры или просто беспризорных, наконец-то перестало даже изображать, что способно что-либо сделать для этих детей. Коллеги Жобера действовали другим способом.

– Это выгодно всем, – пояснил Жан-Клод Жобер. – Облегчается бремя налогоплательщиков, дети накормлены, воспитываются правильным образом, получают правильное образование, а инвесторы получают в свой черед долю будущих доходов детей.

Постепенно возник вторичный рынок, биржа, на которой можно было вложиться в восьмилетнего мальчишку с неординарными математическими способностями или обменять права на заработок студента-медика на права на одаренного биоинженера. Либералы пребывали в ужасе, но подобные Жоберу люди понимали, что практика наделяет детей денежной стоимостью и таким образом уменьшает вероятность их гибели в уличных столкновениях во время чисток трущоб.

– Однако, – сказал ей Жобер, – я считаю, что наиболее одаренные и вдохновенные люди впадают в депрессию, если связывать их пожизненными контрактами. Они выгорают, отказываются работать. Наверно, ты можешь понять, какая это потеря.

Жобер предложил ей более свободный контракт, сроком лет на двадцать, с учетом сумм, потраченных инвесторами на ее образование.

– Брокер, я например, найдет работу для подопечного таланта, который будет получать приличные средства на жизнь. По окончании контракта вы, мадемуазель, будете обладать деловой репутацией, опытом и контактами – твердым основанием, на котором можно будет строить дальнейшую жизнь.

Кроме того, он полагал, что Софии придется пройти обследование на предмет обнаружения болезней и физических дефектов, которые могут помешать дальнейшей работе.

– В случае обнаружениия чего-нибудь непристойного, – продолжил Жобер, – тебя вылечат, если возможно, естественно с твоего согласия, ma cherie. Стоимость медицинского обследования и лечения будет добавлена к установленному контрактом долгу.

София, со своей стороны, добавила примечание, согласно которому она имела право выкупить свои обязательства у Жобера, если сумеет заработать необходимую для этого сумму плюс четыре процента от нее на предполагаемую инфляцию, ежегодными выплатами в течение двадцати лет, на которые был рассчитан контракт.

Француз был в восторге:

– Мадемуазель, аплодирую вашим деловым способностям. Какое удовольствие работать с особой, обладающей столь же выдающейся красотой, как и деловой сметкой!

Примечание это наделяло ее мотивом зарабатывать как можно быстрее и больше к обоюдной их выгоде.

После этой встречи отношения их приобрели чисто дружеский характер. После рукопожатия, которым они скрепили сделку, он более не прикасался к ней: Жобер придерживался собственного этического кодекса.

Учителя и наставники считали ее самообучающейся машиной. Будучи полиглотом от рождения, она разговаривала на ладино[28], древнееврейском, литературном французском, коммерческом английском, a также на турецком – языке своих соседей и школьных знакомых.

По решению инвесторов она добавила к ним японский и польский языки, чтобы расширить область возможного применения ее усилий. Она обнаружила природную склонность к разработке искусственного интеллекта, каковую ее инвесторы всячески поощряли. Следуя великой сефардской традиции, написанные ею программы отличались строгой и логичной прозрачностью, переходы от одного предмета к другому оформлялись изящно и просто.

Коллеги поздравляли с удачей процветавшего на их фоне Жобера. Он сам ощущал, какую ценность спас, вовремя наткнувшись на Софию Мендес. Француз заметил самообладание и интеллект под коркой грязи и голода, и проявленная проницательность приносила ему хороший доход.

И теперь София Мендес трезвым, незамутненным оком видела, что пора заканчивать кабалу. В данный момент ей предстояло освоить профессию астронома и выполнить его работу быстрее, дешевле и более точно, чем мог бы сделать он сам. Она боролась с надеждой и страхом. Ибо они рождают слабость.

* * *

ДОКТОР ЯНОГУТИ познакомил ее с Джорджем Эдвардсом в первый же день появления ее на территории радиотелескопа.

– Мистер Эдвардс является самым компетентным нашим волонтером, – сказал Яногути, пока она обменивалась рукопожатием с худощавым и седоволосым мужчиной, способным оказаться ровесником ее отца, если бы тот не погиб. – Нас посещают и туристы, и группы ученых. Джордж проведет с вами стандартную экскурсию, однако не стесняйтесь задавать вопросы: он знает все! A когда закончите, можете сразу начать работу с Джимми Куинном.

Размеры тарелки радиотелескопа Аресибо – трехсотметровой в диаметре чаши, поставленной в природном углублении между гор, – удивили ее. Над чашей висела регулируемая антенна весом в несколько сотен тонн, державшие ее тросы уходили к опорным башням, поставленным на соседних холмах.

– Наш телескоп работает, как старомодная спутниковая телеантенна, – пояснил Джордж, подумав, не слишком ли она молода для того, чтобы помнить телевещание. Сказать было трудно; девушке с равным успехом могло оказаться и двадцать четыре, и тридцать четыре года. – Радиотелескоп фокусирует все приходящие волны и направляет их в центральную точку. Отражаясь от тарелки, сигналы поступают в систему усилителей и частотных преобразователей, подвешенных над чашей. – Он показывал ей все оборудование, пока они шли вдоль края. – Отсюда сигналы поступают в здание, где находится обрабатывающее сигнал оборудование.

Ветер мешал Джорджу говорить, и он кричал:

– Астрономы используют для этого весьма сложный спектрометр, анализирующий поляризацию, интенсивность и длину радиоволн. Джимми Куинн может изложить вам все подробности, но можно спросить и меня.

Прежде чем войти внутрь, Джордж повернулся к Софии:

– Вам уже случалось работать с чем-то подобным такой системе?

– Нет, – ответила она, поежившись и укорив себя, что не подумала о том, что наверху будет холодно. A заодно и ощутила легкий трепет перед началом проекта. Она всегда начинала с нуля, и всегда существовал шанс, что на сей-то раз она ничего не поймет, что эта задача окажется за пределами ее возможностей. Приосанившись, София сказала себе: «Я – Мендес, для меня нет ничего невозможного». И сказала вслух: – Справлюсь.

Джордж искоса посмотрел на нее, а потом протянул руку к двери в главное здание мимо Софии.

– Нисколько не сомневаюсь. И вот что, если у вас нет никаких планов на следующий уик-энд, почему бы не спуститься вниз, в Сан-Хуан, и отобедать с нами…

И они вошли внутрь.

* * *

ПОЗНАКОМИВШИСЬ с мистером Куинном, София Мендес отметила в уме, что день этот явно предназначен для того, чтобы изумлять ее масштабами. Она вполне привыкла к положению самой маленькой женщины почти в любой компании, однако ей не приходилось еще стоять рядом со столь высоким человеком, как Джимми Куинн. Чтобы подать ему руку, ей пришлось привстать на цыпочки, и на какой-то миг ей показалось, что ей снова десять лет и она здоровается с кем-то из друзей отца.

Она последовала за ним на его рабочее место. Проходя по коридорам мимо рабочих кабинок, сооруженных из старомодных подвижных панелей, Куинн то и дело подныривал под притолоки и какие-то трубы. По пути он показал ей, где находится кофейная машина и туалет, явно не замечая, что она не способна видеть сквозь перегородки, поднимавшиеся выше ее роста, но ему не достававшие и до груди. Оказавшись в его кабинке, София заметила, что средний ящик его стола отсутствует, так как, наверное, Джимми упирался в него коленями во время работы.

Джимми, со своей стороны, уже успел наполовину влюбиться в Софию Мендес еще до того, как они сели работать. Во-первых, такой красавицы, как она, он еще не видел за всю свою жизнь. A кроме того, она произвела на него впечатление уже тем, что никак не прокомментировала его рост. И если бы она еще продержалась хотя бы одну минуту, не вспомнив какую-нибудь глупость из области баскетбола, или не произнесла стандартный вопрос из серии «ну как там у вас наверху?», он готов был поклясться, что женится на ней. Однако, прежде чем Джимми успел сделать предложение, София открыла свой блокнот и попросила его изложить содержание будущей работы.

Эмилио уже предупредил его о том, что эта женщина не склонна к пустым разговорам, так что Джимми начал объяснять ей процесс сбора данных на примере яркого небесного участка, обозначаемого как 12–75.

– В центре этого участка располагается некая стабильная конфигурация, из которой в противоположных направлениях исходят две мощные струи под прямым углом к его плоскости, которые выбрасывают материю со скоростью в половину скорости света.

Рассказ он подкреплял рисунками на открытом экране, так чтобы она могла делать заметки, пока он говорит.

– Работающая в оптическом диапазоне астроном Элизабет Кингери считает, что обнаружила новый способ определить, не находятся ли там две галактики, обращающиеся вокруг расположенных в их центрах черных дыр и, ясное дело, вокруг друг друга. И она хочет сопоставить данные с квазарами, которые считаются сдвоенными галактиками подобно 12–75. Понятно?

Оторвавшись от своих заметок, Мендес пронзила его холодным взглядом. Действительно, очень умна, как и предупреждал его Эмилио. Ее нельзя недооценивать. Джимми вежливо кашлянул.

– Итак, идея заключается в том, чтобы создать синхронную карту региона в оптическом и радиодиапазонах. Проводящий такую работу астроном назначает обсерваториям по меньшей мере два или три пригодных для наблюдений момента времени. Нам приходится учитывать положение небесной сферы и погоду на Земле.

– Почему вы не используете орбитальные обсерватории?

– У Лиз не хватает для этого финансирования и влияния. Однако многое можно сделать и с данными, полученными на Земле. Значит, так. В любом случае мы договариваемся об общей схеме исследования, а потом остается надеяться на то, что не пойдет дождь или не случится чего-то такого, что может помешать наблюдениям. Иногда, если существует узкое окно, мы пренебрегаем им и производим наблюдение даже в плохих условиях. Вам рассказать об этом подробнее?

– Потом. Пока ограничимся общим обзором.

– Конечно. Итак, раз мы решили идти дальше, первым делом я должен проверить уровень шума. – София посмотрела на него. – Это значит, что я должен убедиться в том, что сигнал, исходящий от интересующего нас региона, обладает достаточной силой для того, чтобы его можно было выделить из общего фона. Все электрическое оборудование генерирует электрические шумы – электроны бомбардируют металлические конструкции самих приборов. Мы охлаждаем приемники жидким гелием, чтобы они остыли по-настоящему, так как холод замедляет движение электронов и это уменьшает… – Снова холодный взгляд. – Хорошо. Вам это известно. Если сигнал действительно очень слабый, мы начинаем осматриваться и отключаем компьютеры, которые не используются в эксперименте, свет, кондиционеры… все что угодно. Затем я выбираю калибровочный сигнал – известный источник радиоизлучения – и использую его для настройки системы.

– Как вы выбираете калибровочный сигнал? Вкратце, пожалуйста.

– Существует огромный каталог таких источников, и мы выбираем из их числа какой-нибудь расположенный рядом с изучаемым объектом. Обычно я проверяю сигнал с помощью виртуального осциллографа. Нам заранее известно, как должен выглядеть сигнал от калибровочного источника.

– А если сигнал отличается от ожидаемого?

Все по делу, как и говорил Эмилио. Что ж, ей придется проглотить…

– Мистер Куинн, так что произойдет, если сигнал будет отличаться от ожидаемого? – указывая шариковой ручкой, повторила она, хмуря темные брови.

– А тут уже начинается искусство. Любая из этих тарелок сделана вручную. У каждой свой норов – проблемы с проводами, с заземлением. На них влияют погода, время суток, шумы окружающей среды, то есть приходится хорошо знать свойства используемого тобой оборудования. A потом, после того как устранены все возможные источники ошибки, звать на помощь интуицию, чтобы понять, что еще может вызывать искажение сигналов. Однажды, – произнес он, опять заводясь, – мы решили, что получаем сигнал от внеземной цивилизации. Он приходил в течение нескольких месяцев, однако от других обсерваторий подтверждения не было. Оказалось, что этот сигнал давала система зажигания дряхлого школьного автобуса, и мы слушали его всякий раз, когда он привозил сюда детей из школы.

И снова Взгляд. На сей раз с заглавной буквы.

– Вот что, – сказал он самым серьезным тоном, – в данный момент я не трачу попусту ваше время на забавные истории. Вы должны знать подобные вещи, иначе ваша программа обнаружит разумную жизнь на Марсе. A ведь всем известно, что там живут одни австралийцы, правда?

София против воли улыбнулась.

– Ага, – проявил проницательность Джимми. – Вижу, вы работали с австралийцами.

Какое-то мгновение она пыталась сохранить серьезность, но все-таки рассмеялась.

– Пиво не может быть настолько теплым, чтобы его нельзя было выпить, – проговорила она с отменным австралийским акцентом.

Рассмеялся и Джимми, однако он разумным образом не стал развивать тему.

* * *

– И КАК ИДУТ ваши дела? – поинтересовался Джордж Эдвардс примерно через месяц после того, как она приступила к работе. Они часто встречались за ленчем, и София копила вопросы для того, чтобы задать, когда он появлялся у чаши радиотелескопа.

– Неспешно. Мистер Куинн очень квалифицированный консультант, – проговорила София, посмотрев на Джорджа поверх толстостенной кофейной чашки, которую держала обеими руками, – однако легко отвлекается.

– На вас, – предположил Джордж, которому было интересно увидеть ее реакцию, тем более что он знал, что Джимми самым жалким образом увлечен этой женщиной, заинтересованной лишь в том, чтобы безжалостно, клетка за клеткой препарировать его мозг. София, не думая краснеть, кивнула. Итак, никакого сочувствия, отметил Джордж. Не из романтичных натур, можно не сомневаться.

– А это усложняет работу. С враждебностью справиться проще, – проговорила она, глянув на столик, за которым сидела Пегги Сун. Джордж скривился: Пегги умела достать кого угодно. – Но, с другой стороны, увлеченность предпочтительнее снисхождения. Мне приятно, что вы относитесь ко мне как к профессионалу, мистер Эдвардс. И нравится работать без чьего-то покровительства. И без болтовни.

– Надеюсь, что вы не воспримете мое предложение как стремление заболтать вас, – сухо промолвил Джордж, – однако приглашение на обед остается в силе. Что скажете?

Поразмыслив, она уже решила принять его приглашение, если он его повторит.

Окружающие часто относились враждебно к ее деятельности, а как следствие и к ней самой; а уж к кому-то домой ее не приглашали с самого детства.

– Буду рада побывать у вас дома, мистер Эдвардс.

– Хорошо. Энн хочет познакомиться с вами. В воскресенье днем? Около двух?

– Отлично. Благодарю вас. У меня есть еще несколько вопросов по поводу влияния погоды на радиоприем, если вы не против, – проговорила она, отставляя в сторону тарелку и доставая блокнот. И они приступили к делу.

* * *

В ВОСКРЕСЕНЬЕ София заранее отправилась в Сан-Хуан, с запасом времени на неизбежные пробки. Припарковалась она не без труда, а цветочный киоск отыскала мгновенно и купила там букет для доктора Эдвардс. В Пуэрто-Рико на деле ей нравилось, и она с удовольствием отмечала сходство между испанским языком и ладино. Существовала разница в произношении, различался словарь, однако основные слова и грамматика часто совпадали. Она спросила у продавца цветов, как пройти к дому Эдвардсов, и поднялась по ступеням, служившим здесь улицей, к желтовато-розовому дому, адрес которого ей указали. Двери на железный балкон, выходящий на улицу, были открыты, как и окна, так что она ясно услышала женский голос:

– Джордж? А ты починил тот насос в клинике?

– Нет, совсем забыл о нем. – Она узнала голос мистера Эдвардса. – Черт. Надо взяться. Он у меня в списке.

Прозвучал переливчатый смех:

– Как и мир во всем мире. Насос будет нужен мне завтра.

София постучала. Дверь открыла Энн Эдвардс, седые волосы которой были забраны на затылке в неаккуратный пучок.

– О нет! – воскликнула она. – Не только умница, но еще и красавица. Надеюсь, что в порядке компенсации у вас жуткий характер, моя дорогая. Иначе я потеряю веру в божественную справедливость.

София не знала, что на это сказать, однако из кухни донесся голос Джорджа Эдвардса:

– София, не верьте ей. Веру в справедливого Бога она потеряла в прошлом году, когда Кливленд продул «Мировую серию»[29]. И молится она только на девятом иннинге.

– И в ночь перед президентскими выборами, если на то пошло. Бог – республиканец и родом из Техаса, – заявила Энн, провожая Софию в гостиную.

– Заходите в кухню и составьте нам компанию. Обед практически готов. Цветы очаровательны, моя дорогая, и вы тоже.

Они прошли гостиную, являвшую приятное для глаз, хоть и хаотичное, смешение книг, акварелей и гравюр с разношерстной, но тем не менее уютной мебелью и вполне качественным турецким ковром. Заметив внимательный взгляд Софии, Энн удрученно всплеснула руками.

– Мы живем здесь всего только год. Я все думаю, что в этой комнате надо навести порядок, однако всякий раз не нахожу времени. Ну, разве что когда-нибудь…

– А мне нравится так как есть, – искренне произнесла София. – В этой комнате легко просто уснуть на софе.

– Вы действительно великолепны! – восторженным тоном воскликнула Энн. Эмилио часто дремал здесь. – Вы правы, много приятнее воспринимать эту комнату как место для отдыха, чем как обыкновенный хаос!

Они присоединились к Джорджу в кухне. Он усадил Софию на так называемый в этой семье Табурет Кибитцера[30], вмешивающегося в любую игру и дающего непрошеные советы, и подал ей бокал вина, которое она попивала, пока Джордж заканчивал нарезать овощи для салата, а Энн вернулась к своему занятию, связанному с мукой.

– Всякие нарезки – дело Джорджа, – объяснила Энн. – Я не могу позволить себе ни одного пореза. Слишком большой риск заработать какую-нибудь инфекцию. Находясь в кабинете первой помощи или в клинике, я одеваюсь как астронавт, однако лучше не делать руками ничего опасного. Это печенье, случайно, не кажется вам знакомым?

– Отчего же… Моя мама пекла такое, – произнесла София, несколько удивленная воспоминанием о печенье, покрытом меренгами.

– Значит, угадала, – пробормотала Энн. Меню было для нее легким, и Энн получила удовольствие, составляя его. Сефардская кухня по природе своей являлась разновидностью средиземноморской – легкой и сложной, подчеркивающей овощи и специи.

Она отыскала рецепт pandericas, «хлеба богатой дамы», который сефарды выставляли на стол на Рош Хашана[31] и по случаю других праздников. Мороженое с кусочками персика и взбитыми сливками и печенье пошли на десерт.

– Скажите мне, если рецепт вам понравится, я нашла его в книге.

* * *

ОТОБЕДАВ и взяв с собой кофе по-турецки, они перешли в гостиную, и разговор обратился к музыке. Заметив, что София посматривает на стоящее у стены старое пианино, Джордж проговорил:

– Мы не часто пользуемся этим инструментом. Его оставил здесь предыдущий жилец. Мы хотели отдать его кому-нибудь, однако вдруг оказалось, что Джимми Куинн умеет играть, и на той неделе мы настроили пианино.

– А вы, София, умеете играть? – спросила Энн. Простой вопрос неожиданно заставил девушку задуматься.

– Моя мама преподавала музыку, так что в детстве она учила играть и меня, – наконец произнесла София. – Даже не помню, когда я в последний раз садилась за пианино.

Тем не менее она помнила. И время дня, и косые солнечные лучи, проникающие сквозь окно музыкальной комнаты, и мать, кивавшую, объяснявшую и присаживавшуюся за инструмент, чтобы показать, как надо играть фразу; кошку, вспрыгнувшую на клавиатуру затем лишь, чтобы ее бесцеремонно ссадили на ковер, перестрелки и грохот минометного снаряда, разорвавшегося неподалеку. Она могла бы вспомнить все, если бы только позволила себе.

– А если попробовать, – предложил Джордж.

– Всякий человек, умеющий создавать музыку своими руками, для меня недостижимый авторитет. Сама я умею только включать и выключать радиоприемник. Садитесь же, София, – попросила Энн, радуясь тому, что какое-то действие может заменить неловкий разговор. София оказалась благодарным, но тихим гостем, и обед прошел в более спокойном ключе, чем привычный Энн и удовлетворяющий ее. – И как настройщик сделал свое дело – вполне благопристойно или же в духе всепобеждающей пуэрториканской коррупции?

– Нет, я действительно ничего не помню, – попросила пощады София.

Возражения ее были отвергнуты решительно, но любезно, и хотя она была несколько недовольна этим, стали вспоминаться какие-то музыкальные отрывки. На несколько минут она забылась, привыкая к инструменту, но только на несколько минут. Поднявшись, она была уже готова откланяться, но Джордж напомнил ей о мороженом, и она решила еще немного задержаться.

Пока они ели десерт, Энн пригласила ее приходить в любое время и пользоваться пианино, но, зная настроение Софии, добавила:

– Однако должна предупредить вас. Джимми Куинн нередко заходит к нам пообедать, так что в итоге вы можете рано или поздно столкнуться с ним. – A потом непринужденно, как будто она и не намеревалась сказать это с самого начала знакомства, произнесла: – Кстати говоря, у нас бывает еще один общий знакомый. Эмилио Сандос, помните такого?

– Лингвиста? Конечно.

– Вы имели полное право сказать: тесен мир! На самом деле мы находимся здесь из-за него, – сказал Джордж, вкратце набросав историю их появления в Пуэрто-Рико.

– Так, значит, вы тоже миссионеры, – проговорила София, пытаясь не выдать голосом овладевший ею ужас.

– Нет, нет, упаси боже! Мы всего лишь полные сочувствия к ближним и дальним, до боли в заду добродетельные либеральные благотворители, – пояснила Энн. – Я родилась в католической семье, но давным-давно отошла от церкви.

– Энн еще может изобразить католичку после пары кружек пива, но я сам абсолютный атеист. Однако, – признал Джордж, – иезуиты делают много добра…

Они поговорили какое-то время о клинике и Иезуитском центре. Однако потом разговор как-то сам собой перешел на радиотелескоп и работу Софии, и Энн самым нехарактерным для себя образом примолкла, пока Джордж объяснял технические тонкости молодой женщине, проявлявшей молниеносную быстроту мышления во время работы, интересным образом контрастировавшую с милой неловкостью в обычном общении.

Да, думала Энн, наблюдая за ней, теперь я вижу ее притягательную силу.

* * *

ПОЗЖЕ, УЖЕ В ПОСТЕЛИ, Энн устроилась под боком несколько запыхавшегося Джорджа. Черт, подумал он, надо снова начинать бегать.

– «O, сладкая тайна бытия, наконец я нашла тебя»[32], – пропела Энн.

Джордж рассмеялся.

– Очаровательная девочка, – отметила Энн, мысли которой вдруг переключились на Софию, с точки зрения Энн принадлежавшую к числу тех немногих женщин, которых можно назвать роскошными… крошечная и совершенная. Но такая замкнутая. Такая настороженная. Она ожидала найти больше тепла в девушке, очаровавшей Эмилио и Джимми. И, кажется, и Джорджа, насколько она может судить, а она разбиралась в таких делах.

– Теперь понятно, каким образом она сумела произвести такое впечатление на Эмилио. И на Джимми тоже, – добавила она напоследок.

– Гм-м-м, – пробормотал, уже засыпая, Джордж.

– Если бы я захотела, то вполне могла бы стать еврейской мамеле. Иисуса на самом деле подвело то, что он не сумел найти для себя хорошей еврейской девочки, – рассудила Энн, – и создать с ней семью. Но это же чистое богохульство, правда?

Приподнявшись на локте, Джордж посмотрел на нее:

– Держись подальше от этой темы, Энн.

– Ладно, ладно тебе. Я пошутила. Давай спать.

Однако оба заснули не сразу, размышляя о своем в темноте.

Глава 9

Неаполь

Апрель 2060 года

ДЖОН КАНДОТТИ БЫЛ НА НОГАХ, едва рассвело, и уже одевался, когда в дверь постучали.

– Отец Кандотти? – спокойный, но настойчивый голос брата Эдварда доносился из коридора. – Отец мой, вы не видели Эмилио Сандоса?

Джон открыл дверь.

– Не видел. С прошлого вечера. А что?

Взъерошенный коротышка Бер казался встревоженным.

– Я только что заглянул к нему в комнату. Постель не тронута, его стошнило, и в доме его нет.

Натягивая свитер, Джон протолкнулся мимо брата Эдварда и бросился в комнату Сандоса, не в силах поверить в то, что того нет на месте.

– Я убрал за ним. Выблевал весь вчерашний ужин, – пыхтя, говорил Эдвард за его спиной. – Хотя и съел-то немного. Я уже обошел уборные. Его там нет, говорю вам.

Джон тем не менее заглянул в комнату, откуда все еще пахло блевотиной и мылом.

– Вот черт, – шепнул он с отчаянием в голосе. – Черт, черт, черт. Следовало ожидать чего-нибудь в этом роде! Я должен был находиться рядом с ним. Я бы услышал его.

– Это я должен был находиться рядом, отец мой. Даже не знаю, почему я не настоял на том, чтобы меня поместили в соседнюю с ним комнату. Но теперь ему больше не нужна моя помощь ночами, – проговорил Эдвард, пытаясь объяснить свою оплошность не только Кандотти, но и себе самому. – Мне следовало заглянуть к нему вечером, но я не стал вмешиваться, раз он… Он сказал мне вчера, что хочет поговорить с вами. Я думал, что он мог…

– Я тоже так думал. Постойте. Он не может уйти далеко. Вы смотрели в трапезной?

Стараясь не паниковать, они осмотрели весь дом. Джон, со своей стороны, почти ожидал увидеть тело Сандоса за каждым углом. Он уже начал обдумывать, что делать дальше, звонить ли Отцу-генералу или обращаться в полицию, когда в голову ему пришло, что Сандос родом с острова и, скорее всего, находится внизу, у воды.

– Давайте поищем снаружи, – предложил он, и они вышли из дома с западной стороны.

Солнце едва выбралось из-за горизонта, и каменный балкон еще находился в тени, как и весь берег внизу. Корявые и низкорослые деревья, скрюченные ветрами Средиземноморья, уже прятались в золотой и зеленой дымке, фермеры начинали пахать, однако весна оставалась серой и холодной – чего вы хотите рядом с Везувием, говорили все. Тревога и холод соединили свое воздействие, и Джон, опираясь на стенку балкона и обшаривая взглядом побережье, начал трястись.

Наконец он заметил Сандоса и, охваченный облегчением, одолевая ветер, прокричал:

– Брат Эдвард? Брат Эдвард!

Сгибаясь под ветром, охватив пухлыми руками объемистую грудь, Эдвард направлялся к гаражам, чтобы пересчитать велосипеды. Услышав зов Кандотти, он обернулся.

– Я его вижу! – прокричал Джон, указывая вниз. – Он на берегу.

– Мне сходить и привести его? – откликнулся Эдвард, возвращаясь к балкону.

– Нет! – выкрикнул Джон. – Я сам приведу его. Только возьмите ему пальто, хорошо? Он, должно быть, замерз.

Брат Эдвард потрусил за тремя пальто. Вернувшись через несколько минут, он помог Джону влезть в самое большое, передал предназначенное для Сандоса и надел на себя третье. Не дожидаясь его, Джон начал спуск по длинной веренице лестниц, спускавшихся зигзагом к воде. Но прежде чем он успел зайти достаточно далеко, брат Эдвард остановил его возгласом:

– Отец Джон, будьте осторожны.

Какая странная мысль, подумал Джон, которому представилось на момент, что брат Эдвард опасается того, что он поскользнется на влажных ступенях. А потом он вспомнил, каким Сандос пришел к нему в тот первый день в Риме.

– Не беспокойтесь, все будет в порядке. – На лице брата Эдварда заметны были сомнения. – Надеюсь. Если он не покалечился сам, то едва ли может причинить вред кому-то другому.

И хотя слова его были полны уверенности, сам он таковой не ощущал.

* * *

ВЕТЕР УНОСИЛ ЗВУК его шагов в сторону от Сандоса. Не желая пугать его, Джон откашлялся и постарался произвести как можно больше шума, ступая по смеси песка с мелким гравием. Сандос не повернулся, но остановился и стал ждать возле большого скалистого выступа, части геологической формации, поделившейся своей материальной сущностью с древними зданиями, стоявшими на горе за их спинами.

Поравнявшись со своим подопечным, Джон остановился и посмотрел на море, над которым в сером небе реяли и вились то и дело садившиеся на серую воду птицы.

– А я страдал в городе от отсутствия горизонта, – непринужденным тоном объявил он. – Как хорошо, когда имеешь возможность остановить взгляд на чем-то далеком.

Холод впивался в лицо и руки Джона. Он уже дрожал и не понимал, каким образом Сандос может оставаться настолько неподвижным.

– Ну и напугали вы нас сегодня. Когда в следующий раз решите выйти из дома, предупредите кого-нибудь из нас, хорошо? – Он сделал шаг в сторону Сандоса, протянув ему куртку. – Вы не замерзли? Я принес вам пальто.

– Если вы подойдете ближе, – заявил Сандос, – то поплатитесь кровью.

Джон опустил руку, не замечая того, что длинная куртка коснулась песка. Теперь, оказавшись рядом с подопечным, он заметил, что то, что он принимал за спокойствие, на самом деле оказалось покоем взведенного курка, напряженной до предела пружины, невидимой издали. Сандос повернулся и пошел к рядку крупных, с кулак, камней, заметных на верху природного скального уступа, вдруг вспыхнувшего под лучом поднявшегося над скалами солнца. Ощущая, как инстинктивно шевелятся в помощь Сандосу его собственные мышцы, Джон следил за тем, как движутся под взмокшей от пота рубашкой мускулы на спине Сандоса, пытавшегося подцепить пальцами камень.

Снова повернувшись к морю, теперь уже заискрившемуся под солнечным светом, Сандос развернулся с заученной грацией опытного игрока в мяч, наклонился и бросил камень, но пальцы его не разжались вовремя, и камень упал в песок у его ног.

Он методично отправился назад к полке, снова взял с нее камень, повернулся, замахнулся и бросил. Израсходовав свой запас, он отправился собирать их, один за другим, наклоняясь в пояснице, он брал их левой рукой, иногда с трудом, и аккуратно ставил рядком на скалистый уступ. Большинство камней, к полному сожалению, находились всего в нескольких шагах от того места, с которого он бросал их.

* * *

К ТОМУ BРЕМЕНИ, когда солнце поднялось над головой, Кандотти уже избавился от собственного пальто и теперь просто сидел на пляже, молча наблюдая за происходящим. Присоединившийся к нему брат Эдвард тоже наблюдал, и скатывавшиеся по его пухлым щекам слезы мгновенно сушил морской ветер.

Около десяти, когда синяки начали откровенно кровоточить, Эдвард попытался уговорить Сандоса:

– Прошу вас, Эмилио, остановитесь. Хватит уже.

Остановившись, тот посмотрел сквозь коротышку таким взором темных глаз, будто Эдвард совсем не существовал. Джон понял, что им не остается ничего другого, кроме права пребывать свидетелями, и осторожно отвел Эда в сторону.

По прошествии еще пары часов мучительной тренировки они с братом Эдвардом отметили достигнутый Сандосом прогресс. Пальцы понемногу начали подчиняться его воле, камни чаще падали в воду, чем не долетали до нее, новые камни занимали место утонувших на плоской скале. Наконец он сумел забросить в воду далеко от обреза воды двенадцать камней подряд. После этого посеревший, дрожащий и вымотанный Сандос бросил на море долгий взгляд и направился мимо двоих людей, составлявших ему компанию все долгое утро. Минуя их, он не стал останавливаться, даже смотреть на них, только произнес мимоходом:

– Я не Магдалина, а Лазарь.

* * *

ЕСЛИ ВИНЧЕНЦО Джулиани и был тронут зрелищем, за которым наблюдал в то утро с балкона, никаких признаков этого чувства на лице его не наблюдалось, когда он следил за тем, как трое мужчин поднимались по каменным ступеням от берега. По пути наверх Эмилио дважды споткнулся. Раскаленный добела гнев, владевший им на рассвете, выгорев, превратился в оскаленную обиду… Джулиани видел, как он отмахнулся от помощи Джона Кандотти и брата Эдварда, попытавшихся помочь ему, когда он упал.

Все трое внизу не имели представления о том, что Отец-генерал в данный момент пребывает не в Риме. На самом деле прелат прибыл в неапольский дом раньше их и занял комнату, соседнюю с той, которую подготовили для Сандоса, где терпеливо ожидал запланированного им надлома. Еще в тринадцатом столетии доминиканцы решили, что цель оправдывает средства, напомнил себе Джулиани. Иезуиты подхватили эту философию, однако в свой черед умножили возможный диапазон средств, делая то, что считали угодным Богу для блага грешных душ. Обман в данном случае казался ему более предпочтительным, чем прямое обращение. И посему Винченцо Джулиани подписал свою записку буковкой «Ф», зная, что один только Фелькер именует Сандоса «доктором». Реакция Эмилио как будто бы подтвердила подозрения консорциума «Контакт» в отношении того, что произошло на Ракхате. И, как и рассчитывал Джулиани, сама идея того, что Фелькер знает, обрушила хрупкий самоконтроль Эмилио.

На подъем к вершине горы небольшой отряд потратил почти полчаса. Когда трое приблизились, Отец-генерал отступил в тень, дожидаясь, чтобы негромкие и неожиданные слова произвели должное впечатление.

– В самом деле, Эмилио, – произнес Винченцо Джулиани сухим, полным скуки голосом, – почему бы вам не споткнуться еще разок, на тот случай, если кто-то из нас еще не заметил символизм? Не сомневаюсь в том, что брат Эдвард медитировал на тему Голгофы на всем вашем пути наверх, однако отец Кандотти – человек практичный, и факт такого внушительного опоздания к завтраку наверняка смущал его.

Джулиани без недостойного удовлетворения заметил огонек гнева, который заново разожгли его слова, и потому продолжил в том же непринужденном ироничном тоне:

– Жду вас в моем кабинете через пятнадцать минут. Приведите себя в порядок. В моем кабинете постелены ценные ковры. Будет жаль, если вы замараете их своей кровью.

* * *

ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО ввели в кабинет Джулиани двадцать минут спустя, был воистину приведен в порядок, отметил Джулиани, однако он не ел с тех пор, как его вырвало вчерашним вечером, и не спал после утомительной поездки из города в город. Лицо Сандоса сделалось восковым, кожа под глазами приобрела пурпурный оттенок. Кроме того, совсем недавно он подверг себя адскому испытанию. Хорошо, подумал Джулиани. Он не стал предлагать Сандосу сесть, но оставил его стоять посреди комнаты. Сам он сидел за широким письменным столом, спиной к окну, и понять выражение его лица было невозможно. Если не считать тиканья старинных часов, в комнате не было слышно ни звука. Когда наконец Отец-генерал заговорил, слова его были полны кротости и спокойствия:

– Не существует такой разновидности пыток или казни, которую не перенесли бы миссионеры-иезуиты. Нас вешали, колесовали и четвертовали в Лондоне, – продолжил он невозмутимо. – Потрошили эфиопы. Сжигали заживо ирокезы. Травили в Германии, распинали в Таиланде. Морили голодом в Аргентине, обезглавливали в Японии, топили на Мадагаскаре, расстреливали в Эль Сальвадоре. – Он встал и начал неторопливо бродить по комнате, отдавая дань старой привычке профессора, преподавателя истории, однако вдруг остановился возле книжного шкафа, достал из него какой-то старинный томик и, так и этак поворачивая его в руках, продолжил свое хождение, монотонно разговаривая на ходу: – Нас терроризировали и запугивали. Нас оговаривали, нас незаслуженно обвиняли, до конца жизни держали в тюрьме. Нас били. Увечили. Насиловали. Мучили. И ломали.

Он остановился перед Сандосом, так чтобы видеть блеск его глаз. Выражение лица Эмилио не переменилось, однако заметно было, как его колотит дрожь.

– И мы, принесшие обеты целомудрия и покорности, – проговорил Отец-генерал мягким и проникновенным тоном, не отрывая взгляда от глаз Эмилио, – в одиночестве, не имея поддержки, принимаем решения скандальные и заканчивающиеся трагедией. В одиночестве мы совершаем ужасающие ошибки, которых никогда не совершили бы, находясь в обществе.

Джулиани рассчитывал увидеть в глазах Эмилио признание, смиренное понимание неприглядной истины. И на мгновение усомнился в собственной правоте. Однако он видел стыд, видел отчаяние, сомнений в этом не могло быть.

– Неужели вы почли себя единственным, попавшим в подобную ситуацию? Не гордыня ли вдруг овладела вами? – спросил он, явно недоумевая. Сандос заморгал. – Неужели вы решили, что лишь вам одному пришло в голову усомниться в том, что плоды наших деяний стоят той цены, которую пришлось заплатить за них? Неужели вы искренне поверили в то, что лишь вы, единственный из всех ушедших туда прежде нас братьев, утратили веру в Бога? Неужели вам не понятно, что у нас не было бы имени для греха отчаяния, если бы только вы один испытали его?

Отдав должное отваге своего собеседника, не ставшего прятать взгляд, Джулиани изменил тактику. Вновь усевшись за стол, он открыл экран ежедневника.

– Из последнего полученного мной отчета о вашем здоровье следует, что состояние ваше не настолько плохо, как может показаться. Какими терминами воспользовался врач? Ах да, психогенное соматическое расстройство. Мерзкий жаргон. Насколько я понимаю, он хотел сказать, что вы находитесь в состоянии депрессии. Только я высказался бы более откровенно. На мой взгляд, вы утопаете в жалости к себе.

Эмилио резким движением поднял голову, лицо его казалось вырезанным из влажного камня. На какое-то мгновение Сандос напомнил собой расстроенного младенца, которого только что отшлепали за слезы.

Мгновение это было настолько неожиданным, настолько коротким, что почти не запечатлелось в памяти генерала Ордена. Только по прошествии месяцев Винченцо Джулиани вспомнит его и не забудет до конца дней своих.

– Мне, со своей стороны, такое положение дел надоело, – продолжил Отец-генерал более житейским тоном; откинувшись на спинку своего кресла, он созерцал Сандоса как наставник новициата.

Как это странно: быть на год моложе и одновременно на десятилетия старше этого человека. Отодвинув ежедневник в сторону, генерал выпрямился в кресле, соединив обе ладони перед собой на столе в позе судьи, готового вынести приговор.

– Если бы вы обошлись с другим человеком так, как обходились с собой последние шесть часов, вас обвинили бы в физическом насилии, – ровным тоном сказал он Сандосу. – Это следует прекратить. Начиная с сего мгновения, вы обязаны относиться к собственному телу с таким уважением, какого заслуживает Божье творение. Вы позволите исцелиться собственным рукам, а затем пройдете разумный и умеренный курс физиотерапии. Вы будете регулярно принимать пищу. Вы будете должным образом отдыхать. Вы будете заботиться о собственном теле, как о старом друге, перед которым находитесь в долгу. Через два месяца вы явитесь ко мне, и мы в подробностях обсудим историю миссии, в которую вас направило, – голос Джулиани сделался жестким, последние слова он произносил по отдельности, – руководство вашего Ордена.

После сего Винченцо Джулиани, Отец-генерал Общества Иисуса, милостиво принял на свои плечи жуткое бремя, по праву принадлежавшее и ему лично, и всем его предшественникам.

– И во время сих месяцев и далее, – велел он Сандосу, – вы перестанете возлагать на свои плечи ответственность, не вам принадлежащую. Это понятно?

После долгой паузы Эмилио почти незаметно кивнул.

– Хорошо. – Джулиани спокойно поднялся на ноги и направился к двери своего кабинета. Открыв ее, он, отнюдь не удивляясь тому, обнаружил за дверью встревоженного брата Эдварда, не скрывавшего своего беспокойства.

Кандотти сидел чуть подальше, сгорбившись, сложив руки на коленях, усталый и напряженный.

– Брат Эдвард, – самым любезным тоном произнес Отец-генерал, – отец Сандос в самое ближайшее время изволит позавтракать. Надеюсь, что вам с отцом Кандотти будет приятно присоединиться к нему в трапезной.

Глава 10

Сан-Хуан, Пуэрто-Рико

2–3 августа 2019 года

ВСПОМИНАЯ ВПОСЛЕДСТВИИ ТО, ЧТО произошло тем теплым августовским вечером, Энн Эдвардс всегда хотела откопать где-нибудь гороскопы всех присутствовавших на обеде. Это стало бы великолепной проверкой астрологического метода. Где-то, под чьим-то знаком непременно обнаружилось бы предупреждение: «Крепитесь. Сегодня ночью меняется все. Абсолютно все».

Эмилио, когда она пригласила его на субботний обед, с красноречивой непринужденностью намекнул на то, что Джордж тоже может пригласить Джимми Куинна и Софию Мендес. Конечно же, Энн согласилась, отодвинув дурные предчувствия в сторону. Чем больше народа, тем веселее.

Эмилио еще ни разу не встречался с Софией после Кливленда, и Энн начинало казаться, что он преднамеренно избегает ее общества, что самым неуютным образом похоже было на истину. Энн, конечно же, знала, чего стоит превращение влечения в ценимую дружбу, и полагала, что Эмилио способен на это; и потому готова была предоставить нейтральную территорию для такого дела. Что же касается Софии… Эмоциональная анорексичка – поставила ей Энн свой тайный диагноз. Эмоциональная скупость наряду с красотой, возможно, и привлекала к ней мужчин. Джимми уже давно признался ей в своей влюбленности, не замечая, что София оказывала подобное воздействие на Эмилио. И, кстати говоря, на Джорджа. И мне не на что жаловаться, подумала Энн. Боже мой, какой неуместный сексуальный накал! Сегодня в доме моем будет потоп феромонов.

И посему, решила она, запирая субботним днем клинику, мое дело превратить сегодняшний вечер в семейную пирушку, так чтобы все чувствовали себя кузенами, что ли… Но в первую очередь следует следить за собой, чтобы не указать на то, что считаешь парой Эмилио и Софию или даже Софию и Джимми. Веселись, приказала она себе, но в игру не вступай.

* * *

В ПЯТНИЦУ той же недели, Джимми Куинн начал объяснять часть своей работы, связанной с поиском внеземных цивилизаций.

– Исследования по этой программе ничем не отличаются от прочих, разве что не первоочередностью наблюдений, – сказал он ей. В наушниках и перчатках они ощущали себя сидящими перед каким-нибудь старомодным осциллографом, – как в розыгрыше, отснятом каким-нибудь мастером виртуальной реальности. Когда телескоп оказывается свободным, начинается систематический поиск радиосигналов от других планет. Программа отмечает все сигналы, потенциально способные оказаться посланием внеземлян – например, имеющие постоянную частоту, не совпадающую с частотами известных и зарегистрированных источников – радиопередач, военных баз и так далее.

– Насколько я понимаю, вы должны уже обладать очень сложными программами распознавания и обработки таких сигналов, – проговорила София.

– Ага. Программы эти стары, но вполне надежны, кроме того ИКАН модернизировал оборудование, занимающееся обработкой сигнала, когда телескоп перешел к ним. Таким образом, система уже умеет отбрасывать известные нам шумы, производимые естественными источниками, такими, например, как вибрации атомов водорода или звуки, производимые звездами. – Он привел пример: – Видите, какой хаос? Это радиосигнал, приходящий от звезды, и в аудиодиапазоне выглядит примерно так, – изобразил Джимми губами хаотическое шипение и перешел к следующему примеру: – Хорошо. Радиосигнал, используемый для общения, имеет постоянную несущую частоту и как-то модулирован по амплитуде. Видите разницу? – София кивнула. – Программа поиска сканирует более четырнадцати миллионов отдельных каналов, просматривает миллиарды сигналов, чтобы выделить среди них искусственно упорядоченные. Когда система улавливает нечто интересное, она записывает время, дату, местоположение источника, частоту и продолжительность сигнала. Проблема здесь заключается в том, что технику приходится просматривать регистрационный журнал.

– Итак, ваша работа заключается в том, чтобы опровергнуть стандартную гипотезу о том, что передача может иметь разумный источник.

– Итак… – Подняв перо, отодвинув окуляр, она приготовилась воспринимать следующую дозу информации.

Сняв наушники, Джимми молча смотрел на нее, пока девушка не кашлянула.

– А можно я сперва кое о чем спрошу вас? Быстро-быстро, – уверил он Софию, когда та вздохнула. – Почему вы пользуетесь ручкой и блокнотом? Разве не проще записывать на звуковоспроизводящее устройство наши собеседования? Или сразу вводить в файл?

Об используемой ею методике Софию спросили впервые.

– Я не просто записываю ваши слова, слушая, я организую информацию. Если я буду записывать на ленту наш разговор, мне придется потом потратить столько же времени на прослушивание, как и на саму беседу. За прошедшие годы я изобрела собственную скоропись. Я пишу быстрее, чем набираю текст на клавиатуре.

– Ох, – отреагировал Джимми. Так долго она с ним еще не разговаривала. Не свидание, но хотя бы разговор. – Вы пойдете завтра вечером к Джорджу и Энн?

– Да. Мистер Куинн, пожалуйста, давайте продолжим?

Вновь надев наушники, Джимми заставил себя вернуться к экрану.

– Я начинаю с того, что просматриваю отмеченные флажками сигналы. Большинство их в наши дни оказывается закодированными сигналами наркофабрик, находящихся в радиусе пятисот километров от нас. Они постоянно перемещаются и все время меняют частоту. Обычно программа вычищает их, как находящиеся слишком близко к Земле, однако иногда сигнал случайным образом отражается от астероида или чего-то еще и приобретает такой вид, будто пришел откуда-то извне.

Начав просматривать журнал, Джимми погрузился в процесс, разговаривая скорее с самим собой, чем с Софией. Поглядывая на него одним глазом, она подумала: неужели мужчины не понимают, что гораздо более привлекательны, когда занимаются собственным делом, чем когда пытаются очаровать женщину?

Лесть едва ли можно счесть привлекательной. A заодно удивилась тому, что начинает по-настоящему симпатизировать Джимми Куинну, и постаралась немедленно избавиться от этой мысли, которой не было места в ее жизни, и она не имела никакого желания поощрять любые фантазии, которые он может питать. София Мендес никогда не обещала того, чего не могла дать.

– А вот интересно, – произнес Джимми. София сконцентрировала свое внимание на изображении прямоугольного сигнала. – Вот, видите? Этот сигнал превышал уровень шума, и просуществовал… дайте посмотреть… Вот. Он просуществовал примерно четыре минуты, после чего отключился. – Он хохотнул. – Черт возьми, это что-то рукотворное. Вот эта его часть, – он показал на плоский участок сигнала.

– Амплитудно модулированный сигнал на постоянной несущей частоте, – проговорила она.

– Бинго. – Джимми рассмеялся. – Должен быть земным. Должно быть, мы принимаем какую-то религиозную передачу с Огненной Земли, отраженную от стены строящегося Шимацу отеля. Того, с микрогравитационным стадионом.

Она кивнула.

– Ладно, теперь я могу показать вам, как следует обращаться с возможно внеземным сигналом. Понимаете, представленный подобным образом сигнал похож на моноимпульс, – проговорил он, рисуя на экране настольного компьютера электронным пальцем. – Теперь я могу сконцентрироваться на плоской крышке импульса и изменить масштаб амплитуды. – Он проделал эту операцию. Прежде прямая горизонталь покрылась зубцами. – Вот, видите? Амплитуда меняется… значительно меняется. – Джимми умолк. Линия казалась знакомой. А потом пробормотал: – Да, это что-нибудь местное.

София подождала несколько минут, пока он возился с сигналом. Тройной срок, подумала она.

– Мистер Куинн? – Подняв очки на лоб, он посмотрел на нее. – Мистер Куинн, мне хотелось бы приступить к знакомству с программами распознавания сигнала, если это не затруднит вас. Быть может, у вас найдется документация, с которой можно начать?

– Конечно, – проговорил Джимми, отключая дисплей, снимая прибор виртуальной реальности и вставая. – Мы не передавали все старые материалы. Работающие программы находятся здесь, однако никто не работает с документацией, поэтому она заархивирована на Крее. Пойдемте, я покажу вам, как получить к ней доступ.

* * *

КОГДА СОФИЯ МЕНДЕС вечером в субботу появилась у Эдвардсов точно в назначенное время c бутылкой каберне «Голанские высоты» в руках, Джимми Куинн находился в доме, уже на взводе, в модных широких брюках, слишком громкий и великолепный в яркой рубашке, способной послужить Софии купальным халатом.

Вопреки собственному желанию она улыбнулась в ответ на его очевидное удовольствие при ее появлении, поблагодарила за комплименты, высказанные Джимми сперва ее наряду, а потом прическе, и, не предоставляя ему времени на развитие успеха, вручила вино мистеру Эдвардсу, сбежав на кухню.

– Эмилио немного опоздает, – целуя гостью в щеку, предупредил ее доктор Эдвардс. – Играет в бейсбол. Так что не пугайтесь, моя дорогая, если он объявится в полном игровом снаряжении. Его команда находится на втором месте. Когда победа настолько близка, отец Сандос не может пропустить игру.

Впрочем, София услышала голос священника уже через десять минут, объявившего счет и явно довольного результатом. Поприветствовав на ходу Джорджа и Джимми, Сандос с еще влажными после душа волосами, в не застегнутой на все пуговицы рубашке направился на кухню с цветами для доктора Эдвардс, с которой мимоходом обменялся коротким поцелуем. Явно чувствуя себя как дома, стоя за спиной Энн, он протянул руку к вазе, находившейся на одной из полок, наполнил ее водой, опустил в нее цветы, немного поправил букет и повернулся от раковины, чтобы поставить цветы на стол. Тут он заметил Софию, сидевшую на табурете в углу, и глаза его потеплели, хотя на лице осталось прежнее строгое и достойное выражение.

Достав цветок из принесенного им букета, он стряхнул с него воду и отвесил короткий и официальный поклон:

– Señorita. Mucho gusto. A su servicio[33], – проговорил он с преувеличенной любезностью, пародируя испанского аристократа, чем прежде так обидел ее. Знакомая теперь с нищетой его детства, София на сей раз поняла шутку и со смехом приняла цветок. Он улыбнулся и, не торопясь расставаться с ее взглядом, повернулся к Джимми, также только что вошедшему в кухню, эффектно наполнив ее всей своей общечеловеческой сущностью. Возмущенная вторжением Энн велела всем исчезнуть из кухни, чтобы она могла хотя бы повернуться, так что Эмилио выдворил Джимми в столовую, воспользовавшись для этого непонятным Софии аргументом, затрагивающим какую-то проблему, относительно которой в частых спорах они никак не могли прийти к единому мнению. Энн вручила ей блюдо с banderillas[34], и они начали носить пищу на стол. Разговор скоро стал общим и оживленным. Трапеза была превосходной, а вино пахло вишней. И все это вносило свой вклад в то, что случилось потом.

После обеда они перебрались в гостиную, и София Мендес почувствовала такую легкость, какой еще не испытывала после того, как стала взрослой. Здесь ее окружала атмосфера безопасности, столь же экзотичная для нее, как кизил, и столь же прекрасная, как этот куст.

Она чувствовала, что здесь ее принимают как свою, что хозяева этого дома готовы любить ее вне зависимости от того, кто она и что делала. Она чувствовала, что может рассказать Энн или даже Джорджу о днях свой жизни до знакомства с Жобером и что Джордж простит ее, а Энн скажет, что она была отважной и разумной девочкой, когда пошла на то, чего требовали от нее обстоятельства.

Темнело, сумерки превращались в ночь, разговор потухал, и Энн предложила Джимми сыграть что-нибудь, и идея встретила всеобщее одобрение. София решила, что он похож на взрослого, усевшегося за игрушечное пианино: колени были разведены в стороны и торчали почти на уровне клавиатуры, ступни подгибались к педалям. Впрочем, играл он изящно и плавно, большие ладони властвовали над клавиатурой, и она попыталась не смутиться, когда он заиграл откровенно любовную песню.

– Джимми, я знаю, что ты обожаешь меня, но постарайся держаться скромнее, – театральным шепотом произнесла Энн, бросив взгляд на Софию и надеясь изменить настроение, прежде чем мальчик слишком глубоко погрузится в него. – Джордж рядом и слышит нас! К тому же эта мелодия, пожалуй, слишком сентиментальна.

– Вот что, панк, брысь от пианино, – со смехом предложил Джордж, движением руки отрывая Джимми от инструмента. – София, ваша очередь.

– Так вы играете? – спросил Джимми, второпях споткнувшись о табурет, чтобы освободить ей место.

– Немного, – проговорила она и с полной искренностью добавила: – но не так хорошо, как вы.

Начала она с маленькой пьесы Штрауса, не слишком трудной, но милой. Обретя некоторую уверенность, она попыталась перейти к Моцарту, но сбилась на одном из самых трудных пассажей и сдалась, несмотря на поощрения, к которым примешивались дружеские подколки.

– Кажется, я слишком разволновалась, и поэтому у меня ничего не получается, – проговорила она со смущенной улыбкой, поворачиваясь к комнате. Она хотела извиниться за неудачное исполнение после красивой игры Джимми и вернуть ему место за инструментом, но тут взгляд ее упал на Сандоса, сидевшего в углу в некотором отстранении от всех остальных – по случаю, характеру или обстоятельствам. Не понимая того, что движет ею, разогретая вином и компанией, она заиграла старинную испанскую мелодию, которая, по ее мнению, должна быть знакомой ему. К всеобщему удивлению, а быть может, и к своему собственному, Эмилио оставил свой угол, остановился возле пианино и запел чистым и звонким тенором.

Оценивая его умение, София изменила тональность и темп. Чуть прищурясь, он начал второй куплет в заданном ею миноре. Довольная тем, что он понял ее намерение, глядя ему в глаза, она начала в контрапункте другую песню.

Ее чуть надреснутое контральто и его тенор сплетались в великолепной гармонии, невзирая на то, что высокие ноты странным образом брал мужской голос, а может, и благодаря этому. И на какое-то время во всем окружающем мире звучала одна только песня Эмилио Сандоса и Софии Мендес.

Джимми страдал от зависти. Зайдя ему за спину, Энн наклонилась над софой, опустила ему на широкие плечи свои тонкие и сильные руки, а затем и голову. Ощутив, что напряжение оставило его, она на мгновение приобняла молодого человека, отпустила и выпрямилась, прислушиваясь к продолжавшейся песне. Ладино, подумала она, уловив испанские и еврейские слова. Возможно, песня Софии была вариацией на испанскую мелодию.

Посмотрев на Джорджа, Энн увидела, что тот пришел к собственному выводу относительно исхода, только не мелодии, но неизбежности союза между двумя этими людьми. A потом ее молчаливый анализ отошел прочь, и она только слушала, боясь шевельнуться, как расходились и переплетались обе песни и как в самом конце соединились гармония и контрапункт, как слова, мелодии и голоса, встретившиеся через века, сошлись на едином слове и ноте.

Отведя взгляд от лица Эмилио, Энн возглавила хор похвал, восстанавливая хрупкое равновесие. Джимми старался изо всех сил, но уже через десять минут, сославшись на неотложную работу, откланялся и, прощаясь на ходу, направился к двери, давая таким образом знак ко всеобщему исходу, словно бы всем присутствовавшим следовало как-то отделиться от столь интимного мгновения, какого никто не планировал и не предвидел. Энн полагала, что как хозяйка должна дождаться, когда уйдут Эмилио и София, однако учитывая, что им еще нужно собраться, прикрывшись каким-то предлогом, она вышла за дверь следом за Джимми.

Он уже преодолел половину пути до площади, когда Энн в темноте догнала его. Вокруг было тихо, только морской ветерок доносил обрывки музыки из Ла Перлы, в которой события нашли свое продолжение. Услышав ее шаги, Джимми повернулся, и она остановилась в двух ступеньках над ним, чтобы иметь возможность посмотреть ему в глаза. Холодно не было, но Джимми трясло, как огромную куклу Тряпичного Энди[35], с его кудельными волосами и дурацкой улыбкой рожками вверх.

– Как по-твоему, не пора ли накладывать на себя руки? – попытался пошутить он. Энн не удостоила идиотскую идею ответа, но взгляд ее был полон сочувствия. – Ну, почему ты не остановила меня пораньше, когда я еще играл? Не знаю, сумею ли я даже пребывать в одном времени с ней после сегодняшнего вечера, – простонал он. – Боже, она будет считать меня круглым идиотом. Но, Господи Иисусе, Энн, – воскликнул Джимми, – он же священник! Ладно-ладно, очень симпатичный священник, не то что длинный уродец с дерьмовыми мозгами…

Энн остановила его, приложив палец к губам. Она могла бы сказать ему уйму всякой всячины: заставить кого-то любить себя невозможно, половина мирских горестей как раз заключается в том, что кто-то хочет того, кто не хочет его, и что недостижимость цели является могучим афродизиаком. Наконец то, что он, Джимми, очень милый, умный, располагающий к себе мужчина… Но все это не помогло бы. Она спустилась к нему на ступеньку, припала головой к его груди и обняла, удивившись размеру его тела.

– Иисусе, Энн, – прошептал он над ее головой. – Он ведь священник. Это нечестно.

– Да, нечестно, мой дорогой, – заверила его она. – Но честно в любви никогда не бывает.

* * *

В ТЕ НОЧНЫЕ ЧАСЫ доехать назад в Аресибо можно было менее чем за час. И, заезжая на стоянку, Джимми понял, что уже отрыдался и отверг желание напиться, каковое посчитал слишком драматичной реакцией на ситуацию. В конце концов, София никогда не подавала ему малейшего повода для надежды. Он все придумал себе, и ничего более. Опять же, что было известно ему об Эмилио? Священники тоже люди, напоминала ему Эйлин Куинн, всякий раз, когда он являлся домой полный почитания и трепета перед героем. Сан не делает человека святым. Во всяком случае, в других конфессиях священники женятся и заводят детей.

Черт, ругнулся он. Это же всего лишь одна песня. А я уже навоображал их семейной парой с детьми! Не мое это дело.

И все же он не мог изгнать из памяти их песню. Он словно бы видел… О сне не могло быть речи. Он попробовал прочесть несколько страниц, но так и не сумел сосредоточиться и зашвырнул книгу в дальний угол комнаты.

Потом попробовал что-нибудь найти в буфете, и пожалел, что не воспользовался любезностью Энн, предложившей ему взять с собой какие-то остатки от трапезы.

Наконец он решил воспользоваться предлогом, под которым рано откланялся из гостей, и связался с системой радиотелескопа, открыл журнал наблюдений и нашел место, на котором остановился в пятницу вместе с Софией, намереваясь проложить себе путь в неловкой ситуации, ожидавшей его утром в понедельник.

* * *

В 3:57 ПОПОЛУНОЧИ, в воскресенье 3 августа 2019 года, Джеймс Коннор Куинн снял с головы наушники и откинулся на спинку кресла, мокрый как мышь и хватая ртом воздух, пребывая теперь в полной уверенности, однако, все еще неспособный поверить в то, что на всем белом свете это знает только он один.

– Христе Боже, – простонал Джимми, встречая будущее обращением к прошлому. – Пресвятая Богородица!

Потерев глаза и причесав пальцами свою растрепанную и взлохмаченную шевелюру, он несколько мгновений просидел, глядя в пространство. А потом позвонил Энн.

Глава 11

Аресибо, Пуэрто-Рико

3 августа 2019 года

– ТЫ ШУТИШЬ, – ПРОШЕПТАЛА ЭНН в трубку. – Вот что, горошек, ты звонишь мне в четыре чертова утра, и если это розыгрыш…

– Я серьезно.

– Ты кому-нибудь еще говорил?

– Нет. Ты первая. Мать потом убьет меня, но я хотел прежде всего сказать об этом именно тебе.

Энн, стоявшая голышом в темноте, улыбнулась и мысленно извинилась за это перед миссис Куинн. Джимми снова заговорил:

– Разбуди Джорджа, пусть подключится к сети виртуальной реальности. Я позвоню также Эмилио и Софии.

Энн ничего не сказала, однако Джимми понял причину ее молчания.

– Это сделала их песня. Я никак не мог выбросить ее из головы, и когда посмотрел на сигнал, он сразу же напомнил мне какую-то музыкальную запись. Я решил, что, если это музыка, я узнаю ее, и тогда пойму, откуда она исходит. Поэтому я пропустил запись через цифровую звуковую программу. Энн, она не похожа ни на что из того, что я когда-либо слышал.

– Джимми, a ты точно уверен в том, что это не какая-нибудь незнакомая тебе музыка – музыка Южной Осетии, или Норвегии или какого-либо еще далекого уголка планеты? Мир-то велик.

– Энн, я только что потратил целых три часа на проверку и поиски подтверждения, пытаясь доказать обратное, и музыка эта оказалась действительно и подлинно, абсолютно инопланетной. Это не отражение, не пиратская станция, не корабль наркоторговцев, не военная база. Точно чужой сигнал… я получил подтверждение из Голдстонской обсерватории, но там никто еще не работал с этим сигналом. Это музыка, Энн, и музыка внеземная. И знаешь еще что?

– Боже, Джимми, не дразни! Так что же?

– Это наши соседи. Мы подслушали удивительно громкую вечеринку, происходившую возле звезды альфа Центавра, находящейся всего примерно в четырех световых годах от нас. То есть практически за соседней дверью.

– Вот это да. Вау. Джимми, а не следует ли тебе сообщить об этом по официальным каналам?

– Пока еще нет. В данный момент информация принадлежит мне. И я хочу в первую очередь познакомить с ней своих друзей. Словом, чтоб можно было говорить громко, поднимай на ноги Джорджа, и включайте сеть.

– Нет, послушай меня. Если сигнал подлинный, виртуальная реальность не подойдет, мне нужна настоящая. Скажи Эмилио, чтобы шел к нам. По дороге прихватим Софию и приедем к тарелке. Мы выедем минут через двадцать пять и будем у тебя в… – Она обнаружила, что неспособна сложить два числа. В голове ее воцарилась пустота. Боже мой. Музыка. В четырех световых годах от нас.

– Так, около шести, – сообразил Джимми. – Хорошо, жду вас. И вот что, Энн…

– Ага, поняла, привезти еды. По дороге заедем в «Сеньор Донат».

– Нет. Впрочем, ладно, хорошо. И спасибо. Я как раз это хотел сказать. За вчерашний вечер.

– Ну, если такая новость послана мне за то, что я тебя поддержала, тебе не о чем волноваться, дорогой. Будем у тебя через два часа. И вот что еще, Джимми: поздравляю. Это фантастика.

* * *

ЯСНЫМ, ПРОХЛАДНЫМ, но еще бледным утром автомобиль с Эдвардсами и их пассажирами въехал на стоянку, на которой рядом с будкой сторожа находился только «фордик» Джимми.

– Частный тур, мистер Эдвардс? – спросил тот, когда они заглянули внутрь.

– Нет, Джимми Куинн хотел что-то продемонстрировать нам, и мы договорились с ним приехать пораньше, когда здесь меньше народа, – проговорил Джордж. А Энн с невинной улыбкой вручила сторожу пару пончиков.

Целую ночь не смыкавший покрасневших глаз Джимми был слишком заведен для того, чтобы замечать собственную усталость. Как только все разместились в его крохотной кабинке, он схватил пончик, поданный ему Энн, и прикончил его в два укуса, пока включал запись.

Музыка была в основном вокальной. Пение сопровождали ударные и, кажется, духовые, о чем, впрочем, судить было сложно из-за шума, которого оставалось еще немало, хотя Джимми успел уже отфильтровать какую-то часть. И музыка эта не была человеческой. И тембры, и голоса были попросту иными, и разницу эту Джимми не мог описать словами.

– Я могу вывести на экран звуковые сигнатуры, которые покажут графически разницу между их голосами и нашими, – сказал он, – так как можно показать, каким именно образом голос скрипки отличается от трубы. Но не знаю, как словами объяснить это различие.

– Понимаю, что мои слова звучат ненаучно, но это просто улавливается на слух, – согласилась Энн. – Это как отличить голос Ареты Франклин[36] от чьего-то еще по одной ноте. Это просто другая музыка.

Сначала они все слушали и слушали, заново повторяя музыкальный фрагмент, всякий раз вздыхая, когда сигнал терялся в шумах статики как раз тогда, когда музыка начинала казаться им совершенно чудесной. Наконец после третьего раза Энн сказала:

– Ну, хорошо. Что мы можем сказать о них? Они поют группами, у них есть ведущий певец. Значит, у них есть общественная организация. Можем ли мы сказать, что они дышат воздухом, потому что слышим их музыку подобным образом?

– Мы можем предположить, что на их планете существует какая-то атмосфера, в которой могут распространяться звуковые волны, – проговорил Джордж, – однако мы необязательно сможем дышать в ней.

– Итак, у них есть некое подобие легких и рта, и они умеют управлять выходящим из легких воздухом, или чем там они дышат, – добавила к списку Энн.

– Кроме того, они умеют слышать, иначе нет смысла петь, так? – предположил Джимми.

– Язык не кажется мне тональным, – предположил Эмилио, – однако об этом трудно судить, когда люди поют. Угадывается наличие структуры предложения. Я слышу гласные и согласные, а также что-то дающее гортанную смычку. – Ему даже не пришло в голову усомниться в наличии у них гортани. – Джимми, а прокрути, пожалуйста, запись еще раз, хорошо?

Джимми заново включил запись. Сидевшая позади всех, почти в коридоре, за отведенной Джимми конуркой, София наблюдала за Сандосом, уже воплощавшим в жизнь формализованный ею для иезуитов в Кливленде процесс. Он уже начинал произносить какие-то отрывки из этого языка, фразы, произнесенные хором, опробовал фонемы. Не говоря ни слова, она передала ему свой блокнот и стило.

– Думаю, я смог бы овладеть этим языком, – произнес он рассеянно, ни к кому не обращаясь, но уже почти уверенно. Он начал делать записи. – Джимми, а можно я?

Джимми откатился с креслом в сторону и позволил Эмилио занять место за клавиатурой.

– Джим, ты частоту не менял? – спросил Джордж. – Они в реальном времени действительно так звучат или на деле это скрип насекомых или пение китов?

– Ну, насколько я могу судить, это звучание близко к естественному. Конечно, оно зависит от плотности атмосферы, – проговорил Джимми и задумался. – Итак. У них есть радио. Что предполагает по меньшей мере вакуумные лампы, так?

– Нет, – возразил Джордж. – Вакуумные лампы стали счастливой случайностью. Можно было перейти прямо к твердотельным устройствам. Однако для этого им следовало освоить электричество.

Настала короткая пауза, все обдумывали идеи, слышна была только музыка, которую Эмилио замедлял и повторял отрывками, исправляя свои заметки.

– Кстати говоря, химию, – продолжил Джордж. – Они должны знать что-то о металлах и неметаллах, проводниках. Для микрофонов нужен углерод или другой материал с переменным сопротивлением. Для батарей – цинк и свинец.

– И теория распространения волны, – добавил Джимми. – Наличие радио много что подразумевает.

– Массовые коммуникации, – предположила Энн. – А также наличие некоторой части населения, располагающей досугом для того, чтобы можно было ничего другого не делать, но только размышлять о волновых теориях, а поэтому у них должно существовать стратифицированное общество с экономическими различиями.

– Металлургия, – заявил Джимми. – Техника начинается не с радио, так? Сперва нужно научиться делать из металла разные вещи: украшения, оружие, металлические инструменты.

– Все, что возможно. – Джордж рассмеялся, а потом покачал головой и умолк. – А теперь, ребята запишем первый Принцип Посредственности.

София вопросительно подняла бровь, и Джордж объяснил:

– Это о том, что Земля не представляет собой ничего выдающегося, молекулу ДНК создать относительно просто, и жизнь обильно представлена во Вселенной.

– Боже мой, – вздохнула Энн, – какое падение. А мы только что считали себя центром Вселенной, и вот оно как оказывается! Еще одна группа разумных созданий. Гм-гм-м.

С ехидным удовольствием на лице она обняла Эмилио за плечи.

– И кого же, по твоему мнению, святой отец, Бог любит больше: их или нас? Или, ух, какой вариант. Соперничество разумных рас! Какие теологические последствия, а, Эмилио!

Сандос, раз за разом проигрывавший музыку, все более понимая ее строй и находя новые схемы, внезапно застыл. Однако прежде чем он успел что-то произнести, Энн спросила:

– Джим, ты сказал, что эта музыка пришла к нам с альфы Центавра. Что представляет собой эта система?

– Она сложная. Состоит из трех звезд. Желтой, во многом похожей на Солнце, и двух других, красной и оранжевой. Ученые много лет видели в этой системе отличного кандидата на обладание планетами. Однако разобраться в конфигурации тамошней планетной системы при наличии трех светил достаточно трудно, и, я думаю, задача эта всегда считалась не стоящей усилий. Черт побери, да она теперь станет насущной.

Дискуссия продолжалась еще какое-то время. Джордж, Энн и Джимми экстраполировали, делали выводы и спорили. Погрузившийся в задумчивость Эмилио вновь обратился к музыке, негромко проиграл запись еще раз, после чего отключил воспроизведение.

И только София не высказывала своего мнения о музыке или о возможных качествах певцов, но когда разговор окончательно выдохся, она спросила:

– Мистер Куинн, а каким образом вам пришло в голову пропустить сигнал через аудиоконтур?

Взволнованный Джимми успел позабыть все смятение, владевшее им вчерашним вечером, и чувствовал себя теперь слишком уверенно, чтобы вспоминать о нем.

– Дело в той музыке, которая была вчера вечером, – сказал он ровным тоном. – Еще в университете я подрабатывал тем, что оцифровывал старые записи из советского архива. Сигнал показался мне похожим на музыкальный. Поэтому я решил попробовать.

– Можно ли сказать, что вы воспользовались своей интуицией?

– Наверное да… меня осенило.

– А мог бы другой астроном опознать музыкальный сигнал и прийти к тому же самому выводу?

– Трудно сказать. Возможно. Впрочем, конечно, – кто-то в итоге мог бы заметить это.

– А как по-вашему, означает ли это, что система ИИ должна пропускать все сигналы через акустический блок, чтобы выделить подобные передачи?

– Только для того, чтобы исключить их внеземную принадлежность, – согласился Джимми. – Понимаете ли, мы всегда ожидали уловить цепочку цифр, какую-нибудь математическую последовательность. Думаю, я и сам предположил бы, что похожий на музыку сигнал определенно имеет земную природу. Помните? Как вчера.

От души зевнув, он поднялся на ноги и потянулся, для чего потребовалось, чтобы Энн шарахнулась в сторону, а Джордж забился в угол.

– Точнее, уже позавчера. Приняв похожий на музыку сигнал, я решил бы, что он имеет земную природу. Если бы я посчитал сигнал внеземным, то никогда не стал бы пытаться прочесть его через аудиоконтур. Не знаю почему, но мне всегда казалось, что музыка и внеземной разум не имеют ничего общего.

– Да, странно, не правда ли. Я и сама бы так посчитала, – бесстрастно произнесла София, все крутившая металлический браслет на запястье.

Троекратный незачет. Значит, ей будет уже тридцать семь или тридцать восемь. Это не вечность. Безумно было так рисковать.

– Мистер Куинн, ваша работа выиграла. Моя система не заметила бы этот сигнал. Я рекомендую отозвать проект. Я могу автоматизировать сегменты работы, связанные с запросом и возвратом. И координацию схемы. На это потребуется два или три месяца.

– А не могли бы… не могли бы мы слетать туда, если бы захотели? – произнес Эмилио, нарушая молчание, воцарившееся после ее реплики. – То есть, если бы мы захотели, наверное, нашлась бы дорога туда.

Остальные смотрели на него пустыми глазами, обдумывая незавидное положение, в которое попала София.

– Мы могли бы воспользоваться метеоритом… ну, то есть астероидом, так? – поправился он, глядя прямо на Софию. – Ну, как теми деревянными корабликами, на которых люди переплывали Атлантику в шестнадцатом веке.

Сначала только София поняла, к чему он клонит.

– Да, – сказала она, радуясь тому, что он отвлек ее от неприятных мыслей. – На самом деле астероид – это неплохо. Горняцкие общежития на астероидах устроены достаточно комфортабельно…

– Да, конечно, – согласился Джордж. – У тебя уже есть массдрайверы и кокон жизнеобеспечения. При достаточном размере астероида его веществом можно питать двигатели. Мы уже делаем это в небольшом масштабе, когда перегоняем скалы из пояса астероидов на орбиту Земли. Я уже давно думал, что, располагая достаточно большим камнем, можно лететь куда угодно. Просто у нас не было причин покидать Солнечную систему.

– Но теперь есть, – проговорил Эмилио.

– Теперь есть, – согласился Джордж.

– Я что-то пропустила? – спросила Энн. – Что вы говорили насчет астероидов?

Однако Джордж уже начинал смеяться, а Эмилио посмотрел на нее с совершенно ангельским видом.

– София, – проговорил Джордж, – расскажите Энн о контракте, который у вас был…

– …с Обаяси, – закончила за него София. Она посмотрела на Энн, потом на всех остальных и с легким смешком сказала: – Это было еще до того, как я в Кливленде работала с доктором Сандосом. Я делала экспертную систему для горнорудного отделения корпорации Обаяси. Они заказали искусственному интеллекту систему удаленного диагностирования и стоимости захвата астероида, его разработки и очистки материала в космосе в сравнении с проектной стоимостью продукта при доставке на Землю. Особой интуиции не понадобилось, если не считать проектные цены на металл, – сухим тоном проговорили она. – Вы правы, доктор Сандос. Отчасти разработанный горняками астероид вполне можно использовать в качестве транспортного средства.

Эмилио, сидевший наклонясь вперед и внимательно наблюдавший за Софией, хлопнул в ладоши и с широкой улыбкой откинулся на спинку стула.

– Но полет продлится четыре года, не правда ли? – попыталась возразить Энн.

– Четыре года не так много, – заметил Эмилио.

– Вау, – воскликнул Джимми, глядя на Софию и Сандоса. – Но, во-первых, туда лететь четыре и три десятых светового года, и не простого – солнечного. Даже треть светового года является отнюдь не тривиальным расстоянием. Притом это время необходимо для того, чтобы свет и радиоволны прошли такое расстояние, но не для того, чтобы его пролетел звездолет. Корабль будет лететь значительно дольше… но даже так… – проговорил он, начиная обдумывать задачу.

Джордж жестом попросил у Софии ноутбук и стило. Эмилио сохранил свой файл и передал компьютер.

– Итак, проблема выглядит следующим образом, – проговорил Джордж, очищая экран для того, чтобы набросать схему. – При ускорении в тридцать два фута в секунду мы имеем нормальное земное тяготение. Итак, первую половину пути вы ускоряете свою скалу, потом разворачиваете на сто восемьдесят градусов и тормозите всю вторую половину…

На какое-то время тишину нарушали только произносимые вслух числа и постук клавиатуры. Джимми начал вычисления в сети, а Джордж продолжил их вручную. И, к неудовольствию Джимми, первым закончил свои вычисления.

– На дорогу туда потребуется примерно семнадцать лет, а не четыре года.

Разница ошеломила Эмилио и заставила его приуныть.

– Черт, – произнес Джордж, – Энн провела больше времени в магистратуре!

Та фыркнула, но Джордж продолжил:

– Что, если при нормальном чередовании сна и бодрствования разгонять двигатели до ускорения в два раза большего, до двух G, пока экипаж находится в постелях? Это уменьшит время полета и приблизит звездолет к скорости света, так что какую-то помощь окажет и теория относительности, которая сократит время полета в восприятии экипажа.

Джимми продолжал идти по собственной линии вычисления.

– Нет, подождите. Для экипажа полет, скорее всего, продлится месяцев шесть или семь.

– Всего шесть или семь месяцев! – воскликнул Эмилио.

– Ну да, – проговорил Джимми, глядя на свои вычисления. – Подойти достаточно близко к скорости света можно будет примерно за год при постоянном ускорении свободного падения в одно земное. Примерно к 93 процентам скорости света. Кто-то будет спорить с Эйнштейном? Интересно только, хватит ли камня… Какой величины бывают астероиды? – спросил он у себя самого, после чего вернулся к своим вычислениям.

– Минуточку. Я не поняла насчет сна, – проговорила Энн. – Разве кому-то не придется постоянно бодрствовать для управления кораблем?

– Нет, полет будет происходить в автоматическом режиме, во всяком случае до тех пор, пока звездолет не окажется в окрестностях звезды, – пояснил Джордж. – Надо всего лишь стартовать в нужном направлении…

– A об остальном молиться, – добавил Эмилио с кривым смешком.

Все замолчали, разговор угас.

– И что же нам теперь думать? – спросил Джимми. Было уже почти восемь часов, и ему пришло в голову, что он может попасть в весьма неприятную ситуацию, так как не доложил о своем открытии в первую очередь Масао Яногути.

Ответил ему Эмилио Сандос – с торжественным выражением на лице и горящими глазами:

– Начинать планирование миссии.

Наступившее молчание прервала неуверенным смешком Энн:

– Эмилио, иногда я не могу понять, шутите ли вы или нет. Что вы понимаете под словом «миссия»? Миссию научную или религиозную?

– Да, – бесхитростно проговорил он веселым и серьезным тоном, мгновенно лишившим всех душевного равновесия. – София, Джордж, Джимми, пока что я только размышлял вслух… Но ведь эта возможность вполне серьезна, так? Использовать астероид для межзвездного перелета?

– Да, – подтвердила София. – Как сказал мистер Эдвардс, идея эта уже рассматривалась какое-то время назад.

– Однако полет будет стоить чертову уйму денег, – заметил Джордж.

– Нет, не думаю, – возразила София. – Я знаю нескольких разорившихся старателей, которые охотно продадут свои не оправдавшие расходов скалы вместе со стоящими на них двигателями. Дешево не будет, однако цена не окажется запредельной – для какой-нибудь корпорации…

Голос ее умолк, и она посмотрела на Сандоса, как и все прочие. По какой-то причине слова ее показались ему забавными.

Никто из них не мог знать, что он думал о том, насколько происходящее напоминало ему о том вечере в Судане, когда он читал приказ Провинциала, отправлявший его в Университет Джона Кэрролла. Где он встретил Софию. A еще Энн и Джорджа, нашедших Джимми. И в итоге собравший всех их вместе. Проведя рукой по темным прямым волосам, упавшим ему на глаза, он увидел, что все смотрят на него. И подумал: они решили, что я сошел с ума.

– Я не слишком внимательно следил за беседой, – проговорил Эмилио, вновь включаясь в тему. – Пожалуйста, расскажите еще раз подробно, как можно осуществить подобный полет.

Весь следующий час Джордж, Джимми и София рассказывали ему о том, каким образом старатели выбирают и занимают пригодные для разработки астероиды. Как устанавливают на них системы жизнеобеспечения, как в двигателях разлагаются силикаты, образуя топливо, используемое для доставки астероидов к находящимся на земной орбите очистительным заводам. О том, как двадцатитонные слитки чистых металлов, подобно капсулам Джемини, швыряют с орбиты в океанические поля захвата, расположенные неподалеку от японского побережья. И о том, как масштабировать систему для межзвездного полета.

Получивший образование лингвиста и священника Эмилио с трудом мог принять выводы физики Эйнштейна, предсказывавшие, что на Земле за время полета минует примерно семнадцать лет, в то время как на летящем на околосветовых скоростях астероиде пройдет всего шесть месяцев.

– При первом знакомстве никто не верит в подобную возможность, – заверил его Джордж. – И большинство людей, обсуждающих эту тему, просто принимают этот факт за данность, как следствие из математической модели. Однако следует учесть, что от звезды альфы Центавра вы должны вернуться обратно. И когда вы вернетесь домой, окружавшие вас прежде люди состарятся на тридцать четыре года, а вы станете старше всего лишь на год, потому что время при полете на околосветовых скоростях сокращается.

Джимми объяснил, каким образом им придется прокладывать курс, и Эмилио счел его объяснение еще менее понятным. Потом отдельную проблему представляла высадка на планету.

Словом, по общему мнению Джорджа, Джимми и Софии, неувязок было более чем достаточно. И тем не менее они считали подобный полет возможным.

Энн слушала столь же внимательно, как и Эмилио, однако воспринимала саму идею со скептицизмом, доходящим до полного неприятия.

– Ладно, – сказала она наконец. – Пусть это и глупость… впрочем, не буду, мне непонятно уже то, почему не падают поезда системы маглев. Но надо же понимать, что с вами может произойти полмиллиона всяких бед… ваш астероид израсходуется уже на пути туда, у вас закончится топливо. Астероид разлетится на части, если вы будете неправильно расходовать его. Вы врежетесь в какой-нибудь случайно залетевший в межзвездное пространство кусок и рассыплетесь на атомы. Вы влетите в одно из тамошних светил. Вы разобьетесь во время посадки на планету. А сев, поймете, что вам нечем там дышать. Потом там вам будет нечего есть. Наконец, эти певцы сами съедят вас! Эмилио, прекрати. Серьезно говорю.

– Знаю, – расхохотался Сандос. – И я, кстати, тоже.

Энн окинула взглядом комнату в поисках союзников и, не найдя таковых, спросила:

– Неужели я одна в этом помещении вижу, насколько безумно это предприятие?

– Бог не требует от нас успеха, он требует, чтобы мы пытались, – негромко процитировал Эмилио мать Терезу. Он сидел в самом дальнем углу каморки, наклонившись вперед, опершись локтями на колени, соединив ладони, и поглядывал на нее веселыми глазами.

– Ну, поблагодари от моего лица мать Терезу, – сказала начинавшая сердиться Энн. – Это невероятная глупость. Все вы, ребята, спятили.

– Нет, – возразил Джордж. – Это можно сделать, во всяком случае теоретически.

– Энн, в этой комнате присутствуют основные эксперты, способные одобрить такое путешествие или, во всяком случае, попытку его осуществить, – проговорил Эмилио. – Джимми, ты можешь управлять подобным астероидом, учитывая твой опыт нахождения астрономических объектов?

– Ну не прямо с сегодняшнего утра, но теперь я могу начать работу над этой задачей, и к тому времени, когда все будет готово, могу справиться с ней. У нас есть очень хорошие астрономические программы. Дело в том, что нельзя прицеливаться в ту точку неба, где сейчас находится альфа Центавра. Направляться нужно к той точке, где эта звезда окажется к моменту завершения вашего путешествия. Но это вопрос небесной механики. И над ним придется хорошо поработать. И еще над тем, как обнаружить планету, когда мы прилетим в систему звезды. А это сделать намного труднее.

Эмилио повернулся к Софии:

– Если бы вы обладали свободой выбора, то согласились ли еще раз поработать на Общество Иисуса? Быть может, в качестве генерального подрядчика, занимающегося приобретением всего необходимого и всеми организационными вопросами? У вас, наверное, сохранились контакты с космогорнодобывающей промышленностью, так?

– Да. Этот проект будет отличаться от того анализа, который я обычно произвожу с помощью ИИ, однако его трудно назвать более сложным. Я, конечно, смогу собрать все нужные материалы, если мне предоставят такое право.

– Даже если наша миссия будет иметь в своей основе религиозный характер?

– Мой брокер возражать не станет. Жоберу, очевидно, не раз приходилось иметь дело с иезуитами.

– Я не имею права говорить от лица своего начальства, – проговорил Эмилио, темные глаза его сделались непрозрачными, – однако я предложу, чтобы Орден выкупил ваш контракт, закрыл его и работал далее с вами как со свободным агентом. Решать предстоит вам, а не брокеру.

– Мне? – Подобной возможности ей не представлялось уже многие годы. – Возражений нет. То есть у меня нет.

– Хорошо. Джордж, а насколько система жизнеобеспечения старательских кораблей может отличаться от используемой под водой, с которой ты знаком?

Джордж не стал отвечать сразу. Он задумался. Вся известная ему техника. Все мили, которые он пробежал. Все… вся жизнь его была подготовкой к этой экспедиции. Посмотрев на Сандоса, он уверенным тоном произнес:

– Одно и то же. Только они добывают кислород не из воды, а из камней. Кислород является побочным продуктом горнорудной разработки астероидов и производства топлива для двигателей. И, как только что сказал Джимми, ко времени намеченного старта эта система будет на полном ходу.

– А не стоит ли все-таки остановиться? – кислым тоном произнесла Энн, посмотрев на Эмилио. – Шутка зашла уже слишком далеко. Или ты серьезно предлагаешь Джорджу ввязаться в эту историю?

– Я серьезно предлагаю всем присутствующим в этой комнате ввязаться в нее. В том числе и тебе. Ты специалист-антрополог, что делает тебя бесценной при вступлении в контакт…

– O, боже! – воскликнула Энн.

– …кроме того, ты врач и отличный повар, – со смехом проговорил Эмилио, не обращая внимания на возмущение, – и потому являешь собой идеальное сочетание качеств для члена нашей экспедиции, поскольку мы не можем взять с собой доктора, который сидел бы, глядя в потолок и дожидаясь, пока кто-нибудь из нас хотя бы сломает ногу.

– Ты – Питер Пэн. Вы, ребята, так и не выросли из своей Нетландии, а мне отвели роль вашей Венди. Просто сказка! Так и хочется сунуть вам под нос кое-что, – отрезала Энн. – Эмилио, ты самый серьезный и разумный из всех священников, с которыми я была знакома. И теперь ты рассказываешь мне, что, по твоему мнению, Бог хочет, чтобы мы слетали на эту планету. Мы лично. Все, кто находится в этой комнатке. Я тебя правильно поняла?

– Да. Боюсь признаться, но, как мне кажется, ты права, – проговорил Эмилио, морщась. – Прости меня.

Энн посмотрела на него, задыхаясь от негодования:

– Ты сошел с ума.

– Понимаешь, Энн. Наверное, ты права. Вся эта идея попахивает безумством. – Оставив свой угол, он подошел к ней, присевшей на стол позади терминала, взял ее за руки и опустился на одно колено, отнюдь не в молитвенном духе, но со странной игривостью. – Однако, Энн! Это же чрезвычайная ситуация, так ведь? И в этот необычайный момент в этой комнате находимся все мы… в данный момент… по какой-то причине. Нет, дай мне договорить! Джордж ошибается. Жизнь на Земле маловероятна, – убежденно продолжил он. – Наше собственное бытие – как вида, как отдельной личности – невозможно. Сам факт нашего знакомства есть результат случая. И вот мы здесь. И теперь мы знаем, что неподалеку от нас живут другие разумные существа и что они поют. Они поют, Энн!

Она ощутила, как шевельнулись его пальцы.

– Так что мы должны узнать о них все. У нас просто нет другого выхода. Мы должны познакомиться с ними. Ты сама это сказала, Энн! Должны познакомиться с их теологией.

Она не ответила. Она могла только глядеть на него, a потом на остальных. На Софию, блестящую умницу и эрудита, полагавшую, что непреодолимых экономических и технических трудностей в осуществлении такого полета не существует. На Джимми, явно уже обдумывавшего астрономические проблемы. На Джорджа, которого любила и которому доверяла, считавшего, что они должны принять участие в этом путешествии. На Эмилио, видевшего в таком открытии руку Бога.

– Энн, скажи, разве не должны мы хотя бы попробовать? – Голос Эмилио молил. Он казался ей семнадцатилетним парнем, старающимся убедить свою маму в том, что с ним ничего не случится, если он будет ездить на мотоцикле. Но ему было далеко не семнадцать, и она не была ему матерью. Этот священник, человек почти средних лет, жил чем-то таким, чего она не могла даже представить себе.

– Позвольте мне сначала представить идею на одобрение руководству Общества, – вполне разумно возразил Эмилио, после чего поднялся, не выпуская ее ладоней из своих рук. – Существует сотня, даже тысяча факторов, способных опровергнуть такую мысль. Я хочу, чтобы судьбу ее решил Бог. Или Судьба, если такое название кажется вам более рациональным.

Она не отвечала, однако он видел, что выражение ее глаз начинает меняться. Они не говорили о капитуляции, однако в них формировалось тревожное, еще окончательно не вызревшее одобрение. Готовность воздержаться от осуждения.

– Кто-нибудь обязательно полетит, – заверил Эмилио Энн. – Они находятся слишком близко к нам, чтобы не попытаться. И эта музыка слишком прекрасна.

Открытие вселяло трепет в часть души Энн Эдвардс, восторг оттого, что она оказалась так близко к процессу создания истории. Но глубже, в каком-то лишь изредка посещавшемся ею уголке, таилась надежда веровать так, как, по ее мнению, веровал Эмилио в то, что Бог пребывает во Вселенной, делая бытие разумным.

Некогда, а точнее давно, она позволяла себе серьезно размышлять о том, что сможет сделать человек, оказавшись перед непосредственным знаком присутствия Бога в своей жизни. Библию, вместилище премудрости Запада, по ее мнению, можно было воспринимать либо как миф, либо как историю. Бог явил себя на Синае, и вот, через считаные недели народ пляшет перед золотым тельцом… Бог вошел в Иерусалим, и через день они прибили Его гвоздями к кресту и разошлись по своим делам. Оказавшись перед лицом Божественного, люди нашли убежище в банальном, словно отвечая на космический мультивариантный вопрос: что вы сделаете, увидев горящий куст: (a) позвоните по телефону 911, (b) пожарите на нем сосиски или (c) узнаете Бога? И давно твердо сказала себе, что узнают Бога очень немногие люди, да и то потому лишь, что пропустили последний прием торазина[37].

Отняв свои холодные руки от теплых ладоней Эмилио, она скрестила их на груди, пробормотала:

– Мне надо выпить кофе, – и вышла вон из каморки.

Глава 12

Земля

3–4 августа 2019 года

В 9:13 УТРА, ВОСКРЕСЕНЬЕ, 3 августа 2019 года, охранник радиотелескопа Аресибо увидел посетителей Джимми Куинна. Оставив на несколько минут стол, чтобы размяться, он подошел ко входной двери и приветливо помахал рукой Джорджу и его пассажирам, ответив на их приветствия. Масао Яногути прибыл в Аресибо через полчаса. Когда он расписывался в прибытии, охранник заметил:

– Возможно, вы разминулись с Джорджем на пути сюда.

Яногути любезно кивнул, но направился прямо в клетушку Джимми Куинна.

B 10:00, как раз в тот момент, когда Джордж Эдвардс выезжал с парковки многоквартирного дома, в котором жила в Пуэрто-Рико София Мендес, доктору Хидео Кикути, находившемуся возле Барстоу, в Калифорнии, пришлось прервать свою утреннюю партию в гольф, чтобы ответить на звонок Масао Яногути. Через сорок пять минут был созван весь персонал обсерватории Голдстоун[38], которому объявили о подтверждении сделанного в Аресибо открытия.

Несколько сотрудников Голдстоуна задумались о сеппуку. Руководитель смены, который должен был обнаружить сигнал раньше Джимми, немедленно подал в отставку, и если он не стал расставаться с жизнью, то посетившее его на следующее утро похмелье имело почти смертоносный характер.

B 10:20 того же воскресного утра София Мендес заварила турецкий кофе, задернула, чтобы не отвлекаться, дешевые и уродливые шторы своей однокомнатной деловой квартирки в многоэтажном доме и приступила к составлению программы для Радиообсерватории Аресибо, постаравшись перед этим изгнать из памяти все фантазии доктора Сандоса. В конце концов, arbeit macht frei, освободит тебя только работа, угрюмо подумала она. Только работа рано или поздно выкупит твою свободу. И она принялась за дело, чтобы ускорить свое освобождение.

В 11:03 Эмилио Сандос, к этому времени вернувшийся в Ла Перлу, позвонил в Новый Орлеан Д. У. Ярброу и какое-то время говорил с боссом. А потом рванул в свой церковно-общественный центр, где, накинув простое облачение, в 11:35 начал служить мессу для своей немногочисленной паствы. Темой проповеди была природа веры. Энн Эдвардс на службе отсутствовала.

В 5:53 по римскому времени видеозвонок Провинциала Д. У. Ярброу, Новый Орлеан, нарушил сладкий послеобеденный сон Томá да Силвы, тридцать первого генерала Общества Иисуса. Отец-генерал не стал возвращаться в собственный кабинет, не явился он и к вечерней трапезе. Брат Сальватор Ривера, убравший нетронутые блюда в 9:00 бурчал при этом какие-то мрачные слова о расточительности подобного обращения с пищевыми продуктами.

В 11:45 посол Японии в Соединенных Штатах вылетел из Вашингтона чартерным рейсом и прибыл в Сан-Хуан через три с половиной часа. Пока он находился в полете, весть об открытии кочевала в астрономическом мире от обсерватории к обсерватории. Практически все радиоастрономы бросили все прочие дела и перенастроили свои телескопы на альфу Центавра. Впрочем, находились среди них некоторые, интересовавшиеся исключительно происхождением Вселенной и вовсе не обеспокоенные наличием в ней планет, обитаемые они или нет.

Дожидаясь, пока в Аресибо соберется всемирная пресс-конференция, архивист ИКАН знакомил персонал лаборатории с различного рода высокопоставленными особами, по мере того как последние собирались у чаши радиотелескопа, дабы почтить историю собственным присутствием. Джимми Куинн, восхищенный поднявшейся из-за него шумихой, тем не менее не утратил способности посмеяться, в очередной раз обнаруживая себя на снимках в точной середине заднего ряда. Будучи самым высоким ребенком в каждом классе, начиная с начальной школы, он располагал значительной коллекцией групповых снимков, на каждом из которых находился точно в середине заднего ряда. После того как были отсняты все фотоснимки, Джимми попросил разрешения позвонить матери. Лучше поздно, чем никогда.

Пресс-конференция происходила в живом режиме и транслировалась по всему миру в 21:30 по Гринвичу.

Миссис Эйлин Куинн, Бостон, Массачусетс, недавно разведенная, наблюдала за ней в одиночестве. Она плакала, смеялась, поздравляла саму себя, испытывая при этом желание, чтобы кто-то посоветовал Джимми постричься или хотя бы причесаться. Потом эта рубашка! – подумала она, как всегда уязвленная отсутствием у Джимми вкуса в выборе одежды. Когда пресс-конференция завершилась, она обзвонила всех знакомых – кроме Кевина Куинна, этого сукина сына.

B 5:56 пополудни местного времени, еще до того, как завершилась пресс-конференция в Аресибо, двое предприимчивых пятнадцатилетних юношей взломали домашний компьютер Джимми Куинна и похитили электронный код, необходимый для воспроизведения музыки. Система Аресибо осталась в полном порядке, однако сам Джимми, человек честный, даже не подумал о том, чтобы серьезным образом защитить собственную машину. Прошло, наверное, несколько недель, прежде чем он сумел понять, что проявленный им недостаток фантазии послужил источником внушительного обогащения нелегальной офшорной компании, купившей код у мальчишек.

В понедельник в 8:30 утра по токийскому времени закончилась конференция. И почти сразу же в ИКАН потоком пошли легальные заявки на права, воспроизведение и продажу внеземной музыки. Директор Института космических и астронавтических наук обратился по этому поводу к Генеральному секретарю ООН, напомнив о существовании давнего договора о том, что любая передача, принятая в рамках программы поиска внеземных цивилизаций, является собственностью всего человечества.

Услышав об этом по радио, пока они с Джорджем готовили завтрак, Энн Эдвардс была разочарована.

– Мы платили за эту программу. Мы вкладывали в нее реальные деньги. Сама идея SETI принадлежала Америке. И если на ней можно заработать, деньги должны достаться США, а не ООН и тем более не Японии!

Джордж фыркнул:

– Ага, будем побираться, как Карл Саган[39], а его уже столько лет нет в живых. Конечно, – произнес он, слегка подкалывая супругу, – именно поэтому было бы так здорово, если бы мы…

– Не начинай снова, Джордж.

– Не получается.

Энн очень медленно повернулась от раковины к своему уже сорок лет как возлюбленному супругу. Вытерев руки о полотенце, она аккуратно сложила его и положила на стол.

– Съешь это дерьмо и помри, – проговорила она с милой улыбкой. На что Джордж рассмеялся, еще более раздражая ее этим. – Ну, Джордж, будь серьезным! Ты оставишь здесь все, что знаешь и любишь…

– Правильно. И даже если вернешься назад живым, все, кого ты знал, будут мертвы! – согласился он задиристым тоном. – Ну и что? Они и так и этак будут мертвы. Или ты хочешь сидеть рядом с ними и наблюдать за процессом? – Энн моргнула. – Ну, подумай. Когда твои прадеды плыли на корабле из Европы, они с тем же успехом могли думать, что отправляются на другую планету. Они также оставляли все известное за спиной! Потом, Энн… кого мы с тобой здесь оставим? Родителей наших нет в живых. Детей у нас нет. Помилуй бог, у нас даже кошки нет.

– У нас есть мы… – ответила Энн несколько оборонительно.

– И поэтому нам выпадает замечательный шанс…

– О боже. Замолчи, наконец. Хорошо? Просто замолчи. – Она повернулась лицом к раковине. – В любом случае они не предложат никакой работы такой паре старых пердунов, как мы.

– Хочешь пари? – спросил Джордж, и она услышала в его голосе самодовольную улыбку. – Священники также не станут нашими детьми. И вообще в шестьдесят лет живется далеко не так, как раньше.

– Черт возьми, Джордж! Я уже по горло сыта этой темой! – выпалила в гневе Энн, поворачиваясь к мужу. – Поэтому прости, но если ты скажешь, что ты, мол, прекрасна в гневе, я выпотрошу тебя, – огрызнулась она, грозя десертной вилкой.

Джордж рассмеялся, и Энн чуть остыла.

– Хорошо. Фантазируй. Веселись. Но, Джордж, – произнесла Энн, серьезно посмотрев на него, – если они действительно предложат? В том, что касается меня лично, ответ будет – нет. И кончим на этом.

Ужин в доме Эдвардсов в тот день происходил в непривычной тишине.

* * *

В КОНЦЕ того долгого воскресенья Джимми вызвали в кабинет Масао Яногути, который обратил внимание на помятый нелепый наряд и окруженные красными ободками глаза и подумал, что мальчишка, наверное, не спал уже тридцать шесть часов. Движением руки пригласив Куинна сесть, он проводил взглядом комичную длинную фигуру, медленно складывавшуюся в сидячую позу. На столе Яногути лежал журнал регистрации посетителей.

– Мистер Куинн, мнезнакомы имена мисс Мендес и мистера Эдвардса. Полагаю, что дама, расписавшаяся как доктор Эдвардс, является женой мистера Эдвардса. Но кто такой Э. Сандос, просветите, пожалуйста?

– Мой друг, сэр, священник. Все они мои друзья. Простите меня. Мне следовало в первую очередь известить вас, но было всего четыре утра, и я еще не был окончательно уверен… то есть не испытывал стопроцентной уверенности…

Яногути позволил молчанию воцариться в кабинете. Джимми крутил туда и сюда на запястье часы, неосознанно повторяя вчерашнее движение Софии. Уставившись в пол на несколько мгновений, он посмотрел на Яногути, однако тут же отвел глаза.

– Я боялся, что ошибаюсь, и хотел, чтобы кто-то меня выслушал… – Джимми умолк, снова посмотрел вверх, и на сей раз не стал прятать взгляд. – Это неправда. Я уже знал. Я был уверен. Просто хотел поделиться своей радостью с друзьями. Они для меня как семья, доктор Яногути. Это не оправдание моей ошибки. Я подам в отставку, сэр. Простите.

– Я принимаю ваши извинения, мистер Куинн. – Яногути закрыл журнал и взял со стола небольшой листок бумаги. – Мисс Мендес оставила мне эту записку. Она рекомендует ограничить проект ИИ запросом и ответом. Полагаю, что дам на это согласие. Это можно сделать при значительной экономии средств ИКАН благодаря вашему предложению оформить этот проект в виде пари. – Яногути отложил записку в сторону. – Мне хотелось, чтобы вы продолжили сотрудничество с ней, но уже в новом качестве.

Он проследил за тем, как Куинн справляется со своими чувствами, удовлетворился его самообладанием и продолжил:

– Начиная с завтрашнего дня вы будете на полной ставке руководить мониторингом источника передачи. Вам дадут штат из пяти человек. Наблюдение круглосуточное, по два человека на смену. Я бы хотел, чтобы вы координировали свои усилия с работой аналогичных групп в Барстоу и других обсерваториях.

Он встал, и Джимми также поднялся на ноги.

– Поздравляю вас, мистер Куинн, с историческим открытием. – Масао Яногути, руки по швам, коротко поклонился; только потом до Джимми дошло, что он был удивлен этим жестом больше, чем всем прочим, что случилось с ним в тот день.

– Позвольте мне отвезти вас домой, – проговорил Яногути. – Едва ли вам сегодня следует садиться за руль. На сегодняшнюю ночь можете оставить свой автомобиль здесь.

Джимми был слишком ошеломлен для того, чтобы что-то сказать. Рассмеявшись, Масао Яногути повел молодого человека к парковке.

* * *

В ТУ НОЧЬ, впервые за множество ночей, Эмилио Сандос никак не мог заснуть. Он пользовался своей квартирой как милостыней, потому что дом находился слишком близко к неуклонно наступающему океану; никто более не смел жить в нем, и владелец оставил все попытки отыскать очередного постояльца. Этой ночью, как всегда один в своей небольшой спальне, Эмилио смотрел на потрескавшийся и латаный потолок, казавшийся прекрасным под рассыпавшимися отблесками лунного света, и слушал гипнотический рокот ближних волн. Он знал, что сон скоро к нему не придет, и потому не закрывал глаз, чтобы обманом вызвать его.

Он был готов в какой-то степени к ночам, как та, которую ему пришлось пережить предыдущим вечером.

– В этом мире наличествует уйма душ, – некогда предупреждал его Д. У. Ярброу. – И однажды, невесть где и как, но одна или две затронут тебя напрямую. Рассчитывай на это, сынок.

Так что еще до знакомства с Софией Мендес он понял, что ему непременно предстоит встретиться с важной для себя женщиной. И более не отрицал то смятение, которое она произвела в его душе; Эмилио просто признавал, что привести естественную реакцию в соответствие с обетами будет непросто.

Он никогда не сомневался в своих обетах. Он воспринимал их как нечто существенно важное для апостольского служения – как необходимое условие для трудов на благо душ человеческих, – и когда пришло время, принял их всем сердцем. Но в пятнадцать лет, когда, собственно, началась эта история, сама идея стать священником казалась ему смехотворной и глупой. Ну, конечно, Д. У. добился оправдания и увез его с острова, чтобы не пристрелили заинтересованные лица, и Эмилио был благодарен ему за это полубессознательным образом, но в самом начале пути он всего лишь мечтал залечь на дно до тех пор, пока ему не исполнится восемнадцать и он получит право поступать как хочет. Можно было уехать в Нью-Йорк. Пойти в подручные к авторитету. Быть может, боксировать. В весе мухи. Или пера, если наберет вес. Если придется, снова заняться торговлей.

Первые месяцы в иезуитской школе стали для него потрясением. Он настолько же отставал от других учащихся в научном знании, насколько опережал их в житейской практике. Мало кто из ребят разговаривал с ним, разве что только дразнили, и он отвечал обидчикам тем же. Д. У. заставил его дать только одно обещание: никого не бить.

– Следи за своими руками, ’mano. Никаких драк. Остановись, сынок.

Никто из родных ему не писал и не звонил, не говоря уже о том, чтобы приехать повидаться. Его брат избежал наказания, сообщил ему Д. У. в конце первого семестра, но все равно винит его, Эмилио, в случившемся. Да какая, мать его, разница? – душила его мысль, и он поклялся, что никогда более не станет плакать. В ту ночь он отправился за стену, нашел шлюху, попользовался, по возвращении схлопотал. Отбыл наказание и вернулся непокорившимся. Если кто-то и заметил его отсутствие, то не сказал ему ни слова.

Течение времени начало оборачиваться против него на втором году обучения. Тихая и упорядоченная жизнь в интернате начала соблазнять его. Никаких кризисов, тревог и волнений, никаких ужасов, выстрелов и полуночных воплей. Никаких драк. Каждый день проходит по плану, никаких неожиданностей. Неожиданно для себя, он добился успехов в латыни и даже получил поощрение «За отличие». Ему нравилось это слово, и он с удовольствием повторял его про себя.

Третий курс удался ему лучше, несмотря на то что он почти целиком потратил его на споры со священниками. Многое из того, что он знал о религии, казалось ему полным дерьмом; обезоружили его сами отцы, открыто признававшие, что некоторые из религиозных сюжетов на самом деле являлись благочестивыми выдумками. Однако, понимая его характер, они позволяли ему самостоятельно копаться в навозе, чтобы самостоятельно найти в нем зерно истины, заботливо сохраненное веками для всех нуждающихся.

По мере течения времени он начал ощущать, что ему становится свободнее дышать, словно ослабели какие-то тиски, сжимавшие его сердце. A потом, однажды ночью, в коротком и лишенном слов сне взору его предстал тугой розовый бутон, медленно распускавшийся, лепесток за лепестком… он очнулся от сна потрясенный, с мокрым от слез лицом.

Он никому не рассказывал об этом видении, изо всех сил пытался забыть его. Но когда ему исполнилось семнадцать, стал послушником.

Многие удивлялись, но, как заметил Д. У. Ярброу, в Эмилио было много общего с основавшим в шестнадцатом столетии Общество Иисуса солдатом-баском. Подобно Игнатию Лойоле, Эмилио Сандос был непосредственно знаком с жестокостью и смертью, с вонью страха, и когда закончились дни безмолвия во время Долгого Отступления, он располагал прошлым, достойным того, чтобы многое передумать и от многого отвернуться.

Предметы, отвращавшие других молодых людей от пути священства, несли ему утешение: ordo regularis, литургические каденции, тишина, целеустремленность. Даже целибат. Ибо при всей своей хаотичной юности, Эмилио ни разу не испытал ничего, что не несло бы на себе отпечаток власти, гордости или похоти, не разбавленных даже каплей любви. Так что он вполне мог поверить в то, что безбрачие несет в себе определенную харизму – особого рода благодать. Так оно и началось: сперва послушник-новициат… потом классические и гуманитарные науки, потом философия. Регентство, когда схоласта посылали преподавать в одной из средних школ Общества. Потом годы, посвященные теологии и, наконец, ординатура, после чего тертианство[40] и финальные обеты. Быть может, всего трое из каждых десяти человек, поступавших в иезуитские школы, выдерживали этот курс. И среди них оказался и Эмилио Сандос – к удивлению многих, знавших его мальчишкой.

Тем не менее во все годы приготовления сильнее всего в душе его звучал евангельский возглас: «Верую, Господи, помоги моему неверию»[41].

Жизнь Иисуса глубочайшим образом трогала его; с другой стороны, чудеса казались ему преградой для веры, и он всегда старался найти им рациональное объяснение. Ну, у них как бы было всего семь хлебов и семь рыбок. Быть может, чудо заключилось в том, что люди поделились своим с незнакомцами, думал он в своей темноте.

Он осознавал собственный агностицизм и терпел его. И вместо того чтобы отрицать существование чего-то такого, чего сам он воспринимать не мог, признавал подлинность своего сомнения и продолжал путь, молясь перед ликом своей неуверенности.

В конце концов, Игнатий Лойола, солдат, убивавший, насиловавший и осквернивший собственную душу, говорил, что молитву можно считать достигшей цели, если после нее ты можешь действовать более благопристойно и мыслить чище. Как однажды сказал ему Д. У.: «Сын мой, довольно того, если ты не будешь поступать как откровенный негодяй». И, следуя этому не слишком высокому стандарту, Эмилио Сандос мог даже поверить в то, что является человеком Божьим.

Так что, надеясь на то, что ему удастся наконец найти путь в тот уголок своей души, который оставался закрытым для него, Эмилио был доволен тем местом, в котором ныне пребывал. Он никогда не просил Бога доказать Его существование ничтожному Эмилио Сандосу просто потому, что он поступал теперь уже не как прежний негодяй. Он никогда и ничего не просил для себя. Уже то, что он получил, превышало всякую меру благодарности, вне зависимости от того, ждет ли ее Бог, да и нужна ли она Ему.

Так что в ту теплую августовскую ночь, лежа в своей постели, он не ощущал никакого высшего Присутствия и не ждал никакого Голоса, ощущая лишь свое привычное одиночество в космосе. И тем не менее с трудом старался выбросить из головы мысль о том, что если когда-либо человек воистину нуждался в знамении свыше, то он, Эмилио Сандос, уже получил таковое, прямо в морду, этим утром, в Аресибо.

После этого он уснул. И уже перед самым рассветом увидел сон. Он находился в какой-то темной клетушке… один, в такой полной тишине, что слышал собственное дыхание и стук крови в висках. А затем начала открываться дверь, о наличии которой он и не подозревал, а за ней полыхнуло пламя.

Сон этот сперва поддерживал его, а потом преследовал долгие годы.

Глава 13

Земля

Август–сентябрь 2019 года

ЭНН ЭДВАРДС КАК РАЗ заканчивала утренний прием, когда увидела Эмилио возле открытой двери в клинику. Она остановилась, не закончив шага, но все-таки вышла из кабинета в крохотную приемную.

– Ты сердишься на меня? – спросил он негромко, не входя внутрь.

– Сержусь, – едким тоном согласилась она, вытирая руки и делая шаг к двери. – Только пока не поняла на кого.

– На Бога, наверно?

– Ты нравился мне гораздо больше, когда не приплетал Бога ко всякому чертову разговору, – буркнула Энн. – Ты еще не обедал? Иду на полчаса домой. Осталась вчерашняя паста.

Эмилио пожал плечами, кивнул, отступил в сторону, пока она запирала дверь. Они отправились вверх по восьми десяткам ступеней, отделявших их от дома, Энн нарушала молчание только для того, чтобы ответить на приветствия встречных. Войдя в дом, они отправились на кухню. Эмилио устроился на табурете в уголке, внимательно наблюдая за Энн, принявшейся хлопотать, собирая легкий ленч для обоих.

– Часто трудно понять по поведению людей, верят они в Бога или нет, – отметил он, начиная разговор. – А ты веришь, Энн?

Включив древнюю микроволновку, она повернулась к нему, опершись на стол и впервые посмотрев ему в глаза… впервые с того мгновения, когда заметила его у клиники.

– Я верю в Бога таким же образом, как верю в кварки, – проговорила она прохладным тоном. – Люди, которым по должности положено разбираться в квантовой физике и религии, говорят мне, что располагают вескими причинами верить в существование кварков и Бога. Еще они говорят мне, что если я захочу посвятить свою жизнь изучению обеих наук, то в конечном счете, как и они сами, узнаю, что Бог и кварки очень похожи.

– И ты действительно считаешь, что они говорят правду?

– Для меня это что вдоль, что поперек. – Пожав плечами, она повернулась к печке, чтобы достать из нее тарелки. Эмилио легким движением соскочил со стула и отправился за ней в столовую. Они сели и приступили к еде, легкий ветерок доносил до них звуки окрестной жизни.

– Тем не менее, – проговорил Эмилио, – ты ведешь себя как положено нравственной и доброй личности.

Он рассчитывал на взрыв и получил его. Энн со стуком швырнула вилку на тарелку и откинулась на спинку стула.

– Знаешь что? Мне и в самом деле отвратительна мысль, что человек может быть хорошим и нравственным потому, что исповедует какую-то религию. Я делаю то, что должна, – проговорила Энн, чеканя каждое слово, – не надеясь на вознаграждение и не из страха перед наказанием. И для того, чтобы я вела себя пристойно, мне не нужно никакого рая, чтобы подкупить, и ада, чтобы запугать… спасибо тебе, дорогой.

Эмилио дал ей остыть, дождался того, чтобы она снова взяла вилку и приступила к еде.

– Благородная женщина, – заметил он, в знак почтения наклоняя голову.

– И на фиг проклятая, – буркнула она с полным ртом, глядя в тарелку и цепляя вилкой трубочку ригатони[42].

– У нас с тобой больше общего, чем ты можешь предположить, – кротким тоном проговорил Эмилио, однако не стал развивать тему, когда она подняла голову. Пока Энн проглатывала пасту, он отставил тарелку в сторону и продолжил деловым тоном: – За последние недели была выполнена уйма работы. Наши физики подтвердили возможность использования подготовленного астероида для межзвездного перелета и то, что до альфы Центавра можно долететь меньше чем за восемнадцать лет. Мне сказали, что, если бы в Юпитере и Сатурне могли идти ядерные реакции, наша Солнечная система могла бы также содержать три светила. Посему план таков: подняться над плоскостью эклиптики этой системы и сверху поискать плотные планеты на орбитах, примерно соответствующих орбитам Земли или Марса между Солнцем и газовыми гигантами.

Энн буркнула что-то маловразумительное. Внимательно следя за ее реакцией, он продолжил:

– Джордж уже предложил методику обработки видеоизображений, которая, после того как мы окажемся там, поможет нам установить движение планет; ее можно дополнить слежением на радиочастоте.

Он ожидал столкнуться с непониманием и гневом с ее стороны, но увидел покорность судьбе. И вдруг подумал о том, что Джордж может расстаться с Энн, а она может отпустить его.

Возможность эта заставила его похолодеть. Являясь высокими профессионалами в своих областях, обладая широкими полезными знаниями, Энн и Джордж Эдвардс были наделены и житейской мудростью, жизненный опыт их в сумме превышал 120 лет… его подкрепляли физическая сила и эмоциональная стабильность. Ему и в голову не приходило, что половина этой пары может остаться на Земле.

Будучи автором идеи, Эмилио был поражен тем, как быстро развивались события. Предложение, сделанное едва ли не со смехом, разрасталось как снежный ком, изменяя само течение жизней. Уже на этой стадии время и средства расходовались в потрясавших его количествах. И если быстрота, с которой текли события, ошеломляла его, то точность, с которой складывались воедино все частицы головоломки, смущала его во много большей степени. Он перестал спать, не зная, с какой мыслью проще ужиться: с тем, что он затеял всю эту историю, или с тем, что это сделал Бог. Во время этих полуночных дебатов с самим собой, он сумел убедить себя только в том, что решения принимали куда более мудрые головы, чем его собственная. И если он не мог поверить в то, что уполномочен на это дело непосредственно Богом, непознаваемым в своей сути, то вполне убежденно веровал в структуру Общества и свое начальство – в Провинциала Д. У. Ярброу и Отца-генерала да Сильву.

Однако в данный момент его снова одолело сомнение. Что, если он затеял ошибочное дело, способное разрушить брак Эдвардсов? Однако с той же быстротой, что и сомнение, к нему явилась и утешительная мысль, – из тех, что стали теперь время от времени посещать его. Энн и Джордж, он в этом не сомневался, не могли не принять участия в этой миссии, если ей суждено осуществиться. И потому, когда он заговорил снова, Энн услышала в его голосе только спокойствие и рассудительность:

– Общество Иисуса не допустит миссии, совершаемой наобум, с угрозой для жизни людей, Энн. Если этот полет не может быть предпринят в данный момент без достаточных шансов на успех, нам придется ждать того мгновения, когда успех миссии станет реальным. Пока что, согласно планам, нам надлежит запастись провизией на десять лет – на тот случай, если субъективное время перелета сократится не в той степени, которую предсказывают физики. Согласно спецификациям, наш астероид должен оказаться более чем внушительным, чтобы топлива хватило для возвращения домой плюс резервный процент, – продолжил он. – Как знать? Их атмосфера может оказаться непригодной или мы не сможем совершить посадку. В подобной ситуации нам придется собрать всю возможную информацию и доставить ее домой.

– Кто это – мы? Все уже решено? И ты летишь?

– Решение насчет экипажа еще не принято. Однако Отец-генерал, как ни странно – человек религиозный, – не без ехидства промолвил Эмилио, – и он видит в этом открытии руку Господню.

Заметив, что Энн закипает, он рассмеялся:

– И посему в этот полет следует отправить кого-то вроде меня. Если нам удастся вступить в контакт с Поющими, потребуется лингвист. – Он хотел бы сказать, как много значит для него ее участие в экспедиции, однако Эмилио подозревал, что и без того зашел слишком далеко. Отодвинув свой стул от стола, он поднялся и взял тарелки, чтобы отнести их на кухню. И, скрывшись от ее глаз, обратился к ней: – Энн, можно, я кое-что попрошу у тебя?

– Что именно? – спросила она подозрительным тоном.

– Ко мне приезжает погостить старый друг. Способна ли ты удостоить его благодати своего гостеприимства?

– Черт возьми, Эмилио! Неужели в Пуэрто-Рико закрылись все рестораны? Если слушать тебя и Джорджа, дело кончится тем, что мне придется кормить всех бродячих кошек на этом острове.

Выглянув из кухни, Эмилио прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, ухмыляясь, не одураченный ни на мгновение.

– Ну и кто к нам едет? – осведомилась она самым нелюбезным образом, не покоряясь его чарам.

– Дальтон Уэсли Ярброу, новоорлеанский Провинциал Общества Иисуса, родом из Уэйко, штат Техас, Ватикана Южных Баптистов, – церемонно проговорил он, став навытяжку, наподобие дворецкого, объявляющего о явлении нового гостя на бал.

Потерпев поражение, она обхватила голову руками:

– Барбекю. Жареные кукурузные клецки. Зеленая капуста, красная фасоль и арбуз. И ром Carta Blanca. Не знаю, что с собой делать, – удивилась она вслух. – И кто заставляет меня кормить незнакомцев?

– Ну, мэм, – произнес Эмилио Сандос с техасским акцентом, – один Д. У. Ярброу – это не чертова куча чужаков.

Она рассмеялась, вытащила из книжного шкафа за своей спиной томик в твердой обложке и запустила в него. Поймав книжку одной рукой, он швырнул ее обратно.

Больше об экспедиции они не говорили, однако перемирие было заключено.

* * *

– ДОКТОР КУИНН, Элейна Стефански говорит, что передача внеземлян – это обман. Ваши комментарии?

Джимми более не удивлялся, обнаружив репортеров у двери своего дома в восемь утра, как и тому, что все они, как правило, возводили его в доктора. Протолкнувшись сквозь толпу, он направился к своему «фордику». Бормоча «Без комментариев», Джимми сел за руль, толпа тут же сомкнулась вокруг автомобиля, выкрикивая вопросы, протягивая к нему микрофоны. Джимми опустил окно:

– Вот что, я не хочу никому отдавить ногу. Вы можете отступить на шаг? Мне надо на работу.

– Почему не было других передач? – спросил кто-то.

– Они молчат или мы не слушаем? – спросил другой голос.

– O, мы слушаем, – заверил их Джимми. Под внимательным присмотром всего научного сообщества и доброй части всего населения планеты, следившими за ним буквально через плечо, Джимми Куинн координировал работу радиоастрономов, старавшихся услышать новые передачи. Но таковых не было. – Мы даже послали им ответ, однако пройдет как минимум девять лет, прежде чем обнаружим, заметили ли они, как мы здесь голосим и машем руками, – проговорил он. – Послушайте, но мне пора ехать. На самом деле.

– Доктор Куинн, а вы слышали когда-нибудь монгольское горловое пение? Стефански говорит, что эту музыку переработали и вставили в файл SETI. Это правда?

– А как насчет суфиев, доктор Куинн?

Скептики начали затоплять сеть альтернативными толкованиями внеземной музыки, экспериментируя с полузабытыми народными мелодиями, проигрывая запись задом наперед или играя с частотой, чтобы показать, насколько чуждой можно сделать земную музыку, особенно в электронном исполнении.

– Действительно, вся эта музыка кажется странной. – Джимми до сих пор не овладел умением отъезжать, ни на кого не обращая внимания, однако он учился. – Однако она совершенно не похожа на то, что мы приняли. И я не доктор, хорошо?

С извинениями он вывел машину из тисков толпы и отправился к чаше радиотелескопа, где его уже ждала другая толпа.

* * *

МЕДИА В КОНЕЧНОМ СЧЕТЕ переключили внимание на другие предметы. Радиотелескопы планеты один за другим возвращались к тем проектам, которыми занимались до третьего августа. Однако в Риме шифрованные сообщения следовали своим привычным путем по освященной веками иерархической цепи Общества: от Отца-генерала – Провинциалу, от него – Ректору, от него – лично священнику с конкретным распоряжением. Следовало принять конкретные решения, организовать исследовательские коллективы.

Тома да Силва, тридцать первый генерал Общества Иисусова, сохранял уверенность в подлинности сигнала. Теологическое обоснование необходимости этой миссии было разработано за десятилетия до того, как появились какие-то соображения относительно существования во Вселенной других разумных существ: один только масштаб ее предполагал, что создана она не ради одних людей. Так. Но теперь появилось доказательство. У Бога есть и другие дети. И когда пришло время действовать, совершить какие-то поступки на основе этого знания, Томá да Силва процитировал простые и бесхитростные слова Эмилио Сандоса, с которым разговаривал в вечер открытия. «У нас просто нет альтернативы. Мы должны познакомиться с ними».

Личный секретарь Отца-генерала, Питер Лайнем, 30 августа 2019 года усомнился в этом, однако да Силва с улыбкой не стал обращать внимание на тонкость и хрупкость соломинки, на которой висели все их подробные и сложные планы полета к Поющим.

– А ты заметил, Питер, что вся музыка, похожая на внеземную, имеет сакральный характер? – спросил Отец-генерал, человек высокодуховный, но практически лишенный деловой сметки. – Суфийская, тантрическая, хуми. Меня это интригует.

Питер Лайнем не стал возражать, однако было очевидно, что, по его мнению, Отец-генерал погнался за тенью. На самом деле вся эта весьма дорогостоящая история уже раздражала его.

Заметив едва скрываемое неудовольствие своего секретаря, Тома да Сильва рассмеялся и, наставительно подняв палец, объявил: Nos stulti proptur Christum[43].

Ну да, подумал про себя Лайнем, совершенное послушание может потребовать от человека «безумия Христа ради», однако не исключает возможности оказаться обыкновенным дураком.

Через четыре часа, к удивлению и досаде Питера Лайнема и искренней радости Томá да Силвы, была получена вторая передача.

Вопреки недавнему падению интереса сигнал караулили несколько радиотелескопов. Слово «фальсификация» навсегда исчезло из употребления в обсуждении песен. И те немногие, которые по всему миру знали о планах иезуитов, готовивших полет к источнику музыки, ощутили огромное облегчение, смешанное с волнением и восторженным ожиданием.

* * *

В КОНЕЧНОМ ИТОГЕ не Джорджу и не Эмилио удалось убедить Энн Эдвардс присоединиться к их проекту. Это сделала автобусная авария.

Дальнобойщик, ехавший на восток по прибрежной дороге, резко свернул на обочину, чтобы объехать свалившийся на дорогу камень, однако слишком круто вывернул обратно. Грузовик на несколько мгновений выехал на встречную полосу и врезался в борт направлявшегося на запад автобуса, только что выехавшего из-за поворота. Водитель грузовика погиб. Двенадцать пассажиров автобуса скончались по пути в больницу, пятьдесят три получили более или менее легкие повреждения, несколько находились в истерике. К тому времени, когда Энн приняла вызов и добралась до госпиталя, приемная уже была полна расстроенных родственников и адвокатов.

В первую очередь она помогла определить очередность приема, а потом перешла в травматическое отделение, где часть дежурной бригады пыталась спасти женщину лет, как и она, шестидесяти с обширной черепно-мозговой травмой. Энн поговорила с ее мужем в приемной. Они оказались туристами из Мичигана.

– Я посадил ее у окна, чтобы ей было удобнее смотреть. А сам сел рядом с ней. – Он все прикладывал ладонь к той стороне своего лица, которую разбила при аварии его жена. – Эту поездку придумал я. Она хотела съездить в Феникс, к внукам. А я сказал нет, поедем в другое место разнообразия ради. Мы всегда ездили в Феникс.

Раздавленная сочувствием, Энн пробормотала нечто в том духе, что здесь сделают для его жены все возможное, и перешла к другому пострадавшему.

На заре кризис закончился, и пациенты отделения скорой помощи были отданы родным, распределены по палатам, направлены в реанимацию или морг. Уходя из госпиталя, Энн заглянула в оставшуюся открытой дверь и увидела мужчину из Мичигана, сидевшего в ногах постели жены, по лицу его бегали отблески огоньков окружавшей их техники. Энн хотела сказать ему что-нибудь утешительное, однако после проведенных на ногах ночных часов голову наполняла только усталость, и она сумела сказать только явную и неуместную бестактность:

– Ну, в следующий раз езжайте в Феникс, – после чего ей вдруг вспомнилась финальная сцена Богемы и, следуя либреттисту Пуччини, положила руку на плечо несчастного и шепнула: – Мужайтесь.

Когда она вернулась домой, Джордж не спал, оставался одетым и предложил бы ей кофе, однако она решила вымыться и урвать хотя бы несколько часов сна. Стоя под душем, намыливаясь, она посмотрела на собственную наготу, и ей мгновенно вспомнилась женщина, получившая при автокатастрофе травму головы. Она, эта женщина, находилась в хорошей форме, тело ее могло служить ей еще десятилетия, однако она никогда не узнает, что внуки ее выросли. Только что она находилась в государстве Пуэрто-Рико и за какую-то минуту перенеслась в государство Живых Овощей. Господи Иисусе, подумала Энн, поежившись.

Вытеревшись, она вышла из душа. Завернув полотенце тюрбаном вокруг головы и закутав махровым халатом свое выносливое тело, тело танцовщицы, прошлепала босыми ногами в столовую и села за стол напротив Джорджа.

– Вот что, – проговорила она. – Я с тобой.

До него не сразу дошло, на что она соглашается.

– Такая вот выходит чертовщина, – сказал Энн, заметив, что он ее понял. – Так в любом случае будет лучше, чем разбиться до полусмерти в туристическом автобусе во время отпуска.

* * *

ТРИНАДЦАТОГО СЕНТЯБРЯ Жан-Клод Жобер получил предложение по видео обсудить вопрос о выкупе оставшегося времени контракта с Софией Мендес. Личность, сделавшая это предложение, не назвалась, и, не имея другого выхода, Жобер отказался от видеообщения, но согласился открыть электронную переписку, которую можно было зашифровать и пропустить через несколько сетей. Жобер не был преступником, однако вел дело, связанное со сценами ревности, жестокими и враждебными чувствами, затяжными спорами, – ему приходилось соблюдать особую осторожность.

Возобновляя контракт на собственных условиях, он указал, что недавно потерпел ущерб от действий мисс Мендес, посему контракт ее с Жобером пришлось продлить. Способен ли потенциальный покупатель приобрести права на семь с половиной лет? Способен. Жобер назвал цену и возможную рассрочку, предполагая, что контрагент будет выплачивать стоимость в течение десяти лет. Собеседник назвал более низкую цену, но с выплатой наличными. Была установлена взаимоприемлемая сумма. Жобер упомянул, что предпочтет, конечно, сингапурские доллары. Последовала небольшая задержка. Предложили злотые.

На сей раз пришлось подумать Жоберу. Курс польской валюты не был стабилен, однако существовала интересная возможность быстро заработать на разнице валют.

Он согласился, ударили по рукам. И, увидев пробежавшую по экрану вереницу цифр, Жан-Клод Жобер убедился в том, что сделался несколько богаче. Bonne chance, ma cherie, подумал он.

* * *

ЧЕТЫРНАДЦАТОГО СЕНТЯБРЯ была принята третья передача с альфы Центавра, через пятнадцать дней после второй. Посреди всеобщего ликования персонал обсерватории Аресибо позволил себе забыть свою первоначальную реакцию на крохотную, ледяную с вида женщину, своей профессией угрожавшую самой их работе, и немноголюдная прощальная вечеринка Софии Мендес стала частью общего восторга. Джордж Эдвардс заказал подвоз угощений в местное кафе, и немалое количество народа заскочило, чтобы перехватить пиццу или пирожок и пожелать ей удачи. Где-нибудь. Лучше подальше от Аресибо, полагали они с любезной миной, но тем не менее вполне серьезно. София воспринимала их прощальные комплименты с изящной прохладцей, но явно стремилась удалиться. Ее контрактные взаимоотношения с доктором Яногути были прекращены, она попрощалась с Джимми Куинном и поблагодарила Джорджа Эдвардса, попросив его передать наилучшие пожелания своей жене и доктору Сандосу. Джордж с таинственной улыбкой на устах предположил, что все они еще встретятся, тем или иным образом.

Явившись к концу дня в свои апартаменты, выкрутившись из тисков непрестанных трудов последних недель, София повалилась на постель и попыталась не разрыдаться.

Чепуха, сказала она себе, будем жить дальше. И тем не менее сочла необходимым предоставить себе день отдыха, прежде чем информировать Жобера о том, что готова к следующей работе. В августе он связывался с ней по поводу затеваемого иезуитами полета на астероиде. Работа будет интересной. В ее ситуации присутствуют и некоторые утешения, напомнила она себе.

К острому разочарованию Сандоса, иезуиты ограничились тем, что выразили готовность заключить с ней новый контракт через Жобера. Степень потрясения Эмилио удивила ее. Бизнес есть бизнес, сказала она Сандосу, напомнив ему о его же собственных словах: о том, что он не имеет права судить. Сама она не питала никаких надежд, и посему разбиваться было нечему. Отчего ему стало только хуже. Странный человек, решила она. Умный, но наивный. И, по ее мнению, слишком медленно реагирующий на изменение ситуации. Впрочем, все люди таковы.

Распустив привычный шиньон, она улеглась в ванну, намереваясь мокнуть в ней до тех пор, пока вода не остынет. Ожидая, пока ванна наполнится, она принялась перебирать почту, на тот случай, если в ней найдется нечто достойное немедленного внимания.

София дважды прочитала присланный ей протокол, но так и не сумела до конца поверить собственным глазам. Злость на Пегги Сун, устроившую этот жестокий розыгрыш, душила ее. Трясущимися руками, ошеломленная силой собственного гнева, София отключила воду, вновь завязала волосы пучком и принялась за работу, пытаясь взломать код файла и проследить его до Сун, одновременно придумывая достаточно жуткое возмездие, чтобы отплатить этой женщине за бесцельный, бессердечный…

И только через несколько минут сообразила, что Пегги здесь совсем ни при чем. Код принадлежал Жоберу. София сама написала его в самом начале совместной деятельности. За годы он претерпел некоторые изменения, однако в собственном стиле она не могла ошибиться.

Работая с документом, она убедилась в том, что трансакция действительно произошла. Обратившись к Международной валютной бирже, она заметила, что Жобер за ночь, сохранив в активе злотые, выиграл 2,3 процента.

Сингапур пошел вниз; везение в очередной раз не отказало французу. Однако сеть не могла подсказать ей происхождение денег. Кто на всем белом свете мог сделать ей такой подарок? – гадала она, теперь уже действительно испугавшись. Жобер являлся вполне разумным агентом, на него вполне можно было работать, он никогда не просил ее сделать что-либо нелегальное или неприятное. Впрочем, как знать.

Итак, должен существовать официальный документ о переходе прав на нее. София запросила отчетность по ее зарегистрированному в Монако контракту, думая только о том, кому же теперь принадлежит. Какому кровожадному вампиру?

Найдя нужный файл, она прочла последнюю строчку и откинулась на спинку стула, прикрыв рот ладонью, едва не задохнувшись при этом.

Контракт закрыт. Свободный агент. За справками обращаться к бывшему обладателю прав.

И тут до слуха ее невесть откуда, издалека наверное, донесся стон. Ничего не замечая, она подошла к окну, откинула занавеску, разыскивая взглядом чье-то дитя, по всей видимости, рыдавшее где-то неподалеку. Такового, естественно, рядом не оказалось, на улице вообще царила полная тишина. А потом София отправилась в ванную, чтобы прочистить нос, умыться и подумать о том, что делать дальше.

* * *

КОГДА ДВА ВЕЧЕРА спустя прозвенел звонок, Энн Эдвардс подошла к двери и увидела Эмилио, вновь превратившегося в мальчишку, стоявшего за спиной высокого худощавого священника на пятом десятке лет.

Потом, уже ночью, когда они с Джорджем наконец остались вдвоем в своей спальне, Энн с округлившимися глазами призналась мужу едва слышным, задушенным голосом:

– Более уродливого человека я не встречала во всей своей жизни. Даже не знаю, кого я наделась увидеть, но… вау!

– Черт! Как кого, техасского иезуита! Мне представлялся любитель сигарет «Мальборо», одетый как отец Гвидо Сардуччи[44], – шепотом признал Джордж. – Иисусе. Скажи мне, можно ли вообще посмотреть ему в глаза?

– Можно, если они оба будут смотреть на тебя, – решительно заявила Энн.

– А мне он нравится, этот Д. У., в самом деле нравится, однако во время обеда мне все хотелось накинуть ему на голову мешок, и я гадал, обидится ли он, – вдруг сломался Джордж.

Тут лопнуло и терпение Энн, так что они немедленно повалились друг другу в объятья – со смущением и стыдом, смеясь против воли, пытаясь по возможности сохранять тишину, поскольку объект их веселья находился в гостевой комнате в конце коридора.

– О боже, какие же мы скверные люди! – вздохнула Энн, безуспешно пытаясь взять себя в руки. – Это ужасно. Но, блин! Этот глаз, гуляющий по собственной воле!

– Бедолага, – негромко проговорил Джордж, наконец овладевший собой и пытавшийся выразить симпатию к гостю. Наступило мимолетное молчание, пока оба они пытались представить себе Д. У.: длинный, перебитый и съехавший в сторону нос, косой глаз, открывающая зубы губошлепистая улыбка, а заодно и лохматая шевелюра.

– Сам знаешь, я женщина не жестокая, – умоляющим тоном прошептала Энн. – Но мне все время хотелось как-то привести его в нормальный вид, понимаешь?

– Ну разве что если мы наденем мешки? – предположил Джордж. Энн, скуля и стеная, держась за живот, рухнула на кровать и уткнулась лицом в подушку. Полностью обессилевший Джордж последовал примеру жены. Впрочем, вечер этот действительно был вечером смеха и ни в коем случае не за счет Д. У. – до тех пор пока Эдвардсы после полуночи не добрались до своей спальни.

– Доктор Энн Эдвардс и мистер Джордж Эдвардс, – официальным тоном Эмилио представил своего гостя еще в дверях. – Позвольте представить вам Дальтона Уэсли Ярброу, новоорлеанского Провинциала Общества Иисуса.

– Я из Уэйко, Техас, мэм, – обозначил вступление Д. У. Ярброу.

– Да, слышала, Ватикана Южных Баптистов, – проговорила Энн. Если она успела уже испугаться своего гостя, то не проявила тогда ни малейшего признака страха. Она приняла предложенную гостем руку, зная, что ждет ее, но готовая к дальнейшему развитию событий.

– Именно! Довольствую познакомиться с вами, мэм. Милио много рассказывал мне о вас, – продолжил Д. У. с улыбкой… чистейшее злорадство гнездилось в его смотревших в разные стороны глазах. – И позвольте, так сказать, лично выразить вам глубочайшее соболезнование всего штата Техас по поводу унизительного поражения Кливленда от Далласа, понесенного в Мировой серии в прошлом году.

– Что ж, каждому из нас приходится нести свой крест, отец мой, – отважно вздохнула Энн. – И техасцу бывает трудно служить Мессу, когда вся конгрегация молится: о, Господи Иисусе, пошли нам еще один нефтяной бум – уж на сей-то раз, обещаем, что не просрем его, как в прошлый раз.

Д. У. громогласно расхохотался, все моментально сложилось пучком и завертелось. Эмилио, волновавшийся по поводу того, что эти близкие ему люди могут не понравиться друг другу, позволил себе робкую, как заря, улыбку, отправился к стоявшему в углу креслу и упокоился в нем, созерцая начинающееся представление… точнее, шоу. Разговор за обедом получился острым и пестрым, прямо как соус к барбекю, и скоро обрел центр тяжести в сфере политики, в частности, о начале предвыборной президентской кампании, в которой Техас, как всегда, принимал самое заметное участие.

– Но страна уже выбирала техасцев на этот пост, – возразил Джордж.

– И вы всякий раз трусливо сплавляли их на родину после одного срока! – возопил Д. У.

– Линдон Джонсон, Джордж Буш, – продолжал наступление Джордж.

– Нет, нет и еще раз нет. Какой из Буша техасец? – настаивал на своем Д. У. – Настоящий техасец никогда не станет использовать слово «лето» в качестве глагола.

Не говоря ни слова, Эмилио передал Энн салфетку, в которую она тут же уткнулась носом.

– Гибсон Уитмор, – продолжил Джордж.

– Ну лан. Лан. Признаю, это ошибка. Он не вылил бы воды из своего сапога, если бы к каблуку не была присобачена соответствующая инструкция. Только Салли – хорошая тетка. Все вы ее полюбите, гарантирую.

– Кстати, если вы поверите мне, – проинформировал присутствующих Эмилио, – скажу, что Д. У. располагает большой частицей Подлинного Креста Господня, которую вы, быть может, решите приобрести.

Прошло три часа после того, как все они сели за трапезу, когда Ярброу нерешительно отодвинулся от стола, объявил, что сыт по горло, после чего пересказал один за другим три анекдота, от которых все прочие покатились от хохота, до боли в животах и щеках. Тем не менее прошел еще час до того, как все четверо поднялись и начали относить бокалы и тарелки на кухню. Где наконец под ярким светом этой комнаты открылась подлинная цель визита Д. У. Ярброу.

– Ну, люди, в том месте, откуда я прибыл, посреди дороги можно найти только желтую разметку и дохлого броненосца, – объявил Д. У., упираясь руками в притолоку над головой и потягиваясь, словно горилла. – Поэтому я выкладываю теперь все как на духу. Я намереваюсь рекомендовать Отцу-генералу, да благословит Господь его узкую португальскую задницу, чтобы он в свой черед благословил Эмилио продолжать этот астероидный бизнес, а заодно и вас обоих, если хотите. Утром я говорил с молодым Куинном, он в порядке насчет всей истории.

Джордж, складывавший тарелки в моечную машину, остановился:

– И всего-то? Без тестов, без собеседований? Вы серьезно?

– Я серьезен, как гремучая змея, сэр. Всех вас уже детально изучили, даю вам полную гарантию. По всем общественным материалам и так далее.

По совести говоря, на изучение их квалификации были потрачены сотни человеко-часов, за которыми последовали ожесточенные споры относительно включения неиезуитов в церковную экспедицию. Богатый исторический опыт высказывался в пользу смешанных экипажей, сама логика миссии требовала подбора людей с максимально широким опытом, однако заручившись и тем, и другим, и третьим, Отец-генерал да Силва в конечном итоге остановился на выборе в пользу того, что казалось ему волей Бога.

– То есть мы только что прошли собеседование? – спросила умница Энн.

– Да, мэм. Можно сказать и так. – Несколько умерив акцент и цветистость выражений, Д. У. продолжил: – Эмилио был избран с самого начала. Способности на месте. Взаимоотношения тоже. Мы могли бы пинать балду еще какое-то время, выискивая неувязанные концы и предусматривая любые возможности, но думаю, полет состоится. Конечно, в том случае, если всем вам удастся в течение нескольких месяцев сохранять спокойствие при виде моего лица.

Энн выписала внезапный пируэт, вдруг обнаружив, что стеклянная посуда в раковине требует от нее самого пристального внимания. Она постаралась, чтобы никто не заметил, что плечи ее дрожат.

– Так вы тоже летите? – с достойной восхищения сдержанностью спросил Джордж.

– Да, сэр. Отчасти поэтому Отец-генерал уверен в том, что расценки, так сказать, установлены правильно. Понимаете, в нашем коллективе должен присутствовать человек, способный пару-тройку раз накрутить хвосты экипажу. Потом, как вы помните, у нас остается открытой проблема посадки на планету. Если мы найдем ее.

– Можно попросить Скотти спустить нас по лучу[45], – бойко проговорила Энн, наконец набравшаяся сил, чтобы посмотреть в лицо гостю в тот самый момент, когда Эмилио со стопкой тарелок скользнул в кухню под рукой Д. У.

– Я представлял себе, что мы должны располагать чем-то вроде космолета, доставляющего с Земли на орбиту, – проговорил Джордж. – Конечно же, то, что у Поющих есть радио, не позволяет нам предполагать, что у них есть также аэропорты…

– Итак, задача заключается в том, чтобы обнаружить какой-нибудь плоский участок на этой планете, в каком-то тихом уголке или пустыне, чтобы приземлиться, поскольку патентованной взлетно-посадочной полосы там никто нам не предоставит. Потом на мягкой почве может подломиться шасси, и экипаж окажется тогда в затруднительном положении. – Д. У. помолчал. – Впрочем, нам было бы лучше воспользоваться аппаратом вертикального взлета-посадки, как считаете?

– Д. У. служил в морской пехоте, – пояснил Эмилио, взяв в руки посудное полотенце, чтобы вытирать вымытые Энн фужеры и рюмки. Привычное умение сохранять бесстрастную мину все чаще отказывало ему в эти дни. Лицо его постепенно осваивало привычку следовать за выражением глаз. – Кажется, я еще не упоминал об этом.

Энн искоса бросила взгляд на Д. У.

– Какое-то ужасное чувство подсказывает мне, что вы не намереваетесь сообщать нам о том, что служили в армии в должности капеллана.

– Да, мэм, не собираюсь. Это было в конце восьмидесятых, начале девяностых… как вы понимаете, до того, как я заступил на пожизненную службу в мундире Лойолы. Тогда я летал на «харриерах». Вот так. Представьте себе.

Энн, не вполне понимавшая назначение этой информации, тем не менее попыталась усвоить ее. Оставалось только понять, каким образом Д. У. при его косоглазии воспринимал глубину пространства. А потом вспомнила Лероя Джонсона, бейсболиста из высшей лиги, который при таком же косоглазии регулярно выбивал больше 0,290, и поняла, что, должно быть, мозг каким-то образом компенсировал за них эту проблему.

– Но простой самолет использовать нельзя, – сказал Джордж. – Нам придется заказать космический самолет с теплозащитой, способной защитить аппарат от перегрева при посадке.

– Да, ребята, поработайте над этим, – ухмыльнулся Д. У. – Однако выходит, что пилотирование аппарата с вертикальным стартом в чем-то сродни управлению при посадке на астероид, потому что на тамошних камнях тоже нет посадочных дорожек. А значит, старый летчик-истребитель вполне может пригодиться для такой работенки.

На сей раз даже Энн поняла последствия.

– Жутко, правда? Нужна чертова уйма везения. Как говорят у нас дома, если ты видишь черепаху на столбе своих ворот, то можешь не сомневаться в том, что она залезла туда не своими ногами. – Д. У. проследил за тем, как Энн и Джордж переглянулись, а затем продолжил: – Наш генерал, Тома да Силва собственной персоной, кажется, полагает, что Бог бродит по нашим окрестностям и раскладывает черепах по воротным столбам. Об этом я не слышал, но вынужден признать, что сама идея заставила меня потратить не одну долгую ночь на размышления. – Д. У. вновь потянулся и криво улыбнулся обоим. – Я по-прежнему числюсь в резерве и выполняю норму полетных часов. И следующие часы практики потрачу на отработку посадки. Будет интересно. Так в какую сторону мне пройти к гостевой комнате, которую вы столь любезно предложили мне, доктор Эдвардс?

* * *

– НУ, УКАТАЙ МЕНЯ НАСМЕРТЬ! – воскликнул Йен Секидзава, вице-президент Астероидного горнорудного отделения корпорации Обаяси, штаб-квартира которого располагалась в Сиднее. – Это же Софи! Какая радость снова видеть тебя, детка! Сколько же прошло? Три года?

– Четыре, – поправила его София, невольно чуть отодвигаясь от своего экрана, словно медвежьи ручищи Йена могли дотянуться до нее со своими объятиями через всю разделявшую их электронную дистанцию. – И я рада новой встрече. Вы все еще довольны моей системой? Она по-прежнему соответствует вашим требованиям?

– Подходит, как палка к дырке, – проговорил Йен, ухмыльнувшись, когда глаза ее округлились. Дед его и бабка были родом с Окинавы, однако сам он и словарный его запас являлись чисто австралийскими. – Наши парни могут ужраться до поросячьего визга, но все равно вернутся с товаром. С тех пор как ты сделала для нас эту работу, прибыль выросла на двенадцать процентов.

– Приятно слышать, – проговорила София с нескрываемым удовлетворением. – Я хочу попросить тебя об одной любезности, Йен.

– Проси что угодно, моя красавица.

– Моя просьба имеет конфиденциальный характер. Я хочу сделать тебе доверительное деловое предложение.

– Жобер занялся грязными делишками? – спросил он, задумчиво щурясь.

– Нет, теперь я независима, – ответила она с улыбкой.

– Честное слово? Софи! Прекрасно! Так это твой собственный проект или ты кого-то представляешь?

– Представляю клиентов, желающих остаться неизвестными. И если мое предложение тебе интересно, надеюсь, что сделать этот шаг ты можешь в рамках собственной компетенции.

– Присылай предложение, и я сразу возьмусь за дело, – проговорил он без колебаний. – Если что, я сотру код и никто ничего не узнает, так, любка?

– Спасибо тебе, Йен. Рассчитываю на твою помощь, – сказала София. Закончив видеозвонок, она отослала код.

* * *

ПРОЧИТАВ ЕЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ, Йен Секидзава погрузился в задумчивость. Софии был нужен достаточно внушительный астероид, предпочтительно бывший в употреблении, с ледяной шапкой и содержащий много силикатов, более-менее цилиндрический вдоль продольной оси; с помещениями для экипажа из восьми человек, с двигателями и горнодобывающими роботами, либо новыми, либо побывавшими в эксплуатации. Он попытался представить себе, кому и зачем может понадобиться такая штуковина. Для фабрики наркотиков? Но зачем на ней горнодобывающее оборудование? Ну, конечно, лед, но зачем им столько силикатов? Он так и этак покрутил в уме этот комплекс, но так и не пришел к какому-то практичному результату.

С его личной точки зрения, все было очень мило. До явления Софии с ее магическим ИИ, старатели-оззи[46], австралийцы то есть, скакали с камня на камень, мечтая наткнуться на такой, который одним махом окупит стоимость всего оборудования, принадлежащего Обаяси, и даст доход. Девяносто девять из каждой сотни старателей разорялись или сходили с ума, а то и, соединив оба сомнительных приобретения, бросали свой последний астероид со всем арендованным оборудованием. Права возвращались к Обаяси, фирма эвакуировала оборудование, когда это было выгодно. Он располагал как минимум дюжиной скал, вполне подходящих клиенту Софии.

«Ах ты, блин, ах ты, срань, ах ты, бедняжка!» – вскричала прекрасная принцесса, помахав деревянной ногой в воздухе, – продекламировал он нараспев – в кабинете, кроме него, никого не было.

София предлагала хорошие деньги. Он мог бы провести операцию по графе «реализация устаревшего оборудования». Сами камни практически не стоили ни хрена. Так почему же не продать одну штучку, подумал он. И вообще, кого интересует, что именно с ним происходит?

Ожидая ответа Йена Секидзавы на свое предложение, София Мендес смотрела из окна на старую часть Иерусалима и спрашивала себя о том, что именно привело ее в этот город.

В первые часы свободы она решила просто жить так, как жила прежде. Она сообщила иезуитам в Рим о своем новом статусе, заверила их в полной готовности действовать в качестве основного подрядчика на прежде обсужденных условиях и договорилась о том, что новый контракт перепишут на ее имя.

Контракт предусматривал тридцатипроцентный аванс, и София, понимая, что может вести работу из любого места в мире, воспользовалась этими деньгами для того, чтобы оплатить поездку в Израиль. Почему?

Оставшись без матери, зажигавшей свечи в шаббат, и без отца, выпевавшего древние благословения над хлебом и вином, она потеряла соприкосновение с религией своего изувеченного детства. Однако после долгих скитаний по миру она ощущала потребность каким-то образом вернуться домой, убедиться в том, что она еще способна принадлежать к какому-то месту. Ничто не звало ее в Стамбул – теперь мирный, утихомирившийся, добившись собственного разрушения. Любые связи с Испанией были слишком сомнительны, носили ненадежный и исторический, по сути, характер. Итак, остается Израиль. Родина по умолчанию, решила она.

В первый же проведенный в Иерусалиме день застенчиво, впервые в жизни, она посетила миквэ, место ритуального омовения. Выбрала она ее наугад, не зная, что так поступают израильтянки, готовящиеся к свадьбе.

Дама, обслуживавшая это заведение, сначала решила, что София собирается замуж, и очень расстроилась, обнаружив, что у нее нет молодого человека.

– Такая красотка! Такое восхитительное тело! Какая потеря! – воскликнула женщина, улыбаясь смущенной Софии. – Так что оставайся здесь! Сделаешь алию, найдешь хорошего еврейского парня, естественно, наделаете кучу очаровательных детишек!

Возражать против доброжелательного совета противоестественно, и она вообще удивилась тому, что хотела бы это сделать, пока ее обихаживали и очищали – волосы, ногти… обмывали, разглаживали, натирали, освобождали от косметики, пыли, от прошлого. Почему же и не остаться, спросила она себя.

Потом ее, завернувшуюся в белую простыню, проводили к собственно купальне-миквэ и предоставили возможность самой сойти по кафельным ступенькам, составлявшим причудливую мозаику, в теплую чистую воду. Работница миквэ остановилась за приоткрытой дверью, помогла ей вспомнить еврейские молитвы и напомнила:

– Три раза, с головой, так чтобы ни один кусочек тебя не торчал над водою. И не торопись никуда, моя дорогая. А теперь я оставлю тебя.

B третий раз вынырнув из воды, убрав со лба волосы и вытерев глаза, София ощутила себя невесомой и парящей во времени, пока слова древних молитв проплывали в ее памяти. Существовало молитвенное благословение на вкушение первого плода после зимней нужды, вспомнила она молитву, произносимую ныне перед новым началом, перед поворотной точкой в жизни: Да будешь ты благословен, владыка Вселенной, давший нам жизнь, поддерживающий нас и позволивший нам дожить до этого дня…

Быть может, связанные с миквэ разговоры о замужестве и детях напомнили ей об Эмилио Сандосе. После той последней ночи с Жобером София Мендес держалась в стороне от мужчин – их было в ее жизни слишком много, и пришли они слишком рано. Но даже при всем этом она находила священнический целибат варварством. Все, что она знала о католицизме, вселяло в нее отвращение – эти гонения, эту концентрацию внимания на смерти, на мученичестве, уже сам главный символ его, являвшийся инструментом римского карательного правосудия, потрясающим в своей жестокости. Первоначально работа с Сандосом воспринималась ею как акт героического самопожертвования: сотрудничество с испанцем, всегда в черной рясе, наследником инквизиции и изгнания, адептом пиратской религии, забравшей хлеб и вино у шаббата и превратившей их в плоть и кровь.

Однажды вечером у Джорджа и Энн она даже бросила ему вызов под расслабляющим воздействием рома Ронрико:

– Объясните мне смысл мессы!

В наступившей тишине он замер, разглядывая свою тарелку и куриные кости на ней.

– Возьмем, к примеру, Звезду Давида, – наконец проговорил Эмилио. – На мой взгляд, чрезвычайно могущественный символ – Божественное начало нисходит вниз, человеческое восходит вверх. В центре, на пересечении, человеческое и Божественное встречаются. Именно в этой области и происходит месса.

Он поднял глаза, полные светлой искренности, и взгляды их соприкоснулись.

– Насколько я понимаю, в этом месте Божественное и земное сливаются воедино. Возможно, в качестве обетования. Того, что Бог низойдет к нам, если мы протянем к нему руки, и того, что такое повседневное действие, как вкушение хлеба и вина, может преобразиться и стать священным таинством. – Затем чистая, как восход, улыбка осветила его смуглое лицо. – И ничего умнее этих немногих слов, сеньорита Мендес, я вам не скажу – после трех рюмок рома и в конце долгого рабочего дня.

Возможно, призналась она себе, что один из них ошибается. По невежеству. Или из предрассудков. Сандос не пытался обратить ее. Он явно обладал впечатляющим интеллектом, а кроме того, казался ей чистосердечным и законченным как личность. Она не знала, что делать с его верой в то, что Бог призывает их вступить в контакт с Поющими. Среди иудеев были такие, кто верил в то, что Бог пребывает в мире и действует активно и целеустремленно. После Холокоста сторонников этой идеи существенно поубавилось.

Жизнь, однако, убедила Софию в том, что ее собственные молитвы об избавлении остаются неуслышанными, если только не верить в то, что Жан-Клод Жобер был посланцем Господним. Тем не менее Израиль восстал из пепла шести миллионов. Жобер вывез ее из Стамбула. Она была жива. И теперь свободна.

В тот день София покинула миквэ с острым ощущением собственного предназначения, а когда вернулась в свою комнату, немедленно позвонила в Сан-Хуан Сандосу и самым ровным тоном, без ложной скромности или бравады сказала:

– Мне хотелось бы принять участие в вашем проекте. Не только на стадии подготовки к полету, но и стать членом экипажа. Мой бывший брокер в состоянии предоставить вам должные оценки моих компетенций для подобного предприятия. Я быстро приспосабливаюсь к изменившейся ситуации, обладаю чрезвычайно широким опытом, как техническим, так и культурным. И я могу под совершенно иным ракурсом представить проблемы, с которыми предстоит столкнуться экипажу, что также может оказаться полезным.

Он не проявил и тени удивления, но корректно и с уважением объявил, что передаст ее предложение своему начальству.

А потом была встреча с этим эксцентриком, этим Ярброу. Он сыпал анекдотами, задавал лукавые, но проницательные вопросы, дважды по-настоящему рассмешил ее, но в итоге проговорил на своем неподражаемом диалекте:

– Итак, милая моя, наша Компания уже нанимала тебя, потому что ты сметливей черта и запрягаешь мгновенно, умеешь работать за шестерых мулов и ладишь со всеми теми, кого мы уже избрали. И я рассчитываю на то, что ты способна понять все что угодно, если только захочешь, что, наверное, важнее всего прочего, если мы действительно встретим этих Певцов. Но что убеждает меня, человека столь же уродливого, как пара жаб в болотной луже, это то, что твое присутствие внутри этого камня в течение шести или восьми месяцев полета не позволит нам выцарапать свои собственные глаза. Мне, конечно, придется связаться с боссом, однако в том, что касается меня, если ты согласна, то считай, что ты уже с нами.

Она недоуменно посмотрела на него:

– Это означает «да»?

Он ухмыльнулся в ответ:

– Да.

Из своего окна она могла видеть Котель, Западную стену.

Шорох молитв отсюда невозможно было услышать, тем не менее она прекрасно видела приливы и отливы публики, туристов и паломников, указующих, молящихся, проливающих слезы, заталкивающих в щели между древних камней небольшие записки с прошениями и благодарными молитвами. И она поняла, зачем приехала сюда. Она приехала в Израиль для того, чтобы попрощаться с прошлым.

Компьютер звякнул, извещая о прибытии почты, открыв файл, она прочла короткий ответ Йена Секидзавы и улыбнулась.

– Готово, – значилось на экране.

* * *

В ТОМ ГОДУ несколько великолепных образчиков искусства эпохи Ренессанса были без огласки проданы частным лицам. На аукционе в Лондоне удалось найти цену ранее считавшемуся бесценным собранию восточного фарфора. Давно покоившиеся в чьих-то руках объекты недвижимости и портфели ценных бумаг появлялись на рынке – в заранее просчитаное время и в старательно выбранных местах, где продажа могла принести значительный доход.

Речь шла о получении прибыли, ликвидации некоторых активов, перемещении капитала. Необходимая сумма, как и предсказывала София Мендес, отнюдь не являлась ничтожной, однако нельзя было сказать, что Общество понесло существенный ущерб, она даже не повлияла на миссии Ордена Иисуса и его благотворительные проекты, оплачивавшиеся из регулярных поступлений от образовательных и исследовательских заведений, арендных соглашений и патентных лицензий. Накопленная таким образом сумма помещалась в надежный и осмотрительный венский банк.

Рассеянные по всему миру иезуиты, следуя инструкции, мониторили общественные и частные новостные сети на предмет любых упоминаний о финансовой деятельности и передавали такую информацию в кабинет номер 5 Отца-генерала. Весь тот год подобная информация не поступала.

Глава 14

Неаполь

Май 2060 года

ДАЖЕ ВЕЗУВИЙ НЕ В СОСТОЯНИИ навсегда задержать весну. Когда потеплело, Эмилио Сандос обнаружил, что ему лучше спится на открытом воздухе, под колыбельную волн и птичьих криков, на прогретом солнцем камне. Ему даже казалось, что солнечный свет, прикасаясь к закрытым глазам, изгоняет тьму даже из снов; он все реже просыпался в поту от ощущения дурноты. Иногда приходили сны загадочные, а не устрашающие. Или злые.

Он находился на пляже, с какой-то девочкой из Ла-Перлы. Он извинялся, потому что, хотя ладони его во сне были целыми, он более не мог показать никаких магических фокусов. Девочка смотрела на него странными и прекрасными, с двойной радужкой, глазами варакхати.

– Хорошо, – проговорила она с уверенной практичностью подростка. – Тогда выучи новые фокусы.

– Padre, c’è qualcuno che vuol vedervi[47].

Тяжело дыша, потеряв ориентацию, он сел. Эмилио до сих пор слышал голос приснившейся девочки, и ему почему-то казалось важным не забыть эти слова, прежде чем у него появится время обдумать их. Он потер глаза тыльной стороной предплечья, сопротивляясь желанию накричать на будившего его мальчика.

– …un uomo che vuol vedervi[48].

Тут человек хочет повидать вас, говорил мальчик. Как его звали? Джанкарло. Ему десять лет. Мать его, зеленщица, поставляет овощи в какие-то неапольские рестораны. Иногда, когда в приюте обнаруживалась какая-то недостача, то есть в том случае, если в трапезной столовалось больше народа, Джанкарло доставлял овощи на кухню. После чего часто крутился возле дома, надеясь, что его пошлют с каким-нибудь поручением – с письмом к заболевшему священнику, может, попросят помочь ему, Сандосу, подняться по лестнице.

– Grazie, – проговорил Эмилио, надеясь, что по-итальянски это слово значит «спасибо», но тем не менее не испытывая в этом уверенности. Он хотел сказать мальчику, что теперь способен осилить лестницу на своих двоих, однако не мог подыскать нужных слов. Это же было так давно.

Собравшись с силами, он осторожно встал и неторопливо спустился с громадного, обветренного непогодой камня, служившего ему убежищем, нащупывая опору босыми ногами, и вдруг вздрогнул всем телом, когда Джанкарло разразился потоком итальянского дисканта. Парень говорил слишком быстро, слишком сложно для того, чтобы его можно было понять, и Эмилио разобрала ярость, вызванная тем, что нужно было отреагировать на нечто, сейчас непосильное ему, и отчаянием от того, что слишком многое было ему не по плечу.

Тихо ты, приказал он себе. Мальчик ни в чем не виноват. Хороший парень, наверное, ему интересно иметь дело с босым человеком, не снимающим перчатки…

– Прости, я тебя не понимаю. Прости, – сказал он наконец, вновь пошевелившись, надеясь на то, что тот поймет интонацию. Мальчик кивнул и протянул ему руку, которую он не осмелился принять перед последним прыжком на землю.

Интересно, знает ли Джанкарло о его ладонях, и испугают ли они его. Пройдет еще неделя, прежде чем он снова попробует надеть протезы. А сейчас на нем были предоставленные Кандотти перчатки, оказавшиеся, как и предсказывал Джон, надежным и простым решением некоторых проблем.

Эмилио на какое-то время припал спиной к камню, a потом улыбнулся и кивнул головой в сторону длинной каменной лестницы. Джанкарло ответил ему улыбкой, и они пошли в дружественном молчании. Мальчишка во время подъема держался, перепрыгивая со ступеньки на ступеньку обеими ногами, расходуя энергию с щедростью молодого и здорового организма, чувствовавшего себя неуютно в обществе увечного. Поднимались они не быстро, но преодолели весь подъем, остановившись всего несколько раз, и то ненадолго.

– Ecco fatto, padre! Molto bene![49] – проговорил Джанкарло поощряющим и несколько покровительственным тоном, присущим доброжелательным взрослым, обращающимся к малому дитя, справившемуся с очень простым делом.

Распознав и слова, и настроение, Эмилио вовремя понял, что ребенок намеревается похлопать его по спине; заранее приготовившись к прикосновению, он сумел перенести его, самым серьезными образом еще раз поблагодарил его, теперь с полной уверенностью в том, что слово grazie принадлежит итальянскому языку, и опять пошатнулся, согретый доброжелательностью этого мальчика и одновременно убитый скорбью о другом ребенке. Жестом и улыбкой, потребовавшими от него основательных усилий, он отпустил Джанкарло. А потом присел на каменную скамью, поставленную наверху лестницы, чтобы отдохнуть перед входом.

Привычка к повиновению еще не исчезла из его души; ему сказали: приди, и он пришел, хотя сердце его колотилось от страха. Ему пришлось потратить больше времени на то, чтобы овладеть собой, чем для того, чтобы подняться наверх от пляжа. Распорядок дня, регулярные трапезы, регулярные упражнения по распоряжению Отца-генерала сделали свое дело.

Получив половину шанса, тело его исцелялось, восстанавливало себя. Совместными усилиями, пошутила бы Энн. Силами двух континентов.

Иногда ему вспоминался тот странный покой, который он ощущал в самом конце обратного пути, глядя, как кровь сочится из его рук, и думая: это убьет меня, и тогда я смогу перестать пытаться что-то понять.

Ему тогда хотелось понять, ожидал ли Иисус благодарности от Лазаря, вышедшего из гроба. Возможно, что Лазарь также разочаровал всех.

* * *

ЕГО ОЖИДАЛ невысокий коренастый мужчина, уже даже не средних лет, в черной ермолке и простом темном костюме. Раввин, подумал Эмилио, ощущая, как екнуло его сердце. Должно быть родственник Софии, какой-нибудь троюродный брат, явившийся, чтобы потребовать отчета обо всех обстоятельствах.

Мужчина повернулся на звук шагов Эмилио. И с чуть печальной улыбкой сквозь окладистую и курчавую, уже заметно поседевшую бороду проговорил:

– No me conoces[50].

Сефардский раввин вполне мог обратиться к нему по-испански, однако не стал бы столь фамильярно начинать разговор с незнакомцем. Эмилио ощутил, что сползает к беспомощному разочарованию, и отвернулся.

Однако мужчина заметил его волнение и, похоже, ощутил хрупкость состояния духа.

– Прости меня, отец мой. Конечно, ты не в состоянии узнать меня. Когда ты улетел, я был еще мальчишкой, даже не брился еще. – Усмехнувшись, он показал на свою бороду. – И смотри-ка, по-прежнему не бреюсь.

Смутившись, Эмилио начал было извиняться, но невольно попятился, поскольку незнакомец вдруг разразился потоком латинских ругательств и насмешек, грамматически безупречных, но чудовищно оскорбительных.

– Фелипе Рейес! – выдохнул Эмилио, оставшись с открытым от удивления ртом. Он отступил на шаг, пытаясь справиться с собой. – Не верю своим глазам. Фелипе, ты уже старик!

– Подобные вещи случаются, если проживешь достаточно долго, – ухмыльнулся в ответ Фелипе. – Мне всего пятьдесят один год! Так что я еще не старый, а зрелый мужчина, как у нас говорят.

Некоторое время они просто стояли и в полном изумлении разглядывали друг друга, впитывая изменения, заметные и предполагавшиеся ими. Затем Фелипе нарушил молчание. Ожидая Эмилио, он пододвинул пару стульев к небольшому столику, находившемуся возле окна просторной открытой комнаты, и теперь со смехом пригласил Эмилио сесть и пододвинул ему стул.

– Садись, садись, падре! Какой ты тощий стал, мне все время хочется заказать тебе сандвич или что-нибудь в этом роде. Или тебя здесь не кормят?

Фелипе чуть-чуть не помянул Джимми Куинна, но вовремя передумал. Но вместо этого умолк, как только они сели и, сияя, повернулся к Сандосу, давая тому время пережить потрясение.

Наконец Эмилио заговорил:

– А я уж подумал, что ты стал раввином!

– Спасибо тебе, старый друг, – не стал протестовать Фелипе. – Я действительно стал священником, каким ты воспитывал меня. Я – иезуит, но преподаю в Лос-Анджелесском еврейском теологическом семинаре. Только представь себе! Я стал профессором сравнительного религиоведения! – И он восторженно рассмеялся, радуясь удивлению Эмилио.

И весь следующий час на родном с детства языке они вспоминали Ла Перлу. С точки зрения Эмилио, прошло всего пять или шесть лет, и, к собственному его удивлению, оказалось, что он способен припомнить больше имен, чем Фелипе, однако Рейес знал, что случилось с каждым, и рассказывал ему историю за историей, иногда забавную, иногда грустную. Конечно, на Земле после отлета Эмилио прошло почти сорок лет; так что ему не следовало удивляться тому, что разговор стал понемногу превращаться в заупокойную молитву, но все же…

Родителей его давно уже не было в живых, однако остался брат.

– Антонио Луис умер через пару лет после того, как ты улетел, падре, – поведал ему Фелипе.

– Каким образом? – заставил он себя спросить.

– Так, как и следовало ожидать. – Фелипе повел плечами и покачал головой. – Понимаешь, он принимал наркоту. А это всегда приводит человека к плохому концу. Начал дурить. Задолжал гаитянам, и они его пришили.

…Левая рука разболелась, прямо огнем жжет, а головная боль не дает сконцентрироваться, подумал он, но как много смертей, как много смертей…

– …так что Клаудио продал ресторан Розе, но она вышла замуж за этого pendejo[51], который скоро разорил ресторан. Они закрыли его через несколько лет. Она развелась с ним и так и не стала потом на ноги. Но помнишь Марию Лопес? Которая работала у доктора Эдвардс? Падре? Ты помнишь Марию Лопес?

– Да. Конечно. – Щурясь против света, Эмилио спросил: – А Мария пошла в итоге учиться в медицинское училище?

– Нет. – Фелипе ненадолго умолк, чтобы улыбнуться брату, по собственной инициативе принесшему им по чашке чая. Пить никто не стал. Держа руки на коленях, Фелипе продолжил: – Она уехала. Доктор Эдвардс оставила ей кучу денег, ты об этом не знал? Мария отправилась учиться в университет, в краковскую бизнес-школу, и заработала в конце концов еще большую кучу денег. Вышла замуж за поляка. Детей у них не было. Но Мария учредила учебный фонд для детей Ла Перлы. Твои труды до сих пор приносят плоды, падре.

– Это сделал не я, Фелипе. Не я, а Энн. – Ему пришло в голову, что контракт Софии выкупили Энн и Джордж. Он вспомнил смеющуюся Энн, как она говорила о том, что приятно раздавать деньги, отложенные ими на старость. Он вспомнил, как она смеялась тогда… И захотел, чтобы Фелипе ушел.

Гость заметил овладевшее им расстройство, но продолжил, спокойным голосом подчеркивая то добро, которое в своей жизни сделал Сандос. Деревья, посаженные им на острове Чуук, выросли; юноша, научившийся читать и писать в рамках иезуитской программы борьбы с неграмотностью, сделался известным поэтом, и произведения его украшала красота Арктики и душ соплеменников.

– А помнишь Хулио Мондрагона? Парнишку, которого ты уговорил перестать разрисовывать стены домов, а вместо этого расписать нашу часовню? Теперь он знаменит! Его работы расходятся по бешеным ценам и настолько прекрасны, что даже мне кажется, что они стоят таких денег. Специалисты по его творчеству посещают нашу часовню, изучая его ранний стиль… представь себе!

Эмилио сидел с зажмуренными глазами, не в силах посмотреть на человека, которого вдохновил на несение бремени священства. Он не хотел принимать ответственность за это. Вспомнились слова пророка Иеремии: «Не буду я напоминать о Нем и не буду более говорить во имя Его»[52]. A потом Рейес опустился перед ним на колени, и Эмилио сквозь шум в голове услышал, как Фелипе сказал:

– Падре, позвольте мне посмотреть, что с вами сделали. Позвольте мне посмотреть – позвольте мне понять.

Эмилио протянул вперед руки, потому что, при всем их уродстве, их было гораздо легче показать, чем то, что творилось внутри его.

Фелипе осторожно стянул перчатки с его ладоней, и, когда открылось увечье, послышался привычный шелест сервомоторов и микрошестерен, металлический шепот суставов, странным образом приглушенный прикрывающей их чрезвычайно похожей на натуральную искусственной кожей.

Фелипе взял пальцы Эмилио в собственные прохладные механические ладони.

– Отец Сингх – блестящий мастер, не так ли? Сложно теперь это представить, но я сам какое-то время обходился крючками! Даже после того, как он сделал протезы, я пребывал в большом унынии, – признался Фелипе. – Мы так и не выяснили, кто и зачем подложил эту бомбу в письма. Но по прошествии времени я даже благодарен за все, что со мной произошло. Понимаешь, я счастлив теперь, там, где я есть, и благодарен за каждый шаг, приведший меня в это место, где я сейчас нахожусь.

Наступило молчание. Ноги Фелипе начали затекать от долгого сиденья, и, вдруг ощутив себя стариком, каким в сущности он и был, Рейес стал подниматься на ноги, следя за тем, как горечь искажает лицо Эмилио.

– Этот ублюдок! Этот Фелькер подослал тебя? – Он тоже вскочил на ноги, чтобы подальше отодвинуться от Фелипе, стараясь по возможности дальше отойти от него. – Хотелось бы знать, почему он еще не распорядился положить возле моей постели житие Исаака Жога[53]. Значит, придумал что-то получше, так? Подослал старого друга, который все испортил. Все он, этот сукин сын!

Сандос говорил, покоряясь гневу, не веря самому себе. Вдруг остановившись, он накинулся уже на Фелипе:

– Или ты явился сюда считать мои благословения, Фелипе? Может, я уже считаюсь благодатным?

Фелипе Рейес поднялся во весь пусть и умеренный рост и со всей искренностью посмотрел на Эмилио, которого обожал в юности и которого по-прежнему, невзирая ни на что, хотел любить.

– Это сделал не Фелькер, падре. Меня попросил приехать Отец-генерал.

Сандос умолк. А когда заговорил, голос его наполнила тихая, едва ли не спокойная, сдержанная ярость.

– Ага. Так, значит, ты должен был устыдить меня за то, что я устроил весь этот балаган. За то, что погрузился в жалость к себе самому.

Фелипе понял, что сказать ему нечего, и, беспомощный, промолчал. Тем временем Сандос следил за ним, словно змея. И вдруг в глазах его вспыхнул опасный огонек. До него начинает доходить, понял Фелипе.

– А потом еще слушания, так? – подняв брови, спросил Сандос уже ласковым тоном, с открытым ртом дожидаясь подтверждения. Фелипе кивнул. И к владевшему Сандосом горькому чувству добавилась нотка изумления. – Да-да, и слушания. Конечно! Боже! – воскликнул он, как бы обращаясь к Всевышнему. – Работа мастера. С ноткой творческого подхода, на который я и рассчитывал. И ты будешь адвокатом дьявола, Фелипе?

– Я не инквизитор, падре. И ты это знаешь. Я здесь, чтобы помочь…

– Да, – проговорил Эмилио с улыбкой, которая не задержалась в его глазах. – Чтобы помочь мне найти истину. Чтобы заставить меня говорить.

Фелипе Рейес выдерживал на себе взгляд Эмилио, пока мог, но наконец, не выдержав, отвернулся, хотя не мог отключить бархатный свирепый голос:

– Ты не можешь представить себе истину, Фелипе. А я жил в ней. И мне приходится жить в ней и сейчас. Скажи им: мои руки – это ничто. Скажи им: если я начну жалеть себя, это будет значить, что мне стало лучше. Не важно, что я говорю. Не имеет значения, что я скажу тебе. Никто из вас не сумеет понять, что это было. И даю тебе слово: вы не захотите понять.

Когда Фелипе посмотрел вверх, Сандоса уже не было рядом с ним.

* * *

ВЕРНУВШЕГОСЯ в свой римский кабинет Винченцо Джулиани известили о фиаско уже через час. По правде сказать, Отец-генерал вызывал Фелипе Рейеса не для того, чтобы возложить на него обязанности обвинителя Эмилио Сандоса. Никакого суда, никакого адвоката дьявола не предполагалось даже в том легком разговорном смысле, в котором употребил эти слова Эмилио. Предстоящее расследование имело своей целью выработку рекомендаций Обществу в отношении дальнейшей политики его в отношении Ракхата.

Рейес считался уважаемым специалистом в области компаративного религиоведения, знаниями которого Джулиани намеревался воспользоваться после того, как Сандос поделится подробностями посланной на Ракхат миссии. Однако не стоило отрицать, что Отец-генерал также надеялся на то, что Фелипе Рейес, знавший Сандоса в его лучшие дни и сам искалеченный во время работы в Пакистанском университете, мог избавить Эмилио от восприятия собственного увечья как уникального. Таким образом, Джулиани приходилось с огорчением признать, что он неправильно понял настроение Сандоса.

Со вздохом Отец-генерал поднялся от письменного стола и подошел к окну, чтобы посмотреть на Ватикан сквозь пелену дождя. Какое только бремя не приходилось носить таким людям, как Сандос. Планку задали четыре сотни Наших, подумал он, вспоминая те дни, когда, будучи новициатом, изучал жития прославленных святостью, благословенных и почитаемых иезуитов. Как же было сказано в наших реляциях? «Мужи хитроумно наставленные в грамоте и силе духа». Перенесшие трудности, одиночество, предельное утомление и болезни с отвагой и изобретательностью. Принимавшие пытки и смерть с радостью, неподвластной легкому пониманию даже тех, кто разделяет их религию, если не веру. Сколько историй, достойных лиры Гомера. Сколько мучеников, таких как Исаак Жог.

Пройденные им восемь сотен миль в глубь Нового Мира – земли столь же чужой для европейца в 1637 году – были тем же, что сейчас для нас Ракхат, вдруг понял Джулиани. Его боялись как колдуна, осмеивали, презирали за кротость – те самые индейцы, которых он надеялся привести ко Христу. Его регулярно избивали, пальцы отрезали по суставу ножами, изготовленными из раковин, – неудивительно, что Жог вспомнился Эмилио.

Спасенный после долгих лет издевательств и лишений голландскими торговцами, которые отвезли его во Францию, он вопреки всем шансам выздоровел. И что удивительно: Жог вернулся в Новый Свет. Он знал, чем кончится дело, но поплыл назад, чтобы работать среди могавков. Поплыл сразу, как только почувствовал себя годным на это. A потом они убили его. Жутким образом.

Как можем мы понять таких людей? – некогда задал себе Джулиани такой вопрос. Как может находящийся в здравом уме человек вернуться к такой жизни, понимая, что ждет его в итоге? Или он был визионером, послушным голосам? Или мазохистом, жаждавшим деградации и мучений? Современный историк, даже иезуит, никак не мог обойти эти вопросы. Жог был всего лишь одним из множества. Или такие, как он, люди были безумны?

Нет, решил наконец Джулиани. Ими правило не безумие, но математика вечности. Чтобы спасти свою душу от вечной муки и отстранения от Бога, чтобы привести чужие души к вечному блаженству и близости к Богу, никакое бремя не было слишком тяжелым, никакая цена – чрезмерной. Жог собственной рукой писал своей матери: «Все труды миллиона людей не стоят ничего, если они не приобрели хотя бы одну душу для Иисуса Христа».

Да, подумал он, иезуиты отлично подготовлены к мученичеству. С другой стороны, выжить можно не везде. Иногда, подозревал Винченцо Джулиани, умереть проще, чем жить.

* * *

– А Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО начинаю ненавидеть эту лестницу, – произнес Джон Кандотти, шагая по пляжу. Сандос, как обычно, сидел на камне, привалившись спиной к скале, опустив руки между поднятых колен. – А не проще ли было погружаться в раздумья в саду? Там есть чудесное местечко для раздумий, недалеко от дома.

– Оставьте меня в покое, Джон. – Глаза Эмилио были закрыты, и весь внешний вид его, как уже начал понимать Кандотти, говорил о жуткой головной боли.

– Я только выполняю приказ. Меня прислал отец Рейес. – Он рассчитывал услышать едкий эпитет, но Сандос или уже взял себя руки, или же ему было все равно. Джон остановился на пляже в нескольких футах от Сандоса и какое-то время смотрел на море. Вдали маячили паруса, ослепительные под косыми солнечными лучами.

– В подобные времена, – философским тоном заметил Джон, – я вспоминаю своего папашу, который часто говаривал…

Эмилио приподнял голову и выжидательно посмотрел на Джона, готовясь к новому натиску.

– Какого черта ты денно и нощно заседаешь в сортире? – вдруг выкрикнул Джон. – Когда ты наконец вылезешь оттуда и предоставишь другим хотя бы шанс?

Эмилио опустил голову на камень и залился хохотом.

– Вот это хороший звук, – проговорил с ухмылкой Джон, радуясь произведенному эффекту. – Знаете что? По-моему, я ни разу не слышал, как вы смеетесь.

– «Молодой Франкенштейн»![54] Это из «Молодого Франкенштейна»! – сквозь смех выдавил Эмилио. – Мы с братом знали этот фильм наизусть. Должно быть, мальчишками смотрели его сотню раз. Мне нравился Мел Брукс.

– Один из великих актеров, – согласился Джон. – «Одиссея». «Гамлет». «Молодой Франкенштейн». Некоторые фильмы не умирают.

Эмилио вновь рассмеялся, утер слезы рукавом и перевел дух:

– А я уже решил, что вы собираетесь сообщить мне нечто такое, что будет лучше выглядеть утром. И готовился убить вас.

Джон запнулся на этом слове, но решил, что имеет дело с фигурой речи.

– Боже! Так, значит, мое присутствие ввело вас в соблазн, сын мой, – чопорно произнес он, подражая Иоганну Фелькеру. – Могу ли я присоединиться к вам на этом камне, сэр?

– Будьте моим гостем. – Эмилио подвинулся, освобождая место, стряхивая с себя нежелание вновь видеть Фелипе.

Предваряемый своим воистину корабельным носом, Джон, состоявший, наверное, из одних локтей, колен и больших ступней, вскарабкался наверх, завидуя аккуратной компактности фигуры Эмилио, даже теперь сохранявшей атлетическую грацию. Джон устроился поудобнее на неподатливой поверхности скалы, и какое-то время оба они просто наслаждались закатом. Подниматься по лестнице придется в полутьме, однако они уже знали наизусть каждую ступеньку.

– В моем понимании, – произнес Джон, нарушив молчание, когда свет сгустился в синеву, – у вас есть три варианта. Первый: как вы уже сказали, можно вернуться к началу. Оставить Общество, сложить сан.

– А куда мне деваться? И что делать? – потребовал ответа Сандос. Профиль его казался столь же жестким, как тот камень, на котором они сидели. Он не заговаривал об оставлении Общества с того мгновения, когда репортер ворвался в его комнату, когда реальная жизнь снаружи ударила ему в лицо. – Я в ловушке. И вы знаете это.

– Вы можете стать богатым человеком. Обществу предлагали колоссальные деньги просто за интервью с вами.

Эмилио повернулся к нему, и в сумерках Джон едва не ощутил комок желчи, собравшейся в горле Сандоса. Он выжидал, давая тому возможность что-то сказать, однако Эмилио вновь отвернулся к темному морю.

– Второй: вы пройдете расследование до конца. Объясните, что произошло. Поможете нам решить, что делать дальше. Мы будем рядом с вами, Эмилио.

Опустив локти на поднятые колени, Эмилио поднес ладони к голове и запустил длинные костлявые, как у скелета, пальцы в шевелюру.

– Если я начну говорить, слова мои не понравятся вам.

Он считает, что правда будет слишком неприглядной для нас, думал Джон, сходя по лестнице после торопливой конференции с братом Эдвардом и отцом Рейесом. Эд предположил, что, быть может, Сандос не понимает, какая внушительная часть его повести уже известна людям.

– Эмилио, мы знаем о ребенке, – неспешно произнес Джон. – И о борделе.

– Никто не знает этого, – глухим голосом возразил Сандос.

– Все знают, Эмилио. Не только Эд Бер и персонал госпиталя. Консорциум «Контакт» обнародовал всю историю…

Сандос внезапно поднялся и спустился со скалы. А потом бросился наутек по сумеречному берегу, скрестив руки на груди, так чтобы ладони оставались под мышками. Соскочив с камня, Джон бросился за ним бегом. Догнав уступавшего ему в росте Сандоса, он схватил его за плечо, повернул к себе и выкрикнул:

– Доколе ты будешь удерживать все это в себе? Сколько еще ты собираешься молчать?

– Столько, сколько смогу, Джон, – мрачным тоном проговорил Сандос, выворачиваясь из хватки Кандотти и отступая от него. – Столько, сколько смогу.

– И что будет потом? – взорвался Джон, потому что Эмилио отвернулся от него.

Сандос вновь посмотрел на Кандотти.

– А потом, – проговорил он с тихой угрозой, – я воспользуюсь третьим вариантом. Ты это хотел услышать, Джон?

Он стоял чуть содрогаясь, глядя стеклянными глазами с обтянутого кожей лица. Гнев отпустил Джона так же быстро, как и овладел им, он открыл рот, намереваясь что-то сказать, однако Сандос заговорил снова.

– Мне следовало сделать это еще несколько месяцев назад, однако боюсь, что у меня еще осталась малая толика гордости, мешающая Господу разыграть кульминацию того мерзкого анекдота, в котором я сейчас принимаю участие, – говорил он непринужденно, однако глаза сверкали жутью. – И именно это еще держит меня в живых, Джон. Последний клочок гордости – это все, что у меня осталось.

Гордости, но также и страха: Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят?[55]

Глава 15

Солнечная система

2021 год

«Стелла Марис»

2021–2022 год по земному исчислению

– ЭННИ, ЭТО ВЕЛИКОЛЕПНО! ПОГОДИ, все увидишь сама. Наш астероид похож на огромную картофелину. И когда я увидел его, то сразу вспомнил Маппет Шоу. Картошка в космосе!

Обрадованная образом, а также, пусть и кратковременным, возвращением Джорджа домой, Энн рассмеялась, хотя муж вернулся только на несколько дней, чтобы вместе с Д. У. подобрать нужное оборудование. Прошедшие четыре недели стали тревожным временем для женщины, чья вера в технику основывалась скорее на незнании, чем на информированном согласии, однако Джордж вернулся бурлящим энтузиазмом и уверенностью, похоронив ее сомнения и колебания под лавиной воодушевления, пока она везла его домой из аэропорта Сан-Хуана.

– Движки находятся на одном конце, жилой отсек и все прочее – на другом, однако они утоплены в камень под некоторым углом, то есть не выставлены вдоль траектории нашего полета…

– Почему же?

– Чтобы их не сточило «межзвездное дерьмо», как ты деликатно назвала космическую пыль, моя дорогая. Камеры сфокусированы на комплексе зеркал – они открыты, но мы можем неким образом отделять слои от их поверхности по мере ухудшения изображения, ну как можно отделить сносившийся защитный слой с лицевой пластины шлема мотоциклиста, участвующего в гонках по пересеченной местности. Боже, как ты восхитительно выглядишь! – Энн не отводила глаз от дороги, однако сеточка тонких морщин, расходящихся от уголков ее глаз, углубилась от удовольствия. Волосы ее были убраны в стиле, который Джордж мог определить только словом «вверх», кремовую блузку дополняли жемчуга.

– И уж если речь зашла о картошке, – продолжил он, – мы причаливаем к длинной ее стороне, в том месте, где ты помещаешь масло…

– Или соевую маслоподобную обезжиренную субстанцию, – пробормотала Энн, не отводя глаз от потока машин.

– Итак, ты влетаешь в эту трубу, в которой расположен воздушный шлюз, но тебе придется надеть скафандр, чтобы перейти из транспорта к шлюзу. После чего попадаешь в короткий, сделанный в скале и герметично изолированный коридор, за которым расположен новый шлюз на случай…

– На случай чего? – поинтересовалась Энн, но Джордж не расслышал ее. – Далее ты попадаешь в жилую часть корабля, находящуюся в середине астероида, где защита от излучений надежнее всего, и, скажу тебе, Энни, там прекрасно. Отделка в японском стиле. Стены отделаны светящимися панелями, так что мы не сойдем с ума от темноты. Получается нечто вроде ширм-сёдзи. – Она кивнула. – Значит, так. Внутри находятся четыре концентрических цилиндра. Спальни и туалеты окружают внешний цилиндр. Каюты размещены по окружности…

– Ты выделил одну каюту для тренажеров и медицинского оборудования?

– Да, доктор. Я уже завез туда все необходимое, но, когда ты прилетишь на астероид, тебе придется расставить свои приборы так, как надо. – Джордж закрыл глаза, пытась представить себе все остальное, не замечая ничего вокруг, ни машин, ни домов Сан-Хуана… ничего, кроме небывалого и чудесного корабля, который скоро станет их домом, уютным и практичным, с его точки зрения, где все на месте, все под рукой, причем в удивительно удобном порядке.

– В следующем внутреннем цилиндре размещается большая кают-компания со встроенными столом, скамьями и кухней… хорошей кухней, она тебе понравится. А ты знаешь, что Марк Робишо умеет готовить? Французская кухня. По его словам, знает уйму соусов…

– Знаю. Марк – милашка. Мы с ним много общались в сети.

– …но нам придется есть из туб, пока не появится искусственная гравитация. И да! Я отправил роботов вырубить дополнительную комнату с каменной ванной, наподобие японских, чтобы можно было намылиться, ополоснуться, а потом поваляться.

– O-o-o, это звучит многообещающе, – мурлыкнула Энн. – А ванна большая?

Наклонившись, он чмокнул ее в шею.

– Достаточной величины. Слушай дальше. В центре находятся еще два концентрических цилиндра для трубы Волвертона, правильно? Растения высажены в отверстия внешнего из цилиндров. Листья выходят в жилую часть блока, корни сходятся к центру, так? Весь воздух и почти все отходы пропускаются сквозь цилиндр с растительностью. Я уже видел их, но, боже, эти цветы превосходны! Марк столько месяцев подбирал сочетание растений…

Потом последовали еще кое-какие подробности относительно растений, и наконец Джордж начал рассказывать ей о рубке управления и о том, как горнодобывающие роботы питают масс-конверторы. Из этого Энн поняла, что вместе с Софией и Джимми Джордж работает над программой для ИИ, которая позволит астероиду самостоятельно вернуться к Земле на обратном пути, ориентируясь по передачам с Земли и радиочастотам излучения Солнца, так что система самостоятельно выполнит все вычисления, которые проделает Джимми на пути туда, на тот случай, если он вдруг погибнет. Кроме того, будет запущен летный имитатор взлетно-посадочного аппарата, пользоваться которым будут обучены все, если Д. У. …

На этом месте Энн носом въехала на парковку и заглушила мотор. В наступившей долгой тишине до обоих разом дошло, что путешествие не будет безопасным, и домой могут вернуться не все. Все они проходили подготовку для дублирования обязанностей других членов экипажа.

– То есть корабль сам собой возвратится домой, – наконец проговорил Джордж.

– Эта часть путешествия нравится мне больше всего, – твердым тоном произнесла Энн. – Я про возвращение домой.

* * *

ЭНН по-прежнему исполняла роль официального скептика, однако прошедшие восемнадцать месяцев произвели в ней удивительную внутреннюю перемену. Время от времени начинало казаться, что полет будет отменен; и каждый раз Энн удивлялась тому, как четко подчинявшаяся Обществу промышленность и молитва иезуитов отрабатывали задачу.

Первый из астероидов оказался слишком рыхлым и способным рассыпаться под ускорением в одно земное. Второй, казавшийся вполне приличным, при дистанционном обследовании обнаружил слишком высокое содержание железа, загрязняющего двигатели при долгой работе. По прошествии нескольких ночей течение вечерних молитв некоего физика-иезуита было прервано внезапным озарением, открывшим ему, что в вычисления полезной нагрузки, которые он производил, прокралась ошибка, вызванная предположением о том, что астероид имеет приблизительно цилиндрическую форму. Закончив молитвы, он немедленно переформулировал начальные условия и разбудил своих коллег-иезуитов в нескольких временных поясах. Через двенадцать часов Софии Мендес было поручено связаться с Йеном Секидзавой и разрешить ему поиск астероидов практически любой формы, но обладающих определенной симметрией относительно продольной оси. Ответ от Йена пришел через несколько дней: он обнаружил примерно яйцеобразный астероид, такой подойдет? И он таки подошел!

Аналогичные трудности наблюдались с теплозащитой для взлетно-посадочного модуля, находившегося в компетенции Д. У. Используемый для этого материал должен был сохранять прочность как в запредельном холоде межзвездного пространства, так и в огненной печи взлета и посадки на планету. На практике военные контракты, как наиболее доходные, имели определенный приоритет перед заказами гражданских лиц. Проблема решилась путем усердной молитвы, сопровождавшейся глубоким пониманием технических тонкостей, и дипломатической ловкостью. В результате чего внезапно пало военное правительство в Индонезии, и заказ ВВС этой страны на космоплан оказался аннулированным, что позволило получить теплозащитный материал по заказу частной фирмы, произведенному несколько месяцев назад Софией Мендес в пользу анонимной группы заказчиков.

После этого Энн стало трудно не замечать, что вопреки всему обстоятельства складываются в пользу полета. Члены экипажа продолжали свою подготовку вне зависимости от колебаний в обе стороны собственной уверенности, однако все они в разной степени пребывали в изумлении. Разделились даже мнения иезуитов. Марк Робишо и Эмилио Сандос улыбались: «Неужели непонятно? Deus vult»[56], в то время как Д. У. Ярброу и Анджей Геласич просто качали от удивления головами.

Остальные: Джордж Эдвардс, Джимми Куинн и София Мендес – придерживались позиции агностической в отношении того, чем объясняются эти малые чудеса: влиянием сверхъестественных сил или феноменальными совпадениями.

Шли месяцы, Энн помалкивала, однако ей было все трудней и трудней сопротивляться великолепию веры.

* * *

ИТАК, ПО ВОЛЕ судьбы или Бога, спустя девятнадцать месяцев и двенадцать дней после первой записи в списке необходимого «1. Не забыть маникюрные ножницы» она получила возможность внести запись последнюю: «блюю в невесомости». В детстве неспособная без тошноты даже покачаться на качелях, она придерживалась того мнения, что продвижения содержимого желудка к гортани будет достаточно для того, чтобы предотвратить проявления космической болезни, до сих пор поражавшей примерно пятнадцать процентов космических путешественников, несмотря на все достижения медицины. Не испытывая иллюзий по поводу собственных возможностей, она воспользовалась пластырем против тошноты, сперва рекомендованным, а после охаянным Д. У. Ярброу – после того как к ней вернулась способность дышать.

В общем и целом, однако, она могла поздравить себя. Все ожидали, что она перепугается до смерти, и поэтому Энн решила вопреки всем ожиданиям получить удовольствие от полета. И она его получила. Вертикальный взлет оказался невероятно шумным, но какое-то движение вообще почти не ощущалось. А потом пришла перегрузка в четыре земных, распластавшая ее по креслу, пока аппарат разгонялся до скорости звука, когда шум вдруг остался позади них. Небо постепенно становилось все черней и черней, и когда Д. У. отключил форсаж, ее швырнуло вперед на ремни с такой силой, что она даже заподозрила, что ушибла сердце. А потом прямо перед собой через окно кокпита она увидела Луну и бирюзовый ободок Земли. И пока Азия поворачивалась под ними, погружаясь в невероятной красоты закат, Энн ощутила, что ее оторвало от кресла и она парит в воздухе.

И в этот самый момент она вдруг с недоступной ей прежде ясностью и неожиданной уверенностью ощутила, что Бог существует. Ощущение это миновало почти с той же быстротой, как и пришло, однако оставив уверенность в том, что Эмилио прав и что они находятся там, где и должны быть, совершая невозможное и невероятное. Изумленная, потрясенная, она повернулась к Сандосу и, увидев, что он задремал, самым иррациональным образом рассердилась.

Они находились наверху уже около двух с половиной часов, когда мимо проплыла София, чтобы произвести навигационные наблюдения, и Энн повернула голову для того, чтобы проследить за ней. Должно быть, Энн подвело именно это движение: предателем оказалось внутреннее ухо, а не желудок. Тело ее без всякого предупреждения возмутилось против той необычной ситуации, в которую попало, и следующие несколько часов она провела, сопротивляясь позывам к рвоте и сморкаясь. Когда приступ закончился, она поняла, что проголодалась, и, расстегнув ремни, толкнулась в сторону кокпита, ощущая себя как Мэри Мартин[57] на проволоке, и в итоге так врезалась в переборку, что немедленно и не думая сказала «ух», а потом «черт». После чего посмотрела на Эмилио, надеясь, что не побеспокоила его, однако он, открыв глаза, посмотрел на нее с такой кислой улыбкой, что она немедленно поняла, что Сандос и не думал спать, а находится в данный момент на пороге расставания с собственным завтраком.

Этим самым мгновением воспользовался Д. У., чтобы провозгласить:

– Эй, голодные есть?

Вопрос этот возымел немедленный и впечатляющий эффект.

По его собственной, пусть и не совсем разборчивой, просьбе Энн оставила Эмилио справляться с обстоятельствами без посторонней поддержки, присоединилась за ленчем к Д. У. и Софии. Обед состоял из превосходного супа-пюре вишисуаз, разлитого по тубам, словно зубная паста. Когда желудок успокоился и наполнился превосходной едой, Энн почувствовала, как ее настроение поднялось к приличной черте. И это улучшение самочувствия позволило ей без особой радости заключить, что, даже страдая от синдрома «толстые щеки, цыплячьи ножки», поражавшего всех в невесомости, София в свои тридцать два года выглядела лучше, чем когда-то двадцатилетняя свеженькая Энн в день собственной свадьбы. Даже перераспределение кровяной плазмы и лимфы не могло исказить красоту Софии: слоновой кости овал лица, темные брови дугой, миндалевидные глаза, полные губы, складывавшиеся в спокойный, свидетельствующий об абсолютном самообладании рот, – словом, бесстрастный византийский портрет.

Д. У., с другой стороны, сделался еще более уродливым, чем обычно.

Красавица и Чудовище, подумала Энн, глядя на то, как голова к голове они трудились над какой-то навигационной задачей. Дружбу эту она находила странной, чистой и трогательной, однако в каком-то таком плане, которого понять не могла. В присутствии Софии Д. У. забывал о старательно наработанной роли Славного Старикашки и как будто бы начинал потреблять меньше кислорода в замкнутом помещении, чем обычно; София же, со своей стороны, в обществе Д. У. держалась не так напряженно, словно бы ей становилось уютнее в собственной шкурке. Удивительно, полагала Энн. Кому могло такое прийти в голову?

* * *

УВЕЛИЧЕНИЕ РОЛИ СОФИИ в подготовке экспедиции и участие в ней встречало известное сопротивление – но не со стороны других участников будущего полета, а из канцелярии Отца-генерала, положительно воспринимавшей ее в качестве подрядчика, но противившейся ее включению в экипаж. Для того чтобы добиться этого, потребовалось непосредственное вмешательство Д. У. Ярброу, и техасец остался весьма доволен тем, что сумел продавить этот вопрос.

В частности, София оказалась прирожденным пилотом; невозмутимым и точным, обладающим логическим подходом к сложным системам. Она буквально как губка впитывала мастерство от своих инструкторов с той спокойной и уверенной компетентностью, которая прежде обогащала Жан-Клода Жобера, а теперь восхищала Д. У. Ярброу.

– Знает дело, как траекторию вертикального старта… сразу и прямую, и кривую, – объяснил Д. У. Отцу-генералу и столь же бодрым тоном продолжил: – Теперь я могу умереть в любое время, и она свозит их вверх и вниз без всяких проблем. Так что одной докукой для меня меньше, даю слово.

Однако в словах его крылось и нечто большее. Никоим образом не претендуя на собственную святость, Д. У. тем не менее обладал определенным талантом направлять людей к собственному делу – необходимости обрести в себе Бога.

Как мастер в области маскировки Ярброу понимал, когда смотрит на фасад. Если в этой безумной миссии не удастся ничего добиться, сказал Д. У. сначала себе, а потом Отцу-генералу, он попробует хотя бы помочь этой душе залатать свои раны и исцелиться. Некогда Джон Ф. Кеннеди предложил Америке слетать на Луну, не потому что это легко, но потому что трудно, и этот же самый дар Д. У. Ярброу предложил Софии Мендес: возможность совершить нечто такое, что потребует от нее предельного напряжения всех сил, позволит познать собственные возможности и найти в себе нечто достойное восхищения.

И если он был потрясен, обнаружив, что София понимает его не хуже, чем он ее, то рассудил, что это лишь к лучшему. Ибо при всех этих ковбойских штучках Ярброу в свои пятьдесят девять лет являлся внимательным и компетентным руководителем, за внешней расхлябанностью которого скрывалось безжалостное, изощренное внимание к деталям. Как опытный командир эскадрильи, он прекрасно знал, что существует много таких вещей, которые не проконтролируешь в воздушном бою, и понимание этого диктовало непреклонную, железную настойчивость, требующую, чтобы все, что можно проконтролировать, было доведено до совершенства. И в этом отношении София была ему парой.

В качестве двух универсалов команды Д. У. Ярброу и София Мендес занимались координацией подготовки величайшего путешествия в истории человечества со времен Магеллана, отправившегося в свое плавание от берегов Испании в 1519 году. Вместе они продумали каждую деталь полета, собрали и усвоили результаты работы нескольких сотен независимых исследовательских групп, согласовали разногласия, составили руководящие указания, требовавшие более глубоких размышлений, лучших решений, более продуманных планов. Им пришлось учесть все возможные обстоятельства: пустынную жару, тропические дожди, арктический холод, равнины, горы, реки, используя как можно более универсальное оборудование и снаряжение, чтобы минимизировать общий вес.

Они изучили системы хранения провианта, предусмотрели всевозможные средства передвижения по суше, яростно спорили о том, надо ли брать с собой кофе или лучше научиться обходиться без него, спорили относительно экологического воздействия земных семян, если запастись ими, чтобы заложить какой-нибудь огород, устроили мозговой штурм по поводу товаров для торговли, кричали, ссорились, мирились, хохотали и вопреки шансам подобного исхода подружились.

Наконец пришел такой день, когда настала пора начать грузиться в астероид. Для начала Д. У. и София переправили на корабль Джорджа Эдвардса и Марка Робишо, чтобы те смогли в первую очередь проинспектировать и настроить систему жизнеобеспечения на астероиде и разместить первую партию припасов.

Натуралист и акварелист Марк Робишо, член Общества Иисуса, жил в Монреале. Светлые волосы его начали седеть в сорок три года, он относился к разновидности вечно моложавых и мягких в речах и манерах мужчин. «Типичный скромный умник, – определила его Энн, – из тех мальчишек, которые чаруют всех девиц в старших классах, которых любят учителя, достойных симпатии, однако обладающих отвратительной привычкой первыми сдавать контрольные и получать за них пятерки». Марк ведал колонией растений, населявших трубу Волвертона, и баком с тилапиями, которым предстояло разнообразить свежей пищей стол экипажа вдобавок к консервам. На Джорджа Эдвардса была возложена обязанность следить за программным обеспечением работы трубы Волвертона, а также механическими аспектами систем забора воздуха и воды. Весь прошедший год они занимались овладением профессий друг друга, а спокойствие и внимательность Марка компенсировали присущую Джорджу горячность браться за любое дело.

Далее в состав экипажа входили Джеймс Коннор Куинн, двадцати восьми лет, специалист по космонавигации и коммуникации, a также музыковед Алан Пейс из Общества Христова. Тридцатидевятилетний отец Пейс, жилистый англичанин, производил впечатление человека сонного, повидавшего всё и вся. Подобная характеристика несколько смущала Д. У.; Пейс в последний момент заменил Анджея Геласича, с которым случился сердечный приступ во время одной из силовых тренировок. Анджея до сих пор оплакивали, с утратой его было сложно примириться. Однако Алан был квалифицированным специалистом – отличным музыкантом, но по характеру представлял собой чистейший геморрой. Подобно многим музыкантам, он располагал точным и упорядоченным умом, и более того, в качестве вспомогательной дисциплины в университете изучал математику. Они с Джимми Куинном, пианистом-любителем, отчасти дублировали друг друга, и месяцы подготовки ушли у них как на изучение новых фрагментов инопланетных песен, так и на изучение методов космической навигации, необходимых для полета к альфе Центавра.

Кроме них в будущий экипаж астероида входили еще сорокалетний Эмилио Сандос и Энн Эдвардс, которой, как и ее мужу, было шестьдесят четыре года. Они оставались в Пуэрто-Рико, в то время как все остальные разъехались для тренировок по разным местам. На место Эмилио в Ла Перле назначили другого священника, и Эмилио сконцентрировал свои усилия на клинике, где под руководством Энн проходил курс подготовки фельдшера, с упором на все возможные в полете медицинские ситуации, с которыми они могли столкнуться вдали от Земли – вдали от госпиталей, аптек и сложного оборудования. Со своей стороны, Эмилио снова сделался наставником Энн в области лингвистики: на сей раз созданная Софией для ИИ программа помогала Энн приготовиться к освоению языка Поющих.

Вечер за вечером, вместе, они транскрибировали и изучали перехваченные передачи. Труду их мешало полное отсутствие опорных точек, однако они смогли выделить повторяющиеся фразы и приспособились к внутреннему ритму самого языка.

Теперь они, как и Алан Пейс, не могли пожаловаться на недостаток материала. Однажды установленный цикл вещания обрел регулярный характер. К июню 2021 года большинство радиоастрономов занялись другими делами, и операторы телескопов просто направляли свои приборы на альфу Центавра в рамках чередующихся 15- и 27-дневных циклов, чтобы принять регулярно транслировавшиеся концерты. Музыка никогда не оказывалась долгой, сигнал исчезал среди шумов по прошествии всего нескольких минут. Песни всегда различались, хотя тему повторяли не один раз. Иногда посыл первой песни разрабатывался в ответе. Иногда выступал солист. Иногда музыка становилась хоральной.

Наиболее удивительным оказалось то, что по прошествии некоторого времени они научились узнавать отдельные голоса. Среди них своей захватывающей дух силою и сладостью выделялся голос, явно объемный, оперный по масштабу, к тому же используемый в таком гипнотическом и полном изящества трансе, что слушатель даже не замечал его великолепия, но мог думать только о красоте и истине.

Голос принадлежал Хлавину Китхери, рештару Галатны, которому пока еще только предстояло уничтожить Эмилио Сандоса.

* * *

ЕСЛИ ПЛАСТЫРИ против тошноты и не могли полностью справиться с космической болезнью, они, во всяком случае, ограничивали ее продолжительность. Энн и Эмилио были уже в полном порядке к тому моменту, когда Д. У. примерно через двенадцать часов после старта воззвал:

– А вот и он!

Осторожно проплыв к окнам в кокпите, они впервые увидели свой астероид.

Эмилио, также прослушавший полное энтузиазма описание из уст Джорджа, скривился с полным разочарованием на лице.

– Что это? Без сметаны? И без ножа?

Развеселившаяся Энн оттолкнулась, чтобы вернуться на свое место в грузовом отсеке.

– И без тяготения, – с ухмылкой бросила она через плечо.

– А это существенно? – негромко спросил присоединившийся к ней Эмилио.

– Пристегнитесь, оба, – приказал Д. У. – Наша масса никуда не делась, и вы рискуете сломать себе шею, когда я пойду на стыковку.

– Блин, что он имеет в виду под стыковкой? Раньше он ничего об этом не говорил, – пробормотала Энн, опускаясь на свое место и пристегиваясь.

Эмилио, также возившийся с пряжками, не забыл выражение, промелькнувшее на лице Энн.

– Так чем тебя встревожило отсутствие гравитации? – настоятельным тоном произнес он. – Выкладывай. Чем? Чем именно!

– Ну как бы это сказать? – Она покраснела, однако продолжила самым негромким и доверительным тоном: – Мы с Джорджем женаты уже почти сорок пять лет, и проделывали это всеми возможными способами, за исключением невесомости.

Он прикрыл рот рукой.

– Конечно. Мне и в голову не пришло, однако естественно…

– Естественно, что тебе это не пришло в голову, – жестким тоном проговорила Энн. – Даже я совершенно не думала об этом после того, как меня перестало выворачивать наизнанку.

* * *

СТЫКОВКА ПРОШЛА благополучно. Д. У. и София почти сразу отправились в собственные каюты, поскольку непрерывно работали во время всего перелета. От трудной работы пассажира устали даже Эмилио и Энн, и, невзирая на интерес к новому окружению, они не протестовали, когда их отправили в «постель», то есть в подвешенные в воздухе спальные мешки.

Пока новоприбывшие отсыпались, Джордж, Марк, Алан и Джимми выгрузили из транспорта последние несколько сотен коробок и ящиков. На определение геометрии складских помещений ушло много трудов, поскольку было трудно предвидеть, как будут деформироваться штабеля под действием ускорения. В самом деле, все аспекты жилых помещений были спланированы под отсутствие веса в начале пути и с наличием низа, которым после включения двигателей должна была стать кормовая часть, где они располагались. Поэтому перед первым, пробным включением маршевых двигателей, которое Д. У. планировал на следующий день, все следовало надежно закрепить.

Работа эта потребовала не один час, что отчасти послужило причиной того, что Джимми Куинн так безнадежно проспал подъем на следующее утро, но только отчасти. В свое время Эйлин Куинн отметила, что процесс пробуждения Джимми в школу был скорее родственен воскрешению, чем простой побудке по сигналу будильника; так что, не будучи любителем ранних побудок, Джимми ненавидел утро даже в космосе. Поэтому, вплывая в кают-компанию после совершения утреннего туалета в суровых условиях невесомости, он был готов извиняться за то, что помешал вовремя включить двигатели. К его удивлению, Энн и Джордж также отсутствовали за завтраком, так что он оказался не самым последним. И молчаливый, как всегда в это время дня, он приступил к делу; опорожнил тюбик с кофе и другой с супом из омара, который обнаружил в продуктовом шкафу. И только когда кофеин начал проявлять свое действие, он заметил, что все вокруг как бы ждут какого-то события.

Он уже собирался спросить у Д. У., на какое время назначен старт, когда из комнаты Энн и Джорджа донесся дружный смех, и, повернувшись на звук, он спросил:

– А чем, собственно, они там заняты?

Вопрос подразумевался совершенно невинный, однако Эмилио хрюкнул, а Д. У. прикрыл руками лицо. Алан Пейс явно изо всех сил старался ничего не замечать, но Марк смеялся, плечи Софии ходили ходуном, хотя Джимми не мог видеть ее лица, поскольку она удалилась в угол кухни.

– Так чем же… – начал было спрашивать он, но на Энн уже накатывало, а потом из их каюты донесся голос Джорджа:

– Ну, болельшики, в этой стране чудес не все получается.

Тут не выдержал уже Д. У., а сохранявший полное спокойствие Алан невозмутимо прокомментировал:

– Предполагаю, что ваши трудности определенным образом связаны с третьим законом Ньютона… – эту фразу еще пребывавший в утреннем тумане Джимми, недолго подумав, продолжил:

– …определяющим, что всякому действию соответствует равное и противоположно направленное противодействие… – И тут ситуация начала доходить до него.

– Старина Джордж, вероятно, никак не может выбраться, – прокомментировал ситуацию Д. У., заставив расхохотаться даже Алана Пейса. Однако Марк Робишо проплыл по воздуху к шкафчику с мелочами и через мгновение поплыл обратно с ангельской улыбкой на устах, чистый архангел Гавриил средних лет с рулоном серебристой липкой ленты шириной два дюйма в руках. Которую одной рукой протянул, чуть приоткрыв дверь в каюту Энн и Джорджа, примерно так, как наделяют обездоленного гостя рулоном туалетной бумаги. Тем временем звучный телевизионный голос Карла Молдена[58] с легким испанским акцентом провозгласил:

– Скотч! Не выходи из дома без скотча.

Энн залилась смехом, а Джордж выкрикнул:

– Неужели мы не можем устроить себе хоть чуточку гравитации?

На что Д. У. пробасил:

– Не-а. Завезли только левитацию.

С такой мажорной нотки начался полет иезуитов на Ракхат.

* * *

– ИТАК, ДАМЫ И ГОСПОДА, наш корабль «Стелла Марис», наша Морская и Путеводная звезда[59], начал свой путь за пределы Солнечной системы, – провозгласил Джимми с мостика, почти сразу после того, как они стартовали.

Послышался неровный ропот одобрения. Обхватив узловатыми пальцами чашку кофе и пригнувшись к столу, Д. У. с легким смешком произнес:

– Итак, мисс Мендес, полагаю, наше путешествие сделает вас единственным в истории претендентом на приз Вечного скитальца, вечного жида Агасфера.

София улыбнулась.

– Он уже не один месяц заучивал эту сентенцию, – фыркнул Джордж, наблюдая за часами и подмечая первые расхождения.

– И куда мы уже долетели? – спросила смышленая Энн под стоны и возгласы неодобрения.

– Ну, конечно, Энн, я бы сказал, что это хорошая шутка, – искренне проговорил накрывавший на стол Эмилио, – однако у меня плохое чувство юмора.

С момента запуска двигателей внутри астероида появилась гравитация, и вскоре они почувствовали себя вполне естественно в этой глыбе, начинавшей путь к далекой звезде, сколь бы безумной ни была сама эта идея. О том, что они вообще движутся, совершают нечто необычайное, свидетельствовали только два установленных в кают-компании циферблата, которые открыв рот, но с удовлетворением созерцал Джордж. Часы корабельного времени, подписанные от руки как МЫ, казались совершенно нормальными. Часы земного времени, обозначенные как ОНИ, были откалиброваны в функции расчетной скорости корабля.

– Вот, – проговорил Джордж. – Теперь уже заметно.

Секунды на земных часах явно пролетали быстрее.

– А меня это смущает до сих пор, – проговорил раскладывавший салфетки Эмилио, бросив взгляд на часы.

Несколько месяцев назад между Энн и Д. У. разыгрался жаркий спор по поводу этих салфеток. Энн руководствовалась следующей логикой:

– Я отказываюсь целых полгода наблюдать за тем, как вы, ребята, утираете рты рукавами. Нет никакой нужды превращать полет в нечто вроде испытания на владение манерами мачо. Нам представится достаточно времени насладиться всякого рода трудностями, когда мы прилетим туда, куда летим.

– Брать с собой скатерти в такой полет глупо, корабль не резиновый, – возражал Д. У. Наконец София заметила, что тканевые салфетки будут весить всего восемьсот граммов, и препираться тут не о чем.

– А вот кофе, – продолжала София, – стоит скандала.

И, слава Богу, подумал Эмилио, что женская точка зрения победила и в этом случае.

– Чем быстрее мы будем лететь, чем ближе будем подходить к скорости света, – терпеливо и в какой уже раз объяснял Джордж, – тем быстрее будет идти время на земных часах. Когда мы достигнем максимальной скорости в середине полета, будет казаться, что на Земле проходит год за каждые три проведенных на корабле дня. Но на Земле, конечно, при этом будет казаться, что время на корабле чрезвычайно замедлилось, что за каждый земной день у нас проходят четыре месяца. Такова относительность. Все зависит от точки зрения.

– Хорошо, это я понял. Но почему? Почему так получается? – упорствовал Эмилио.

– Deus vult, mes amis, – бодрым голосом прокомментировал находившийся на кухне Марк Робишо. – По воле Господней, друзья мои.

– Ответ ничем не хуже, чем любой другой, – сказал Джордж.

– Хвалите нас! Требуем самых щедрых похвал! – объявила Энн, когда они с Марком внесли первые блюда самым нормальным образом приготовленные ими в космосе: спагетти под красным соусом, салат из выращенных на трубе Волвертона овощей и восстановленное из концентрата кьянти. – Как хорошо, что мы наконец закончили с невесомостью!

– В самом деле? А мне отсутствие тяготения понравилось, – проговорила София, занимая свое место за столом. Наклонившись к Энн, Джордж неслышно что-то шепнул ей на ухо. Все заулыбались, когда та отмахнулась.

– Только потому, что вас не тошнило от нее! – возразил Эмилио, не обращая внимания на Эдвардсов, хотя Энн слышала и разделяла его мнение.

– Действительно, отчасти это так, – согласилась София, – но мне было приятно, когда она прибавляла мне роста.

Явившийся на голоса с мостика Джимми Куинн с комической решительностью плюхнулся в кресло. Даже сидя, он возвышался над ней.

– Мы с Софией заключили пари, – поведал обществу Джимми. – Она перестает прохаживаться насчет баскетбола, а я молчу про мини-гольф.

– Ну, мисс Мендес, у нас впереди целая куча нулевой гравитации, – промолвил Д. У. – Шанс снова почувствовать себя высокой вы получите, когда мы окажемся в месте назначения и нам придется постоять на месте и посмотреть по сторонам.

– И когда мы включим двигатели на реверс на половине пути, – напомнил Джордж. – Тогда нам снова придется побыть какое-то время в невесомости.

– И вы с Энн снова проверите, как это получается в невесомости? – поинтересовался Джимми. Отправившаяся на кухню за перцем Энн тут же отвесила ему подзатыльник. – Понимаете ли, Джордж, если вы не намереваетесь делиться, это нечестно по отношению к остальным.

Алан Пейс скривился, однако все прочие с одобрительными возгласами уже занимали места у стола. Сделав паузу на молитву, они начали передавать друг другу еду, посмеиваясь и подкалывая соседа. Нетрудно было почувствовать себя на Земле, на обеде у Джорджа и Энн.

Довольный тем, что все ладят друг с другом, Д. У. поначалу только вслушивался и не сразу поднял ладонь.

– А теперь внемлите, рейнджеры и рейнджеретты. Вот вам ordo regularis, распорядок, вступающий в силу с завтрашнего дня.

Отныне дни разделялись на часы. Гражданские лица, как именовал их Д. У., в количестве четырех душ, получали свободное время, пока четверо священников совершали мессу, хотя присутствие остальных только приветствовалось. Три часа каждый день отводились занятиям, за исключением дней, назначенных воскресными, чтобы углубить подготовку и поддержать умственную дисциплину, a также для того, чтобы каждый из членов экипажа имел хотя бы минимальное знакомство со всеми специальностями, используемыми на борту. Кроме того, каждому был назначен час на физические упражнения.

– Надо быть готовыми ко всему, – молвил старый командир эскадрильи. – Чтобы никто не отлынивал.

Также была установлена последовательность рутинного техобслуживания и дневного распорядка. Стирать одежду и мыть посуду приходилось даже в космосе, надо было заменять фильтры, ухаживать за растениями и рыбами, обрезки ногтей и волос, крошки и объедки следовало отправлять в вакуум, даже на уже субсветовой скорости, с которой астероид несся навстречу бог весть чему. Однако оставалось и время для личных интересов. В память корабельных компьютеров был заложен почти весь объем западного знания, а также значительная доля знаний остального мира, так что им всегда было чем заняться. И каждый день после ужина Д. У. предлагал всем заняться совместным проектом.

– Я тут проконсультировался по этому поводу с мисс Мендес, – сказал он однажды, обращая к ней один глаз. – Отец Пейс предлагает нам разучить и пропеть всего Мессию, ораторию Генделя.

– Красивая музыка, – проговорила София, пожимая плечами при всеобщем недоумении. – Так что я не против ее изучения в ожидании явления Мессии. Я только хочу сказать, что Гендель несколько поторопился.

Общий хор свиста и улюлюканья прервал голос Джорджа:

– Так их, София!

И полный блаженства голос Энн:

– Нашего полку за столом прибыло!

При этом Д. У. Ярброу просиял, глядя на Софию как на собственное личное достижение. Чем она в данной ситуации отчасти и была, подумала Энн.

– Если говорить серьезно, музыка является причиной, которая привела нас всех сюда. О Поющих, в сущности, нам точно известно только то, что они поют, – аккуратно, пусть и несколько педантично отметил Алан Пейс, пытаясь перевести разговор в серьезное русло. – Музыка вполне может оказаться единственным способом общения с ними.

В воцарившейся тишине раздавался только стук ножей и вилок о тарелки, и Энн уже собралась отпустить какую-нибудь колкость, когда заговорила София Мендес.

– Ну, я бы так не сказала. Доктор Сандос овладел тринадцатью языками, причем шестью из них чуть более чем за три года, – проговорила она, передавая салат Джимми, сидевшему с открытым ртом после слов Пейса.

– Хотите пари? Если нам удастся вступить с тамошними жителями в контакт, держу пари, что уже через два месяца он овладеет основами грамматики. – Мило улыбнувшись Пейсу и подняв брови в ожидании ответа, она отправила в рот очередную порцию спагетти.

– Я тоже хочу принять участие в вашем пари, Алан, – умиротворяющим тоном проговорил Д. У., глядя в сторону Алана Пейса, но, возможно, на самом деле на Софию или на Эмилио. – Если вы проиграете, мы целый месяц будем звать вас Алом.

– Ох, подобная ставка слишком тяжела для меня, – проговорил Пейс, отступая. – Принимаю замечание, Сандос.

– Забудем, – проговорил Эмилио чуть напряженным тоном и, поднявшись из-за стола, направился на кухню с тарелкой недоеденной пищи, явно закончив с трапезой.

* * *

ОН С ОБЛЕГЧЕНИЕМ услышал, что за его спиной Энн сменила тему разговора, и занялся мытьем кастрюль. Заставляя себя успокоиться, он вздрогнул, услышав за своей спиной голос Софии Мендес, что заново рассердило его.

– Что легче вытерпеть, – спросила она ровным тоном, ставя рядом с ним на стол стопку тарелок, – когда тебя оскорбляют или когда защищают?

Эмилио, не привыкший к тому, чтобы мысли его читали, оторвался от мытья, опустил руки на раковину, но уже через мгновение овладел собой.

– Забудем, – проговорил он, так и не поглядев на нее.

– Рассказывают, что испанцев учили гордости сефарды, – сказала она. – Прошу прощения. Я допустила бестактность. Это больше не повторится.

Когда он повернулся к ней, Софии рядом уже не оказалось. Он негромко ругнулся, не впервые уже удивляясь тому, что заставило его поверить, что при своем темпераменте может стать священником. Наконец он расправил плечи, пригладил волосы мокрыми руками и вернулся в кают-компанию.

– Я еще не полное ничтожество, – проинформировал он общество и, таким образом завоевав общее внимание, продолжил: – Но могу стать им, если постараюсь. – Под общий удивленный смех, он попросил прощения у отца Пейса за надуманную обиду, и Алан вновь выразил собственное сожаление.

Заняв свое место за столом, Эмилио дождался того мгновения, когда остальные погрузились в послеобеденную беседу, и тогда, чуть склонившись налево, к сидевшей рядом Софии, негромко произнес: «Derech agav, yeish arba-esrei achshav».

– Принимаю замечание, – повторила она следом за Аланом Пейсом. Глаза ее сияли, хотя она не смотрела на Эмилио. – Вы слишком раскатываете «р», но в остальном произношение вполне хорошее.

Эмилио сказал на чистом сефардском диалекте еврейского языка, что однажды его приняли за подлинного израильтянина, намекая на то, что выучил уже четырнадцать языков.

И если Джимми Куинн, Энн Эдвардс и Д. У. Ярброу обратили внимание на лицо Софии, хотя и по разным причинам, чуть позже они осознали, что Эмилио Сандос больше года не садился рядом с молодой женщиной.

Глава 16

«Стелла Марис»

2031 год по земному исчислению

ПРОШЛО ПЯТЬ МЕСЯЦЕВ С НАЧАЛА путешествия, когда Эмилио однажды вечером после обеда услышал стук в свою дверь.

– Да? – негромко отозвался он.

Приоткрыв дверь, Джимми Куинн просунул голову в комнату.

– На минуточку можно?

– Дай-ка проверю список визитеров. – Эмилио скрестил ноги сел на постели и раскрыл воображаемую записную книжку. – Вторник? Четверть двенадцатого?

Ухмыльнувшись, Джимми вошел в каюту, закрыв за собой дверь. Обозрев крохотную каютку, поскольку никогда еще не был в ней, он отметил:

– Такая же, как у меня.

Узкая койка, стол и стул, терминал, подсоединенный к дублирующей компьютерной системе корабля. Единственным различием было висевшее на стене распятие.

– Боже, как у вас здесь светло и жарко! Прямо как на пляже.

Прищурясь и пожав плечами, священник проговорил:

– Что я могу сказать вам на это? Мы, латино, любим свет и тепло. – Однако он прикрутил световые панели, чтобы Джимми чувствовал себя спокойнее, выключил экран читалки, положил ее рядом с собой и пригласил: – Садитесь.

Джимми отвернул стул от стола и немного посидел, оглядываясь по сторонам.

– Эмилио, – сказал он наконец, – можно я кое о чем спрошу вас? Задам личный вопрос?

– Спросить вы, конечно, можете, – с некоторой настороженностью проговорил Сандос. – Но ответить не обещаю.

– Как вы переносите это? – вдруг задушенным шепотом выпалил Джимми. – То есть… я начинаю сходить с ума! Поймите, надеюсь, что вас не смутят мои слова, я и сам смущен ими, но даже Д. У. начинает казаться мне красавчиком! София дала понять, что не интересуется мной и…

Эмилио поднял руку, ограждаясь от дальнейших подробностей.

– Вызываясь в полет, вы, Джим, знали состав экипажа. И уверен в том, что вы не думали, что мисс Мендес включена в него вашего удобства ради…

– Конечно, нет! – возмутился Джимми, потому что на самом деле питал определенные, хотя и не очень интенсивные надежды в этом плане. – Я просто не думал, что придется настолько тяжело.

– Можно и так сказать, – пробормотал Сандос с легкой ухмылкой на губах, отводя глаза в сторону.

– Можно. Боже, но это ужасно! – рассмеялся Джимми, охватывая длинными руками голову и сворачиваясь в унылую пружину. Затем конечности его распрямились, он посмотрел в глаза священнику и откровенным тоном проговорил: – Серьезно, скажите, как выходите из положения вы? То есть что следует делать мне?

Он ожидал услышать проповедь насчет самообладания в стиле дзен и розария, в смысле четок, так что не сразу понял Эмилио, когда тот посмотрел ему в глаза и сказал:

– Позаботьтесь о себе, Джим.

Сперва, по тому, как это было сказано, по интонации, с которой прощаются, Джимми было решил, что разговор окончен. Мысль дошла до него не сразу.

– Ох. Ну, да. Я… да, но…

– Тогда заботьтесь о себе чаще. До тех пор, пока это желание не перестанет все время торчать перед вами.

– Так, значит, вы обходитесь таким образом? А я думал, что по прошествии какого-то времени вы перестаете ощущать эту нужду. Или нет?

Лицо Эмилио стало непроницаемым.

– Личная жизнь, Джим, есть даже у священников.

И впервые с момента знакомства с этим человеком Джимми почувствовал, что переступил какую-то линию, и с максимальной быстротой постарался сдать назад:

– Простите меня. Не подумал. Вы правы. Мне не следовало задавать такой вопрос. Господи.

Сандос вздохнул, чувствуя себя неуютно.

– Впрочем, учитывая обстоятельства… Ну хорошо… В ответ на первый вопрос могу сказать вам, что при опросе пятисот целибатных монахов четыреста девяносто восемь из них заявили, что мастурбировали.

– А как насчет остальных двух?

– Элементарно, Ватсон. Судя по общей реакции, нетрудно предположить, что у них просто не было рук. – И, не дожидаясь, пока Джимми придет в себя, Эмилио сухим тоном продолжил: – Что касается вашего второго вопроса, могу только сказать, что потребность сохраняется и после двадцати пяти лет.

– Боже мой! Двадцати пяти лет?

– Первая часть вашего восклицания вполне объясняет вторую. – Эмилио запустил пальцы в прическу, он никак не мог избавиться от этой привычки. Потом позволил рукам опуститься на колени. – На самом деле вы находитесь в более трудной ситуации, чем священник или монахиня. Целибат – это отнюдь не только воздержание. Это активный выбор, а не отсутствие возможности.

Джимми промолчал, и Эмилио продолжил – в полном спокойствии, с серьезным выражением лица и глаз:

– И вот еще, я буду честен с вами. Священники отнюдь не одинаковы в своей способности соблюдать свои обеты. Это, надеюсь, общеизвестно? И если какой-то священник посещает женщину раз в месяц, он, может быть, достигает предела возможного для него воздержания, и при этом имеет секс чаще, чем некоторые женатые мужчины. При этом идеал целибата по-прежнему остается значимым для него. И по мере течения времени такой священник может все ближе и ближе подходить к своему идеалу. Дело не в том, что мы не ощущаем желания… напротив, мы надеемся только приблизиться к той точке, которая в духовном отношении делает нашу борьбу оправданной.

Джимми молчал, глядя на серьезное, сделавшееся необычным лицо сидевшего напротив него мужчины, и проговорил как будто бы более мужественным, взрослым голосом:

– И вы приблизились к этой точке?

Лицо Эмилио неожиданно просветлело, он, похоже, захотел что-то сказать, но смуглые пальцы вновь впились в темную шевелюру, и священник отвел глаза в сторону.

– Личная жизнь есть и у священников, – только и сказал он.

* * *

В ТУ НОЧЬ, ЛЕЖА в своей койке, Джимми вспомнил один разговор с Энн, состоявшийся однажды вечером еще в Пуэрто-Рико. В тот день он обедал у Эдвардсов, и Джордж, всегда понимавший, когда и кому из гостей нужно с глаза на глаз излить душу Энн, рано отправился спать. Дело было через три недели после приема первой передачи внеземлян, и Джимми пребывал в унынии по поводу того, что все считали его фальсификатором, а в лучшем случае, подобно Элен Стефански, предполагали, что он пал жертвой чужого обмана. Он по-прежнему часто видел Софию за работой, и ему стало неуютно общаться с Эмилио, полагая, что они являются любовниками. Ревность и осуждение наполняли его душу. И смесь эта растравляла ее.

Какое-то время он ходил вокруг да около, однако Энн знала, к чему он клонит.

– Нет, не думаю, что между ними что-то есть, – прямо сказала она. – И не думай, что я их не одобряю. Я думаю, что любовь к ней станет для него благом, да и ей будет хорошо от его любви, если хочешь знать мое мнение.

– Но он же священник! – запротестовал Джимми, словно бы выдвигая окончательный аргумент. – Он же принес обеты!

– O боже, Джимми! Ну почему мы так жестоки к священникам, когда им попадается достойная любви женщина? Что в этом преступного? – спросила она. – Что ужасного в любви к женщине! Или в том, чтобы иногда переспать с ней, обливаясь слезами раскаяния?

Он буквально онемел. Прямота Энн подчас шокировала его. Она взяла в руку свой бокал, но пить не стала, а просто медленно покрутила его между пальцами, наслаждаясь багрянцем бургундского в неярком свете.

– Все мы приносим свои обеты, Джимми. И скажу тебе: есть что-то особенное, очень прекрасное, трогательное и благородное в том, как мы хотим закрепить навеки наши добрые порывы, – проговорила она. – Многие из нас однажды встают и приносят обет любить, почитать и ублажать кого-то… И в этот момент мы искренне приносим свой обет. Однако по прошествии двух, двенадцати или двадцати лет на нашем жизненном пути появляются адвокаты, оформляющие соглашение о разделе имущества.

– Но ведь вы с Джорджем не разошлись.

Энн рассмеялась.

– Позволь мне кое-что сказать тебе, голубок. Я побывала замужем четыре раза, за четырьмя разными мужчинами. – Она предоставила ему возможность переварить свои слова, и продолжила не сразу: – Все они самым любопытным образом носили одно и то же имя Джордж Эдвардс, но, поверь мне, мужчина, который ждет меня в спальне, совсем не тот мальчишка, за которого я выскочила совершенной девчонкой. Да, есть кое-что постоянное. Он всегда был таким забавным и никогда не умел правильно распределить свое время… ну, а остальное – не твое дело.

– Но люди меняются, – проговорил он негромко.

– Именно. Люди меняются. Культуры меняются. Империи восстают и рушатся. Вот какое дерьмо. Геология меняется! Примерно каждые десять лет мы с Джорджем оказывались перед одним и тем же фактом: мы оба изменились, и нам приходилось заново решать, стоит ли заключать брак между двумя совершенно новыми людьми. – Она откинулась на спинку кресла. – Вот почему обеты такая лукавая штука. Потому что никто не остается неизменным. Ладно. Ладно! Дай подумать. – Она выпрямилась, обратила взгляд куда-то за пределы комнаты, и Джимми вдруг понял, что даже Энн неспособна ответить на все вопросы, и мысль эта вдруг оказалась самой утешительной из всех пережитых им за долгое время или, наоборот, самой обескураживающей. – Возможно, мы защищаем себя от всего благородства священнических обетов насмешками над ними, когда оказывается, что они становятся непосильными сейчас и навеки, именно потому, что почти никто из нас не способен отказаться от столь фундаментальной потребности ради настолько абстрактной идеи.

Она поежилась и вдруг как-то осела.

– Но, Джимми! Какие это неестественные слова: сейчас и навеки! Эти слова не пристали человеку, Джим. Даже камни не существуют вовеки.

Едкий тон озадачил его. Он считал, что раз они с Джорджем прожили в браке так долго, то Энн будет относиться со строгой нормой ко всем. Ему хотелось, чтобы она сказала ему: обещание – это всего лишь обещание, чтобы он мог и дальше сердиться на Эмилио, и ненавидеть своего отца за то, что тот ушел от матери, и верить в то, что сам он будет жить совсем по-другому, что он никогда не будет лгать, обманывать, что никогда не бросит свою жену и ни разу не изменит ей. Он хотел верить в то, что его любовь, придя к нему, окажется как раз навеки.

– Пока ты не измеришь свою собственную душу, Джим, не торопись осуждать священника, да и кого-то другого. И я не ругаю тебя, милок, не думай, – поспешно добавила она, – я про то, что пока ты не побывал в чужой шкуре, ты не можешь знать, как сложно выполнять обещания, искренне данные тобой много лет назад. Останешься на прежнем месте или начнешь считать потери? Продолжишь ли победный марш или признаешь поражение и попытаешься сделать то, что еще можно теперь сделать?

С некоторой застенчивостью посмотрев на него, Энн проговорила:

– Знаешь ли, я всегда выдерживала в таких вопросах самую жесткую позицию. Ни шагу назад, никаких капитуляций! Но сейчас… Джимми, я честно не знаю, станет ли мир лучше или хуже, если все мы вдруг станем выполнять принесенные в юности обеты.

Лежа в своей койке, он старался обдумать все это. Развод оказался ужасной драмой, но потом мать нашла Ника, просто обожавшего ее, и теперь она жила в окружении его малышни, души не чаявшей в ней. Так что все сложилось наилучшим образом.

Потом он обратился мыслями к Эмилио и Софии. О ней он знал совсем немного – только то, что семья ее погибла в Стамбуле во время карантина ООН и что она выжила благодаря заключенному с брокером контракту. И, конечно же, то, что София оказалась еврейкой, что сперва глубоко удивило его. Ее как будто бы не смущало, что во всем экипаже только она не принадлежала к католической церкви; она с уважением относилась к выполнению священниками своих обязанностей, хотя и успела набраться непочтительности от Энн. София, как он понял, во время этих долгих месяцев сделалась ученицей Энн, изучая нюансы проявлений симпатии: мимолетные объятья, или умение взять голову мужа под подбородок, или откинуть с его лба волосы, сопровождая жест колким и смешным комментарием. И если София держалась по-прежнему официально, ясно было, что она пытается восстановить в себе нечто, принадлежавшее ей по праву, сложись ее жизнь иначе.

В ней появилась даже многообещающая теплота, которую Джимми ошибочно принял за приглашение, хотя это было всего лишь простое предложение дружбы.

Что ж, предложение это он отверг, так сказать, собственными руками, ожидая того, чего она не собиралась давать. И посему он пересмотрел собственную позицию. Он решил, что, если София почувствует себя в безопасности от его поползновений и снова предложит дружбу, он примет ее и не будет претендовать ни на что более. Это могло случиться – когда ты месяц за месяцем живешь с людьми в подобной тесноте, известная степень фамильярности неизбежна.

И он попытался понять, насколько тяжка такая ситуация для Эмилио.

После того самого первого настоящего обеда на борту «Стеллы Марис» Эмилио начал обращаться ко всем, за исключением Энн и Д. У., по фамилиям.

– Мендес, – говорил он, – вы уже исправили этот фильтр? А я считал, что должен на этой неделе заняться им.

София сначала по-прежнему сыпала докторами и мистерами, однако после того, как Эмилио произвел свою реформу, подхватила инициативу, и стало так:

– Вам придется почистить свои файлы, Сандос. Оперативная память у нас перегружена.

Произведенное преобразование позволило им общаться и говорить друг о друге без имен, но и избавило от неестественного формализма. Возможно, Эмилио таким образом уменьшал интенсивность обращений, чтобы сделать общение более дружеским. Однако при всем том сексуальная напряженность никуда не делась, Джимми не сомневался в этом. Когда двое работали вместе, они могли соприкоснуться руками или встать слишком близко, Эмилио пытался предотвратить любые контакты, избегать случайных прикосновений, отодвигаться. По какой-то случайности они могли сесть рядом, и было так важно, что они никогда не делали этого. И при всей музыке и пении, звучавшим внутри «Стеллы Марис», та августовская, завораживающая своей интимностью песня ни разу не повторилась.

Эмилио умел вести себя настолько непринужденно и весело, что иногда нетрудно было забыть, что он священник, и потом удивиться его лицу – во время отправления мессы или когда он выполнял какое-то совершенно обычное дело необычайно усердно и хорошо, ибо среди иезуитов принято превращать повседневные труды в подобие молитвы. Но даже Джимми мог видеть, что Эмилио и София прекрасно подходили друг другу и что дети их вырастут красивыми, умными и любимыми. И, следуя по стопам католиков, веками сочувствовавших своим священникам, Джимми недоумевал, почему таким людям, как Эмилио, приходилось делать выбор между любовью к Богу и любовью к женщине, пусть и необязательно такой красивой и умной, как София Мендес.

Еще он спросил себя, как бы отнесся к тому факту, если бы однажды открылось, что Эмилио всегда и непреложно хранил верность своим обетам, и, к собственному удивлению, склонился к тому, что почувствовал бы печаль. И более того, что Энн, сторонница строгой нравственности, одобрила бы его чувство.

* * *

ЭМИЛИО САНДОСА отнюдь не удивило бы то, что друзья его с такой горячностью и сочувствием обсуждают его половую жизнь. Он уже успел обнаружить, что самый безумный аспект священства как такового заключается как раз в том, что целибат является одновременно самым приватным и самым публичным аспектом его жизни.

Один из преподававших ему лингвистику профессоров, мужчина по имени Самуил Гольдштейн, помог Эмилио понять следствия из этого простого факта. Сэм по рождению был корейцем, поэтому имя его прямо указывало на то, что в семье своей он был приемышем.

– Когда я был подростком, меня доставало, что окружающие всегда узнают обо мне и о моей семье фундаментальный факт, только посмотрев на наши лица. Я чувствовал при этом себя так, словно на лбу моем крупными неоновыми буквами было написано ПРИЕМЫШ. Не то чтобы я стыдился, мне просто хотелось самостоятельно свидетельствовать об этом. С вами, священниками, дело обстоит примерно таким же образом.

И Эмилио признавал правоту Сэма. В священническом облачении он чувствовал себя так, словно над головой вспыхивала мигалка: НЕ ИМЕЕТ ПРАВА НА ЗАКОННУЮ ПОЛОВУЮ ЖИЗНЬ.

Всякий обыватель полагал, что знает о нем существенный факт. И все обывательское сообщество считало, что вправе иметь мнение о его жизни. Не понимая сущности целибата, они находили этот обычай или смехотворным, или болезненным.

Как ни странно, именно те, кто оставлял священство ради брака, наиболее красноречиво распространялись о целибате. Получалось так, будто, прекратив борьбу и капитулировав, они в более полной мере осознавали его ценность. И именно в словах одного из таких отцов Эмилио отыскал самое ясное описание этой Многоценной Жемчужины: человечность превыше пола, любовь превыше одиночества, сексуальность, основанная на верности, отваге и великодушии. A в пределе трансцендентное ощущение творения и Творца…

В борьбе этой было столько же путей утраты равновесия и ощущения цели, сколько и участвующих в ней людей. Сам он прошел через то время, когда недостаток полового общения настолько овладел им, что он не мог думать ни о чем другом – подобно голодающему, способному думать только о еде. Наконец он установил для себя мастурбацию как станцию на пути, ибо к тому времени успел познакомиться с людьми, которые ничего, кроме горя, не принесли полюбившим их женщинам – или топившими одиночество в алкоголе, или, что еще хуже, отрицавшими свои желания, – и предавались двоедушию, будучи праведными овцами на свету и хищными волками во тьме.

Чтобы устоять, чтобы найти верный путь, через все препоны и за ними, через падения и смятение, Эмилио шел по жизни с болезненной осторожностью, вырезанной из безукоризненного самообладания и честности перед самим собой. Он нашел способ жить в одиночестве, отвечать «да» на заданный себе вопрос – стоит ли Жемчужина уплаченной за нее цены… день за днем повторять это самое «да»… день за днем. Ночь за ночью. Год за годом.

Кто может говорить о подобных вещах? Кто угодно, только не Эмилио Сандос, который при всех своих лингвистических знаниях ни на одном из известных ему языков не мог бы отворить уста и поведать о сердцевине собственной души.

Ибо он не мог ощутить Бога, не мог приблизиться к Богу как друг с легкой непринужденностью праведника, не мог воспеть Его словами поэзии. Тем не менее, по мере того как Эмилио становился старше, путь, на который он вступил едва ли не в полном неведении, начал все яснее обрисовываться в его глазах. И с каждым годом ему становилось все очевиднее, что он подлинно призван идти этим странным и трудным путем, этой неестественной и неизреченной, ведущей к Богу тропой, требующей не поэтических изысков, не запредельного благочестия, но лишь выносливости и терпения.

Никто не мог знать, что значат для него эти слова.

Глава 17

Неаполь

Июнь 2060 года

УВИДЕВ, КАК САНДОС ВОШЕЛ в кабинет Отца-генерала в первый день расследования подробностей миссии на Ракхат, Иоганн Фелькер скривился и поблагодарил Бога за то, что процесс сей совершается в уединении, вдали от Рима, и особенно вдали от медиа, с равным аппетитом потребляющих красоту и порок. Сколько же людей совратил этот грешник, погубив их души? – с горечью думал Фелькер. Или он убил их, как того ребенка?

Вместе с Сандосом вошли Кандотти и Бер, который открыл перед ним дверь, а Кандотти пододвинул ему стул. Слепые почитатели, что там говорить. Даже Джулиани, похоже, нянчится с этим Сандосом, нанесшим огромный ущерб репутации и материальному положению Общества Иисуса…

Посмотрев вверх, Фелькер заметил, что Джулиани смотрит на него.

– Добрый день, джентльмены, – любезным тоном произнес Винченцо Джулиани, давая этим Фелькеру понять, чтобы он последил за собой. – Эмилио, рад видеть вас в добром здравии.

– Благодарю вас, Отец-генерал, – пробормотал Сандос.

Стройный и элегантный в своем черном облачении, при тронутых серебром длинных волосах, Эмилио казался теперь менее хрупким, чем два месяца назад. Он увереннее стоял на ногах, цвет лица его существенно поправился. Джулиани не имел никакого представления о его умственном состоянии. Сандос почти ничего не говорил после появления Фелипе Рейеса, если не считать любезных фраз и самого легкого застольного разговора за обедом; даже Джон Кандотти не мог разговорить его. A жаль, подумал Джулиани. Было бы полезно знать, что у него на уме.

Отец-генерал отошел от своего письменного стола и занял место во главе великолепного, предназначенного для заседаний стола, сделанного еще в восемнадцатом веке, за которым будут происходить слушания. Настежь открытые окна кабинета пропускали июньский воздух, ветерок колыхал газовые занавески. После сырой и серой весны лето оставалось прохладным более, чем обычно, дождливым, но все же достаточно приятным, подумал Джулиани, наблюдая, как остальные участники слушаний занимали свои места. Оставив стул в углу кабинета, Фелипе Рейес помедлил, прежде чем занять место у стола, явно обдумывая, какое место следует занять относительно Сандоса. Фелькер, поднявшись с места, выдвинул находившийся рядом с ним стул, посадив Рейеса напротив Кандотти, сидевшего рядом с Эмилио. Эдвард Бер устроился возле окон, откуда мог незаметно наблюдать за происходящим, но так, чтобы Эмилио мог видеть его.

– Господа, – начал Джулиани, – мне хотелось бы с самого начала объяснить, что наше собрание не носит судебного характера и не является проводимым инквизицией расследованием. Наша цель заключается в установлении цепи событий, произошедших во время миссии, посланной нами на Ракхат. Отец Сандос обладает уникальным знанием и степенью проникновения в эти события, которые, надеюсь, прояснят наше частичное знание. Со своей стороны, мы располагаем информацией, которая, по моему мнению, может оказаться новой для отца Сандоса.

Никогда не умевший говорить сидя, Джулиани поднялся и пустился в обход стола.

– Некоторые из нас находятся в таком возрасте, который позволяет им вспомнить, что примерно через год после того, как корабль «Стелла Марис» оставил Солнечную систему, мистер Йен Секидзава из корпорации Обаяси выступил с подозрениями, что Общество в одностороннем и тайном порядке отправило межзвездный корабль на Ракхат. Поднялся великий шум, чего и следовало ожидать. Секидзава обратился к своему правительству, и оно вышло в ООН с предложением последовать за «Стеллой Марис» в космос с использованием примерно той же самой технологии. Оказавшись перед совершившимся фактом, ООН организовала коммерческий консорциум, предназначенный для вступления в непосредственный контакт с Поющими. В состав посланного консорциумом экипажа были включены дипломаты как представители всего человечества.

Остановив свой медленный обход, Джулиани посмотрел на Сандоса.

– Быть может, вы помните У Синженя и Тревора Айли, Эмилио?

– Да.

Если Джулиани ожидал реакции, отсутствие таковой могло разочаровать его.

– Корабль консорциума «Магеллан» отправился к Ракхату примерно спустя три года после старта «Стеллы Марис». И с этой точки начинается путаница. Если на полет людей к Ракхату требуется семнадцать лет, радиосигналы проходят то же самое расстояние за четыре с третью года, возникает наложение, затрудняющее установление последовательности событий. Должен напомнить вам, Эмилио, что мы потеряли всякий контакт с вашей группой примерно через три года после вашей высадки на Ракхат.

Ноль. Никакой реакции.

– Когда «Магеллан» прибыл к планете, экипаж корабля не знал о том, что вы считаетесь погибшими. Они попробовали связаться с вами по радио. Не сумев получить ответа, они высадились на «Стеллу Марис», получили доступ к компьютеру и выяснили, что вам удалось вступить в контакт с разумными существами…

Сандос продолжал смотреть в окно. Раздраженный невниманием, Джулиани обнаружил, что готов отреагировать на такое поведение Эмилио как на рассеянность обычного студента.

– Простите, отец Сандос, если мне не удается привлечь ваше внимание…

Подняв брови, Сандос повернул голову к Отцу-генералу.

– Я внимательно слушаю вас, Владыка, – ответил он голосом ровным и твердым, в котором не усматривалось ни нотки непочтительности. Тем не менее взгляд его снова устремился вдаль, за окно.

– Хорошо. Потому что это важно. Насколько мы понимаем, посланные «Магелланом» спасатели приземлились вблизи координат, названных вами в последнем сообщении перед обрывом связи. Они обнаружили вас через двенадцать недель и со значительными трудностями извлекли из того затруднительного положения, в коем вы оказались, и приняли меры в отношении ваших ран. – Снова никакой реакции. – Насколько я понимаю, после этого вас доставили на «Стеллу Марис», запрограммированную на возвращение на земную орбиту, и вас отправили домой в одиночестве.

Джулиани сделал паузу, после чего его интонация переменилась:

– Не сомневаюсь в том, что на сей раз путешествие оказалось очень трудным для вас.

Эмилио Сандос впервые отреагировал.

– Невообразимо трудным, – проговорил он, обращаясь едва ли не к себе самому. Фраза повисла в воздухе голоском далекой птички.

– Ну, наверное, – наконец проговорил на мгновение растерявшийся Отец-генерал. – Во всяком случае, радиопередачи от экипажа «Магеллана» приходили еще три с половиной месяца. После этого связь была потеряна. Мы не имеем представления о том, что произошло с ними, как и не понимаем, почему передачи от Наших прекратились только через три года. И мы надеемся, что вы, Эмилио, способны прояснить некоторые из этих тайн.

Отец-генерал кивнул Фелькеру, положившему перед Сандосом планшет с погасшим экраном. Начинается самая интересная часть, подумал Фелькер.

– Однако в первую очередь, увы, мы должны обратиться к очень тревожным утверждениям, выдвинутым У и Айли. – Эмилио поднял взгляд, и Джулиани пришлось остановиться и внимательно посмотреть на него. Удивление показалось ему подлинным. – Нам естественным образом пришлось подождать, чтобы к вам возвратились силы в такой мере, чтобы вы могли выступить в собственную защиту. Ракхат находится далеко за пределами любой земной юрисдикции. Никаких официальных обвинений против вас не выдвинуто, однако подозрения носят серьезный характер, и они имели основательные последствия, несмотря на отсутствие судебного заключения и доказательств.

Фелькер наклонился к столу и включил экран. Джулиани заговорил снова:

– Эти обвинения были присланы по радио, так что их получили и обнародовали более двенадцати лет назад. Пожалуйста, прочтите их внимательно и без спешки. Мы надеемся услышать от вас опровержение этих обвинений.

* * *

ЭМИЛИО ПОТРЕБОВАЛОСЬ около десяти минут на то, чтобы одолеть весь документ. Ближе к концу он уже с трудом разбирал его, так что приходилось перечитывать целые отрывки, чтобы убедиться в том, что он все правильно понял… вещь неприятная сама по себе.

Нельзя сказать, что история консорциума застала его врасплох. В конце концов Джон сказал: мы знаем насчет ребенка и знаем о борделе. Но она была настолько абсурдной, настолько нечестной, что он не мог даже вообразить себе все ее последствия.

Должно быть, таким образом мой разум пытается защитить себя, подумал он. До этого дня Эмилио не знал, не мог знать того, что было известно всем присутствующим в этом кабинете, что уже двенадцать лет было известно всему миру… не мог вообразить, насколько мерзко звучит эта история.

Тем не менее обвинение кое-что объясняло, и Эмилио был благодарен за это. Быть может, головные боли были следствием опухоли в мозге, поскольку слишком многое не укладывалось в какие-либо рамки. По крайней мере, это объясняло враждебность и отвращение… то, как Айли и У смотрели на него, то, что они, возможно, думали… Однако остальные части отчета озадачивали и оскорбляли его. Он вновь попытался осмыслить последствия и подумал, что, наверное, не то сказал или что его неправильно поняли. Разгадка находится где-то рядом, подумал Эмилио, надеясь вспомнить об этом позже, когда ситуация не будет требовать от него немедленного ответа. И тут со всей свирепостью на него навалилась головная боль, и мысли закружили в его мозгу.

За последние месяцы ему часто приходилось обнаруживать себя в пограничном состоянии между истерикой и черным юмором. Впрочем, истерики с воплями, как он установил, возвращаясь на Землю, только делали головную боль еще хуже.

– Могло быть и хуже, – проговорил Эмилио наконец. – Дождь мог пойти, например.

Черный юмор, с другой стороны, только рассердил присутствующих. Джулиани и Рейес отнюдь не развеселились. Фелькер пришел в ярость. Джон шутку понял, однако решил, что момент для нее был выбран далеко не самый подходящий. Эмилио, зрение которого уже отказывало, поискал взглядом Эдварда Бера, но увидел только то, что того уже не было возле окна.

– Пора наконец объяснить вам, Сандос, что выдвинутые против вас обвинения – не только ваш личный позор, – затарахтел Фелькер, голос его забарабанил по ушам Сандоса.

– Когда они были обнародованы, репутация Общества рухнула. Сейчас мы располагаем всего четырнадцатью новициатами по всему миру! И у нас едва ли хватит новых людей для того, чтобы заместить даже тех…

– Не надо, Фелькер! Не надо искать козла отпущения! – послышался уже громкий голос Джона. – Не стоит винить Эмилио во всех наших нынешних проблемах…

Потом к общему шуму добавился еще и говорок Фелипе, и Эмилио стало казаться, что голова его вот-вот лопнет, что кости черепа через мгновение рассыплются на куски. Он попытался спрятаться от всего этого шума, уйти в себя, но бежать было некуда. Неделю за неделей он упорно готовился, по кирпичу возводил вокруг себя стену, решая заранее, на какие вопросы отвечать, а какие отклонять. Он был уверен в том, что теперь в состоянии перенести слушания, что достаточно отстранился от всего на свете, однако с таким трудом возведенные бастионы рушились, и он чувствовал себя таким же освежеванным и беззащитным, словно все это происходило снова.

– Довольно, – брошенное Джулиани слово пресекло разногласия, и в кабинете разом воцарилась полная тишина. Заговорил он уже голосом, полным кротости: – Эмилио, есть ли в этих обвинениях правда?

Брат Эдвард, заметив вокруг глаз Эмилио белые пятна, свидетельствовавшие о приступе мигрени, уже спешил к Сандосу, надеясь увести его из комнаты прежде, чем дойдет до рвоты. И тем не менее он остановился, ожидая ответа Эмилио.

– Все верно, – проговорил Эмилио, хотя грохот в голове уже не позволял ему расслышать свои собственные слова. Потом все разом зашумели, и, наверное, никто не слышал, как он продолжил: – И все неправда.

Он почувствовал, как Эдвард Бер, взяв под руки, поднял его на ноги. Вокруг снова заговорили, голос Эдварда раздавался возле его уха, однако он уже никого не понимал. Ему показалось, что Джон Кандотти вынес или выволок его из кабинета, и попытался сказать, что уж ноги-то у него в порядке. Прежде чем он потерял контроль над собственным телом, его вынесли в мощенный камнем коридор; он был рад, что не испортил ковры. А когда дурнота отступила, ему сделали укол и понесли вверх по лестнице, хотя внутри себя он падал и падал, неизвестно куда.

Все верно, думал он, подчиняясь наркотику. И все неправда.

* * *

ПОСАДОЧНЫЙ КОРАБЛЬ «Магеллана» опустился около деревни Кашан, где иезуиты прожили более двух ракхатских лет. Людей встретили не земные священники, но жуткая толпа свирепых существ, которых они скоро научились называть словом «руна». Создания были очень крупными и очень разгневанными, так что У ожидал, что их убьют на этом самом месте. Члены экипажа «Магеллана» уже собирались отступать к посадочному аппарату, когда сквозь толпу пробилась особь намного ниже ростом, которую земляне сочли совсем еще молодой, и направилась прямо к Тревору Айли, к которому обратилась удивительным образом на чистом английском языке.

Назвавшись Аскамой, она спросила у Тревора, не за Миило ли он явился. Аскама казалась уверенной в том, что Айли был родственником отца Эмилио Сандоса – Миило, как она его называла, – членом его семьи, явившимся для того, чтобы забрать священника домой. Когда ее стали расспрашивать относительно других людей, Аскама сказала, что их больше нет, но несколько раз повторила: Миило не умер, но находится в городе Гайжур. Постепенно люди с «Магеллана» поняли, что она намеревается доставить их туда. Им показалось разумным последовать с ней. Они надеялись на то, что Сандос сумеет объяснить им ситуацию, когда они прибудут в этот город, куда они поплыли на речной барже.

Вдоль всего пути селяне-руна с берегов осыпали их ругательствами, а однажды даже забросали камнями. Целью нападения оказался чернокожий Тревор Айли, и стало понятно, что миссионеры каким-то образом настроили против себя местных, чего экипаж «Магеллана» ожидал и боялся.

Население города открытой враждебности не проявляло, но внимательно следило за людьми, когда они проходили по улицам города. Аскама привела их к Супаари ВаГайжур, который был кем-то вроде ученого. Супаари, как оказалось, долго занимался вместе с Сандосом и потому говорил на приличном английском языке, хотя и с более заметным акцентом, чем Аскама. Кроме того, он принадлежал к жана’ата, обладал большим состоянием и был гостеприимным хозяином… впрочем, Аскаму он отослал прочь без промедления. Ей не позволено было оставаться с людьми, однако разрешено находиться в пределах резиденции, так что люди часто видели ее. И хотя Супаари подтвердил слова Аскамы, утверждавшей, что Эмилио Сандос был однажды принят им в качестве гостя в своем доме, экипаж «Магеллана» узнал от него, что Сандос более не находится здесь. Когда его спросили о том, где же он сейчас, Супаари ответил уклончиво. Чужеземцу Сандосу было предоставлено другое жилье, «более подходящее его природе», сказал он и переменил тему.

Следующие несколько недель экипаж «Магеллана» пользовался его щедротами, Супаари демонстрировал свое владение языком и старался отвечать на их вопросы. По просьбе землян он познакомил их с другими влиятельными жана’ата. Все они держались прохладно и рассеянно, ни торговля, ни культурный обмен их не заинтересовали. Становилось очевидно, что зреет нечто скверное.

Даже всегда вежливый Супаари однажды днем явился расстроенным и сообщил землянам, что руна напали на нескольких жана’ата на речном берегу возле города и убили их. Ничего подобного прежде не случалось. Супаари уверил их в том, что взаимоотношения между руна и жана’ата прежде всегда были хорошими. Супаари придерживался того мнения, что виноваты в этом чужеземцы, как здесь называли иезуитов. А теперь все пропало: традиция разрушена.

Экипаж «Магеллана» неоднократно поминал имя Сандоса, надеясь получить от него более полное объяснение ситуации, однако Супаари не спешил вести их к нему. И в итоге Сандоса нашел не Супаари ВаГайжур, а девочка Аскама, которая привела к нему У и Айли.

Отца Эмилио Сандоса нашли в состоянии потрясающей деградации, пребывающим в публичном доме, где телом его пользовались. Когда его обнаружили, он самым первым делом убил Аскаму, явным образом преданную ему. В ответ на расспросы священник впал в истерику, но говорить отказался. Занятые более важными для них делами жана’ата никаких обвинений против него не выдвинули и передали Сандоса во власть консорциума. Положение не позволяло У и Айли провести самостоятельное расследование, поэтому они решили отправить Сандоса обратно на Землю, чтобы тамошние власти решили, как именно следует поступить с ним. Священника погрузили на корабль «Стелла Марис» вместе со множеством удивительных даров Супаари ВаГайжура, и экипаж «Магеллана» занялся восстановлением отношений с ВаРакхати.

В последующие недели возле города произошли новые нападения руна на мирных жана’ата. Опасаясь оказаться посреди созревавшей в городе гражданской войны, которая уже казалась неизбежной, У и Айли поблагодарили Супаари за гостеприимство и помощь и решили вернуться на корабль, где можно было или пересидеть местные раздоры, либо попробовать удачи в другом месте. В своей последней передаче У сообщал о намерении вернуться к посадочному аппарату под охраной, выделенной Супаари ВаГайжуром. Более от экипажа «Магеллана» вестей не поступало.

Итак, живым с Ракхата вернулся лишь священник, блудник и убийца Эмилио Сандос, мечтавший только о смерти.

* * *

ДЫХАНИЕ ЕГО СДЕЛАЛОСЬ равномерным, и Эдвард Бер понял, что лекарство наконец помогло. Оно действовало более эффективно, когда его давали перорально при начале головной боли. Эдвард пытался уловить нужный момент, однако Эмилио старался сдержать себя. На сей раз боль буквально взорвалась в нем с пугающей внезапностью, чему не стоило удивляться: так вот под пристальными взглядами людей, внимательно изучающих твои мельчайшие реакции, прочесть подобное обвинение.

Эдварду Беру уже приходилось видеть подобные ситуации – когда тело вынуждено страдать за то, чего не в силах вместить душа. Наказание могло приходить в виде головной боли, как у Эмилио. Или как непереносимая боль в спине, или как хроническое расстройство желудка. Так бывает с алкоголиками, нередко пьющими для того, чтобы чем-то заглушить, притупить остроту своей боли. То есть многие люди хоронят свою боль в себе, подумал Эдвард. Даже священники, которым, казалось бы, доступен лучший способ.

Брат Эдвард провел много часов, сидя возле спящего Эмилио и молясь за него. Конечно же, он знал все, что говорили о Сандосе, еще до того, как его приставили ходить за ним. И он лечил тело этого человека, зная его раны, не ограничивавшиеся увечьем рук, и постепенно рассказывавшими о себе. Первоначально информация стала известной еще тогда, когда Эдвард Бер был женатым мужчиной, еще до того, как он мог представить себе свою нынешнюю жизнь или мог подумать, что ему предстоит встреча с одним из Провинциалов, и ему, естественно, было интересно. В конце концов, это была новость столетия. Он помнил соблазнительные инсинуации, драматические откровения, скандальные реакции, затенявшие собой научное и философское значение полета на Ракхат. Потом были таинственный конец передач второй экспедиции и долгое ожидание возвращения Сандоса, которое могло принести с собой надежду на объяснение.

Уже то, что Эмилио выжил, было невероятным, можно сказать чудесным. Проведя многие месяцы в полном одиночестве, в примитивном корабле, управляемом разве чуть менее примитивным компьютером, он объявился в принадлежащем Обаяси секторе астероидного пояса, где поданный автоматикой аварийный сигнал заметил вспомогательный корабль. К этому времени Сандос оказался настолько истощенным, что залеченные раны на его руках открылись, а соединительные ткани порвались на куски. Он умер бы от потери крови, если бы люди Обаяси вовремя не заметили его.

Брат Эдвард понимал, что, по всей видимости, лишь он один из всех собравшихся в этом приюте искренне верил, что Эмилио действительно повезло остаться в живых. Даже Джон Кандотти занимал двойственную позицию, потому что смерть была бы к Сандосу добрее общества, а Бог милостив.

Эдвард не знал, что думать по поводу убийства Аскамы и народных волнений на Ракхате, якобы спровоцированных миссионерами-иезуитами. Но если Эмилио Сандосу, искалеченному, беспомощному, предельно одинокому, пришлось торговать собой, кто вправе осуждать его? Только не Эдварду Беру, имевшему представление о силе этого человека и о том, что пришлось ему претерпеть, чтобы прийти в такое состояние, в котором он был обнаружен на Ракхате. Иоганн Фелькер, напротив, считал Сандоса просто-напросто опасным мошенником, докатившимся до отвратительных эксцессов при полном отсутствии внутреннего контроля. Мы есть то, чего боимся в других, подумал Эдвард… кстати, интересно, каким образом Фелькер проводит свое свободное время.

В дверь негромко постучали. Эдвард бесшумно поднялся и вышел в коридор, оставив открытой щелочку в двери за собой.

– Спит? – спросил Отец-генерал.

– Да. Проспит еще несколько часов, – проговорил брат Эдвард. – Когда у него начинается рвота, мне приходится вкалывать ему програин, который его вырубает.

– Отдых пойдет ему на пользу. – Винченцо Джулиани потер ладонями лицо и испустил долгий и неровный вздох. Посмотрев на брата Эдварда, он покачал головой: – Сандос признал справедливость всего, сказанного против него. Но я готов присягнуть в том, что, читая, он испытывал подлинное недоумение.

– Владыка, могу я говорить откровенно?

– Конечно. Слушаю.

– Не могу ничего сказать об убийстве. Но я видел в нем подлинный гнев. Точнее, я видел в нем потенциал для насилия, впрочем, обращенный против себя самого. Однако, отче, вы только читали медицинские отчеты, а я видел…

Брат Эдвард умолк.

Он никогда не рассказывал об этом никому, даже Эмилио, всегда молчавшему в те ранние дни, даже тогда, когда он был слишком слаб для того, чтобы подняться с постели. Возможно, его отчеты носили слишком медицинский характер. Быть может, Отец-генерал не представляет себе, насколько разрушительна для человека содомия, в каком отчаянии пребывал Сандос…

– С ним обходились чрезвычайно жестоко, – без обиняков проговорил брат Эдвард, глядя на Отца-генерала, пока Джулиани не моргнул. – Он не из тех, кто наслаждается болью. Если его телом пользовались, то это приносило ему не наслаждение, а муку.

– Не думаю, чтобы это занятие кому-то приносило особое удовольствие, Эд, но я согласен с вашей точкой зрения. Эмилио Сандос – отнюдь не погрязший в пороке содомит.

Подойдя к двери, Джулиани помедлил, прежде чем войти внутрь. Люди по большей части устроены просто. Они ищут безопасности, власти, ощущения собственной необходимости, уверенности, компетентности… дела, за которое стоит бороться, проблемы, которую надо решить, подходящего для себя места. Возможностей много, но если ты понял, что ищет человек, то начинаешь понимать его.

И, глядя на экзотическое лицо в обрамлении темных волос и белых простыней, Отец-генерал наконец прошептал:

– Так что же, во имя Господа Иисуса, представляет собой этот человек? – Над этим вопросом он размышлял тем или иным образом, постоянно и с перерывами, уже шесть десятков лет. Отец-генерал ответа не ожидал, но тем не менее получил его.

– Это душа… – проговорил Эдвард Бер, – …подлинно взыскующая Бога.

Винченцо Джулиани посмотрел на невысокого толстячка, остававшегося в коридоре, потом на Сандоса, лечившего свою плоть сном, и подумал: «Что, если так оно и было с самого начала?»

* * *

ЭМИЛИО ПОШЕВЕЛИЛСЯ уже в середине ночи. Заметив, что ночник рядом с его кроватью включен, он негромко проговорил хриплым со сна голосом:

– Со мной все в порядке, Эд. Не беспокойся. Ложись спать.

Не услышав ответа, он приподнялся на локте и повернулся, но увидел рядом с собой не Эдварда Бера, а Винченцо Джулиани, который заговорил прежде, чем Сандос успел извергнуть слова, складывавшиеся в его мозгу.

– Прошу прощения у вас, Эмилио, – проговорил он, пряча за холодной уверенной интонацией тот риск, на который шел. – Вас осудили заочно люди, не имевшие права судить. Я даже не могу представить себе, как нам следует извиняться перед вами. Я не ожидаю того, что вы простите меня. Или любого из нас. Но тем не менее простите.

Он следил за тем, как его слова дождем впитываются в иссохшую землю. Значит, вот как Сандос воспринимает ситуацию.

– Если вы готовы помочь нам, мне хотелось бы повторить попытку. Я понимаю, что это будет нелегко, но я думаю, что и вам нужно рассказать свое понимание всей истории, и мы хотим услышать его.

Обращенное к нему лицо стало непроницаемым, гордость на нем боролась с изнеможением, не имеющим ничего общего со сном.

– Убирайтесь, – промолвил наконец Эмилио Сандос. – И закройте за собой дверь.

Джулиани так и поступил и уже собирался отправиться в собственную комнату, когда вдруг услышал за спиной звук, заставивший Отца-генерала остановиться. Собственно говоря, это была авантюра: попытка понять, как может сейчас чувствовать себя Сандос. Но, услышав этот звук, Винченцо Джулиани заставил себя остаться в коридоре. Припав головой к деревянной двери, упираясь ладонями в дверную раму, он слушал, пока рыдания не умолкли, и познал, как звучат безутешная скорбь и безвыходное отчаяние.

Глава 18

«Стелла Марис»

Сентябрь 2039 года по земному исчислению

– МНЕ НЕ НАДО, СПАСИБО, – сказал Эмилио.

София вздохнула:

– Три.

– У меня вместо руки скорее нога, – проговорил Д. У., с отвращением глядя в собственные карты.

– Я опытный хирург, – заявила Энн. – Могу помочь… проблема поправимая.

Эмилио рассмеялся:

– При этой сдаче ничего не сделаешь. Пас.

– Мне одну, – сказала Алану Энн.

– Раздающий берет три. Сандос, между прочим, это покер с обменом. Так что всегда пасовать необязательно, – терпеливо объяснил Алан Пейс, выставляя собственные три карты. – Можете тащить.

– Атлет у нас Робишо, – невинным тоном проговорил Эмилио. – Он там сейчас что-то тянет. А я пасую.

– Меня в это дело не вмешивайте, – крикнул Марк из маленького спортивного зала, расположенного рядом с кают-компанией.

– Как здорово, что у вас, ребята, нет лучшего дела, чем играть в карты, – прокомментировал Джимми с мостика, где они с Джорджем изучали последовательные снимки просторного района между центральным солнцем и двумя периферийными, надеясь найти знаковое различие – нечеткую линию или сдвинувшуюся точку, способную оказаться сдвинувшейся по орбите планетой. Они уже не первую неделю кружили при тяготении в четверть земного над плоскостью системы альфы Центавра, и это занятие всем уже безумно надоело. – А некоторым здесь приходится по-настоящему работать.

– Если хочешь, мы с Энн можем удалить тебе аппендикс, – предложил Эмилио, чуть возвысив голос. Он снова посмотрел в свои карты: – Две вижу, на две повышаю.

София и Энн спасовали. Алан вбросил еще два выращенных в трубе Волвертона арахисовых орешка.

Джордж, объявив перерыв, вплыл в кают-компанию, через плечо Энн заглянул в брошенные ею карты.

– Трусиха! – объявил он. – А я бы сыграл! – Она бросила на него свирепый взгляд, однако Джордж звучно чмокнул ее в шею. Четверть земного тяготения – такая забава.

Эмилио добавил еще четыре орешка, потом еще четыре и откинулся на спинку стула, щурясь сквозь воображаемый сигаретный дымок.

– За восемь бобов, Пейс, можете узнать мой расклад.

Проигнорировав узнаваемую фразу Хамфри Богарта[60], Алан принял пари. Сандос будет играть с чем-то или ни с чем вообще.

– Пятерки? Ты блефовал с парой пятерок? – воскликнул Алан, когда они открыли карты. – Сандос, я тебя никогда не пойму! Почему ты не вытащил три карты?

Восторженно улыбнувшись, Эмилио пожал плечами:

– Пятерки могут побить четверки, так? Моя сдача. Раскошеливайтесь, леди и джентльмены, раскошеливайтесь.

Получив карты и разглядывая их, все невольно поддались заразительному веселью, распространявшемуся от Эмилио вокруг стола.

– Идеальная физиономия для покериста, – покачал головой Д. У. – Смеется всему. Хороший расклад, радуется, плохой – тоже смеется.

– Верно, – дружелюбным тоном согласился Эмилио. – Алан, обращаюсь лично к тебе. Выбери любую карту. И я потащу.

Алан взял карту из середины протянутой ему раздачи Эмилио, и тот взял карту с верха колоды. Предсказуемым образом он изобразил величайшее удовлетворение, так что можно было подумать, что у него на руках флеш[61] или четверка карт одинакового достоинства. Когда окончилась торговля, он подвинул все орешки на середину стола.

– Победитель забирает все. Действуйте, Пейс, – предложил Эмилио.

Все положили карты, и Алан взревел от негодования:

– Не верю своим глазам! Стрит[62].

Эмилио уже почти кричал:

– Но самое худшее в том, что это ты дополнил его. У меня ничего не было! – Пододвинув орешки к Алану, он поднял руку, преобразившись на глазах всех находившихся за столом в самого Будду, воплощение бесстрастия. – Трюк заключается в том, чтобы ничего не желать. Я полностью безразличен к выигрышу.

Послышались возгласы «Лжец!» и мрачные комментарии, требовавшие немедленного покаяния, поскольку Энн, София и Д. У. видели, как менялось выражение лица Эмилио, и круглые глаза Алана, озадаченного этим взрывом.

– Он мошенник до мозга костей, Алан, – произнес Джордж. – Изображает, что покер ему безразличен, только потому, что не любит арахис. Но вырежет из твоей груди сердце на второй базе, если решит, что ты намереваешься украсть третью.

– Верно, верно говорите, товарищи, – мирно проговорил Эмилио, собирая колоду, пока все обличали его. – Но если бы мы играли на изюмины, картина была бы иной. Я люблю изюм.

– Изюм пачкает карты, – наставительно произнесла София.

– И когда же вам наконец надоест практический взгляд на вещи? – изобразил возмущение Эмилио.

– Бинго, – донесся до них голос Джимми.

– Нет, покер, – поправил его Эмилио. – Бинго – это такое лото, когда ты раскладываешь фишки по номерам…

Он умолк, глядя на вошедшего в кают-компанию Джимми. Один за другим все остальные поворачивались к нему и умолкали, ожидая нового откровения.

– Планета, – блаженным голосом произнес Джимми. – Мы нашли ее. Мы нашли планету. Быть может, не планету Поющих, но планету мы точно нашли.

* * *

ПОСЛЕ ТОГО КАК на половине пути они развернули астероид вперед двигателями и начали торможение, им приходилось каждые две недели останавливать двигатели и производить наблюдения в широком спектре параметров, слушать радиосигналы, сделавшиеся заметно более сильными, но так и оставшиеся странным образом прерывистыми. Когда «Стелла Марис» вышла из плоскости планетной системы альфы Центавра, поднявшись «над» ней, чтобы увеличить поле обзора, случилось нечто более странное, чем прерывистость передач: они полностью потеряли радиосигналы. И это смутило всех, хотя реакции членов экипажа различались от невозмутимой веры Марка в то, что в конечном итоге все наладится, до владевшего Джорджем едва ли не сделавшегося материальным разочарования, поскольку причина этого явления оставалась загадочной и непонятной. Однако Эмилио как будто бы испытывал странное, едва ли не головокружительное облегчение и самым бодрым тоном предлагал всем развернуть астероид и отправиться домой, но его идея вызывала самое решительное отвержение у всех остальных.

Теперь все столпились на мостике, у дисплея, a Джимми гонял взад и вперед изображения, так что все могли видеть светлую точку, менявшую яркость от кадра к кадру и постепенно смещавшуюся.

– А вы заметили, – проговорил он, – как меняется изображение? Оно становится то ярче, то темнее. Значит, там, внизу, неровное место.

Марк Робишо, выбравшийся из крошечного гимнастического зала на общий шум, пригнулся к Джимми и указал на расплывчатое пятнышко, находившееся ближе к центральной звезде.

– И вот здесь. Еще одна.

– Соколиный глаз, – похвалил его Джимми. – Точно. И эта тоже.

– А ты можешь увеличить обе области, Джимми? – спросил Марк, на шее которого висело полотенце, еще пыхтевший, но уже не от упражнения на бегущей дорожке.

– Нет никакого смысла, друзья мои. Можем посмотреть на них прямо сейчас, через телескоп.

И уже через несколько минут они увидели первую планету непосредственно, показавшуюся им серым мохнатым комком. A затем вторую, замеченную Марком, более крупную и позировавшую в сопровождении двух небесных тел поменьше.

– Луны, – восхитился Джордж, обнимая Энн за плечи и привлекая к себе. – Луны!

– О первой можно забыть. Вот наша планета, – с полной уверенностью провозгласил Марк. – Крупная луна стабилизирует планетарную прецессию и создает условия для организации устойчивых погодных условий. При наличии открытой воды луны создают приливы, а приливы рождают жизнь.

Энн смотрела на него с поднятыми бровями, ожидая ответа на невысказанный вопрос. Натуралист улыбнулся:

– Потому что так угодно Богу, мадам.

Тут все разом заговорили, поздравляя Джимми, Джорджа и Марка, обсуждая, сколько времени потребуется на перелет к планете, изгоняя волнением ту депрессию, в которой все пребывали, пока тянулись лишенные событий недели. Шум разговора утих, когда Д. У. поискал взглядом Эмилио, окликнул его:

– Присядь-ка, сынок, пока не загремел на пол, – и проложил себе путь мимо собравшейся у дисплея толпы, между скамей, столов и стульев кают-компании. Но не успел поймать Эмилио, и тот все-таки упал на пол.

Сперва послышался общий хохот, потому что Эмилио падал самым смешным образом, словно марионетка, у которой перерезали шнурки, однако медленнее из-за низкого тяготения. Алан Пейс нетерпеливо подумал, что Эмилио изволит таким образом шутить, и, как всегда, был уязвлен теми вольностями, которые позволяет себе этот человек.

Энн уже стояла за спиной Ярброу.

– Все в порядке, – сказала она деловитым тоном, когда смех утих и превратился в оцепенение. – Он потерял сознание.

Она могла бы поднять Эмилио с пола сама; при четверти земной гравитации он весил всего около тридцати фунтов. Однако признавая интеллектуальное равенство, Энн Эдвардс сохраняла некоторые предрассудки в отношении мужской природы, и потому выразительно посмотрела на Д. У., намереваясь попросить его перенести Эмилио в каюту. И с изумлением поняла, что Ярброу трясет. Тут в голове ее щелкнуло, и многое сделалось ей понятно.

– Джимми, не отнесете ли вы Сандоса в его каюту? – произнесла она с ноткой досады в голосе, чтобы свести к минимуму драматизм ситуации. Д. У. открыл дверь в комнату Эмилио, отступил в сторону, пропуская Джимми, огромного Тряпичного Энди с Эмилио на руках, похожим на тряпичную куклу поменьше, обмякшую в руках рослого мужчины. Примерно за три секунды оценив ситуацию, Энн решительно наделила Д. У. коротким и уверенным объятием, а потом просочилась мимо Джимми в маленькую каюту. Джим вышел, и она закрыла за ним дверь.

Эмилио уже приходил в себя. Сразу за дверью раздавался голос Д. У. со всей полнотой восточнотехасского красноречия веселившего публику и направлявшего разговор обратно к открытой планете. Голоса удалились, и Энн поглядела на Эмилио, что уже сидел, спустив ноги на краю кровати, и моргал круглыми глазами.

– Что это было? – спросил он.

– Обморок. Может быть, от удивления, от неожиданности открытия планеты. Нервная система иногда выдает такие фокусы. Человек чувствует, как холодеют руки и ноги, а потом все вокруг становится белым.

Он кивнул.

– Ничего подобного со мной никогда не было. Странное ощущение. – Он помотал головой, чтобы привести ее в норму, и глаза его вновь сделались круглыми.

– Вау. Посиди еще. Кровяное давление восстанавливается не сразу. – Она стояла возле переборки, скрестив на груди руки, оценивая его взглядом опытного врача, но обдумывая то, что сейчас видела. Усмехнувшись, он застыл, позволяя своему организму восстановить равновесие.

– Меня удивил, – рассудительно проговорила Энн, – сам факт твоего удивления.

– Ты про планету?

– Да. Я про то, что сама идея этого полета принадлежит тебе. Я думала, что у тебя на сей счет с Богом установлена своего рода прямая связь. – В словах ее не было прямого сарказма, с которым она могла бы произнести их. На деле она говорила почти совершенно серьезно, сохранив разве что малую толику неискренности на случай самозащиты.

Эмилио молчал довольно продолжительное время, хотя дважды открывал рот, чтобы что-то сказать, и дважды закрывал его. Наконец он произнес:

– Энн, можно я тебе кое-что скажу? Но строго между нами?

Она сползла по стене, в той же степени контролируя свое движение, сколь расслабленным был только что Эмилио, села, скрестив ноги, и в упор посмотрела на него.

– Я еще никогда и никому не говорил этого, Энн, но… – Он вновь умолк и нервно рассмеялся. – Наверно, я своего рода рекордсмен, так? Человек, полностью владеющий четырнадцатью языками.

– Ты не обязан ничего мне рассказывать, если не хочешь.

– Нет. Я должен кому-то рассказать это. И не кому-то, а именно тебе. Тебе. Я должен сказать тебе все это. Энн, дело в том, что я только приближаюсь к тому месту, в котором, по общему мнению, давно пребываю.

Опять наступило молчание, пока Эмилио решал, что именно можно рассказать ей и откуда начать. Она ждала, наблюдая за ним, радуясь, что румянец опять возвращается на его лицо, а потом растрогалась, осознав, что он покраснел. Саморазоблачение похоже на секс, подумала она. Не так-то просто обнажить свою душу.

– Пожалуйста, пойми, Энн, что я не из тех ребят, которые решили стать священниками еще в семь лет. Я начал… Ну да ты видела Ла Перлу, так? Но ты не можешь даже вообразить, каково это – расти там. – Наступила новая пауза, Эмилио боролся с воспоминаниями. – В любом случае иезуиты, Д. У. в особенности, показали мне другой образ жизни. Не хочу сказать, что я стал священником из благодарности. Ладно, признаюсь честно, отчасти да. Но я хотел стать таким, как они. Как Д. У.

– Отнюдь не убогое желание, – проговорила она, глядя на него спокойным взглядом.

Глубоко вздохнув, он продолжил:

– Да, это было вполне возвышенное стремление. И в нем было не только почитание героя. Я хотел жить этой жизнью и не жалею об этом. Но… Энн, а ты помнишь, как я однажды сказал тебе, что по образу жизни трудно судить о том, верит или не верит человек в Бога?

Эмилио внимательно посмотрел на нее, ожидая увидеть признаки неудовольствия или разочарования. Однако Энн не пришла в ужас и даже не сказать чтобы удивилась.

– А знаешь, из тебя получился бы хороший священник.

– Если бы не этот ваш целибат, – усмехнулась она в ответ. – Потом папы говорят, что для этого дела у меня слишком много X-хромосом. Но не отвлекайся.

– Правильно. Правильно. – Он снова помедлил, однако правильные слова уже начинали складываться в его голове. – Я был как те физики, о которых ты говорила. Как тот физик, который верит в кварки умом, но не ощущает их. Я мог привести все аргументы Аквината по поводу Бога, оспорить Спинозу, сказать все правильные слова. Но я не чувствовал Бога в своем сердце. Я мог защищать Бога как идею, но с позиций молвы, чьих-то слов, как сказал бы адвокат. В моих аргументах не было бы эмоционального содержания. Не так, как у таких людей, как Марк.

Обняв себя за плечи, Эмилио чуть нагнулся к коленям.

– Я хочу сказать, что во мне существовало место, желавшее, чтобы в нем обретался Бог, но Его-то там не было. Так что я думал: ладно, это только пока. Когда-нибудь. И скажу тебе честно, поглядывал свысока на это дело. Ну, ты встречала, конечно, людей, которые рассказывают, что-де Иисус им личный друг и брат, так ведь? – говорил он очень негромко, и лицо его поясняло: ну кого они этим обманывают? – Я всегда думал про таких; все так, дорогой, а еще ты регулярно встречаешься с Элвисом в прачечной самообслуживания.

– Эй! Тут ты ошибаешься! – воскликнула обидевшаяся Энн. – Я сама как-то раз нос к носу столкнулась с Китом Ричардсом[63] в бакалейной лавке на Кливленд-Хейтс.

Рассмеявшись, Эмилио подвинулся к стенке, чтобы привалиться к ней спиной.

– Ну ладно. И вот однажды мне звонят в четыре часа утра, потом все мы сидим в клетушке у Джимми, слушая эту невероятную песню, и я говорю: «Интересно, а можно ли слетать туда?» Тут Джордж, Джимми и София говорят: без проблем, только сперва посчитать надо. И ты решила, что все мы с ума сошли. Ну да, во всяком случае я, Энн. То есть поначалу все это казалось мне игрой! Я подумал, как забавно, возможно, такова на самом деле воля Бога.

Энн помнила овладевшую им игривость, показавшуюся ей тогда такой странной.

– Я все ждал, что игра вот-вот кончится и меня осмеют за наивность. И я вернусь туда, где был… уговаривать Ортегу отдать мне этот дом под дошколят, спорить с Ричи Гонсалесом и советом по поводу сточных канав на восточной окраине и ко всему прочему, так? Но маховик завертелся. Отец-генерал, астероид, корабль и все остальные люди, взявшиеся за воплощение этой безумной идеи. Я все ждал, что кто-то наконец скажет: «Сандос, дубина стоеросовая, сколько хлопот людям из-за тебя!» Но все продолжало совершаться своим чередом.

– Это как Д. У. сказал, что хренова туча черепах расселась по хреновой туче воротных столбов.

– Вот! И, значит, ночь за ночью лежу я в своей кровати и не могу уснуть, a ты меня знаешь… я способен уснуть на половине слова. Лежу и думаю всю ночь напролет: что же это происходит? И часть меня твердит: «Бог пытается что-то донести до тебя, пустая голова». A другая часть меня шепчет: «Бог не разговаривает с подонками из Пуэрто-Рико, ты разве не знал об этом?»

– Что заставляет тебя говорить такие слова? Спрашиваю как колеблющийся агностик, понимаешь?

– Ну, хорошо, беру назад свои слова насчет Пуэрто-Рико, но Богу не к лицу заводить фаворитов. Что есть во мне такого, чтобы Бог заговорил со мной, чтобы что-то сказал мне?

Вдохновение на мгновение оставило его. Энн позволила ему помолчать и привести мысли в порядок. Наконец он посмотрел на нее, улыбнулся и, спустившись с постели, сел возле нее на пол, прикоснувшись плечом к ее плечу, подтянув колени. Разница в возрасте в данный момент казалась менее важной, чем почти одинаковый рост.

Энн вдруг вспомнилось, как лет в тринадцать сидела подобным образом рядом со своей лучшей подружкой, обмениваясь с ней тайнами и догадками.

– Так вот. Все продолжало совершаться так, как если бы Бог в самом деле находился рядом с нами. И я, как Марк, слышал собственный голос, произносящий Deus vult, но происходящее по-прежнему казалось мне диким розыгрышем. И вот однажды ночью я позволил себе подумать, что происходящее есть именно то, чем оно мне кажется. Что происходит нечто чрезвычайно важное. Что у Бога есть особая мысль обо мне… помимо сточных канав то есть… И даже сейчас я часто думаю о том, что на самом деле я безумен, как безумно затеянное мной предприятие. Но иногда… Энн, случаются такие мгновения, когда я позволяю себе верить, и когда это у меня получается, – проговорил он уже шепотом, открывая лежащие на коленях руки навстречу чему-то, – когда у меня это получается, приходит удивительное ощущение. Все внутри меня обретает смысл, все, что сделал, все, что когда-либо происходило со мной, – все это вело сюда, – туда, где мы сейчас находимся. Но, Энн, это же страшно, и я не знаю почему…

Она подождала, не скажет ли он чего-то еще, а когда молчание затянулось, решила выстрелить наугад.

– А знаешь ли, что самое ужасное в признании в любви? – спросила она его. – В том, что ты оказываешься нагой. Ты стоишь перед лицом опасности, отказавшись от всякой защиты. У тебя нет одежды, нет оружия. И спрятаться негде. Ты со всех сторон уязвима. И терпимой ситуацию делает только твоя вера в то, что он, тот, перед кем ты стоишь, тоже любит тебя и ты можешь довериться ему в том, что он не причинит тебе боль.

Эмилио с удивлением посмотрел на Энн.

– Да. Точно. Именно так я себя чувствую, когда позволяю себе верить. Будто меня охватывает любовь, и я стою нагим перед Богом. И это ужасно, как ты говоришь. Однако мне стало казаться, будто я груб и неблагодарен, понимаешь? Потому что все сомневаюсь. В том, что Бог любит меня. Лично.

Он фыркнул, словно не веря себе и удивляясь одновременно, и на мгновение прикрыл рот обеими руками и тут же опустил их.

– Это у меня от безумия? Или от самомнения? Думать, что Бог любит меня?

– Звучит вполне здраво, – проговорила Энн, пожав плечами и улыбнувшись. – Тебя очень легко полюбить.

И, произнеся эти слова, она похвалила себя за то, как естественно и непринужденно они прозвучали.

Он чуть отодвинулся, чтобы посмотреть на нее, и глаза его наполнились лаской, открывая истину, в которой уже не было сомнения.

– Madre de mi corazón[64], – проговорил он негромко.

– Hijo de mi alma[65], – отозвалась она с той же лаской и уверенностью.

Но мгновение миновало, и они вернулись назад, по-компанейски сидя на полу, глядя на колени. Магия рассеялась, он усмехнулся:

– Если мы еще задержимся здесь, то нарвемся на скандал.

– Ты так считаешь? – спросила она, глядя на него круглыми глазами. – Как это лестно!

Поднявшись на ноги, Эмилио протянул руку Энн. При пониженном тяготении она легко поднялась на ноги, однако задержала его руку на мгновение дольше, чем было необходимо… они обнялись и засмеялись, потому что невозможно было решить, чья рука должна была лежать на чьих плечах. Потом Энн отворила двери и усталым голосом обратилась в пространство:

– Эй, люди, кто-нибудь, дайте сандвич этому человеку.

Джимми возопил:

– Сандос, ну и тип! Когда же ты ел в последний раз? Неужели мне надо заботиться обо всем?

София же промолвила:

– Должно быть, в следующий раз нам придется играть на изюмины.

Однако сандвич для Эмилио они с Джимми уже приготовили. И жизнь внутри астероида, несущегося над плоскостью планетной системы звезды альфа Центавра в поисках знака от Бога, потекла прежним чередом.

* * *

– У МОЕГО ПАПАШИ был «бьюик», так он точно так ездил, – пробормотал Д. У. Ярброу в какое-то мгновение. – То этим боком вперед, то другим, прямо как тот грязный боров в канаве.

Никто не посмел усмехнуться. Последние две недели Д. У. Ярброу и София Мендес работали не покладая рук, постепенно подводя «Стеллу Марис» все ближе и ближе к планете. И без того опасный процесс складывался то так, то этак, и Д. У. подчас срывал усталость на своем экипаже.

Все сделались раздражительными, а уж после того, как Д. У. наконец с огромным трудом вывел корабль на приемлемую орбиту и они оказались в невесомости, общее настроение вообще пошло вразнос. Уже три года они пахали как лошади для того, чтобы оказаться здесь, возле планеты, к которой летели. Проводя в тесноте более восьми месяцев, они превосходно ладили друг с другом, однако напряженность, тревоги и гнетущая неопределенность, нечасто ведя к перебранкам, тем не менее проявлялись в молчании, с которым глотались обиды.

И среди всех именно Д. У. чаще всех остальных скалил зубы и огрызался, отчитывая людей за мелкие ошибки, невнимание к деталям или за несвоевременные реплики. Эмилио, не будучи худшим среди всех, тем не менее получал от него нахлобучки чаще прочих. Когда Ярброу законодательно предписал возобновление ordo regularis, регулярного порядка, и Эмилио прокатился по поводу disordo irregularis, беспорядка иррегулярного, Д. У. смотрел на Сандоса, пока тот не потупился, а затем сказал:

– Если не можешь быть серьезным, просто молчи.

После чего Эмилио действительно промолчал несколько дней. В другой раз, распекая всех за завтраком, Отец-настоятель завершил свое выступление особенно резким выпадом в адрес Сандоса. Эмилио попытался несколько смягчить ситуацию вопросом: «Если я правильно понял ваше распоряжение, вы хотите, чтобы я передал вам омлет?» После чего Ярброу едва не снес ему голову с плеч очередью очень быстрых, просторечных и обиходных словес, произнесенных с резким испанским акцентом, смысл которых невозможно было понять, однако в действенности усомниться было невозможно, судя по произведенному эффекту.

Энн намеревалась переговорить с Д. У., чтобы пролить некоторый свет на интересующую всех тему сверхкомпенсации, однако через час сама оказалась объектом проповеди, когда оказалось, что она забыла плотно закрыть банку с солью.

Д. У. открыл продуктовый шкаф, и оттуда на него обрушилась миниатюрная снежная лавина. Последовала неприятная сцена, в которой принял участие и Джордж, и только вмешательство Софии и Джимми позволило всем успокоиться.

Наконец процесс приспособления к невесомости завершился, дурнота отступила, ordo возобновился, и все с достаточной эффективностью принялись за работу. Они приступили к изучению планеты, запустив вокруг нее несколько спутников, собиравших информацию об атмосфере и поверхности этого небесного тела. С такой высоты очертания суши и морей виделись достаточно четко. Общий фон казался сине-зеленым, синева местами делалась фиолетовой, ее нарушали красные, бурые и желтые пятна под белыми хлопьями облаков и очень маленькие полярные шапки. Планета не была похожа на Землю, но все равно казалась прекрасной и потому благотворно влияла на состояние экипажа.

К величайшему удивлению экипажа, внезапно возобновились радиопередачи. Каждый раз, когда земной корабль проходил между одной из лун и планетой, на него обрушивалась чрезвычайно сильная радиоволна.

– Они направляют свои антенны на спутники, – понял Джимми, нарисовав эскиз и обдумав физику процесса. Однако никаких признаков собственно жизни или колоний на лунах не существовало. – Но зачем они так поступают?

– У них нет ионосферы! – триумфально провозгласил Джордж, однажды днем выплывая в кают-компанию из собственной каюты, в которой он изучал информацию об атмосфере. Откровение осенило его как гром среди ясного неба, когда он совсем не думал о радиопередачах. – Они пользуются лунами в качестве отражателей сигнала.

– Вот оно! – откликнулся Джимми с мостика. Соскочив оттуда в кают-компанию, зацепившись рукой о столб лестницы движением огромного орангутана, он описал короткую дугу, и остановился. – Вот почему на Земле мы получали сигналы от них на каждый пятнадцатый и двадцать седьмой день!

– Не поняла, – отозвалась Энн из камбуза, где вместе с Софией готовила ленч.

– Без отражающей радиоволны ионосферы можно пользоваться только линейным сигналом – так распространяются у нас дома сигналы микроволновых передатчиков, – пояснил Джордж. – Если нужно охватить передачей более широкий район, можно направить очень сильный сигнал в сторону спутников, и он вернется назад в виде конуса, покрывающего значительную часть поверхности планеты.

– Словом, мы принимали дома рассеянный вокруг лун сигнал, когда они оказывались на одной линии с Землей, – проворковал Джимми, радуясь тому, что эта небольшая тайна обрела разгадку.

– А что такое ионосфера? – поинтересовалась Энн, и Джимми уставился на нее с открытым ртом. – Простите. Я, конечно, слышала это слово, однако не знаю, что именно оно на самом деле обозначает. Джим, я ведь только врач, а не астроном! – Джордж фыркнул, однако цитата из самого первого «Звездного пути» по молодости лет до Джимми не дошла.

– Ну, хорошо: излучение Солнца выбивает электроны из молекул, находящихся в верхних слоях атмосферы, так? Они ионизируются… – начал Джимми.

– Слушайте все, – перебил его Д. У., спустившийся в кают-компанию с мостика. – Подготовьтесь, и завтра в девять обсудим все, что вам удалось узнать. Мне надо принять решение.

Он исчез за дверью своей каюты, предоставив остальным возможность качать головами и переговариваться. Проследив за ним, Энн повернулась к Софии:

– Что скажешь? Прогрессирующий рассеянный склероз?

– Это проявление его привязанности к нам. – София улыбнулась. – Командир эскадрильи вновь приступил к своим обязанностям. Он не хочет, чтобы его люди погибли от излишнего энтузиазма и синдрома продолжительного пребывания в четырех стенах, однако никто из нас и не думает о том, чтобы поворачивать обратно, так и не ступив на поверхность, тем более сам Д. У. На его плечах лежит огромная ответственность.

– Поняла твою мысль, – произнесла Энн, обдумывая слова Софии, которым, на ее взгляд, все же не хватало одного кирпичика до полноты… Интересно, София не заметила этого или умолчала? Умолчала, решила Энн наконец.

София не пропускала важного, кроме того, она очень хорошо знала Д. У.

– И в какую же сторону он склоняется? Ты знаешь?

– Будет решать сам. Судя по тому, что известно мне, мы можем выжить внизу. Он может решить совершить посадку в одиночестве или в обществе одного или двух из нас, а остальных оставит на корабле.

Энн зажмурила глаза и осела, насколько это было возможно в невесомости.

– Ох, София, мне кажется, что я действительно помру, если мне придется провести здесь на одну минуту дольше, чем необходимо.

Энн на глазах удивленной Софии утратила моложавый вид, сделавшись во всем соответствующей своему возрасту. София даже подумала, что Энн вот-вот расплачется. София подплыла к ней поближе, чтобы получить доброе и короткое объятье, подобное тем, которые сотнями получала от Энн. Не повинуясь порыву, ибо София Мендес ничего не делала импульсивно. Однако она сумела вложить в движение достаточно теплоты.

– Ох, София, я всех вас люблю, – произнесла Энн со смехом и проводя по глазам рукавом. – И меня уже смертельно тошнит от всех вас сразу и от каждого по отдельности. Пошли, пора кормить этих парней.

* * *

СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО прошло в столь напряженной и требовательной обстановке, в какой Энн еще не приходилось пребывать, а в данном случае скорее парить. Она намеревалась внимательно следить за ходом совещания, однако отвлеклась и растерялась уже в ходе продолжительных дебатов по поводу качества горения топлива посадочного аппарата в атмосфере планеты. Воздух планеты годился людям, жара на ней стояла порядочная, но жить было можно.

Одновременно наблюдалась уйма гроз и циклонов, что, возможно, объяснялось временем года или количеством энергии, вливавшейся в систему тремя звездами. Эта презентация тем не менее разочаровала Марка. Он установил точные границы между экологическими регионами, однако кто мог сказать, что представляет собой регион, где преобладал лавандовый цвет? Он мог оказаться лиственным или хвойным лесом, огромной степью и даже колоссальным водорослевым матом.

– Что бы это ни было, – пожал плечами Марк, – такого добра там много.

Рельеф местности можно было идентифицировать с большей уверенностью. Открытые водоемы выглядели более очевидно, однако Марк предупредил, что таким же образом могут выглядеть и болотистые регионы. Приливные зоны оказались удивительно протяженными – что неудивительно при двух лунах. В многочисленных речных системах были видны явные старицы. По его мнению, заметны были и многочисленные возделанные участки, однако Марк предупредил их о том, что сельскохозяйственные посадки легко перепутать со смешанным лесом.

Пора заканчивать, думала Энн, выслушивая жужжание Марка. Да на хрен всю эту нудноту. Пора приступать к делу. Взять пакет с сандвичами, сесть в этот драный посадочный блок, спуститься, распахнуть дверь, а там – живи или умирай.

Озадаченная собственным нетерпением, она обвела взглядом собравшихся и увидела ту же реакцию на лицах всех остальных, но тут Марк проговорил:

– А вот и источник этих передач.

Начались охи и восклицания. Марк тем временем очертил на экране небольшой регион.

– Здесь, как мне кажется, в глубокой долине между нескольких гор находится город. Но не на пересечении дорог, как я ожидал… вот эти тонкие линии могут быть каналами, прорытыми от двух заметных всем рек, тут и тут. А вот здесь, скорее всего, порт. Я бы сказал, что этот полумесяц может оказаться надежной гаванью.

Похожие черты обнаруживались и в других местах континента, однако они прилетели на музыку, так что серьезных обсуждений места посадки быть не могло. Вопреки этому единодушию возник оживленный спор относительно того, насколько близко к располагающему радиопередатчиком городу следует садиться.

Алан Пейс был удивлен самим фактом существования подобного вопроса. Он намеревался вступить в контакт с обитателями города без малейшего промедления.

– Согласно Сандосу, к музыкальному общению можно будет приступить в самом начале, как мы воспользовались музыкой для того, чтобы вступить в контакт с индейцами гуарани в восемнадцатом веке. Потом существуют примеры Хавьера[66] и Риччи[67], без промедления отправившихся в города Японии и Китая и работавших там с образованными людьми.

– А тебе не кажется, что однажды, в хороший денек явившись с неба во всем инопланетном блеске, мы вышибем из них дух? – спросил Д. У. у Алана.

– Можно будет сказать им, что мы из Франции, – задумчиво проговорил Эмилио.

Заржал даже Алан.

– Как знать, может быть, мы ничем не удивим их. Люди рассуждали об инопланетянах сотни лет, – стараясь не смотреть на Эмилио, чтобы не расхохотаться, произнес Джимми Куинн. – При двух лунах и трех солнцах эти ребята волей-неволей увлекутся астрономией.

– Почему ты так решил, Джим? – спросила Энн, впервые присоединившись к обсуждению. – При трех солнцах над головой в любой момент в тени окажется только малый участок планеты и то ненадолго. Они могут не обращать особого внимания на ночное небо.

– Они направляют свой радиосигнал в сторону лун, – одновременно возразили София и Джимми.

Все снова рассмеялись, а Энн пожала плечами и кивнула, признавая собственное поражение.

– В любом случае, как мне кажется, нам надо садиться там, где существуют высокие технологии. То есть готов поспорить, именно здесь. – Джордж указал на озеро, расположенное в горах недалеко от города: – Вот это – плотина гидростанции. Видите? А это, возможно, водослив. И если они способны возводить такие сооружения и умеют отражать радиосигнал от лун, то должны находиться на стадии технологического развития, соответствующей земному девятнадцатому или двадцатому веку. То есть это достаточно развитые существа. Надо садиться там, причем в центре города.

Эта логическая последовательность не встретила одобрения Марка, сразу обратившегося к Д. У.:

– Отче, мне кажется, что нам нужно поглубже познакомиться с планетой, прежде чем вступать в контакт с живущими на ней разумными существами, хотя бы ради того, чтобы предоставить надежную экологическую информацию следующей экспедиции, на тот случай если с нами что-то произойдет. А еще надо прийти в форму.

Д. У. повернулся к Энн:

– Как долго, по вашему мнению, мы будем привыкать к тяготению?

– Джордж говорит, что эта планета несколько меньше Земли, поэтому мы ждем, что будем весить здесь несколько меньше, чем обычно. Это плюс. Но все мы потеряли мышечную массу, снизилась также плотность костей, ноги наши стали слишком слабыми для продолжительной ходьбы. Все мы психологически перенапряжены, – сказала она. – Алан, я понимаю, что тебе до смерти хочется увидеть инструменты Поющих и попеть с ними, однако контакт с ними неизбежно сделается очень рискованным предприятием. Скажи, ты действительно считаешь, что мы способны справиться с любой возникшей при этом ситуацией?

Пейс скривился.

– Думаю, что нет.

– И я тоже так считаю, – проговорила Энн. – На мой взгляд, нам следует провести две-три недели на поверхности, чтобы набраться сил, привыкнуть к тяготению и солнечному свету.

– Это позволит нам изучить здешнюю флору и фауну, хотя бы в ограниченном регионе, – продолжил Марк. – Наконец, нам надо определиться с тем, можно ли есть и пить что-нибудь местное…

Дискуссия продолжалась несколько часов, и в конце концов Д. У. решил, что следует приземлиться в каком-нибудь малонаселенном регионе, взяв собой запасы на месяц, после чего изучить местные условия и спланировать следующий ход. Потом лишь все они осознали, что решение совпало со словами Эмилио Сандоса.

– Я согласен с Марком и Энн в том, что нам следует проявлять осторожность, однако существуют и логические аргументы в пользу обоих мнений, – сказал он. – И потому считаю, что в какой-то момент нам придется положиться на Бога. – И, к собственному удивлению, добавил: – Если уж Он привел нас в такую невероятную даль, то едва ли подведет здесь.

Однако то, что в голосе его не было абсолютной уверенности, заметила одна только Энн.

Глава 19

Посадка на Ракхат

13 октября 2039 года по земному исчислению

ПОСЛЕДУЮЩИЕ ДНИ СТАЛИ САМЫМИ тяжелыми во всем полете как физически, так и ментально. Среди тонн ящиков, хранящихся на складе, надо было выбрать оборудование, одежду и пищу, которые могли понадобиться в первую очередь, и перегрузить все необходимое в посадочный катер. Все системы и помещения астероида следовало запереть на время отсутствия экипажа. Радиопередатчики и приемники должны оставаться настроенными на прием, кодирование и отправку сообщений на Землю. Бортовые компьютеры необходимо было перевести в состояние удаленного доступа.

Д. У. по два раза проверял все, что можно было проверить, искал ошибки, исправлял оплошности.

Питая известное недоверие к его деспотическому методу управления, Энн взялась за перепроверку. Впрочем, Д. У. был прав, взяв управление на себя. Но даже при его успокоительном влиянии в конечном итоге деятельность экипажа приобрела лихорадочный характер. Все втайне боялись того, что забудут что-либо или допустят оплошность, которая приведет к какому-то несчастью или к чьей-то гибели. Посему, когда Д. У. наконец объявил перерыв и собрал всех вместе, многими владело ощущение того, что их удержали на грани истерики.

– Заканчиваем все дела к пяти часам дня, – распорядился он. – А потом расслабляемся. Прекращаем думать о том, что что-то там может пойти не так. Теперь гораздо важнее, чтобы все успокоились. Все мы слишком заведены, а это не здорово. Ложитесь спать пораньше. Кто не сможет уснуть, пусть просто отдыхает. Мессу служим в девять. A потом – вниз.

Д. У. с улыбкой обвел взглядом свой усталый экипаж, пристально посмотрев на каждого:

– Все будет в порядке. Я верю во всех вас, вместе и по отдельности, верю всей моей жизнью и душой. A когда вы ляжете спать, прошу всех припомнить то, что сказал Эмилио: Бог привел нас в такую невообразимую даль не для того, чтобы погубить.

* * *

В ТУ НОЧЬ ЭНН оставила спящего Джорджа и, выйдя в кают-компанию, направилась к двери в каюту Д. У. и постучала негромко, чтобы не разбудить его, если он уже уснул, но давая понять, что хочет поговорить с ним с глазу на глаз, если он еще не спит.

– Кто там? – ответил он.

– Это я, Энн. – После короткой паузы дверь отворилась.

– Добрый вечер. Входите. Я предложил бы вам сесть, но…

Она улыбнулась и попыталась взглядом найти место, в которое ей будет удобно вплыть. A вот и тема для дипломника, подумала она. Сохранение культурно обоснованных мер соблюдения социальной дистанции при нулевом тяготении.

– Я ненадолго, Д. У. Вам тоже надо отдохнуть. Я только хотела попросить вас… позволить завтра Эмилио первым выйти из посадочного аппарата.

В наступившей тишине Энн буквальным образом проследила, как эта мысль пролагает себе путь в его уме. Вопрос о месте в истории в данном случае не стоял, планов фиксации этого события не предполагалось. Никаких репортеров, никаких фотосессий, никаких аудио- и видеотрансляций в реальном времени. Рядом с культурой, взбесившейся от всякого рода документаций, рекламы и вещания, широкого, узкого и точечного, в рамках которых каждый аспект общественной и личной жизни воспринимался как предназначенное для публики зрелище, существовала другая культура, и, поскольку полет «Стеллы Марис» начинался приватно, миссия ее будет осуществляться сокрыто. Иезуитам – при всем том, каковы они есть, – безразлично, кто первым ступит на почву этой планеты, и об этом не будет упомянуто во внутреннем отчете Отцу-генералу, кто бы он ни был, когда весть прилетит на Землю. И все же право и риск этой привилегии по природе и уставу принадлежали Д. У. Пусть идея полета принадлежала Эмилио Сандосу, миссия тем не менее совершалась под именем Д. У. Ярброу. Никто другой не работал усерднее и больше его, никто другой не уделял ей больше забот и раздумий, никто другой не вдумывался столь глубоко в ее детали. Энн знала это и ценила его труды.

После долгого раздумья Д. У. посмотрел на нее, почти согласовав направление глаз с интенсивностью взгляда. Она буквально видела, как он принимает одно из решений, связанных с обсуждением этой темы, и постаралась принять самый нейтральный вид, чтобы никак не подействовать на него. И он заговорил голосом столь же лишенным акцента, сколь беззащитным сделалось его лицо.

– Вы считаете, что это будет уместно? И не возникнет подозрение… – помолчав, он продолжил: – …в фаворитизме?

– Д. У., я не стала бы просить вас в том случае, если бы такая возможность существовала. – Это будет правильно, хотела она сказать. – Его легко полюбить. Я понимаю это. На мой взгляд, остальные одобрят такое решение, и я думаю, что оно будет много значить для него. В духовном плане. – Смутившись от того, что она произнесла такую мысль, Энн кашлянула. – Надеюсь, что вы не сочтете мои слова вмешательством в ваши права…

Д. У. отмахнулся:

– Да боже мой. Конечно, нет. Я доверяю вашему суждению. Вы теснее связаны с ним, чем когда-то был я, Энн.

Он посмотрел на нее, чтобы убедиться в том, что она согласилась с ним, а потом потер налившиеся кровью глаза на бледном и помятом лице.

– Хорошо. С моей стороны возражений нет. Пусть выходит первым. Если только это будет безопасно! А то, сев, мы можем решить, что поступок этот будет слишком рискованным.

– Ой, Д. У.! Ой, дорогой вы мой человек! – воскликнула Энн. – Но если вы решите не выпускать нас из корабля, клянусь, что собственными зубами прогрызу себе путь на волю. И только попробуйте остановить меня.

Д. У. рассмеялся, и она все-таки не стала обнимать его, но просто протянула руку. Он взял ее и, к изумлению Энн, поднес к губам и поцеловал, искоса глядя на нее при этом.

– Доброй ночи, миссис Эдвардс, – паря в воздухе, проговорил он со всей южной галантностью, возможной в «трениках». – И немедленно спать, понятно?

* * *

ВСЕ ОНИ В ТУ НОЧЬ готовились к смерти и к своего рода воскресению. Кое-кто исповедался, кое-кто занимался любовью, кое-кто провалился в сон от утомления и видел во сне друзей детства или давно забытые игры с дедушками и бабушками. И все они, каждый на свой собственный лад, пытались прогнать страх, примириться со всей своей прошлой жизнью и тем, что могло случиться с ними на следующий день.

У некоторых из них в жизни существовал некий, теперь казавшийся оправданным поворотный пункт, сколь бы болезненным ни было принятое когда-то решение. Для Софии Мендес это был способ примирения с тем, что могла назвать «своей жизнью до Жобера». Джимми Куинн наконец перестал винить себя в том, что ушел от матери и решил зажить самостоятельно.

Марк Робишо и Алан Пейс испытывали уверенность в том, что правильно прожили свою жизнь, что Бог одобрил их мастерство и приравнял к молитве, которой они всегда хотели уподобить свои труды, а еще у них была надежда, что Он и теперь позволит им служить Ему.

Для Энн и Джорджа Эдвардс, для Д. У. Ярброу и Эмилио Сандоса этот полет придавал смысл их случайным поступкам, всем мгновениям, когда они поступали так, а не иначе, выбирали ту вещь, а не эту, всем решениям, тщательно продуманным или принятым наобум.

Я поступил бы так снова, – думал каждый из них.

И когда настал назначенный час, каждый из них чувствовал подтверждение этого примирения с собой, когда шум и сотрясения обрели жуткую силу, когда казалось, что космический аппарат вот-вот не выдержит и рассыплется, и они сгорят заживо в атмосфере планеты, даже имя которой еще не было им известно.

Я нахожусь там, где хочу быть. Я благодарен за то, что нахожусь здесь.

Своими собственными путями каждый из них отдавал себя Божьей воле и твердо веровал, что произойти с ними может лишь то, чему назначено быть. И каждый из них хотя бы на мгновение ощущал себя пребывающим в любви Господней.

Но Эмилио Сандосу приходилось труднее всех: страх и сомнения одолевали его едва ли не физически, руки его оставались расслабленными, в то время как все остальные стискивали подлокотники кресел, пристежные ремни, рукоятки управления или руку соседа. И когда наконец притих оглушительный вой посадочных двигателей и они смолкли, сделав тишину оглушительной, казалось совершенно естественным, чтобы он вышел в воздушный шлюз и, повернув штурвал, ступил наружу, в одиночестве, под светом солнц, которых он никогда не замечал, пребывая на Земле, и наполнил легкие благоуханием неведомых трав и пал на колени, рыдая от счастья, потому что пустота в его сердце после долгих трудов наконец заполнилась и Бог ответил взаимностью на его любовь.

Те, кто видел лицо Эмилио, когда он поднялся на ноги, смеющийся, рыдающий, озаренный внутренним светом, объемлющий объятиями целый мир, поняли, что оказались свидетелями восхождения души к трансцендентному, и запомнили этот миг до конца своей жизни. И каждый из них ощущал такой же головокружительный восторг, появляясь из недр посадочного аппарата, своего технологического материнского лона, ступая нетвердыми ногами, слепо озираясь по сторонам, возрождаясь в этом новом мире.

Даже Энн, рассудительная Энн, позволила себе насладиться моментом и не стала портить его рассуждениями о том, что причиной всеобщего восхищения на самом деле является понимание того, что все они обманули смерть, а также резкое падение мозгового давления, обратное ощущению «толстые щеки, цыплячьи ножки». Никто из них, даже Джордж, не имевший желания верить, не сумел полностью отстраниться от всеобщего восторга.

* * *

ТАК НАЧАЛИСЬ ДНИ восторгов и безудержного веселья. Дети, оказавшиеся на дороге в Эдем, они нарекали имена всякой попавшейся твари. Появились накося-выкуси, слон-птица, прыгуны и самоходы, черные иезуиты, бурые францисканцы, пенники, ползуны, хоботоносцы, беличехвосты, зеленая мелюзга, синеспинки, цветомордики и ричардниксоны, бродившие пригнувшись в поисках пищи, потом собрание монашеских орденов пополнили черно-белые доминиканцы. A также черепаховые деревья, плоды которых походили на черепаховый панцирь; арахисовые кусты, чьи бурые цветки напоминали двойной орешек; детские ножки с розовыми мягкими лепестками и свинолисты, листва которых напоминала свиные уши.

Все ниши были заполнены. В воздухе летали, в воде плавали, в земле копошились, по листве ползали и под ней прятались. Принципы оказались теми же самыми: форма определяется функцией, нужен свет – поднимайся выше, привлекай пару собственным запахом, рожай уйму мелких отпрысков или заботься о драгоценных нескольких, отпугивай хищников яркой ядовитой окраской или сливайся с фоном, чтобы тебя не заметили. Однако от одной красоты и изобретательности приспособлений животного мира захватывало дух, а великолепие мира растительного ошеломляло.

Энн и Марк, воспитанные на дарвинизме и теории естественного отбора, восхищались всем, что видели вокруг себя. И с различными ударениями произносили одну и ту же фразу: «Боже мой, как это великолепно!» И давно уже пройдя ту точку, когда все прочие готовы были от усталости повалиться на землю, негромко, но с придыханием окликали друг друга. «Тебе нужно видеть эту букашку! Иди скорей, а то убежит!» – пока наконец не насытились красотой, новизной и великолепием.

Д. У. снижался над океаном, а потом, словно контрабандист, летел низко, едва не касаясь того, что можно было назвать верхушками деревьев. Заметив поляну, он мгновенно принял решение садиться на ней, а не лететь дальше, до той равнины, которую выбрал Марк.

В окружении высоких и толстых стволов растений, исполнявших здесь функции деревьев, они могли чувствовать себя в безопасности и считать себя незамеченными. Когда позволяла погода, все спали под открытым небом – без оружия, доверяясь природе, пренебрегая или не желая считаться с любыми опасностями, начиная от крупных хищников и кончая ядовитыми тварями. У них были при себе палатки, в которых они укрывались от внезапных дождей, но все равно часто намокали. Однако это их не смущало. Ночи были такими короткими, а дни такими жаркими, что они быстро высыхали и охотно дремали под профильтрованным сквозь листву солнечным светом, убаюканные теплом, довольные и ленивые, словно собаки у костра.

И даже во сне они пропитывались этим миром. Ветер приносил им благоухания самых разных растений: стефанотиса, сосны, симплокарпуса или скунсовой капусты, лимона, жасмина, травы… такие знакомые, но одновременно непохожие на свои земные аналоги, и вместе с ними запах растительной гнили, разложившейся под действием бактерий другого мира; басовитые, отдающие дубом мускусные нотки смятых ими растений, на которых они отдыхали, утоленные собственной способностью воспринимать и классифицировать. Когда пришли и ушли три рассвета и три заката, звуки длинного дня изменились, сменившись хорами трелей, визгов и жужжания. Иногда им удавалось связать звук с животным: пронзительные трели издавали зеленые мелкие ящерки, удивительно громкий скрежет испускали небольшие чешуйчатые двуногие существа, возившиеся в опавшей листве под деревьями. Но чаще всего звуки были полны тайны, как полон ею Бог, которого почитали некоторые из землян.

* * *

ЗА ПРЕДЕЛЫ ПОЛЯНКИ они выходили нечасто, и всегда парами, непременно оставаясь в виду посадочного аппарата и лагеря. Однако после стольких дней, проведенных вместе, все время от времени нарушали запреты Д. У. и старались побыть в одиночестве, чтобы осмыслить пережитое, чтобы подумать, впитать и потом двинуться дальше по пути в чудо. Поэтому София не удивилась, когда обнаружила Эмилио сидящим в одиночестве, привалившись спиной к слоистому, похожему на песчаник камню. Глаза его были закрыты. Возможно, он спал.

Существуют такие мгновения, подумала она потом, когда реальность вдруг изменяется, подобно цветным стеклышкам в калейдоскопе. Посмотрев на задремавшего Сандоса, не замечавшего ее присутствия, она вдруг осознала, что он более не молод. И удивилась волне вдруг нахлынувшего чувства.

Он всегда работал, смеялся, что-то изучал, и энергия его и юмор, можно сказать, лишали этого человека возраста. Она кое-что знала о его предыдущей жизни; поработав с ним, она опознала в Эмилио родственную душу: вечного начинающего, снова и снова приступающего к новому делу в новых обстоятельствах, в новом месте, с новым языком, новыми людьми, с новым заданием. У них было много общего: постоянное успешное столкновение с новизной, ощущение оранжереи, ускоряющей рост, утомительное исступление, заставляющее творить немыслимое не просто адекватно, но хорошо и изящно.

Гибкость, приспособляемость и неавторитарность натуры делали его, наверное, опытным ремесленником, выполнявшим свою работу на заказ. Хотелось бы знать, отдавал ли он когда-нибудь четкий приказ… она подумала, что если бы в изучении языков полагалась только на Эмилио Сандоса, то, наверное, даже не заподозрила бы о существовании повелительного наклонения. Все это, возможно, складывалось в некое качество, которое она всегда связывала с не оперившейся до конца натурой, еще более удивительное из-за его готовности подчиниться авторитету, странной во взрослом человеке его ума и энергии, однако являвшейся неотъемлемой частью иезуитского воспитания. Не детской, в сущности говоря, но имевшей в себе нечто детское. Тем не менее она смотрела на морщинки у глаз, на рот, охваченный скобками морщин, сделавшихся более глубокими, чем были при первом их знакомстве. Половину своей жизни он посвятил своему ревнивому Богу.

A я, наверное, треть своей жизни отдала Жоберу, подумала она, a до того… И кто я после этого, чтобы судить чужую жизнь?

Она шагнула к нему, дерн и растения делали ее движения неслышными, и бесшумно опустилась перед ним на колени. Рука ее сама собой протянулась к локону на его щеке, серебрившемуся среди черных волос, – осторожно, как бы желая коснуться бабочки. Ощутив движение, Эмилио приоткрыл глаза, и она поспешила укрыться за бесхитростными уроками Энн.

– Сандос! – воскликнула она легко и игриво, потянув за прядку к его глазам. – Смотрите! Вы уже совсем седой старичок.

Он рассмеялся, ответив улыбкой. Она поднялась на ноги и огляделась по сторонам, как будто в этом мире могло оказаться нечто более интересное, более важное для нее, чем этот мужчина, от которого она только что отвернулась.

– Итак. Вы довольны своим выбором? – Когда она промолчала, Эмилио снова спросил: – Вы рады, что оказались здесь?

– Да я довольна. – София посмотрела на лес, поведя в его сторону рукой, прежде чем посмотрела на него. – Это зрелище оправдывает все, не правда ли.

Она знала, всегда знала, что ему известно о том, кем она была прежде, и с обновленным интересом подумала о том, насколько ее прошлое бросало тень на его мысли о ней.

– Вчера мне приснился сон, – сказал ей Эмилио. – Я парил в воздухе. И во сне подумал: почему никогда не пробовал парить раньше? Это же так легко.

– Создаваемая дендритами умственная конструкция, – сказала она ему. – Ваш мозг пытается организовать реакцию на длительное пребывание в невесомости, за которым последовало такое обилие сенсорных впечатлений.

Эмилио, щурясь, посмотрел на нее.

– Вы проводите слишком много времени в обществе Энн. И что произошло с участницами нашей миссии? – вдруг возмутился он. – Если я поищу в словаре слово прозаичный, там, вероятно, будет написано «невосприимчивый к поэзии. См. также Мендес запятая София». А вот я полагаю, что сон этот являлся религиозным откровением.

Он молился, а не спал, поняла София. Голос его наполняла светлая ирония, но она только что видела его лицо и поняла, что он говорит то, что думает. И София изо всех сил постаралась найти имя для охватившего ее чувства и поняла, что называют его нежностью. Это невозможно, подумала она. Я не могу позволить, чтобы это произошло.

– А кроме желания подразнить меня, – продолжил он, – существовала ли какая-нибудь причина для…

София моргнула.

– Ох. Да, действительно, пора за работу. Энн послала меня за вами.

– Надеюсь, никто не ранен? – спросил он, поднимаясь на ноги.

– Нет. Но Робишо готов приступить к экспериментам с местной пищей. Энн хочет, чтобы вы проконтролировали реакцию.

Они направились к лагерю, дружелюбно переговариваясь по дороге. Однако София старалась держать дистанцию, полагая, что не подала знака, свидетельствовавшего о том, что наконец разделила бремя, которое Эмилио давно нес за них обоих при отсутствии осознанной реакции с ее стороны. В конце концов, София Мендес выжила только потому, что сумела отключить все эмоции – и свои собственные, и посторонних лиц. В прежние времена она пользовалась этим умением для самозащиты, а теперь самым добродетельным образом применила не ради себя. Я же Мендес, подумала она. Для меня нет невозможного.

* * *

ОТОРВАВШИСЬ ОТ СВОЕГО ПЛАНШЕТА, Энн посмотрела на присоединившихся к общей группе Эмилио и Софию. Итак, произошло, подумала она, но сразу же приступила к делу.

– Начнем с кусочка мяса, – обратилась она к группе, усевшейся кружком перед лабораторной палаткой. – Марк хотел бы попробовать первым, но его так тошнило в невесомости, что мне не хочется более перенапрягать его организм. Но вот Джимми у нас человек большой и здоровый, он способен съесть все, что попадет ему в рот. Я рассчитываю на то, что он выживет даже в том случае, если съест что-то ядовитое для нас.

Джимми рассмеялся, однако с некоторой нервозностью. Энн не шутила.

– Эмилио, мы с тобой будем наблюдать за ним посменно в течение ближайших суток, – продолжила она. – Я беру на себя первые три часа, потом твоя очередь.

– И чего же нам следует ждать? – спросил Эмилио, опускаясь на землю между Аланом и Джорджем.

– Рвоты в течение первого часа. Боли в животе, потом в кишечнике. И, наконец, поноса, начиная от просто неприятного до кровавого и, наконец, опасного для жизни. Кроме того, – проговорила она серьезным тоном, по-прежнему не отводя взгляда от Джимми, – существует возможность подобного инсульту мозгового кровотечения, а также широкого диапазона поражения кишечника, печени и почек, способных оказаться либо временными, либо постоянными.

– Национальный институт здравоохранения не разрешил бы тебе проводить такой эксперимент, – проговорил Джимми.

– Даже в том случае, если бы лабораторные крысы четко и ясно подписали заявления об информированном согласии, – согласилась Энн. – Но мы не подаем на исследовательский грант. Джимми, теперь тебе известен риск. Мы с Марком произвели сотню анализов, однако в таком сложном объекте, как растение или животное, может присутствовать бесконечное множество химических соединений. Если ты все-таки опасаешься, Алан вызвался тебе на замену.

Джимми не спасовал, и они начали с небольшого кусочка жареного зеленого малыша, поскольку их было много и поймать одного оказалось нетрудно. Вся миссия наблюдала за тем, как Джимми собирался откусить первый кусочек.

– Просто подержи этот кусок секунд тридцать во рту, а потом выплюни, хорошо? – наставлял его Марк. – Покалывания или онемения на губах или языке не ощущаешь?

– Нет. А вообще недурно, – сообщил Джим. – Неплохо бы добавить соли. Прямо как курочка.

Как он и ожидал, послышались завистливые стоны, и он, радуясь реакции, улыбнулся.

– Так. Вот еще кусочек, на сей раз проглоти, – сказал ему Марк, и Джимми слизнул мясо с пары маленьких ножек. Что, ко всеобщему удивлению, возмутило Марка, хотя никто даже не подозревал, что он умеет повышать голос. – Больше так никогда не делай, понятно? Существует определенный протокол, и его нельзя нарушать!

Джимми со всей кротостью принес извинения и, несмотря на риск, не ощутил ничего дурного ни сразу, ни в течение последующих суток.

Подобно дождевой воде, которую они пили, мясо зеленой мелюзги оказалось безвредным для землян.

Далее все пошло по установленному ими порядку, Джимми первым вкушал то, что было предназначено биологами для съедения. Если эксперимент проходил гладко, к Джимми присоединялись Алан и Д. У., за ними Джордж и Марк и, наконец София, в то время как Энн и Эмилио осуществляли функции контролеров, записывавших все, что они ели, регистрировавших реакции и готовых немедленно оказать любую помощь, если таковая потребуется. После допущенной Джимии оплошности протокол Марка соблюдался до последней буквы. Если кто-то ощущал покалывание, пощипывание и онемение, свидетельствовавшие о возможности отравления, объект тщательно описывался и более не опробовался. Если онемения не наблюдалось, они откусывали еще один небольшой кусочек и глотали. Ждали минут пятнадцать и пробовали еще. Через час съедали уже больший образец и надеялись, что им повезет так же, как Джимми.

Многое отвергалось с точки зрения вкуса. Большинство листьев с точки зрения землян оказывались слишком горькими, плоды – слишком кислыми, хотя от одного из них, восхитительного на вкус, пронесло даже Джимми. Алан однажды покрылся сыпью, a Марка после одной трапезы стошнило. Тем не менее они постепенно составили перечень безвредных для них объектов, хотя оставалось неясно, дает ли эта пища питательные вещества. Для этого потребовалось бы больше времени, а также постепенный переход с пищи, приготовленной из привезенных с Земли продуктов, на местную.

* * *

ПЛАНЕТА КАЗАЛАСЬ настолько гостеприимной и уютной, что недели сменялись неделями, и о возращении на «Стеллу Марис» ни у кого даже мысли не возникало. Восхищенные роскошной красотой здешней земли, согретые ее солнцами, укрытые ее лесом, хотя бы потенциально накормленные ею, они начинали чувствовать себя как дома на этой планете, даже имени которой не знали, и стали доверяться ее гостеприимству и доброжелательности.

Первый и единственный знак тревоги пришел однажды утром, когда Алан проспал подъем, следуя общей расслабленности этих дней. Д. У. сначала не стал его будить, но потом решил все же поднять его к завтраку. Сперва в шутку, а потом с тревогой он ткнул Алана пальцем ноги, а потом тряхнул за плечо. Не дождавшись реакции, он позвал Энн, по интонации его голоса прихватившей свой чемоданчик.

Окликая Алана по имени, не переставая разговаривать с ним, она обследовала его. Дыхательные пути открыты. Дыхание и сердцебиение нерегулярные.

– Алан, солнышко, повернись на спинку. Пошевелись мой милый, чтобы мы знали, что ты здесь, – произнесла она, как ей казалось, материнским тоном, когда Д. У. приступил к помазанию. Зрачки расширены и неподвижны.

– Отец Пейс! – вскричала она. – Ты опоздаешь на службу!

Пробуй. Пытайся разбудить его, докричаться до того места, где он сейчас находится, вытащить его обратно. Пульс нитевидный. На Земле, в скорой, сейчас вокруг него собралась бы вся бригада, интубируя, хлопоча. Смерть в восприятии Энн никогда не приходила мирно. Ее выучка требовала сопротивляться ей до последнего предела и даже за ним. Через пятнадцать минут чьи-то руки взяли ее за плечи и подняли, прекратив искусственное дыхание. Понимая причину, Энн сдалась, но осталась сидеть рядом с Пейсом, не выпуская его обмякшую руку, пока наконец Д. У. не отобрал ее и положил крестом на другую, уже лежавшую на остывающей и неподвижной груди Алана.

– Необходимо вскрытие, – проговорила она. Д. У. молча кивнул: они должны были знать причину.

– Мне придется произвести его прямо сейчас. Без консервантов, на такой жаре…

– Понимаю. Действуйте.

Джордж, знавший о работе Энн больше, чем ему хотелось, соединил для нее два высоких стола и, взяв из посадочного корабля брезент, отгородил для нее рабочее место. А потом принес воды из соседнего ручья, чтобы она могла умываться во время работы, как и все черные и прочные пакеты-водоносы, которые оставил греться на солнце, понимая, что потом ей придется помыться. София наконец очнулась от вызванной потрясением неподвижности и отправилась помогать Джорджу, сложившему их с Энн палатку, и снова поставившему ее в стороне от лагеря. Поблагодарив ее, он негромко объяснил:

– С Энн сложно находиться рядом, когда пациент умирает прямо под ее руками. К этому невозможно привыкнуть. Будет лучше, если мы с ней потом какое-то время побудем в сторонке.

Эмилио тем временем помог положить тело Алана на шаткий стол и остался рядом с Энн, после того как ушли Д. У., Джимми и Марк.

– Хочешь, чтобы я помог? – с готовностью, но побледнев, спросил он.

– Нет, – резко бросила Энн, но потом смягчилась: – Если честно, ты и сам этого не хочешь. И даже не оставайся рядом. Я вскрывала тысячу трупов. И привыкла к этому делу.

Но это были другие тела, не свежие трупы, не тела друзей. Это вскрытие оказалось для нее одним из самых скорбных, самых тяжелых операций, которые ей пришлось совершить на трудном пути врача.

И одним из самых тщетных. По прошествии часов она придала трупу презентабельный вид и позвала священников, облачивших его в ритуальную одежду и завернувших в другое полотнище, пластиковый покров, ярко-желтый и столь же неуместный здесь, как скрытая им от глаз смерть.

Наступали сумерки. Сидя вокруг небольшого костерка, остальные прислушивались к плеску падающей воды, пока Энн отмывала свое тело от крови, мозгов, экскрементов и содержимого желудка, избавлялась с помощью мыла от запахов и безуспешно пыталась изгнать из памяти картины и звуки. Когда она появилась, с мокрыми волосами, но одетая и сосредоточенная, было уже слишком темно для того, чтобы Д. У. мог заметить, насколько она утомлена и расстроена. Возможно, он подумал, что работа далась ей легко, что она ко всему привычный, закаленный профессионал, не подверженный надрыву. И потому подозвал ее к огоньку и спросил о результатах.

– Оставьте ее в покое, – проговорил Джордж, обнимая жену за плечи и поворачивая ее лицом к их палатке. – Завтрашний день вот-вот наступит.

– Нет, все в порядке, – отозвалась Энн, хотя в порядке-то ничего не было. – Много времени это не займет. Никакой очевидной причины смерти я не обнаружила.

– Но у него же была сыпь, доктор. Возможно, аллергическая реакция на съеденный плод? – предположил Марк.

– Сыпь прошла несколько дней назад, – терпеливо произнесла Энн. – И скорее всего она стала проявлением контактного дерматита. В крови его не обнаружено повышенной концентрации гистамина, однако нам следует учесть, что именно он ел вчера по нашему списку.

Она вновь повернулась лицом к палатке, чтобы дойти до нее, чтобы лечь рядом с Джорджем и в его объятиях напомнить себе о том, что она жива и рада этому.

– А как насчет аневризмы? – спросил Эмилио. – Быть может, она давно у него созрела, и кровеносный сосуд лопнул чисто случайно.

Они пытались спрятаться от смерти в мелких подробностях. Энн понимала это. Оказавшись перед лицом смерти, люди начинают искать ее причины, для того чтобы защитить себя от произвола и тупости судьбы. Она провела на ногах двадцать часов. Остальные тоже, но они только ждали. Уперев руки в бока, Энн уставилась в землю и постаралась ровным дыханием утихомирить гнев.

– Эмилио, – произнесла она ровным и окончательным тоном, – я только что провела самую подробную аутопсию, которую можно было выполнить в этих условиях. Какие еще подробности тебе нужны? Следов внутренних кровотечений на его теле я не обнаружила. Сгустки крови в сердце и легких не найдены. В желудке и кишечнике никаких воспалений. В легких никакой жидкости. Печень в удивительно хорошем состоянии. Почки и мочевой пузырь свободны от инфекции. Инсульта не было. Мозг, – начала она, изо всех сил стараясь говорить ровным голосом, ибо извлечь мозг и изучить его ей оказалось труднее всего, – был в прекрасном состоянии. Я не обнаружила ни одного физиологического указания на причину смерти. Он просто умер. Не знаю почему. Люди в конечном счете вообще смертны, так?

И снова повернулась, чтобы уйти подальше, найти место, чтобы сесть и выплакаться в одиночестве, и едва не закричала, услышав вопрос Д. У.

– И никаких следов укуса на ногах? Даже небольшого? Всех нас кусали, но, может быть… Энн, но ведь должна существовать какая-то причина…

– Ах, вам нужна причина? – бросила она, подступая к нему. Д. У. умолк, выведенный ее тоном из собственных размышлений. – Вам еще нужна причина? Deus vult, pater. Так захотел Бог, понятно?

Она сказала так для того, чтобы ошеломить Д. У., ошеломить их всех, чтобы они только заткнулись, и с горькой радостью убедилась в том, что замысел ее сработал. Д. У. умолк на полуслове и замер с приоткрытым ртом, Эмилио смотрел на нее круглыми глазами, Марк только моргал, осознавая ту грубость, с которой она обратила против иезуитов привычную для них краткую формулировку покорности воле Божьей.

– Неужели это так трудно понять, джентльмены? – спросила Энн, глядя на них опустошенным взором. – Неужели, если все хорошо, то это благодаря Богу, а если случилось дерьмо, то виноват врач? Если пациент выжил, то слава Богу, а если умер, причину ищи во враче. Что, если хотя бы раз в жизни, гребаной новизны ради, попробуете возложить ответственность за смерть больного на Бога, а не на меня!

– Энн, Д. У. вовсе не обвинял вас… – Это проговорил Джимми. Почувствовав, что Джордж взял ее за руку, она отмахнулась:

– Хрена тебе, не обвинял! Вам нужна причина? Я назвала единственную, которую в состоянии придумать, и мне пофигу, если она не нравится вам. Я не знаю, почему он умер. И я не убивала его. Черт, люди иногда просто умирают! – Она споткнулась на этих словах, что только заставило ее ощутить большую ярость и одиночество. – Даже если у тебя есть под рукой вся самая совершенная медицинская техника, даже если ты вон вылезаешь из собственной шкуры, чтобы вернуть его назад, даже если это самый расчудесный музыкант, даже если вчера он был жив и здоров и по молодости лет никак не мог умереть. И тогда они, случается, умирают, умирают и все, вот так! А почему – спрашивайте у Бога. Только не у меня.

Она залилась слезами, и Джордж обнял ее, задыхающуюся от ярости и беспомощности, и негромко шепнул:

– Никто не обвиняет тебя, Энн. Никто и не думает тебя обвинять… – Впрочем, она и так знала это, но никак не могла избавиться от ощущения собственной вины.

– Но какая же это дрянь, Джордж! – шепнула она, утирая слезы собственным рукавом, стараясь перестать плакать и не имея на это сил. – Какая же это подлость. А я даже не особенно симпатизировала ему.

Так и не сумев остановиться, она повернулась к подошедшим к ней Джимми и Софии, однако смотрела Энн на священников.

– Он проделал весь этот путь ради своей музыки, но так и не сумел ни разу услышать ее. Это честно? Он не увидел даже инструментов! Зачем нужно было тащить его сюда для того, чтобы убить на самом пороге? Не гнусно ли так поступать со стороны вашего Бога?

* * *

ЗА ДОЛГИЕ МЕСЯЦЫ, проведенные внутри «Стеллы Марис», они успели рассказать друг другу множество историй. Все, конечно, хранили свои секреты, однако, бывало, и делились детскими воспоминаниями, в частности Марк Робишо.

Марк также не принадлежал к числу тех парней, которые уже в семь лет твердо намеревались стать священниками, однако был очень близок к этой группе. Схлопотав в пять лет острый лимфобластный лейкоз, он получил и долю везения, так как оказался канадцем, жителем страны, в которой была доступной универсальная медицинская помощь.

– Лейкемия не такая уж скверная вещь, – рассказывал он своим спутникам. – В основном ты ощущаешь огромную-огромную усталость и хочешь умереть, так как усталый ребенок хочет спать. Вот химиотерапия, с другой стороны, совершенно ужасная штука.

Мать делала все, что могла, но у нее были и другие дети, о которых нужно было заботиться. Поэтому сидеть у его постели пришлось бабушке с отцовской стороны, быть может, компенсировавшей побег из семьи ее сына, совершенный под предлогом болезни Марка. Старая женщина утешала внука рассказами о старом Квебеке, молилась вместе с ним и с полной уверенностью уверяла ребенка в том, что новая операция, аутологическая пересадка костного мозга, точно излечит его.

– Всего за несколько лет до того эта разновидность лейкемии отправила бы меня на тот свет. Что едва не сделала сама операция по трансплантации, – рассказывал Марк. – Но буквально через несколько недель произошло чудо. Во всяком случае, так считала моя бабушка. У Бога были на меня особые планы.

– А вы сами, Марк? – спросила София. – Вы тоже считали свое выздоровление чудом? И уже тогда решили стать священником?

– Да ну что вы. Я хотел стать хоккеистом… звездой, – сквозь удивленный смех ответил он. И когда они отказались верить ему, возразил: – В старших классах я был очень неплохим вратарем!

На этом разговор перешел к спорту и более не возвращался к детству Марка. Однако София оказалась не настолько неправа, хотя с той поры прошло почти десять лет до того, как в голове его окончательно выкристаллизовалась мысль о том, что жизнь представляет собой Божий дар и его можно и принять, и отдать.

Четки его бабушки прилетели вместе с Марком на Ракхат, a с ними и твердая уверенность в том, что жизнь хрупка и быстротечна и пребывает вечно только один Бог. Тем не менее он понимал, что Энн найдет подобный ответ на свой неразрешимый вопрос неадекватным и неудовлетворительным. Почему? – снова спросит она. Почему все происходит именно таким образом?

В короткие часы, оставшиеся до начала последовательности ракхатских рассветов, Марк, бдевший возле тела Алана, наблюдал за Джимми Куинном, бесшумно переходившим от палатки к палатке, выслушивая, соглашаясь, обретая общую почву и передавая сообщения. Во время полета, как было известно Марку, случались такие мгновения, когда все члены экипажа полагали, что Алан Пейс может наделать бед, хотя никто не мог предвидеть, что именно таким образом, как и того, что именно Энн вгонит клин в оставшуюся группу.

Наконец, когда ночные голоса притихли и хорал оранжевого солнца начал набирать силу, Джимми направился по прогалине к Марку.

– «Блаженны миротворцы», – негромко процитировал Евангелие Марк. – Удались ли дипломатические меры?

Посмотрев в ту сторону, где занимался рассвет, которую они называли востоком, Джимми начал выкладывать соображения, загибая пальцы:

– Джордж считает, что Д. У. переоценил силы, что и стало причиной срыва. Энн стыдится своей невыдержанности и говорит, что, наверное, моча в голову ударила. Д. У. уже все понял и жалеет о том, что не подождал, пока Энн отдохнет. Эмилио также понимает состояние Энн, но боится, что она ранила ваши чувства. София говорит, что даже Иов не получил ответа на заданный Энн вопрос, хотя произносил его перед лицом самого Бога.

Марк улыбнулся. Лучи оранжевого солнца, пробившись на востоке сквозь кроны деревьев, прикоснулись к его седеющим волосам, возвращая им золотой блеск юных лет. В детстве он был удивительно красивым ребенком и даже в зрелом возрасте сохранил изрядную долю прежнего очарования.

– Передайте отцу Ярброу, что я хотел бы служить сегодня. И удостоверьтесь в том, чтобы доктор Эдвардс пришла на мессу, oui?

Джимми подождал, не скажет ли Марк чего-то еще, однако Робишо отвернулся. И бусины старинных четок заскользили между его пальцами в тонком ритме, который, наверное, мог уловить разве что сам Марк и, конечно же, Бог.

* * *

ПЕРЕД НАЧАЛОМ погребальной службы произошла короткая и напряженная дискуссия о том, как следует хоронить Алана: в земле, кремировать или отвезти на «Стеллу Марис». Смысл ее состоял в том, могут ли находящиеся в его теле бактерии повлиять на местную экосистему. К существенному облегчению Энн, они с Марком оказались на одной стороне спора.

– Мы уже повлияли на нее в тот самый момент, когда вышли из посадочного аппарата, – произнесла Энн хриплым от слез голосом. – Мы здесь дышали, блевали, испражнялись, распространяли в воздухе свои волосы и клетки кожи. Эта планета уже заражена теми бактериями, которые мы принесли с собой.

– Не питайте иллюзий, – добавил Марк Робишо. – Наше присутствие уже стало частью истории этой планеты.

Так что они вырыли могилу и положили останки, укрытые желтым брезентом, у ее края. Началась заупокойная литургия, и в должном ее месте Марк сказал слово об Алане Пейсе, о великолепии его музыки и о том восторге, с которым он слушал эти внеземные песни считаные месяцы назад.

– Наш полет не остался без вознаграждения для Алана, – произнес Марк. – Но у нас остался без ответа заданный Энн вопрос. Зачем Богу понадобилось увлекать его в такую даль только для того, чтобы он здесь умер?

Помедлив и посмотрев на Софию, он продолжил:

– Иудейские мудрецы говорят нам, что вся Тора, то есть пять первых книг Библии, являются именем Господним. Если таково имя, спрашивают они, то насколько же более велик сам Бог? Отцы Церкви утверждают, что Бог есть Тайна и что Он непознаваем. Что же открывает сам Бог пророкам своим в Писании: «Мои мысли – не ваши мысли, не ваши пути – пути Мои, говорит Господь»[68].

Лесные шумы затихали. Сиеста в полуденную жару была здесь непреложным правилом: совместный свет трех солнц загонял многих животных в укромные уголки.

И вот стояли они в дневном пекле, усталые священники и усталая паства, и ждали окончания службы. Однако Марк дождался того мгновения, когда Энн посмотрела на него.

– Удел человека задавать такие вопросы, какой вчера задала Энн, и не получать на них внятного ответа, – проговорил он. – Быть может, потому, что мы неспособны понять эти ответы, как неспособны понять пути Бога и мысли Его. В конце концов, кто мы такие, всего лишь очень смышленые бесхвостые приматы, делающие все зависящее от них, но ограниченные в способностях. Быть может, все мы в какой-то мере агностики, не умеющие познать непознаваемое.

Голова Эмилио дернулась вверх, он с полным спокойствием посмотрел на Марка, который, заметив это движение, улыбнулся, но продолжил:

– Иудейские мудрецы также говорят нам, что Бог танцует от радости, когда дети Его побеждают своего Отца в спорах, когда они твердо стоят на своих ногах и пользуются собственным разумом. Поэтому такие вопросы, как задала Энн, следует озвучивать. Такие вопросы делают честь человечеству. Если постоянно требовать, чтобы Бог открыл нам свою мудрость, однажды мы поймем эти ответы. И тогда сделаемся чем-то большим, чем умные обезьяны, и научимся танцевать вместе с Богом.

Глава 20

Неаполь

Июнь 2060 года

– РЕЙЕС, РАССЛАБЬТЕСЬ! ОПАСНОСТЬ ЗДЕСЬ куда меньше.

– Меньше – еще не значит, что ее нет вообще, – скептически ответил Фелипе Рейес Отцу-генералу. Теперь они не видели берега и едва ли могли налететь на подводные камни, которые, как было известно Джулиани, представляли собой реальную опасность при хождении под парусом в этом заливе, однако Рейес его уверенность не разделял: – Мне было уютнее, когда до берега было рукой подать.

Джулиани ухмыльнулся солнцу, пока они шли в крутой бейдевинд правым бортом. Он посадил Рейеса за руль, прикинув, что тот вполне может править, взяв рукоятку руля под мышку. Обычно он давал новичкам в руки шкот и показывал им, как надо держать парус полным, а сам садился за руль, но Фелипе не мог надежно управляться с тросом.

– За последние десять лет сегодня первый день, включая воскресенья, когда мне не пришлось присутствовать по меньшей мере на четырех совещаниях, – сказал Отец-генерал. Раздетый до пояса, загорелый и широкоплечий, он находился в удивительной для его лет физической форме. Фелипе Рейес, плотный и отнюдь не атлетичный, не снимал куртку.

– Приходится вполне искренне творить акт покаяния перед каждым совещанием. Статистически весьма вероятно, что я не переживу очередное. Внимание: поворот.

Рейес наклонился куда ниже необходимого, когда рея прошла над его спиной. Перед глазами его на мгновение вспыхнуло видение, столь же яркое, как посещавшие некогда святую Терезу Авильскую, в котором рея выбрасывала его за борт и он камнем шел ко дну.

– Мне очень жаль, что ситуация сложилась неприятно для Эмилио, – продолжил Джулиани, – однако я восхищен возможностью выбраться на море.

– Вы настолько любите его, так? – проговорил Рейес, не отрывая глаз от Отца-генерала.

– О да. Люблю и очень. Если будет воля Господня, когда мне исполнится восемьдесят лет, возьму годичный отпуск и объеду под парусом весь мир! – объявил он. Ветер крепчал, и по левому борту набегала волна. – Хождение под парусом – идеальное средство от возраста, Рейес. На яхте все происходит медленно и продуманно. И старческое тело почти всегда способно сделать все необходимое в ходе такого плавания. A если море вдруг собралось преподать тебе урок, тогда молодые мышцы оказываются ничем не лучше старых, и бороться с волной скорее поможет опыт, чем сила. Разворачиваемся.

Какое-то время они плыли молча, разве что миновав пару рыбаков на лодке, помахали им. За всеми этими перебрасываниями паруса и сменами галса Рейес перестал понимать, в каком направлении они движутся, тем не менее у него возникло впечатление, указывающее на то, что они движутся вокруг бухты. На воде, что необычно для конца дня, находилось много рыбацких лодок.

– Вчера я попытался уговорить Сандоса поплавать со мной. Думал, что это будет ему приятно. А он посмотрел на меня так, будто я предлагаю ему наложить на себя руки.

– Должно быть, потому, что ему страшно находиться в лодке, – сказал Фелипе, надеясь на то, что его собственный страх по тому же поводу не слишком очевиден.

– Но вы же, ребята, родом с острова! Как можете вы бояться моря?

Вы… ребята… отметил Фелипе. Множественное число. Значит, зря пытался скрыть свой страх.

– Очень просто. Ураганы и грязная вода. Ядовитые приливы и акулы. Ничто лучше, чем жизнь на острове, не может убедить человека в том, что суша – самое надежное место для жизни.

Поглядев на горизонт, Фелипе постарался не заметить собиравшиеся на нем грозовые облака.

– Кстати, я так и не научился плавать. И сомневаюсь в том, чтобы Эмилио овладел этим умением. Да мне сейчас уже и поздно учиться, – закончил он, поднимая свои протезы.

– Вам не придется плавать, Рейес, – заверил его Отец-генерал. И, немного помолчав, непринужденным тоном попросил: – Расскажите мне об Эмилио. Подростком я знал его – на стадии воспитания он был одним из моих secundi, как вам известно. Возлюбленный Господом, так мы, primi, звали его. Прямо ближайший к Богу, вот-вот возглавит восстание ангелов… стремился быть лучшим во всем, от латыни до бейсбола.

Но Сандос «вывернул» подначку наоборот и отрастил бородку, сделавшую его подобием Сатаны с картин бесталанных религиозных живописцев – то есть молча и точно ответил на шутку, как теперь думал Джулиани.

– Я знал о его научной репутации, блестящей в своей области, как я теперь понимаю. Но каким он был в качестве приходского священника?

Рейес вздохнул и задумался. Все, как он и предполагал. Вот она, причина этого приглашения.

– Он был хорошим священником. Очень приятным человеком. К тому же молодым. Наделенным отменным чувством юмора. Спортсменом.

Трудно поверить в то, что это тот же человек.

Душевная теплота и веселье оставили его. Что неудивительно с учетом обстоятельств. Слушания складывались не в его пользу. Эмилио односложно отвечал на вопросы или путался в технических подробностях, которые, по его же словам, не мог разобрать до конца.

Рейесу было неудобно за него. Подчас Эмилио отвечал невразумительно, сердился и начинал препираться, когда на него давили.

Они снова развернулись и поплыли в сторону рыбацкой лодки. На сей раз рыбак окликнул Отца-генерала. Фелипе достаточно понимал по-итальянски, чтобы понять: Джулиани подтверждал, что в июле посетит его свадьбу. Похоже, что Отец-генерал был хорошо знаком с местными рыбаками.

– А вы слышали о Басура-бригаде? – вдруг спросил Фелипе.

– Нет. А что это такое? Basura – это ведь мусор, так?

– Правильно. Типичный поступок для Сандоса, если подумать теперь. Это было в самом начале, когда он впервые вернулся в Ла Перлу. Вокруг… честно говоря, трущобы, что нетрудно понять. Уйма всякой бедноты. На восточной окраине жалкие лачуги. Городские власти их существования не признавали, поэтому мусор никто не убирал. Люди бросали его прямо в море или просто сбрасывали со скал. Эмилио начал собирать мусор на улицах, сумки за сумками. И относил их в Старый Сан-Хуан, к дому Эдвардсов, так чтобы вывозом занялся город. У него возникли неприятности с городским советом, но Эдвардсы утверждали, что это их отходы. На этом на какое-то время все замирились.

– Поворот.

Увлекшийся своим рассказом, Фелипе едва успел поднырнуть под рею, которая в считаных дюймах просвистела над его головой.

– Сначала ребятня начала увязываться за Эмилио, он умел заинтересовать подростков. Как бы то ни было, они приходили к нему, и он каждому выдавал мешок для мусора, и уже скоро за Эмилио вверх по лестницам брел целый хвост всякой мелюзги с большими мешками, складывавшей свои ноши в немыслимые кучи перед домом Эдвардсов. A район этот был из самых туристических, посему жалобы сыпались тоннами.

– Позвольте угадать. Городские власти в конечном счете предпочли организовать вывоз мусора и не ссориться по этому поводу с очень телегеничным священником.

– Угадали. То есть он умел быть настолько обворожительным, но вам следует знать, что он таскал бы мусор до тех пор, пока не взвыл бы сам ад. Потом он намекнул властям на то, что дети эти заняты теперь созидательной и полезной деятельностью, хотя могли бы в то же самое время обчищать карманы в Сан-Хуане, так что…

Джулиани помахал другому рыбаку.

– Знаете ли, я никогда не мог согласовать все повести, которые мне рассказывали об Эмилио, со знакомым мне человеком. И в последнюю очередь я бы назвал его обаятельным: в школе он был самым мрачным среди всех остальных. Никогда не улыбался. Работал, как пес. И с равной свирепостью относился к бейсболу.

– Ну вы, конечно, знаете, что парни-латино по-прежнему чтят букву F. Они хотят быть feo, fuerte y formal. – Он проверил взглядом, в достаточной ли мере Отец-генерал понимает по-испански. – Некрасивыми, сильными и серьезными. Идеал мачо. Думаю, что Эмилио в детстве претерпел достаточно унижений, потому что был невысоким и симпатичным и потому компенсировал себя очень серьезным и строгим видом.

– Ну, я не сказал бы, что он был серьезным и тактичным, скорее угрюмым и враждебно настроенным. Понимаете ли, пожалуй, я никогда не видел его улыбающимся. И не слышал, чтобы он кряду произнес больше трех слов. И когда я слышу, что люди называют его обаятельным или забавным, то думаю: точно ли мы говорим об одном и том же человеке? Поворот.

Джулиани указал в сторону другой лодки, Фелипе кивнул и переложил руль.

– И когда я слышу, что он увлекает людей, показывает фокусы и очаровывает детей…

Он умолк, однако Рейес не стал продолжать, поэтому Джулиани предположил:

– Я всегда считал его холодным и чопорным, однако он обладает какой-то нездоровой способностью заводить друзей! Кандотти и Бер готовы ради него ступать по раскаленным углям.

– А можно я пересяду по другую сторону этой штуковины? – спросил Фелипе. – А то рука устала.

– Конечно. Или, быть может, мне сесть за руль? Я довольно часто плаваю в одиночку.

Фелипе с удивлением обнаружил, что не хочет вставать от кормила.

– Нет, на самом деле все будет в порядке, если я поменяю руки, – сказал он и осторожно поднялся на ноги, чтобы пересесть. Но тут же сел обратно, потому что удар волны в борт лишил его равновесия, хотя уже по нужную сторону руля.

– Кажется, начинаю понимать притягательность этого хождения под парусом, – признался он. – Но сегодня я впервые на яхте. А когда вы начали плавать?

– Еще ребенком. У нас был тридцатидвухфутовый катер. И отец начал учить меня ориентироваться по звездам и небу, когда мне исполнилось восемь лет.

– Отец-генерал, можно я спрошу откровенно?

Наступила тишина.

– Видите ли, Рейес, – произнес наконец Джулиани, щурясь на горизонт, – вот это самое я ненавижу в своей работе, когда все у меня спрашивают разрешения говорить откровенно. Говорите, что хотите. И зовите меня по имени, Винсом.

Ошарашенный Фелипе коротко хохотнул, понимая, что просто не способен на такую фамильярность в отношении этого человека, и все же спросил:

– А когда вам впервые купили ботинки?

На сей раз озадачен был уже Джулиани.

– Не знаю. Наверное, после того как начал ходить.

– А мне первые ботинки подарили в десять лет. Это сделал отец Сандос. Когда вы росли, у кого-нибудь были сомнения в том, что вы пойдете в школу? Я не про колледж. Я про то, что кто-нибудь мог представить себе, что вы не окончите среднюю школу?

– Понимаю, к чему вы клоните, – спокойно проговорил Джулиани. – Нет. Сомнений в этом не было ни у кого. Решительно все знали, что я получу хорошее образование.

– Естественно, – проговорил Фелипе, пожимая плечами и признавая естественность такой позиции для семей, подобных семье Джулиани. Он мог и не продолжать в том же духе: ваша мать прекрасно знала, кто был вашим отцом, у вас были образованные родители, а также деньги на яхту, собственный дом и машины. – Я хочу сказать, что если бы вы не стали священником, то сделались бы банкиром, видным врачом… кем-то в этом роде, так?

– Да, возможно. Кем-то таким. Из меня получился бы крупный бизнесмен или финансист.

– И вы чувствовали бы себя на своем месте, призванным к этому делу, так? Вы умны, вы образованны, вы умеете трудиться. Вы заслуживаете быть тем, кем и чем являетесь, и то, где находитесь.

Отец-генерал промолчал, однако не стал отрицать справедливость подобного утверждения.

– А знаете, кем бы я был сейчас, если бы не стал священником? Вором. Или еще хуже. Я уже крал, когда Эмилио заинтересовался мной. Кое-что ему было известно, но он не знал, что я взламываю автомобили. В девять-то лет. Годам к тринадцати меня возвели бы в сан великого автомобильного вора.

– А что было бы с Эмилио Сандосом, если бы Д. У. Ярброу не заинтересовался им? – поинтересовался Джулиани. – Кем бы тогда стал Эмилио?

– Торговцем, – ответил Рейес, взглядом проверяя, знает ли Джулиани жаргонное значение этого слова. – Торговал бы черной героиновой смолой, полученной из Мексики через Гаити. Семейный бизнес. Все они им занимались. Деда его убили в тюрьме. Смерть его отца стала поводом едва ли не для войны между двумя бандами. Брата убили за то, что утаивал выручку.

Фелипе умолк, подумав о том, имеет ли он право говорить такое Джулиани. Что-то было уже известно; досье Эмилио содержало как минимум подобную информацию, а быть может, и кое-что большее.

– Представьте себе, – проговорил Фелипе, захваченный резким контрастом между своей и Эмилио жизнью, и жизнями подобных Винченцо Джулиани людей, от рождения располагавших деньгами, властью и жившими в безопасности. – До сих пор случаются такие моменты, когда личина вора, которым я начинал становиться, кажется мне более естественной для меня, чем облик священника, которым я пробыл уже столько десятилетий. Когда тебя забирают из родной трущобы и дают образование, ты становишься вечным чужаком и там, и там… – Охваченный глубоким смущением, он умолк. Джулиани может и не понять ту цену, которую школяры платили за свое обучение: неизбежное отстранение от не понимающей их семьи, от корней, от личности, которой уже начинал становиться, от того «я», которым некогда был. Рассердившись на себя, Фелипе решил более ничего не рассказывать об Эмилио Сандосе. Пусть Джулиани сам спрашивает у него.

Однако Отец-генерал произнес:

– Поэтому вы заучиваете правила и стараетесь не высовываться, чтобы вас не унижали.

– Да.

– И вы держитесь напряженно и официально в прямой пропорции к тому, насколько велико ваше отчуждение от своей среды.

– Да.

– Благодарю вас. Это многое объясняет. Мне следовало бы это понять…

Разговор прервал очередной громкий обмен репликами на итальянском. Они повернули обратно к Неаполю и проплывали мимо новой рыбацкой шлюпки. Речь пошла о бамбинос, и Рейес с раздражением спросил:

– Эти люди хотя бы когда-нибудь ловят рыбу?

– Ну, едва ли, – добродушно усомнился Джулиани. – Ходить под парусом они, конечно, умеют, но рыбу не ловят.

Озадаченный Фелипе посмотрел на него:

– И вы в самом деле знакомы с ними, так?

– Да. В основном родня, двоюродная и троюродная. – Джулиани ухмыльнулся, пока Рейес переваривал мысль.

– Поверить не могу. Мафия! Это же мафия, так ведь? – выкатив глаза, произнес Фелипе.

– О боже. Я бы так не сказал. Так не принято говорить. Конечно, не могу утверждать, что мне известны основные источники их доходов, – признал Джулиани голосом сухим и мягким, как мука, – но образование позволяет мне попробовать догадаться. – Посмотрев на Фелипе, он едва не расхохотался. – В любом случае мафия – это на Сицилии. А у нас в Неаполе это каморра. Говорят, одно и то же, – задумчиво проговорил он. – Забавная получается штука. Мой собственный дед и дед Эмилио Сандоса занимались примерно одним и тем же ремеслом. Теперь, по трезвом размышлении, могу сказать, что Сандос слегка напоминает мне моего старика. В своей собственной среде он был мил и обаятелен, однако с теми, кому не доверял или с кем не ладил, держался сдержанно и настороженно. И то, что я принадлежал к его внутреннему кругу, казалось мне привилегией. Ради него я прошел бы по раскаленным углям. Поворот.

Услышанное в буквальном смысле слова оглушило Фелипе, и Джулиани пришлось оттолкнуть его от реи. Он позволил Рейесу впитать его слова и заговорил не сразу:

– Отец мой был относительно чист, однако семейные деньги оставались столь же грязными, как и путь, которым они заработаны. Я обнаружил это примерно в семнадцать лет. Возраст глубокого идеализма, эти семнадцать. – Отец-генерал перевел взгляд на Рейеса. – Наверное, я никогда не перестану удивляться многообразию мотивов, которые приводят людей в священники. И думаю, что для меня самого обет бедности был средством компенсации.

Он начал спускать парус и сел за руль, чтобы подвести лодку к причалу.

– Первую яхту, на которой я учился ходить под парусом, подарил мне дед, купив ее на грязные деньги. Наверное, и эту тоже, если хорошенько подумать. И они же в данный момент оплачивают Эмилио Сандосу уединение и безопасность, в которых он нуждается. И поэтому мы находимся в Неаполе, Рейес. Потому что этот город принадлежит моей семье.

* * *

– А КТО ЭТО ТЕБЯ НАУЧИЛ шить такие перчатки? – спросил Эмилио у Джона. Они сидели в тени, на воздухе, в увитой виноградной лозой беседке за противоположными сторонами деревянного стола. Сервомоторчики то и дело жужжали: Эмилио упорно собирал со стола по камешку гальку, опускал в стаканчик, после чего высыпал его содержимое обратно на стол, чтобы повторить упражнение другой рукой, а Джон Кандотти тем временем штопал предшествовавшую пару.

Джон едва ли не с радостью обнаружил, что предыдущий вариант оказался дефектным, так как шов натирал шрам между пальцами Эмилио. Открывшееся окошко во взаимоотношениях позволило им заключить некое подобие мира между собой. Сандос почти не заговаривал с ним с того жуткого первого дня слушаний, разве что обвинял Джона в том, что позволил Джулиани застать его врасплох.

– Я полагал, что тебе следовало подготовить меня к этой дряни, – оскалился Эмилио, когда Джон на следующее утро вошел к нему. – Ты позволил мне прийти туда не подготовившись… ты – сукин сын, Джон, ты обязан был хотя бы намекнуть мне на то, о чем будет речь.

Джон растерялся:

– Я пытался! На самом деле я сделал это, черт побери! К тому же ты знал все, что там происходило…

Он уже решил было, что Сандос намеревается ударить его, как бы ни нелепо выглядело нападение на него рассерженного невысокого человека, толком не владевшего искалеченными руками. Однако Сандос просто повернулся и ушел прочь и целую неделю даже не смотрел в его сторону.

Наконец ярость выгорела, и сегодня Сандос казался только усталым и впавшим в уныние. Утро выдалось трудным. Они обсуждали смерть Алана Пейса. Эдвард Бер предположил, что сердце его можно было запустить. Такой возможности при вскрытии не было обнаружено. Эмилио казался безразличным. Ну что можно теперь сказать? И когда Джон предложил переделать перчатки и сшить днем новую пару, Сандос безразлично пожал плечами и согласился посидеть за одним столом, пока Кандотти будет работать.

– Я зарабатывал себе на жизнь тем, что шил перчатки и обувь, – сказал Джон.

Эмилио посмотрел на него:

– Когда я улетал, подобные вещи шили на фабриках.

– Да, шьют и сейчас, однако среди нас время от времени попадаются люди, стремящиеся вернуть прежнее достоинство ручному труду, – проговорил Джон, стыдясь признавать это. – Каждый среди нас имеет свою профессию, и все мы покупаем только сделанные вручную вещи, образуя собственный рынок. Мы не совсем луддиты или хиппи, но что-то вроде них. Сшей ботинок – спаси мир, примерно так?

Сандос поднял ладони, протезы ничем не выделялись в тени.

– Меня ваше движение не затронет. Если только не возникнет спрос на укладку камешков в стакан.

– Ну, ты уже прошел большой путь. И справляешься с ними много лучше, – произнес Джон, указывая на протезы наперстком. Всего несколько месяцев назад рука Сандоса обливалась кровью, когда он пытался взять камень размером с кулак.

– Я их ненавижу, – бесстрастно произнес Эмилио.

– В самом деле? Почему?

– Наконец-то я слышу простой вопрос, подразумевающий простой ответ. Я ненавижу их, потому что они причиняют мне боль. A я устал от боли. – Эмилио посмотрел в сторону – на пчел в ярком солнечном свете, жужжавших над лилейниками и розами за пределами отбрасываемой беседкой тени. – Руки причиняют мне боль, голова раскалывается, протезы ранят пальцы. Мне все время плохо. И мне это до смерти надоело, Джон.

Кандотти впервые услышал жалобу из уст этого человека.

– Вот что. Давайте я сниму их с ваших рук, хорошо?

Поднявшись, он наклонился к столу, показывая, что готов приступить к делу.

– Вы уже достаточно потрудились сегодня. Давайте руки.

Эмилио помедлил. Ему было тошно уже от того, что он не мог самостоятельно снять или надеть эту конструкцию и вынужден был полностью полагаться на брата Эдварда, как и в вопросах много более неприятных, однако после госпиталя редко позволял кому-то прикасаться к себе. И чтобы разрешить, требовалось преодолеть внутреннее сопротивление. Наконец он протянул к Джону свои ладони, одну за другой.

Больнее всегда становилось, когда протез снимали, когда кровь возвращалась в стиснутые и утомленные мышцы. Закрыв глаза, с напряжением на лице, Эмилио ожидал, когда боль утихнет, и потому был удивлен, когда Кандотти взял одну из его ладоней и начал массировать, чтобы привести ее в норму.

Он отодвинулся, ужасаясь тому, что кто-то может увидеть это и сказать какую-нибудь гадость. Та же самая мысль, должно быть, пришла в голову и Кандотти, поскольку он не стал возражать.

– Можно я задам вам один вопрос, Эмилио?

– Пожалуйста, Джон. Сегодня я уже ответил, должно быть, на тысячу вопросов.

– Я просто… почему они так поступили с вами? Это была пытка? На вид работа достаточно тонкая.

Сандос шумно вздохнул.

– Я и сам не вполне уверен в том, что понимаю смысл этого обряда, который назывался хаста’акала. – Положив ладони плашмя на грубую поверхность деревянного стола, как торговец – товар, он смотрел на них без явных эмоций. – Они не предполагали, что это будет пыткой для нас. Мне сказали, что жана’ата иногда делают это своим друзьям. Супаари был удивлен тем, как тяжело мы перенесли эту процедуру. Скорее всего, ладони жана’ата не содержат столько нервов, сколько наши. Они не занимаются работами, связанными с тонкой моторикой. За них это делают руна.

Ничего не сказав, Джон поежился, перестал шить и прислушался.

– Возможно, это был эстетический этюд. Может быть, длинные пальцы считаются у них прекрасными. Или же это был способ ограничить наши возможности. Нам не приходилось работать, но мы и не могли этого сделать. О нас заботились слуги. Потом. К этому времени из всех нас в живых остались только мы с Марком. Кажется, это считалось почестью. – Голос его переменился, интонация сделалась жесткой, горечь вернулась: – Только вот кому оказывалась эта почесть… скорее всего Супаари. Как знак того, что он мог держать при себе бесполезных гостей, наверно.

– Как перебинтованные ножки знатных китаянок.

– Возможно. Да, скорее всего, это было нечто вроде того. Но это убило Марка. Кровотечение у него так и не остановилось. Он… я пытался объяснить им, что раны следует перебинтовать. Он истекал кровью. – Эмилио снова посмотрел на свои руки, но вдруг отвернулся, быстро моргая.

– Вам тоже было больно, Эмилио.

– Да, мне тоже было больно. Он умер на моих руках.

Где-то вдалеке залаял пес, к нему скоро присоединился другой собачий голос. Потом женщина прикрикнула на собак, а затем мужчина обругал женщину. Сандос отвернулся, положил ноги на скамью и припал лбом к поднятым коленям.

О нет, подумал Джон, только не это.

– Эмилио? Вам плохо?

– Нет, – ответил Сандос, подняв голову. – Всего лишь обыкновенная головная боль. Думаю, что если бы мне удалось наконец как следует выспаться…

– Опять тяжелые сны?

– Дантов Ад, без всех присущих ему хохм.

Это была попытка пошутить, но никто из них даже не улыбнулся. Какое-то время оба сидели молча, погрузившись в собственные думы.

– Эмилио, – через некоторое время проговорил Джон, – вы говорили, что Марк начал есть местную еду с самого начала, в то время как вы и Энн Эдвардс исполняли функции контрольных экземпляров?

– К черту, Джон. Позвольте мне отдохнуть. – Он поднялся, желая уйти. – Спущусь на пляж, ладно?

– Нет. Подождите! Простите меня, но это может оказаться важно. Случалось ли, что вы ели, а Марк – нет? – Сандос взирал на Джона, лицо его сделалось непроницаемым. – Что, если у Марка Робишо развивалась цинга? Может быть, он умер именно поэтому? Потому что питался их пищей дольше, чем вы, или, может быть, вы получали витамин C из какой-то пищи, которой он не употреблял. Что, если кровотечение у него не остановилось именно поэтому?

– Возможно, – проговорил наконец Сандос, повернулся и, сделав несколько шагов по солнцепеку, вдруг вскрикнул, словно от боли, а потом как будто окаменел.

Джон мгновенно вскочил и вокруг стола направился к Сандосу, щурясь под прямыми солнечными лучами.

– Что с вами? Что случилось? – Сандос молчал и только громко дышал. Сердечный приступ, испуганно подумал Джон. Или случай спонтанного перелома кости, о котором их предупреждали. Внезапный перелом ребра или позвонка. – Скажите мне что-нибудь, Эмилио. Вам больно? Что произошло?

Но когда Сандос заговорил, слова его наполняла точность и ясность формулировок профессора лингвистики, объясняющего студенту непонятное место:

– Слово хаста’акала в к’сане является составным, возможно, опирающимся на основу ста’ака. Суффикс ala обозначает сходство или параллелизм. Или аппроксимацию. Префикс ха придает основе активный аспект, подобно глаголу. Ста’ака – это разновидность плюща. – Эмилио говорил ровным и размеренным тоном, глядя пред собой округлившимися и незрячими глазами. – Симпатичное такое растеньице, заползает на более высокие и крепкие растения, как наши плющи, однако снабжено плакучими ветвями, как наша ива. – Он протянул вперед руки, пальцы самым изящным образом ниспадали от запястий, подобно ветвям плакучей ивы или плюща ста’ака. – Оно что-то символизировало. Я понял это по контексту. Супаари, кажется, пытался объяснить, но он говорил слишком абстрактно. Я доверял ему и потому согласился. O Боже мой.

На глазах Джона в муках рождалось новое понимание… горькая истина.

– Я дал согласие и от лица Марка. И он умер. Я винил в его смерти Супаари, но виноват-то на самом деле был я сам. – Побледнев как плотно, содрогаясь всем телом, он смотрел на Джона, отыскивая в его глазах подтверждение казавшегося ему неизбежным вывода. Джон решительным образом отказывался следовать логике Эмилио, не желая признавать ничего, что могло бы лишь увеличить бремя вины, и так отягощавшее этого человека. Однако Сандос не знал жалости к себе: – Ну разве это не понятно, правда. Хаста’акала – это сделаться подобием ста’ака. Стать, видимо, и физически зависимым от кого-то более сильного. Он предложил нам стать хаста’акала. Он отвел меня в сад, показал мне этот плющ, но я не понял намек. Я думал, что он предлагает нам с Марком свое гостеприимство и покровительство. Я думал, что могу верить ему. Он попросил меня согласиться, и я согласился. Более того, я поблагодарил его.

– Вы просто неправильно поняли его. Эмилио, вы не могли знать…

– Мог! Я уже тогда знал все, что сейчас сказал вам. Я просто не подумал!

Джон начал протестовать, но Сандос не желал слушать его.

– И Марк умер. Христе Боже, Джон. O Господи.

– Эмилио, в этом нет вашей вины. Даже если бы вы поняли, что значит плющ, вы не могли знать, что они сделают с вашими руками, – проговорил Джон, обхватывая Эмилио за плечи, удерживая его от падения, опускаясь вместе с ним на колени. – Робишо, возможно, был уже болен. Не вы резали его руки, Эмилио. Не вы позволили ему истечь кровью.

– Ответственность лежит на мне.

– Ответственность и вина – вещи разные, – настаивал Джон.

Различие тонкое и не весьма утешительное, однако с учетом ситуации Джон Кандотти не мог сказать ничего лучшего лежавшему перед ним на земле человеку, на лице которого оставила свой тяжкий след застарелая бессонница, к которой теперь прибавилось свежее горе.

* * *

ДОЛЖНО БЫТЬ, ПЕРВЫЕ признаки кошмара достигли слуха Винченцо Джулиани во втором часу ночи через несколько дней. Отпустив Эдварда Бера на ночь, он задремал за книжкой в соседней с Сандосом комнате.

– Нам, старикам, долгого сна не требуется, – сказал он Беру. – Если вы вымотаетесь до такого же состояния, как и сам Эмилио, то ничем не сможете помочь ему.

Расположенный возле постели Сандоса бесхитростный монитор передавал звуки его сна в комнату Отца-генерала. И как молодой отец просыпается от малейшего нарушения сна младенца, Джулиани полностью проснулся в тот самый момент, когда дыхание Сандоса сделалось резким и неровным.

– Не будите его, – предупредил Отца-генерала Бер, глядя на главу ордена мутными глазами, затуманенными рваным сном и эмоциональной нагрузкой, ставшей последствием всех кошмаров, которые теперь приходили к Эмилио три или четыре раза в неделю. – Снится ему не всегда одно и то же, и иногда он справляется с кошмаром самостоятельно. Держите наготове таз.

В ту ночь, закутываясь в халат, Джулиани вышел в коридор и прислушался, прежде чем войти в комнату Эмилио. Было полнолуние, и глаза его без труда приспособились к свету. Эмилио притих, и Джулиани с облегчением уже собирался уйти, когда Сандос, задыхаясь, вдруг сел в постели, безвольные и лишенные нервов пальцы его запутались в простынях, он явно не замечал постороннего присутствия в комнате. Джулиани помог Эмилио выпутаться из простыней и подержал перед ним тазик до тех пор, пока не закончился приступ рвоты.

Брат Эдвард не преувеличивал силу приступов рвоты. Винченцо Джулиани, как моряк, не раз встречавшийся с морской болезнью, тем не менее никогда не видел такой выворачивающей нутро наизнанку реакции. Когда приступ наконец закончился, он вынес тазик, ополоснул его и вернулся с пластмассовым кувшинчиком воды. Сандос принял стакан, неловко зажав его между запястьями, и поднес к губам. Потом несколько раз сплюнул в таз, и позволил Джулиани забрать у него стакан.

Джулиани снова покинул комнату и вернулся с влажным полотенцем, чтобы обтереть от пота лицо Эмилио.

– Вот как, – иронически проговорил Сандос, – прямо святая Вероника[69].

Вернувшись в третий раз, Джулиани отправился в угол комнаты и уселся в стоявшее там деревянное кресло в ожидании продолжения событий. Какое-то время Сандос, сгорбившийся на краю постели, немой и содрогающийся, просто смотрел на Отца-генерала сквозь полог черных волос, влажных от изнеможения.

– Итак, – произнес наконец Сандос, – вы явились, чтобы лицезреть грешника, чтобы увидеть, как спит шлюха? Видите сами: шлюха спит плохо.

– Эмилио, не надо говорить таких слов…

– Это само слово смущает вас? Меня тоже смущало. Сперва. Но я передумал. Что представляет собой шлюха: человека, тело которого искалечено ради удовольствия других? Вот я: Божья шлюха и заодно калека. – Он притих, физические эффекты проходили. – Как вы, молодые ублюдки, называли меня?

– Возлюбленным Господа, – почти неслышно проговорил Джулиани, устыдившись с опозданием на шесть десятков лет.

– Да. Не думал, что вы запомнили это! Не так ли называют любовницу короля? Или его любовника… королевского фаворита? – Он жестко усмехнулся. – Моя жизнь обладает определенной забавной симметрией.

Джулиани моргнул. Заметив реакцию, Сандос безрадостно улыбнулся. Отвернувшись, он запястьями подтянул подушку, чтобы сесть, опираясь спиной на изголовье кровати. И после этого заговорил:

– «Луна зашла, сокрылись и Плеяды; уж полночь, а я одна в постели…» – процитировал Сандос Сапфо. – Неужели вас не смущают столь непристойное общество, спальня и поздний час? – спросил Сандос с театральным высокомерием. Закинув израненные руки за голову на изголовье постели, он поднял колено. Если бы не простыни, поза могла бы показаться сладострастной, подумал Джулиани, и в то же время она могла оказаться преднамеренно провокационной имитаций фигуры распятия, висевшего над головой Сандоса. Некогда Винса Джулиани увлекали подобные двусмысленные насмешки, однако это было давно, и он отказался глотать наживку. Располагая намеком, он понял теперь, что Сандос склонен демонстрировать свое презрение в форме бурлеска.

– Разве вам не понятно, – с великой искренностью настаивал Сандос, – что, оказавшись в одиночестве, без какой-либо помощи и поддержки, человек может принять самое скандальное решение?

Удар был сокрушительно точным. Джулиани услышал собственный голос, увидел, как в зеркале, отражение собственной благочестивой самоуверенности и с трудом заставил себя не отвернуться.

– Чем я могу помочь вам, Эмилио? – спросил он.

– Разве находящийся в коме видит сны? Мнечасто казалось, что метко пущенная в мозг пуля может оказаться полезной.

Джулиани против желания напрягся. Сандос ничем не хотел помогать расследованию.

– Если же этого нельзя, – продолжил Эмилио, – прикажите подавать мне по вечерам достаточную дозу спиртного, чтобы я мог напиваться до бесчувствия. Голова у меня все равно все время болит. Так что похмелья я не замечу.

Джулиани поднялся и шагнул к двери.

– Не уходите, – произнес Эмилио.

Быть может, бросая вызов. Или моля о помощи.

Джулиани остановился и возвратился на кресло. Ночь была трудной, но старики не нуждаются в долгом сне.

Глава 21

Ракхат

Месяц второй, контакт

ОСТАВШИСЬ ВСЕМЕРОМ ПОСЛЕ СМЕРТИ АЛАНА, группа иезуитов теснее сплотила ряды и начала подготовку к путешествию, намереваясь покинуть этот Эдем, в котором они провели почти месяц.

Начав подводить итоги в день похорон, с последними звуками иезуитского гимна «Возьми, Господи, и прими», еще звучавшими в памяти, Д. У. Ярброу тщательно взвесил все про и контра в плане возвращения на «Стеллу Марис» перед попыткой поиска этих самых Поющих. Запас топлива на посадочном катере был ограничен. Основываясь на количестве топлива, сожженного при первой посадке, он прикинул, что в баках находится от 103 до 105 процента того количества, которое было необходимо для совершения полета от материнского корабля-астероида на планету и обратно, что следовало счесть чрезвычайной удачей, если посмотреть на небо. В цистернах на борту астероида было припасено топлива на пять полетов по маршруту вниз-вверх. Может быть, на шесть, но уже практически без запаса. Пусть будет пять, решил он.

С учетом топлива на возвращение он зарезервировал четыре взлета и посадки за четыре года для перевозки припасов и товаров для торговли и крохотный запас на форс-мажор. В данный момент они не имели представления о том, чем можно будет торговать, однако знали, как быстро расходуются продукты. При увеличивающейся доле туземных продуктов и воды в рационе, земных запасов им хватало на более долгий срок, чем они первоначально рассчитывали. На земной, контрольной, диете сидели только Энн и Эмилио, скромные, так сказать, едоки. Однако количество ртов уменьшилось на одного. Словом, им хватало всего еще на неделю, однако Д. У. посчитал, что ему будет спокойнее, если кладовые посадочного катера будут полностью загружены с расчетом по крайней мере на двенадцать месяцев. И он посадил всех за работу – за составление списков того, что оказалось пропущенным в первый раз.

Собственный список Д. У. включал винтовку, которую он рассчитывал спустить вниз, не информируя об этом остальных, чтобы избежать продолжительных и напрасных споров. И хотя был готов умереть, но не признаться в этом, намеревался привезти вниз побольше кофе. Климат на планете оказался достаточно мягким, хотя во время гроз волосы в буквальном смысле вставали дыбом, а еще не хотелось шевелиться в тех случаях, когда было слишком жарко, если на небе оказывались все три солнца одновременно. В таком случае они могли одеваться полегче и пользоваться солнцезащитными средствами.

Но более всего он мечтал привезти вниз сверхлегкий самолет. Подобно всему прочему привезенному с собой оборудованию, этот крошечный двухместный аэроплан работал от солнечных батарей: крылья его покрывала специальная фотоэлектрическая пленка, генерировавшая ток, достаточный для питания электродвигателя мощностью в пятнадцать лошадиных сил. Так сказать, мал, да удал, и летать на нем одно удовольствие. При первом спуске и полном комплекте пассажиров на борту он не поместился бы в грузовом трюме. Однако теперь они могли реально воспользоваться самолетиком. Составленные Марком карты претензий не вызывали, однако Д. У. намеревался полетать вверху и увидеть собственными глазами то, с чем им предстоит иметь дело, прежде чем выходить в пеший поход.

Взяв свой блокнот под мышку, он направился по поляне в сторону Энн Эдвардс, уже заметившей его приближение. Она трудилась над собственным списком, усевшись спиной к стволу «дерева», положив на колени свой планшет, подсоединенный к библиотеке «Стеллы Марис».

– Это мог быть эндокардит, – проговорила она негромко, когда он уже мог расслышать ее слова. – Бактериальная инфекция, поражающая сердечные клапаны. Перед нашим отлетом как раз обнаружили новую форму этого заболевания. Способную очень быстро переправить на тот свет здорового человека, причем ее черта с два можно было обнаружить при аутопсии даже на Земле.

Д. У., кряхтя, опустился рядом с ней на землю.

– И где же он мог подхватить эту бациллу?

– Убей меня бог, Д. У., сказать не могу, – произнесла Энн, разгоняя ладонью перед своим лицом облачко похожей на комаров мошкары, которую они называли комарасами. – Мог носить инфекцию в своем организме до тех пор, пока нечто не ослабило его иммунную систему настолько, что она не выдержала натиска заразы. Ультрафиолетовое излучение способно подавить иммунную систему человека, a мы здесь получаем повышенную дозу ультрафиолета.

– Но вы тем не менее не уверены, что это был, как его бишь там? Эндо и так далее? – Д. У. подобрал палочку и забавлялся с ней, вертя в руках и понемногу сгибая в кольцо.

– Нет. Но ничего лучшего предложить не могу. – Она захлопнула планшет. – Трудно представить себе, что он умер только вчера. Простите меня за вчерашний вечер.

– И вы меня, – произнес Д. У., посмотрев на нее одним глазом, он отвернулся в сторону леса и отбросил веточку. – Не стоило мне досаждать леди после по-настоящему тяжелого дня.

Она протянула руку.

– Мир?

– Мир, – подтвердил Д. У., взяв ее руку, и на мгновение задержав ее в своей ладони. Выпустив пальцы Энн, он поднялся, простонав от возражений, произнесенных его коленными суставами. – Но, быть может, вы не захотите больше дружить со мной, когда узнаете, что именно я намереваюсь делать теперь.

Прищурясь, Энн посмотрела на него.

– Я лечу вверх, на «Стеллу Марис», и хочу взять с собой вторым пилотом Джорджа.

– О боже, – проговорила она.

Иссиня-зеленый Быстрый Эдди скользнул мимо ее ноги и юркнул в опавшую листву, в лесу дружно взвыли доминиканцы.

– На имитаторе он показал себя лучше всех, Энн, и я хочу опробовать его в реальном полете. Кроме того, он может проверить работу систем жизнеобеспечения, пока я буду грузить припасы. Невесомость почти не подействовала на него, так что можно не опасаться неприятностей с этой стороны и на этот раз. Понимаю, что вы будете того… кипятком, но что получается, то получается.

– Ему, наверно, тоже понравится, – печально проговорила Энн. – Боже, как я ненавижу эту идею.

– Я не спрашиваю у вас разрешения, миссис Эдвардс, – осторожно произнес Д. У., криво усмехнувшись. – Я просто решил заранее предупредить, чтобы вы могли обругать меня в приватной обстановке.

– Считайте себя обруганным самыми крепкими словами, – ответила она со смешком, но и с дрожью в голосе. – Ну, так и быть. Мне не в первый раз наблюдать со стороны за тем, как Джордж старается взлететь на воздух. Или разлететься на составные части. Или превратиться в лужицу на мостовой. Или оказаться под падающей скалой. Чего только этот тип не предпринимал забавы ради!

Она покачала головой, припоминая и сплав по порогам, и скалолазание, и мотокроссы по грязи.

– А вы слышали старый анекдот про парня, спрыгнувшего с Эмпайр-стейт билдинг? – спросил ее Д. У.

– Тот самый, в котором он, пока летел вниз, приговаривал: пока все в порядке, пока все в порядке, пока все в порядке? Ага. Слышала. Это прямо про Джорджа, вся история его жизни в сжатом виде.

– Он справится, Энн. И самолет у нас хороший, и у него есть талант к этому делу. И прежде чем лететь, я снова посажу его за имитатор. – Он поскреб щеку пальцем. – К тому же я и сам не слишком тороплюсь заканчивать свою жизнь в катастрофе. Если мы разобьемся при посадке, меня не причислят к сонму святых мучеников. Так что мы с ним будем осторожны.

– Вы можете ручаться только за себя, Д. У. Вы не знаете Джорджа Эдвардса так хорошо, как знаю его я, – предостерегла Ярброу Энн.

* * *

В ИТОГЕ ПОЛЕТ ПРОШЕЛ практически гладко, а Джордж с шиком посадил орбитальный самолет, причем Энн наблюдала за процессом посадки, прячась за Эмилио и Джимми, прикрывая обеими ладонями глаза, опасаясь даже глянуть. И когда она наконец выбралась из-за спин обоих мужчин и растопырила пальцы, Джордж уже выбрался из посадочного аппарата и, радостно вопя, бежал навстречу ей и наконец подхватил на руки и закружил, рассказывая, как великолепно все было.

София, улыбнувшись оказавшимся рядом Эдвардсам, пошла помогать Д. У. с послеполетной инспекцией аппарата.

– Что-то вы такой бледный, – отметила она, проходя вдоль левого крыла.

– Слетал-то он отлично, – пробормотал Д. У., – отлично для тупого сукина сына, у которого отваги больше, чем мозгов.

– То есть полет оказался много более волнующим, чем вы ожидали, – сухо промолвила София и улыбнулась одними глазами, когда Д. У., что-то буркнув, подлез под фюзеляж и занялся правым бортом, дожидаясь пока придет в норму пульс.

Энн, еще не унявшая дрожь, подошла к ним, чтобы поздравить Софию с явной удачей, которой она считала создание летного имитатора.

– Мне так и хочется сказать Богу спасибо! – сказала она, обнимая молодую женщину. – Но спасибо и вам, София.

Высокая оценка была приятна и Софии.

– Должна признать, что и я рада видеть обоих вернувшимися в целости, а не по частям.

– Не менее приятно видеть вернувшимся и посадочный аппарат, mes amis, – заметил Марк, пока они с Джимми вытаскивали упаковочный ящик из грузового трюма. И все, кто ждал здесь, на поверхности чужой планеты, безмолвно согласились с ним. Улететь отсюда домой можно было только одним, известным всем способом.

* * *

ДЖОРДЖ, ВДОХНОВЛЕННЫЙ ПОЛЕТОМ, теперь загорелся и пилотированием «ультралайта»[70], однако был вынужден на следующий день удовлетвориться всего лишь сборкой прозрачного миниатюрного самолетика. Д. У. уже решил, что в первом полете ему будет сопутствовать Марк, чтобы экспедиционный натуралист мог с воздуха ощутить, насколько снятые из космоса снимки соответствуют реальной местности и растительности.

Пока Джордж и Д. У. находились в пространстве, остававшиеся на планете члены экипажа занимались подготовкой взлетной дорожки для самолетика, которому требовалась сорокаметровая полоса.

Они не смогли выкорчевать два пня, и пришлось ждать сильного дождя, чтобы вода пропитала грунт, не превратив его в болото, поэтому прошла еще целая неделя до того, как Д. У. и Марк сумели совершить полет вдоль речного ущелья, рассекавшего небольшой горный хребет, находившийся к северо-востоку от их поляны. Никаких свидетельств о том, что кто-то заметил их присутствие на планете, пока обнаружено не было, несмотря на два шумных полета на прогалину и один вверх с нее. Траектории полетов выбирались так, чтобы не пролетать над населенными регионами, до авиации здесь пока не додумались. Однако, еще находясь на «Стелле Марис», Джордж определил радиочастоты, применявшиеся Поющими, и рекомендовал иезуитской миссии пользоваться УКВ-диапазоном и широкополосной системой шифрования сигнала для радиообщения с системами корабля и между собой, чтобы преждевременно не привлечь к себе внимания. Но даже с учетом этого Д. У. и Марку пришлось соблюдать радиомолчание на последнем участке первого разведывательного полета. Ретрансляционные спутники, которыми они пользовались, не полностью перекрывали сутки, и период радиомолчания совпал с тем временем, когда можно было пользоваться посадочной полосой. Через пятнадцать часов, в том числе после пяти часов полного отсутствия связи, Джимми нарушил настороженное ожидание воплем. А потом и все остальные услышали шепот мотора самолетика, повскакивали на ноги и принялись искать летательный аппарат в небе.

– Вот он! – воскликнула София, и Д. У. на глазах публики описал в воздухе круг и повел аппарат вниз на неровную посадочную дорожку.

Марк выбрался со своего сиденья с широкой улыбкой.

– Мы нашли деревню! Быть может, в шести или семи днях ходьбы отсюда, если идти по речной долине. Дома врезаны в обрыв, метрах в тридцати от воды. Мы едва не пропустили ее. Очень интересная архитектура. Чем-то напоминает пещерные селения анасази[71], но не такая геометрическая.

– O Марк! – простонала Энн. – Ну кому нужна эта архитектура?

– А Поющих вы видели? Как они выглядят? – спросил Джордж.

– Мы никого не видели, – проговорил Д. У., вылезая из кабины и потягиваясь. – Непонятное дело. Селение на заброшенное непохоже. И на какой-то там призрачный городок тоже. Однако мы не заметили ни единой живой души.

– Действительно, очень странно, – согласился Марк. – Мы сели за рекой и долго следили за селением, но никто так и не показался.

– И что же нам делать теперь? – спросил Джимми. – Искать другую, населенную деревню?

– Нет, – возразил Эмилио. – Надо идти туда… к той, которую нашли сегодня Марк и Д. У.

Все недоуменно уставились на него, и Эмилио сообразил, что мнения на эту тему от него никто не ожидал. Он не смог удержаться от того, чтобы запустить пальцы в собственную шевелюру, но потом выпрямился и заговорил с большей уверенностью, чем обычно, и не напрягая голосовые связки:

– Мы уже какое-то время пробыли в уединении на этой планете. Чтобы привыкнуть к ней, как мы надеялись, так? A теперь перед нами открывается возможность исследовать эту деревню, также не привлекая к себе особого внимания. Мне кажется, что процесс знакомства со здешним миром должен происходить постепенно, шаг за шагом. А вот после этой деревни мы, наверное, сможем познакомиться с теми, с кем собирались знакомиться.

– Так вы считаете, – спросил Марк Робишо, нарушая молчание и обращая к Д. У. сияющие глаза, – что эту деревню можно уподобить черепахе, взобравшейся на столб?

Д. У. фыркнул, коротко хохотнул, потер затылок и какое-то время рассматривал землю, от всей души сожалея о том, что сам помянул этих черепах. После чего окинул взглядом гражданских. Джордж и Джимми явно готовы были взвалить на спины рюкзаки и выступить в путь. Покачав головой, он повернулся к Энн и Софии, без дополнительных слов надеясь получить от женщин логичную рекомендацию или практичный совет. Однако Энн только пожала плечами и подняла руки вверх, София же просто спросила:

– Зачем нам туда идти, если можно просто долететь? Думается, мы могли бы воспользоваться самолетиком в качестве транспорта. Топлива не надо. За несколько рейсов можно переправить и персонал, и оборудование.

Услышав это, Д. У. со смирением воздел руки и глаза к небу и принялся расхаживать между стоящими, уперев руки в бока и бормоча себе под нос что-то вроде того, что на нем готовы ездить верхом. Но наконец успокоился, остановился и посмотрел на Эмилио Сандоса, которого знал мальчиком и мужчиной уже почти тридцать лет. Какие удивительные, робкие, тихие признания он слышал от него, пытаясь побороть собственные слезы! На какой-то момент на Д. У. нахлынуло ощущение, что он видел, как укоренялась, росла и процветала эта душа – образом, которого он не предвидел, на который не надеялся и которого понять не мог. «Это мистик! – подумал он, не веря себе самому. – Я имею дело с мистически настроенным пуэрториканцем». Все ждали его решения.

– Хорошо, – сказал Д. У. наконец. – Хорошо. С моей точки зрения, все получается. Почему бы и нет? В нескольких милях к югу от деревни, на том же берегу реки, есть ровное и укромное место, на котором я могу сесть. Самое тяжелое оборудование перевозим с Мендес, потому что она ничего не весит. А все чертовы зубные щетки кладем к Куинну.

Все возликовали, принялись обмениваться рукопожатиями и, ощущая общую готовность, дружно заговорили. Но окруженный общей жизнерадостностью Эмилио Сандос стоял неподвижно, как бы прислушиваясь, однако не слыша ничего, что творилось вокруг него, не слыша подробностей и планов. И, вернувшись оттуда, где он только что был, увидал Софию Мендес чуть поодаль, как и он, стоявшую отдельно от остальных, внимательно смотревшую на него ищущими умными глазами. Он без смущения принял ее взгляд. И момент миновал.

* * *

Д. У. ПО ОДНОМУ переправил их через лес, на берег реки, в гористый и более сухой, укрытый от ветра край, в заранее выбранное место. Они взяли с собой все нужное для нового лагеря и связи с орбитой, а также провиант на два месяца, оставив все остальное в посадочном аппарате, который Д. У. запер и замаскировал. И когда каждый из них поднимался со взлетной дорожки в воздух, последний взгляд его был обращен к могиле Алана Пейса. Но все молчали, и никто не признался в том, что оставил на ней цветы.

Все к востоку от гор казалось меньше и не таким ярким, как в лесу. Синие, зеленые и лиловые краски как бы померкли и потускнели, животные более полагались на скрытность и маскировку. Похожие на деревья растения здесь росли не так часто, над купой стволиков поднимались похожие на клубки ветвей кроны, непохожие на изящные навесы, доминировавшие в лесу. Тем же вечером, в промежутке между вторым и третьим закатами, Джордж отыскал среди скал укромное место, в котором можно было спрятать разобранный самолетик-ультралайт, пока остальные устраивали склад провианта. Во время работы их постоянно пугали мелкие серо-голубые тварюшки, почти незаметные, пока на них не наступишь, которых Энн называла «ахчтобвасами» за леденящую душу привычку вспархивать из-под ног вверх наподобие куропаток, отлетая на несколько шагов в сторону. Голоса людей казались здесь громкими даже тогда, когда причин для волнения не было. Не вдаваясь в споры, в ту ночь они поставили палатки очень близко друг к другу, и впервые с того дня, когда оказались на поверхности незнакомой планеты, залезая в спальные мешки, чтобы кое-как отдохнуть, почувствовали себя чужими и ненужными здесь.

На следующее утро Марк со всеми предосторожностями отвел их вдоль реки к укромному месту, откуда можно было видеть селение, хотя поначалу никто не смог понять, на что, собственно, он указывает. Удивительно, если не чудесно, было уже то, что он заметил его сверху, с самолетика. Кладка и террасы без видимых швов сливались со слоистым камнем речного обрыва, в который были вделаны. Кровли меняли высоту, стены – материал, стараясь заполнить ниши и скомпенсировать выступы камня. Окна не были ни квадратными, ни одинаковыми, но гармонировали с нависающими над ними каменными уступами, под которыми камень рассыпался и упал в реку.

Даже с такого расстояния можно было видеть множество комнат, двери которых выходили на возвышавшиеся над рекой террасы. Среди окружающих селение лиан и зарослей прятались едва заметные плетеные навесы, создающие полуденную тень. Относительно непрочные сооружения эти подкрепляли создавшееся у Д. У. впечатление: они действительно не могли без починки выдержать несколько гроз.

– Эпидемия? – спросил Джимми у Энн. Местных жителей по-прежнему не было видно, и пустые жилища производили неприятное впечатление.

– Не сказала бы, – возразила она. – Тогда мы увидели бы здесь трупы, плач и скорбь или что-нибудь еще в том же роде. Возможно, здесь идет война и их просто эвакуировали?

Потратив сколько-то времени на наблюдения, они размышляли, пытались вычислить количество живущих в этом селении и шепотком обмениваясь мрачными предположениями об участи отсутствующих у себя дома туземцев.

– Ладно, хорош смотреть, поглядим-ка вблизи, – наконец изрек Д. У.

Избрав Джорджа и Джимми дозорными и вооружив их радиопередатчиками, Д. У. отрядил их наверх, на равнину над деревней, откуда они могли видеть реку и равнину, уходившую с понижением на восток от кромки речного утеса. Затем он отправил остальных во главе с Марком вверх по краю обрыва, откуда они могли беспрепятственно попадать на террасы, никого не потревожив при этом.

– Я чувствую себя сказочной Златовлаской, – шептала себе под нос Энн, пока они заглядывали в комнаты, шли по коридорам, находили путь по тропкам, протоптанным снаружи скалы.

– Я надеялся найти здесь какие-нибудь произведения искусства, способные показать нам, как они выглядят, – признался Марк.

Но стены были голыми, камень не штукатурили и не расписывали.

Скульптуры не было вообще. Вообще никакого изобразительного искусства. Нигде почти никакой мебели, тем не менее свидетельства ремесленного мастерства присутствовали повсюду. То и дело попадались превосходно вытканные подушки, пестрые яркие покрывала; в некоторых комнатах располагались невысокие платформы из зернистого, чем-то похожего на древесину материала, возможно, служившие столами. А может, и скамьями. Однако столярную работу следовало назвать великолепной.

Обитатели оставили свое жилье отнюдь не поспешно. Некоторые комнаты или части их использовались для приготовления пищи, однако самой пищи нигде обнаружено не было. Запасы, по всей видимости, хранились в крупных закрытых емкостях, которые земляне открывать не стали, не желая прикасаться к крышкам. Горшки, чаши, блюда, керамические емкости любого рода находились во врезанных в камень нишах, ножи разного рода были подвешены к балкам над головой.

– Что ж, во всяком случае, руки у них есть, – произнесла Энн, внимательно рассмотрев рукоятки ножей. – Не могу вам сказать, как именно надо держать любой из этих предметов, но без пальцев тут не обойдешься.

– Ростом они ближе к Джимми, чем к нам, – сказала София, обращаясь к Энн. Почти вся утварь была недосягаема для нее. Правда, так было и дома, но здесь все находилось еще выше. И, с ее точки зрения, было странно, что предметы находились либо слишком высоко, либо слишком низко.

Никакой общей схемы расположения комнат с первого прохода они не заметили. Помещения различались по размеру и форме и часто следовали общим очертаниям ниши в скале, только несколько расширенной в объеме. В одной очень большой комнате они наткнулись на целое собрание очень больших корзин. В одной из них, поменьше, лежали прекрасные наполненные жидкостями сосуды с притертыми пробками. Они шли и шли в напряженном молчании, ожидая, что вот-вот наткнутся на невесть кого. И когда они уже собирались уходить, тишину нарушил донесшийся из крошечного громкоговорителя чуть хриплый голос Джорджа:

– Д. У.?

Услышав голос мужа, Энн едва не выскочила из собственной шкуры, остальные нервно расхохотались, однако Д. У. затушил смешки красноречивым взглядом.

– Здесь.

– Угадай, кто к нам идет.

– Далеко? И сколько их?

– Пока вижу только первого, огибающего холм примерно в пяти милях к северо-востоку от нас. – Последовало короткое молчание. – Вау. Да их тут целый отряд. Идут. Высокие и с ними маленькие. Похоже, идут семьями. Что-то несут. Корзины, кажется.

Последовало новое молчание.

– И что нам теперь делать?

Д. У. спешно опросил группу и уже был готов высказать свое мнение, когда Эмилио, вдруг направившийся по ближайшей террасе, невесть зачем вдруг остановился, чтобы сорвать несколько мелких цветков с лианы и только потом припустил наверх к месту расположения Джорджа. Д. У. с открытым ртом проводил Эмилио взглядом, посмотрел на Энн, Марка и Софию. А потом сказал в рацию:

– Уже идем. Встречай нас там, где увидишь.

Они поравнялись с Эмилио, когда тот вышел от деревни на равнину, в которой было прорезано ущелье, там к ним присоединились Джимми и Джордж. Отсюда, сверху, им была видна грунтовка, по которой к землянам приближалась целая толпа в несколько сотен существ. Следуя указаниям какого-то внутреннего компаса, Эмилио уже шел им навстречу ровным шагом, не допускавшим спешки и нерешительности.

– Похоже, что я больше не командую здесь, – произнес Д. У., ни к кому, в сущности, не обращаясь. На слова его отреагировал Марк:

– Ах, mon ami, на мой взгляд, мы сейчас находимся наверху того самого столба, и попали туда не по собственной воле. Deus qui incepit, ipse perficiet.

Бог начал сие, он же и доведет до совершенства, подумала Энн, поежившись, несмотря на жару.

Все шестеро следовали по стопам Эмилио, который то и дело нагибался к земле, подбирая яркие камешки, листья – все, что попадалось под руку. Осознав, что поведение его может заставить их заподозрить, что он сошел с ума, он однажды оглянулся и коротко улыбнулся, глаза его сияли. Но прежде чем они сумели что-то спросить, отвернулся от них и продолжил путь до тех пор, пока не сократил расстояние между землянами и селянами вполовину. Тут он остановился, чуть запыхавшись, отчасти от ходьбы, отчасти от самой сути этого мгновения. Остальные подтянулись к нему, однако, уступая Эмилио право первенства в предстоящей встрече, остановились в нескольких шагах за ним, а ветер теребил и раздувал его черные с серебром волосы.

До землян уже доносились голоса, высокие и мелодичные, шаловливый ветер приносил обрывки разговоров. Поначалу никакого порядка в толпе не усматривалось, но затем Д. У. заметил, что маленьких переправили в середину толпы и их спереди и по бокам окружили крупные и явно сильные существа, насколько он мог видеть – невооруженные, но внимательно и настороженно глядевшие в сторону группы иезуитов.

– Никаких неожиданных и резких движений, – негромко посоветовал Д. У., стараясь, чтобы его услышали все остальные, включая неподвижно застывшего Эмилио, превратившегося в прикрытое черным одеянием стройное изваяние. – Чуть разойдитесь, так чтобы они могли всех видеть. И в первую очередь держите руки так, чтобы они видели их.

Обе группы оставались спокойными, никакой паники. Селяне остановились на дороге в нескольких сотнях шагов от Эмилио, сгружая с плеч большие и отлично сделанные корзины, наполненные чем-то не слишком тяжелым, если судить по легкости, с которой управлялись с ними туземцы, даже самые маленькие. Все были наги, только на конечностях и шеях многих были завязаны яркие ленты, трепетавшие и извивавшиеся на ветру. Бриз вдруг резко изменил направление, и ноздрей Д. У. коснулся роскошный, цветочный, как ему показалось запах, исходивший от толпы. Внимательно посмотрев на открытые корзины, он понял, что они наполнены белыми лепестками.

Какое-то мгновение обе группы разумных существ просто разглядывали друг друга, взрослые шикали на писклявых малышей, переговоры и комментарии постепенно умолкли. Когда туземцы притихли, Д. У. постарался заметить тех, кто говорил, и тех, кто молча слушал говорящих. Те из туземцев, кто был на флангах и впереди, оставались на страже и не участвовали в обсуждении.

Пока Д. У. впитывал организационную структуру отряда туземцев, Энн Эдвардс изучала их анатомию. Оба вида явно не казались друг другу уродливыми.

Телом туземцы напоминали людей: две ноги, две руки, приспособленные для того, чтобы ими брать, нести и орудовать. Лица также обнаруживали общее сходство, различия не вызывали ни отвращения, ни протеста… Энн находила их прекрасными, какими казались ей многие виды живых существ и здесь, и на Земле.

Крупные подвижные стоячие уши располагались по обеим сторонам головы, высоко поднимаясь над маковкой. Эффектные глаза, крупные, окаймленные густыми ресницами, спокойные, как у верблюда. Выступающий нос, широкий у переносицы, чуть выгибающийся вперед, ко рту, выступавшему больше, чем это бывает среди людей. Широкий безгубый рот.

Конечно, были и различия. В общем, удивляло скорее полное отсутствие хвостов у людей, у здешних-то они как раз были. Подобная анатомическая черта и на Земле казалась чистейшей аномалией, поскольку у подавляющего большинства позвоночных на родной Энн планете хвосты имелись, и она всегда не могла понять, почему человекообразные обезьяны и морские свинки утратили их. Здесь, как и дома, заметна была еще одна присущая людям странность – относительная безволосость. Тела туземцев покрывала густая короткая шерстка, плотно прилегавшая к мускулистым телам, делая их похожими на сиамских кошек – темно-желтых, но с очаровательными коричневыми масками вокруг глаз, похожими на египетскую, известную еще Клеопатре чернь, и с более темными полосками на спине.

– Они слишком прекрасны, – вздохнула Энн, в полном расстройстве пытаясь понять, а не найдет ли этот чрезвычайно красивый народ отвратительными землян – плосколицых, уродливых, со смешными клоками белых, рыжих, каштановых и черных волос, высоких, средних и низких, бородатых и безбородых, наделенных сексуальным диморфизмом вдобавок. Чужие мы здесь, подумала она, чужеземцы в самом подлинном смысле этого слова…

Из самой сердцевины толпы вышел абориген среднего роста и неопределенного пола. Энн, едва дыша наблюдала за тем, как он шел от своего отряда к землянам, осознавая лишь то, что Марк проводил похожее биологическое исследование, ибо когда это существо приблизилось к ним, он очень негромко воскликнул:

– Глаза, Энн!

Каждый глаз имел двойную радужку, лежавшей на боку восьмеркой окружавшую два менявшихся в размерах зрачка, похожих на причудливые глаза каракатицы. Но не это привлекло ее взгляд, а глубокая, почти фиолетовая синева этих глаз, столь же светоносная, как стекла витражей Шартрского собора.

Эмилио стоял неподвижно, позволяя стоявшему перед ним туземцу поступить, как тот считал необходимым. И абориген наконец заговорил.

Это был певучий, со взлетами и падениями язык, полный гласных и негромких жужжащих согласных, текущий и тающий, лишенный дроби гортанных смычек и отрывистого ритма языка Поющих. Язык этот показался ей более прекрасным, однако сердце Энн ёкнуло. Он отличался от языка Поющих, примерно как итальянский от китайского. Какие труды пошли прахом, решила она. Джордж, которого Эмилио, как и всех прочих, учил распознавать язык Поющих, подумал то же самое. Чуть наклонившись к Энн, он шепнул:

– Вот дерьмо-то. В «Звездном Пути» все они знали английский!

Слегка оттолкнув его локтем, она улыбнулась и взяла мужа за руку, слушая говорившего и покрепче сжимая пальцы Джорджа, когда туземец умолк в ожидании ответа Эмилио.

– Я не понимаю, – ответил Эмилио Сандос чистым и мягким тоном, – но я смогу понять, если вы научите меня.

Случившееся далее стало загадкой для всех участников иезуитской миссии, кроме Сандоса. Тот, что говорил с Сандосом, очевидно предводитель, одного за другим стал вызывать из толпы аборигенов, в том числе даже нескольких подростков. Каждый из них что-то произносил, обращаясь к Эмилио, внимательно смотревшему на подходившего к нему и отвечавшему всем одной и той же фразой: «Не понимаю». Он был почти уверен, что к нему всякий раз обращались на другом языке или диалекте, один из которых, бесспорно, принадлежал Поющим, и понял, что имеет дело с толмачами и что местный вождь пытается найти пригодный для общения язык. Наконец, так и не добившись успеха, последовала продолжительная дискуссия.

А затем юное существо, много меньшее, чем все прочие, разговаривавшие с ним, вышло вперед в обществе одного из взрослых, который явно успокаивал дитя, прежде чем движением руки направить ребенка одного в сторону Эмилио.

Как ему показалось, это была тощая девочка, длинная, тонкая, ничем не примечательная. Видя, как она робко, но решительно подходит к нему, Эмилио медленно опустился на колени, чтобы не подавлять ребенка своим ростом, как только что подавлял его самого взрослый. На какое-то мгновение они остались вдвоем среди толпы, забыв всех своих спутников, устремив все свое внимание друг на друга. Когда малышка подошла к нему, Эмилио протянул ей вверх ладонью открытую руку и сказал:

– Здравствуй.

Помедлив мгновение, она вложила в его руку свою ладошку, теплую, с длинными пальцами и повторила:

– Здравствуй.

И потом произнесла, голосом столь же ясным и четким, как голос Эмилио:

– Чаллалла кхаэри. – И, склонившись вперед, припала лбом к его шее. Он слышал, как она при этом резко затаила дыхание.

– Чаллалла кхаэри, – повторил Эмилио и аккуратно воспроизвел ее приветственный жест.

Селяне хором заговорили, это было страшно, и люди невольно попятились, однако Эмилио не отводил глаз от ребенка… девочка не испугалась и не отошла от него. Не выпуская ее ладошки, он приложил руку к собственной груди и произнес:

– Эмилио.

Девочка снова произнесла слово, но на сей раз обилие гласных подвело ее, так что вышло Миило.

Улыбаясь, он не стал поправлять ее, подумав: «Почти правильно, chiquitita[72], почти правильно». Каким именно образом он понял, что перед ними маленькая девочка, он не знал, но тут же полюбил ее, открыл навстречу ей свою душу. И теперь он просто ждал, не сомневаясь в том, что она повторит его жест. Так она и поступила, хотя поднесла свою руку ко лбу, а не к груди.

– Аскама, – произнесла она, и он повторил ее имя, с ударением на первом слоге, не выделяя второй и третий, скорее сливая их.

После этого Эмилио изменил позу и сел, скрестив ноги, в тонкую охряную пыль на дороге. Аскама также слегка подвинулась, чтобы остаться к нему лицом, и он отметил, что их сбоку могут видеть обе группы – и люди, и туземцы. Но прежде чем сделать следующий ход, он попытался встретиться взглядами с взрослой особью, подведшей к нему ребенка, оставшейся стоять впереди остальных селян и не отводившей глаз от Аскамы. «Привет, мама», – подумал Сандос.

А затем обратил все внимание на Аскаму. Отклоняясь назад с легким недоумением, он удивленно вздохнул и спросил, округлив глаза:

– Аскама, что это?

Протянув руку к голове девочки, Эмилио вдруг извлек из-за ее уха цветок.

– Си зхао! – воскликнула та, легким испугом выведенная из схемы повторения.

– Си зхао, – повторил Эмилио. – Цветок.

И снова посмотрел на взрослую особь, смотревшую на него с открытым ртом. Никто не шевелился, поэтому он продолжил разговор, достав из ниоткуда сразу два цветка.

– Са зхай! – воскликнула Аскама, должно быть, указывая на механизм формирования множественного числа.

– Действительно, са зхай, chiquitita, – проговорил он с улыбкой.

Скоро к ним подошли и другие дети, за ними приблизились и родители, и наконец оба народа, земляне и туземцы, смешались и окружили Аскаму и Эмилио, восхищаясь тем, как он заставлял камешки, листья и цветы умножаться, возникать и исчезать, попутно определяя числительные и существительные и, что более важно, определяя выражения удивления, недоумения и восторга по лицу Аскамы, поглядывая на взрослых и других детей, чтобы проконтролировать реакцию, уже впитав азы языка тела и отражая его в танце первооткрывателя.

Улыбаясь и пребывая в любви к Богу и всем созданиям Его, Эмилио, наконец простер свои руки, и Аскама с радостью устроилась у него на коленях, по-кошачьи обхватив себя толстым, мускулистым, сужающимся к концу хвостом, глядя на то, как он приветствовал других детей, спрашивая их имена, озаренный прорвавшимся сквозь облака светом трех солнц. Он ощущал себя подобием призмы, на которую падает белый свет любви Господа, рассеивающей его во все стороны. Ощущение этого стало почти физическим, когда он ловил и повторял, сколько мог, из того, что ему говорилось, угадывая на лету музыку и каденцию, характер фонем, самым серьезным образом принимая и повторяя те исправления, которые вносила Аскама в тех случаях, когда он ошибался.

Когда разговор сделался хаотическим, он воспользовался представившейся возможностью и начал отвечать детям нелепицами, с великой серьезностью подражая мелодии и общему звучанию фразы, но более не стремясь к точности. Такая тактика хорошо сработала с гикуйю[73], но обитатели острова Чуук были оскорблены ею.

К его облегчению, взрослые как будто бы развеселились; с их стороны не доносилось никаких криков и угрожающих жестов, пока дети, вереща, добивались, чтобы он поговорил с ними таким забавным, пусть и дурацким способом.

Эмилио уже не представлял, сколько именно времени прошло за подобным занятием, но наконец осознал, что спина его ноет, а ноги затекли под весом Аскамы. Спустив ребенка с колен, он неуклюже поднялся и огляделся по сторонам, словно бы впервые увидев окружавших его людей и туземцев. Заметил Джимми и Софию, крикнувшую ему:

– Фокусы! Вы умолчали о них, Сандос! – потому что не учитывала их в своей написанной для ИИ программе. Потом заметил среди толпы Марка Робишо, на плечах которого сидел другой ребенок. А потом нашелся Д. У., глаза которого, к удивлению, были полны слез. Потом поискал взглядом Джорджа и Энн Эдвардс, они держали друг друга за руки, Энн плакала, но Джордж ответил ему улыбкой и крикнул, возвысив голос над поднятым ребятишками гвалтом:

– Если кто спросит, скажи, что мне сто шестнадцать лет!

Эмилио Сандос запрокинул голову назад и расхохотался.

– Боже! – крикнул он свету и солнцу и наклонился, чтобы поцеловать макушку Аскамы, взял ее на руки и крепко обнял, словно бы обнимая все мироздание. – Боже, – снова прошептал, закрыл глаза и опустился на землю, а ребенок устроился у него на коленях. – Я родился ради этого мгновения!

Что и было святой истиной. Ничто другое не могло быть смыслом его жизни.

Глава 22

Неаполь

Июнь 2060 года

– ИТАК, ДЕВОЧКУ ПРИСТАВИЛИ К ВАМ, чтобы она училась вашему языку и учила вас собственному? – задал вопрос Иоганн Фелькер.

– Примерно так. Руна – торговый народ, им в повседневной жизни необходимо знать множество языков. Как и у нас, их дети быстро усваивают языки, так что руна пользуются этим преимуществом. Когда возникает возможность нового торгового договора, они выделяют ребенка, которого воспитывает его собственная семья, причем он проводит время и в обществе иноплеменников. При таком подходе достаточно высокий уровень общения достигается всего за пару лет. Владение языком передается от поколения к поколению. Как и стабильные связи с постоянными торговыми партнерами.

День выдался пасмурным и безветренным. Они оставили окна открытыми июньскому теплу и ровному шуму дождя, гармонирующему с негромким и равномерным повествованием Эмилио Сандоса. Винченцо Джулиани изменил расписание слушаний, так что они происходили теперь днем, чтобы Сандос мог отоспаться утром, если ночь выдалась беспокойной. И это как будто бы помогало.

– И они воспринимали вас как ребенка, выполняющего ту же обязанность? – спросил Иоганн Фелькер.

– Да.

– Должно быть, потому, что вы были меньше ростом всех остальных в вашем отряде, – предположил Фелипе Рейес.

– Да. И еще потому, что с самого начала все попытки общения производил я, как и следует толмачу. На самом деле в течение достаточно долгого времени лишь мистер Куинн среди нас воспринимался руна как взрослый. У него был средний рост для рунао.

– И они не испугались вас с самого начала? Ведь они просто не могли прежде видеть никого, подобного вам, – проговорил Джулиани. – На мой взгляд, это удивительно.

– Новизна не пугает руна. И мы явно не представляли для них никакой опасности. Очевидно, они посчитали, что, кем бы мы ни были на самом деле, явились к ним, чтобы торговать. И на этом основании включили нас в свое представление о мире.

– И сколько же лет было этому ребенку, этой Аскаме, в момент контакта, по вашему мнению? – спросил Фелькер, вновь повернув разговор к девочке. Сандос не вздрогнул, не напрягся, отметил про себя Джулиани. Голос его остался прежним, каким был во время всего слушания, ровным и бесстрастным.

– Доктор Эдвардс сначала предположила, что Аскаме было примерно семь или восемь лет по земным меркам. Впоследствии мы решили, что ей было около пяти. Межвидовое сравнение – вещь сложная, однако, согласно нашему впечатлению, руна взрослеют быстрее.

Фелькер зафиксировал этот факт, и Джулиани проговорил:

– А мне казалось, что интеллект обратно пропорционален скорости взросления.

– Да. Отец Робишо и доктор Эдвардс обсуждали этот вопрос. По-моему, они не нащупали строгой корреляции ни внутри обоих видов, ни между ними. Но я нетвердо помню, что они говорили. В любом случае, обобщения подобного рода могут и не работать в других биологических системах.

– А какого вы мнения об уровне интеллекта руна? – поинтересовался Фелипе. – Можете ли вы сказать, превосходят ли они нас, или уступают, или равны в этом отношении?

Сандос впервые в это утро задумался.

– Они другие, – произнес он наконец, убрав руки со стола на колени. – Трудно сказать. – После чего умолк, пытаясь ответить на вопрос себе самому. – Впрочем, простите. Не могу ничего уверенно сказать на эту тему. Уровень интеллекта среди них варьируется в самых широких пределах. Как и среди нас.

– Доктор Сандос, – проговорил Иоганн Фелькер, – какими именно были ваши отношения с Аскамой?

– С этой несносной девицей? – переспросил Сандос.

Все рассмеялись, a Фелипе Рейес подумал, что Эмилио впервые с момента его появления в Неаполе проявил нормальное чувство юмора.

Чуть улыбнувшись против собственного желания, Фелькер проговорил:

– А не могли бы вы рассказать о них подробнее?

– Она была моей учительницей и ученицей, а также невольной сотрудницей в моих исследованиях. Отважной и смышленой. Настойчивой, безжалостной и той еще занудой. Она бесила меня. Я беспредельно любил ее.

– А ребенок этот, это дитя, вас любило? – спросил Фелькер, нарушая молчание, воцарившее после последних слов Сандоса. В конце концов, именно он, и никто другой, признался в убийстве Аскамы.

Джон Кандотти затаил дыхание.

– Еще один трудный вопрос, в стиле «насколько разумны руна», – нейтральным тоном проговорил Сандос. – Любила ли она меня? Не взрослой любовью. Во всяком случае, вначале. Она была тогда еще совсем ребенком, не забыли? Она любила фокусы. И я был для нее лучшей игрушкой, которую только можно вообразить. Ей было приятно то внимание, которое я оказывал ей, и статус приятельницы иноземца. Ей нравилось командовать мной, поправлять меня и учить правильному поведению. Марк Робишо видел в этом элемент импринтинга – сама биология заставляла ее быть все время со мной, но это был и ее сознательный выбор. Она могла рассердиться на меня, обидеться, если я не реагировал на ее просьбы, причем в таком случае расстраивался и я. Но да, полагаю, что она любила меня.

– Вы назвали ее невольной сотрудницей в своих исследованиях. Что это значит? Вы принуждали ее? – спросил Фелькер.

– Нет. Я о том, что ей становилось скучно, и она тоже сердилась на меня, когда я настаивал на своем. И она тоже бесилась, – признал Сандос. – Вы осознаете разницу между полиглотом и лингвистом?

По аудитории пробежал ропот: слова были известны всем, однако никому из них не приходилось формулировать разницу между обозначаемыми ими понятиями.

– Способность в совершенстве разговаривать на языке необязательно совпадает с лингвистическим пониманием его, – пояснил Сандос, – можно ведь играть в биллиард, не обладая знанием законов Ньютона, так? Получив высшее образование в антропологической лингвистике, в своем общении с Аскамой я преследовал цель не просто научиться, так сказать, правильно просить передать мне соль за столом, но получить представление о глубинных процессах в культуре этого народа и когнитивных закономерностях.

Изменив позу в кресле, он снова переложил руки. Ему никак не удавалось найти удобной для рук позы, когда на кистях его были протезы.

– Вот, например. Однажды Аскама показала мне симпатичную такую стеклянную фляжку и произнесла при этом слово азхаваси. Сначала я подумал, что слово азхаваси примерно означает кувшин, банку или бутылку. Однако заранее ни в чем уверенным быть нельзя, и я указал на ее стенки и спросил, не это ли азхаваси. Нет, у этого имени нет. Тогда я указал на кромку, и это тоже не было азхаваси и имени не имело. Тут я указал на донце и снова спросил. Опять неправильно.

Тут Аскаме стало скучно, потому что я задаю глупые вопросы. Я тоже возмутился, так? Как мне было понять, дразнит ли она меня или я что-нибудь путаю, и азхаваси – это форма фляжки, стиль, в котором она изготовлена, или даже цена. Оказалось, что азхаваси – это замкнутое пространство, емкость. Вместимость. Способность вмещать содержимое считалась важнее физических характеристик объекта.

– Изумительно, – прокомментировал Джулиани, подразумевая не только лингвистическую концепцию. Наконец оказавшись на родной ему почве, Сандос неожиданно проявил себя как непринужденный, даже словоохотливый оратор. А кроме того, он аккуратно отвел разговор от Аскамы, как и предсказывал Фелькер. Интересно, что Фелькер среди всех присутствующих постоянно занимался предсказаниями реакции Эмилио.

Наступила пауза, пока Сандос осторожно и неторопливо смыкал облаченные в протезы пальцы на чашке с кофе и медленно подносил ее к губам. Он поставил чашку на стол слишком резко, словно бы вообще потерял контроль над пальцами, стуком нарушив тишину кабинета. Подобные небольшие движения по-прежнему давались ему с трудом. Никто не обратил на это внимания.

– Аналогичным образом у них существует слово для обозначения того пространства, которое мы назовем комнатой, но отсутствуют термины для обозначения стен, потолка или пола, – продолжил он, осторожно опуская руки на стол, стараясь не поцарапать его полированную поверхность проволоками протеза. – Обозначается функция объекта. То есть потолок, например, будет именоваться по функции защиты ограниченного помещения от дождя.

Далее у них нет никакого представления о границах, которые разделяют у нас страны. Они используют для этого слова, означающие основное богатство региона – цветок для такой-то настойки, или траву, из которой получают тот или иной краситель. Наконец я начал понимать, что у руна нет слов, обозначающих грани, которые, с нашей точки зрения, отделяют один элемент от другого. И в этом находит свое отражение структура их общества, восприятие физического мира и даже их политический статус.

Голос его начинал дрожать. Эмилио умолк на мгновение, посмотрел на Эда Бера, который кивнул и направился в угол кабинета, где провел пальцем по горлу, что заметил только Отец-генерал.

– Итак, по сути дела, подобный лингвистический анализ, – проговорил Эмилио, вновь опуская руки на колени, – может помочь нам найти схему мышления, на основе которой формируются грамматика и словарь, и связать ее с культурой говорящих на конкретном языке.

– И Аскама не понимала, почему у вас возникали трудности с усвоением таких простых концепций, – сухо отметил Фелипе Рейес.

– Именно. И я тоже бывал разочарован ее неспособностью понять, что в определенные моменты дня и ночи мне необходимо уединение. Руна – крайне общительные создания. Отец Робишо и доктор Эдвардс полагали, что структура их общества ближе к стадной, чем в обществе приматов с их свободным родством и общественными альянсами. Руна трудно было понять само желание побыть одному. Это утомляло.

Эмилио хотелось уйти. Ладони казались ему ошпаренными кипятком, становилось все труднее и труднее выбросить из памяти утренние новости. Хотелось отвлечься, забыть все личное, прочитать лекцию, однако они заседали уже три часа, и сосредоточиться удавалось только с большим трудом…

Беда с иллюзиями заключается в том, подумал Сандос, что они существуют сами по себе. Ты начинаешь осознавать их существование только после того, как их отберут у тебя. Он был у нового доктора. На обследование ушло несколько часов. Состояние кистей, сказали ему, можно улучшить только в косметическом отношении, но никак не в функциональном; нервы перерезаны слишком давно, чтобы их возможно было восстановить, мышцы искалечены еще сильнее. Ощущение сильного ожога, досаждавшее ему теперь, приходившее и уходившее непредсказуемым образом, по всей видимости, было сродни фантомным болям, посещающим людей, потерявших конечность. В данный момент он мог выпрямить пальцы и изобразить двумя пальцами полезный крючок на правой руке. И все. Другого теперь не будет…

Он вдруг понял, что Иоганн Фелькер что-то проговорил и в комнате воцарилась глубокая тишина. На сколько же минут я забылся? – подумал он.

Эмилио протянул руки к кофейной чашке и на сей раз аккуратно поставил ее.

– Прошу прощения, – проговорил он, не сразу поглядев на Фелькера. – Вы что-то сказали?

– Да. Я сказал, что интересно слышать, как аккуратно вы уводите разговор от ребенка, которого убили. И подумал, что у вас, конечно, тут же самым удобным образом разболится голова.

Чашка рассыпалась прямо в руке. Эдвард Бер поторопился принести тряпку, чтобы вытереть пролившийся кофе, а Джон Кандотти собрал осколки фарфора. Фелькер, сидя, не отводил глаз от Сандоса, лицо которого казалось вырезанным из камня.

Какие же они разные, подумал Винченцо Джулиани, глядя на сидевших друг напротив друга мужчин: одного, словно вырезанного из обсидиана и серебра, и другого – желтого, как смесь масла с песком. Интересно, а знает ли Эмилио, какую зависть в отношении к нему испытывает Фелькер? Да и знает ли о ней сам Фелькер?

– …энергетический прилив… – рассуждал Фелипе Рейес, объясняя всем оплошность Эмилио, чтобы загладить общее смущение. – В усталых мышцах возникают хаотические электрические потенциалы. Со мной часто случается подобное…

– Если у меня еще есть ноги, Фелипе, – негромко, с ядом, проговорил Сандос, – почему вы пытаетесь ходить за меня?

– Эмилио, я только…

После короткого и бурного диалога на площадном испанском, Отец-генерал непринужденно произнес:

– Я думаю, что на сегодня с нас хватит, сеньоры. Эмилио, я бы хотел обменяться с вами парой слов. Остальные могут идти.

Оставаясь на своем месте, Сандос бесстрастно следил за тем, как уходят Фелькер, Кандотти и побледневший Фелипе Рейес. Задержавшийся возле двери Эдвард Бер многозначительно посмотрел на Отца-генерала, не ответившего на этот взгляд.

Джулиани заговорил, когда они остались вдвоем:

– Похоже, вам больно. Это опять голова?

– Нет, Владыка. – Черные, холодные, как камень, глаза повернулись к главе Ордена.

– А если бы было больно, вы сказали бы мне об этом? – Бессмысленный вопрос. Джулиани еще до того, как эти слова сошли с его губ, знал, что Сандос никогда не признает этого. Тем более после только что сделанного Фелькером намека.

– Вашим коврам ничто не угрожает, – с нескрываемой надменностью заверил его Эмилио.

– Рад слышать это, – любезно проговорил Джулиани. – Но стол пострадал. Вы жестоко обходитесь с обстановкой. И были жестоки к Рейесу.

– Он не имел права говорить за меня, – отрезал Сандос, гнев которого медленно отступал.

– Он пытается помочь вам, Эмилио.

– Когда мне понадобится помощь, я сам попрошу о ней.

– В самом деле? Или, может быть, продолжите ночь за ночью поедать себя заживо? – Сандос моргнул. – Сегодня утром я говорил с доктором Кауфманн. И в расстроенных чувствах выслушал ее прогноз. Она не понимает, почему вы так долго терпели эти протезы… такие тяжелые и неуклюжие, по ее словам. Почему вы не попросили переделать их? Чтобы не задеть чувства отца Сингха, – предположил Джулиани, – или благодаря какой-нибудь извращенной разновидности латиноамериканской гордости?

Перемена произошла почти незаметно, но иногда можно сказать, что попал в цель. Дыхание изменилось. Стремление удержать себя в руках сделалось более очевидным.

И вдруг Джулиани обнаружил, что терпение его на мачизм Сандоса кончилось, и потребовал ответа:

– Так вам больно? Да или нет?

– Я должен отвечать, Владыка? – Издевка была очевидна; смысл ее – не совсем.

– Да, черт возьми, должен. Говорите.

– Болят ладони. – Последовала пауза. – И протез жжет мои руки.

Заметив мелкие, торопливые движения грудной клетки Эмилио, Джулиани подумал: «Боже мой, каких усилий стоит этому человеку признать, что он страдает!»

Резким движением Отец-генерал поднялся на ноги и отошел от стола, чтобы взять паузу на размышления. Холодный пот и дурнота Эмилио были ему знакомы, хрупкое тело его было безжалостно выставлено на всеобщее обозрение. Джулиани сам ухаживал за ним во время ночных кошмаров и с душевным смятением наблюдал за тем, как Сандос соединял себя воедино, увязывая отдельные фрагменты бог весть каким упаковочным шнуром. Забыть это все было совершенно невозможно, даже когда Сандос находился в самом худшем расположении духа. И воспринимал даже самую искреннюю попытку помочь себе как серьезное оскорбление и личную обиду.

И Отец-генерал задумался над тем, каково это человеку, находящемуся в расцвете сил, ощущать себя таким хрупким и слабым. Сам Винс Джулиани никогда не болел ничем более серьезным, чем простуда, не получал травм, более серьезных, чем перелом пальца. Как знать, подумал он, возможно, на месте Сандоса я бы тоже скрывал свою боль и огрызался на любые проявления сочувствия…

– Вот что, – проговорил он, смягчаясь и возвращаясь к столу. – Эмилио, вы вне всякой конкуренции самый крепкий сукин сын из всех, кого я встречал в жизни. Я восхищен вашей силой.

Сандос бросил на него яростный взгляд.

– Совершенно серьезно, без шуток! – воскликнул Джулиани. – Общеизвестно, что, порезавшись бумагой, я однажды требовал общий наркоз.

Смех. Искренний смех. И, вдохновленный небольшой победой, Джулиани рискнул попросить:

– Вы прошли через ад и всем нам с избытком доказали, что не являетесь слабаком. Но как мы можем помочь вам, Эмилио, если вы никому не говорите о том, что с вами не так?

Сандос ответил не сразу и едва слышным голосом:

– Я говорил Джону. О моих руках.

Джулиани вздохнул:

– Ну, можете принять за данность, что Кандотти сохранит тайну.

Идиот, укорил он себя. Подобные откровенности под разряд соблюдения тайны исповеди не попадают. Впрочем, Сандос, возможно, воспринимал свои слова иначе.

Поднявшись, Джулиани отправился в персональный туалет, примыкавший к его кабинету. Он вернулся оттуда со стаканом воды и парой таблеток, которые положил на стол перед Сандосом.

– Видите ли, я не принадлежу к людям, которые считают излишние страдания благородными, – сказал Джулиани. – Отныне принимайте лекарства, когда ваши руки будут болеть.

Он проследил за тем, как Эмилио с трудом подобрал их одну за другой, отправил в рот и запил водой.

– И если эти таблетки не будут помогать, вы скажете мне, понятно? И мы подберем вам что-нибудь посильнее. Я уже послал за Сингхом. И надеюсь, что вы расскажете ему, что именно не так с этими протезами. И если он не сумеет исправить, мы обратимся к кому-то другому.

Взяв стакан, Джулиани отнес его назад в туалет и задержался там на несколько минут. Когда он вернулся, Сандос, осунувшийся и бледный, еще сидел за столом. Воспользовавшись моментом, Отец-генерал вернулся за свой стол, взял планшет и набрал код, открывавший доступ к файлу, с которым были знакомы только он сам и еще двое людей, которых уже не было в живых.

– Эмилио, я пересматривал текстовые версии отчетов отца Ярброу. Я читал их в прошлом году, когда сотрудники Обаяси нас известили о вашем появлении, но сейчас, конечно, я отнесся к ним более внимательно, – проговорил Винченцо Джулиани. – Ярброу описывал ваш первый контакт с девочкой Аскамой и селянами руна примерно теми же словами. Но, должен сказать, что его описание оказалось куда более поэтичным, чем ваше. Более того, он был глубоко растроган этой встречей. Как и я сам, когда читал его описание.

Сандос не отреагировал, и Джулиани усомнился в том, что он слушал его.

– Эмилио? – Сандос посмотрел на него, и Джулиани продолжил: – Закончив свое описание первого контакта в шифрованном приложении, предназначенном только действующему генералу, отец Ярброу написал о вас следующее: «Я верю, что его вдохновлял Святой Дух. Возможно, что сегодня я смотрел в глаза святого».

– Прекратите.

– Простите? – Джулиани оторвался от текста, моргая; он не привык, чтобы к нему обращались в подобной манере, даже с глазу на глаз, даже из уст человека, чьи ночи теперь стали частью его собственных, чьи кошмары прерывали его собственный сон.

– Прекратите. Оставьте мне хоть что-то. – Сандоса трясло. – Не надо перебирать мои кости, Винс.

Наступила продолжительная пауза, Джулиани взирал в жуткие глаза, просчитывал последствия.

– Простите меня, Эмилио, – проговорил он. – Простите меня.

Сандос посмотрел на него чуточку дольше, немного отвернулся, стараясь унять дрожь.

– Вам не понять, как это было. Не поймете, не получится.

Это следует понимать как извинение на его собственный лад, понял Джулиани.

– Но, быть может, вы все-таки попробуете объяснить мне, – аккуратно предположил Отец-генерал.

– Но как я могу объяснить то, чего сам не понимаю? – воскликнул Эмилио. Внезапно поднявшись с места, он прошел несколько шагов, а потом повернул назад. Очередной надлом Сандоса всегда выглядел пугающе. – Каким я был тогда, и каким сделался теперь… я не знаю, как понимать то, что случилось со мной, Винс! – Воздев к небу руки, он тут же уронил их. Винченцо Джулиани, которому пришлось за свою жизнь услышать множество признаний, ждал, сохраняя молчание. – Но знаешь, что хуже всего? Я любил Бога, – проговорил Эмилио, полным непонимания голосом. Слезы высохли столь же внезапно, как и появились. Он замер на месте, глядя на нечто недоступное глазам Джулиани, а потом подошел к окну, чтобы посмотреть на дождь. – А теперь все стало пеплом. Все превратилось в пепел.

После чего самым невероятным образом рассмеялся. И смех его был столь же мучителен, как и внезапные слезы.

– Думаю, – начал Отец-генерал, – что смог бы оказаться более полезным для вас, если бы понимал, как именно вы воспринимаете все это: как комедию или как трагедию.

Эмилио не стал отвечать сразу. Пока что, думал он, лучше помалкивать о том, что нельзя изменить. С учетом латиноамериканской гордости. Иногда он казался себе самому пушистой головкой зрелого одуванчика, разлетающейся во все стороны, сдунутой дыханием ветра. Унижение становилось почти нестерпимым. Он уже думал и даже надеялся иногда, что оно убьет его, что сердце его остановится.

Быть может, в этом и заключена часть всей шутки, приходила тусклая мысль. Отвернувшись от окна, он посмотрел в комнату, на пожилого человека, спокойно наблюдавшего за ним с противоположной стороны прекрасного старинного стола.

– Если бы я понимал это, – проговорил Эмилио Сандос, по возможности приближаясь к сердцевине собственной души и к позорному для него признанию, – тогда мне не потребовалась бы помощь.

* * *

В ИЗВЕСТНОМ СМЫСЛЕ Винченцо Джулиани усматривал в попытке понять Эмилио на настоящей стадии их причудливо разделенных судеб великую и страшную привилегию. Работать с Сандосом было столь же интересно, как ходить под парусом в непогоду. Следовало постоянно реагировать на бесконечные изменения силы и направления, считаясь при этом с постоянной опасностью перевернуться и свалиться в воду. Это был вызов всей его жизни.

Первоначально он попросту отмахнулся от данной Ярброу оценки духовного состояния Эмилио, посчитав ее неточной или преувеличенной. Он не доверял мистицизму, хотя Орден, которым он управлял, как раз на мистицизме и основан. И тем не менее Отец-генерал хотел принять в качестве рабочей гипотезу, гласившую, что Эмилио Сандос воспринимал себя как подлинно верующего человека, как душу, взыскующую Господа, согласно данной Эдом Бером формулировке. И Сандос должен был в какое-то мгновение ощутить, что обрел Бога и предал Его. Но хуже всего было то, что, по словам Сандоса, он любил Бога. Теперь Джулиани понимал суть трагедии: пасть от состояния Божьей милости, пламенеть любовью к Нему и дать ей выгореть, превратиться в пепел. Сподобиться такой благодати и пасть до торговли телом и убийства.

Конечно, думал Джулиани, у него должен был существовать другой путь! Зачем Сандос начал торговать собой? Даже с его руками должен был существовать иной способ бытия. Можно было попрошайничать, красть еду, да что угодно.

Части головоломки превосходно сходились в единое целое. Эмилио ощущает себя неправедно осужденным людьми, которым не приходилось проходить испытание одиночеством в нечеловеческих условиях чуждого мира. Джулиани понимал, что даже неудача в таком испытании наделяет человека определенным нравственным авторитетом. Именно поэтому, ему, Отцу-генералу, было так легко просить прощения у Эмилио и обращаться с ним с определенной долей уважения. И тактика эта работала. Между ним и Сандосом то и дело возникали искорки подлинного контакта, когда этот латино был готов рискнуть и приоткрыться в расчете на понимание, или для того, чтобы что-то понять самому. Однако Джулиани понимал, что Эмилио держит его более чем на расстоянии протянутой руки, как будто между ними существовало нечто такое, чего не хотел видеть, а тем более обнаруживать сам Сандос. Нечто такое, что может привидеться только во сне, но о чем невозможно заговорить даже самой черной ночью. Нечто такое, что придется силой выволакивать на свет.

Необходимо учесть и возможность того, что ошибается как раз Эд Бер, а прав Иоганн Фелькер. Возможно, оказавшись в полном одиночестве, Сандос обратился к проституции, потому что она утешала его. Бога он любил, однако грубый секс приносил ему… удовлетворение. И если выставить подобную истину на всеобщее обозрение как внутреннюю его суть… подобная перспектива может сниться ему в кошмарных снах и повергать его в смятение. Иногда, как любил говорить Джон Кандотти, простейшее решение лучшее. Такой великий знаток души человеческой, как сам Иисус, некогда сказал: «Широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими»[74].

Терпение, подумал Джулиани, добродетель старого моряка. Сперва один галс, потом другой. Его персонал в Риме, старательно выпестованный и обученный, полностью соответствовал своим обязанностям. Настало время, и давно уже, перекладывать на молодежь часть своего бремени решений, не отрывая руки от руля Ордена. Настало время этому старому священнику, Винсу Джулиани то есть, обратить накопленные за всю жизнь опыт и знания на одну человеческую проблему, призвать ту мудрость, которой он обладает, на помощь душе человеческой, мужчине, с горечью назвавшему себя Шлюхою Господней. Терпение. Спешить некуда.

Винченцо Джулиани поднялся наконец и направился к окну, возле которого все это время находился Сандос, серый, как сама непогода, как льющийся снаружи дождь. Джулиани остановился перед ним, так чтобы Сандос мог его заметить: жизнь научила его не пугать человека, подходя к нему со спины.

– Пойдемте, Эмилио, – пригласил его Винс Джулиани. – Угощу вас пивком.

Глава 23

Город Гайжур

Второе на’алпа

Деревня Кашан

Седьмая неделя после контакта

СУПААРИ ВАГАЙЖУР ИЗВЛЕК ВЫГОДУ из пребывания на Ракхате иезуитской миссии еще до того, как узнал о ее существовании. Это было и сразу характерно для него, и одновременно не в его обычае. Характерно, потому что он обратил внимание на потенциал моды руна раньше всех в Гайжуре, и предпринял меры, чтобы захватить рынок до того, как фасон станет популярным. Необычно же потому, что, делая ход, он не владел фактами, определяющими ситуацию. Риск оправдал себя, но даже подведенный весьма положительный баланс оставил в его душе какое-то нелегкое чувство, словно бы он случайно избежал смерти в дуэли ха’аран, в которую ввязался спьяну.

Обходя склад в обществе Авижан, секретарши-руна, записывавшей его приказы и пожелания, Супаари заметил одну из жительниц деревни Кашан, женщину по имени Чайипас, стоявшую возле двери и ожидавшую разрешения заговорить с ним. На голове ее был обруч, оплетенный каскадом лент, являвшим собой целый водопад красок, изящным образом ложившийся на ее спину. Очаровательно, решил Супаари, потом на такой наряд любой решившей приобрести его моднице потребуется в пять раз больше лент двойной длины.

Он повернулся к Авижан:

– Созови гонцов. Закупи ленты, пусть привезут. Договорись со всеми поставщиками. – Супаари не спешил… как долго все это продлится?

– Есть мнение, что контракты не стоит заключать на сроки после восьмого числа месяца на’алпа.

Супаари ВаГайжур прекрасно знал, что оспаривать мнение Авижан в подобных вопросах выходит для него боком.

– Да. И когда вернешься, распорядись, чтобы Сапалла освободила место на складе для новых поставок, даже если нам придется претерпеть ущерб по беринйе, – поставке в красном свете, понятно?

За годы работы с руна Супаари успел заметить среди прочих один выгодный для себя момент: жана’ата в отличие от них плохо видели в красном свете. О тайне этой его конкуренты, отдававшие сну красные и черные часы суток, даже не подозревали.

Проследив за тем, как Авижан вышла во двор, чтобы собрать посыльных, и запустив таким образом в ход торговую операцию, Супаари направил шаги к ВаКашани Чайипас и приветствовал ее словами родного ей языка:

– Схалалла кхэри, Чайипас.

После чего, наклонившись, вдохнул запах ее тела, к которому примешивались ароматы благоуханных лент.

Чайипас ВаКашан, селянка непростая, стремящаяся путешествовать в одиночку и вести дела непосредственно с Супаари ВаГайжур в его собственном дворе, ответила на приветствие без страха. Если не считать облачений, они были похожи как две родные сестры или самые близкие родственницы, особенно если посмотреть издали и не особо вглядываться. Супаари обладал более развитой мускулатурой, вообще казался крупнее, чему содействовал стеганый и украшенный вышивкой плащ на подкладке; деревянные башмаки прибавляли ему целую ладонь роста; головой убор свидетельствовал о высоком статусе, определял как торговца, а заодно и как третьеродного сына. Сегодняшний наряд подчеркивал различия в их образе жизни, однако при желании Супаари мог сойти и за руна, – в нарукавниках с лентами и башмаках городского рунаo. Нарушением закона это не считалось. Просто никто так не поступал. Большинство жана’ата, даже большинство третьеродных, скорее согласились бы умереть только затем, чтобы их не приняли за руна.

Однако большинство жана’ата, даже большинство третьерожденных, не были настолько богаты, как Супаари ВаГайжур. И богатство это было и его пороком, и утешением.

Супаари поманил Чайипас за собой под крышу, подальше от любопытных глаз, так чтобы ее товарки не заметили эти ленты, прежде чем он успеет выставить их на продажу. Развлекая гостью приятной беседой, он провел ее через склад к своему кабинету, показывая дорогу, будто она там ни разу не бывала, позволив ей самым удобным для нее образом устроиться на подушках. Он лично заварил ей листики ясапы, которые она, как ему было известно, любила. Он сам ухаживал за своей гостьей, даже налил ей настой, чтобы показать уважение: Супаари ВаГайжур умел извлечь профит из переговоров.

Расположившись напротив Чайипас, он удобно устроился на подушках, стараясь по возможности точно повторить ее позу. Они по-дружески поболтали – о перспективах на урожай синоньйи, о здоровье ее мужа Манузхая и о возможных вариантах завершения потенциального конфликта между Кашаном и Ланийери по поводу нового поля к’йип. Супаари предложил свое посредничество в том случае, если старейшины не сумеют договориться. Он никак не желал навязывать им собственную персону, и долгий и скучный путь в Кашан ничем не прельщал его, однако следовало освежить свой запах в ноздрях тамошних, и это стоило трудов.

– Сипаж, Супаари, – произнесла Чайипас, наконец переходя к цели своего визита. – Кто-то говорит, что здесь есть любопытная безделица для тебя.

Она опустила руку в тканый кисет и достала из него искусно сплетенный из скрученных листьев мешочек. Она подала ему этот предмет, но он печально опустил уши, поскольку руки его не могли аккуратно развернуть предмет. В смущении она прижала уши к голове, но Супаари воспринял этот ее жест как комплимент. Селяне ВаКашани иногда забывали о том, что он принадлежит к жана’ата. В известной мере, в рамках ситуации, это была высокая хвала, подумал Супаари, хотя его собственный старший брат убил бы ее за эту оплошность, а средний отправил бы в тюрьму.

На его глазах Чайипас ловко расправилась с оберткой, действуя своими очаровательными длинными пальцами. Рунаo протянула ему семь небольших, как ему показалось сначала, жучков или необычайно маленьких кинтай. Затем, наклонившись вперед, Супаари вдохнул.

Ничего подобного ему не приходилось ощущать во всей своей жизни. Он понимал, что воспринимает эфиры и альдегиды, a также запахи горелых сахаров, однако запах оказался потрясающе сложным. И он исходил от нескольких бурых предметиков, овальных, прорезанных с одной стороны по прямой линии. Супаари скрыл свое волнение с легкостью существа, жизнь которого стояла на скрытности. И все же его вдруг осенило, что наконец в его руках оказалось нечто, способное заинтересовать Хлавина Китхери, рештара Галатны.

– Чье-то сердце счастливо, – сказал он Чайипас, приподнимая хвост в меру удовольствия, не желая пугать ее. – Замечательный запах, любопытный, как ты сказала.

– Сипаж, Супаари! Эти кафай кто-то получил от чужеземцев. – Она воспользовалась словом руаньйи, означающим «людей из соседней речной долины», однако глаза ее оставались широко открытыми, а хвост подергивался. Итак, подразумевалась тонкая шутка, понял Супаари, тем не менее позволяя ей насладиться его неведением.

– Аскама переводит! – сообщила она ему.

– Аскама! – воскликнул он, восторженно всплеснув руками, щелкнув элегантными когтями.

– Хорошее дитя, скорое в ученье. – И страшное, как белая вода в узком ущелье, но не важно. Если род Чайипас будет переводить для корпорации «Кашан», он, Супаари, будет обладать эксклюзивными правами на торговлю с новой делегацией, согласно обычаю руна, хотя и не по закону жана’ата, – в подобных ситуациях достаточно было обычая руна. Он построил свою жизнь на соблюдении этого правила, и если это не принесло ему почестей, то тем не менее обеспечило его жизнь теми качествами, которые он так ценил: стремлением к риску, интеллектуальному вызову и известному, хотя и не лишенному зависти почтению среди своих.

Они еще поговорили. Он установил, что эти зернышки кафай являются всего лишь образцом из крупной партии необыкновенных товаров, привезенных иноземцами, ныне пребывающими в Кашане в собственном подворье Чайипас. И Супаари с растущим интересом услышал о том, что чужестранцы эти как будто бы не имеют представления о собственной выгоде, потому что отдают свой редкостный товар за кров и еду, на самом деле по праву принадлежащую им по праву гостей дома. Не из хитрости ли, задумался он, или это группа доживших до нынешних дней номадов, торгующих согласно древним, честным обычаям?

Супаари отложил в сторону небольшой пакетик и усилием воли не позволил себе уклониться мыслью к идее, которая вдруг замаячила вдали: к потомству, – от живой смерти, для которой был рожден. Вместо этого он поднялся на ноги, заново наполнил чашу Чайипас и спросил о ее дальнейших планах. Она ответила, что намеревается посетить своих торговых партнеров в области Изао. Она не спешила возвращаться домой: все прочие ВаКашани должны были скоро покинуть свою деревню, ради заготовок корня пик.

– А как насчет чужеземцев? – спросил он. Супаари уже планировал в уме путешествие, быть может, в середине времени Партан, после дождей. Однако Китхери был важнее. Все зависело от Хлавина Китхери.

– Иногда они идут с нами, иногда остаются в Кашане. Они как дети, – сказала ему Чайипас. Она и сама недоумевала. – Они слишком маленькие, чтобы идти как взрослые, и только один из них способен нести других. И этот один позволяет им идти!

Если Супаари сначала только испытывал интерес, то сейчас он был озадачен, впрочем, Чайипас уже нервничала и раскачивалась из стороны в сторону, как часто случалось, когда она проводила слишком много времени в таком страшном месте.

– Сипаж, Чайипас, – проговорил он, легким движением поднимаясь с подушек и прикидывая в уме, успела ли Авижан обговорить условия с поставщиками лент. – Какой долгий путь ты прошла! Чье-то сердце будет радо отослать тебя в Изао в кресле.

Хвост Чайипас подскочил от удовольствия, тело затрепетало, взгляд обратился в сторону, глаза сомкнулись. Реакция на грани флирта, и он подумал, что она чрезвычайно привлекательна, однако погасил искру прежде, чем она стала пожаром. Будучи третьеродным, он соблюдал свои принципы, существенно более высокие, чем у тех, кто стоял выше его на общественной лестнице. Являясь существом изысканным и образованным во многих аспектах бытия, Супаари ВаГайжур тем не менее оставался простолюдином в других.

Он послал гонца за креслом, а потом, подавляя зевоту, стоя рядом с Чайипас, ожидал во дворе его появления, то есть до второго заката. Он уже почти не различал ее черт, когда она уселась в кресло, однако аромат ее лент облачком окутывал его; Чайипас обладала изумительным вкусом в подборе своих благовоний, и Супаари всегда восхищался их природной элегантностью.

– Сипаж, Чайипас, – напоследок окликнул он гостью, – спокойной тебе дороги в Изао, а оттуда домой.

Она ответила прощальным приветствием, от души хохоча, когда носильщики взяли рукояти кресла, качнув его.

Мало кому из руна удавалось испытать такую роскошь, мало кого из них когда-либо проносили по узким улочкам города подобно владыке. Супаари был искренне доволен тем, что устроил для своей гостьи такой вечер, и ей навсегда запомнится, как ее несли сквозь толпу горожан-руна, в безопасности занимавшихся своими делами в меркнувшем вечернем свете, пока жана’ата спали. Ветерок с залива будет облачком раздувать за ее спиной новые ленты, и благоухание их станет подобием дымки тумана над водопадом, а утром купцы всего Гайжура будут искать ленты по любой цене, и все они будут покупать их у Супаари ВаГайжур.

* * *

ПО ВСЕЙ ВИДИМОСТИ, судьба, выпавшая на долю Софии Мендес, требовала от нее обогащать неведомых ей коммерсантов. Тяжелые черные волосы, вдохновившие Чайипас на изобретение нового фасона, в данный момент были беспечно откинуты со лба, ленты, которые вплетала в них Аскама, пришли в полный беспорядок. И, пребывая в полном негодовании, София Мендес немедленно отрезала бы их, окажись под рукой ножницы. По привычке она заварила себе чашку кофе, но утро выдалось жарким, и теперь чашка остывала около ее локтя; скоро подобная расточительность окажется невозможной. Впрочем, в данный момент София была еще более далека от мыслей о красоте, украшениях и благополучии, чем обычно, то есть находилась в самой дальней дали от них. Сейчас ее интеллект был занят поисками достаточно некультурного ответа Эмилио Сандосу, обвинившему ее в глупости.

– Я могу еще раз повторить свое объяснение, но я не могу понять его за вас.

– Вы невыносимы, – шепнула она.

– Я? Невыносим? Я точен! – возразил он. – Если вы намереваетесь запоминать все склонения по отдельности, прошу вас. Однако закономерность совершенно очевидна.

– Это ошибочное обобщение. В нем нет никакого смысла.

– Ну да, надо думать, что приписывание половой принадлежности столам, стульям и шляпам и склонение их на этой основе имеет глубокий смысл? Язык произволен по своей природе, – сообщил он Софии. – Если вам нужен смысл, изучайте высшую математику.

– Сарказм ничего не доказывает, Сандос.

Глубоко вздохнув, Эмилио начал, уже не скрывая нетерпения:

– Ну, хорошо, еще раз. Это не абстрактное против конкретного. Если вы попытаетесь использовать это правило в руанье, то будете постоянно ошибаться. Это пространственное против невидимого или принципиально незримого. – Он протянул руку в сторону лежавшего на столе планшета и ткнул пальцем в экран, стараясь при этом не разбудить Аскаму, только что задремавшую у него на руках. – Рассмотрим такую группу. Животное, растение или минерал: все эти слова обозначают объекты, каким-то образом занимающие определенный объем пространства, и склоняются соответствующим образом. Вы следите за мной?

Он указал на другую часть экрана:

– А вот эти, напротив, не являются пространственными: мысль, надежда, привязанность, учение. Эта группа склоняется вторым образом. Это понятно?

Конкретное и абстрактное, чтоб тебя, упрямо подумала она.

– Да, отлично. Чего я не понимаю, это…

– Я знаю, чего вы не понимаете! Перестаньте спорить со мной и слушайте! – Эмилио не стал замечать ее яростный взгляд. – Общее правило гласит, что все зримое всегда классифицируется как занимающее пространство, поскольку, видя предметы, вы устанавливаете их пространственную структуру и потому пользуетесь первым склонением. Фокус здесь заключается в том, что нечто незримое, включая, но не ограничиваясь предметами, принципиально невизуальными, относится ко второму склонению.

Он резко сел, а потом, посмотрев вниз на Аскаму, с облегчением убедился в том, что она спит.

– Вот. Докажите обратное. Прошу вас. Попробуйте.

Все, попался. Блистая лицом, как слоновая кость на солнце, она наклонилась вперед и приготовилась нанести последний, смертельный удар.

– Еще десять минут назад Аскама сказала: «Чайипасру зхари и вашан» и воспользовалась при этом невизуальным склонением. Но Чайипас очень большой. Чайипас, безусловно, занимает большой объем пространства…

– Ага. Браво! Великолепно. А теперь подумайте!

Он смеет покровительственно относиться к ней. София уставилась на него полным ярости взглядом, так и не закрыв рот, готовая взорваться, и вдруг ей все стало понятно. Уронив голову лицом в раскрытые ладони, София пробормотала:

– Но Чайипас ушел, его нельзя видеть. Поэтому пространственное склонение использовать нельзя. И надо пользоваться невизуальным склонением, хотя Чайипас конкретен и не абстрактен. – Она посмотрела на Эмилио. Тот ухмылялся. – Смотреть противно на такую самодовольную физиономию.

Темные веселые глаза наполняла победа. Эмилио Сандос не давал обета соблюдать ложную скромность. Он проделал великолепный анализ и был невероятно доволен собой и вместе с тем не мог не учитывать того, что выиграл для Софии пари с Аланом Пейсом. Они вошли в контакт с руна всего лишь семь недель назад, а он уже определил основы грамматики. Черт побери, свое дело я знаю, думал он про себя, все более и более расплываясь в улыбке, ловя на себе взгляд суженных глаз Софии, пытавшейся найти какой-нибудь пример, способный опровергнуть его модель.

– Ну, ладно, ладно, – произнесла она не слишком любезным образом. – Согласна. Дайте мне несколько минут записать все это.

Парочка эта сложилась в отличный коллектив. Сандос, превосходный лингвист, генерировал идеи, но София понимала его мысли иногда лучше, чем он сам, и четко и ясно формулировала их. Три статьи за подписью Э. Дж. Сандоса и С. Р. Мендес были отправлены по радио на Землю для публикации в научных журналах.

Кончив записывать, София поглядела на него и улыбнулась. Ей уже приходилось сталкиваться прежде среди студентов йешивы, которых ее родители часто приглашали к себе домой, когда она была девочкой, с подобной смесью проницательного интеллекта и дремотности, сочетанием проницательного и задиристого ума и тенденцией погружаться во внутренний мир, сосредоточенный и отстраненный. На босоногом Сандосе, загоревшем здесь до цвета корицы, были только армейские просторные шорты и свободная черная тенниска, заменившая невозможную в таком климате сутану. София равным образом загоревшая, смуглая и изящная, столь же просто одетая, вполне могла понять, почему Манузхай с самого начала решила, что оба они принадлежат к одному «помету». Забавное и несколько неприличное понятие, как и пантомима, с помощью которой Манузхай поясняла значение слова, однако она вполне могла понять, каким образом рунаo могла прийти к такому выводу. Аскама вздохнула, чуть потянулась. Эмилио немедленно ожил и посмотрел на Софию круглыми испуганными глазами: эта милая девочка в бодрствующем состоянии практически не умолкала; словом, ее сон всегда был для людей чем-то вроде благословенной передышки.

– Хотелось бы еще знать, – очень негромко произнесла София, удостоверившись в том, что Аскама не проснется, – всегда ли слепой рунаo будет пользоваться невизуальным склонением.

– А вот это действительно интересный вопрос, – проговорил Эмилио, почтительно наклоняя голову, и такое подтверждение интеллектуального равенства с его стороны она восприняла с легким сарказмом. Он ненадолго задумался, покачиваясь в гамаке. Упираясь одной ногой в стебель хампийи, поглаживая пальцами мягкую шерстку за ушками Аскамы. Солнечная улыбка вновь вернулась на его губы. – Если ты можешь воспринимать вещь на ощупь, то можешь знать и то, что она занимает определенное пространство! Искать нечто имеющее контур, форму или текстуру. Спорим?

– Лейано, быть может, или тингуэн, – предположила она. – И никаких пари.

– Зря трусите! Я могу и ошибаться, – приветливым тоном проговорил он, – хотя и сомневаюсь в этом. Попробуем сперва лейано.

С улыбкой посмотрев на головку Аскамы, он перевел взгляд на небольшое стадо пийянот, пасшееся за стеблями хампийи, образовывавшими укрытие.

* * *

– КРАСИВАЯ ПАРА ПОЛУЧАЕТСЯ, правда, – произнесла Энн, пока они с Д. У. прогуливались над деревней по краю обрыва.

– Да, мэм, – согласился Д. У. – Иначе не скажешь.

Все остальные были или заняты, или спали, так что оба они заскучали одновременно. Энн предложила пройтись, и Д. У. охотно составил ей компанию. Манузхай неоднократно говорила всем землянам, что гулять в одиночестве нельзя, потому что джанада заберет; поэтому они ходили парами, скорее для того, чтобы не волновать Манузхай и остальных руна, а не опасаясь хищников или местных страшилищ.

– Не ревнуете? – спросила Энн. – Оба они в какой-то мере ваши, правда ведь?

– Тут вот какая чертовщина выходит. Я не уверен в том, что ревность – это правильное слово, – сказал Д. У., остановившийся, чтобы бросить косой взгляд на Софию и Эмилио, игравших в домик с Аскамой возле хампийи. Снова повернувшись к Энн, он криво и коротко ухмыльнулся, а потом посмотрел, щурясь, на запад, через реку. – Это как смотреть на матч какого-нибудь Нотр-Дам с командой Техасского университета в Хлопковой чаше. Я просто не знаю, на что надеяться.

Энн многозначительно рассмеялась и припала головой к его плечу.

– Ой, Д. У., обожаю вас. В самом деле. И, конечно же, в сердце своем всегда питала слабость к парням в мундире.

Калитка открылась, и, улыбнувшись, он вошел в нее.

– И вы тоже?

– Морская пехота ищет хороших парней, – напомнила ему Энн старый лозунг вербовщиков, когда они повернули на юг.

– Ну и я тоже. – Глаза его, в общем и целом, глядели прямо перед собой, и он пропел: – Но было то давным-давно и далеко-далёко.

– Именно. – Энн улыбнулась. – Мой дорогой, ближайшая келья находится в четырех с третью световых годах отсюда. София это знает. Я тоже. Марк…

– Он мой духовник.

– Джимми и Джордж не имеют ни малейшего представления, однако им это абсолютно без разницы, – сказала Энн. – Остается только Эмилио.

Д. У. медленно опустился на колени и жестом велел, чтобы Энн оставалась на месте. Осторожным движением он занес руку над грудкой пыльных сиреневых листьев и на несколько секунд задержал ее в этом положении. А затем резким движением накрыл ладонью маленькую двуногую змеешейку, практически незаметно прокладывавшую себе путь в чью-то норку в надежде на перекус. Поднявшись на ноги, он передал тварюшку Энн.

– Какая милашка! А видите у этой пару рудиментарных передних лапок, – восторженно воскликнула та, показывая ему. – Я никогда не замечаю ничего похожего. Какой вы зоркий!

– О, человек, выросший в таких условиях, как я, мэм, хочет он того или не хочет, но будет разбираться в камуфляже.

– Нисколько не сомневаюсь, – проговорила она, аккуратно опуская животинку возле норки, после чего они продолжили путь. – Эмилио в вас души не чает, Д. У. Да что говорить. Возможно, голова его полна неведомым мачистским вздором, который ему следует переосмыслить, однако он способен изменить свою позицию.

– Блин, я это знаю, – отозвался Д. У. – И не стыжусь себя, такого, каков я есть. Но если бы подростком он знал, что я представляю собой на самом деле, то и на милю бы не подошел ко мне. И если за все годы нашего знакомства он так и не понял этого, то зачем рассказывать ему?

– Чтобы сложить с себя бремя. Чтобы он принял вас целиком. – Он улыбнулся, не глядя на Энн и обхватил ее за плечи. – Не думаете ли вы, что он станет хуже относиться к вам?

– Ну да, вот. В этом и вся проблема, Энн. Я боюсь, что он станет еще больше ценить меня. То есть я опасаюсь того, что вся тема в какой-то мере отвлечет его, а я не хочу в данный момент занимать его пустяками. Конечно, он все продумает и поймет, что я всегда был с ним честен…

– Так сказать.

Д. У. рассмеялся:

– Дело не в словах.

Остановившись, он выковырял ногой камешек из земли.

– Не то чтобы я когда-то лгал ему. Я никогда не спрашивал его о том, блюдет ли он себя, и его так же не интересовало, блюду я себя или нет. Ближе всего к этой теме мы подошли много лет назад, когда он спросил меня о другом парне. И я сказал ему тогда, что не все мы воздерживаемся от одного и того же.

– И как он отреагировал? – с улыбкой спросила Энн.

– Понял как надо. – Д. У. посмотрел на юг, на горы. Где-то там, по ту сторону хребта, осталась могила Алана Пейса. – Вот что, Энн. Сейчас все в порядке. И мне от Эмилио ничего не надо. А что творилось у меня в голове годы назад, исключительно мое дело. Вопрос истории.

Оспорить эти слова она не могла. Должно быть, Энн и сама произнесла бы их, окажись она на его месте.

– Ну ладно, ладно. Намек понят.

– Я воспринимаю эту мысль, Энн, конечно же, понимаю, в других обстоятельствах, вы могли бы оказаться правой. Но здесь и сейчас… – Наклонившись, Д. У. подобрал выковырянный камешек и швырнул его через ущелье, точно и умело поведя плечами. Камень немного не долетел до противоположного края и, гремя, скатился к реке. – Меня интересует общая картина. Вам, как и мне, понятно, что все в нашей миссии складывалось едва ли не самым чудесным образом. Причем именно благодаря Эмилио. Я не хочу мутить воду! Я не хочу, чтобы он начал думать обо мне. Или о Мендес, если на то пошло. Я не собираюсь вмешиваться в их совместную работу, поскольку они прекрасно справляются с делом. У них там уже целая наука. Точнее говоря, дохнуть боюсь.

В наступившей тишине Энн села на край карниза, спустив вниз ноги. Постояв немного, Д. У., явно не доверявший прочности камня, присоединился к ней и занялся швырянием камней в пустоту.

– Д. У., я не спорю с вами, но хочу только спросить, хорошо? – Он кивнул, так что она продолжила: – Предположим, что Век Чудес для нас еще не закончился, хорошо? Разговора ради? Кроме того, мы сходимся в том, что Эмилио – человек очень и очень необычный. Но ведь и София тоже, так?

– Не спорю.

– Так вот, мне кажется, что любовь, половая и семейная жизнь освящены весьма могущественной теологией. И еще, помнится мне, некая чрезвычайно авторитетная персона однажды сказала, что «нехорошо человеку быть одному»[75]. А Рим с его кельями находится очень далеко отсюда, – слукавила Энн. – Нас не было дома почти два десятилетия. Быть может, священникам уже разрешили жениться! A в таком случае я никак не могу понять, какой ущерб может Эмилио нанести Богу своей любовью к Софии.

– Энни, вы ступаете на истоптанную всеми тропу. – Д. У. запустил руку за спину и подобрал новую горсть камешков. Гримаса боли на миг исказила его лицо, однако Энн поняла гримасу как реакцию на выбранную ею тему. – Фигня какая, не знаю я. Быть может, для Господа в этом нет никакой разницы. Возможно, они будут счастливы, нарожают кучу детишек, и Он будет всех их любить…

Какое-то время они посидели, прислушиваясь к плеску воды и разглядывая западную часть небосвода, на которой уже пылали краски первого заката. Д. У. явно что-то обдумывал, и Энн ждала, пока он снова заговорит.

– Не будем торопиться, вопрос совсем не прост. Однако, Энн, – проговорил он негромко, – мне кажется, что святость, подобно гениальности, коренится во вдохновенной настойчивости. В осознанном желании единственной цели. И эту настойчивость и упорство я вижу в Эмилио.

– Д. У., вы серьезно? – широко открыв глаза спросила Энн. – Вы считаете Эмилио св…

– Я этого не сказал! Я рассуждаю в общем. Но мы с Марком пока что помалкивали об этом, и да, я вижу в нем потенциал и по должности обязан защитить его, Энн. – Помолчав мгновение, он признался: – Возможно, мне не следовало бы говорить об этом, но на самом деле я помянул это самое слово на «с» в одном из отправленных в Рим отчетов. Я написал им, что мы, в его лице, возможно, располагаем подлинным и масштабным мистиком… «обрученным с Богом и в некоторые моменты полностью пребывающим в Его любви», – так я выразился тогда.

Отбросив последние остававшиеся у него камни, он стряхнул грязь с ладоней и чуть наклонился вперед, наблюдая за тем, как, постукивая, они перескакивают вниз. Опершись локтями в колени, он спустил крупные ладони вниз между ног.

– И вот возникает новая проблема управления: как мне дальше руководить нашей экспедицией, – проговорил он по прошествии какого-то времени. – И дома, в высшей школе имени знаменитого отца нашего, не имеют о ней никакого представления.

Энн поняла, что ей совершенно нечего сказать на это. И потому уставилась на облака, собиравшиеся на западном горизонте стеной, подобной взбитым сливкам с прослойками клубники, малины, черники и манго. Она никогда не уставала созерцать игру красок на здешнем небе.

– Кстати о Мендес, Энн, – задумчивым тоном продолжил Д. У. – Я очень беспокоюсь за нее во всей этой истории. Эта девочка мне ужасно нравится, и я не хочу, чтобы ей было больно. Если посмотреть снаружи, можно подумать, что вся она – ум и отвага, и Бог любит ее, однако внутри она – битый хрусталь. Если дело дойдет до выбора, Милио предпочтет Бога, и мне даже думать не хочется, как воспримет это София. Поэтому не надо намекать ей на то, что можно взять инициативу в собственные руки, понятно?

Д. У. поднялся на ноги, причем Энн показалось, что он бледноват против обычного, однако следующая его реплика полностью озадачила ее:

– Жаль, что София не воспылала страстью к Куинну или к Робишо.

Озадаченная Энн поднялась на ноги и нахмурилась.

– Ну, Джимми, это понятно! Но Марк? Я думала, что он… ну, вы понимаете. Я думала…

– Вы думали, что Робишо – гей? – Д. У. расхохотался и с полдюжины «ахчтобвасов» разом взлетели в воздух. Явно придя в восторг от такого предположения, он обнял Энн за плечи костлявой рукой. – О нет. Только не это. Пуля ушла в молоко. Марк Робишо, – поведал он ей на ходу, – любит Природу с заглавной буквы и видит в женщинах лучшее ее проявление. Старый добрый Марк обожает дам! Марк, собственно говоря, тоже мистик, но своего рода. Для него бытие Бога проявляется буквально повсюду. Почти как в исламе. Робишо не различает естественное и сверхъестественное. Для него все едино, и он обожает все. Особенно все, что женского пола. – Он посмотрел сверху вниз на Энн, все еще взиравшую на него с открытым ртом. – Вот вы говорите о кадровых проблемах! Провинции пришлось перевести его в мужскую школу, чтобы оградить от неприятностей. Он ни разу в жизни никого не ударил, но смазлив, сукин сын, и из этого факта следуют другие. Не может отказать женщине, когда она приходит к нему. И они, конечно же, приходили. Лучший терапевт Квебека, так его называли.

– Буду иметь в виду, – уже задыхаясь от едва сдерживаемого смеха, выдавила Энн, но не удержалась и добавила: – То есть ему прописали целибат.

– Ну, в известном смысле он был полезен для Марка на начальной стадии. Но со временем он изменился. Но теперь посмотрите сюда! Прямая иллюстрация к моему мнению об Эмилио, – с подчеркнутым вниманием проговорил Д. У. – Для Эмилио разделение между естественным и сверхъестественным имеет основополагающий характер. Его Бог не повсюду. Его Бог не является имманентным. Его Бог находится где-то вовне, к нему нужно стремиться и обретать его после долгих трудов. И тут вы должны поверить мне, но целибат для Эмилио – часть сделки. Он видит в нем способ концентрации, фокусировки всей жизни. И мне кажется, что у него получилось. Только не знаю, он ли нашел Бога, или это Бог сам явился за ним…

Теперь они могли видеть навес хампийи под потоком расплавленной меди, лившимся от запада. Аскама, как и прежде, лежала на коленях у Эмилио и явно спала. София склонялась над клавиатурой компьютера. Заметив их, Эмилио поднял руку. Они помахали в ответ.

– Хорошо, хорошо. Я поняла вас, – сказала Энн. – Не буду вмешиваться. Возможно, все устроится само собой.

– Надеюсь на это. Для них поставлено на карту слишком многое. И для всех нас. – Приложив ладонь к животу, Д. У, скривился. – Черт возьми.

– С вами все в порядке?

– Ну конечно. Только нервы взыграли. У меня на все неприятности в первую очередь реагирует желудок. Я думал, что вы все знаете, но одно дело знать, а другое сказать.

– А какова ваша личная теология, Д. У.? – спросила Энн, остановившись на верху тропки, уводившей с обрыва вниз.

– Ну, блин. В мои лучшие дни? Я пытаюсь охватывать умом обе крайности переживания Бога: и трансцендентную, и личную. Однако ж, – он коротко ухмыльнулся, – случаются такие дни, когда мне кажется, что по сути своей Господь наш является шутником космического масштаба. – Энн посмотрела на него, вопросительно подняв брови. – Если учесть, что благой Господь решил сделать Д. У. Ярброу католиком, либералом, уродливым, веселым и недурным поэтом, a потом повелел, чтобы он родился в Уаско, штат Техас, скажите, можно ли воспринимать Его серьезно?

И со смехом они направились по ступенькам вниз, в вырезанное в камне помещение, которое называли теперь домом.

* * *

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ ОБЪЕКТ этого разговора оставался в полном неведении относительно того, насколько интересует ближних степень возвышенного состояния его души. Эмилио Сандос обливался потом, Аскама, уютно устроившаяся на его коленях, излучала тепло, как четвертое солнышко в конце дня. И если бы некто, рискнув предположить, что патер Эмилио размышляет отнюдь не о вящей славе Господней или не продумывает новые обнаруженные им грамматические тонкости, спросил его в лоб, о чем он сейчас думает, сам Сандос ответил бы без колебаний: «Жалею о том, что нельзя выпить пивка».

Пивка… а футбол вполуха по радио во время работы дополнил бы жизнь до блаженства. Впрочем, он был полностью счастлив и в отсутствие этих двух ингредиентов и знал это. Прошедшие недели были полны откровений. У себя дома, а также в Судане и Арктике ему приходилось видеть проявления великого благородства, поступки, полные великой самоотверженности, и в такие мгновения он ощущал близость к Богу.

Когда-то он задал себе вопрос: зачем совершенный Бог создал Вселенную? От собственного великодушия и доброты? Ради удовольствия видеть, как принимаются чистые дары? Быть может, именно так и обретают Бога: познав, что получил от него, познав Божественную щедрость, оценив великое и малое…

Ощущение поглощенности – насыщенной, завороженной – неизменным образом миновало. Никто не в состоянии долго переживать его. Но память об этом ощущении не отпускала Эмилио, иногда он по-прежнему какими-то фибрами своей души ощущал его.

Случались такие времена, когда он не мог закончить ни одной молитвы – не мог даже начать, ибо слова ее становились слишком велики, непосильны ему. Но дни шли, делаясь более обыкновенными, и даже это казалось ему даром свыше. Здесь у него было все: работа, друзья, подлинное счастье. Подчас это ощущение переполняло его, и собственная мера благодарности казалась невозможной.

Великое утешение приносили простейшие ситуации. Вот как сейчас: вместе с Софией и Аскамой внутри дерева хампийи над деревней, на равнине, где можно работать вечерами, когда остальные спят, без помех и посторонних советчиков. Чайипас показал им, как можно сделать себе прохладное укрытие, просто пробравшись на естественную прогалину между стволами. Толщина старых растений достигала пятнадцати-двадцати футов, они состояли примерно из четырех-пяти десятков прямых стволов, росших наподобие куста, венчавшихся зонтом листьев. Полог листвы был здесь настолько плотен, что в сердцевину растения не могла попасть влага, и внутренние стволы отмирали естественным образом, оставляя снаружи кольцо живых. Чтобы уютно устроиться, нужно было только прибрать между стволами и принести подушки или подвесить гамаки к ветвям над головой. Убаюканная послеполуденной жарой, скучными обсуждениями и монотонным иноземным говорком, Аскама засыпала, и он слышал, как замедляется ее дыхание и как умилительно тяжелеет ее тельце на его коленях. София улыбалась и кивала в сторону ребенка, они в полном согласии переходили на шепот. А иногда просто сидели и смотрели, как Аскама спит, наслаждаясь редкими мгновениями тишины.

Остальные земляне жаловались на непрерывные разговоры и физическую близость, которую руна любили, – на то, как они вечно сбивались в тесные группы, в том числе вокруг иноземцев, всегда рядышком, голова к голове, обнимая соседей руками за плечи, и хвостами за ноги, там и сям образуя теплый и мягкий клубок посреди прохладных каменных пещер. Эмилио находил эту манеру прекрасной. Он даже не подозревал, насколько изголодался по обыкновенному человеческому прикосновению, в каком воздушном коконе пребывал уже четверть века, огражденный от остальных невидимым барьером. Неосознанно для себя самих руна были существами плотскими и ласковыми. Как Энн, подумал он, только в большей степени. Эмилио одной рукой отвел от глаз прядь волос и посмотрел на Аскаму, шевельнувшуюся в гамаке, придуманном для него Джорджем. Сделала его Манузхай по наброску Джорджа, далеко выйдя за пределы его плана, искусные руки ее сплетали сложные узоры из тростника. Манузхай часто присоединялась к нему, Софии и Аскаме в хампийе, и ему нравился низкий грудной голос рунаo. Похожий на голос Софии, как он сейчас, понимал, но необычный для народа Манузхай. Еще он любил мелодичность руанжи. Ритм и звуки ее напоминали ему португальский язык, мягкий и лиричный, богатый в своем разнообразии, полный структурных сюрпризов и концептуальных восторгов…

София фыркнула, и он понял, что был прав, когда, откинувшись назад в своем кресле-гамаке, она ехидно уставилась на него.

– Лейано’нта баналйа, – прочла она. – Тингуэн’та. И то, и другое в пространственном склонении.

– Если угодно, можете отметить вселяющую трепет кротость, с которой я выслушиваю от вас новости, – проговорил он.

Мило улыбнувшись человеку, которого она почти готова была назвать своим коллегой и другом, София Мендес произнесла:

– Жри дерьмо и лопни.

– Доктор Эдвардс оказывает самое прискорбное влияние на вашу лексику, – с неподдельно чопорным неодобрением промолвил Эмилио и без малейшей паузы продолжил: – Но раз вы упомянули этот объект, дерьмо должно укладываться в общие правила пространственного и невизуального склонения, но что можно сказать про пук? Следует ли относить пук к невизуальной категории или, быть может, рунаo рассматривают подобные ароматы в группе, предполагающей существование чего-то материального? Ваше легкомыслие, Мендес, в данной ситуации неуместно. Кстати, на этом материале мы сможем соорудить еще одну статейку, обещаю вам.

София уже утирала слезы:

– И где же мы опубликуем ее? В Межпланетном Журнале Кишечных Газов и Невоспитанных Звуков?

– Стоп! Есть же и другая категория. Шум. Все просто. Невизуальная. Иначе не может быть. Или же нет? Попробуйте энроа.

– Ну, вот что! Хватит. С меня довольно, – объявила София. – И так слишком жарко, а тут еще этот глупый разговор.

– Во всяком случае, в нем нет ни нотки самодовольства, – заметил он.

Разбуженная смехом, Аскама зевнула и, повернув голову, посмотрела на Эмилио и спросила:

– Сипаж, Миило. А что такое самодовольства?

– Давай посмотрим, – непринужденно произнесла над головой Аскамы София, изображая, что смотрит на экран компьютера. – Ну вот! Самодовольство. Здесь написано: Сандос, запятая, Эмилио; см. Также: невыносимый.

Не обращая внимания на Софию, Эмилио посмотрел на Аскаму и с глубоким апломбом промолвил:

– Это слово выражает одну из степеней симпатии.

* * *

ОНИ СОБРАЛИ ИГРУШКИ АСКАМЫ, взяли компьютеры и кофейную чашку Софии, из которой она выплеснула остывшее содержимое, и в косом вечернем свете направились назад, к пещерной деревне: одно солнце уже село, другое быстро опускалось к горизонту, и лишь третье, тусклое и ржавое, оставалось на достаточной высоте. При всей жаре последних дней Джимми Куинн придерживался того мнения, что погода скоро переменится.

Характер дождей менялся. Ливни сменила мелкая морось, и жара сделалась посуше, менее выматывающей. Руна ничего полезного не говорили. Жара есть жара, она есть, и много об этом не скажешь, не то что о грозах, которых все боялись и потому живо обсуждали.

София добралась до пещеры задолго до Эмилио и Аскамы, застрявших в целом рое детворы, неизменно окружающей Сандоса с просьбами и подковырками, надеясь получить что-нибудь интересное или удивительное.

ВаКашани по большей части отсыпались во время жары, и деревня только просыпалась для второго периода повседневной активности. Эмилио останавливался на узких переходах, чтобы переговорить с народом, задерживался на террасах, чтобы похвалить бойкого младенца или подростка, освоившего какое-нибудь умение, по пути домой принимая угощения – кусочек того, глоточек сего. До дома он добрался уже в полутьме, когда Энн зажгла лагерные фонари, являвшиеся предметом сдержанного интереса среди руна, возможно, разочарованных небольшими глазами с одной радужкой своих гостей, но лукаво и застенчиво наблюдавших за их техническими приспособлениями.

– Малыш Айсхи уже пошел, – объявил Эмилио, входя с террасы в компании Аскамы и троих ее приятелей, прилипших в разных местах к его конечностям, при этом не закрывая ртов.

Энн посмотрела на него.

– И Сувей тоже. Разве они не милы? Когда человеческий детеныш плюхается на попу, здешняя малышня задирает хвостики и начинает ловить друг друга. Немногое на свете настолько очаровательно, как неловкие попытки функционирования незрелой нервной системы.

– Кто-то вообще видел здесь младенца? – спросил Марк из своего угла большого неправильного помещения. В то утро он закончил приблизительную перепись, которую, признаться, осуществлял с большим трудом, едва отличая одного руна от другого. – Здешнее общество имеет довольно странную структуру – просматриваются возрастные группы, разделенные длительными временными промежутками. Я бы сказал, что с учетом количества взрослых здесь должно быть намного больше детей.

– С моей точки зрения, детей здесь как раз выше крыши, – молвил усталый Эмилио, стараясь перекричать гвалт, поднятый четырьмя малыми детьми. – Их легионы. Орды. Целые армии.

Энн и Марк затеяли дискуссию на тему младенческой смертности, Эмилио только попробовал следить за ее течением, но не смог, потому что Аскама тянула его за руку, а Кинса пытался залезть ему на спину.

– Но на вид все они такие здоровые, – говорила Энн.

– Здоровые и шумные, – подтвердил Эмилио. – Сипаж, Аскама! Асукар хавас Джордж. Кинса, тупа синчиз к’жна, же? Джордж, пожалуйста на десять минут. Джимми?

Джордж подхватил Аскаму на руки, а Джимми отвлек на себя остальных малышей, так что Эмилио успел до обеда сбегать к реке и окунуться в уединении. Вернувшись в отведенную людям пещеру, он обнаружил, что количество домочадцев заметно сократилось. Аскама отправилась играть с подружками, как часто поступала, когда Эмилио куда-то отлучался. Манузхай пошла куда-то в гости. Она могла не вернуться сегодня вообще; но с равной вероятностью могла и вернуться в компании пяти-шести гостей и провести ночь в их обществе. Чайипас отправился по какому-то делу невесть на сколько времени. Местные часто пропадали на неопределенный срок – на сколько-то там часов, дней или недель. Время как таковое не имело значения для руна. Ни календарей, ни часов у них не было. По мнению Эмилио, нечто похожее на время в местном словаре представляла собой последовательность слов, выражавших стадии созревания.

– А вот мисс Мендес говорит, что вы с ней блестяще провели время, – протянул Д. У., когда Эмилио сел есть.

– Ничего подобного, – возмутилась София. – Я сказала, что весь этот день он потратил на возведение самодовольства в ранг произведения искусства. Этот анализ был блестящим.

– Очень тонкое различие, – отметила Энн, стукнув миской о доски деревянного стола и, тяжело сев рядом с Джорджем, продолжила: – А правда, он себя скверно ведет, когда оказывается прав?

– Я человек простой, из последних сил стараюсь честно делать свою работу, – произнес Эмилио, изображая обиду, – и что имею за это? Насмешки и колкости!

– Так о чем бишь у тебя случился блестящий анализ? – пробурчал Д. У. – Мне ж отчеты надо писать, сынок.

Он почти немедленно отставил тарелку, и Эмилио последовал его примеру, так как его уже досыта накормили доброхоты из местных, пока он шел по деревне. Д. У. уже успел заметить, что, подобно Джимми Куинну, руна ели, почти не делая перерывов, и каждого гостя немедленно начинали угощать, а о таком словосочетании, как «я не голоден», здесь, похоже, даже не слышали. А это означало, что привезенных с Земли продуктов хватит на более долгий срок. Правда, факт этот не делал еду руна вкуснее, хотя она оказалась достаточно питательной для землян. Следующие десять минут ушли у Эмилио на то, чтобы объяснить правила склонения, которые он выработал тем утром. К полному удовлетворению Софии, сначала все, как и она сама, предпочли его идеям абстрактные и конкретные существительные.

Однако, когда он растолковал обществу собственную логику, предложенная им схема показалась разумной, и Энн провозгласила, что Эмилио вправе считать себя триумфатором ровно половину часа, но не более. От чести сей он отказался, бодро объяснив, что, наверное, уже и так перехвалил себя.

– Я не сумел бы зайти так быстро и далеко без помощи Аскамы. К тому же, – сказал он серьезным тоном, – в этом языке существуют целые области, пока что полностью закрытые от меня. Например, от меня полностью закрыта категория пола.

Джимми хрюкнул, Д. У. пробормотал:

– Я бы не стал шевелить эту змею и десятифутовой палкой, – отчего Энн поперхнулась, а все прочие расхохотались.

Эмилио покраснел и посоветовал своим сотоварищам наконец повзрослеть.

– Интересно, как бы они отнеслись к звуковому видеофильму или к виртуальной реальности, – произнес Джордж, постукивая по спине Энн, беспомощно хихикавшую и пытавшуюся откашляться. Они проявляли чрезвычайную осторожность в отношении техники, которой пользовались в присутствии руна. Конечно, исследовательская работа требовала применения компьютеров, однако в остальном они по возможности жили так, как жили сами туземцы.

– Марк, а каким склонением они пользуются в отношении твоих рисунков? – поинтересовался Эмилио. – Ты создаешь иллюзию пространства. Для самой бумаги они, думаю, используют пространственное склонение, а как насчет изображений?

– Не помню. В следующий раз обращу внимание, – пообещал Марк. – А кто-нибудь видел, что делает Канчай? Пару недель назад он следил за тем, как я работаю над портретом, и попросил у меня нужные материалы. Едва ли он мог видеть здесь пример изображения объемного объекта на плоскости, однако сумел нарисовать несколько достойных внимания работ.

– Так вот с чего начался этот взрыв! – воскликнул Джордж. Внезапно в торговых лодках появились бумага, чернила и краски, и все в деревне начали рисовать. Подобные моды мгновенно охватывали селение. И это смущало. Приходилось задумываться даже над тем, стоит ли высморкаться при туземцах, чтобы они не превратили обыденный жест в моду.

– А знаете, мне начинает казаться, что Бог действительно возлюбил этих ребят больше нас, – произнесла Энн, преднамеренно подпустив в слова нотку детской обиды. – Начнем с того, что планета их кажется лучше нашей. У них красивее растения, гармоничнее краски. Они красивее нас. И руки у них устроены лучше.

У руна тоже было пять пальцев, однако оба крайних были полностью противопоставлены трем внутренним; так что получалось, что своими двумя ладонями они могли работать сразу как четырьмя человеческими. Энн всегда восхищало, как Аскама, сидя на коленях у Эмилио, ловко сплетала своими пальчиками ленты, создавая то один узор, то другой.

Каждая лента была надушена определенным ароматом, и комбинация красок, запахов и узоров являлась основой местной моды. Остальные детали ее, насколько могла судить Энн, составляла манера завязывать эти ленты.

– Я про то, что если мы считаем, что ловко орудуем своими большими пальцами, то рядом с руна выглядим калеками.

– Ну, не надо, – возразила София. – Я как-то раз спросила у Варсоа, не кажутся ли ему странными наши руки, и он ответил мне, что если руками можно брать еду, то это годные руки. Очень практичная точка зрения.

– Их ремесленные изделия великолепны, – вступил в разговор Марк.

– Действительно, – решительным голосом произнес Джордж, – они великолепно орудуют руками, но не этот народ изобрел радио. Или что-то более сложное, чем стамеска.

– У них есть стекло, металл и керамика, – отметил Марк.

– Привозной товар, – настаивал на своем Джордж. – Они не производят этого в деревне. Не хочу огорчать вас, мальчики и девочки, однако, на мой взгляд, они не настолько умны.

Эмилио уже было собрался сказать, что Аскама очень смышленая девочка, однако понял, что в замечании Джорджа что-то есть. Действительно, руна – народ восприимчивый, однако он время от времени замечал в них… не тупость, конечно, но известную ограниченность.

– Технологическая база этого общества удручает, – говорил недовольный Джордж. – Еду они собирают. Еще собирают цветы и вопят над ними. Черт меня возьми, если я знаю зачем.

– Они торгуют ароматами, – пояснила София. – У меня создалось впечатление, что промышленность их расположена в городе. Сандос, я говорила вам, что обнаружила имя их города? Он называется Гайжер или Гайджур, что-то в этом роде. Ну а все окружающие его деревни специализируются на каком-то виде торговли.

Ей позволили присутствовать на какой-то разновидности местного совета, на котором она получила кое-какую информацию.

– Кашан занимается лепестками для производства ароматов. На мой взгляд, руна куда более интересуются запахами, чем мы.

Энн, кашлянув, подмигнула в сторону Д. У.

Ярброу что-то проворчал, отказываясь реагировать на подначку. К его неусыпному неудовольствию, кофе оказался самым ценным товаром. Хуже того, не сам напиток, а его запах. София заваривала чашечку этого богомерзкого турецкого порошка, Манузхай принимала от нее чашку, вдыхала аромат, и передавала другим гостям. Когда кофе остывал, они передавали плошку Софии, выпивавшей поганое зелье. Миссия могла купить что угодно, всего лишь угостив клиента чашечкой кофе.

– Но Джордж прав, – проговорил Джимми, которому, как и Джорджу, общество руна уже начинало надоедать. Оба они трудились над сохраненными астрономическими и метеорологическими данными, однако город и его передатчики манили их к себе. – Здесь нет никаких прогрессивных технологий. Я не видел здесь никаких признаков существования радио. Они не могут быть Поющими. Они даже не любят музыку!

Д. У. согласно буркнул. Первая совершенная в присутствии руна месса с пением оказалась и последней, так как туземцы разволновались и расстроились. Сначала ему показалось, что их смутил ритуальный аспект зрелища, поскольку среди руна не было собственных знатоков религиозных обрядов, как и самих обрядов.

Однако вышло так, что, когда литургия просто произносилась, руна нисколько не волновались. Кроме того, им нравился аромат ладана. Итак, дело было не в обрядах; причина крылась в самом пении.

– Кто-то другой делает здесь лодки, стекло и все прочее, – заявил Марк. – У нас дома все точно так же. На высокогорьях Боливии ты попадаешь в Средневековье, но только спустись в Ла-Пас, тут тебе изготовляют аппаратуру для спутников и синтезируют медикаменты. Эта деревня попросту находится на окраине более развитой культуры.

– Но, если говорить честно, особой нужды в промышленности в этом краю не заметно, – проговорила Энн. – Светло почти круглые сутки… Кому и зачем понадобится электричество? Всюду реки – зачем нужны мощеные дороги и наземный транспорт? Они едят буквально все и просто ждут, когда созреет очередной плод. Зачем пахать, если можно просто срывать зрелое?

– Если бы жизнью человечества распоряжались похожие на тебя люди, – скептически промолвил Джордж, – мы до сих пор жили бы в пещерах.

– Что и требовалось доказать, – объявил Джимми, указуя рукой на окружавшие их каменные стены и удостоившись за это аплодисментов, к которым, однако, не присоединилась Энн.

Эмилио рассмеялся, но мгновенно потерял нить дискуссии, что часто случалось с ним, когда слишком много собеседников высказывали хорошо обоснованные мнения и грамотно выражали их; он всегда ненавидел семинары. А где же Аскама? – подумал он, остро ощутив ее отсутствие. Она находилась при нем едва ли не постоянно, так что Эмилио в известной мере воспринимал ее как собственного ребенка, и это межвидовое псевдородство в некоторых аспектах было глубоко приятно ему. Однако если ВаКашани обыкновенно обращались к нему по имени, то при этом использовали термин родства, предполагавший, что он является старшим братом Аскамы. A Манузхай подчас довольно резко выговаривала ему за мелкие проступки, словно бы он являлся и ее сыном. И в то же время в их взаимоотношениях присутствовал определенный коммерческий, связанный с торговлей аспект. И Эмилио не вполне понимал, чего от него ждут.

Неопределенным был и его собственный статус среди своих. Когда он впервые поплыл во время мессы, выглядело это ужасно, но ни Марк, ни Д. У. как будто не были удивлены или расстроены; напротив, они самым терпеливым образом обращались с ним, как с беременной женщиной, – другая параллель просто не приходила ему в голову. И как раз София облекла его переживания в слова.

– Вы опьянены Богом, Сандос, – откровенно, даже в лоб, сказала она ему однажды днем, и он понял, что чувства, которые он считал принадлежащими лично ему, проявляются на поверхности его существа куда более явно, чем он мог предположить. Ему нужно было время, чтобы все это обдумать, однако вокруг совершалось слишком много всякого и разного, и даже когда течение повседневности замедлялось, он обычно предпочитал погружаться в размышления относительно пива и бейсбола.

Камешек ударился в его грудь.

– Сандос, – сказала София. – Проснитесь!

Он приподнялся на локтях.

– Что?

– Вопрос такой: руанжа находится в родстве с языком песен?

– Сомневаюсь. Могу предположить, что между ними даже нет ничего общего.

– Вот! Видите? – воскликнул Джордж. – Я же говорю, что нам надо в город…

Вновь втянувшись в завязавшийся спор, Эмилио обнаружил, что такая перспектива ничем не привлекает его. Здесь все было хорошо. Причиной, быть может, являлась эмоциональная привязанность к Аскаме и ее народу, однако мысль о том, чтобы немедленно приступить к изучению другого языка, его просто пугала. Прежде ему приходилось овладевать двумя, а иногда и тремя языками сразу, однако рядом всегда был человек, говоривший на латыни или английском. Без Аскамы или кого-то вроде нее ему будет трудно даже приступить к освоению языка Поющих. Дождавшись паузы в разговоре, он проговорил:

– На мой взгляд, слишком рано… перебираться в город.

И Д. У. спросил:

– Почему ты так считаешь, сынок?

– Прошло всего семь недель! Я пока еще не готов к восприятию нового языка и культуры. Если это необходимо, я, конечно, попробую, но сначала мне хотелось бы более глубоко овладеть руанжей. Но простите меня, – вдруг извинился он. – Я задерживаю других. Хорошо. Я справлюсь. Если все остальные хотят уезжать отсюда, значит, надо ехать.

Марк медленно отвел взгляд от лица Эмилио и повернулся к Д. У.:

– До сих пор инстинкты Эмилио не подводили нас. Мы продвигались вперед осторожно, по шажку, и такая стратегия работала. Здесь остается еще огромное поле для исследований. И чем торопить его, – Марк откашлялся, прежде чем продолжить, – заняться новым языком, нам, возможно, будет лучше еще какое-то время побыть на месте.

– Но мы прилетели сюда из-за песен, – настаивал Джимми. – Нам надо узнать, кто такие эти Певцы.

– Это правда, – обратился Эмилио к Марку, пожимая плечами. Он был готов и оставаться, и переезжать.

– Ладно, ладно, – поднял руку Д. У. – Прямо сегодня мы ничего не решаем, однако пора начинать думать о том, что будет дальше.

– Джордж, я согласен с тем, что образу мыслей руна присуща некоторая простота, однако мы едва начали понимать их язык и на деле почти ничего не знаем о них, – заметил Эмилио. – За тем, что мы принимаем за простоту, может прятаться не замечаемая нами утонченность. И подчас очень легко принять незнание за тупость. Возможно, с точки зрения руна, и мы с вами не отличаемся умом. – Он плюхнулся назад на свою подушку.

– Именно, – подтвердила Энн. – Съели, поросята? То есть инженеры!

– Съели… даже такая идея приятнее этого пойла, – произнес Джордж, показывая на миску, еще наполовину полную сомнительной субстанции, более всего напоминавшей свиную ботвинью, оставленную им заботливой Манузхай, которая обидится, если они не съедят все. – Это не еда, а упражнение в жевании.

– Помогает, если представлять себе это месиво как салат, – посоветовал Эмилио, рассеянно глядя в потолок. – Но не слишком.

– С рокфором можно, – проворчал Марк. Подцепив вилкой какой-то листок, он критически уставился на него. Ощущая собственную неблагодарность, он хотел сказать что-то приятное местной кухне, но не сумел.

– Слишком уж невразумительно на мой вкус, – скептически промолвил Д. У.

Эмилио улыбнулся и уже хотел что-то сказать, когда заметил, что глаза Д. У. странным образом закрыты.

– Эмилио, – произнес Марк, прерывая его размышления, – вы никого не спрашивали о том, можно ли нам заложить здесь экспериментальный огородик? Мне хотелось бы заняться этим делом.

– Если мы сможем выращивать собственную пищу, они могут прекратить кормить нас этим месивом, – проговорил Джордж, понимая, что, посадив огородик, застрянут у руна надолго. Впрочем, у себя дома, в Кливленде, Джордж Эдвардс считался авторитетным садовником, и попытка вырастить что-то на почве другой планеты могла оказаться привлекательной для него. Джимми, тот будет томиться, но это его проблемы. – Может быть, они кормят нас только из вежливости.

Энн кивнула:

– Скажу прямо, я не привереда, но и не Бэмби. В этой еде слишком много веточек.

– Они-то и есть самое вкусное в ней! – воскликнул Джимми. Энн с подозрением посмотрела на него. – Нет. В самом деле! По вкусу они похожи на китайскую лапшу чоу мейн.

– Ну а мне нравится здешняя еда, – объявила София. Послышались недовольные голоса, однако Джимми почувствовал, что оправдан в глазах общества. – Серьезно, нравится. Она напоминает мне кухню Киото. Или Осаки.

– De gustibus non est disputandum[76], – буркнул Д. У. и совершенно мрачным голосом добавил: – но кое-кому нравится и дерьмо, а здешний корм дерьмо и есть. – Эмилио выпрямился и внимательно посмотрел на Ярброу, но сказал только, что прощупает мнение Манузхай относительно огородика.

Беседа перешла на другие предметы, и чуть погодя Джимми занялся мытьем тарелок, эта обязанность теперь, согласно расписанию, перешла от лингвистов к астрономам. Эмилио подождал, пока комната чуть опустела и все разошлись по своим делам, и только тогда подошел к молчаливому Д. У., сгорбившемуся над своей тарелкой.

– Padre, – проговорил он, опускаясь рядом с Ярброу, так чтобы можно было видеть морщинистое, искаженное болью лицо, укрытое костлявыми пальцами. – Estás enfermo?[77]

Услышав вопрос, Энн немедленно подошла к ним. Д. У. дышал часто и неглубоко, но когда Эмилио положил ему на плечо руку, взвился, как будто его огрели палкой и выкрикнул:

– Не надо!

Став между ними обоими, Энн принялась негромко расспрашивать Д. У., отвечавшего на ее вопросы односложными словами, но не шевелившегося до тех пор, пока его вдруг не согнуло пополам, и, простонав вопреки собственному желанию, он вцепился в руку Эмилио.

Глава 24

Деревня Кашан. Город Гайжур

Третья–пятая на’алпа

ПРИМЕРНО ЧЕРЕЗ ЧАС ОБНАРУЖИЛОСЬ, что Д. У. Ярброу находится в очень тяжелом состоянии. В надежде на то, что Манузхай может ему помочь, Эмилио отправился искать ее и обнаружил в одном из самых больших помещений, окруженную соплеменниками, живо обсуждавшими нечто под названием пик. Как только он вошел внутрь, все выжидательно повернули к нему уши, и он попытался объяснить им, что случилось с Д. У., спросил, знают ли они такую болезнь, отчего она происходит и что может помочь.

– Это как всякая болезнь, – пояснила ему Манузхай. – Сердце его желает чего-то такого, чего у него нет.

– Может, так бывает, когда тебя укусит какой-то зверь? – допытывался Эмилио. – У него болит живот … нутро, вот так. – И он стиснул обе ладони. – Может быть, так случается от какой-нибудь пищи?

Этот вопрос запустил бесконечную дискуссию… Более всего она напоминала земные споры о недоступных разуму критериях кошерности той или иной пищи, причем каждый пытался рассказать, как такой-то знакомый однажды маялся животом, после того как смешал продолговатую пищу с круглой, что в свой черед вызывало скептические комментарии, что еще неизвестно, было ли это на самом деле, или не было вовсе, или просто являлось попыткой уклониться от работы под благовидным предлогом. В конечном счете несколько туземцев заявили, что всю жизнь мешают длинное с круглым и никогда не болели. Наконец Эмилио начал раскачиваться из стороны в сторону, давая тем самым понять, что начинает расстраиваться. Никакого толка из этой беседы извлечь не удалось.

Манузхай поняла, что ему надо вернуться к себе, и потому встала и извинилась перед собранием, чтобы проводить его домой по узким переходам, соединявшим помещения и террасы. Невзирая на все объяснения и уговоры, она оставалась уверенной в том, что чужеземцы плохо видят в тусклом красном свете самого меньшего из солнц Ракхата. Развлечения ради с ними отправилась и Аскама, державшаяся возле матери, и тем не менее, посмотрев на Эмилио, она с детским простодушием спросила:

– Сипаж, Миило, а Дии доживет до утра?

Эмилио буквально лишился дара речи. Он придерживался неизменного правила всегда говорить правду, и, говоря по правде, после кончины Алана Пейса обстоятельства как будто бы указывали на то, что Ярброу вполне может не пережить этой ночи, однако он не мог заставить себя произнести вслух такие слова.

– Возможно, – ответила за него Манузхай, поднимая и опуская хвост, каковой жест, по его представлению, был эквивалентен недоуменному пожатию плечами. – Если не получит то, чего желает его сердце.

Наконец, обретя власть над собственным голосом, Эмилио произнес:

– Кто-то считает, что Дии съел или выпил нечто вредное, отчего заболел.

– Иногда еда делает тебя больным, однако эту пищу кроме Дии ели многие, а заболел только Дии, – с безупречной логикой возразила Манузхай. – Тебе нужно узнать, чего он хочет, и дать это ему.

* * *

БЫТ РУНА НЕ ДОПУСКАЛ подлинного уединения. В служивших им для жизни помещениях в лучшем случае иногда обнаруживались укромные уголки или ниши, которые можно было использовать для отправления определенных бытовых нужд.

Сами помещения никому не принадлежали, в них просто жили. Иногда занимавшее помещение семейство снималось с места и отправлялось погостить в другую деревню, и комната оставалась пустой на какое-то время, однако она могла понравиться другой семье, и тогда она вселялась в опустевшее помещение, а возвратившиеся путешественники занимали другую свободную комнату.

Отсутствие двери в опочивальню несколько смущало Энн и Джорджа Эдвардс, и они экспроприировали самый дальний уголок апартаментов Манузхай и Чайипаса и даже зашли в своем стремлении к комфорту до того, что поставили там палатку. Остальным приходилось каждый вечер переносить свои походные постели туда, где для них находилось место, а если в помещении было полно гостей, ночевать где придется, на подушках руна.

Постель Д. У. находилась в задней части помещения, однако Энн перенесла ее поближе к выходу, чтобы ему было удобнее выходить. Он уже перенес несколько приступов острого кишечного расстройства, и теперь лежал, свернувшись клубком вокруг разогретого, обернутого тканью камня. Опустившись возле него на пол, Энн приложила ладонь ко лбу, отвела с него влажную прядь и проговорила:

– Позовите, когда я вам понадоблюсь. – He дождавшись реакции на свои слова, она поднялась и направилась к Эмилио, только что возвратившемуся вместе с Манузхай и Аскамой.

– Что-нибудь узнал? – спросила она, отводя его в сторону от постели Д. У. на террасу, где можно было спокойно поговорить.

– Ничего полезного с медицинской точки зрения. – И он пересказал ей слова Манузхай.

– Подавленные желания, так? Фрейдизм чистой воды, – негромко проговорила Энн. На этот момент в воззрениях руна ей уже приводилось натыкаться, и она подозревала, что этот тезис может оказаться фундаментальной парадигмой общественной жизни руна. Он потребовал дополнительных размышлений – потом, когда ей хватило ума рассмотреть его с антропологической точки зрения.

Снаружи к Энн и Эмилио присоединилась София.

– Ладно, – сказала Энн без особых эмоций, – болезнь развивается очень быстро, диарея очень серьезна, и я боюсь за него. Очень похоже на бенгальскую холеру. Если его будет тошнить и организм потеряет воду, положение станет опасным.

– Но, Энн, расстройство желудка и боли в животе время от времени случаются у всех, – проговорил Эмилио. – Быть может, его ждет тяжелая ночь, а к утру Д. У. выздоровеет.

– Быть может, – подчеркнула голосом Энн, строго посмотрев на него.

– Да, – согласился Эмилио. – Быть может.

– Итак, что же нам теперь делать? – спросила София.

– Вскипятить воду и не трусить, – ответила Энн. Подойдя к краю террасы, она посмотрела на другую сторону ущелья. Такая ночь была редкостью на Ракхате – безоблачная, звездная и лунная одновременно, с одной полной луной на небосводе. Река внизу плескалась и пенилась среди камней, до слуха Энн доносился скрип ржавой железной калитки, поворачивающейся на ветру, – дальний голос обитателя красной ночи моранора.

– Дома я бы поставила ему внутривенную капельницу и накачала бы обезболивающими. Я могу соорудить подобие регидратационной жидкости, но действительно необходимые ему медикаменты находятся в посадочном модуле.

Черт, подумала Энн и повернулась к Софии:

– Если Джордж соберет самолет, ты могла бы…

– Никто не летит назад, к модулю! – воскликнул Д. У. Ему было плохо, но он не находился в коме и не оглох – так что какие-то обрывки разговора до него доносились. – Мы не были там уже несколько недель, и посадочная дорожка наверняка совсем заросла. Я не хочу, чтобы кто-то из вас погиб только оттого, что у меня разболелось проклятое брюхо.

Вернувшись внутрь, София опустилась на колени возле его постели.

– Я могу приземлиться на заросшей площадке. Когда-то нам все равно придется вернуться туда. И чем дольше мы будем ждать, тем хуже станет посадочная дорожка. Если вам необходима соль и антибиотики, вылетаю немедленно.

Вопрос вышел на всеобщее обсуждение, и собственное мнение оказалось у каждого. Д. У. попытался сесть и доказать этим Софии, что он не настолько уж болен. В дискуссию активно включились Джимми и Джордж, вмешался и Марк. Конечно, им следовало предусмотреть такую ситуацию заранее, однако время в деревне шло быстро, потом они сомневались в том, что следует знакомить руна с возможностью пилотируемого полета. Земляне справлялись с вопросами по мере их поступления; руководств и методичек для них никто не предусмотрел, если не считать отрицательного примера земных развитых государств, взаимодействие которых с технологически примитивными обществами и культурами нередко заканчивалось катастрофическим образом. Они не имели даже малейшего желания сойти за богов или стать основателями карго-культа. Однако им все равно рано или поздно придется слетать туда за припасами и восстановить посадочную дорожку для самолета, так почему же не сделать это сегодня?

Расстроенная спорами и давно уже раскачивавшаяся Манузхай взяла Аскаму за руку и, выйдя из помещения, уселась на террасе. Эмилио негромко извинился перед ней за беспокойство, когда она проходила мимо, a затем вошел внутрь.

– Довольно, – произнес он уверенным тоном, наступила тишина. – Д. У., ложитесь и не выступайте, а все остальные прекратите спор. Вы обижаете хозяев, потом дискуссия бесполезна. Лететь в темноте у нас в любом случае не получится, так?

Послышались полные досады смешки. Под давлением кризиса об этом никто даже и не подумал. Эмилио провел рукой по волосам.

– Хорошо. Завтра можно будет предпринять разведывательный полет даже в том случае, если Д. У. выздоровеет. Попробую тем или иным образом объяснить самолет руна. Энн, беру на себя ночную смену. Все остальные отправляйтесь спать.

Сначала никто даже не шевельнулся. Удивлял сам факт прямого приказа, прозвучавшего из уст Эмилио Сандоса, подумала София Мендес. Та же самая мысль, очевидно, посетила и Д. У. Ярброу, который, слабо усмехнувшись, откинулся на спину со словами:

– А я считал, что из тебя не получится руководителя. – Эмилио отреагировал каким-то грубым испанским словцом, после чего кучка встревоженных землян, собравшихся вокруг постели Ярброу, сама собой разошлась, оставив Эмилио и Д. У. наедине, но с уже навязшими в зубах инструкциями Энн – много пить и позвать ее в том случае, если к поносу добавится рвота.

* * *

В ТУ НОЧЬ ВСЕМ ПРИШЛОСЬ не один раз просыпаться из-за шума, который невольно производил Д. У., когда ему приходилось вскакивать, причем он час от часа слабел. Перед самым рассветом их пробудил на сей раз несомненной природы запах и стон Д. У. «О, мой боже». Все остались лежать без сна, якобы ничего не замечая, внимая негромкому шепотку Эмилио, по-испански увещевавшего Ярброу, и смиренные всхлипывания последнего.

Аскама спала, ничего не замечая, но Манузхай вдруг встала и вышла из помещения. Энн неподвижно лежала рядом со спящим Джорджем, внимательно прислушиваясь и взвешивая шансы, пока Эмилио убирал за Д. У. – столь же уверенно и невозмутимо, как профессиональная ночная няня. Д. У. унижен. Тридцатилетний запрет на чужие прикосновения уже нарушен. Участие женщины только ухудшит его состояние, решила она. Энн слышала, как Эмилио уговаривал Ярброу выпить еще воды, прокипяченной, подслащенной и подсоленной. Жуткое на вкус питье не лезло в глотку Д. У., но Эмилио еще раз напомнил ему о том, насколько опасно в его состоянии обезвоживание, и с привычной легкостью опытного больничного врача Энн разрешила себе уснуть, доверившись суждению Эмилио, если не Божьей воле. Через какое-то мгновение появилась и Манузхай со стопкой простых плетеных циновок, использовавшихся руна при уходе за младенцами. Эмилио помог Д. У. приподнять таз и подсунул одну из них под него, прежде чем снова укрыть больного. Манузхай, неоднократно просыпавшаяся, для того чтобы проводить двоих иноземцев по темной и каменистой тропке к реке, и видевшая нежность, с которой один из них ухаживал за другим, похлопала Ярброу по руке, ободряя его совершенно человеческим жестом, и отправилась досыпать где придется.

* * *

МАРК РОБИШО давно заметил, что природная склонность к раннему пробуждению является необходимым, но недостаточным условием бытия человека, намеревающегося благополучно перенести стадию образования и дожить до рукоположения в сан. Он лично знал нескольких человек, которые могли бы стать священниками, если бы не варварское нарушение естественных для них временных рамок сна.

Среди присланной иезуитами миссии на Ракхат Марк Робишо обыкновенно фигурировал в качестве альфы, а Джимми Куинн являлся омегой, так что в помещении все, как всегда, замолчали, когда он сел и огляделся по сторонам. В короткой утренней бездумности, поражающей даже ранних пташек, ночные события оказались забытыми; а потом Марк увидел Сандоса в спальном мешке возле постели Отца-настоятеля, и все разом вспомнилось. Затем взгляд его обратился к Ярброу, который, как с облегчением убедился Марк, также спал.

Надев шорты-хаки, Марк, босой, вышел на террасу, где Энн сидела с Аскамой, которая пыталась научить ее невероятно сложной игре с пальцами и веревочкой, в которую играли руна, но известную также в более простом варианте и на Земле. Он вопросительно посмотрел на Энн, она улыбнулась и воздела глаза к небу, покачав головой собственным страхам.

– Иногда они выздоравливают, – напомнил ей Марк.

– Deus vult, – съехидничала она.

Улыбнувшись в ответ, он направился вниз к реке.

* * *

НЕНАДЕЖНОСТЬ, НЕПРОЧНОСТЬ собственного бытия на этой планете вновь выдвинулась на первый план в их размышлениях, и даже возможное выздоровление Д. У. не могло избавить всех от ощущения того, что они пляшут на проволоке, натянутой высоко над землей. Когда, потирая заспанное лицо, на освещенной утренним светом террасе появился Эмилио, Джордж и София пытались сообразить, можно ли привязать к самолетику нечто вроде веревочной лестницы, так чтобы кто-то мог спрыгнуть на землю, пока она будет пролетать над прогалиной на самой малой возможной скорости, и срубить выросшие кусты до того, как она попробует приземлиться. Энн помогала им, предоставляя графические схемы наиболее интересных сложных переломов конечностей, способных стать результатом реализации такого плана, а Марк утверждал, что способен с воздуха определить, какой растительностью заросла посадочная полоса, жесткой или мягкой. Озадаченный Эмилио недолго посмотрел на них и вернулся в постель – после непродолжительного путешествия к реке.

Проспав еще пару часов, он снова вышел на террасу, когда на ногах были все, и даже бледный и помятый Д. У., чувствовавший себя получше и даже отпускавший шуточки относительно Мести Руна. Вернулся Джимми, шатавшийся неведомо где, и оказалось, что одна из проблем разрешилась сама собой. Утром он узнал, что селяне куда-то собрались – убирать какой-то там урожай.

– Клубни пик, – зевая, пояснил Эмилио. – Я слышал об этом вчера вечером.

– И они хотят знать, пойдем ли мы с ними, – продолжил свое сообщение Джимми.

– А они этого хотят? – спросил Джордж.

– Не думаю. Один из них говорил, что путь неблизкий, и спросил меня, сумею ли я отнести всех вас, – сказал Джимми. – Надо думать, это была великолепная шутка, если судить по тому, насколько оживленно они дрыгали хвостами. По-моему, они не обидятся, если мы останемся дома. Более того, руна будут даже рады этому.

Дело в том, что скорость походного порядка определял самый медленный его участник, каковым часто оказывались Энн или София. Никто из руна не жаловался, однако было очевидно, что, когда земляне успеют прийти в нужное место, некоторые цветы уже начнут увядать.

– Если они уйдут, нам не придется рассказывать им про самолет, – проговорил Эмилио, садясь.

Небо затягивала дымка, сулившая очень жаркий день. София передала ему чашку кофе. Прискакала Аскама, заметившая его с далекой террасы, и немедленно начала забрасывать его вопросами по поводу Д. У., которого побаивалась, и о том, почему Миило так долго спал и все ли идут копать клубни пик?

– Сипаж, Аскама, – сказал Эмилио. – Дии ночью очень болел. Кое-кто считает, что мы останемся с ним, чтобы дать ему отдохнуть.

Дитя приуныло, повесило ушки и хвостик, однако целых полчаса отважно уговаривало и льстило людям, пытаясь добиться согласия. Но, поняв наконец, что все уговоры напрасны, Аскама объявила себя «порай» и занялась шантажом: дескать, она вот-вот заболеет, как Дии, из-за того, что сердце ее опечалено. Тут Энн усмотрела возможность расспросить ребенка об этой сердечной печали и «порай» и увела Аскаму на другую террасу.

– Хорошо. Теперь слушайте, – проговорил Д. У., когда Аскама и Энн уже не могли ничего слышать. Силы еще не вернулись к нему, однако важно было восстановить свое положение. – Итак. План A: как только горизонт очистится, Джордж собирает самолетик, и Мендес берет Робишо в разведывательный полет. Остается надеяться, что присущая Марку боязнь преждевременной смерти уравновесит излишнюю уверенность Мендес в своем летном мастерстве. Если он решит, что они сумеют приземлиться целыми, она исполняет его указание. Наградой за благополучное приземление им будет возможность расчистить дорожку. Если Марк решит, что приземляться рискованно, вы, Мендес, поворачиваете назад. Без возражений.

– И что тогда? – спросила София.

– Тогда мы обратимся к плану Б.

– То есть?

– Пока еще я его не придумал. Бли-и-ин, – протянул Дальтон Уэсли Ярброу, Отец-настоятель миссии Ордена Иезуитов в деревне Кашан на планете Ракхат среди хора смешков. – Слезайте с моей шеи! Я старый и больной человек.

* * *

ОБСУЖДЕНИЯ В ОБЩЕСТВЕ РУНА могли тянуться не один день, но когда решение было принято, действовали они с впечатляющей интенсивностью. Едва дождавшись того мгновения, когда последний хвост растворился вдали, Джордж и София направились в прямо противоположном направлении – к тому месту, где был спрятан самолетик. Летательный аппарат собрали за час, после чего София провела короткий пробный полет. Джимми, связавшись со «Стеллой Марис», установил, что погода по обе стороны горного хребта остается вполне благоприятной. Оставалось около семи часов относительно светлого времени.

Марк и София торопливо забрались в кабину, пристегнулись и приготовились к отлету, а все остальные смотрели за тем, как Ярброу сунул голову в крохотную кабинку и принялся иллюстрировать ладонями аварийные маневры. Когда София запустила двигатель, Д. У. отступил на несколько шагов и рявкнул с особой строгостью в голосе:

– И чтобы никаких аварий, понятно? Это приказ. У нас здесь есть только один самолетик. Жду назад целыми!

Усмехнувшись, София выкрикнула:

– И вам тут не болеть, пока мы не вернемся!

После чего самолетик взмыл вверх, дважды качнув крыльями в знак прощания.

– Терпеть не могу расставаний, – проговорила Энн, когда звук мотора растаял вдали.

– Ну ты у меня трусохвостик, – отозвался Джордж и, стоя позади Энн, обнял ее и поцеловал в макушку.

Джимми промолчал, однако он уже жалел о том, что не показал Джорджу подступавший с юго-запада погодный фронт, прежде чем одобрить полет.

– Все будет в порядке, – проговорил Эмилио.

A Д. У. добавил:

– София – великолепный пилот.

– Тем не менее, – упрямо проговорила Энн, – все равно сердце мое не на месте.

* * *

В СЕМИ ДНЯХ ПУТИ К СЕВЕРУ от них, находясь на своем причале, выходящем к высокому молу, ограждавшем его владения, Супаари ВаГайжур начинал тот день с тем же ощущением бренности своего бытия. Он намеревался рискнуть не просто жизнью и членами своего тела, но статусом и достоинством. Если он потерпит неудачу, то положит конец тем мечтам, в которых он даже не смел признаваться. Ставки в этом смысле были чрезвычайно высоки.

Он довольно плотно позавтракал, но с осторожностью: достаточно для того, чтобы не нуждаться в тот день в мясе, но так, чтобы излишняя сытость не замедлила течение его мыслей. Он провел утро, занимаясь делами с энергичной целеустремленностью перворожденного воина и трудолюбивой тщательностью второрожденного бюрократа. Сосредоточенность отказала Супаари один-единственный раз, когда он шел через свой двор к складу. Он не смог удержаться от того, чтобы посмотреть вверх на дворец Галатны, развалившегося на горе наподобие его обитателя – великолепного и бесполезного.

Вокруг него звенел, вибрировал и грохотал город, скрипели и шелестели торговые лавки и промышленные мастерские… к этим шумам добавлялся лязг металлообрабатывающих мастерских, скрип деревянных колес, грохотавших по булыжным мостовым прямо возле склада; к звукам ремесла и торговли примешивались крики, доносившиеся от гавани, где шесть сотен кораблей, с трюмами, полными грузов, привезенных со всего южного побережья самого крупного материка Ракхата, ожидали своей очереди на разгрузку у причалов Гайжура, самого крупного из рынков сбыта.

Рано изгнанного из родного гнезда Супаари принесло в Гайжур словно бы водами двухлунного прилива. Вниз по течению реки он доплыл на торговом корабле руна, нагруженном огромными корзинами с карминово-лиловыми цветками датинсы. Гордость тогда была ему решительно не по карману, и потому он помогал повару руна готовить на мореходов, чтобы отработать плату за проезд. Он ожидал столкнуться с унижением и неприязнью, ибо ничего другого в своей жизни не знал. Однако за четыре дня, проведенных на лодке, скользившей мимо каменной филиграни, врезанной морем в берега Масна’а Тафа’и, Супаари познал больше доброты и дружбы, чем за все свое детство. Руна – народ презренный, но и он тоже; и когда ноздрей его в бухте Радина коснулись резкие запахи металла и масла, которыми пахнет Гайжур, повар уже называл его братом, и Супаари ощущал себя не столько юным изгнанником, сколько мужчиной, которому суждено обрести сокровище, если только ему хватит ума заметить его.

И уже скоро, вдохновленный требованиями и рисками торговли в самом большом торговом городе мира, Супаари понял, что обрел свое место и официально назвался гайжурцем – ВаГайжур. Начал он с места посыльного у другого третьего сына, явившегося сюда всего пятью годами раньше его, но уже преуспевавшего за пределами всякого представления молодого Супаари о богатстве. На этой службе он выучил универсальные законы торговли: купи дешевле – продай дороже; сокращай расходы, увеличивай прибыль; ощущай эмоции рынка, но не подчиняйся им. И он нашел собственную нишу: готовность, стремление учиться у руна, говорить на их языке, уважать их обычаи и вести дела непосредственно с ними.

В основу его состояния легла случайная реплика одной рунаo, жительницы среднегорья, явившейся в Гайжур, чтобы выгоднее продать пряжу, которую изготавливали в ее деревне. В этом году на плато Синтарон прошли необычно сильные дожди, сказала она и добавила:

– Ракари в этом году будет хорош.

В тот же день Супаари переговорил с несколькими корабельщиками, работавшими на речной дороге Пон. Они совершали путь менее чем за пять дней. Вода высока, сказали они ему, течение сильное и быстрое. Собрав все свои сбережения и заняв под проценты на два года крупную сумму, Супаари заключил контракт на поставку ракари по три бхали за тюк в конце сезона. Оставив место посыльного, он отправился внутрь страны, на поля ракар, где убирали огромный урожай, и купил каждый тюк за половину бхала. Сборщики были рады высокой оплате, заказчики ракара были вынуждены заплатить по контракту, а Супаари ВаГайжур на свой чистый доход приобрел свой первый двор.

Постепенно он приобрел репутацию знатока событий жизни руна. Но хотя знание его приносило доход и богатству его завидовали, источник его состояния оставался презренным в глазах почтенных гайжурских жана’ата, и он оставался для них чужаком. Мир его составляли другие третьеродные сыновья, по сути дела его конкуренты, и руна, его добыча, хотя он и наслаждался их обществом.

Изгнание из общества раздражало его, однако к нему присоединялся и другой источник недовольства – лишавший жизнь Супаари истинного наслаждения, заставлявший его недоумевать и пытаться понять, зачем ему нужны все эти труды. Положение его братьев, по праву наследования владевших крохотным и отсталым родным городком, теперь не казалось ему особенно завидным – тем более что его окружало кишащее всякого рода осмысленной деятельностью собственное крупное и ухоженное имение, с роем слуг, складских рабочих, посыльных и конторских служащих. И тем не менее его братья располагали тем, в чем было отказано ему, как и всякому третьеродному: детьми, наследниками, потомками.

Из этой ловушки существовали пути. Смерть бездетного старшего отпрыска открывала дорогу третьему, конечно, при том условии, что он мог доказать, что не убивал первородного или второродного. К тому же вело и бесплодие, если старший отпрыск готов был признаться в таком состоянии прилюдно и передать свой статус и семейное положение младшему. И в чрезвычайно редких случаях третий мог быть возведен в сан Основателя и таким образом начать собственный род.

И с этой возможностью – и с семью небольшими коричневыми зернышками, обладающими непревзойденным ароматом, и с изысканной скукой Хлавина Китхери – Супаари ВаГайжур связывал теперь свои надежды.

К середине дня, завершив свои обыкновенные дела, Супаари вызвал быстрый водорез, чтобы его отвезли на середину бухты, на остров Фатцна, в квартал стеклодувов.

Когда легкая лодочка выскочила на тонкий белый песок, ему с опозданием подумалось, что лучше было бы взять с собой Чайипас, чтобы та помогла ему в выборе флакона с двойными стенками. Слишком поздно, решил он, расплачиваясь с хозяйкой шеста и лодки, и попросил ее вернуться за ним после первого заката, после чего начал систематический обход мастерских и лавок. В конечном счете он купил не один, а три небольших флакона, каждый из которых, по его суждению, был лучшим в собственном стиле, начиная от классически вычурных очертаний и кончая прозрачной хрустальной чистотой.

Когда паромщица вернулась, он попросил ее пристать к берегу возле Изао. С удовлетворением отметив число женщин руна, уже украшенных водопадом лент, Супаари вычислил Чайипас возле одной из съестных лавок, пригласил ее внутрь и, объяснив цель, спросил ее мнение о флаконах.

Чайипас встала, оставив кушанье и Супаари, вышла из кухарни, и немного прошла по склону вверх, до места, откуда открывался вид на дворец Галатны. На его витые мраморные колонны, посеребренные, покрытые тонкой чеканкой ворота, шелковые тенты, покрытые глазурными плитками золотые стены, на которых играли отражения двух трехсторонних фонтанов, рассыпавших в воздухе огоньки капель надушенной драгоценными ароматами воды, в лучах солнц зажигавшиеся огненными искрами.

– Посреди потопа сердце алчет засухи, – промолвила Чайипас, вернувшись, и поставила перед ним самый простой из флаконов. А потом, протянув обе руки к нему, сказала с теплотой, растопившей его душу: – Сипаж, Супаари. Пусть у тебя будут дети!

* * *

ХЛАВИН КИТХЕРИ БЫЛ ПОЭТОМ, и его всегда особенно возмущало то, что слово «рештар», титул его, звучит так величественно.

Рештар. Слово это всегда произносилось в два слога, медленно и с достоинством. Его нельзя было проговорить быстро или небрежно. Оно обладало долей истинного величия, которым никогда не обладал сам поэт. Однако означало оно всего лишь «запасной» или «добавочный» в смысле наследования. Ибо подобно коммерсанту Супаари ВаГайжуру, Хлавин Китхери являлся третьеродным сыном.

Общие черты их жизней этим не исчерпывались. Родились они в одно и то же время года, около тридцати лет назад. Как третьи дети, они вели жизнь в принудительном бесплодии – закон не позволял им жениться и иметь детей. Оба они добились в своей жизни много большего, чем можно было ожидать с учетом их положения по рождению. И все же, поскольку почести им полагались не по наследству, а по достижениям, оба они во многом существовали вне рамок своего общества.

На этом сходство кончалось. В отличие от Супаари, решительным образом являвшегося аристократом средней руки, Хлавин Китхери был отпрыском самого старинного и благородного рода Ракхата и некогда находился на третьем месте в последовательности наследования высшего сана Инброкара. В случае рештара третьеродность не считалась семейным скандалом, но рассматривалась в качестве ошибки в расчете аристократического рождения. Согласно традиции, благородные дамы рожали часто, так как сыновья их гибли в большом количестве.

У родителей Супаари не было подобного оправдания для своей оплошности. И если подобные Супаари мужчины часто понять не могли, зачем их рожали, то назначение рештара было вполне очевидным: существовать в качестве замены старшему брату, если тот погибнет или не сможет далее исполнять свои обязанности прежде, чем у него родится наследник, посему обучение рештари велось универсальным образом, их воспитывали так, чтобы они могли и воевать, и править, поскольку на долю их могла выпасть и та, и другая участь или же вообще никакая.

В прежние дни вероятность наследования рештаром положения брата была достаточно высока. Ныне же, в условиях долгого мира, установленного Тройственным Союзом, большинство аристократов-третьих просто влачили бесцельную жизнь – ублаженные слугами, усыпленные праздностью, одурманенные стерильными удовольствиями.

Тем не менее перед рештари был открыт и другой путь, понятным образом именуемый Третьей Стезей, – путь учености. История и литература, химия и физика, генетика, теоретические и прикладные науки, общая архитектура и дизайн, поэзия и музыка – все эти отрасли знания были открыты перед аристократами-третьими. Изгнанные из династии или, напротив, освобожденные от ее нужд – рештари Ракхата обладали свободой, позволявшей им искать смысл жизни в других сферах, или были вынуждены это делать. Если рештар был достаточно осторожен и, пребывая в своем изгнании, не устраивал опасного заговора, тем самым пробуждая подозрения в душе параноидально настроенного брата, то иногда ему удавалось оставить после себя некое интеллектуальное наследие, точнее – сделать заметный вклад в науки или в искусство.

Таким образом, третьи сыновья княжеских кровей являлись на Ракхате летучим элементом, свободными радикалами высокой культуры жана’ата, в то время как буржуазные по природе третьи, подобные Супаари ВаГайжуру, образовывали активный и суетный коммерческий элемент этого общества. Сокрушительное ограничение их жизненных возможностей исполняло роль давления, превращающего уголь в алмаз. Большая часть третьих не выдерживала давления, стиравшего их в порошок; некоторые выживали, превращаясь в драгоценные бриллианты.

Рештар дворца Галатна, Хлавин Китхери, принадлежал к тем, кого натиск судьбы преобразил. Он обрел смысл собственной жизни не имевшим примера образом. За отсутствием собственного будущего он сделался ценителем предметов эфемерных. Будучи исключением из правила, он посвятил себя восприятию уникального. Он научился жить ценой мгновения, постигая его мимолетность и парадоксальным образом запечатлевая еe в песне. Дни жизни его обрели облик произведений искусства, рождающихся из эстетики мимолетного и недолговечного. Он наделял красотой банальное, придавал вес суетному, даровал красноречие пустоте. Жизнь Хлавина Китхери, по сути, являлась победой искусства над судьбой.

Ранние стихи его ошеломляли своей оригинальностью. В культуре, проникнутой с древних времен ароматами и благовониями, Хлавин Китхери сначала обратил свое внимание на самые презренные ароматы. Оказавшись перед лицом уродливого, вонючего, шумного города своего изгнания, он сочинял песни, пропитанные металлическим запахом мраморных карьеров, кусавшиеся едкой щелочью красных болот, серными дымами, странными продуктами брожения и зловонными фантазмами, исходящими от рудников и фабрик, волн маслянистой соленой и гнилой вони, исходящих от причалов Гайжура. Запах – капризный и устойчивый, авангард вкуса, инструмент бдения, суть приязни и воспоминания – запах правит миром, пел Хлавин Китхери. Шедевром его стала не отпускающая от себя поэзия штормов, песен, рассказывавших о притуплении, растворении и упругости подобных запахов, преображенных молнией, дождем и пляской ветров. Притяжение этих песен было настолько непреодолимым, что концерты его стали передавать по радио, впервые в истории местной культуры воспользовавшись этим изобретением не в военных целях.

Общее одобрение не уменьшило убедительность его поэзии. Восприняв его как высокую оценку, он обратил свой ум и искусство к бесстрастному исследованию живой смерти рештара. И выдержал плоды своего пристального исследования. Стихи, созданные Китхери, когда ему было всего двадцать шесть лет, стали, по мнению многих, величайшим вкладом в культуру.

Секс для рештара, лишенного любой возможности продолжения рода, лишенного будущего, превращался в неисцелимую физиологическую потребность, удовлетворявшую душу не более чем чихание или опорожнение мочевого пузыря. В юности Хлавин Китхери не избежал ловушки, затянувшей в себя многих ему подобных, компенсировавших свою полную бесплодность количеством сношений, надеясь заместить простым повторением отсутствующую глубину и смысл акта. В зрелые годы он стал презирать гарем бесплодных куртизанок и полукровок, которых поставляли ему братья; Хлавин увидел в нем подачку, брошенную ему, чтобы отвлечь от зависти к плодовитости старших братьев.

И тогда он обратил свое утонченное эстетическое восприятие к переживанию оргазма и нашел в себе отвагу воспеть этот быстролетный момент, который позволяет плодоносящим переложить тяжесть прошлого на будущее, вмещая все мгновения в своем объятии, соединяющем предков и потомков в цепи бытия, из которой он был изгнан и превращен в отверженного. Стихами своими он отсек этот момент от потока генетической истории, вынес его за пределы потребности тела к размножению и продолжению и, сфокусировав на нем разум и душу, обрел в климаксе резервуар такой пронзительной эротической красоты, о существовании которой никто в истории его народа даже не подозревал.

В культуре, огражденной стенами традиции, отяжелевшей в своей стабильности, Хлавин Китхери создал новую тонкость, деликатное, новое восприятие острого переживания.

То, что прежде считалось неприятным и недостойным внимания, стало театром и песней, завуалированной и скрытой оперой аромата. То, что прежде считалось династическим долгом или бессмысленной плотской потребностью, было заново разрешено и очищено, возвышено до такой степени рафинированного эстетикой сладострастия, какой еще не знал Ракхат. Более того, самым скандальным образом рештар Галатны увлек и тех, кто мог иметь потомство, к восхитительной и блестящей, пусть бесплодной и быстролетной жизни ценителя искусств, ибо своими песнями он изменил жизнь тех, кто постоянно слушал их. Так возникло целое поколение поэтов, детей души его, и песни их – иногда сольные, иногда хоровые, часто несущие на себе отпечаток старинных кантов, – неслись теперь в пространстве на незримых волнах, к миру, который поэты даже представить себе не могли, преображая и его жизнь.

И такому жана’ата, Хлавину Китхери, рештару дворца Галатны, Супаари ВаГайжур отослал в блистающем красотой хрустальном флаконе семь маленьких зернышек, наделенных удивительным благоуханием.

Откупорив флакон, нарушив его герметичность, Китхери воспринял хлынувший на него поток продуктов распада сладостных камфорных энзимов, наделенных нотками базилика и эстрагона, ароматики шоколада, карбонилов сахаров и компонент пиразинов, намекающих на ванилин, мускатный орех, щавель и кумин в продуктах сухой возгонки при обжарке. И поверх всего этого трепетал запах летучих коротких углеводородов, соленая памятка инопланетного океана – пот, оставленный прикосновением пальцев Эмилио Сандоса.

И как поэт, не имеющий слов, необходимых для того, чтобы описать великолепие обрушившихся на него органических соединений, чье происхождение он не мог даже заподозрить, Хлавин Китхери понял только то, что должен узнать больше. И поэтому жизнь снова переменилась.

Глава 25

Неаполь

Июль 2060 года

СТОЯ В КОРИДОРЕ, ДЖОН КАНДОТТИ и Эдвард Бер могли слышать едва ли не половину разговора, происходившего внутри кабинета Отца-генерала.

Для этого не нужно было подслушивать. Просто следовало не быть глухим.

– И ни одна из них так и не была опубликована? Вы хотите сказать мне, что не передали в печать ни одну из посланных нами статей…

– Наверное, мне следовало сказать ему об этом, – шепнул Джон, потирая сломанную переносицу.

– Так или иначе, он должен был это узнать, – кротким тоном промолвил брат Эдвард. Гнев являлся более здоровой реакцией, чем уныние. – Ты правильно поступил. С моей точки зрения, он отлично справляется с ситуацией.

Почему, спросил Сандос Джона за ленчем, почему его спрашивают о том, что содержалось в посланных на Землю отчетах? Разве нельзя просто прочесть ежедневные отчеты и научные статьи? Джон ответил ему, что доступ к ним имел только Отец-генерал.

– И так обошлись со всеми присланными статьями? – спросил Сандос и, получив ответ, вскипел, вышел из-за стола и с каменным лицом направился прямо в кабинет Отца-генерала.

Кандотти и Бер обернулись на звук шагов Иоганна Фелькера, сразу же присоединившегося к ним возле двери и с нескрываемым интересом прислушивавшегося к полному иронии голосу Сандоса, произнесшего:

– Вот здорово! Значит, астрономия с ботаникой прошли сквозь сито. Рад слышать это, однако получается, что девяносто процентов собранного нами материала…

Еще одна пауза.

– Винс, за эту информацию гибли люди!

Услышав это, Фелькер поднял бровь. Должно быть, его взбесило, что Сандос зовет Джулиани по имени, подумал Джон. Фелькер изо всех сил старался придать канцелярии Отца-генерала по возможности имперский облик, дабы играть в ней роль Великого Визиря – согласно необязательно объективному мнению Джона.

– Информации ради? – сухо удивился Фелькер. – А не за Христа?

– Какое может существовать этому оправдание… – Сандос умолк, и они услышали спокойный голос Отца-генерала, только не расслышали слов, ибо для этого действительно следовало приложить ухо к двери, чего в присутствии свидетелей не хотел делать никто из них.

Появившийся Фелипе Рейес вопросительно поднял брови и мгновенно замер на месте, услышав гневный голос Сандоса:

– Так не пойдет. Вы никак не можете сделать меня ответственным за это. При всей этой гнилой логике и поверхностных… нет, дай мне договорить! Мне плевать на твое мнение обо мне. Никакого оправдания тому, что вы положили под сукно выполненную нами научную работу, не может быть. Это был абсолютно первоклассный труд!

– Похоже, ваш любимчик расстроен, Кандотти, – негромко, с улыбочкой, произнес Фелькер.

– Он ученый, Фелькер, и работой его пренебрегли. Он имеет право на возмущение, – ответил Джон столь же негромким голосом, со столь же мягкой улыбочкой. – А как сейчас дела в секретариате? Не ждете ли каких важных персон?

Разговор мог бы принять более неприятный характер, если бы Фелипе Рейес не остановил зарождающуюся перепалку взглядом. У них обоих едва ли не гормональная неприязнь друг к другу, подумал Рейес. Стоит только поместить Фелькера и Кандотти в одну комнату, и можно увидеть, как на головах обоих бычков вырастают метафизические рога.

Тут они осознали, что голос Сандоса стих, и в кабинете надолго воцарилась тишина. Наконец Фелькер, глянув на время на своем планшете, протянул мимо Джона руку и постучал в дверь.

К огромному удовлетворению Джона, отозвался Отец-генерал, рявкнувший:

– Не сейчас, черт вас дери.

* * *

ВНУТРИ КАБИНЕТА ЭМИЛИО САНДОС взирал на Винченцо Джулиани с полнейшим неверием.

– Так что вы можете видеть задним числом, что решение это оказалось мудрым, – проговорил Джулиани, умиротворяя собеседника движением рук. – Если бы мы публиковали всю информацию по мере поступления, ситуация могла бы оказаться для вас еще более невыгодной, чем сейчас.

Сандос замер на месте, окаменев, отказываясь что-либо понимать. Он не хотел верить словам Джулиани, он хотел заставить себя посчитать его слова несущественными, но это было не так. Факт этот менял все, и сейчас он пытался припомнить каждый их разговор, почти теряя сознание от страха, пытаясь вспомнить, не случилось ли ему неосознанно сказать ей что-то обидное, способное задеть ее.

Джулиани пододвинул ему кресло:

– Садитесь, Эмилио. Конечно, для вас это является потрясением.

Будучи ученым, Джулиани вовсе не приветствовал ограничения научного знания, но речь здесь была о более крупных вопросах, о предметах, которых Сандосу не следовало знать. Он и сам не был доволен тем, что упомянул в данной ситуации о Мендес, однако провокация оказалась полезной, она могла вскрыть некоторые пока неясные аспекты, если только он сумеет заставить Сандоса раскрыться.

– Вы не знали этого?

Все еще ошеломленный Эмилио покачал головой:

– Она сказала однажды, что предпочитает кабалу у брокера проституции. Я думал, что она выражается фигурально. Я не представлял… Но ведь она тогда была еще совсем ребенком, – в ужасе прошептал он. Как только она сумела выдержать подобное обращение? Которое при всех ресурсах взрослого организма едва не погубило его самого.

Она спасла ему жизнь – созданная ею навигационная программа привела «Стеллу Марис» к Земле почти через год после ее собственной смерти на Ракхате. Он, сломленный одинокий человек, не был способен справляться с управлением кораблем. Все сделали написанные Софией программы – столь же эффективные, логичные и компетентные, как их создательница. Иногда он вызывал начальный экран, запускавший всю навигационную программу, и смотрел на написанную ею памятку на иврите. «Живи, – гласила она, – и помни». Понемногу воспоминание это становилось нестерпимым, и он заставлял себя выключить экран, пытаясь не сорваться в мигрень. Она мертва, думал он, и я тоже могу умереть. Но дело наше не заслуживает погребения.

– Мне все равно, – сказал он наконец, и Джулиани понял, что провокация его не сработала. – Я хочу, чтобы наши работы были опубликованы. Моральное негодование по поводу половой жизни авторов неуместно. A также статьи Энн и Д. У.! Я хочу, чтобы было опубликовано все. За три года мы отправили примерно две сотни статей. Винс, это все, что осталось от нас… тех, какими мы были…

– Ладно, ладно. Успокойся. Мы можем вернуться к этому вопросу. Речь идет о предметах много более важных, чем ты представляешь. И помолчи, пожалуйста, – сказал Джулиани, заметив, что Сандос открыл рот. – Мы говорим о фундаментальной науке, а не о партии спелых груш. Информация не портится. Мы и так уже задержали публикацию на двадцать лет по причинам, казавшимся здравыми и достаточными троим сменявшим друг друга генералам Ордена, Эмилио. – Он мог позволить себе и несколько надавить. – Чем скорее завершится наше слушание и мы точно узнаем, что и как происходило на Ракхате, тем быстрей общество сумеет принять решение о возможности публикации. И я обещаю, что к тебе обратятся за консультацией.

– За консультацией! – воскликнул Сандос. – Вот что: я хочу, чтобы наши работы были опубликованы, и если…

– Отец Сандос, – сложив руки на столе, напомнил ему Отец-генерал Общества Иисуса, – информация эта не является вашей собственностью.

На мгновение воцарилась тишина, прежде чем Сандос осел в своем кресле и отвернулся, закрыв глаза и сжав губы. Это было поражение. Примерно через минуту одна из его облаченных в перчатку рук непроизвольно поднялась к голове и прикоснулась к виску. Джулиани поднялся и отправился в туалет за стаканом воды и бутылочкой програина, которую теперь держал под рукой.

– Одну или две? – спросил он, вернувшись. Одной таблетки хватало не всегда; две укладывали Сандоса наповал.

– Одну, черт побери.

Джулиани положил таблетку на ладонь протянутой к нему руки Сандоса и посмотрел, как тот отправил ее в рот, а потом взял стакан между запястьями. В сшитых Кандотти митенках он достаточно непринужденно справлялся с некоторыми делами. Перчатки эти мигом напомнили Джулиани о том, что ими пользовались мотоциклисты; атлетические аллюзии и без протеза придавали рукам Сандоса более здоровый вид, если не особо приглядываться. Новые протезы находились в процессе изготовления.

Джулиани отнес стакан обратно в уборную, и когда вернулся, то обнаружил, что Сандос сидит, положив руки на стол и опустив голову на тыльную сторону ладоней. Услышав шаги Джулиани, он едва ли не беззвучно произнес:

– Выключи свет.

Сделав это, Джулиани отправился к окну и задернул тяжелые наружные шторы. День опять выдался пасмурным, однако даже неяркий свет раздражал Эмилио во время приступа мигрени.

– Хочешь лечь? – спросил генерал.

– Нет. Блин. Скоро пройдет.

Джулиани вернулся к столу. Чтобы не открывать самому дверь и не объяснять ситуацию собравшимся снаружи, он отправил по сети сообщение привратнику и попросил его известить ожидающих о том, что послеобеденное заседание не состоится.

Брату Эдварду было предписано ожидать отца Сандоса у двери. Чтобы скоротать время, Джулиани занялся тем, что, как и в прежние времена, представлялось ему бумажной работой – просмотрел несколько писем, прежде чем отправить их. В установившейся тишине он мог слышать, как за окном, немилосердно фальшивя, свистит пожилой садовник, отец Кросби, срезая увядшие бутоны и прищипывая хризантемы. Прошло, наверное, минут двадцать, и наконец Эмилио поднял голову и осторожно сел в кресле, не отрывая ото лба тыльной стороны ладони.

Джулиани закрыл файл, над которым работал, и вернулся к столу, сев в кресло напротив Эмилио.

Не открывая глаз, отреагировав на звук подвигаемого кресла, Сандос едва слышно проговорил:

– Я не обязан оставаться здесь.

– Да. Не обязан, – нейтральным тоном согласился Джулиани.

– Я хочу, чтобы все это опубликовали. Я могу заново написать эти статьи.

– Да. Ты можешь.

– Значит, кто-нибудь заплатит мне за них. Джон говорит, что люди будут платить мне за интервью. Я смогу заработать себе на жизнь.

– Не сомневаюсь в этом.

Щурясь и пряча глаза от казавшегося ему ослепительным света, Сандос посмотрел прямо на Джулиани.

– Так назови мне, Винс, хотя бы одну причину, обязывающую меня терпеть этот вздор. Почему я должен сидеть здесь?

– А почему ты отправился туда? – спросил его в лоб Джулиани.

Сандос посмотрел на него, искренне недоумевая.

– Почему ты полетел на Ракхат, Эмилио? – негромко уточнил свой вопрос Джулиани. – Это была чисто научная экспедиция? И ты принял участие в ней в качестве лингвиста, потому что тебя заинтересовал проект? Как научный работник, живущий от публикаций? И твои друзья действительно гибли информации ради?

Глаза Сандоса закрылись, и после продолжительного молчания губы его произнесли слово:

– Нет.

– Правильно. И я так думаю. – Глубоко вздохнув, Джулиани продолжил: – Эмилио, все, что я узнал о вашей миссии, заставляет меня предполагать, что ты полетел туда, чтобы прославить Бога. Ты верил в то, что тебя и твоих спутников собрал вместе Господь и что вы долетели туда исключительно по милости Божьей. И с самого начала все, что ты делал, было ради любви Бога. Я располагаю показаниями двоих твоих начальников-иезуитов, искренне полагавших, что с тобой на Ракхате произошло нечто чрезвычайное, что ты… – Он помедлил, не зная, насколько далеко можно зайти. – Эмилио, оба они считали, что ты в какой-то мере узрел лик Господень…

Вскочив, Сандос направился к двери. Протянув руку, Джулиани попытался остановить его, однако тут же отпустил: прикосновение заставило Сандоса вскрикнуть и вырваться.

– Эмилио, пожалуйста, не уходи. Прости меня. Не надо. – Ему уже приходилось видеть эту паническую реакцию, тот ужас, который охватывал иногда Сандоса в самый неожиданный момент. Паника эта должна иметь какое-то объяснение. – Эмилио, да что же с тобой там случилось? Что изменило все?

– Спрашивай не меня, Винс, – с горечью в голосе ответил Сандос. – Спрашивай Бога.

* * *

ОН ЗНАЛ, ЧТО ЗА НИМ увязался Эдвард Бер. Сопение это невозможно было ни с чем перепутать. Ослепленный слезами и неотпускавшей болью, он наугад спускался по каменным ступеням и, обнаружив, что делает это не в одиночестве, крепко выругался и послал Эда в пекло, чтобы тот наконец оставил его в покое.

– Вы скучаете по астероиду? – поинтересовался брат Эдвард. – Вот там вы действительно находились в одиночестве.

Неожиданно даже для себя самого Эмилио рассмеялся.

– Нет, я по нему не скучаю, – проговорил он с доступной плачущему человеку мерой бесстрастия. Сев там, где стоял, словно бы у него подогнулись ноги, он прикрыл лицо остатком своих ладоней, ощущая себя лишенным опоры в себе самом и обездоленным. – И муке моей нет конца.

– Вам стало лучше, и вы об этом знаете, – проговорил Эдвард, опускаясь рядом. Эмилио посмотрел на море – синее, маслянистое, под плоским оловянным небом отливавшее бронзой. – Ну, конечно, у вас бывают хорошие и плохие дни, но вы стали много сильнее, чем считаные месяцы назад. Тогда у вас не хватило бы сил на такой разговор, ни физических, ни духовных.

Утирая глаза тыльной стороной перчаток, Эмилио сердитым голосом произнес:

– Не чувствую в себе этой силы, о которой ты говоришь. Я чувствую только то, что эта история никогда не прекратится. Я чувствую уже, что не переживу эти расспросы.

– Я понимаю ваше горе. Вы потеряли там многих и многое, – проговорил Эдвард, скорее увидев, чем услышав сухое рыдание, и подавил желание по-дружески прикоснуться к плечу Сандоса, не переносившего прикосновений к себе. – Когда теряешь кого-то из действительно близких тебе людей, в обычной ситуации, чтобы как-то пережить утрату, нужен примерно год. То есть на то, чтобы прошла самая тяжелая стадия. Тяжелее всего, на мой взгляд, даются годовщины. Не официальные даты вроде дня свадьбы, как вы понимаете. Вот живешь себе, живешь, и все вроде бы у тебя в порядке, и тут соображаешь, что сегодня исполнилось десять лет со дня нашего знакомства, или шесть лет со дня нашего переезда в Лондон, или два года с начала того путешествия во Францию. Такие малые годовщины обычно укладывали меня наповал.

– А как умерла твоя жена, Эд? – спросил Сандос, вновь взявший себя в руки.

Брат Эдвард даже пожалел о том, что не может уйти, однако присутствия его требовала, очевидно, причина, которую невозможно смыть слезами.

– Можешь не отвечать, – продолжил Сандос. – Прости. Я не хотел разбередить твою рану.

– Ничего, пустяки. На самом деле мне становится легче, когда я говорю о ней. Она каким-то образом оживает в моей памяти. – Уперев пухлые локти в колени, Эдвард наклонился вперед, голова его оказалась совсем рядом с головой Эмилио. – Самым глупым образом на самом деле. Я полез в бардачок за салфеткой, чтобы высморкаться. Представляешь себе? Я простудился! Вот горе какое. Сотню раз в жизни ты делаешь такой жест, и ничего, и вот ясным зимним утром оказывается, что это не ничего, а все. Колесо попало в выбоину в асфальте, я потерял управление… она погибла, а я не получил ни малейшей царапины.

– Сочувствую. – Оба умолкли. – А вы были счастливы?

– Ну, у нас были свои взлеты и падения. Однако перед аварией мы давно ссорились, но думаю, все кончилось бы миром. Мы не собирались расставаться. Так что мы поладили бы, думаю.

– А ты винил себя, Эд? Или винил Бога?

– Забавная штука, – задумчиво проговорил брат Эдвард. – Обвинять мне хотелось многих, однако упрекать Бога в голову не приходило. Конечно, в первую очередь я винил себя. И мэрию за то, что не следила за дорогами. И несчастного мальчишку из квартиры над нами, из-за которого я простыл. И Лауру, позволившую мне больным сесть за руль.

Они какое-то время молча прислушивались к скорбной перекличке круживших над головами чаек. До воды было слишком далеко, шум волн до них не доносился, однако видимое ритмичное движение птиц успокаивало ничем не хуже, так что головная боль также стала отступать от Эмилио.

– А как ты пришел к такой жизни, Эд? – спросил он.

– Что ж, я был довольно религиозным ребенком. Потом какое-то время побыл атеистом. Как мне кажется, этот период духовного развития обыкновенно называют подростковым возрастом, – сухо промолвил Эдвард. – А потом, года через два после гибели Лауры, друг уговорил меня обратиться в иезуитскую обитель. И когда мы дошли до того, чтобы последовать примеру Господа, я подумал: а почему нет? Надо попробовать. Понимаете ли, я не видел для себя никакого будущего. В общем, сразу и вдруг, как апостол Павел. Но без видений и голосов. A как было у вас, сэр?

– Тоже без видений и голосов, – признался Сандос нормальным, хотя и чуточку напряженным голосом. – Тогда я не слышал никаких голосов, и мигрени не стягивали мне голову металлическими обручами. Я не психопат, Эд.

– Не думаю, чтобы кто-то подозревал вас в этом, сэр, – невозмутимо произнес брат Эдвард. – Я хотел спросить: как вам пришло в голову стать священником?

На сей раз Сандос отозвался не сразу, ровным и бесстрастным голосом:

– В то время это показалось мне хорошей идеей.

Брат Эдвард решил, что на этом разговор можно считать законченным, однако через несколько минут Сандос произнес:

– Вы побывали на обеих сторонах. Где вам жилось лучше?

– Я никогда не забуду лет, прожитых с Лаурой, но сейчас мое место именно здесь. – Эдвард помедлил, а затем решил, что лучшего времени для этой темы не будет. – А расскажите мне о мисс Мендес. Я видел ее фотографии. Она была прекрасна.

– Прекрасна, умна и отважна, – проговорил Сандос почти беззвучно. Закашлявшись, он провел рукой по глазам.

– Только дурак не полюбил бы такую женщину, – аккуратно проговорил Эдвард Бер. – Некоторые священники очень жестко относятся к себе.

– Да, только дурак, – согласился Сандос и добавил: – но тогда я так не думал.

Удивительно говорить такие вещи, и Сандос, пожалуй, сам не ожидал от себя такого.

– Эд, а тебе никогда не казалась странной история Каина? Он делал свое жертвоприношение с подлинной верой. Почему Бог не принял его?

Сандос поднялся на ноги и, не оглядываясь, направился по длинной лестнице вниз к морю. Он превратился в крохотную фигурку на половине пути по пляжу к своей скале, когда Эдвард Бер осознал, что именно ему сказали.

Глава 26

Деревня Кашан и большой южный лес

Восемь недель после контакта

В ТУ НОЧЬ ЭНН ПРОСНУЛАСЬ, не понимая причины. И первая мысль, которую сопроводил выброс адреналина, заставивший ее широко распахнуть глаза, была о том, что Д. У. снова занемог, или же Месть Руна обрушилась на кого-то еще. Она прислушалась в расчете на какой-нибудь красноречивый звук, но услышала только негромкий храп Джорджа, забывшегося тяжелым, лишенным сновидений сном. Понимая, что не расслабится, пока не проверит всех и каждого, Энн вздохнула и подумала, что превратилась в полуприемную мать для компании очень странных детишек. Посему она влезла в одну из громадных теннисок Джимми и выбралась из палатки.

Первым делом она подошла к Д. У. и успокоенная перешла к Джимми, спавшему в другом углу. Потом с болезненным чувством посмотрела на пустые постели Марка и Софии и подумала, что если бы умела молиться, то отсутствие их не наполнило бы ее сердце такой беспомощной тревогой. Потом она увидела третье пустое ложе, но прежде чем душа ее успела дрогнуть, услышала шелест клавиш клавиатуры.

Пробравшись по каменной тропке, порадовавшей бы разве что горного козла, она заглянула в соседнее, принадлежавшее Айче помещение и увидела там своего любимого полуприемного сына, наподобие ученой гейши склонившегося над низким столиком и быстро набиравшего какой-то текст.

– Эмилио! – воскликнула она негромко. – Какого черта ты тут…

Тот только покачал головой и продолжил писать. Энн опустилась рядом с ним на подушку и принялась вслушиваться в ночные звуки. Судя по запаху, шел дождь, однако камни оставались сухими. Так, подумала она, заметив радиоприемник возле Эмилио, значит, я не одна маюсь.

Марк и София сообщили, что намереваются попробовать приземлиться. И после этого в эфире воцарилось тошнотворное молчание. Джимми считал, что слышать их не позволяла бушующая за горами гроза, но Джордж сказал, что буря исказила бы сигналы, но не заглушила их. Никто не произнес даже слова о том, что они могли разбиться.

Эмилио допечатал до конца свой текст, а потом закрыл файл, удовлетворенный тем, что утром сможет восстановить течение мыслей.

– Прости меня, Энн. В моей голове сразу звучали четыре языка, и если бы мы добавили пятый… – Пальцы его вспорхнули, а губы произвели некое подобие взрыва.

– И как все они у тебя там помещаются? – спросила она.

Зевнув, он потер лицо.

– Сам не знаю. Но забавно. Если я полностью понимаю разговор на арабском, амхарском или руанже или еще каком-нибудь, не пропуская слов и ничего не путая, то иногда вспоминаю его на испанском. И я забываю польский и инупиак.

– Это те, которыми тебе приходилось пользоваться на Аляске, между островом Чуук и Суданом, так?

Кивнув, он повалился на подушку, потирая глаза.

– Должно быть, я недостаточно хорошо усвоил их, потому что мне так не хотелось этого делать. Я так и не привык к холоду и темноте, и мне казалось, что мое образование пошло прахом. Казалось, что происходит такая глупость. – Отведя ладони от лица, он искоса посмотрел на Энн. – Трудно повиноваться, когда подозреваешь, что тобой руководят ослы.

Фыркнув, Энн подумала: мысль, недостойная святого.

– Но в Судане хотя бы было тепло.

– Не тепло. Жарко. Жарко даже для меня. Но к тому времени, когда я попал в Африку, освоение языков в полевых условиях лучше давалось мне. А кроме того… ну, профессиональная заинтересованность казалась мне тогда попросту тривиальной. – Сев, Эмилио уставился во тьму. – Это было ужасно, Энн. Времени не было ни на что другое, кроме того, чтобы накормить людей, попытаться сохранить жизнь младенцам. – Он передернул плечами. – До сих пор удивляюсь тому, что за тот год мне удалось овладеть тремя языками. Это произошло само собой. Я перестал ощущать себя лингвистом.

– И кем же ты видел себя тогда?

– Священником, – бесхитростно признался он. – Там я начал подлинно верить словам, сказанным при рукоположении: Tu es sacerdos in aeternum.

Ты священник навсегда, подумала Энн. И ныне, и во веки веков. Она посмотрела на его многогранное лицо: испанец, индеец, аравак, лингвист, священник, сын, возлюбленный, друг, святой.

– А теперь? – спросила она осторожно. – Какой ты теперь, Эмилио?

– Сонный. – Он ласково привлек ее к себе за шею и провел губами по волосам, распущенным на ночь, серебряно-золотым в свете походного фонаря.

Энн кивнула на приемник:

– Что-нибудь слышал?

– Я бы сказал, Энн. Громко и во всеуслышанье.

– Д. У. никогда не простит себе, если с ними обоими случится что-то плохое.

– Они вернутся.

– Почему ты так в этом уверен, горячая голова?

Он наизусть процитировал Второзаконие:

– «Вы видели собственными глазами, что сделал Бог ваш Господь».

– А я видела собственными глазами, на что способны человеческие создания…

– Ты видела что, – возразил Эмилио. – Но не почему! Вот где пребывает Бог, Энн. В «почему» в смысле.

Посмотрев на Энн, он понял ее скептицизм и сомнение. А в нем теснилась и цвела такая радость…

– Ну хорошо, – сказал он, – попробуем по-другому: вся поэзия заключается в почему.

– А если София и Марк прямо сейчас лежат посреди груды обломков? – потребовала ответа Энн. – Где в этом поэзия? Где Бог? Где была поэзия в смерти Алана, Эмилио?

– Это известно Богу, – произнес он, и в голосе его читалось одновременно и признание собственного поражения, и исповедание веры.

– Вот здесь, с моей точки зрения, все рушится! – воскликнула Энн. – С моей точки зрения, это не лезет ни в какие ворота: Богу всегда хвала, а сам он всегда ни при чем. Эта теологическая конфета не лезет мне в глотку. Или Бог командует всем – или нет. Что ты делал, Эмилио, когда умирали младенцы?

– Плакал, – честно признался он. – Иногда я думаю, что Богу нужны и наши слезы. – И после долгой паузы продолжил: – И пытался понять.

– А теперь? Ты понял? – Голос ее, пожалуй, наполняла мольба. И если бы он сказал, что понял, она поверила бы. Энн хотела, чтобы кто-то растолковал ей подобные вопросы, и она твердо знала, что разобраться в них среди всех известных ей людей может Эмилио Сандос. – Ты нашел поэзию в смерти детей?

– Нет, – сказал он наконец и поправился: – Пока еще нет. Поэзия бывает трагичной. И ее, возможно, труднее понять.

Усталая Энн поднялась на ноги, в конце концов была самая середина ночи, и собралась возвращаться в постель, но оглянулась и заметила знакомое выражение на его лице.

– Что? – потребовала она. – Так что же?

– Ничего. – Он пожал плечами, поскольку прекрасно знал свою уникальную паству. – Только если именно это мешает тебе уверовать, можешь последовать дальше и обвинять Бога всегда, когда это покажется тебе уместным.

На лицо Энн вползла медленная улыбка, и она с задумчивым видом опустилась рядом с ним на подушку.

– Что? – теперь спросил уже он. Энн ехидно улыбалась. – Что ты подумала?

– О, мне пришли в голову несколько комплиментов, которые я могла бы высказать Богу, – произнесла она сладким голосом и тут же зажала рот обеими руками, чтобы не расхохотаться.

– О Эмилио, дитя мое возлюбленное, – проговорила Энн из-под пальцев потусторонним и деланым голосом. – Верую, что ты овладел пригодной для меня теологией! И ты разрешаешь мне пользоваться ею, правда, Отче? Готов ли ты предстать в качестве сообщника?

– И до какой степени наглости ты собираешься дойти? – Эмилио попробовал осторожно усмехнуться, что у него не вышло, но тем не менее явно приободрился. – Я всего лишь священник! Может быть, тебе стоило бы обратиться к епископу или кому-то еще…

– Детский понос! – воскликнула она. – Только не смей теперь останавливать меня!

И, став перед Эмилио на колени, то и дело ударяя его в грудь, она разразилась последовательностью в возраставшей степени невежливых, полностью профанных и круто сформулированных мнений относительно страданий невинных детей, случаев их преждевременной смерти, о перспективах Кливленда в «Мировой серии» 2018 года, об упорном стоянии зла и о республиканцах из Техаса, вынужденных жить во Вселенной, в которой правит божество, дерзающее называть себя справедливым и всемогущим… А Эмилио с ходу, с помощью помпезных, напичканных латынью фраз превращал их в обыкновенные брюзгливые банальности. Скоро они, держась за руки, уже хохотали, словно безумные, веселье становилось все более бурным и вульгарным, и наконец Энн окончательно пробудила уже просыпавшегося Джорджа Эдвардса, вскрикнув:

– Эмилио, прекрати! У старых женщин слабый мочевой пузырь!

– Сандос, – завопил Джордж, – какого черта… что ты там делаешь с моей женой?

– У нас теологический диспут, мой дорогой, – пропела Энн сквозь приступы смеха, пытаясь отдышаться.

– Помилуй бог, нашли время!

– Мы работаем над теодицеей! – выкрикнул Эмилио. – И пока еще не дошли до Божественного воплощения.

Что снова уложило обоих наповал.

– Джордж, убей их обоих, – громким голосом порекомендовал Д. У. – Имеешь полное моральное право.

– Прекратите вы когда-нибудь этот кошачий концерт или нет? – выкрикнул Джимми, что по какой-то причине лишь заставило Энн и Эмилио еще сильнее расхохотаться.

– Эхо Нью-Йорка! – провозгласила Энн. – Приве-е-ет!

– Или не-е-ет! – добавил Эмилио, перегибаясь пополам.

– Ну ладно, действительно раскричались. Может быть, я попробую еще раз заняться этой религией, – уже негромко проговорила Энн, утирая глаза после очистительного смеха и чуть задыхаясь. – Как, по-твоему, сумеет Бог переварить мои обличения?

Утомленный и счастливый Эмилио откинулся на подушку.

– Энн, – проговорил он, подложив руки под голову. – Думаю, Бог обрадуется, когда ты вернешься к нему.

* * *

ПЕРЕД АВАРИЕЙ МАРК РОБИШО успел подумать: «Merde, Отец-настоятель будет в ярости».

А ведь все казалось в порядке. Взлетная дорожка сверху выглядела вполне четкой, а листва – сочной и мягкой. Он полагал, что корни надежно свяжут почву, и колеса самолетика не увязнут. Во время обучения Софии приходилось садиться на самых разнообразных почвах, и она была уверена в том, что справится и здесь. Так что они решили заходить на посадку.

Но и Марк, и София не учли наличия лиан, которые одеревенели, как виноградные лозы, и вместо того чтобы порваться от прикосновения колес, вцепились в них железной хваткой и развернули самолетик носом вниз, внезапная остановка швырнула их обоих вперед на пристежные ремни. Сидевший на переднем сиденье Марк с ужасом увидел перед собой приближающуюся землю, однако он потерял сознание еще до того, как самолетик рассыпался в воздухе: страховочные ремни сломали его раму, когда тела людей бросило вперед.

Он не имел представления о том, насколько долго пролежал, ничего не ощущая. Разбились они при дневном свете. Теперь на небе были видны обе луны. Какое-то время он просто лежал, концентрируя свои мысли на конечностях и боли в груди, пытаясь оценить серьезность полученных травм. Он не ощущал ног, сердце его колотилось, и Марк с ужасом подумал, что сломал позвоночник. Однако, осторожно повернув голову, он понял, что во время аварии Софию бросило на него, и онемение стало следствием затрудненного кровообращения.

Лицо ее покрывала кровь, однако София дышала. Марк осторожно выбрался из-под нее, стараясь не пошевелить тело, вспоминая при этом все апокалиптические подробности сложных переломов, в которые их посвятила Энн. Высвобождая ноги, он аккуратно повернул ее голову и, заботясь о спутнице, на какое-то мгновение забыл о собственных травмах. И когда встал на колени, понял, что тяжелых повреждений у него нет, в противном случае боль была бы много сильнее.

Он задрал вверх рубашку, чтобы посмотреть, почему же так болит грудь, и в лунном свете увидел точный отпечаток ремней безопасности, местами содравших кожу, а местами оставивших уродливые синяки. Тут Марк едва не отключился снова, однако, посидев несколько минут с опущенной вниз головой, почувствовал себя лучше. После чего он посмотрел на Софию и принялся убирать полые трубки, растяжки и полимерную пленку, оставшуюся от самолетика. Когда вокруг нее не осталось никаких обломков, Марк стал на ноги, добрался до посадочного катера, отпер дверь грузового отсека и включил внутреннее освещение. Когда глаза его приспособились к свету, он нашел ящик с аптечкой первой помощи, аварийный комплект теплоизолированных одеял и вернулся с ними к Софии.

Во все проведенные рядом месяцы Марк держался на расстоянии от Софии Мендес, полагая ее холодной, возмутительно самодостаточной и почти неженственной особой, однако от физической красоты ее у него подчас перехватывало дыхание, и он никогда не позволял себе по-дружески привлечь ее к себе, ощутить руками красоту ее тела даже на бумаге – на благопристойном расстоянии.

И вот теперь он стоял на коленях возле нее. Прошу прощения, мадемуазель, подумал он, и с той мерой бесстрастности, которую мог чувствовать, еще не придя в себя после перенесенного потрясения, принялся искать на ее руках и ногах следы переломов и порезов. Торс ее вне сомнения претерпел такие же повреждения, как и его собственный, однако по целому ряду причин он не мог позволить себе ощупать ее, чтобы определить, нет ли у нее сломанных ребер или ушибов внутренних органов. В любом случае он ничем не мог помочь Софии. Он расстелил одно одеяло, перенес ее на него, надежно укрыл вторым, после чего отправился к ручью за водой.

Вернувшись, он увлажнил салфетку из аптечки первой помощи и начал стирать с ее лица запекшуюся и свежую кровь. В процессе он обнаружил источник крови – рассечение под волосами. Преодолевая дурноту, которую вызвал у него вид крови, Марк заставил себя ощупать края пореза. Полной уверенности у него не было, однако вмятины в черепе он не заметил. Сконцентрировавшись на самом занятии, он заметил, что глаза Софии открылись только после того, как услышал:

– Если вы крестили меня, у вас будет уйма хлопот, Робишо.

– Mon Dieu! – воскликнул он, отскакивая от нее, при этом опрокинув ведерко воды и выронив из руки салфетку.

Последующие несколько минут Софии довелось стать свидетельницей излияния вулканических галльских эмоций. Она владела классическим французским, и диалект, на котором разговаривал Робишо, находился за пределами ее понимания, даже когда француз не был испуган до полусмерти. Тем не менее она сумела понять, что реакция его колеблется между облегчением и гневом.

– Простите, что я испугала вас, – произнесла София, когда словоизвержение начало затухать.

Робишо поднял руку, судорожно глотнул и, по-прежнему задыхаясь, выдавил:

– De rien[78]. – Прошло еще какое-то мгновение, прежде чем он сумел заговорить по-английски: – Умоляю вас, мадемуазель. Никогда больше не поступайте со мной подобным образом.

– Попробую, но сомневаюсь в том, что ситуация может повториться, – сухо проговорила она. – Я ранена? А вы?

– Насколько я могу судить, мы получили синяки и порезы, но переломов нет. А как вы себя чувствуете, мадемуазель? – Марк на мгновение задрал рубашку на животе, показывая синяки, оставленные ремнями. – Нас с огромной силой бросило вперед. Нет ли у вас перелома ребер?

София шевельнулась под одеялом, и он заметил на ее лице непривычную растерянную гримасу.

– У меня все тело болит, – призналась она. – И еще голова болит. Очень сильно. Но это все.

Марк вяло махнул рукой в сторону обломков самолетика.

– Либо мы с вами любимы Богом, либо просто везунчики.

Чуть приподнявшись, она посмотрела на останки самолетика.

– Похоже, что Бог не симпатизирует сверхлегким аэропланам. Чего не скажешь, однако, о Д. У. Ярброу. Он будет в гневе.

Марк в знак согласия воздел глаза к небу. Посмотрев на обломки, София поняла, что разрушение летательного аппарата спасло им жизнь; рама его как раз была рассчитана на то, чтобы разлететься на части при крушении и поглотить энергию удара. Ощутив легкое головокружение, она откинулась на спину и начала прикидывать время, прошедшее после аварии.

– Марк, а радио работает? Наши, конечно, волнуются.

Всплеснув руками, Робишо что-то пробормотал по-французски, направился к груде обломков и начал без успеха перебирать их. Ветер набирал силу, и лоскуты полимерной пленки хлопали под его порывами.

– Робишо, оставьте! – окликнула его София. – Передатчик есть в посадочном катере.

Прислушиваясь к своему телу, она осторожно села. Суставы, мышцы и кости скрипели. Но не вопили от боли. Выбравшись из-под одеяла, она отвела вперед ворот блузки и посмотрела вниз.

– Роскошная цветовая гамма, – отметила она, – такая же, как у вас.

– С учетом различий в топографии местности, – произнес священник с тенью улыбки. Вернувшись, он, пожалуй, слишком быстро осел на землю возле нее, и повесил голову. Спустя несколько мгновений Марк произнес: – Я, конечно, опираюсь на общие соображения, а не на непосредственное наблюдение.

– Марк, – сухим тоном проговорила София, – на тот случай, если нам суждено попасть в новую авиакатастрофу, заранее прошу вас, не стесняйтесь убедиться в том, что мои ребра целы. Скромность едва ли уместна в критических медицинских ситуациях.

Кажется, он покраснел. Впрочем, судить было трудно в оранжевом свете походного фонаря. Над головами их прокатился раскат грома, София посмотрела на гнущиеся под порывами ветра деревья.

– Надо вернуться в посадочный катер.

Подхватив одеяла и аптечку, посвечивая под ноги фонарем, время от времени шипя от боли, они забрались в дверь трюма, располагавшуюся по левому борту, ветер дул справа, поэтому они оставили дверь открытой, чтобы следить за игрой молний. Поначалу ливень был очень сильным, однако довольно скоро успокоился, и громкая дробь капель по обшивке катера даже успокаивала.

– Итак, вы это сделали, – проговорила София, когда шум дождя поутих.

– Пардон? – Вопрос явно озадачил Марка.

– Значит, вы все-таки крестили меня?

– Что? – вознегодовал он. – Нет, конечно же, нет.

– Приятно слышать, – проговорила находившаяся в легком недоумении София. Будь на месте Марка Сандос, она продолжила бы шутку. Чего еще можно ждать от миссионера, сказала бы она ему. Однако ей было непонятно, как обращаться с Марком, которого авария взволновала чрезвычайно. Сама она в общем и целом находилась в удивительно хорошем расположении духа. – А разве вы не должны были это сделать?

– Абсолютно нет. Это было бы совершенно неэтично.

Во время разговора он показался ей более спокойным и не таким рассеянным, поэтому она решила продолжить:

– Но если бы я умирала, разве долг не обязывал вас попытаться спасти мою душу?

– Сейчас не семнадцатый век, мадемуазель. И мы не рыщем повсюду, пытаясь выхватить души умирающих язычников из пасти ада, – произнес Марк с некоторым раздражением. – Если бы вы раньше говорили, что искренне намереваетесь принять крещение, но не прошли наставления в вере, я бы крестил вас из уважения к высказанному намерению. Или если бы вы вернулись в сознание и потребовали крестить вас, я исполнил бы ваше желание. Но без вашего согласия? Без заранее высказанного намерения? Никогда.

Он по-прежнему был расстроен, однако держался увереннее и даже неторопливо поднялся на ноги, покряхтывая от боли. Подойдя к монитору, он вызвал фотографическую карту местности, отделявшей их от деревни Кашан.

– Топать домой придется долго.

И обернулся на ее грудной смешок. Разукрашенное наполовину отмытой кровью и понемногу наливавшимися краской синяками прекрасное сефардское лицо оставалось спокойным и сосредоточенным, однако, окинув трюм смеющимися глазами, София Мендес спросила, изогнув дугой бровь:

– Зачем идти, когда можно лететь?

* * *

ПОТОМ ОНИ УСТРОИЛИСЬ СПАТЬ и проснулись поздно, ощущая, как ноет тело и болят ссадины и раны. Впрочем, сознание того, что они живы, и солнечный свет немедленно ободрили их. Позавтракав тем, что нашлось в катере, они занялись делами. София принялась заново знакомиться с летательным аппаратом, тренируя взлет и посадку на имитаторе. Марк же совершил короткий обход леса, который изучал во время первых недель, проведенных на Ракхате, отмечая изменения жизненных форм, которые можно было объяснить переменой времени года. Кроме того, он сходил к могиле Алана Пейса, прибрал ее и недолго помолился.

Ближе к полудню София неловко выбралась из катера и подошла к нему.

– Приготовьтесь, через два часа вылетаем.

Марк резко выпрямился. Движение оказалось ошибкой, он застонал, но спросил:

– А вы с нашими связались?

– О боже мой! Они-то уже похоронили нас, – в ужасе воскликнула София. – Вчера я как раз собиралась разбудить их, а потом совершенно забыла. Ой, Марк, они, наверное, в отчаянии!

Марк еще не видел ее хотя бы слегка взволнованной. Подобная реакция вернула в его глазах этой женщине человеческий облик, и он решил, что она очень нравится ему.

– София, – проговорил он, старательно воспроизводя ее собственную сухую вчерашнюю интонацию, – когда мы с вами в следующий раз попадем в авиакатастрофу, уверен, что вы вспомните, что следует в первую очередь сообщить по радио о том, что мы живы. В конце концов, мы не можем считать себя профессионалами в деле выживания. Некоторые ошибки неизбежны.

– Наверное, я была вчера потрясена в большей степени, чем мне казалось. – София покачала головой. – Пойдемте. Лучше поздно, чем никогда.

Они вернулись в катер и попытались связаться с Кашаном, однако эфир молчал.

– Связи нет, – разочарованным тоном сказала София. Настала одна из досадных пауз, вызванных расположением спутников планеты. – Всего четыре часа назад мы могли бы передать свой сигнал.

– Что ж, скоро вернемся домой, как восставшие из мертвых! – бодрым голосом произнес Марк и с интонацией заговорщика добавил: – Как знать, может, Отец-настоятель от радости не заметит, что мы разнесли вдребезги его любимый самолетик.

Отослав Марка обратно к его растениям, София начала интенсивную предстартовую проверку. Потенциальных опасностей насчитывалась сотня: гнезда зеленой мелочи в двигателях, клубки ричардниксонов в шасси, всякая подлая мелюзга, забившаяся внутрь электронных приборов. И наконец, в меру собственных возможностей убедившись в том, что катер способен летать, перешла в грузовой трюм и оттуда позвала Робишо:

– Я намереваюсь запустить двигатель, а потом взлететь, чтобы опробовать свои навыки. Хотите прокатиться или вам на сегодня уже достаточно переживаний?

– Пожалуй, предпочту остаться на земле и собирать образцы.

Если бы это сказал ей Сандос, она ответила бы ему: что, слабо? А Марку она улыбнулась:

– Вернусь через полчаса.

Он помог ей закрыть дверь в трюм, а затем отошел на опушку – подальше от реактивной струи. Повернувшись, он заметил Софию через окно кокпита: кривясь от боли, она застегивала стропы на своем таком же избитом, как и его собственное, теле. Она посмотрела на него, и, подняв соединенные руки над головой, он пожелал ей удачи. Она кивнула и начала предстартовый отсчет.

* * *

ТАКОГО ОПЫТНОГО БОЕВОГО ПИЛОТА, как Д. У. Ярброу, слова «пропал без вести» всегда повергали в откровенный и нескрываемый ужас. Самолеты, случалось, разбивались, и ты не знал, где и почему. Шансы бывали известны, но правда – никогда. И следующий твой ход всегда был связан с кошмарным риском. Что делать: посылать других летчиков на выручку с призрачной надеждой на спасение пилота или сразу признать вполне реальный прискорбный исход? В каждом случае приходилось платить собственную цену.

Д. У. не принадлежал к тем, кто стал бы хлестать себя узловатыми плетями сожалений и напрасных укоризн. Тем не менее он уже всем сердцем жалел о том, что поддался на уговоры и отпустил Софию и Марка. Надо было подождать, а потом слетать самому, почувствовав себя в состоянии сделать это.

Шли часы, от них не было ни слова, и Д. У. оставалось только утешаться самым вздорным из возможных утешений: дескать, вчера это показалось ему хорошим вариантом. В лучшем случае оставалось надеяться на то, что они разбились возле катера. Они могли выжить, они могли получить тяжелые травмы, не позволяющие идти. На поход к ним, живым или мертвым, по незнакомой местности требовалось не меньше недели. Удачного решения ситуации не существовало. Он понимал, что не успел достаточно поправиться для того, чтобы предпринять такой пеший поход. Вероятно, им потребуется помощь Энн, однако отправлять ее в такой путь он не хотел. Эмилио стал хорошим фельдшером, он крепок, но невелик ростом. Лучше послать Джимми, освоившего первую помощь почти так же хорошо, как Эмилио. Если Марк или София переживут те семь или восемь дней, которые потребуются для того, чтобы добраться до них, то, скорее всего, они переживут и еще один день без квалифицированной медицинской помощи. Итак, пойдут Джимми, человек рослый, и Джордж, человек крепкий, к тому же успешно пилотировавший катер во время последнего полета к астероиду. Hадо будет сказать, чтобы Джордж переправил уцелевших на «Стеллу Марис», оставил с ними Джимми и заправился топливом, после чего он мог перелететь в Кашан за Энн. Подобная схема лишит миссию свободы передвижения. Они смогут совершить только три полета, но другого варианта не оставалось.

Дрянь какая, подумал он. Если оба они тяжело ранены и на них нападет космическая болезнь, тогда в невесомости им будет хуже. Тяжело вздохнув, Д. У. уже собрался было обратиться к Энн за консультацией по поводу медицинских аспектов аварии, когда все они услышали удивительный раскат грома. Обычно в таких ситуациях, когда начиналась гроза, за громом начинался ровный стук капель по камням террас, и река внизу вскипала бурлением и шумом от прихлынувшей воды.

– Это катер, – сказал Эмилио.

Хорошо бы, первым делом подумал Д. У. И тут сердце его дрогнуло: Эмилио мог оказаться прав. Поднявшись на ноги, содрогаясь от холода, он вышел наружу.

– О Боже, – молился он, вглядываясь в небо. – Это же не катер. Прошу Тебя, скажи: это не катер.

Вслушавшись внимательнее, он с двойственным чувством узнал голос двигателя.

Все прочие со взволнованными и радостными криками окружили Д. У. Он последовал за ними наверх по скользким от дождя каменным дорожкам, Джимми прыжками взлетал на вершину, Джордж бежал следом за ним. И с замиранием сердца Д. У. внимал торжествующему голосу поднимавшегося впереди всех Эмилио, выкрикивавшего: «Ну я же говорил… я же говорил вам, маловеры…» и веселому говорку Энн, твердившей: «Вот, вот, Deus как всегда vult!» Щурясь под проливным дождем, он тащился следом за ликующей и восторженной вереницей, не ощущая еще в себе должных сил после болезни, нуждаясь в паузе, прежде чем сообщить о постигшем их несчастье всем остальным.

Когда Д. У. увидел катер, Джимми уже открыл грузовой люк и помогал Софии сойти вниз. Марк спустился на землю самостоятельно.

Даже издалека Д. У. видел почерневшие впадины глаз, опухшие лица и болезненную скованность, с которой двигались София и Марк. Ну почему они не подождали? Почему не запросили инструкций по радио? Он предупредил бы их! Потом, не желая винить других, Д. У. спросил себя о том, почему не сумел предвидеть этого. Он предполагал, что они или сразу вернутся назад, если посадочная полоса покажется им слишком опасной, или благополучно сядут. Измученный и больной, он даже не подумал о том, что София может прилететь назад в катере, если сверхлегкий самолетик разобьется.

Заметив его, София направилась к нему, оставив за спиной всех прочих, мокрое лицо ее, побледневшее от боли, которую она преодолевала, блестело, авария, по всей видимости, была жуткой. Как она прекрасна, подумал Д. У. И какую отвагу проявила, сделав то, что пришлось сделать. Логичная девушка София, отважная девушка София: сочетание ума и крепости духа. И Джордж тоже молодец. Как бесстрашно он вычерчивал бочки и петли, не подозревая, на какой тонкой веревочке висят их жизни. Не слабость наша, но сила подвела нас, размышлял Д. У., стараясь найти способ смягчить удар – для Софии, для Джорджа, для всех остальных.

– Вот, – сказала София, подходя к нему с широкой улыбкой, – вот мы и вернулись, как пророк Илия на огненной колеснице!

Он протянул руки и обнял ее, однако болезненное прикосновение к разбитому телу невольно заставило ее скривиться и тут же отодвинуться, после чего София начала описывать ему аварию, как пилот пилоту, сыпля слова с безумной быстротой человека, обманувшего саму смерть. Все остальные окружили их, внимая повествованию. Наконец, когда дождь начал утихать и когда София выговорилась, Д. У. заметил, что она по его внешнему виду догадалась о том, что дела их плохи.

– В чем дело? – спросила она. – Что случилось?

Он посмотрел на Джорджа, а потом на дочь, которую никогда не надеялся обрести.

Оставался самый малый шанс. Если она не гнала катер. Если бы сразу полетела в Кашан. Если бы дул попутный ветер. Если бы Бог был на их стороне.

– София, я виноват! Ответственность лежит целиком на мне. Я должен был предупредить тебя…

– Что? – Она встревожилась. – О чем предупредить?

– София, дорогая моя, – аккуратно проговорил он, когда тянуть с признанием было невозможно. – Сколько у тебя осталось горючего?

Наступило долгое молчание. А потом она прикрыла лицо руками и побледнела… даже под синяками. Д. У. привлек ее к себе, с такой любовью, с какой не любил еще ни одного человека. Остальные все поняли: улететь с Ракхата они более не могли.

Джимми первым пришел в себя.

– София, – проговорил он негромко, почти на ухо ей. – София, посмотрите на меня.

Отреагировав на спокойный тон, она подняла на него глаза, теперь опухшие не только от синяков. Сотрясаясь всем телом, глотая слезы, не оставляя объятий Д. У., она посмотрела в чистые голубые глаза, глубоко сидящие на лице, которое в лучшем случае можно было назвать невзрачным, обрамленным теперь комичными завитками мокрых рыжих волос.

– София, – проговорил Джимми полным уверенности голосом, спокойно глядя на нее. – У нас здесь есть все необходимое для жизни. У нас здесь есть все, что нам нужно. Добро пожаловать домой, София.

Сдав ее на попечение Джимми, Д. У. опустился прямо на мокрую землю, в то время как София, рыдавшая теперь уже по другой причине, покоилась в объятии длинных рук. Окружавшие их члены миссии также оправлялись от потрясения, Джордж напоминал Софии о своей доле вины, Энн и Эмилио уже вовсю обыгрывали вопрос о предоставлении им прав резидентов и о том, куда должны инопланетяне обращаться для получения «гринкарт», Марк уверял ее в том, что такова, значит, Господня воля.

«Боже, – молился Д. У. Ярброу, – вот перед Тобой горстка бесхвостых приматов, возможно, лучшая из всего того, что может предложить Твоя Вселенная. Надеюсь, что Ты горд ими. А я уж горд до чертиков».

Окруженный растениями с бледно-синей и сиреневой листвой, внимая своим спутникам, сплотившимся и соединившимся, Д. У. оперся за спиной руками в грязь и откинул назад голову, подставив лицо дождю. Возможно, Марк прав, подумал он. И все идет так, как надо, как и должно быть.

Когда они ушли от дождя вниз под крышу, Энн приступила к действиям и занялась обследованием Марка и Софии, подтвердив сделанную Марком непрофессиональную оценку состояния обоих, она проинформировала Д. У. о том, что выглядит он ужасно. Джордж, Эмилио и Джимми помогли ей до сумерек высушить, согреть, накормить и уложить в постель всех троих полуинвалидов. Когда стало понятно, что он ничем более не может помочь Энн, Джордж Эдвардс отнес свой планшет в пустующую пещеру Айчи. Энн проводила его взглядом. Когда все необходимое было сделано, она отправилась к мужу, опустилась позади него на колени и начала массировать затылок и шею, после чего обняла за плечи и пересела поближе. Заметив это, Джордж улыбнулся жене, поцеловал ее и без лишних слов вернулся к работе.

Прожитые вместе четыре с половиной десятилетия способствовали их безоговорочному доверию друг другу. Их брак был союзом компетентных и равных друзей, редко обращавшихся друг к другу за помощью или услугой. Энн привыкла к реакции Джорджа на кризисы: не паниковать, разобрать проблему на части, развернуть случившееся в лучшую сторону. Но знала она и о том, что над его рабочим столом много лет провисел плакат с любимой формулировкой принципа Дилберта: «Каждый инженер должен стремиться уйти в отставку, не обременив свою совесть крупной катастрофой». И теперь не признаться в нарушении этого принципа было невозможно. В случившемся несчастье в существенной мере был виноват именно он.

По мнению Джорджа, особой вины Д. У. и Софии в том, что катер остался без необходимого для возвращения запаса горючего, не было. София использовала горючее разумным образом. А вот он, Джордж, впал в глупое и безрассудное самолюбование, желание блеснуть в воздухе перед Д. У. маневрами, которые он освоил на имитаторе, забыв про допустимую норму расхода. Посему он постарался убедить всех и каждого в том, что в нынешнем их положении виноват именно он, Джордж, а не София. Что же касается Д. У., не предвидевшего несчастья и не предупредившего Софию, Джордж указал, что никто вовремя не заметил этой опасности.

– Наш общий IQ здесь превышает тысячу единиц, – сообщил он Ярброу, пока оба они спускались к своему помещению, – и никто из нас вместе и по отдельности не предвидел такого исхода. Так что прекратите себя бичевать.

Инженеры, напортачив, не бегут к исповеди, они ищут выход из положения. И теперь Энн наблюдала, как Джордж справляется со своим страхом и чувством вины, перебирая инженерские четки: проводя расчет за расчетом для разных значений веса катера, сопротивления среды, подъемной силы, тяги, доминирующих ветров, их высоты над уровнем моря, кориолисовой силы на этой широте планеты, расстояния до «Стеллы Марис» при ее максимальном приближении. Она понимала, что таким образом он пытается попросить прощения у остальных или загладить свой грех.

Джимми оставался возле Софии до тех пор, пока она не уснула, но сразу же после этого присоединился к Энн и Джорджу. Эмилио принес всем кофе, а потом сел чуть поодаль, с непроницаемым и отсутствующим выражением на лице, пока Джимми и Джордж просчитывали варианты. Какой вес можно сэкономить, если выбросить из катера все несущественное оборудование? Если пилотировать будет кто-то один? Кто именно? Д. У. намного опытнее всех, однако весит он почти в два раза больше, чем София. Что будет, если они переведут «Стеллу Марис» на более выгодную орбиту? И насколько трудно сделать это дистанционно – при управлении с поверхности планеты? Можно ли перепрограммировать двигатель катера так, чтобы выжать из остатков топлива больше мощности?

Полученный через несколько часов результат был столь же ясен, сколько и предсказуем: закон Мерфи[79] сохранял свою силу и на Ракхате. Самые выгодные для землян оценки попадали разве что в область неопределенности. При попутном ветре, при минимальном весе катера, при нахождении за пультом управления Софии все равно следовало перевести «Стеллу Марис» на более низкую орбиту.

– Можно, конечно, все это обсудить с Д. У., когда он проснется, но едва ли это что-то даст. – Джимми прислонился головой к стене и вытянул перед собой длинные ноги. – Астероид летает, как свинья, а не как птичка. Отправить его на дно потенциальной ямы не составит никакого труда.

– И тогда Ракхат ждет участь динозавров? – Энн обхватила руками колени и припала к ним подбородком. – Ничего хорошего. Перспектива не стоит трудов.

– Каких динозавров? – спросил Эмилио, впервые нарушив молчание.

– Считается, что вымирание динозавров лучше всего объясняется падением на Землю огромного астероида, – сказала Энн. – Он изменил климат, истребил высших потребителей в пищевой цепи.

Эмилио поднял руку.

– Конечно. Это всем известно. Простите, но я совсем не вслушивался в разговор. То есть вы хотите сказать, что, если «Стелла Марис» упадет на Ракхат, она погубит планету?

– Нет. Ситуация не настолько трагична, – проговорил Джордж. – Выходя на орбиту, мы погасили существенную часть скорости астероида. Если наш корабль упадет в океан, он не вызовет существенного ущерба. Возникнет приливная волна, однако она не сможет погубить всю экосистему.

– Сомневаюсь, что с нашей стороны этично рисковать даже приливной волной, – негромко проговорил Эмилио.

– Нас всего семеро. Против населения всего океанского побережья.

– К тому же я не уверен, что нам удастся найти более выгодную для нас орбиту, даже рискуя падением в океан, – проговорил Джимми. – Может быть, и удастся, но, скорее всего, мы попадем в очень узкий орбитальный коридор.

– Итак, мальчишки и девчонки, мне очень жаль, но при восьми шансах против одного, мы крепко вляпались. – Джордж потер ладонями лицо и, пожав плечами, принялся сохранять свои вычисления, чтобы потом показать их Д. У. – Можно еще отправить радиограмму домой, однако они получат наше сообщение только через четыре года, еще два или три года уйдет на комплектование корабля, еще семнадцать лет уйдет на дорогу сюда. – Младшие из нас еще могут увидеть дом. Хотя бы что-то.

– Все же какое-то пространство для маневра у нас еще есть, так что положение могло быть и еще хуже, – деловым тоном произнес Джимми, взяв в руки перечни припасов и оборудования, составленные для Джорджа и Д. У. перед последним полетом на планету с астероида. – Мы рассчитывали иметь годовой запас продовольствия и привезли сюда все оборудование, которое в принципе может потребоваться нам. В списке Марка есть семена. Мы можем выжить на местной еде, но если мы сумеем разбить здесь садик, который не смоет этот бесконечный дождь, то у нас появится и собственная еда. На мой взгляд, мы справимся.

Джордж вдруг выпрямился:

– А знаете, у нас есть возможность изготовить необходимое топливо. Мы же совершенно уверены в том, что Поющие разбираются в химии, так? – проговорил он, оглянувшись по сторонам. – Возможно, мы сумеем что-то придумать после того, как познакомимся с ними.

Это предположение действительно давало надежду. Джимми и Энн переглянулись между собой и дружно посмотрели на Джорджа, словно бы получившего отсрочку исполнения смертного приговора. Он уже снова погрузился в работу, разыскивая файлы, касающиеся компонентов топлива.

– А сколько может без обслуживания проработать труба Уолвертона? – спросила Энн у Джорджа.

Он посмотрел на нее:

– Она настроена так, чтобы быть самоподдерживающейся, однако, по грубой оценке, за год мы потеряем примерно двадцать процентов растений. Марку лучше знать. Теперь нас всего семеро, так что потребность в кислороде тоже уменьшилась. Если мы сможем изготовить топливо хотя бы на один полет вверх, тогда Марк или я сможем слетать туда и привести все в порядок перед тем, как забирать всех вас отсюда. Кроме того, как мне теперь кажется, мы можем заменить часть земных растений местными. – Он заметно приободрился. Теперь у миссии появилась надежда на спасение.

– А до тех пор, – с умеренным оптимизмом проговорил Джимми, – мы можем пользоваться оборудованием «Стеллы Марис». В нашем распоряжении остается бортовой компьютер и радиопередатчики.

Он посмотрел на Сандоса, практически молчавшего во время всего обсуждения.

Эмилио погрузился в собственные размышления, однако все-таки следил за ходом разговора, хотя и пропускал мимо ушей результаты расчетов. Вдруг, поежившись, он сосредоточился.

– На мой взгляд, миссия не претерпела ущерба. Мы явились сюда, чтобы учиться, и по-прежнему можем отсылать на Землю результаты своих трудов.

Его лицо вроде бы улыбалось, но глаза оставались невозмутимыми.

– Как ты сказал, все, что нам нужно, и все, кто нам дорог, находятся здесь.

– Да и веточки эти не настолько уж плохи, – решительным тоном проговорила Энн. – Я даже могу полюбить их.

– И потом, – произнес Джордж, – возможно, я все-таки вытащил кролика из этой шляпы.

* * *

СОФИЯ МЕНДЕС ПРОБУДИЛАСЬ часов через двенадцать в состоянии полной дезориентации. По какой-то причине ей снился Пуэрто-Рико, который она опознала скорее по ласковому воздуху, чем по каким-то географическим признакам. Сон наполняла музыка, и она спросила: «Не влетит ли кому-то за песни?» Но Алан Пейс ответил ей: «Нет, если ты принесешь цветы», – что не лезло ни в какие ворота даже во сне.

Когда она открыла глаза, ей пришлось потратить несколько мгновений на то, чтобы сообразить, где и почему находится, после чего все мышцы и суставы дружным хором начали укорять ее за все горести, перенесенные ими за последние два дня. Лежа не шевелясь, ощущая боль более остро, чем было вчера утром в лесу, она попыталась понять, почему ей приснился именно Пуэрто-Рико. Неподалеку кто-то варил sofrito, и она ощущала землистый запах бобов. Музыка также была настоящей, ее транслировали удаленно из библиотеки «Стеллы Марис». Она вспомнила, что руна не было дома и они могли без опасений слушать музыку. Она села, двигаясь с бесконечной осторожностью, и вздрогнула, когда сидевший рядом Джимми Куинн объявил:

– Спящая красавица пробудилась!

Первым в помещение заглянул Д. У., уставившийся на нее с открытым ртом.

– Уж и не думал, что доживу до сегодняшнего дня, но вы, Мендес, выглядите как пятнадцать миль плохой дороги. Как вы себя чувствуете?

– Еще хуже, – ответила она, – а как Марк?

– Окровавлен, но несгибаем, – отозвался с террасы Марк. – Так что не в состоянии войти внутрь и пожелать вам доброго утра, мадемуазель.

– Боже, дитя мое, восхищена твоим мочевым пузырем, – вступила в разговор Энн. – Позволь мне проводить тебя на ближайший речной бережок. Ты можешь идти или надо пригласить частное такси мистера Куинна, чтобы он подбросил тебя?

София нерешительно спустила ноги с невысокой походной постели и задержалась в этой позе на несколько минут, чтобы голова перестала кружиться. Джимми поднялся на ноги и, наклонившись, подал ей руку, которой она воспользовалась.

– Похоже, что я еще раз побывала в авиакатастрофе, – проговорила она, искренне не понимая, как можно рассыпаться на отдельные части, ничего, в сущности, не сломав. Полусогнувшись она сделала несколько неловких шагов, застонала, рассмеялась и тут же пожалела об этом, ощутив острую боль в груди. – Это ужасно.

Явился Джордж. В качестве ветерана многих проигранных сражений с принципиально неподвижными, таких как, скажем, планеты, объектами он с пониманием оценил ее неловкую походку и проинформировал:

– Хуже всего бывает на третий день.

Согнувшись в пояснице, словно старуха, она остановилась и пристально посмотрела на доброхота:

– И за какой день прикажете мне считать сегодняшний – за второй или за третий?

Он сочувственно усмехнулся:

– Завтрашний день покажет.

София возвела к небу глаза, должно быть, оставшиеся единственной частью тела, которой она могла безболезненно пошевелить, и неспешно направилась на террасу, пользуясь рукой Джимми, словно костылем. Тут они с Марком встретились взглядами, однако он оказался еще более неподвижным, синяки не позволяли ему даже улыбнуться.

– Робишо, вы выглядите совершенно жутко, – с подлинным ужасом произнесла она.

– Спасибо за комплимент. И вы тоже.

– Джордж обдумывает новый бизнес-проект, – с самым невозмутимым видом проговорил Эмилио. – Нам надо строить кафедральный собор. Мы можем предоставить вам с Марком выгодную работу – в качестве пары горгулий. – Он поднял кофейник. – Подумайте, Мендес: выгодная перспектива.

– Не уверена в том, что она привлекает меня достаточным образом. – София с сомнением посмотрела на длинную тропку до берега реки.

Джимми, все это время не отводивший от нее своих голубых глаз, заметил ее взгляд. За последние сутки он уже однажды нес ее на руках, и этого было, с его точки зрения, достаточно, ибо он мог надеяться только на дружбу.

– Марка я относил вниз, – произнес он как бы кстати.

– Действительно, Мендес, – заверил Эмилио, улыбаясь, но глядя на нее непроницаемыми глазами.

София могла бы пожать плечами, однако учитывая то, как она себя чувствовала стоя, движение это не сулило ей ничего хорошего.

– Ну, хорошо. Значит, у вас есть еще один клиент, мистер Куинн.

И он взял ее на руки так, как будто бы брал ребенка.

* * *

ПОСЛЕДУЮЩИЕ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ они просто отдыхали поодиночке, пытаясь приспособиться к ситуации, пытаясь научиться сдерживать и взлеты надежды, и падения духа, пытаясь превратить в смирение былой оптимизм.

Кроме того, им следовало собраться с духом перед началом нового этапа своей жизни на Ракхате. Колоссальная работа, совершенная ими за последние несколько лет, и случившаяся беда взяли свое; все они находились теперь едва ли не на самой грани умственного и эмоционального переутомления, о чем не подозревал никто, кроме Эмилио. Все остальные в то или другое время оставили родную страну вместе с родным для себя языком; всем остальным приходилось приспосабливаться к чуждой для себя культуре, и тем не менее все они оставались в рамках всемирной интернациональной культуры, основанной на науке и технике.

И только Эмилио неоднократно приходилось выживать в совершенно непривычных условиях, не имея при этом никаких других ресурсов, кроме собственной стойкости и интеллекта, поэтому он знал, каких усилий от человека требует эта стойкость.

Так что он радовался передышке, видел в ней дар и благодарил за него Бога. Марк и София много спали. Д. У. тоже. Энн опасалась, что Ярброу подхватил какого-то кишечного паразита. Его не оставляли периодические приступы диареи, общая слабость и вселяющее тревогу отсутствие аппетита. Теперь она могла пользоваться антипаразитарными средствами широкого профиля из хранившихся на катере запасов и начала давать ему эти лекарства, надеясь на то, что средства, уничтожавшие глистов дома, подействуют и на неведомого паразита, подтачивавшего его силы на чужой планете. Она внимательно следила за всеми, однако до сих пор подобные симптомы наблюдались только у Д. У.

Джордж пребывал в унынии. Но утешался работой над графическим представлением формулы топлива катера, в расчете на то, что, когда они наконец вступят в контакт с жителями городов, среди них найдутся специалисты, способные и умеющие помочь им. Он чувствовал себя много хуже, чем показывал остальным, однако у Джорджа была Энн, не спускавшая с него глаз, но и не поднимавшая вокруг него шума. С Джорджем, по мнению Эмилио, все будет в порядке.

Среди всех прочих Джимми находился в наиболее спокойном и благоприятном расположении духа, и причина этого была вполне очевидна. По мнению Эмилио, он проявлял ненавязчивое внимание и заботу не только к выздоравливающей Софии, но и к Марку. В его ухаживании – ибо ничем другим его отношение стать не могло – присутствовали привлекательная непринужденность и доброта. Во всем, что делал и говорил Джимми после возвращения Софии, чувствовались необычайный самоконтроль, щедрость и полнота уважения, и Сандос не сомневался в том, что старания Джимми будут замечены и оценены должным образом. И питавшая эти старания любовь однажды может найти ответ.

Мысли эти заставили его подумать о том, что на Ракхате может появиться ребенок, и даже не один. И это, по мнению Эмилио, тоже могло быть во благо. Для Софии и Джимми. Для всех прочих.

Словом, в те тихие дни, которые последовали за аварией, Эмилио Сандос на какое-то время обратился внутрь себя, пытаясь измерить ту скорбь, которая нахлынула на него, пытаясь понять, отчего ему неотступно кажется, будто в нем самом умирает нечто.

Как и все прочие, он был глубоко угнетен тем, что может никогда более не увидеть Землю. Но по мере того как утихала боль, успокаивалось и ощущение утраты. Джимми был прав. Все могло быть и много хуже; у них действительно имелось все необходимое. Оставалась пусть и сомнительная возможность вновь оказаться на «Стелле Марис», но если этого не произойдет, они вполне могли выжить и здесь. И не просто выжить, но прожить долгую и хорошую жизнь, полную познания, полную любви, думал Эмилио, делая очередной шажок к смерти, которую ощущал внутри себя.

В месяцы, последовавшие за их прибытием на Ракхат, он испытал целый океан любви и с удовлетворением пребывал на его течениях, не различая их интенсивности или относительной глубины чувства. Нельзя было отрицать, что общество Софии доставляло ему удовольствие, однако ощущение это не было новым. Он всегда скрупулезно соблюдал свои обеты в поведении – даже в мыслях. Он всегда скрывал свои чувства и подавлял их и еще раз подавил, когда понял, что София влюбилась в него. Они были коллегами в работе, развлечении и дружбе, но также и в самоограничении. И понимание этого увеличивало его уважение к Софии и попутно не позволяло полюбить ее так, как Джордж любил Энн.

Нельзя, говорила ему мысль. Раввины женятся. Протестантские пасторы – тоже. И он говорил себе, да, будь он раввином или пастором, то любил бы ее как положено мужчине, и благодарил бы Бога за каждый прожитый с нею день. A если бы родился ацтеком, подсказывал жестокий внутренний собеседник, то вырывал бы пульсирующие сердца, вспарывая грудные клетки врагов, и приносил бы их кровь в жертву Солнцу. A если бы был тибетцем, то крутил бы молитвенные колеса.

Однако он ни то, ни другое. Он иезуит, и ему суждено идти другим путем. И поэтому, определил он в эти тихие часы, умерла в нем возможность стать мужем и отцом. Точнее, стать мужем Софии и отцом ее детей. Он не вполне понимал, что часть его души открыта для этой возможности до тех пор, пока не увидел Софию под дождем в объятиях Джимми Куинна и не ощутил холодную волну жестокой ревности.

Теперь, думал Сандос, он впервые ощутил, что целибат подлинно лишил его чего-то важного. Прежде для него существовали чистота, целенаправленность, концентрация энергии, даруемые этим принципом. Теперь он ощутил более глубоким образом не свой привычный сексуальный голод, но утрату человеческого интима, человеческой близости. Почти с физической болью он чувствовал, что именно будет значить для него отказ от последней возможности любить Софию, необходимость отпустить ее от себя, освободить для любви Джимми, который будет оберегать ее с таким же усердием, как мог бы сделать и сам Эмилио. Он был честен с собой: прежде чем София повернется к другому, она будет ждать знака от него. И если он чем-то подтолкнет ее к любви, то будет обязан принять ее полностью. Он знал, что Д. У. и Марк не станут протестовать, что Джордж и Энн обрадуются такому исходу. И даже Джимми, подумал он, не станет возмущаться…

Итак, вот оно. Время заново утвердить принесенный в юности по неведению обет или отвергнуть его и прожить жизнь в человеческой зрелости. Время поставить открытую ему Богом чрезвычайную, духовную и бездонную красоту против обыкновенной мирской и, пусть и конечной, сладости любви и семьи человеческой. Время решать. Может ли он отдать все, на что надеялся, и все, что получил как священник, за все, чего он хочет и желает как мужчина.

И он не дрогнул перед ножом. Он перерезал нить, дабы остаться священником в вечности. Бог был щедр к нему. И он, Эмилио Сандос, не может подвести его. Ему даже не пришло в голову, что София Мендес может оказаться для него таким же даром Господним, как и вся полученная им прежде любовь, или что он сам может быть для нее Божьим даром. Две тысячи лет богословия высказали свое мнение, пятьсот лет иезуитской традиции подтвердили его, к ним присоединился опыт его собственной жизни.

А Бог промолчал.

После, в тот же самый день, София посмотрела ему в глаза, принимая чашку кофе и сандвич от Джимми, шутливо изображавшего из себя рыцаря. Эмилио видел, что София прочла его мысли и посмотрела на Джима, уже близкого друга, надежного, доброго, сильного и терпеливого. Он видел, как она замерла и задумалась, и почувствовал себя в это мгновение женщиной, отдающей своего ребенка чужим людям, готовым стать для него приемными родителями… женщиной, уверенной в том, что поступает правильно, что так будет лучше для любимого ею дитяти, лучше для всех. Но легче от этого не становилось.

* * *

ПРИНЯВ РЕШЕНИЕ, он стал выжидать, пока настанет нужный момент для следующего хода. И момент этот настал тихим утром, примерно через неделю, а может, и чуть больше, когда синяки Марка и Софии начали желтеть и зеленеть, а они перестали кряхтеть и охать при каждом движении, цвет лица Д. У. приобрел розоватый оттенок и Джордж заметно приободрился.

– Я обдумываю свое нынешнее положение, – объявил во всеуслышание Эмилио Сандос. Все вопросительно уставились на него, удивленные личным характером подобного заявления. Одна только Энн поняла интонацию, и она уже начинала улыбаться, ожидая продолжения. – Я решил, что в данный момент счастлив, как никогда в своей жизни. И все же, – заверил он своих друзей с полной и торжественной искренностью, – я бы переступил через ваши мертвые и обгорелые тела, если бы они преграждали мне путь к хорошо зажаренной еде.

– Bacalaítos fritos[80], – многозначительно произнес Джимми.

Эмилио с вожделением простонал в знак согласия.

– Пончики с сахарной пудрой, – мечтательно произнес Марк.

– Картошечка фри, – вздохнул Джордж.

– Сырные шарики, – уверенным тоном произнесла Энн. – В моем организме остро не хватает пищи желтого цвета.

– Куриный жареный стейк, – проговорил Д. У. и добавил: – Черт. Стейк вообще.

София не без труда поднялась на ноги, и направилась на террасу.

– Мендес, куда это вы? – окликнул ее Д. У.

– В гастроном.

Д. У. посмотрел на Софию так, словно на плечах ее выросла вторая голова. Однако к ней присоединилась Энн.

– В самую современную, самую шикарную кухню этого мира, – определила она, прежде чем произнести слово. – В катер же, в катер, Д. У.! Приготовиться к вечеринке.

Сандос хлопнул в ладоши, радуясь тому, что все мужчины вскочили, чтобы присоединиться к Энн и Софии – все, за исключением Марка, который ограничился тем, что просто встал, но встал с энтузиазмом. На самом деле пикник был именно тем, что доктор прописал им всем, просто Эмилио первым подумал об этом. И он сам, и все они нуждались в ощущении духовного простора, в чувстве свободы, противоречащем той замкнутости, запертости на поверхности чужой планеты, происшедшей по их собственной неосторожности.

Они поднялись на обрыв, дошли до катера, полного привезенной с Земли еды, по пути оживленно обсуждая меню, пока наконец не решили, что каждому будет предоставлено право выбора и, порывшись в запасах, он сможет выбрать то, к чему душа лежит. И пока они так болтали, стало ясно, что о мясе мечтают все, а не только Д. У. Пока руна не было дома, они могли врубить музыку погромче, танцевать, есть мясо, и все были к этому готовы. Руна были строгими вегетарианцами, и они подняли настоящий гвалт в тот первый и единственный раз, когда земляне открыли вакуумпакет с говядиной; помещение, в котором они тогда жили, было объявлено оскверненным совершенно непонятным для землян образом и запрещено к обитанию, временно или навсегда, что также осталось невыясненным. Так что членам иезуитской миссии пришлось эти долгие недели пробыть вегетарианцами, да и на борту «Стеллы Марис» они питались в основном рыбой.

Шагая к катеру и замечая, что Д. У. движется вместе со всеми с изрядной долей прежней энергии, Эмилио вдруг вспомнил про винтовку и предложил Д. У. застрелить пийянот, причем идея эта была воспринята с одобрительными возгласами, запротестовала только София, удивившая всех сообщением о том, что иудеи не едят дичи и что она может найти что-то подходящее в кладовых катера.

Все остановились и посмотрели на нее.

– Охота не кошерна, – сказала она. Никто из них раньше ничего подобного не слышал. Однако София не стала очень сильно возражать.

– Как вам известно, я не соблюдаю всех пищевых запретов, – сказала она тем не менее с легкими смущением. – Я до сих пор не могу заставить себя есть свинину или моллюсков и никогда не ела дичь. Но если вы убьете животное чисто, особой разницы не будет.

– Дорогая моя, если вам ничего другого не нужно, рад буду угодить, – проговорил Д. У., когда они пришли к катеру. Распахнув дверцу грузового люка, он нащупал свое барахло и извлек из него винтовку – старый добрый винчестер, прихваченный им с собой из сентиментальных соображений: им пользоваться его учил родной дед.

Внимательно проверив оружие, Д. У. зарядил его, а потом сделал несколько шагов в сторону одного из пасшихся на равнине стад.

Опустившись на землю, он пристроил ствол на собственное узловатое колено, использовав его в качестве подставки для ружья. Энн следила за тем, как Д. У. прицеливался, она по-прежнему удивлялась тому, как он получает правильное изображение с помощью такого сомнительного оптического аппарата, как собственные глаза, однако он завалил молодого пийанот с расстояния в триста ярдов, и звучные отголоски выстрела загуляли по равнине, отражаясь от холмов на севере.

– Вау, – изрек Джордж.

– Чистая работа, – высказала свое мнение София.

Д. У., удостоенный на несколько часов сана Могучего Охотника, отправился в сторонку разделывать тушу в обществе Энн, впоследствии утверждавшей, что получила интересный урок прикладной анатомии, в то время как остальные стали готовиться к барбекю. И к середине дня все были веселы и довольны, как доисторическое племя олдувайских охотников[81], набивших свои чрева непривычной, но в высшей степени желанной разновидностью жиров и протеинов, впервые за многие месяцы ощущая себя по-настоящему сытыми.

Люди – дети саванны, она пустила глубокие корни в их гены: плоская, заросшая травой равнина с редкими деревьями неким образом казалась им вполне нормальным местом. Они уже познакомились с растениями этой равнины и даже узнали, что некоторые из них вполне годятся в пищу.

«Ахчтобвасы» уже только смешили, укусы змеешеек оказались неопасными, а только болезненными, хотя были ядовиты, ибо ими эти мелкие тварюшки умерщвляли свою еще более мелкую добычу. Окрестности понемногу начинали казаться им родными не только ощущением, но умом, и пребывание под открытым небом более не смущало людей.

Посему Ракхат уже казался им знакомым и обжитым, и когда один за другим они заметили явно шагавшую к ним фигуру, особого удивления никто не испытал, полагая, что это торговец со своей баржей остановился, чтобы купить бутонов, не зная, что всех ВаКашани нет дома и все они невесть где выкапывают корни пик. Тревоги, конечно не испытывал никто, так как руна были безобидны, как олени.

Уже потом Д. У. Ярброу припомнит, как Алан Пейс старательно обдумывал музыку, с которой начнет знакомить Поющих с культурой землян. Полные радости математические тонкости Баха, волнующие гармонии секстета из «Лючии де Ламмермур»[82], пронзающая, тихая, наводящая на размышления красота произведений Сен-Санса, величие симфоний Бетховена, вдохновенное совершенство квартетов Моцарта – все это было взвешено и сочтено. Событие невольно напомнило об Алане Пейсе. Джордж, во многом разделявший эклектичные вкусы Алана, подобрал музыку, доносившуюся из динамика катера навстречу Супаари ВаГайжуру. И если Алан не выбрал бы это конкретное произведение для знакомства жителей Ракхата с земной культурой, Супаари на самом деле услышал музыку, услаждавшую слух Алана Пейса: мощный ритм, летящий ввысь вокал, виртуозное владение инструментами, но не Девятой симфонии Бетховена, а шедевра группы «Ван Хален», 5150[83]. Выбор судьбы, как впоследствии вспоминала Энн. Исполнялась песня «Лучшее из двух миров».

Эмилио, сидевший спиной к новоприбывшему, активно подпевал хору и последним по испуганным взглядам своих спутников, понял, что над ним нависло нечто большое и угрожающее. Приподнявшись и повернувшись, он вовремя заметил нападение.

Удар, приди он на кого-то из остальных землян, оказался бы смертоносным или увечащим, но Эмилио Сандос с самого раннего детства знал, как выглядит человек, стремящийся уничтожить его, пресечь его жизнь. Нырнув под занесенную тяжелую руку, без вреда пролетевшую над его головой, он вложил всю силу ног в движение плеча, врезав им в живот противнику. Резкий стон наверху засвидетельствовал, что в легких нападавшего не осталось воздуха. Проконтролировав падение тела, Эмилио пригвоздил к земле коленями руки неожиданного врага, придавив его гортань предплечьем. Глаза Сандоса красноречиво свидетельствовали об угрозе, понятной даже существу, никогда не видевшему подобных глаз: вложив всю силу в движение руки, он мог раздавить гортань, навсегда прекратив доступ воздуха в легкие противника.

В наступившем молчании Энн ринулась к катеру и выключила звук, чтобы тишина как-то уменьшила безумие ситуации – потом Эмилио услышал металлический щелчок затвора винчестера, однако не стал отводить глаз от поверженного врага.

– Я перестал пользоваться подобными игрушками еще в четырнадцать лет, – невозмутимо проговорил он по-испански, выражая тем самым удовлетворение ситуацией. – И продолжил на певучей руанже: – Кто-то сожалеет о причиненном неудобстве. Однако увечья недопустимы. Если кто-то позволит тебе встать, успокоится ли твое сердце?

Легкое движение подбородка, движение тела засвидетельствовали согласие или одобрение. Эмилио неторопливо откинулся назад, выжидая, не попытается ли его противник воспользоваться преимуществом в росте и силе и вновь перейти к нападению.

По собственному болезненному опыту Эмилио прекрасно знал, что попасть в лапы противнику подобного роста и силы небезопасно с точки зрения благополучия собственной задницы, и потому с подростковых лет пользовался классической стратегией, предписывавшей бить первым и не брезговать грязными ударами, чтобы успеть вырубить противника до того, как он сообразит, что с ним случилось. В последнее время практиковаться было не на ком, однако мастерство осталось при нем.

Со своей стороны, Супаари ВаГайжур, которого потрясение лишило дара речи, со слезящимися глазами, лихорадочно пытаясь отдышаться, просто смотрел на нависавшую над ним тварь.

Наконец, собравшись с дыханием и духом, Супаари спросил:

– Кто вы?

– Чужеземцы, – мирным тоном проговорил монстр, поднимаясь с груди Супаари.

– А это, – проговорил Супаари, благоразумно потирая горло, – самый непонятный ответ, который я слышал во всей своей жизни.

К его предельному удивлению, монстр рассмеялся.

– Ты прав, – сказал он, обнажая белые и странным образом ровные зубы. – Может кто-то предложить тебе кофе?

– Кафай! То самое, ради чего некто пришел сюда, – отозвался Супаари почти с равным дружелюбием, извлекая осколок городской вежливости из груды обломков, в которые превратили ее изумление и страх.

Немыслимое создание поднялось на ноги и протянуло столь же странную руку, явно для того, чтобы помочь встать. Супаари протянул собственную руку. Наступила короткая пауза, наполовину свободное от шерсти лицо чужеземца вдруг изменило цвет образом, для которого y Супаари просто не было слов, но, прежде чем он успел обдумать это явление, внимание его отвлек тот факт, что у монстра совсем не было хвоста.

И Супаари был настолько потрясен возможностью столь рискованного двуногого хождения, что он даже не ощутил прикосновения к своему запястью двух сильных рук, помогших ему подняться на ноги. Тут его постигло новое удивление, на сей раз ростом монстра, сумевшего обездвижить взрослого жана’ата мужского пола.

Он никак не мог знать, что монстр, смотревший на него снизу вверх, был столь же обескуражен этим обстоятельством. На самом деле Эмилио Сандос едва не лишился чувств, рассмотрев трехдюймовые когти, которые, как масло, разорвали бы его шею, если бы он промедлил хотя бы самую малость.

Супаари тем временем отчаянно пытался справиться с более глубоким потрясением, чем то, которое испытывал в данный момент Эмилио Сандос, который предпринял полет на Ракхат, рассчитывая на встречу с инопланетянами, в то время как Супаари ВаГайжур шел в Кашан, чтобы встретиться с делегацией нового торгового народа, предполагая, что эти чужестранцы вместе со своим кафай прибыли с какой-то дальней окраины малоисследованного леса, начинавшегося на юге от Кашана.

Высадившись на деревенской пристани, Супаари нисколько не удивился, обнаружив деревню опустевшей, поскольку знал от Чайипас о созревании корневищ пик. Он мгновенно уловил запах жареного мяса, к которому примешивалась необычайная смесь слабых обожженных углеводородов с более сильными и короткими углеродными цепочками и аминами; запах мяса сообщил ему, что торговцы принадлежали к жана’ата, но остальные запахи были ни на что непохожи.

Он был не из тех, кто смирится с браконьерами, хотя и был готов принять от них извинения вместе с компенсацией, если такое предложение последует. Но, взбежав наверх ущелья, он сразу же остановился, ошеломленный видом огромной, совершенно непонятной машины, усевшейся на равнину в половине ша’ар от края ущелья, и, вдохнув запах внимательнее, понял, что углеводородами разит именно от этой штуковины. Незнакомый запах пота исходил как раз от кружка личностей, сидевших возле механического устройства. И, направляясь к ним, он ощущал бурю эмоций: гнев, вызванный фактом браконьерства, отвращение, вызванное мерзкими запахами и отвратительным шумом, исходящими от машины, усталость после долгого и скучного, совершенного в одиночестве путешествия, нервозность, вызванную невозможностью всей открывшейся ему сцены, желание сдержаться, учитывая возможность колоссальной личной выгоды, если он утвердит себя в качестве поставщика рештара Галатны, и, наконец, полнейшее изумление после того, как еще более приблизившись, он осознал, что имеет дело не с жана’ата или руна, но с существами, абсолютно ему неизвестными.

Самим Супаари владела непреодолимая для его рода потребность напасть и истребить. Таким же образом, как человек отреагирует на появление в походном стане гремучей змеи или скорпиона, он испытывал потребность не просто убить это зло, но уничтожить его, растереть в молекулярную пыль. И, пребывая в подобном состоянии ума, Супаари предпринял неудачную попытку обезглавить Эмилио Сандоса.

Выход из тупика нашла София Мендес. Приняв поразившее Эмилио оцепенение за ободряющее спокойствие, она подала неожиданному гостю только что предложенную Эмилио чашечку кофе.

– Руна предпочитают только вдыхать аромат, – сказала она, поднося к нему чашку кофе на расстоянии собственной руки. – Но можешь попробовать отпить, как делаем и мы сами, – продолжила София, чтобы утвердить его уверенность в отличии неведомого для гостя племени от руна, которую он, скорее всего, уже испытывал.

Супаари посмотрел сверху вниз на этого лесного духа, на это насекомое, которое и существовать не должно, однако обратившееся к нему на вполне пристойной руанже. На лице ее и шее волос не было, однако голову украшала грива черных волос. Вот они, ленты! – подумал он, вспоминая новый стиль Чайипас.

– Кто-то благодарит вас, – проговорил он наконец. Отряхнув с мантии пыль и сор, он принял чашку, взяв ее за ободок и донце между первым и третьим когтем, благовоспитанно оставив в сторону центральный, и попытался забыть о том, что ему предлагают выпить настой кафай стоимостью примерно в сорок тысяч бахли.

– Напиток горячий и горький, – предупредила его эта кроха.

Супаари пригубил и, наморщив нос, проговорил:

– Но пахнет очень приятно.

Тактично, подумала Энн, вглядываясь в хищные зубы и когти. Боже наш, Иисусе Христе, тактичный хищник! Однако жест Софии позволил ей одолеть собственное потрясение.

– Прошу тебя, присоединись к нашей трапезе, наши сердца тогда будут счастливы, – произнесла Энн, используя принятую в руанже формулу приглашения. «Не верю себе самой, – подумала она. – Изображаю хорошие манеры в общении с тактичным инопланетным хищником, который только что едва не раскроил Эмилио пополам».

Супаари повернулся к этому новому исчадию, тоже гололицему, в белую гриву которого были вплетены ленты. Не отреагировав на приглашение Энн, он впервые огляделся по сторонам и, обнаружив Джимми Куинна, недоуменно спросил:

– И все они твои дети?

– Нет, – молвил Джимми. – Этот есть самый младший среди всех.

Руна непременно принимали эту истину за доказательство великолепного чувства юмора Джимми. Супаари просто принял ее. И это, так же как жуткие когти и его зубной аппарат, сообщило землянам, что они имеют дело с совершенно другим видом.

Супаари посмотрел на остальных:

– Тогда кто же из вас Старейший?

Эмилио кашлянул, в равной мере для того, чтобы убедить себя, что он способен заговорить, как и для того, чтобы привлечь к себе внимание Супаари. Повернувшись, он указал на Д. У. Ярброу, который, ощущая только, как колотится его сердце, не шевельнулся и не произнес ни слова с того мгновения, когда нырнул за винчестером и, священник он или нет, приготовился вышибить прямо в ад душонку этого инопланетного сукина сына. Он уже видел, как оторванная голова Эмилио падает к его ногам, и сомневался, что сумеет когда-либо забыть это мгновение или поток слепой ярости, который оборвал бы жизнь Супаари, если бы сам Эмилио не разрешил ситуацию с таким блеском.

– Этот некто есть у нас Старший, – услышал Д. У. слова Эмилио, – хотя и не старейший. Его решения обязательны для всех нас.

Супаари увидел перед собой всего лишь монстра средней величины, державшего в руках жезл, от которого исходил запах углеродистой стали, серы и свинца. Не имея посредника, способного произнести его имена, Супаари взял инициативу на себя и коротко приложил обе руки ко лбу.

– Этот некто носит имя Супаари, третьерожденный, из рода Гаха’ана, по названию земли своей именуемый ВаГайжур.

И умолк, выжидательно наставив уши в сторону Сандоса.

Эмилио осознал, что в качестве толмача обязан представить Ярброу. И, с лету приступив к реализации, произнес:

– Имя Старшего – Дии, он – перворожденный из рода Ярброу, имя земли его ВаВако.

Воин, сообразил Супаари, сделав правильный вывод из ошибочных посылок. Так как общались они на руанже, он протянул вперед обе руки, не зная, что еще можно сделать.

– Чаллалла кхаэри, Дии.

Ярброу передал свою винтовку Джорджу, сопроводив свое движение взглядом, говорившим: выстрелишь, если понадобится. А потом шагнул вперед и вложил пальцы в полости загнутых длинных когтей Супаари.

– Чаллалла кхаэри, Супаари, – кося глазами произнес он с нескрываемым техасским акцентом… акцентом и всем своим видом говоря не прозвучавшие вслух слова: «Ах ты, распроклятый сукин сын».

Энн хотелось громко расхохотаться, однако она подавила порыв; опыт сорока пяти лет званых обедов сделал свое дело. Напротив, без дальнейших размышлений она шагнула вперед и приветствовала Супаари в манере руна. Когда руки обоих разделились, она произнесла:

– Сипаж, Супаари! Ты, конечно же, голоден после долгой дороги. Не пообедаешь ли ты с нами теперь?

И он отобедал. В конечном счете это был удачный день.

Глава 27

Неаполь

Август 2060 года

ПОЛАГАЯСЬ НА НЕЧЕТКИЕ УКАЗАНИЯ привратника и навигационное чутье, Джон Кандотти пробрался в самые недра приюта – в тускло освещенный подвал, в 1930-х годах преображенный в прачечную, модернизированную по прошествии века, но с тех пор не подвергавшуюся никаким изменениям. Как отмечал про себя Джон, Общество Иисуса было готово совершать межзвездные путешествия через пару недель после получения соответствующего указания, но никак не торопилось с осуществлением таких новаций, как приобретение нового оборудования для прачечной. Ультразвуковые стиральные машины при всей своей древности оставались достаточно работоспособными. В солнечную погоду выстиранное белье развешивали на веревках. Весь комплекс напомнил Джону подвальную прачечную его собственной бабушки, хотя та, конечно, в любую погоду использовала микроволновую сушилку.

Он едва не прошел мимо нужной комнаты, но обнаружил, что слышит голос что-то напевавшего Эмилио Сандоса. Точнее, Джон не был уверен, что слышит голос именно Сандоса, так как ему не приходилось слышать, чтобы тот что-то напевал. Но тем не менее в помещении оказался именно он, небритый и вполне довольный собой, в чьей-то старой одежде извлекавший сырое белье из одной из стиральных машин и складывавший его в ротанговую корзину, судя по ее виду – старше самого Ватикана.

Джон кашлянул. Эмилио с суровым видом обернулся на звук.

– Надеюсь, молодой человек, вы не рассчитываете на то, что я приму вас в своем кабинете без предварительной записи.

Ухмыльнувшись, Джон огляделся по сторонам:

– Брат Эдвард сказал, что они определили вас в подвал на работу. Очень мило. Стиль Баухаус.

– Форма следует за функцией. Грязное белье требует такой обстановки. – Эмилио взял мокрую наволочку. – Готовься, сейчас удивишься.

И он сумел достаточно ловко сложить ее, а потом отправить в корзину.

– Так это новый протез! – воскликнул Джон. Слушания прервали на несколько недель, пока Сандос работал с Паолой Марино, биоинженером из Милана, к которой обратился Отец-генерал, когда оказалось, что патер Сингх не может исправить дефекты своего протеза. Сандос не хотел, чтобы его видели новые люди, однако Джулиани настоял на своем. Но все сложилось удачно. – Я восхищен. Это просто чудесно.

– Я очень хорошо справляюсь и с полотенцами, однако моей ловкости есть предел. – Эмилио повернулся назад к машине. – И в частности, это носки. Вы, парни, отправляете их вниз вывернутыми наизнанку, такими же они и возвращаются наверх после стирки.

– Положим, мой папа и дома следовал подобному обычаю. – Джон проследил за движениями работавшего Сандоса. Хват нельзя было назвать идеальным, и ему по-прежнему приходилось внимательно следить за движениями, однако улучшение удивляло. – Удачная конструкция, правда?

– С этими протезами проще справляться. Они легче. И смотри: синяки сходят.

Эмилио повернулся и протянул руки Джону, чтобы тот мог осмотреть их. Новые протезы имели совершенно другой вид, чем прежние, напоминая не столько корзинку, сколько комплект шин на каждый палец. Пальцы снизу поддерживали плоские пластины, подшарниренные, но располагавшиеся ближе к ладоням. Более тонкие полоски лежали поверх фаланг, еще три стропы соединяли шины с костями пясти, запястья и предплечьями. Джон попытался не обращать внимание на то, насколько атрофированными сделались мышцы, и сконцентрировался на механической части, пока Сандос объяснял устройство протеза.

– Ладони и предплечья, конечно, болят, но, как мне кажется, это потому, что я чаще пользуюсь новым протезом, – проговорил Эмилио, выпрямляясь. – А вот мое самое впечатляющее достижение. Смотри.

Сандос подошел к большому столу, предназначенному для сортировки уже сложенного белья, и, пригнувшись, уложил на него все свое предплечье. Чуть повернул руку наружу, нажав на крохотный выключатель, и протез со щелчком раскрылся на шарнире, расположенном напротив большого пальца. Вынув из протеза ладонь, он сумел без посторонней помощи, хотя и не сразу, хмурясь, вложить пальцы обратно и нажать на ту же кнопку, после чего браслет щелкнул, закрываясь.

– Вот! Это я сам, – проговорил Эмилио, подделываясь под лепет трехлетки. И добавил уже нормальным тоном: – Ты и представить не можешь, как много это для меня значит.

Джон просиял, радуясь его счастью. Все вокруг, да, наверно, и сам Сандос, не осознавали, насколько угнетала его эта хаста’акала. Впервые после своего увечья Эмилио обретал новые возможности, способность делать что-то новое, а не заново осознавал ограниченность доступных ему дел. И, словно прочитав мысль Джона, Сандос подступил с нахальной улыбкой к корзине, нагнулся, поднял ее и замер, ожидая хвалу.

– Весьма впечатляющее достижение, – проговорил Джон, а Сандос отнес корзину к занавешенной двери, которую открыл движением спины. Джон последовал за ним к бельевой веревке. – И сколько это у нас тут… семь кило или восемь?

– Сильнее микроредукторы, – проговорил Эмилио, начиная развешивать постиранное белье. Тем не менее процедура оказалась не скорой. Он сделал все нужное, однако прищепки имели обыкновение выскакивать вбок между его пальцами.

– Мисс Марино придется наклеить шершавые подушечки на кончики большого и указательного пальцев протеза, – произнес он с легким раздражением после того, как это произошло в четвертый раз.

Это говорил тот самый человек, который без малейших жалоб месяцами носил первый, неудобный протез! Приятно, что ему наконец стало легче. Теперь в этом парне нет ничего такого, что нельзя было бы вылечить путем честной дружеской подначки, подумал Джон. Он понимал, что от радости слишком упрощает ситуацию, но ему было так приятно, что Сандос поправляется.

– Не думайте, что я слишком прямолинеен, – предупредил его Джон, – но новые протезы и смотрятся великолепно.

– Итальянская работа, – с восхищением проговорил Эмилио. Протянув вперед руку жестом невесты, любующейся новым кольцом, он сказал с легким английским акцентом: – «На следующий год все будут носить их».

– «Принцесса-невеста»![84] – воскликнул Джон, мгновенно опознав цитату.

– «Итак, вы используете против меня защиту Бонетти», – продолжил цитирование Эмилио, на сей раз с жутким испанским прононсом.

– «Никогда не бросай вызов сицилийцу, когда ставкой является жизнь!» – заявил Джон, опускаясь на низкую каменную стенку, ограждавшую боковой двор. Какое-то время они еще перебрасывались цитатами из этого фильма, наконец Джон откинулся назад, соединив пальцы на одном из колен, и сказал: – До чего же здорово, друг мой. Никогда не надеялся увидеть вас в таком великолепном состоянии.

Эмилио замер на месте с простыней в руке, внезапно с легким потрясением осознавая, что он наслаждается собой. Ощущение это заставило его остановиться. Сперва пришел автоматический порыв, требовавший немедленного обращения к Богу с благодарностью. И он заставил себя отвергнуть его, упрямо цепляясь за житейские факты: он занимается стиркой, перебрасывается шутками из «Принцессы-невесты» с Джоном Кандотти и доволен собой и жизнью. И все. Благодарить надо Паолу Марино, а не Бога. К тому же он и сам помогал себе. Осознав возможности, которые открывают перед ним новые протезы, он попросил, чтобы его определили на работу в прачечную. Ему нужно чем-то заняться, а работа в прачечной поможет упражнять пальцы, станет естественным лекарством. Теперь он ел и спал лучше, ночи стали не настолько мучительными. Кроме того, он набирался сил. Конечно, ему все равно приходилось время от времени останавливаться и делать паузу, постоянные наклоны в корзину и подъемы рук к веревке сбивали дыхание, однако упражнение шло на пользу…

Оставив свой каменный насест, Джон соскочил вниз, как всегда встревоженный неподвижностью транса.

– Вот что. А давайте я помогу, – бодрым тоном проговорил он, берясь за одну из простыней.

– Нет!

Джон выронил простыню и попятился. Сандос несколько мгновений простоял, пытаясь отдышаться.

– Постой. Прошу прощения, – проговорил он наконец. – Ты меня испугал. Я не ожидал, что ты окажешься так близко. И я не хочу никакой помощи! Люди все время пытаются помочь! Мне очень жаль, но я терпеть не могу подобных предложений. И если вы любезно позволите мне судить… – Он отвернулся, взволнованный, на пороге слез, и наконец проговорил уже более спокойно: – Прости. На тебя обрушивается поток всякого дерьма с моей стороны. Я смущен этим, Джон. Во всем этом так много намешано разного.

Смущенный и пристыженный собственной выходкой, Эмилио повернулся к корзине и нагнулся, чтобы возобновить работу. Но уже через несколько минут бросил через плечо:

– И вообще, нечего стоять здесь и глазеть. Лучше помоги мне, хорошо?

С круглыми глазами Джон покрутил головой, шумно выдохнул, однако взял из корзины подвернувшуюся под руку наволочку и повесил ее на веревку.

Молча они разгрузили корзину и спустились в подвальный полумрак за новым грузом стирки. Поставив корзину на пол, Эмилио подождал, пока Джон присоединится к нему, после чего печально вздохнул, глядя на новые протезы, и промолвил:

– Да, конечно, хороши они, хороши, только снова на скрипке мне в них играть не придется…

Джон уже начинал произносить какую-то сочувственную фразу, когда улыбка на лице Эмилио остановила его.

– Ну даешь! – Джон расхохотался, и напряжение испарилось. – И как это ты так просто купил меня? Ты ведь никогда не играл на скрипке, так?

– Именно так, Джон. Помимо бейсбола, я ни во что не играл. – Открыв следующую стиральную машину, Эмилио начал перекладывать из нее в корзину полотенца, вновь ощущая себя хозяином положения. – Конечно, теперь я уже слишком стар и изношен, чтобы обежать игровую площадку. Но когда-то у меня были хорошие руки.

– И на какой позиции ты играл? – спросил Джон.

– Обычно на второй базе. Не те руки, чтобы играть аутфилдера. Но хорошо управлялся с битой, сплошь единицы и дубли. Не скажу, чтобы я был слишком хорош, но любил это занятие.

– Отец-генерал утверждает, что ты поставил ему приличный синяк на лодыжку, когда пытался захватить третью базу. Он утверждает, что ты вел себя по-дикарски.

– Клевета! – возмутился Эмилио и, не прекращая негодовать, толкнул дверь и вынес к веревке корзину. – Я был серьезным игроком, да. Иногда, вероятно, мог показаться варваром. Но чтобы поступать по-дикарски? Ну разве что при ничейном счете.

Они снова очистили корзину до дна, молча, но под аккомпанемент звуков заканчивавшегося утра, в частности, стука кастрюль и сковород в руках брата Козимо, приступившего к приготовлению обеда, то есть под сопровождение вполне дружелюбное и мирное.

– А ты следишь за бейсболом, Джон? – чуть погодя спросил Эмилио, находясь между рядами развешенной на просушку влажной ткани.

– Болельщик «Детенышей»[85], – признался Джон. – Общечикагское проклятье.

Сандос с округлившимися глазами выглянул из-за очередного полотенца.

– Да, тяжелый случай.

– Не везти может и два века подряд.

– Понятно. Вау. – Сандос вернул полотенце на место и после прочувствованной паузы произнес: – Теперь понятно, почему Джулиани вызвал сюда именно тебя.

И до Джона вдруг донесся точно переданный звук голоса Отца-генерала:

– Фелькер, мне необходим человек, способный присмотреть за безнадежным калекой, вернувшимся с Ракхата. А подать мне болельщика чикагских «Детенышей»!

– Вы далеко не безнадежны, Эмилио.

– Джон, я могу рассказать о безнадежности много больше того, что известно болельщикам этого несчастного клуба… чего даже они неспособны понять.

– Попробуйте на мне.

Сандос не сразу отозвался с другой стороны прачечной, предлагая переменить тему.

– Ладно. Ну, а как там наш Сан-Хуан в этом году?

– Оторвались на три игры. А в пятьдесят восьмом взяли «Серию», – проговорил Джон, радуясь возможности объявить добрую весть. Из-за простыней появился Эмилио с блаженной улыбкой на лице, кивнул пару раз и довольным возвратился к работе. Сделав паузу в своем продвижении вдоль веревки, Джон между простыней посмотрел на Сандоса. – А знаете, что сейчас впервые за все это время вы заговорили о текущих делах в моем присутствии? И вот что: это уже сводило меня с ума! Я про то, что вы улетели отсюда, когда меня еще и на свете не было! Разве вас не интересовало все, что происходило здесь? Какие были войны и чем они закончились… и все такое? А технологические революции, а успехи медицины? Неужели вам даже не любопытно?

Сандос внимал ему буквально с открытым ртом. И наконец уронил полотенце в корзину, отступил на несколько шагов к каменной стенке и во внезапном изнеможении сел. Коротко усмехнулся и тряхнул головой, прежде чем посмотрел на Джона сквозь свалившуюся на глаза прядь подернутых серебром черных волос.

– Дорогой мой падре, отец мой Кандотти, – проговорил он усталым голосом, – ты хотя бы представляешь, в каком количестве местностей мне приходилось жить в последние примерно пятнадцать лет? Как минимум в трех десятках! На четырех континентах, на двух островах. На двух планетах! Внутри астероида! В семи или восьми географических поясах – от тундры до пустыни. В монастырских дормиториях, избах, пещерах, лачугах, хампийях… и при этом я обязан был владеть дюжиной чужих для меня языков, и иногда даже тремя одновременно. Я встречался с тысячами незнакомцев, жил в культурах, созданных тремя разумными расами, разделяющимися к тому же на два десятка наций. Жаль разочаровывать тебя, но моя способность любопытствовать исчерпана до конца.

Вздохнув, Эмилио аккуратно приложил обе руки к вискам, стараясь, чтобы механизмы суставов не запутались в волосах.

– Джон, если бы это зависело только от меня, в жизни моей до конца отпущенного срока не возникло бы ничего нового и интересного. Прачечная полностью соответствует моим возможностям. Никаких быстрых движений, никаких резких шумов, никаких интеллектуальных задач.

– А также никаких проклятых вопросов? – со скорбным тоном предположил Джон, опускаясь у стенки рядом с Сандосом.

– И никаких проклятых вопросов, – подтвердил Эмилио. И, подняв глаза, посмотрел на восток, на скалистый хребет. – А также крайне малая стойкость против смерти, разрушения и деградации, мой друг. В последние годы мне и так уже изрядно досталось.

Джона Кандотти более не удивляло, что люди легко исповедовались ему. Он терпимо относился к прегрешениям рода людского, и ему всегда было нетрудно произнести такие примерно слова:

– Ну, ты сплоховал. Со всеми бывает. Не унывай.

Среди всех обязанностей священника его более всего тешило право отпускать грехи, помогать людям прощать себя за собственное несовершенство, справляться и продолжать жизнь.

«А не открылся ли Сандос?», – подумал он и предложил:

– Не хотите ли что-нибудь сказать мне?

Поднявшись, Эмилио направился к полной полотенец корзине. Когда она опустела, он посмотрел на так и оставшегося здесь Кандотти.

– Я сам закончу эту работу, – отрывисто проговорил он, прежде чем исчезнуть в подвале.

* * *

ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ ВИНЧЕНЦО ДЖУЛИАНИ отнюдь не пребывал в праздности, не останавливалось и расследование событий в Ракхате. Отец-генерал воспользовался паузой для того, чтобы переосмыслить собственную стратегию. Ситуация требует перейти на новый галс и прибавить парусов, решил он и созвал на совещание Кандотти, Бера, Рейеса и Фелькера. Во время этого расследования на них были возложены два задания, напомнил он. Первое, информационное, требовало сбора сведений о течении самой миссии, о планете Ракхат и ее обитателях. Второе носило пастырский характер. Собрат по сану, пережив весьма необычайную ситуацию, нуждается в помощи, готов он это признать или нет.

– После глубоких размышлений, – начал Отец-генерал, – я решил познакомить вас с распечатками отчетов, присылавшихся Ярброу и Робишо, а также с некоторыми их личными сообщениями.

Назвав пароли, нужные для открытия файлов, Джулиани продолжил:

– Конечно, мне не нужно говорить вам о том, что информация имеет строго конфиденциальный характер. Читая эти материалы, вы увидите, что Эмилио был полностью откровенен с нами во всем, что касается миссии. Полагаю, что он намеревается полностью помогать нам в части исполнения первого задания. Он будет рассказывать нам о том, что происходило на Ракхате до тех пор, пока это не будет касаться состояния его психики в прошлом или в настоящем времени. Что приводит нас ко второму заданию.

Джулиани поднялся:

– Мне стало ясно, что в эмоциональном состоянии Эмилио присутствует некий личный и одновременно теологический аспект. В частности, я лично убежден в искренности его духовных переживаний вначале миссии. – Он перестал расхаживать и остановился возле стола прямо напротив Иоганна Фелькера. – Я не обязываю вас верить каждому слову, когда вы будете читать отчеты миссии, но прошу принять в качестве рабочей гипотезы точность утверждений его начальников по этому поводу.

Фелькер безразлично кивнул, и Джулиани, возобновив обход комнаты, остановился возле окон. Отодвинув прозрачную занавеску, он выглянул в окно.

– С Сандосом произошло что-то важное. И событие это все изменило. Так что пока мы не узнаем, что именно с ним случилось, то так и останемся блуждать в потемках.

Дни сменяли друг друга, Джулиани наблюдал за океаном происходивших в Сандосе перемен и реагировал на них. Здоровье Эмилио снова начало улучшаться, так как депрессия оставляла его, а также благодаря имплантации проницаемых капсул, выделявших прямо в его кровь постоянные дозы витаминов C и D, а также производных кальцитонина и ингибиторов остеокласта. Ощущение давящей усталости постепенно отпускало его, хотя было неясно, отчего так происходит: то ли потому, что он стал чувствовать себя лучше и получил физическую нагрузку, то ли потому, что его физиологический статус приходит в норму. Безусловно, синяки на его теле возникали теперь не так легко. Вероятность самопроизвольных переломов костей также начала отступать.

По совету брата Эдварда Сандосу разрешили прямой доступ к лекарственным средствам, которыми он пользовался регулярно: програину и dHE-производным, снимавшим у него мышечные боли, теперь чаще всего объяснявшиеся перенапряжением, чем остаточными эффектами цинги. Эдвард полагал, что Сандос будет использовать медикаменты ответственным образом и ему станет легче уже от того, что не будет нужды спрашивать чьего-то разрешения принять болеутоляющее.

А затем Сандос попросил снотворное. Отец-генерал решил выполнять всякую его разумную просьбу, однако Эмилио несколько раз заговаривал о самоубийстве, и Джулиани не хотел ошибиться в такой ситуации.

Посему он предложил компромисс, который Сандос отверг: что ему будет позволено получать наркотики только в том случае, если кто-то будет присутствовать при том мгновении, когда он будет глотать лекарство. Невозможно было узнать, потому ли, что он считал такую ситуацию унизительной для себя, или же потому, что надеялся таким образом скопить достаточное количество таблеток для сведения счетов с жизнью.

В любом случае Сандос более не разрешал кому бы то ни было входить в его комнату. Он обнаружил и снял монитор, расположенный рядом с его постелью. Сны и последствия их были его личным делом, и теперь он сам преодолевал их. Должно быть, прекратились и приступы дурноты, или же он научился самостоятельно справляться с ними так же, как и со своими руками, голосом и лицом, и со спазмами – в одиночестве, в холодном поту. Единственным указанием на то, что кошмары еще продолжались, было время, в которое он поднимался утром. Если все складывалось нормально, он просыпался с рассветом. Если же нет, он мог явиться в трапезную и часов в десять, чтобы чем-то перекусить, причем самостоятельно и в строгом одиночестве, на чем он теперь настаивал. Брат Козимо однажды попробовал предложить ему собственные услуги и более не повторял этой попытки.

Фелипе Рейес спросил Сандоса, не испытывает ли он теперь синдром утраченной конечности. Сандос неохотно признался в этом и спросил, не страдает ли сам Рейес подобной разновидностью невралгии.

К счастью для него самого, Фелипе подобной боли не испытывал, однако знал других утративших конечности людей, говоривших, что боли бывают безжалостными. О чем и сказал Сандосу. Информация явным образом ужаснула Эмилио, что открыло Фелипе меру важности этой проблемы для Сандоса. Рейес предложил, чтобы Эмилио просто объявлял перерыв в заседаниях, когда ему становилось плохо. Через несколько дней Сандос попросил у Отца-генерала разрешения прекращать слушания по собственной воле, не называя причины. Очевидно, Эмилио решил, что такой вариант подходит ему больше, чем принуждать себя, рискуя сорваться в приступ, аналогичный тому, который он претерпел в тот день, когда разбил чашку.

Отец-генерал с глазу на глаз дал понять Иоганну Фелькеру, что тому не следует более обвинять Сандоса в симуляции. Фелькер согласился и признал подобный подход непродуктивным. Как и все прочие, он был предупрежден о том, что, когда Сандос начинает тормозить и запинаться, на него не следует давить. Даже самое легкое воздействие, как в случае с Джоном Кандотти, могло ухудшить его состояние.

* * *

КОГДА ПОСЛЕ ВЫНУЖДЕННОГО перерыва заседания возобновились, не заметить перемену было невозможно. Первый знак им дала внешность Сандоса, который теперь много лучше справлялся с бритвой. Вернулась на прежнее место аккуратно подстриженная бородка, все еще черная на подбородке, однако с белыми прядями, скобками охватившими уголки рта, и на висках, своим серебром подчеркивавшими темноту замкнутых в себе глаз.

Теперь им по большей части приходилось иметь дело с тем человеком, которым в данной ситуации решал предстать перед ними Сандос. Иногда он казался испанским невозмутимым аристократом, заново построившим стены своего замка и обнаружившим внутри него некий бастион, за стенами которого можно было защищать собственную неприкосновенность, чье спокойствие более не могли нарушить острые вопросы о давно усопших любимых детях. Или же с Мефистофелем, сдержанным и не сентиментальным, знакомым с нижними безднами ада и лишенным любых неопределенных эмоций. Впрочем, чаще всего перед ними находился доктор Эмилио Сандос, лингвист, ученый муж, изведавший все и все познавший, скучающий на нудном коллоквиуме, имеющем некоторое отношение к его специальности, после чего труд за подписями коллег и его самого наконец пойдет в печать.

Заседания по новой схеме начались с вопроса, заданного профессором Рейесом, теологом-компаративистом, относительно вероятности того, что руна могут располагать кое-какими представлениями о существовании души. Доктор Сандос, лингвист, оказавшись на знакомой почве, принялся цитировать грамматические категории языка руна, относящиеся к объектам незримым и невизуализируемым. Рейес полагал, что эти факты указывают по меньшей мере на способность понять такую концепцию даже в том случае, если они не выработали ее самостоятельно.

– Вполне вероятно, – согласился Сандос. – По сравнению с жана’ата или нашим собственным видом руна не являются творцами и мыслителями. Впрочем, возможно, их следует назвать подражателями. И как только они получают основную идею, то разрабатывают ее вполне творческим образом.

– Мне кажется, что эта то и дело возникающая идея «сердца» в какой-то мере аналогична душе, – сказал Фелипе.

– Но вы, конечно, понимаете, что «сердце» – это мой перевод, так? Это слово может соотноситься с концепцией души, обитающей в живом теле, однако я не знаю, располагают ли руна верованиями о посмертном существовании души…

Сандос умолк. Тело его напряглось, он словно собирался встать, но тут его устами заговорил испанский гранд:

– Когда случились эти смерти, положение не позволяло мне расспрашивать относительно системы верований руна.

И продолжил через мгновение как доктор Сандос, повернувшись к Джулиани:

– Энн Эдвардс отсылала на Землю несколько статей на темы, связанные с «сердцем». Могу я обобщить их наблюдения, Владыка? Или такое выступление может рассматриваться как разновидность преждевременной публикации?

– Все, о чем говорится в этой комнате, не предназначено для публикации. Прошу вас.

Сандос снова повернулся к Фелипе:

– Доктор Эдвардс полагала, что концепция «сердца» и представления руна о природе болезней тесно связаны между собой, а также служат благим средством общественного контроля. Руна не проявляют открытой агрессии и утверждают, что никогда не сердятся. Если, например, кто-то отказал в законной просьбе или был обижен или расстроен, то потерпевший объявляет себя находящимся в состоянии порай. И если ты пребываешь в порай, сердце твое опечалено и ты можешь заболеть или же с тобой может произойти какая-то неприятность. Опечалить кого-то – это очень плохо, правда? Если ты делаешь кого-то порай, то почувствуешь существенное общественное давление, заставляющее тебя или ответить на просьбу, или предоставить какую-то компенсацию предполагаемой жертве: извиниться или же сделать какой-то подарок, отчего в сердце обиженного возвратится счастье.

– Положим, такая концепция допускает множество злоупотреблений, – заметил Фелькер. – Что мешает людям объявить себя порай просто ради того, чтобы получить подарки?

– Руна почти никогда не остаются в одиночестве. Едва ли какое-то общественное действие остается без свидетелей, так что даже просто солгать не так уж легко. Однако среди них нередко возникали разногласия о степени серьезности состояния порай обиженного. Если спор становился слишком уж громким, участникам его говорили, что они поднимают фиерно, то есть слишком большой шум, так? И тот, кто создает фиерно, навлекает на себя грозы, часто бурные и пугающие.

Сандос остановился для того, чтобы глотнуть воды, наполнив стакан с удивительной для себя ловкостью, хотя ему пришлось умолкнуть и сконцентрировать свое внимание на действии. Он указал наполненным стаканом в сторону Джона, словно провозглашая тост.

– Новые шершавые подушечки, – пояснил он. Джон кивнул с пониманием, и Эмилио продолжил: – Родители пугают детей грозами, чтобы добиться послушания, не спорить с ними и не капризничать, чтобы добиться своего. «Успокой свое сердце, а то скоро ударит гром». Грозы там часты. И дети могут легко поверить в то, что чем громче они кричат, тем хуже погода.

– А что, если гроза началась, а никто не шумел? – спросил Джон.

Эмилио передернул плечами и с красноречивым выражением на лице промолвил:

– Это же очевидно: фиерно устроили в соседней деревне.

И оба улыбнулись изящному решению.

– Скажите, а до появления Супаари ВаГайжура вы имели какое-то представление о том, что на Ракхате существует второй вид разумных существ? – спросил Иоганн Фелькер.

Тема собеседования изменилась, и на лицо Сандоса вновь вернулась маска испанского гранда, ожидающего нападения и готового отразить его.

– Нет, – проговорил он, но сразу поправился: – На это указывали обстоятельства, но мы не сумели понять их. Например, у руна пять пальцев, но система счисления основана на шести. Причину мы поняли только после того, как обнаружили, что на руках жана’ата по шесть пальцев. Кроме того, с самого начала мистер Эдвардс и мистер Куинн указывали на несоответствие культуры руна, с которой мы познакомились в Кашане и культуры инженеров, пославших в космос радиосигналы, которые привели нас на Ракхат.

Австриец ответил на удивление миролюбиво:

– Да. Насколько я помню, отец Робишо объяснял эту аномалию разницей в культурном и экономическом развитии регионов, – проговорил Фелькер. – Вот что… эта особенность языка руна, согласно которой объекты, незримые в данный момент, грамматически тождественны предметам, незримым во все времена? Уже это одно должно было повлиять. Даже если бы руна рассказали бы вам о жана’ата, вы не смогли бы понять, реальны они или вымышлены.

Сандос долго смотрел на него, словно бы решая, как именно следует воспринимать эту перемену интонации.

– Да, – согласился он наконец. – Более того, нам рекомендовали опасаться неких джанада. Явно однокоренное слово. Мы восприняли этих джанада как некую разновидность буки, которым пугают детей, чтобы они не уходили далеко от деревни. И как новое доказательство того, что руна довольно долго не считали всех нас взрослыми, за исключением мистера Куинна.

– Отец Ярброу сообщал, что при первой встрече с Супаари ВаГайжуром, вы приняли его за рунаo. Неужели оба вида настолько похожи? Или же это случилось только потому, что вы не рассчитывали встретиться со вторым видом? – спросил Фелькер.

– Первоначально так произошло потому, что мы не могли даже представить себе, что жана’ата просто существуют. Они различаются во многих мелочах, если знать, на что смотреть. Однако мужчины жана’ата напоминают женщин руна внешним видом и размером.

– Как странно… а почему только мужчины? – спросил Фелипе.

– Женщины жана’ата живут отдельно, их охраняют, и я не могу сказать, насколько они напоминают руна обоих полов. Внешнее различие между полами руна невелико, – напомнил всем Сандос, – однако самцы в среднем заметно мельче. Долгое время благодаря этому мы путались в определении их пола, а также потому, что их половые функции не соответствовали нашим ожиданиям. Здешнюю Мадонну с Младенцем в толковании Робишо следовало бы переименовать в Святой Иосиф и Дитя. Манузхай был мужчиной.

Кое-кто рассмеялся, кто-то заговорил, а все остальные дружно признали, что были чрезвычайно удивлены этим, когда читали отчеты миссии.

– Манузхай воспитывал Аскаму и был меньше своей жены, – продолжил Сандос, – поэтому мы приняли его за женщину. Чайипас же занималась разъездной торговлей, и это заставило нас считать ее мужчиной. Мы тоже подобным образом вводили в заблуждение руна.

– Но если руна, кроме лент, практически ничего не носят, – проговорил Джон, кашлянув, – разве не могли вы определить по внешнему виду…

– Половые органы руна становятся заметными только перед копуляцией, – проговорил Сандос и без обиняков продолжил: – Вместе с зубами и когтями это составляет наиболее явное отличие между мужчинами жана’ата и руна обоих полов. Однако это выяснилось не сразу, поскольку жана’ата обыкновенно одеты.

Эдвард Бер, как обычно сидевший напротив Сандоса, вдруг закашлялся. Похоже, что Эмилио опробует свои силы, решил Отец-генерал, проверяет, как далеко может зайти.

– Итак, отец Сандос, мы должны понимать, что мужские органы жана’ата являются незаметными. Вы пытаетесь шокировать нас, отец Сандос? – спросил Винченцо Джулиани, как он надеялся, убедительным тоном.

– Не смею представлять, что может шокировать вас, Владыка. Я пытался объяснить масштаб сходства между видами.

– А этот Супаари ВаГайжур, – проговорил Иоганн Фелькер, – деревня Кашан принадлежала ему?

Джулиани посмотрел на него. «И кто это меняет тему разговора?» – подумал он.

– Нет. Ну разве что фигурально. Ни селение, ни сами руна ему не принадлежали. – Подумав, Сандос покачал головой с уже большей уверенностью: – Нет. В моем понимании, ему принадлежало право торговать с ними. Если бы ВаКашани оказались недовольны им, то могли бы уговорить другого коммерсанта выкупить права у Супаари, хотя ему была бы предоставлена возможность скорректировать свои соглашения с ВаКашани так, чтобы учесть их нужды. Это был с обеих сторон равный контракт.

– А как оплачивали работу руна? – вдруг спросил Фелипе. – Описания их деревни не свидетельствуют о том, что над ними довлели материальные соображения.

– За свои бутоны и лепестки они получают промышленные товары: благовония, лодки, керамику, ленты и так далее. Кроме того, существовала банковская система, аккумулировавшая прибыль. Доходы всех деревень соединялись. Не знаю, правда, как они поступали, когда семья перебиралась из одной деревни в другую.

Сандос умолк, очевидно, впервые осознав проблему.

– Могу предположить только, что когда у некой деревни на счету появлялась крупная сумма и когда соседи обнаруживали, что тоже хотят поучаствовать в празднике, в состоянии порай оказывалось много сердец, и желающим воспользоваться ситуацией приходилось устыдиться.

– А кто следил за выполнением контрактов между руна и подобными Супаари торговцами? – спросил Джулиани.

– Правительство жана’ата. На Ракхате существует класс наследственной бюрократии, образуемый вторыми сыновьями. Существуют особые суды, улаживающие взаимоотношения между разумными видами. Решения судов исполняются военной полицией, комплектуемой первородными жана’ата.

– И всю производственную работу выполняют руна, – высказал догадку Джон.

– Да. А третьеродные торговцы, такие как Супаари ВаГайжур, осуществляют торговые отношения между видами. Торговцы, подобно сельским корпорациям руна, платят налоги, идущие на поддержку популяции жана’ата.

– А руна могут рассчитывать на справедливость в судах жана’ата? – спросил Фелипе.

– Мне не представлялось особой возможности знакомиться с этой темой. Мне говорили, что жана’ата высоко ценят честь и справедливость. Они считают себя распорядителями и хранителями руна. И гордятся тем, что исполняют свой долг перед нижестоящим и зависимым населением.

Немного помолчав, он добавил:

– По большей части. Кроме того, следует отметить, что жана’ата образуют всего три-четыре процента населения ВаРакхати. В том случае, если их правление станет вызывать неудовольствие, руна вполне понятным образом могут восстать.

– Но руна не склонны к насилию, – промолвил Фелипе Рейес. Он уже успел создать в своей голове представление о руна как о мирных невинных жителях Эдема вопреки отчетам консорциума «Контакт». И это в его глазах являлось большой загадкой.

– Я видел, как руна защищают своих детей. – Наступила пауза, Джулиани ощутил напряженность, но Сандос продолжил: – Судя по тому, что я читал в отчете У и Айли, некоторые руна уже достигли предела терпения. Единственным их оружием может быть только число. Полиция жана’ата безжалостна. У них нет другого выхода – при таком огромном численном превосходстве руна.

«Нетоптанный край», – понял Джулиани.

– Эмилио, может быть, вы помните, что Супаари ВаГайжур, судя по полученному нами отчету, говорил У и Айли, что до прибытия нашей миссии между жана’ата и руна не было никаких трений.

– Супаари вполне может так думать, если учесть, что у руна нет письменной истории. – Сандос отпил воды, бесстрастно посмотрел по сторонам, поднял брови. – Попробую привести аналогию, господа. У таино, араваков или карибов историков не было, однако конфликты на берегах Карибского моря, конечно, существовали. Как до прибытия Колумба, так и после него.

Воцарившееся после этих слов молчание нарушил Фелькер, вернувшийся к своей прежней теме:

– Оба эти вида необычайным образом похожи друг на друга. A не связаны ли они между собой не только в культурном, но и в биологическом плане?

– Доктор Эдвардс сумела взять кровь для проведения генетического анализа. Оказалось, что оба вида не являются близкородственными и состоят разве что в самом отдаленном родстве, – как млекопитающие львы и зебры. Вместе с отцом Робишо она объясняла сходство конвергенцией – естественным отбором в ходе эволюции разума, приведшим оба вида к возникновению аналогичных морфологических и поведенческих черт. – Умолкнув, он посмотрел на Джулиани, ученого, который должен был понять причины его колебаний. – Конечно, вы понимаете, что это всего лишь мои предположения, да? К тому же это не моя область, но…

– Конечно.

Поднявшись, Сандос подошел к окнам.

– Жана’ата являются хищниками, зубы и передние конечности которых созданы для убийства. Свой интеллект и способность к сложной социальной организации они, вероятно, выработали в ходе коллективных охот. Руна, напротив, являются вегетарианцами широкого пищевого профиля.

Тонкая моторика их, по всей видимости, возникла с необходимостью манипулирования мелкими и нежными предметами: семенами, лепестками цветов и так далее. Они обладают великолепной трехмерной памятью; они сохраняют в своей памяти очень точные ментальные карты своих окрестностей и изменчивой картины созревания природных ресурсов. Эта способность могла бы объяснить эволюцию их разума, но только отчасти…

Сандос остановился и на несколько мгновений уставился в окно. «Начинает уставать, – подумал Эдвард Бер, – но вполне справляется с ситуацией».

– В палеонтологической истории нашей родной планеты существует немало примеров того, как в конкурентной борьбе пара из хищника и его жертвы, конкурируя, достигала высот интеллекта и приспособляемости. Так сказать, в результате биологической гонки вооружений. На Ракхате, по моему мнению, подобная соревновательная эволюция привела к возникновению двух разумных видов.

– Вы хотите сказать, что руна были жертвами в этой паре? – спросил в ужасе Джон.

Сандос обернулся, лицо его было сосредоточено.

– Конечно. Я полагаю, что морфологически жана’ата являются мимикрирующей формой, приобретенной для охоты в стадах руна. Даже сейчас руна предпочитают путешествовать большими группами, в середине которых идут дети и менее крупные мужчины, которых окружают рослые женщины. Сотню, две сотни тысяч лет назад сходство между обоими видами, возможно, не было настолько удивительным. Однако те жана’ата, которым удавалось незаметно затесаться среди самок руна на краю стада, становились наиболее удачливыми охотниками. Стопа жана’ата имеет хватательный характер.

Сандос умолк, и Джулиани заметил, как трудно дается ему продолжение разговора.

– Могу представить себе, что охотники пристраивались к женщинам, шедшим позади, потом цепляли их за лодыжку и валили. Чем больше охотник напоминал свою добычу видом, поведением и запахом, тем более успешной могла оказаться охота.

– Но теперь они сотрудничают, – заметил Фелипе. – Жана’ата правят, но с руна они торгуют, даже работают вместе…

Он даже не понимал, как надо реагировать на предысторию подобного мирного сосуществования – негодованием или восторгом.

– О да, – согласился Сандос. – Характер взаимоотношений, конечно же, изменился с тех пор, как изменились и оба вида. Тем не менее все это всего лишь предположение, хотя и согласующееся с замеченными мною фактами.

Сандос вернулся к столу и сел.

– Господа, руна принадлежит важное место в культуре жана’ата. Они умелые мастера, торговцы, слуги, работники, бухгалтеры, даже помощники исследователей. Даже наложницы.

– Он рассчитывал встретить общее возмущение и даже приготовился к нему, продумывал презентацию этой темы и потому невозмутимо продолжил:

– У них это является формой контроля за рождаемостью. Так объяснял мне Супаари ВаГайжур. Будучи правителями своего мира, жана’ата практикуют строгий контроль за рождаемостью. Семьи жана’ата могут рождать более двух детей, но только двое старших имеют право создавать семьи и рождать детей, остальные должны оставаться бездетными. Тех из после-рожденных, которые попытаются обзавестись потомством, по закону стерилизуют, их детей тоже.

Все молчали. Эта мера казалась совершенно естественной и Супаари.

– Жана’ата, стерильность которых известна, часто кастрированные третьеродные, нередко исполняют обязанности проституток. Однако межвидовое соитие по определению всегда остается стерильным, – холодным тоном продолжил Сандос. – Секс с партнершами руна не может привести к беременности и, насколько мне известно, к заражению. По этой причине наложницы руна обычно исполняют роль сексуальных партнерш лиц с полными семьями или же тех, кому не разрешено рождать потомство.

Шокированный Фелипе спросил:

– И руна согласны на это?

Ответил ледяным смешком Мефистофель:

– Их не спрашивают. Наложниц воспитывают для этой цели. – Он обвел взглядом присутствующих, словно бы проверяя, как доходит до них следствие. – Руна неглупы, а некоторые из них чрезвычайно талантливы, но по сути своей они – просто домашние животные. Жана’ата разводят их, как мы – собак.

Глава 28

Деревня Кашан

Второй год

СУПААРИ ВАГАЙЖУР ОКАЗАЛСЯ ИДЕАЛЬНЫМ для землян информатором как особь, знакомая с обычаями руна и жана’ата. Способный воспринимать оба образа жизни в такой перспективе, какой среди обоих обществ мало кто владел. Проницательный и остроумный, он понимал слова своих собратий, и не только слова, но и поступки, и мог превосходным образом истолковывать собственную культуру иноземцам.

Энн, создание проницательное и остроумное, отсчитывала собственную симпатию к нему от того самого мгновения, когда он сообщил Софии, что кофе, во всяком случае, «пахнет очень приятно», хотя, безусловно, считал вкус мерзким. Несомненный такт, пусть и инопланетный, – восхищалась про себя Энн, пока Супаари на ее глазах пытался справиться с последствиями неожиданного потрясения. Похвальный апломб. Хорош, однако.

Более всего Энн Эдвардс радовало то, что люди и ВаРакхати, обеих своих разновидностей, испытывали общие эмоции, ибо, хотя эта женщина обладала высокоученым интеллектом, опыт свой она пропускала через сердце. Будучи антропологом, она обожала ископаемых неандертальцев, которыми занималась с удивлявшей ее саму свирепостью, считая их оболганными и очерненными по причине внешнего уродства. С ее точки зрения, тяжелые надбровья и тяжелые кости ничего не значили рядом с присущей им заботой об увечных и полными любви похоронами малолетних детей, умиравших в возрасте до четырех лет.

Однажды Энн едва не заплакала в бельгийском музее, когда до нее вдруг дошло, что такие дети, скорее всего, умирали весной, когда их отрывали от материнской груди ради младших сестер или братьев, еще слишком маленькими для того, чтобы выжить в самое голодное время года без материнского молока. Что значат различия во внешности, если эти уроды хоронили своих детей, укрыв их хвойным лапником и цветами?

Так что Энн не обращала внимания на когти и зубы Супаари, вид его хвоста не смущал ее, и проявляла только анатомический интерес к хватательным ступням, которые он открыл, разувшись в тот самый первый вечер, когда почувствовал себя достаточно непринужденно.

А любить его позволяла способность этого существа смеяться, изумляться, смущаться и проявлять скептицизм, гордиться, сердиться и так далее…

При всей простоте ее имени, он так и не сумел научиться произносить его. Она стала Хэ’эн, и оба они в эти первые недели проводили вместе несчетные часы, задавая друг другу тысячи вопросов и отвечая на них в меру своих возможностей. Процесс был утомительным и увлекательным, нечто вроде налетевшей вихрем любовной интриги, кружившей голову Джорджу и даже заставлявшей его несколько ревновать. Иногда их с Супаари осеняло понимание той откровенно немыслимой ситуации, в которой они оказались… ободряло лишь то, что в такие мгновения они начинали смеяться.

Невзирая на обоюдную добрую волю, они часто оказывались в тупике. Иногда в руанже не хватало слов для передачи понятия жана’ата, которое старался объяснить Супаари, или же Энн не хватало слов для того, чтобы передать течение мысли.

Эмилио сидел рядом с ними, переводя, когда его познания в руанже оказывались глубже, чем у Энн, совершенствуя свое владение этим языком, а заодно и начиная воспринимать конструкции к’сана, собственного языка Супаари, который, как уже подозревал Эмилио, характеризовала чудовищно сложная грамматика. София также принимала участие в этих беседах, поскольку более широко владела торговой терминологией, а кроме того, успела понять некоторые коммерческие аспекты взаимоотношений между руна и жана’ата, хотя прежде она предполагала, что различия между обеими группами – это различия между горожанами и селянами.

Марка часто приглашали для того, чтобы он графически проиллюстрировал для Супаари какой-нибудь предмет или ситуацию жизни руна, которую никак не удавалось объяснить словами, хотя сам факт рисунка первоначально чрезвычайно изумил его. Потом уже, в самый разгар общения, к нему присоединились Джимми и Джордж, выводившие нужные иллюстрации на экраны своих планшетов. Супаари изумлялся некоторым параллелям или находил различия в обычаях обеих рас. «Мы тоже так поступаем, – говорил он, или: – У нас нет таких вещей, как этот предмет, – или: – Когда это происходит, мы поступаем так».

Когда Энн решила, что Супаари готов для этого, Джордж приспособил видеоаппаратуру к его голове и начал показывать виртуальные виды Земли, которые подчас пугали его куда сильней, чем могла предположить Энн, и он не раз срывал шлем с головы, но изумление всякий раз заставляло его преодолеть страх и вернуться к просмотру.

Д. У., оставаясь собой, так и не потеплел к Супаари, однако винчестер в конечном счете перекочевал в кладовку. Ярброу мало говорил во время сеансов общения с жана’ата, но часто предлагал линии собеседования для следующего дня, – после того как Супаари, зевая во весь рот, отправлялся спать на втором закате. Их было семеро, а Супаари всего один, так что они старались держаться в сторонке, чтобы собеседования не казались аборигену допросом. Тем более что он еще никак не мог примириться с самой идеей, предполагавшей существование их самих, существование их планеты, существование непостижимого умом расстояния, которое им пришлось преодолеть на аппарате неведомого устройства для того лишь, чтобы познакомиться с ним самим и его планетой. Подобные материи просто не умещались в его голове.

То, что жана’ата были на Ракхате доминирующим видом, казалось вероятным с самого начала знакомства с Супаари. Люди привыкли к тому, что хищники находятся на самом верху пищевой цепи, к тому, что виды-убийцы должны владеть планетой. К тому же, по чести говоря, они были несколько разочарованы руна. Неспешность, рассудительность и кротость жизни руна одурманивали пришельцев; непрерывная еда, непрекращающиеся разговоры, постоянные прикосновения высасывали из людей энергию.

– Они очень милы, – однажды сказала Энн.

– И очень занудны, – согласился Джордж.

И, пребывая в уединении внутри собственной палатки, Энн признала, что во время бесконечных дискуссий руна ей нередко хотелось заорать во всю глотку:

– Боже мой, какая чушь, да кого все это волнует? Давайте к делу!

И вопреки невдохновляющему началу знакомства с Супаари они были рады наконец иметь дело с существом, способным принимать собственные решения, даже если решение это требовало снести чью-то голову с плеч. Им было приятно обнаружить на Ракхате существо, скорое на подъем, понимающее чужие шутки и умеющее шутить, понимающее последствия своих действий. Он двигался быстрее руна, переделывал за день больше дел, не производя при этом лишнего шума. Уровень энергии его организма был близок энергии человека и даже мог превзойти любого из людей. Тем не менее на втором закате силы оставляли его, и этот огромный плотоядный младенец погружался в сон на пятнадцать часов.

То, что взаимоотношения внутри пары жана’ата и руна носят асимметричный характер, сделалось несомненным после возвращении вакашанских руна в свою деревню с огромными корзинами, наполненными пик, через несколько дней после прибытия Супаари.

К жана’ата отнеслись с огромным почтением. Во всем подобный мафиози-дону или средневековому барону, он принимал семейства руна и возлагал руки на детей. Но во всем этом чувствовалась взаимная симпатия. Его правление, если здесь уместно это слово, воспринималось как благое. Он внимательно и терпеливо выслушивал всех пришедших к нему, улаживал споры, предлагая решения, всем казавшиеся справедливыми, подталкивая конфликтующие стороны к логичным выводам. ВаКашани не боялись его.

И иноземцам неоткуда было понять, насколько обманчива эта картина, насколько необычно для своей породы поведение Супаари. Как человек, выбившийся из низов, Супаари не склонен был умалчивать о разнице в своем прошлом и нынешнем положении, и поскольку все выжившие члены иезуитской миссии происходили из культур Земли, ценивших таких людей и осуждавших наследственные привилегии, они были готовы видеть его в героическом свете, так сказать, решительным и удачливым бойцом.

Возможно, Алан Пейс мог бы лучшим образом оценить классовые аспекты ракхатского общества, так как в Британии до сих пор сохранялись определенные традиции, серьезно воспринимавшие хорошее происхождение. Алан мог понять, каким маргиналом на самом деле является Супаари, насколько мал его доступ к подлинной власти и влиятельности и как жаждал он получить этот доступ. Но Алана не было в живых.

* * *

КОГДА К КОНЦУ ПЕРИОДА ПАРТАН настало время завершить увлекательные недели общения и проводить этого жана’ата домой, все население Кашан провожало Супаари на пристань или высыпало на террасы, выкрикивая слова прощания, бросая на воду цветы, распуская по ветру цветные надушенные ленты.

– Сипаж, Супаари! – негромко проговорила Энн, пока он собирался отчалить, под говор руна, теснившим их отовсюду. – Может ли кто-то показать тебе, как прощаются наши люди с теми, кто нравится им?

Он был растроган уже тем, что она этого захотела.

– Вне сомнения, Хэ’эн, – проговорил он низким, чуть грохочущим голосом, с которым Энн была теперь прекрасно знакома. Она знаком показала Супаари пригнуться, что он и сделал, не зная, чего ожидать. Приподнявшись на пальцах, она обняла его за шею и чуть прижалась к нему. Когда она разорвала объятия и отступила, он заметил, что в голубых глазах ее блеснула влага.

– Кто-то надеется на то, что ты, Супаари, скоро и благополучно вернешься сюда, – сказала она.

– Чье-то сердце будет счастливо снова увидеть тебя, Хэ’эн. – Супаари с удивлением понял, что не хочет расставаться с ней. Забравшись в кабинку моторной лодки, он посмотрел на прочую ее родню, таких непохожих, таких отдельных, представлявших собой особенную загадку. И вдруг, потому что этого хотела Хэ’эн, Супаари решил наконец порадовать их всех, окончательно приняв решение, которое прежде считал обременительным для себя. Оглядевшись по сторонам, он увидел Старшего.

– Кто-то устроит вам посещение города Гайжур, – сказал он Д. У. – Для этого придется обдумать многое, но кто-то постарается найти способ сделать это.

* * *

– ИТАК, ВОЗЛЮБЛЕННЫЕ ДЕТИ МОИ, – бодрым тоном провозгласила Энн, стряхивая печаль, вызванную расставанием с Супаари, когда его моторная лодка исчезла за северной излучиной реки, а руна начали расходиться по своим пещерам, – настало время нам с вами поговорить о сексе.

– Отказ памяти, – заявил невозмутимый Эмилио, Марк рассмеялся.

– Что, если нам начать вечер воспоминаний? – услужливо предложил Джимми. София улыбнулась и покачала головой, сердце Джимми скакнуло, но тут же послушно возвратилось на положенное место.

– Так что это нас интересует в отношении секса? – спросил Джордж, шикнув на Аскаму и повернувшись к Энн.

– Боже милостивый, женщина, это все, о чем ты способна думать? – возмутился Д. У.

Энн улыбнулась на манер Чеширского кота, и все они начали подъем наверх от воды.

– Подождите, ребята, вот узнаете, что вчера мне сказал Супаари! – Тропа в этом месте сузилась, и люди выстроились в цепочку. Аскама все это время щебетала Джорджу о какой-то длинной и замысловатой истории, которую они сочиняли с Джорджем, пока не увидела Кинсу и Фейери, и дети отправились играть.

– Похоже, мои дорогие, что мы запутались в сети сексизма, впрочем, как и наши хозяева, – сказала им Энн, когда все оказались в своем помещении. Оно было полно руна, однако их бесконечный и непрекращающийся словообмен уже сделался привычным для людей, и она не замечала чужие разговоры. – Джимми, руна считают тебя женщиной и матерью всех нас. София, тебя принимают за подростка мужского пола. Эмилио – ты у нас молодая женщина. Они не вполне уверены в половой принадлежности Д. У., Марка и меня, но не сомневаются в принадлежности Джорджа к мужскому полу. Правда, мило, дорогой мой?

– Сомневаюсь, – подозрительно проговорил Джордж, опускаясь на подушку. – А как они определяют, кто есть кто?

– Ну, здесь существует определенная логика. Эмилио, ты правильно угадал, что Аскама является маленькой девочкой. Вероятность пятьдесят на пятьдесят, но ты угадал.

Фокус здесь заключается в том, что матерью Аскамы является Чайипас, а не Манузхай. Да, да, я не ошиблась, мои дорогие! – ответила Энн на недоуменные взгляды. – Мы еще вернемся к этому вопросу. Во всяком случае, Супаари сказал, что бизнесом в деревне занимаются исключительно женщины. Послушай, София, это действительно интересно. Беременность у них длится очень недолго и не причиняет особых неудобств.

После рождения младенца мамочка вручает милого крошку папочке и, не теряя времени, возвращается к своим делам.

– Мда, что же удивляться тому, что я так и не сумел разобраться в половой принадлежности, – проговорил Эмилио. – Итак, раз Аскама собирается стать торговцем, они решили, что я принадлежу к женскому полу. И еще потому что я являюсь переводчиком для всей нашей группы, так?

– Бинго, – воскликнула Энн. – А Джимми они считают нашей мамашей потому, что лишь он обладает достаточным ростом для того, чтобы сойти за взрослую местную женщину. Наверное, поэтому они всегда обращаются к нему, чтобы услышать наши решения. Возможно, они считают, что он спрашивает мнение Д. У. из вежливости. – Ярброу фыркнул, и Энн ухмыльнулась. – Ладно, перейдем к более тонким вопросам. Итак, Манузхай является мужем Чайипас, так? Однако он не является отцом Аскамы с генетической точки зрения. Дамы руна выходят за тех кавалеров, которых считают подходящими с точки зрения положения в обществе, каким, например, является Манузхай. Однако, как сказал Супаари, партнеров для секса они подбирают, – она прокашлялась, – по совершенно другому набору критериев.

– Жеребца хорошего ищут, – проговорил Д. У.

– Не грубите, дорогой мой, – произнесла Энн. Чайипас и ее гостьи решили перебраться к Айче, чтобы перекусить, и помещение мгновенно опустело. Когда земляне остались одни, Энн склонилась к аудитории и тоном заговорщицы произнесла: – Но тем не менее приходится сделать подобный вывод. Закон подразумевает грубый обычай. Теоретически, конечно, – добавила она, заметив, что Джордж надулся.

– А почему они настолько уверены в моей принадлежности к мужскому полу? – задиристо спросил Джордж, усмотрев атаку на его мужское достоинство.

– Ну, помимо твоей чрезвычайно мужественной внешности, любовь моя, они также заметили, что ты чудесно ладишь с детьми, – сказала Энн. – С другой стороны, правда, ты не проявляешь особого интереса к собиранию цветов, чем несколько смущаешь их. То же самое относится к Марку, Д. У. и мне. Они считают меня мужчиной, потому что готовкой занимаюсь в основном я. Как, по-вашему, похожа я на папулечку? Ох, Джимми, они, возможно, считают нас с тобой семейной парой! Очевидно, они не имеют понятия относительно разницы в возрасте между нами.

Эмилио постепенно погружался в задумчивость, и наблюдавший за ним Д. У. начал посмеиваться. Эмилио не сразу рассмеялся, но наконец не выдержал.

– Что такое? – возмутилась Энн. – Что здесь смешного?

– Смешного? – повторил Д. У, кося правым глазом на Эмилио и вопросительно подняв бровь. – Совершенно неуместное здесь слово!

Эмилио пожал плечами:

– Так, я о своем. Интересно, что представление о разделении роли генетического отца и отца общественного могло бы сыграть благотворную роль в моей собственной семейке.

– Да, это могло бы избавить твою многострадальную юную задницу от многих неприятностей, – согласился Д. У.

Эмилио скорбно рассмеялся и провел рукой по волосам. Все, не скрывая любопытства, смотрели на него. Он медлил, зондируя старые раны, и, надеясь, что они зарубцевались, продолжил:

– Матушка моя была женщина очень добрая и живая, – проговорил он, старательно подбирая слова. – Муж ее был человеком симпатичным, высоким и сильным. Брюнетом, но брюнетом белокожим. Мать моя также была очень светлокожей.

Он сделал паузу, чтобы для всех дошло следствие; чтобы прийти к вполне определенному выводу, не нужно являться генетиком.

– Муж моей матери как-то несколько лет отсутствовал в городе…

– Должно быть, сидел за хранение и продажу, – предположил Д. У.

– …a вернувшись, обнаружил в своем доме второго сына, годовалого и очень смуглого. – Эмилио умолк, и все находившиеся в комнате тоже. – Они не развелись. Наверное, он очень любил мою мать.

Эта мысль никогда еще не приходила ему в голову, и он не имел никакого представления о том, как следует воспринимать ее теперь.

– Она была очаровательна. Влюбчивая, как сказала бы Энн.

– И наказание за ее грех ты взял на себя, – тактично проговорила Энн с ненавистью к этой незнакомой ей женщине за то, что позволила этому совершиться, а заодно безмолвно укоряя Бога за то, что послал этого сына не той матери.

– Конечно. Рождаться подобным образом есть проявление дурного вкуса. – Эмилио бросил короткий взгляд на Энн, но тут же отвел глаза. Не стоило, понял он, говорить об этом. Он сам так усердно пытался понять причину, но что мог знать ребенок? Он снова передернул плечами и увел разговор от Елены Сандос. – С мужем моей матери мы играли в игру под названием Выбей Дерьмо из Ублюдка. Название ее я придумал еще лет в одиннадцать.

Выпрямившись, он движением головы отбросил упавшую на глаза прядь.

– В четырнадцать лет я изменил правила этой игры, – проговорил он, наслаждаясь этим фактом даже по прошествии всех этих лет.

Знавший продолжение этой истории Д. У. против желания ухмыльнулся. Он глубоко скорбел о домашнем насилии в Ла Перле и приложил много сил для того, чтобы такие, как Эмилио, местные подростки научились улаживать отношения без ножей. Такая битва бушевала в городке, где отцы говорили сыновьям: «Если кто тебя тронет, порежь ему морду». Такой совет давали папаши, отправляя восьмилетнего сына в третий класс.

– Наш глубокоуважаемый Отец-настоятель, – услышал он голос Эмилио, с удовлетворением рассказывавшего остальным, – в те дни являлся приходским священником в Ла Перле и, конечно, не мог потворствовать семейным ссорам и дрязгам, случавшимся вне зависимости от степени родства участников. Тем не менее падре Ярброу делился некими премудростями с юными аколитами. В частности, заповедями относительно драки при существенной разнице в росте и силе между оппонентами, когда более крупный дерется грязно, для того чтобы быстрее сделать своего маленького противника…

– …тогда бери этого сукина сына, прежде чем он наложил на тебя свои грязные лапы, – закончил за него Д. У. голосом, предполагавшим, что премудрость эта очевидна. На самом деле он преподал парню в спортзале несколько хитрых фокусов. При том что Эмилио был мал ростом, неожиданность являлась необходимой преамбулой некоторых его действий. Тонкость же заключалась в том, чтобы убедить мальчика, что он имеет право на самозащиту в тех случаях, когда Мигель являлся домой в стельку пьяным, хотя при этом не следует приглашать с собой всех ехидных соседских мальчишек.

– …и если трепка, заданная этой заднице, приносит некое примитивное удовлетворение, – продолжал Эмилио с искренним уважением к своему наставнику, – при этом нельзя забывать о воздержании и терпении.

– То-то я гадал, где это вы научились тому, что проделали над Супаари, – проговорил Джимми. – Удивительное было зрелище.

Разговор перешел на одного из знакомых Джимми по Южному Бостону, священника-боксера, принимавшего участие в Олимпийских играх, после чего Д. У. рассказал о своих знакомых, служивших сержантами в морской пехоте. Энн и София затеяли готовить ленч, одним ухом выслушивая описания некоторых запрещенных, но удивительно эффективных приемов, способных стряхнуть сон с вратарей Квебекской хоккейной лиги. Однако разговор вернулся к Знакомству с Жана’ата, как они называли между собой нападение Супаари на Сандоса, и когда объектом его снова стало детство Эмилио, он поднялся на ноги.

– Никогда не знаешь, где может пригодиться старое умение, – проговорил он с окончательной ноткой в голосе, делая шаг в сторону террасы. Но вдруг остановился, усмехнулся и произнес благочестивую максиму: – Неисповедимы пути Господни.

И невозможно было понять, шутит он или говорит серьезно.

* * *

ВОЗВРАЩЕНИЕ ПО РЕКЕ из Кашана показалось Супаари более быстрым, чем тот же путь из Гайжура. В первый день плавания он просто старался очистить ум от мыслей, обращая все свое внимание на водовороты, плавник, песчаные отмели и подводные камни. Однако уже второй день наполнился раздумьями и удивлением. Его поглощал поток новых фактов, новых идей, новых возможностей, однако он всегда быстро просчитывал варианты и заключал дружеские связи там, где находил их. Эти иностранцы, подобно руна, подчас самым удивительным образом отличались от его народа, и часто их было невозможно понять, однако Хэ’эн действительно нравилась ему – своим живым и вызывающим умом. Остальных он не понимал с такой ясностью, они были только приложением к его беседам с Хэ’эн, переводившим, иллюстрировавшим, подававшим еду и питье, пусть и с произвольными и досадными интервалами. И, если говорить честно, пахли все они одинаково отвратительно.

Рассмотрев раскачивавшуюся на волнах и ныряющую носом крупную речную кивнест, Супаари решил, что после возвращения сразу же купит арендованную им моторную лодку. Цена теперь была тривиальной; он изучил товары иностранцев и понимал теперь масштабы открывавшейся перед ним торговой операции. Ему был гарантирован огромный доход. Одно это путешествие принесло ему целое состояние. Он рассказал о своем деле чужеземцам, и они с радостью предоставили ему множество пакетиков с ароматами, названия которых были столь же чудесны, как и их запахи. Гвоздика, ваниль, дрожжи, шалфей, тимьян, кумин, ладан.

Палочки бурой корицы, белые цилиндры, называемые свечами из пчелиного воска, которые можно зажечь, и при этом они производят благоуханный свет, завораживавший Супаари.

A еще чужеземцы дали ему несколько созданных одним из них на бумаге «ландшафтов». Прекрасные вещи, подлинно удивительные. Супаари даже надеялся, что рештар откажется от них – так они нравились ему самому.

Было совершенно очевидно, что иноземцы не знают подлинной цены своему товару, однако Супаари ВаГайжур – человек почтенный и честный – предложил переводчику хорошую цену, одну двенадцатую часть того, что он сам получил от Китхери, то есть цену внушительную. Последовала цепь осложнений. Хэ’эн попыталась настоять на том, что приобретения его являются подарками: катастрофическая ее идея не позволила бы ему перепродавать эти вещи. Маленький ростом смуглый толмач и его сестра с гривой на голове уладили ситуацию, но потом этот… как его там звали? Сахн? Сахндос? – решил вручить пакетики самому Супаари! Что за родители воспитывали этих людей? Если бы Аскама не указала ему передать их Чайипас, чтобы уже та вручила их ему, ВаКашаны полностью лишились бы своей доли от участия в сделке. Шокирующие манеры, однако толмач весьма унизил себя признанием ошибки.

Поскольку ВаКашани принимали у себя посольство чужеземцев и потому имели право на процентную долю от дохода Супаари, деревня сдвинется в очереди на право деторождения почти на год вперед. Супаари не только был ими доволен, но даже немного завидовал. Если бы жизнь третьерожденного жана’ата была столь же проста и прямолинейна, как и жизнь корпорации руна, его личная проблема была бы разрешена. Он мог просто купить право на размножение и приступить к делу, доказав предварительно свою налоговую благонадежность и покорность правительству. Однако жизнь жана’ата никогда не бывала простой и прямолинейной. В душе каждого жана’ата гвоздем сидела непререкаемая уверенность в том, что делами следует управлять, глубоко продумывать, делать правильно, как и в том, что ошибке в жизни разрешена лишь самая малая область. Традиция несет в себе безопасность; но перемена всегда опасна. Это ощущал даже Супаари, хотя он нередко отрицал инстинкт, и всегда к своей выгоде.

Сказатели утверждали, что Ингви сотворил на острове первых пять охотников жана’ата и первые пять стад руна, причем равновесие нетрудно было нарушить, и ценой ошибки управления могла стать общая гибель. Пять раз ошибались охотники и их жены: оставляя течение дел власти случая, убивая бездумно, умножая количество своего народа без ограничения, и каждый раз все было потеряно. Лишь на шестой раз Всеотец Тикат узнал, как нужно обращаться с руна, и Са’архи, мать наша, стала его супругой, и их переправили на материк и дали им власть. Рассказывали разное о Па’ау и Тиха’ай и первых братьях и так далее. Но как знать, есть ли какая-то правда в этих преданиях? Однако Супаари скептически относился к подобным россказням. Цикл Ингви слишком удачно объяснял необходимость сохранения права на рождение потомков за двумя детьми, и слишком удобно сохранял за первородными и второродными власть над миром.

Но не важно, растут ли легенды из посеянных в прошлом семян, или рождены исключительно эгоистическими интересами правителей, думал Супаари, мир таков, какой он есть. И если он принадлежит к третьеродным, то как тогда убедить рештара Галатны в том, что Супаари ВаГайжур достоин возведения в сан Основателей? Дело деликатное, требует тонкости и хитрости, ибо рештари редко проявляли щедрость в отношении предоставления другим права, в котором было отказано им самим.

Тем не менее Хлавин Китхери должен поверить в то, что наделить этим правом Супаари ВаГайжура выгодно и ему самому. Головоломная задача для тебя, Супаари.

И он отставил загадку в сторону, ибо погоня может направить добычу не в ту сторону. Лучше продвигаться вперед, ждать, когда сама собой откроется возможность, не тратя сил на безумные броски и недостойные ухищрения. Удача, как он знал, сама приходит к терпеливому.

* * *

ПОСЛЕ ПЕРВОГО ВИЗИТА СУПААРИ иезуитская миссия погрузилась в рутину, сделавшую второй полный год, проведенный ими на Ракхате, настолько продуктивным и удовлетворительным, насколько можно было только надеяться.

Им предоставили собственные апартаменты, целых два помещения – благодаря Супаари, устроившего это после того, как Энн призналась ему, что людям утомительно постоянное пребывание среди руна. Еще она приватно сказала ему, что Д. У. не совсем здоров и спускаться к реке ему иногда утомительно. Супаари не имел никакого представления о том, что стало причиной заболевания Старшего и как надо его лечить, но предусмотрительно выделил людям помещение более близкое к воде, чем дом Манузхая.

София жила вместе с Энн и Джорджем. Соседнее помещение сделалось спальней для неженатых мужчин и кабинетом для всех и каждого. Сторона Энн считалась домом. Подобный порядок, как они обнаружили, стал существенным усовершенствованием по сравнению с прежним хаосом, когда они жили с Манузхаем и Чайипас и приходилось ежедневно и до бесконечности договариваться о всякой вещи.

Теперь они знали от Супаари, что ВаКашани не просто терпят их, но рады их присутствию. Так как чужеземцы сделали собственный вклад в экономическую структуру коммуны, предоставив Супаари товары, пошедшие на благо обществу, что позволяло им, по собственному мнению, более уверенно требовать какие-то мелкие удобства, как ограничение ночных гощений и паузы на дневной отдых. Люди и сами много ходили в гости, и собственные визитеры нередко оставались у них на ночь, особенно Манузхай и вездесущая Аскама, однако теперь люди имели возможность регулярно находиться в уединении. Облегчение было удивительным.

В этом году Энн, София и Д. У. посвящали большую часть своего времени записи бесед с Супаари, особенно с упором на биологию, общественную структуру и экономику общества руна и на взаимодействие между руна и жана’ата. Каждый записанный параграф рождал сотню новых вопросов, однако они не торопились, продвигались вперед по шажку, отправляя по радио в Рим свои работы – неделю за неделей, месяц за месяцем. Руководствуясь тем ощущением взаимопонимания, которое она ощущала в обществе Супаари, Энн предложила, чтобы имя его находилось на втором месте в перечне авторов всех их статей. София, вдохновленная щедростью Эмилио в этих вопросах, немедленно приступила к воплощению предложения в жизнь. Наконец и Д. У. последовал их примеру.

Эмилио Сандос, удовлетворенным пауком засевший в самом центре сей интеллектуальной паутины, коллекционировал лексемы, семантические поля, просодии и идиомы, семантику и глубинные структуры. Он отвечал на вопросы, переводил и помогал всем в их исследованиях, одновременно сотрудничая с Софией, разрабатывавшей программу обучения руанже, и с Аскамой и Манузхаем, помогавшим ему составить словарь этого языка. Марк начал делать зарисовки самих руна и эпизодов их жизни через несколько дней после первого знакомства и теперь продолжал делать это в рамках годового круга. К восторгу Эмилио, руна реагировали на рисунки Марка, в которых он выражал глубину пространства. И теперь, отправляясь в свои торговые экспедиции, женщины заказывали свой портрет у Марка или его учеников, так чтобы родные могли ощущать их присутствие дома, как объясняла Чайипас. Матерей дома не было, однако незримыми они не становились.

Джордж и Джимми соорудили импровизированный водопровод и систему блоков для подъема всяких разностей вверх по обрыву. Руна скоро пристроили аналогичные устройства к прочим апартаментам. Потом Джордж устроил на берегу реки, ниже по течению от селения, горку, которую постоянно совершенствовал. Дети обожали горку, и даже взрослые время от времени посещали ее.

Руна мгновенно усваивали новшества. Ничто не удивляло их, даже начинало казаться, что народ этот не способен на удивление. Однако в конце первого посещения Кашана Супаари Марк спросил торговца, не будет ли тот возражать, если иноземцы посадят садик. Но в руанже, как обнаружил Эмилио, не было ни единого слова, обозначающего растения, выращиваемые в искусственной экосистеме, и поэтому пришлось показать Супаари изображения садов. Ознакомившись с идеей, Супаари обсудил вопрос со старейшинами Кашана и получил от них разрешение для Марка.

И без понятных ВаКашани причин Марк Робишо, Джордж Эдвардс и Джимми Куинн начали копать землю в месте, где не росло никаких полезных корней. Какими-то огромными ложками они отваливали целые пласты земли и укладывали их на прежнее место, только вверх тормашками.

Руна находились в полном недоумении.

Эта таинственная деятельность оказалась тяжелым трудом для иноземцев, что делало зрелище еще более забавным для руна. Джордж останавливался, чтобы вытереть лоб, и руна покатывались со смеху. Марк садился, чтобы перевести дыхание, и руна начинали веселиться. Джимми работал без устали, капельки пота увлажняли его рыжие кудри, и наблюдатели руна ободряли его:

– Да, земля стала помягче. Какое достижение! – И радостно хрюкали. Руна способны на сарказм.

Вскоре и руна из соседних деревень стали приходить, чтобы поглазеть на садоводов, пока дети их играли на горке, и Джордж задним числом начал испытывать симпатию к амишам[86], крестьянам из штата Огайо, против собственного желания сделавшихся туристическим аттракционом, открытым для нескромных взглядов и указующих перстов. Однако начальное веселье быстро улеглось, когда сад приобрел форму, и руна поняли геометрический план, лежащий в основе этой необъяснимой работы иноземцев. Сад представлял собой серьезный научный эксперимент, и посадка, рост и плодоношение будут документально зафиксированы, однако все, что выходило из рук Марка Робишо неизменно оказывалось прекрасным, и он заложил свой сад в виде взаимопересекающихся ромбовидных и круглых клумб, обрамленных травами. Джордж и Джимми сделали решетки и подпорки и приспособили тенты с террас руна, чтобы затенять салаты и фасоль, контролировать потоки ливней.

Манузхай, заинтригованный всем этим, присоединился к ним, и созданные ими конструкции стали очаровательными.

«Сухой» сезон на Ракхате оказался достаточно похожим на погоду, нужную для возделывания земных растений. По мере течения времени можно было отметить, что грядки и клумбы овощей были тщательно продуманы. Алые стебли мангольда поднимались над грядками изумрудно-зеленого шпината. Цуккини, кукуруза, картофель, помидоры, капуста, редис, огурцы, перистая морковь, красная свекла и алый турнепс – все эти растения занимали пышные партеры, чередуясь со съедобными цветковыми: анютиными глазками и подсолнухами, календулой и настурциями сорта «Императрица Индии». Славное зрелище.

Супаари периодически наезжал в Кашан и во время своего третьего визита получил возможность должным образом восхититься процветающим огородом.

– У нас, жана’ата, тоже есть такие огороды. Только пахнут они иначе, – тактично проговорил он, ибо некоторые чужеземные ароматы попросту оскорбляли его обоняние, – но ваш смотрится гораздо красивее.

Более он огородом не интересовался, посчитав его безвредной прихотью.

Супаари, как заметили люди, привозил с собой из города собственную пищу и ел в одиночестве в каюте своей моторной лодки. Иногда он привозил с собой каких-то руна, очевидно служивших чем-то вроде живых учебников, способных ответить на некоторые касавшиеся технических тонкостей вопросы, которые задавали чужеземцы.

Существовали также и письменные материалы, однако все они были написаны на языке к’сан и потому были полностью непонятны за исключением чертежей. Джорджа и Джимми особенно интересовало радио, и они хотели знать все о генерации энергии, сигнала, приемного оборудования и так далее. Супаари считал это вполне понятным, так как каким-то туманным образом понимал, что чужеземцы явились на Ракхат, потому что сумели каким-то образом услышать концерты Галатны, однако никакой технической информации дать не мог. Он знал о радио как слушатель. Подобное невежество явно разочаровывало обоих технофилов.

– Он же коммерсант, а не инженер, – высказалась Энн в защиту Супаари. – К тому же и среди людей последним человеком, в точности знавшим всю технику, которой пользовался, был, наверное, Леонардо да Винчи. – И предложила возмутившемуся Джорджу объяснить Супаари механизм воздействия аспирина на организм.

Впрочем, Супаари мог объяснить, почему руна не любят музыку.

– Мы, жана’ата, с помощью песен организуем свою деятельность, – рассказывал он Энн и Эмилио, сидя вместе с ними в уютном хампийе, оснащенном подушками, не обращая внимания на легкую морось. Он как будто бы не без труда подбирал для этого слова руанжи.

– Это что-то такое, что мы делаем только между собой. Руна боятся этого.

– Что это? Песни или действия, которые они организуют? – спросила Энн.

– Кто-то думает: и то, и другое. A кроме того – в руанже нет подходящих слов – ба’ардали басну чарпи. Там есть две группы, одна здесь и одна здесь. – Он жестом показал две группы, стоявшие напротив друг друга. – Они поют. Сперва одна группа, потом вторая. И выносится решение о награде. Руна не любят подобных вещей.

– Певческое состязание! – воскликнула Энн по-английски. – Как, по-твоему, Эмилио? Тебе понятно? Песенная борьба. Подобные состязания имели место в Уэльсе. Сказочные хоры.

– Да. И мне кажется, что руна будут избегать таких соревнований. Ситуация связана с порай. Все соревнующиеся стремятся завоевать приз. – Эмилио перешел на руанжу: – Кто-то считает, что сердца руна сделаются порай, если наградят только одну группу, а не обе, – предположил он и объяснил свою логику Супаари, чтобы опробовать модель.

– Да, Хэ’эн, – сказал жана’ата, решив, что Эмилио просто переводит. Уютно опершись на локоть, он добавил тоном, который Энн посчитала сухим: – У нас, жана’ата, нет подобных сердец.

Однако Супаари не привез с собой других жана’ата и замолчал, когда Джордж и Джимми повторили свое желание посетить город и познакомиться с другими представителями его народа.

– Жана’ата разговаривают только на к’сан, – сказал он, когда от него потребовали объяснить причину. И прозрачно намекнул, что его знание руанжи уникально, что его люди руанжу не учат, – принято, чтобы руна учили языки жана’ата. Объяснение было настолько малоубедительно, что все земляне приняли его за вежливую отговорку, a Д. У. предположил, что старина Супаари, должно быть, держит их существование в тайне, чтобы сохранить свою торговую монополию. Миссия имела понятие о капитализме и не хотела лишать коммерсанта его права на собственный уголок в торговле кофе и специями. И если Ярброу был уже обеспокоен отсутствием контакта с властями, все остальные решили ждать. В конце концов, Cunctando regitur mundus[87]. Тем временем Эмилио приступил к работе над к’саном.

Наконец пришел день, через полтора ракхатских года после их появления в Кашане, когда Супаари объявил им, что нашел для них способ посетить Гайжур. На это уйдет какое-то время, потребуются многочисленные договоренности, и с визитом придется подождать до следующего сезона дождей. Он не сможет подняться по реке в это время, однако вернется вначале времени партан и тогда отвезет их в город. План его был каким-то образом связан с их способностью видеть в красном свете, однако он не распространялся о том, почему так должно быть. В любом случае они были в какой-то мере довольны подобным поворотом ситуации.

Все земляне были заняты производительным трудом. Супаари оказался удивительно полезным во многих отношениях, и они стремились не злоупотреблять его добротой.

– Понемножку, шажок за шажком, – приговаривал Эмилио, a Марк подтверждал:

– Иначе и быть не может.

И все это время иезуитская миссия в целом пребывала в добром здравии. Члены ее не подвергались вирусным заболеваниям по причине отсутствия на планете природных резервуаров опасных для них болезней. Джимми сломал палец. Марка опасно укусила какая-то тварь, на которую он наткнулся, бродя по окрестностям и переворачивая камни; коварный преступник тут же бежал, так что они так и не сумели установить его личность, но Робишо выздоровел. Джордж подтвердил самые худшие опасения Манузхая, однажды ночью свалившись с тропинки, однако не получил серьезных повреждений. Ну и была обыкновенная череда порезов, синяков, волдырей и растяжений. Какое-то время София страдала от сильных головных болей: она попыталась уменьшить употребление кофе, так как теперь ВаКашани начинали негодовать и раскачиваться, когда замечали, что чужеземцы пили в их присутствии волшебный состав, вместо того чтобы торговать им. После того как София целый месяц просидела на анальгетиках, Энн предложила ей пить кофе так, как она привыкла, но делать это в уединении.

София с облегчением восприняла это решение.

В общем и целом работы у Энн Эдвардс, доктора медицины, было немного, казалось бы, живи да радуйся, однако настроение ее портила тревога за одного из своих пациентов. Дух и разум его оставались тверды, однако тело Д. У. Ярброу все больше и больше отказывало своему хозяину, и, насколько могла судить Энн, помочь ему она ничем не могла.

* * *

ДО НИХ НЕ СРАЗУ ДОШЛО, что руна обязательно займутся огородничеством, не смогут не заняться им. Как только они осознали плоды, которые приносит эта забавная возня в земле, как только они увидели, какими прекрасными могут оказаться садики, как только поняли, что пищу можно выращивать возле собственного дома, они немедленно бросились учиться земледелию со всем присущим им энтузиазмом и изобретательностью. Из Кашана новое увлечение расползлось по окрестностям ближним и дальним, вдоль речных берегов до других деревень, и вдоль морского побережья, даже до самого Гайжура. Энн, расспрашивавшая торговых гостей руна и проверявшая их слова по космическим снимкам, утверждала, что процесс подчиняется классической схеме диффузного распространения культуры, и написала соответствующую статью.

Марк и Джордж вместе с первыми огородниками-руна сходили в поход до полей, где в изобилии произрастали пик и к’жип и принесли с собой саженцы. Собрали семена, нарезали и укоренили черенки. Некоторые растения погибли, но другие проросли. Добавили и другие растения. Чужеземцы охотно поделились клубнями картошки, которую руна сразу полюбили, a также свеклой и даже попкорном, оказавшимся колоссальной удачей, как в качестве продукта питания, так и в качестве развлечения. Когда София усомнилась в разумности выращивании на Ракхате земных растений, что, на ее взгляд, могло бы привести к экологической катастрофе, Марк ответил:

– Все растения, которые я привез сюда, с большим трудом размножаются в естественных условиях. Если руна или мы сами прекратим ухаживать за этим садиком, они погибнут в течение года.

Освобожденные от непрестанных походов за пищей, получив прибавку от выращенных растений, ВаКашани и их соседи заметно поправились и округлились. Обросли жирком. Резко выросший гормональный уровень принес с собой эструс, и жизнь в Кашане и окрестных деревеньках сделалась более интересной. Даже если бы Супаари не поделился с Энн общей информацией о половой жизни руна, в этом году она и сама бы разрешила эту проблему, пользуясь исключительно личными наблюдениями: подлинной приватности в жизни руна не существовало.

Руна, со своей стороны, как она обнаружила, также интересовались тем, откуда, так сказать, появляются на свет такие мелкие чужеземцы. Капустой здесь отделаться было невозможно. Так что, учитывая всеобщий интерес к вопросам пола, беременности и новой отрасли хозяйства, Энн объяснила некоторые аспекты анатомии, физиологии и поведения людей. Это привело к тому, что точность применения личных местоимений руанжи к чужеземцам заметно повысилась.

И хотя глаза с одним зрачком посматривали в сторону, а губы выражались уклончиво в сексуально напряженной атмосфере Кашана, ухаживаний Джимми Куинна за Софией Мендес нельзя было не заметить. Парочка восхитила ВаКашани. Они проявляли свои чувства легко и непринужденно, пусть и в вульгарной и непристойной манере, хотя откровенные намеки часто выходили за рамки намека, превращаясь в откровенные демонстрации.

Джимми и София воспринимали подобное внимание к себе с тем же добродушием, с которым оно оказывалось.

Благо застенчивостью они не страдали. И, честно говоря, по мере того, как укреплялась связывавшая их дружба, превратившаяся в любовь, которой наконец дозволено было расцвесть, они стеснялись только одного человека. Никакие разговоры на эту тему не были возможны между ними тремя; заговорить об этом значило придать форму истинам, которые по молчаливому согласию всех троих не имели значения. Эмилио не присоединялся к откровенным шуткам в отношении этой пары, хотя, безусловно, посмеялся бы над любой другой. Часто случалось, что, возвращаясь вдвоем с прогулки или подняв дружно глаза, они замечали его на противоположной стороне комнаты и понимали, что он не сводил с них глаз, и читали благословение на его неподвижном лице и в спокойных глазах.

Словом, когда это наконец состоялось, через два месяца после того, как София созрела, чтобы его принять, Джимми сделал свое предложение в типично комичной для себя форме и получил ответ в типично решительной для нее манере.

– София, – проговорил он, – я со всей скорбью осознаю, что в практической сфере являюсь самым никчемным человеком на всей Земле, но…

– Да, – ответила она.

Итак, пятого числа периода Стан’жа, примерно 26 ноября 2041 года, в деревне Кашан, что находится в Южной провинции Инброкар, на лилово-сине-зеленой планете Ракхат, Джеймс Коннор Куинн и София Рахель Мендес вступили в брак под хупой – традиционным открытым балдахином еврейских свадеб, украшенным по углам лентами, золотыми и аметистовыми, зелеными и аквамариновыми, сердоликовыми и сиреневыми, надушенными неким подобием аромата гардении и лилии.

Невеста была в простом платье, которое Энн сшила для нее из шелковистой, вытканной руна ткани, привезенной Супаари. Манузхай сплел диадему из цветов и лент, которую София возложила на голову; вплетенные в нее многоцветные ленты свисали вокруг Софии до самой земли. Д. У., теперь, наверное, ставший не более тяжелым, чем сама София, в роли посаженого отца отдал невесту жениху. Джордж был назначен дружкой. Предполагалось, что Энн исполнит роль посаженой матери, однако она предпочла разреветься. Аскаме, конечно, досталась роль пажа с цветами… ВаКашани особенно оценили эту часть обряда, близкую к их собственной эстетике. Марк Робишо, отправлявший экуменический обряд, вплел в текст Брачной Мессы очаровательные стихи на руанже. Энн знала, что в конце еврейской свадьбы муж должен растоптать стакан, однако ближайшей аналогией стакану мог послужить разве что флакончик с духами руна. Затем Д. У. объявил, что в связи с преданностью Софии этому зелью, соответствующим символом могла бы послужить и кофейная чашка, которой они в итоге и воспользовались. Марк завершил службу прочтением «Шеэхияну» – еврейским прошением о благословении первых плодов и новых начал. София внимала ему с круглыми глазами, а затем узнала слова, произнесенные с французскими акцентом, и увидела, что взгляд Марка не отрывается от уст наставника-лингвиста. Она повернулась к Эмилио Сандосу, стоявшему чуть в стороне, он улыбнулся, и София таким образом получила от него свадебный подарок.

А потом был пир, с множеством лакомых веточек и попкорна. A еще начались игры и бега, в которых были победители и побежденные, однако никто не объявил себя порай, потому что призов не было. В свадьбе этой слились воедино добрые традиции руна и людей и кухни обоих народов. Энн, принявшая участие во всех этих хлопотах в той мере, в какой поучаствовала бы в них любая земная мать невесты, дала понять, что в первую ночь Джимми и Софию следует оставить в полном одиночестве. Уловив дух события, ВаКашани соорудили дверь в апартаменты, отведенные новой паре: сплетенную из лиан решетчатую ширму, украшенную цветами и лентами. Оказавшись дома, Джимми и София со смехом поблагодарили провожатых в том числе за необычайно полезные наставления, и наконец остались вдвоем. Шум общего веселья отступил, превратившись в очаги спокойного ликования после заката третьего солнца.

Все истины были рассказаны задолго до этой ночи – в восхитительные дни ожидания, которые они предоставили себе. Пока вокруг творилась свадебная суета, они проводили вместе часы в устланном подушками тенистом укрытии хампий. Им нужно было поделиться столь многим: семейными легендами, забавными историями, простыми биографическими подробностями. И вот однажды днем Джимми лежал возле Софии, дивясь совершенству ее тела и собственной удаче. Он никогда не предполагал, что она достанется ему невинной, и посему, проведя пальцем по безукоризненному профилю, посмотрел на нее глазами, которые наполняло эротическое предвкушение, и спросил с негромкой интимной интонацией, не позволявшей усомниться в смысле вопроса:

– А как тебе больше всего нравится, София?

Она разрыдалась и проговорила:

– Не знаю… – Ей даже в голову не приходило, что она может услышать подобный вопрос.

Удивленный Джимми снял губами соленые слезы и сказал:

– Значит, мы сами выясним этот вопрос.

Однако сила реакции его озадачила, и он понял, что за ней что-то кроется, и вопросительно посмотрел на Софию, ожидая ответа.

Она намеревалась сохранить эту часть своей биографии за давно возведенными вокруг нее оборонительными бастионами, однако последний разделявший их барьер не выдержал и рухнул. Выслушав все, Джимми подумал, что сердце его разорвется, однако только крепче прижал Софию к себе, так что она буквально исчезла за изгородью его длинных рук и бесконечных ног, и дождался, пока она успокоится. А потом улыбнулся ей в глаза и спросил сухим академическим тоном астронома, обсуждающего теоретический вопрос с коллегой:

– А знаешь, как долго я еще смогу с каждым днем все больше и больше любить тебя?

После чего написал ей формулу своей любви, имеющую предел в бесконечности, после чего она улыбнулась.

Так что в пятый день сефт’жа между ними уже не было никаких стен, которые следовало разрушить, бастионов, которые следовало оборонять… день, знаменующий на Ракхате начало лета, когда ночи быстролетны, полны звезд и лун, играющих в прятки с мчащимися облаками. И все же той первой ночи хватило, чтобы он провел ее в брачном танце, угадывая ритм песни, которую пело ее сердце. И лунный свет, по капле просачивавшийся между цветов, лиан, цветных ароматных лент, удивительно подходил для обретения вдвоем вершин, достойных песни поэта Ракхати.

Потом, тем же летом, когда пошли дожди, такой момент вспыхнул искоркой, замер на краю, чтобы начать древнюю игру чисел: два, четыре, восемь, шестнадцать, тридцать два… и новая жизнь пустила корень и начала расти, соединив собой прошлые поколения с непознаваемым будущим.

Глава 29

Кашан и Гайжур

Год третий

– НУ, КАК ТЕБЕ КАЖЕТСЯ? Дождь, похоже, закончился до конца дня. Хватит духа на прогулку? – спросила Энн у Д. У.

– Что ж, пока что не могу сказать, что готов принять такое опрометчивое решение. – Д. У. сделал глоток приготовленного Энн мясного бульона и снова откинул голову на спинку плетеного кресла. Взгляд его пропутешествовал вдоль длинной и отнюдь не прямой переносицы и, наполнившись задумчивостью, остановился на лице Энн.

– Я бы предпочел сэкономить какую-то часть моих сил, чтобы ближе к вечеру посмотреть, как сохнет грязь на тропках.

Она улыбнулась: хорошо было уже то, что он не утратил умения заставлять людей улыбаться. Д. У. какое-то время подержал чашку в ладонях, чтобы согреть их, но потом решил, что может вот-вот выронить ее из рук, и поставил рядом с собой на небольшой столик, за которым прежде работали София и Эмилио. Укромный уголок теперь принадлежал ему и стал подобием постоянной резиденции, защищая от сильных дождей. Он любил находиться здесь… смотреть на юг, на горы или на север, пытаясь все-таки уловить грань, отделявшую небо от равнины. Манузхай или Джимми уносили его вниз, в пещеру, если погода становилась совсем никудышной, или возвращали на место, в хампий, когда погода налаживалась; теперь он на своих ногах никак не мог подняться наверх ущелья. Ночи с ним проводил Эмилио, чтобы он не оставался в одиночестве. Д. У. очень стеснялся того, что сделался докукой для всех землян, однако несколько успокоился, когда София сказала ему:

– Вы должны позволить нам помогать вам. Даже ваш Иисус рекомендовал заботиться о больных и немощных. Для нас это мицва.

– Допивай бульон, – приказала Энн, вторгаясь в его размышления. – Доктор велел.

– Допивать этот суп! Ты слишком резка со мной, стариком, – вознегодовал он, но тем не менее взял кружку в обе исхудавшие ладони и заставил себя, пусть и не без труда, допить весь отвар. После чего скривился, что было несколько излишне, если учесть, как он выглядел, не делая никаких гримас. – У всего теперь металлический вкус.

– Знаю, но протеины идут тебе на пользу. – Энн положила руку на запястье и коротко пожала.

Она испробовала все, на что была способна. Едва не уморила его антипаразитарными средствами. Посадила на полностью земную диету из запасов посадочного катера. Поила его исключительно кипяченой дождевой водой, пропустив ее через все фильтры и подвергнув тщательной химической обработке. Потом она перестала давать Д. У. химические препараты, решив, что, быть может, хуже ему становится именно от них. Два или три раза ей уже начинало казаться, что они одолели эту проклятую чертовщину, какую бы природу она ни имела. Д. У. начинал набирать вес, на лицо его возвращались краски, прибавлялось энергии, и каждый раз все срывалось.

Кроме него пострадавших не было. И посему, конечно, они возвращались к той мысли, что он подхватил эту заразу еще на Земле. Однако перед отправлением все члены экипажа были пропущены через весьма мелкое медицинское сито, и поставленный Д. У. Ярброу диагноз гласил, что он так и пышет здоровьем, силен, как поджарый, пусть и немолодой спортивный конь. Быть может, сказался какой-то незамеченный дефект физиологии, и его организм отравляло нечто такое, что обычно из него извергалось, или развивался в неправильном направлении какой-нибудь ферментативный процесс.

– Не скажу, что мне больно, Энни, – однажды сказал он. – По большей части я просто ощущаю усталость.

– Если бы ты на самом деле любил меня, то давно бы выздоровел, старый черт. Ненавижу пациентов, которые не дают своим докторам покрасоваться, выставиться всемогущественными перед самими собой. Это очень грубо с их стороны.

Он сразу распознал иронию.

– Люди смертны. И мы с тобой знаем, что есть много худшие способы уйти.

Энн отвернулась, торопливо заморгала, резко глотнула воздух, овладела собой. И заговорила уже твердым и раздраженным тоном:

– Возмущает меня не факт и не метод, но момент.

Д. У., вздрогнув, вернулся к настоящему, гадая, не заснул ли.

– Пошли, – сказал он, соскальзывая по креслу и остановившись на его краю, прежде чем встать. – Пройдемся. Вымещу неудовольствие на глине.

– Правильно. – Энн прихлопнула руками по бедрам и поднялась на ноги, постаравшись стряхнуть заботы. – Разомни кости, вдохни в них жизнь.

Шли они не спеша, разговаривали мало, шли вдоль края ущелья в сторону южных гор. Скорость задавал Д. У. Энн внимательно приглядывала за ним, заботясь о том, чтобы они не ушли слишком далеко, так как Д. У. придется возвращаться домой. Обычно она могла рассчитывать на то, что кто-нибудь донесет его домой, однако люди остались одни в Кашане впервые после катастрофы с посадочным катером. Руна где-то собирали цветы под названием анукар.

Джордж, Марк и Джимми наконец-то отправились вместе с Супаари в город Гайжур. То есть никто вокруг не мог помочь ей, кроме Софии, беременной и страдающей от токсикоза, и погруженного в сон Эмилио. Большую часть ночи он провел в обществе Д. У., которому опять было плохо.

К удивлению Энн и своему собственному, Д. У. одолел весь путь. Они дошли даже до своего любимого местечка на краю обрыва, уютного и ровного, откуда открывался великолепный вид на ущелье и западный горизонт.

– Если я сяду, скажи, сможешь ли ты снова поднять на ноги мою ветхую задницу? – спросил Д. У.

– Применим рычаг, мой дорогой. Если ты упрешься пятками, я сумею поднять тебя на ноги.

Она подала ему руку и, отклонившись назад, помогла опуститься на землю, после чего села рядом с ним. Они помолчали немного, пока он старался отдышаться.

– Когда я уйду… – начал он. Энн было открыла рот, однако он взглядом остановил ее. – Так вот, когда я уйду… Не думаю, что протяну больше трех-четырех дней. Отцом-настоятелем де-факто станет Марк Робишо. Я не могу произвести такое назначение, однако до того, как из Рима придет согласие, пройдет никак не менее девяти лет. – Он умолк и по привычке пошарил рукой по земле в поисках камешков, однако он уже давно побросал все мелкие камни в ущелье, посему он оставил это занятие и сложил руки на коленях. – А теперь слушай. Марк – хороший человек, но он не лидер, Энн. A Эмилио подчас удивляет меня, однако в основном пребывает в собственном мире. Ни от того, ни от другого не будет толка во время кризиса…

– Ну, положим, у них всегда был ты или другой начальник, на которого можно было положиться. Быть может, кто-то из них дорастет до ситуации.

– Что ж, я думал об этом. Но меня волнуют конкретные вещи. В Джордже я вижу хорошего штабиста, но, прошу прощения, никак не строевого офицера. Если вы все не вернетесь домой, Энн, если эта идея Джорджа не выгорит? Если вы застрянете здесь навсегда, тогда вам нужна будет какая-то организация, чтобы не свихнуться. – Он помолчал. – Я тут кое-что думал. Кто-то один должен отдавать приказ. Я всей душой за советы и общее согласие, но вы остаетесь слишком изолированной и ранимой группой, чтобы можно было позволить себе не иметь четкой иерархической цепочки. Итак, командует кто-то один, необязательно иезуит, хорошо? Теперь, по моему мнению, вам с Софией суждено быть мозгом нашего взвода. Не спорь со мной, у меня нет на это ни времени, ни сил. Парнишка Куинн – это фундамент. И я хочу, чтобы ты обработала этот камень так, чтобы он стал тем, кто решает.

Она начала возражать, однако скоро вспомнила часы после смерти Алана и то, как повел себя Джимми, когда они поняли, что отрезаны от родины… И согласно кивнула.

– Ну, а теперь насчет Марка и Эмилио. Пусть в других словах, но они поймут, что я тебе говорю. Но по-настоящему трудно тебе будет убедить Джима в том, что он и есть самый подходящий кандидат на эту роль. Он будет отбрыкиваться и хотеть, чтобы руководящую роль взяли на себя ты или София.

Ярброу умолк. А потом поднял руку, явно предполагая опустить ее на плечи Энн, на что ему в общем итоге не хватило сил, так что рука опустилась на ее ладонь.

– Энни, ты ощущаешь слишком многое, а София думает слишком быстро, что не всегда служит ее же благу. Джим обладает сильным ощущением внутреннего равновесия. Все вы поможете ему своей интуицией, своим интеллектом и своими знаниями. Однако решает пусть он.

– Итак, Джиму в конечном итоге предстоит сделаться Старшим, – проговорила она, пытаясь чуть облегчить момент, который и без того легким не был. – Это разумный план, Д. У., и я готова стать ему повитухой.

Д. У. улыбнулся, и она ощутила легкое пожатие его пальцев, но, утомленный разговором, он смотрел только в небо.

Он намеревался рассказать ей о своей бабке, дожившей до девяноста четырех лет и не рекомандовавшей следовать ее примеру. Он намеревался посоветовать ей внимательно приглядывать за этим типом, за Супаари, чтобы Энн не позволяла своим чувствам ослеплять себя. Он намеревался рассказать ей, какими счастливыми для него были эти последние месяцы. Д. У. считал, что доживает последние дни. Однако у смерти свои понятия и свое мнение, и она придет к ним врасплох, без того предупреждения, на которое они оба надеялись.

* * *

– БОЖЕ МОЙ, – ВЫДОХНУЛ ДЖОРДЖ. – Вот он.

– Иисус, Мария, Иосиф, – прошептал Джимми. – Зрелище стоит ожидания.

Оторвавшись от открывавшейся панорамы, Марк Робишо бросил взгляд на Супаари ВаГайжура, невозмутимо направлявшего моторную лодку по каналам в город между буев.

– Сипаж, Супаари. Прими нашу благодарность за это.

Подбородок негоцианта жана’ата чуть поднялся вверх в качестве знака признательности. Он старательно продумал обстоятельства их прибытия, провез их вокруг мыса в бухту Радина во время, предшествовавшее второму закату. Обрамленный тремя горами, белокаменный и краснокирпичный город сиял в пышном жемчужном свете. Гайжур размашистым полумесяцем охватывал гавань от юго-востока до северо-запада; в сгущавшихся сумерках тонули скопища кораблей, леса подъемных кранов, крыши ближних к причалам складов и лавок, и глаза людей были обращены к небу, к дворцу Галатна, вправленному, словно драгоценный камень, в густую аквамариновую растительность центральной горы. В этот час дня город выглядел самым прекрасным образом – когда небо обретало цвета, всегда напоминавшие Супаари о мраморе из Гардхана. Кроме того, более безопасного времени привести иноземцев в гавань не существовало.

Марк улыбнулся Джимми и Джорджу, пригвожденным к месту зрелищем, и порадовался за них. Ибо почти шесть лет своего личного времени эти два мужа мечтали повидать Город Поющих, которым, как они знали теперь, являлся Гайжур. Всякий раз, когда Супаари посещал Кашан, они засыпали его намеками, предлагали сделки, подчас даже требовали, а иногда молили взять их с собой. Они говорили ему, что хотят видеть настоящий город. Объяснить, почему они рвутся туда, было непросто. Им не хватало слов руанжи, чтобы объяснить многое из того, что именно интересует их, – то есть всего. Они хотели узнать, на что похожи здешние дома, откуда привозят пищу, куда деваются канализационные стоки, каким образом функционируют университеты, правительство и госпитали, какими транспортными средствами здесь пользуются, как генерируется, хранится и используется электроэнергия. Они хотели поговорить с химиками, физиками, астрономами, математиками. Они хотели увидеть, как используются на этой планете принципы колеса, рычага и наклонной плоскости. Все. Они хотели знать все.

Сам Марк менее активно рвался на волю из Кашана, но ему тоже очень хотелось познакомиться с архитектурой и произведениями искусства, послушать музыку, познакомиться с видами. Существуют ли здесь парки? Музеи? Зоопарки! A ведь Супаари говорил, что у них есть сады. Упорядоченные или свободной планировки? Функциональные или чисто декоративные? Есть ли дома священного служения?

Кто туда ходит? Существуют ли религиозные деятели – священники, жрецы, монахи, адепты? Во что они верят – в магию, в Бога или богов, в жребий судьбы, в воздаяние добрым, в наказание злым? Как отмечают ключевые моменты жизни? Ритмическим обрядом или короткими неформальными объявлениями? И пища… лучше ли она в городе? Что здесь носят люди? Вежливы они между собой или задиристы, пунктуальны или небрежны? Что считается преступлением? Каким бывает наказание? В чем здесь видят добродетель, а в чем порок? Над чем смеются? И всего-то. Марк тоже хотел знать все.

Наконец, протомив их целый ракхатский год, Супаари ВаГайжур посчитал, что все соображения продуманы, договоренности заключены, и время для посещения высокого града наконец пришло. Во время трехдневного путешествия от Кашана вниз по реке, мимо медленных торговых барж и мелких лодчонок, он ответил на все их вопросы, на которые знал ответ. Людей особо интересовали серно-алюминиевые аккумуляторы, приводившие катер в движение, материал, из которого сделан корпус, водонепроницаемые покрытия, навигационное оборудование. Когда он наконец убедил их в том, что только пользовался своей лодкой, но не строил ее, они перешли к вопросам о самом городе, и когда наконец терпение его закончилось, Супаари сказал:

– Погодите! Сами скоро увидите, – после чего они общались между собой на х’инглише, чтобы как-то удовлетворить любопытство.

По пути они останавливались, чтобы переночевать в двух деревнях, первая остановка была вначале дельты Пон, а вторая – на побережье Масна’а Тафа’и, примерно в двенадцати часах пути от Гайжура. Как и в Кашане, руна принимали иноземцев без особой суеты. Супаари представил их как торговцев из дальних краев. Он рассчитывал на то, что руна ВаГайжури отнесутся к ним подобным образом, и весьма приободрился, когда оказалось, что население внешних деревень относится к чужим весьма спокойно. Он начал надеяться на то, что все пройдет хорошо. Но тем не менее заставил иноземцев обещать, что они будут выходить только при красном свете и только в сопровождении его секретарши руна Авижан. Существенно было, чтобы их не увидели другие жана’ата.

Ограничение это прямо противоречило желанию Д. У. Ярброу вступить в контакт с правителями жана’ата. Эта встреча и так запоздала, по его мнению. Если бы иезуитская миссия предпочла оставаться в тени еще какое-то время, местные власти могли заподозрить в них лазутчиков уже потому, что они так долго не давали о себе знать. Однако они были в долгу перед Супаари за всю его помощь, и в конечном счете Д. У. решил, что в этой поездке им следует придерживаться правил этой земли. Так сказал Ярброу Марку, Джорджу и Джимми перед отплытием:

– Когда вернетесь, обговорим все подробно и решим, что делать.

Д. У. знал, что ему не придется участвовать в этом совещании, он понимал, что умирает. Это понимали и все остальные.

Теперь, оказавшись на пороге самого Гайжура, трое землян осознали, какой титанический труд им предстоит, чтобы за шесть отведенных на визит дней можно было составить даже самое поверхностное впечатление об этом городе. А Марк Робишо вдруг ощутил, что это всего лишь очередной из микроскопических шажков, которых от них ожидали.

Оказавшись напротив своего обширного двора, Супаари радировал Авижан о своем прибытии и направил крохотную моторку в самую гущу высоких кораблей. Пришвартовавшись с привычной сноровкой, он зевнул и небрежно, но с гордостью, указал чужеземцам на ворота своего владения, полагая, что внушительные размеры и явные признаки процветания поведают его гостям о том, что они имеют дело с влиятельным человеком.

– Хотите ли вы отдохнуть или желаете посмотреть город? – спросил он, заранее зная ответ. И когда услышал его, передал людей на попечение своей секретарши и сказал, что Авижан сопроводит их и ответит на все вопросы. А он, Супаари, сейчас отправляется спать и вновь встретится с ними завтрашним утром на втором восходе.

* * *

ИТАК, С МИНИМАЛЬНЫМИ приготовлениями, на что можно было только надеяться, Марк Робишо, Джимми Куинн и Джордж Эдвардс впервые погрузились в чуждый город. Понятно, что они ожидали столкнуться со смятением и суетой, но попали в полный бедлам. Запахи и звуки Гайжура накинулись на них: склады, распространявшие в воздухе сладкие, пряные и цветочные ароматы благовоний; причалы и доки, пахнущие влажной парусиной, дохлой рыбой и водорослями, полные орущих моряков и докеров; кухарни и уличные прилавки и мастерские, от которых по очереди разило то благовониями, то похлебкой, то аммиаком, то жареной рыбой, то растворителями. Вокруг шла оживленная торговля, здесь продавали и покупали, заключали сделки во временных, но добротно сделанных лавках. Скромные с виду и уравновешенные разносчики торговали со своих тележек непонятными предметами. Проходя по тесным боковым улочкам, сквозь приоткрытые двери они видели руна с затычками в ушах, погруженных в грохот молотков, зубил, дрелей и электрических пил.

Двигались здесь живее, чем в Кашане, и заметнее были физические различия между местными жителями, отметил Марк. Докеры были крепче и шире в плечах, на которые спускались уши. Были и другие, одетые как Супаари во время первой встречи, но не такие крупные и с другими чертами лица, бойкие и тонкокостные, с прямым и вселявшим беспокойство взглядом. К их числу принадлежала и Авижан. Различались они и мехом: менялись цвет и текстура, некоторые были покрыты грубой и вьющейся шерстью, шкуры других были шелковистее и длиннее, чем обычно в Кашане. Региональные вариации, решил Марк. Диаспоры иммигрантов, должно быть, естественны в портовом городе.

Странное было ощущение идти у всех на виду, странное без всяких сомнений, и тем не менее никакие толпы не собирались, дети не визжали, не показывали пальцами и не прятались. Они шли по улице, их замечали, что-то говорили за спиной, но когда Авижан предложила купить всем нечто вроде похожих на шашлык жареных овощей, продавец непринужденно подал им шампуры с обычными любезными словами. Словно бы они покупали претцель[88] в Филадельфии.

Когда настала ночь, Авижан отвела их назад во владение Супаари, через открытый двор, мимо каких-то небольших складов и амбаров, вдоль высокого, также служившего складом сооружения, в жилые помещения, пустые и с простыми стенами, но обильно увешанные яркими гобеленами и устеленные толстыми коврами. После многих прожитых в Кашане лет и соответственно ночей, проведенных в компании спящих руна, они были потрясены тем, что им предоставили для ночлега небольшие комнаты с круглыми постелями на помостах, которые оказались весьма удобны. Так что ночью они погрузились в глубокий сон и даже проспали первый рассвет.

В полдень они встретились с Супаари за их первой и за его единственной трапезой в этот день. Когда они устроились возле стены среди диванов и подушек, в комнату внесли длинный и невысокий стол, на который из кухни хлынул поток блюд, чаш и тарелок, вмещавших в себя жареное мясо, похлебки, невероятные рулеты, оказавшиеся морскими животными, нафаршированными всякими вкусностями, а затем превращенные в подобие хлебов и нарезанные ломтями, разнообразные фрукты, каких им еще не доводилось видеть, всяческие овощи, отварные, жареные и приготовленные под соусом, искусно нарезанные или оставленные в целом виде. Блюда распространяли запахи, сильные и тонкие, пресные и острые. Обходительная прислуга двигалась неслышно, и трапеза растянулась на несколько часов. Авижан питалась в сторонке и следила зa порядком; на следующий день Марк отметил, что блюда, не вызывавшие интереса гостей, тут же убирались со стола, а те, которые нравились, подавались по нескольку раз вместе с еще не виданными прежде.

В тот второй вечер Авижан повела гостей дальше в город. Уже в этот выход они начали ощущать странным образом гибридный характер планировки города, сочетавшей, как они теперь понимали, в своей основе вполне рациональную прямоугольную сетку главных улиц, вымощенных ровной крупной брусчаткой, и систему каналов, разделявших город на сегменты, соединявшие места прибытия грузов с материка и океана с районами, где они обрабатывались или передавались в торговую сеть.

Город был многолюден, но не в земном стиле. Здесь не было попрошаек, безруких или безногих калек, не было изможденных нищих, копавшихся в мусоре, не было и пузатых детей, тянущих за руки за собой усталых и несчастных родителей.

Впрочем, наблюдался контраст между бедными и богатыми, особенно по мере того, как люди продвигались вверх и редела толпа. Дома становились все более и более импозантными, однако это не создавало такого угнетающего впечатления, как было бы в Риме или Калькутте, Лиме или Нью-Йорке. Здесь чувствовалось, что благосостояние вполне достижимо, что здешний люд мастеровит и уверен в себе и либо находится на пути вверх, либо доволен местом, которое занимает. Временные базарчики, похоже, возникали благодаря желанию заниматься своим делом без посторонних зевак у прилавков. И во всем этом усматривалась определенного рода красота.

Школ они на пути не видели, их заменяли многочисленные лавки, мастерские, даже миниатюрные литейные цеха, в которых ученики усердным трудом приобретали нужную квалификацию. При всем уличном оживлении и суете на пути то и дело попадались воротца, за которыми располагались уютные дворики, в которых местные жители отдыхали целыми семьями, обедая под свесами крыш, укрытые от дождя, но все же на воздухе. Подчас, однако, здесь возникали мгновения феерической тишины, когда слышны были только мягкая поступь и музыкальные голоса руна, и шум дождя, когда они проходили районами, специализировавшимися на не знающих металла промыслах, где занимались портняжным ремеслом или вышивкой.

В третий вечер Авижан вывезла их на просторы залива, к стеклодувам, чтобы познакомить землян с производством удивительных сервизов, подобных тем, что украшали собой стол Супаари: сделанных из стекла – прозрачного, тяжелого, полированного, пронизанного полосами искристого бронзового авантюрина. У Марка возникло ощущение, что на Ракхате уживались две основные эстетические традиции, одна – богато украшенная инкрустациями, и вторая – скупая на украшения и чистая. Очевидно, первая свойственна жана’ата, а вторая – руна, подумал он, рассматривая через залив дворец Галатны и окружающие его владения, украшенные мозаикой и фонтанами, с высоким зубчатыми стенами, поясками и фасадами, перегруженными орнаментальной пластикой. Чем больше денег – тем меньше вкуса, подумал безжалостный Марк. Галатна производила на него впечатление перезрелого плода, произведения классической китайской архитектуры, над которыми чересчур долго трудились и положили гораздо больше слоев лака, чем было необходимо.

Он спросил об этом Авижан, когда они заглянули в следующую лавку.

– Большинство жана’ата предпочитают подобные вещи, – проговорила Авижан, указывая на пышно украшенные предметы, и негромко, конфиденциальным тоном добавила: – Кое-кого подобная пышность утомляет, – чем подтвердила восхищение Марка присущей руна эстетикой.

Однако в последний день их пребывания в городе Марку пришлось пересмотреть свое отрицание искусства жана’ата. Джордж и Джимми в конце концов дали понять, что в Гайжуре они обязательно должны переговорить с химиком о топливе для катера. Объяснять пришлось достаточно долго, однако Супаари в итоге все-таки понял, чего от него хотят, и распорядился, чтобы Авижан послала гонца-скорохода за местным возгонщиком духов, оказавшимся тощим с лица и нервным химиком. Периодическая таблица элементов послужила основой для достижения кое-какого взаимопонимания, помогла и трехмерная графика, так что химик быстро понял проблему. К глубочайшему облегчению иноземцев, формула не показалась ему невозможной.

Однако во время последовавшей технической дискуссии глаза Марка начали сами собой закрываться, и равным образом заскучавший Супаари спросил, а не хочет ли Робишо познакомиться с некоторыми произведениями искусства жана’ата. Предложение было сделано настолько мимоходом, что Марк, уже в какой-то мере начинавший понимать Супаари, немедленно заподозрил, что предложение это задумано заранее. Вызвали двухместное пассажирское кресло, Марку выдали плащ с капюшоном, неимоверно большой для него, и помогли подняться в крытые носилки.

Супаари объявил, что сам лично сопроводит в этой поездке иноземца Марка, оставив Авижан помогать Джорджу и Джимми общаться с химиком.

Стоял яркий день, и Марк, глядя в щели между колыхавшимися занавесками, кое-как знакомился с новыми для него городскими кварталами, заодно получив новое и неожиданное впечатление о городе. Здесь внушающие страх жана’ата были повсюду.

– В мантиях, – пробормотал Супаари с легким сарказмом, – тяжких, как лежащая на их плечах ответственность, и тиарах, столь же высоких, как их идеалы.

Лица этих жана’ата были похожи на уже привычные Марку физиономии руна, но впалые щеки и волчий взгляд внушали тревогу.

В отличие от приветливого Супаари они казались ужасно сосредоточенными, но не оживленными, не дружелюбными, а холодными и учтивыми, не веселыми, но наблюдательными и проницательными, и превыше всего неприступными и нелюдимыми. Повсюду руна отступали перед ними, кланялись, кивали или отворачивались. Марк поглубже уселся в своем паланкине, теперь ощущая нутром своим справедливость неоднократных предупреждений Супаари относительно других жана’ата и не переставая благодарить Бога за то, что первыми люди встретились с руна.

Городской шум отступил по мере того, как они поднимались вверх и повернули к горе, расположенной к югу от Гайжура. Наконец они приблизились к уединенному каменному зданию, невысокому и горизонтальному в плане, окруженному галереями, укрытыми выступами крыши. Супаари велел Марку подождать в сторонке. Возвратившись, Супаари просунул голову между занавесками и негромко шепнул:

– Ты здесь пожилая дама жана’ата, прибывшая сюда, чтобы лицезреть обряд в честь твоей светлости. И по этой причине ты будешь один. Ты понял?

Марк кивнул. Жана’ата были способны на ложь, в чем он уже убедился не без некоторого удивления. Супаари продолжил очень негромко:

– Кто-то приобрел исключительные права на лицезрение этого зрелища. Они расчистят двор, и ты сможешь пройти на балкон. Здесь не позволено говорить на руанже, так что молчи.

Когда они остались одни, если не считать несших паланкин руна, Супаари помог Марку сойти из кресла и повел его, прячущего голову в недрах капюшона, тонущего в просторных одеждах жана’ата, словно ребенок, нарядившийся в родительское пальто, внутрь здания, по центральной площади между надушенных фонтанов. Подобрав слишком длинное одеяние, пряча руки в длинных рукавах, Марк наконец оказался на рампе, ведущей на галерею второго этажа. Он настолько старался не наступить на полы своего одеяния и скрыть свою инопланетную анатомию в его складках, что почти не смотрел по сторонам, пока они не оказались в занавешенной комнатке, похожей на ложу в оперном театре. Супаари вошел первым, остановился и задернул передние шторы. Затем движением руки пригласил к себе Марка, после чего задернул заднюю штору, оставив ложу в полутьме, дав жестом понять, что сейчас иноземец может откинуть капюшон.

– Чуть отодвинься назад, но смотри внимательно, – шепнул Супаари. – Это прекрасно. Как и твои ландшафты.

Марк был очарован комплиментом, но также и обеспокоен тем, что они подвергают себя ужасному риску. Прежде чем он мог что-то сказать, церемония началась, и поскольку они уже погрузились в нее настолько, насколько это вообще было возможно, Робишо решил довериться суждению Супаари и Господнему плану.

Чуть шагнув в сторону, так чтобы можно было видеть сквозь небольшой промежуток между шторами, Марк посмотрел вниз, в тихую и совершенную в этой тишине комнатку, серые каменные стены которой лишь слегка тронула штукатурка, хотя они блестели, как полированный гранит, а пол сложен был из каменных плит, прожилками и рисунком напоминавших розовый мрамор. Посреди помещения находилась большая низкая чаша из черного камня, наполненная какой-то прозрачной жидкостью, возле которой преклоняли колена шестеро жана’ата. Возле каждого из них стоял набор керамических чаш с красками, а за спинами – небольшая курильница, в которой уже дымилось какое-то благовоние. Запах проник в ноздри Марка в то же самое мгновение, когда напев коснулся его ушей, и, хотя Супаари сказал ему, что эти шестеро всего лишь актеры, благоговейная атмосфера напомнила ему настрой и трепет богослужения.

Затем зазвучал речитатив, и, следуя тексту какой-то эпической поэмы, каждый из адептов совершенными балетными движениями рук и тела окунул острый, как стилет, коготь в чашу с красителем, а потом прикоснулся им к поверхности налитой в черную чашу жидкости. И тут явились цвета, переливающиеся, смешивающиеся, образующие светящуюся мандалу. Снова и снова актеры, раскачивавшиеся в такт речитативу, касались сперва краски, а потом жидкости магией и цветом, с каждым гипнотическим стихом рождая искрящиеся узоры, и аромат становился все более и более могущественным…

Потом Марк не мог вспомнить, каким образом оставил ложу и вновь оказался в паланкине. Ритмичная поступь носильщиков мешалась в его памяти с услышанными стихами, и возвращение к гавани, в квартал Супаари ВаГайжура, превратилось в сочетание полусонных видений и мимолетных мгновений реальности. Осев возле Супаари и уставившись расширенными глазами в окружавший его тканевый кокон, Марк в какой-то момент отметил с отстраненным и рассеянным интересом, что их несут по какой-то широкой городской площади. И между занавесками он увидел троих руна, преданных на смерть палачам жана’ата, ставшим позади обреченных и одним движением тяжелых когтей вспоровшим их горла, столь же чисто и гуманно, как это делают еврейские мясники.

Сцена эта на каком-то уровне осталась в его памяти, однако Марк не знал, подлинно ли так было или же его посетило наркотическое видение. Однако, прежде чем он успел задать вопрос Супаари, картинка уплыла в сторону, затерявшись в пульсирующих красочных вспышках и ритмичном напеве.

* * *

ОЧЕВИДНО, ЭТОТ ДЕНЬ не был предназначен для трезвости. Джордж и Джимми просто размякли от облегчения и находились на взводе. Авижан не совсем понимала значение заключенного только что соглашения, но видела, что иноземцы нуждаются в празднике, и почувствовала желание порадовать их.

Какое-то время Авижан не подчинялась этому чувству, потому что была чрезвычайно дисциплированной и безынициативной рунаo, продуктом нескольких сотен поколений направленной селекции и тщательного воспитания и образования. Будучи хозяйкой первого двора Супаари, она очень быстро доросла до ранга секретаря, и он всегда обращался с ней как с равной, подчиненной, конечно, но тем не менее равной. Более того, родословная Авижан была древнее и в каких-то отношениях выше генеалогии самого Супаари, что он и признавал с характерной для него иронией. И если прочие коммерсанты жана’ата не одобряли панибратство Супаари с руна вообще, – а еще ходили разные шепотки о нем и Авижан, – она имела возможность жить в полную меру своих способностей и в почти полную меру доступного физического комфорта. И расплачивалась Авижан за свое положение одиночеством. У нее не было ровни, не к кому было обратиться за советом. Она редко выходила за пределы двора Супаари, кроме как по делам и с нужными документами, стараясь равным образом оказывать должное уважение и жана’ата, и руна. Она не хотела навлекать на себя ни гнев, ни зависть. Это делало ее жизнь напряженной и тесной. У всякого должна быть отдушина.

– Завтра вы возвращаетесь в Кашан, – сказала она иноземцам, всегда обращавшимся с ней с уважением и добротой. – Кое-кто хотел бы предложить вам разделить трапезу. Приемлемо ли это?

Приемлемо и даже очень приемлемо.

Пока дремлющего Марка Робишо несли по улицам Гайжура к бухте Радина, Джимми Куинн и Джордж Эдвардс вышли следом за Авижан из владения Супаари и направились в квартал руна, расположенный чуть дальше в глубь суши от берега. Остановившись рядом с ней у входа, они заглянули в какое-то подобие ресторана или, быть может, приватный клуб, наполненный руна всякого вида и рода, куда более буйных и громких, чем их привыкли видеть люди.

– Боже, так это прямо как свадьба, – проговорил Джимми с широкой улыбкой на устах. Они вошли внутрь, и Авижан направила своих подопечных в уголок, где сидевшие на мягком полу руна подвинулись, освобождая для них место. По всему помещению циркулировали внушительные подносы с едой, вместе с прекрасными блюдами с лепешками и желе, которое Джордж и Джимми нашли великолепным на вкус. Никаких танцев и музыки не было, только присутствовал чтец, и в разных местах комнаты мерялись силой и играли в какие-то игры, причем деньги явно переходили из рук в руки. Наклонившись к опускающемуся на подушки Джимми, Джордж негромко проговорил:

– Надо думать, городские руна далеко не так часто становятся порай, как сельские.

Вскоре даже сдержанная и замкнутая Авижан расслабилась и присоединилась к грубоватому комментарию к продолжавшемуся рассказу, и оба чужеземца с радостью осознали, что их владение руанжей позволяет понять забавные места.

Джордж, Джимми и Авижан ели, наблюдали, слушали и говорили, и в какой-то момент один из руна предложил Джимми помериться силой рук. Джимми попытался отговориться, сказав:

– Кто-то опечалится, сделав свое сердце порай, – считая, что говорит любезность, но на самом деле нанося завуалированное оскорбление из тех, которые любит толпа. Словом, оба противника заняли место за невысоким столиком, Авижан наделила Джимми удивительно нелепым с точки зрения атлетики советом, а Джордж разразился громкими воплями, когда Джим взял две попытки из пяти, хотя отсутствие хвоста затрудняло ему борьбу. После чего все трое отметили поединок, пригубив желе, сладкого, колкого и прохладного на языке.

Далее внимание толпы переключилось на другую пару радостных соперников, и Джимми с удовольствием откинулся на спину, протянув вперед ноги, положив руки под голову, улыбнулся Авижан, а потом Джорджу, неподвижно сидевшему рядом с ним, скрестив ноги. Удивительно красивый человек, вдруг подумал Джимми. Зачесавший назад серебряные шелковистые волосы над загорелым великолепным стариковским лицом, Джордж Эдвардс являл собой истинное воплощение почтенного достоинства: прямо Сенека, возлежащий посреди собрания древнеримских сенаторов, если не обращать внимания на окружение.

Почувствовав на себе взгляд Джимми, Джордж повернулся к младшему спутнику и, помедлив, объявил:

– Что-то не могу чувствовать своих губ, – после чего усмехнулся.

– И я тоже. Но что-то все-таки чувствую. – Джимми задумался над своим ощущением. Ему потребовалось полностью сконцентрироваться, для того чтобы понять себя. – Мне вдруг совершенно невероятно захотелось спеть «Дэнни Бой».

Оценив намерение, Джордж свалился от хохота в клубок, барабаня по подушке по обе стороны от колен. Джимми сел и, протянув длинную руку, выловил с путешествовавшего рядом блюда еще одну желированную штуковину. И уставился на нее с неопределенным, но тем не менее вполне научным интересом.

– Иисус, Мария и Иосиф! А это что еще за хреновина?

– Доза местного желе! – пропел в восторге Джордж. Он наклонился к Джимми, чтобы что-то прошептать ему, но недооценил силу тяготения и повалился на живот. – Билл Косби[89] гордился бы тобой! – проговорил он, повернув голову.

– A это еще что за хрен? – вопросил Джимми. И, не дожидаясь ответа, по-совиному моргнул Джорджу и признался на родном ему линго Южного Бостона: – Меня плющид.

Джордж Эдвардс сносно объяснялся на руанже, неплохо говорил по-испански и великолепно владел классическим английским. Слово «плющид» заставило его задуматься. Он сопоставил услышанный звук со многими ментальными эталонами. И нашел соответствие.

– Ах да, плющит! – триумфально воскликнул Джордж, по-прежнему лежа на животе. – Сокрушен. Уничтожен. Сведен на ноль. Стерт. Разбомблен. Раздавлен. Разбит.

Джимми тем временем взирал на небольшую желатиновую бомбочку, невинно моргавшую в его вялой руке.

– Великолепное зелье, – провозгласил он, ни к кому, в сущности, не обращаясь, поскольку Джордж все продолжал декламировать свою цепь синонимов, не смущаясь отсутствием внимательных слушателей. – Даже сбегать отлить не хочется.

И Авижан, не понявшая ни единого слова, произнесенного ее вопящими гостями, взирала на них с мирным удовлетворением. Ибо она пребывала в самом спокойном настроении, забыв обо всех нуждах и тревогах своей личной жизни, связанных с ней неотступных заботах, и находилась среди друзей, столь же тихо, преднамеренно и восхитительно упившись, как и они.

* * *

СУПААРИ ЗНАЛ, что его секретарша иногда нуждается в отдыхе от забот, и, хотя был удивлен тем, что она повела иноземцев в клуб, сердиться на нее не стал. По правде сказать, он наслаждался почти полной тишиной, царившей на его катере в течение первого дня пути до Кашана.

Второй день выдался чуть более оживленным, но теперь иноземцы погрузились в задумчивость. Супаари предполагал, что они найдут, что рассказать своим спутникам, остававшимся в Кашане. По разговорам за трапезой, их вопросам и впечатлениям он знал, что Гайжур не разочаровал их, и его гостеприимство было принято с благодарностью. Это было приятно. И теперь он предвкушал, как сделает то же самое для Хэ’эн и остальных, теперь уже пребывая в уверенности, что сумеет сделать это лучше.

Супаари заметил, что молчание в последний день пути имело совсем другой характер, хотя и не мог понять причины. Уже тогда, когда они огибали последний поворот реки и Супаари причаливал к пристани Кашана, Марк Робишо, Джордж Эдвардс и Джимми Куинн готовили себя к горестной встрече.

Зная, что жизнь Д. У. приближается к концу, они предлагали отложить поездку в Гайжур, однако он сам настоял на том, чтобы они ехали, полагая, что Супаари не повторит предложения после того, как целый год тянул с ним. Поэтому они простились с Д. У. перед отплытием. Посмотрев вверх, они заметили на террасе Софию, а потом следили за тем, как они с Сандосом спускались вниз к пристани. По изможденным лицам Эмилио и Софии было понятно все, что им следовало знать. Выбравшись из лодки, Джимми бросился к жене и, пригнувшись, держал ее в объятиях, пока она не выплакалась. Марк Робишо, осознав очевидное, негромко произнес:

– Отец-настоятель.

Эмилио молча кивнул, продолжая смотреть на Джорджа, как делал с того самого мгновения, как, спустившись из помещения Куиннов, смог увидеть возвращавшихся путешественников.

– И Энн, – проговорил Джордж, еще не осознавая, но уже не сомневаясь, ибо сердце его омертвело.

Эмилио снова кивнул.

* * *

РУНА ВСЕ ЕЩЕ были на заготовках, они собирали анукар, так что земляне были одни. Супаари вместе с ними поднялся в комнату Софии и Джимми, зная, что погибли только Хэ’эн и Старший. Он и сам был потрясен и видел, как расстроены все остальные. Чужеземцы любят друг друга, подумал он, не зная, жалеть их или завидовать им.

Фия, маленькая, с гривкой черных волос, рассказала им печальную повесть. Зная, что Супаари симпатизировал Хэ’эн, она повторила ее и в переводе на руанжу.

– Обоих, Дии и Хэ’эн, убил какой-то зверь, – сказала она. – Манузхай и все остальные говорили, чтобы мы опасались джанада. Кто-то думает, что джанада убил их.

– Это не животное. Джанада – это жана’ата, понятно же? Но этот поступок совершили недостойные люди, убийцы ВаХаптаа, – произнес Супаари, не скрывая отвращения к этим подонкам. – Вы понимаете это слово? Хаптаа? На руанже это брай ноа.

Невысокий смуглый толмач заговорил впервые, сперва на руанже, а потом на н’глише для остальных:

– Брай ноа. Лишенный дома. А ВаХаптаа значит «из ниоткуда». Может быть, безземельный.

Сандос, припомнил его теперь Супаари. Он постепенно заучил имена всех спутников Хэ’эн, однако имя этого толмача никак не давалось ему. Руна звали его Миило, Хэ’эн называла его иначе – Эмилио. A Старший использовал слово «сынок», в то время как остальные именовали его Сандос. Зачем столько имен! Поначалу они только путали Супаари.

– ВаХаптаа – это преступники, – объяснил Супаари. – Они нигде – н’жорни.

Он попытался найти простую параллель.

– Помните день нашей первой встречи? Кто-то разгневался, потому что брать мясо без разрешения – это преступление. Оно называется кхукурик.

– Браконьерство, – проговорил Сандос, кивая в знак того, что понимает.

– ВаХаптаа берут без разрешения. Кхукурик запрещено. Того, кто это сделал, можно убить на месте, если ты снова увидишь его, – сказал Супаари. – Кто-то будет вам благодарен за эту услугу. И ВаКашани тоже. ВаХаптаа опасны для них: это и есть джанада, понимаете?

Теперь они поняли, подумали они. Слишком поздно, но поняли. После этого Супаари простился с ними, полагая, что настало время оставить иноземцев совершать свои траурные обычаи. Сандос проводил его до пристани, как всегда любезный, когда понимал, как надо выражать почтение. Супаари теперь достаточно хорошо знал иноземцев, чтобы понимать, что все их оскорбления рождаются неведением, а не злым умыслом.

– Сипаж, Сандос. Кто-то опечален вашей утратой, – проговорил он, спускаясь в моторку.

Сандос смотрел на него. Странные карие глаза теперь не так смущали; он успел привыкнуть к небольшим круглым радужкам и понимал, что Сандос и его спутники видят не посредством какого-то колдовства, но самым обычным образом.

– Вы так добры, – произнес наконец Сандос.

– Кто-то вернется перед концом партана.

– Наши сердца будут этому рады.

Супаари отчалил и повел моторную лодку чуть назад, поворачивая в южный канал, в сторону деревни Ланжери, куда ему надо было попасть по делам. Пока его лодка огибала небольшой мысок, он оглянулся и увидел, что чужеземец еще стоит на пристани и небольшой силуэт его чернеет на фоне обрыва.

* * *

ВЕЧЕР ТЯНУЛСЯ долго. Джордж то сидел, то ходил, всхлипывал, а потом смеялся сквозь слезы, рассказывал Джимми и Софии истории из их с Энн семейной жизни, a затем умолкал. Он никак не мог заставить себя вернуться в свой дом, в котором не было Энн, но наконец собрался с духом. София вновь разревелась, расстроенная воспоминаниями о горе, пережитом ее овдовевшим отцом, и собственной печалью и мыслью о том, что может потерять Джимми так, как Джордж потерял Энн. Прижав ладонь Джорджа к своему животу, она произнесла с яростной уверенностью:

– Вы будете дедом этого младенца и будете жить с нами.

Она не выпускала его до тех пор, пока рыдания не утихли. И проводила в застеленную Джимми постель, а потом оба они следили за Джорджем, пока старик не заснул.

– Со мной все в порядке, – шепнула тогда София Джимми. – Сходи к Эмилио. Это было очень тяжело, Джимми. Ты даже представить себе не можешь, насколько это было ужасно.

Кивнув, Джимми поцеловал ее и отправился к священникам, которые уже несколько часов не показывались из своего помещения. Заглянув в их пещерку, он увидел, как обстоят дела, и жестом поманил Марка наружу.

– Д. У. рекомендовал бы вам сесть за отчет, – проговорил Джимми очень негромко, уводя на противоположный край террасы. – Впрочем, это дело может подождать и до завтра, если у вас сейчас нет сил.

Судорожная улыбка пробежала по лицу Марка, бледному в свете луны. Он понял, что ему предложили хороший предлог увильнуть от действительно необходимого дела, заключавшегося в том, чтобы каким-то образом утешить Эмилио. Марк сожалел об отсутствии у него пастырского опыта. Что можно сказать в таком случае? Сандос, понятным образом, был готов к смерти Отца-настоятеля, но потерять также и Энн… страшный удар – потерять их одновременно, причем таким страшным образом.

– Напишу этот отчет попозже. Хорошо будет отвлечься на какое-то дело.

Марк нырнул в помещение за своим планшетом, помедлил, а затем взял планшет Отца-настоятеля, содержавший запрограммированные коды для передачи информации; зная, что день его близок, Ярброу показал Робишо, как ими пользоваться. Он посмотрел на Сандоса, опасаясь, что того расстроит даже прикосновение к этой напоминавшей о Д. У. вещи. Однако казалось, что Эмилио даже не замечает присутствия Марка в помещении.

Возвратившись на террасу, Марк тихо сказал Джимми:

– Побуду у Айчи.

Посмотрев на Сандоса, он снова повернулся к Джимми и едва заметно пожал плечами.

Опустив руку на плечо Марка, Джимми посмотрел мимо него на сидевшего во мраке Эмилио:

– Хорошо. Я посмотрю, что можно сделать.

Джимми вошел внутрь и в первый момент растерялся – как только что Марк, не в силах представить, что именно удерживает Эмилио от того, чтобы развалиться на части. Ирландец плачет, пьет, поет и говорит одновременно, поэтому реакция на трагедию Джорджа казалась Джимми нормальной и предсказуемой, понятной разновидностью горя. Но это… Ах ты несчастный мачо, несчастный сукин сын, подумал вдруг Джимми, осознав, что Сандос, возможно, просто нуждался в уединении, чтобы выплакаться без свидетелей, без стыда и позора. Джимми поднялся на ноги, а потом присел возле Эмилио, так чтобы видеть его лицо.

– Quieres compañeros o estar solo? – спросил он осторожно, чтобы убедиться в том, что Сандоса можно оставить в одиночестве.

– Soy solo[90].

Джимми уже был у выхода, когда до него дошла форма глагола, и поэтому вернулся.

– Mírame, ‘mano. Посмотри на меня! – проговорил он, снова опускаясь на уровень Эмилио. Положив руки на плечи Сандоса, Джимми слегка тряхнул его. Взгляд Эмилио вернулся к Джимми из неведомой дали.

– Ты не один, Эмилио. София любила их, и я тоже любил. Ты слышишь меня? Может быть, не так долго, может быть, не так глубоко, но искренне и верно. Мы тоже любили их.

И только с этими словами реальность обеих смертей обрушилась на Джимми, и никакой груз стоицизма не мог бы преградить путь его слезам. Эмилио зажмурил глаза, отвернулся от него, и только тогда Джимми наконец понял все остальное.

– O боже. Ты не одинок, Эмилио. Я люблю тебя. София любит тебя. A нашему ребенку понадобится дядя. Ты не одинок. У тебя есть еще мы, так? O боже, – проговорил он снова, обнимая Сандоса. – Так-то лучше. Слава богу! Так лучше…

Сандос успокоился быстрее, чем, по мнению Джимми, было для него лучше, однако какое-то облегчение все-таки посетило его. Дождавшись нужного момента, Джимми утер слезы собственным рукавом и поднял Сандоса на ноги.

– Пошли, сегодня никто не спит в одиночестве. Ты идешь со мной.

Он вывел Эмилио из помещения и голосом, в котором еще не остыли недавние слезы, позвал Робишо:

– Марк, вы тоже сегодня ночуете у нас. Никто этой ночью не спит в одиночестве!

* * *

КОГДА ДЖИММИ ПРИВЕЛ Эмилио и Марка в их комнату, София еще не спала, огромные глаза темнели на крохотном личике, губы и глаза опухли. Она слышала, что муж ее сказал Марку, и догадалась, по какой причине он это сделал. Ощутив приток любви, она подумала: я сделала правильный выбор. Слишком утомленная для того, чтобы помочь, она следила за тем, как Джимми сдвигал матрасы для двоих священников. Унылый Марк тем не менее находился в отличном состоянии. Эмилио, как она знала, был плох и настолько измотан, что заснул сразу после того, как Джимми укрыл его.

Когда все дела были закончены, Джимми подошел к ней, она взяла его за руку и усталым движением поднялась на ноги. Они вышли на свою террасу и сели рядом в двухместной качалке, которую изготовили для них Джордж и Манузхай, София устроилась под бочком у Джимми, положив маленькую ладошку ему на бедро. Джимми толкнул кресло, и какое-то время они просто мирно качались. Собирались облака. Луны, яркие всего полчаса назад, сделались за тучами мутными светлыми дисками. София ощутила, как шевельнулся младенец в ее чреве, приложила к своему животу ладонь Джимми и увидела, как просветлело лицо мужа, покрасневшие глаза его смотрели в пространство, пока пальцы прислушивались к танцу, происходившему в ней.

Они заговорили, с теплой и привычной интонацией семейной пары, оказавшейся в глазу урагана. Джордж в порядке, учитывая обстоятельства. Марк приходит в норму. Эмилио ошеломлен, однако сумел немного поплакать.

– А как ты, София? Ты такая усталая, – спросил Джимми, озабоченный состоянием жены и ребенка. Боже мой, вдруг пришло ему в голову. Что же мы будем делать без Энн? Что, если ребенок окажется в неправильном положении? Боже, пусть это будет девочка, крошечная девочка, пошедшая в Софию и мою маму. И пусть роды будут легкими, Боже. Он принялся подсчитывать, смогут они вернуться домой до родов, если топливо сумеют изготовить достаточно быстро. Однако проговорил: – Ты хочешь рассказать мне обо всем сегодня или лучше подождем до завтра?

Она обещала, что никогда и ничего не будет скрывать от него. Она дала обет о том, что не будет носить свои бремена в одиночку. И начала негромким голосом рассказывать ему о прошедших двух днях.

* * *

– САНДОС? ПРОСТИТЕ. – Она смотрела, с каким трудом он просыпался, ужасно страдая от того, что будит его.

– Простите, – еще раз повторила она, когда он сел, моргая.

Эмилио огляделся по сторонам, еще до конца не очнувшись. А потом глаза его широко раскрылись, и он спросил с тревогой:

– Д. У.?

София покачала головой и пожала плечами.

– Я слышала некоторое время назад какой-то странный звук. Может, вы сочтете меня паникершей, но Энн и Д. У. нет дома уже довольно давно. По-моему, надо выйти и поискать их.

Все еще дурной со сна, он согласно кивнул:

– Ну конечно, действительно, раз вы так говорите. – И огляделся по сторонам, разыскивая одежду, хотя рука его немедленно коснулась брошенной рубашки, на которую он уставился, словно бы не зная, что с ней надо делать.

Наконец Эмилио полностью очнулся, и София сказала:

– Подожду на террасе.

Пока Сандос одевался, она корила себя за робость.

– Не надо мне было вас будить, – сказала она, – я могла бы сходить и сама.

На Эмилио сказывались ночные бдения возле Д. У., он досыпал днем. София же ощущала себя карикатурой на беременную женщину, пугающуюся незнакомых звуков, готовую разрыдаться по любому поводу. Начальные недели ее беременности в эмоциональном плане напоминали собой американские горки.

– Нет. Все хорошо. Вы поступили правильно. – Через минуту Сандос появился на террасе во вполне бодром состоянии после четырех или пяти часов сна.

Первым делом они направились в хампий, где увидели кружку с недопитым бульоном.

Сделав шаг наружу, Сандос огляделся.

– А тихо здесь, – протянул он, щурясь, словно киношный ковбой. – Слишком тихо.

Проговорил он это для того, чтобы развеселить Софию, и она улыбнулась, однако в душе пожелала как можно скорее увидеть где-нибудь Энн и Д. У.

– Они обычно ходят гулять в ту сторону. – Он махнул куда-то на юг. – Оставайтесь здесь. Я сам справлюсь.

Д. У. теперь настолько исхудал, что Эмилио, пожалуй, мог бы донести его в одиночку. А еще он и Энн могли соединить руки и сделать для него подобие кресла.

– Нет, – сказала София, практичная при всех своих эмоциональных качелях. – Так я буду только сидеть и волноваться. Лучше я пойду с тобой.

Сандос с сомнением посмотрел на нее, так что София добавила:

– Все в порядке. Я нормально себя чувствую. В самом деле.

Еще находясь севернее посадочного катера, они начали понимать, что произошло самое плохое. Должно быть, переменился ветер, потому что первым о несчастье их известил запах, несомненный запах крови. Эмилио подошел к катеру, осторожно на несколько дюймов приоткрыл дверь грузового люка, достаточно для того, чтобы просунуть в нее руку и нащупать винчестер Д. У.

– Забирайтесь внутрь, заприте дверь и оставайтесь там, – сказал Сандос Софии, потом проверил, заряжено ли ружье, убедился, что патрон дослан, и обошел катер, не оборачиваясь.

Она даже не знала, что заставило ее ослушаться. Возможно, она побоялась оставаться в одиночестве, не зная, чего ждать, или не решаясь понять это… однако последовала за ним вокруг катера и так же, как и он, увидела чуть вдалеке это… Кое-что было заметно даже с того места, где они стояли. Что бы именно Сандос ни хотел делать с винтовкой, теперь применять ее было слишком поздно. Эмилио повернулся, обратил к ней пепельное лицо, и сказал:

– Не ходи дальше. – И на сей раз она сделала так, как ей было сказано, примороженная к месту воспоминанием о трупе своей матери.

Она смотрела только на Эмилио… вот он шагнул к телам, вот винтовка вывалилась из его рук, вот опустил голову и отвернулся. Вот сразу же снова посмотрел вперед, и она увидела, как руки его взметнулись к голове, как он застыл, впитывая детали. И вдруг она поняла, насколько невыносимо для него одиночество перед этим зрелищем.

«Я – Мендес, – подумала она, заставляя себя подойти ближе, но все-таки запнулась при виде растерзанных тел, борясь с дурнотой. – Нимрод», – безмолвно подумала она. Охотник из книги Бытия, чьей добычей являются люди.

Повернувшись, Эмилио увидел, что София следует за ним. Она хотела или отвести его прочь, или остановить, но, прежде чем успела подойти поближе, услышала ровный и спокойный голос:

– В катере есть брезенты и лопата.

Эмилио смотрел на нее спокойными и сухими глазами до тех пор, пока она не поняла наконец, почему он хочет, чтобы он ушла.

Малодушествуя, она направилась назад к катеру. И когда вернулась, Эмилио был покрыт пятнами и потеками крови, но уложил аккуратно оба трупа, правильно расположив конечности. Вытерев окровавленную руку о рубашку, он закрыл глаза и пригладил волосы.

София уже почти ослепла от слез, но молчала, как и Эмилио. Она хотела помочь ему развернуть брезенты, но руки ее не хотели двигаться, так что он в одиночестве прикрыл растерзанные тела отца своей души и матери своего сердца. Почувствовав, что ее вот-вот вывернет, София подбежала к краю обрыва, где ее и стошнило. Думать она могла только о том, какой скудной трапезой оказались они для убившего их хищника.

На рытье могил ушло много времени: каменистая почва не поддавалась. Эмилио копал обе могилы рядом; разорванные на части тела невозможно было куда-то переместить. Он был слишком занят своими лингвистическими исследованиями, чтобы помогать в саду, так что руки его не привыкли к лопате. По прошествии какого-то времени, София поняла, что ему нужны рукавицы, и отправилась за ними, радуясь, что может оказать хоть какую-то помощь. Потом она решила собрать груду камней, чтобы засыпать ими могилы. Окончив это дело, она села, глядя перед собой, а через час сходила за водой, чтобы принести ему флягу. И пока тянулся длинный ракхатский вечер, Эмилио то и дело прекращал копать и смотрел пустыми глазами, и в такие мгновения он молча принимал от нее воду. А потом снова брался за дело, и беспощадный звук лопаты снова наполнял мир. В сумерках София принесла из катера фонарь и оставалась с Эмилио, пока он не закончил копать.

Выбравшись из второй могилы, Эмилио какое-то время сидел, сгорбившись и уронив голову на руки. Затем он шевельнулся и заставил себя подняться на ноги. София к этому времени несколько пришла в себя. Вместе они уложили останки Д. У. Ярброу и Энн Эдвардс на вечный отдых, и Эмилио снова взялся за лопату.

Когда холмики на обеих могилах были покрыты камнями, короткая и вместе с тем бесконечная ночь закончилась, и они замерли, смотря на могилы, не ощущая сил на то, чтобы думать и говорить. Склонившись, София выключила фонарь, оранжевый огонек которого уже мерк в свете утренней зари. Выпрямившись, она увидела, что смотрит прямо в глаза Эмилио Сандосу, и пришла от этого в ужас.

«И сколько же лет мы знакомы? – подумала она. – Неужели уже десять лет?» И за все это время она ни разу не назвала его по имени… Она попыталась отыскать какие-то слова, найти какой-то способ намекнуть, что она осознает всю меру его утраты, со всей ее тяжестью.

– Эмилио, – проговорила она наконец, – я твоя сестра, и осиротели мы оба.

На ее взгляд, он слишком устал, чтобы плакать, потрясение еще владело им. Но тем не менее он посмотрел на нее и кивнул, принимая ее слова; позволил ей подойти и обнять его. Они обнялись: она – замужняя женщина, беременная ребенком его друга; и он – священник на веки вечные, угнетенный жестоким горем. И они обнимали друг друга в немой мучительной тоске.

Она подвела его к обрыву, чтобы очистить одежду, которую она отнесла к реке. Они отмыли с себя кровь, грязь и пот и наконец оделись, после чего она отвела Эмилио в свой дом, в том же недобром молчании, в котором они в первый день входили в эту странную и прекрасную деревню. Она приготовила для них какую-то еду; он сперва отказался, но она настояла.

– Закон еврейского гостеприимства требует, – сказала она. – Ты должен поесть. Жизнь продолжается.

Сделав первый глоток, Эмилио ощутил зверский голод и смел все, что она ставила перед ним.

Как и ее муж на следующий день, она прекрасно поняла, что в эту ночь никто не должен спать в одиночестве… не сегодня, не после всего этого, поэтому София уложила Эмилио в свою постель на место Джимми и чуть прибралась, прежде чем сама легла возле него. Именно тогда она впервые ощутила, как шевельнулся ребенок. На мгновение она замерла, удивленная и сосредоточенная. А потом взяла Эмилио за руку и приложила ее ладонь к своему животу. Ребенок на мгновение замер, а потом снова повернулся, зашевелился. Жизнь продолжается, хотела она сказать ему. Смерть скомпенсирована.

– Я не хотела быть жестокой, – сказала она Джимми на следующий день голосом, полным отчаяния, сжимая кулачки. – Я хотела, чтобы он снова ощутил себя живым.

Эмилио вдруг сел, отодвинулся от нее и наконец разлетелся на части. Она поняла, каким образом мог он понять этот ее жест, и сразу же попросила прощения и попыталась объяснить. Он понял, но переживание оставалось настолько ярким, а изоляция его от людей казалась настолько полной, что он не мог заговорить. Она опустилась возле него на колени, обняла покрепче, словно само по себе его тело могло бы рассыпаться на части. Но у Эмилио уже не оставалось сил, однако рыдания его еще долго не утихали. Наконец он снова лег спиной к ней, закрывая лицо руками.

– Боже, – услышала она его голос, повторявший снова и снова: – Боже, Боже.

София легла за его спиной и прижалась всем телом, пока не ощутила, что спазматическая дрожь утихла, a дыхание замедлилось и стало ровным. Так они и уснули – осиротевшие, изможденные, и скорбь наполняла их сердца.

Глава 30

Неаполь

Август 2060 года

ЭМИЛИО ПОЗНАКОМИЛ ОТЦА-ГЕНЕРАЛА и его коллег со значительно менее эмоциональной версией рассказа Софии, однако иезуиты располагали отчетом Марка Робишо о событиях той ночи и дней, последовавших за ней.

– ВаКашани были добры к нам, – сказал Сандос. – Когда они вернулись домой и узнали о произошедшем, то сразу же устроили так, чтобы никто не выходил в одиночку. Отчасти, полагаю, это было вызвано желанием утешить нас, но, с другой стороны, они явно опасались того, что охотник ВаХаптаа, убивший Энн и Д. У., оставался в их краях, разыскивая новую добычу. Они опасались, естественно, за своих детей, но также и за нас, потому что мы, очевидно, не умели позаботиться о себе. Кроме того, мы навлекали беду на всех остальных.

Головные боли сделались жестокими, они приходили теперь чередой с интервалом в несколько часов, сокрушая и мысль, и молитву, изгоняя из памяти даже горе. Руна полагали, что эмоциональное расстройство вызывает болезнь, и тем не менее считали, что не сумеют помочь ему. Аскама ложилась рядом с ним в темноте, ожидая его пробуждения, и он просыпался, обнаруживая на себе ее взгляд, надеющийся заметить знаки выздоровления. Она теперь стала старше, повзрослела.

– Миило, – сказала она по-английски однажды утром, – неужели ты не можешь снова сделаться счастливым? Я боюсь, что тебе придется умереть.

И этот миг стал поворотной точкой, понятной для него жизненной линией, за которую он поблагодарил Бога. Он не хотел пугать ее.

– Отец Робишо сообщал, что в это время родилось много детей, – проговорил Джон. – Он полагал, что, судя по отчетам, эти рождения принесли с собой некое ощущение обновления. В самом деле, Робишо ощущал это, удивляясь, что забыл, какой радостью может быть новорожденный и какое удовольствие приносит влажная головка младенца на твоем плече. В последнем составленном Робишо отчете, отправленном примерно спустя две недели после смерти Энн Эдвардс и Д. У. Ярброу, Марк написал, что Джорджа Эдвардса весьма ободряли младенцы, которых клали ему на руки, и он ощущал таким образом напор новой жизни. Куинны тоже ожидали рождения ребенка.

Однако при этих словах Джона лицо Эмилио обрело нейтральное выражение, которое теперь сообщало всем, что он испытывает большое напряжение.

– Да. Тогда родилось много детей. – Сидя неподвижно, он не сводил глаз от Иоганна Фелькера. – Из-за садов.

Понимая, что к нему обращаются непосредственно, но не понимая, по какой причине, Фелькер покачал головой.

– Простите. Я отвлекся.

– Ошибка. Чего вы и ждали. Фатальная ошибка.

Покраснев, Фелькер взглянул на Отца-генерала, сохранявшего бесстрастный вид, a потом снова посмотрел на Сандоса:

– Полагаю, что я заслужил это.

Сандос ждал.

– Я заслужил это, – повторил Фелькер, не уточняя.

– У нас на самом деле была вся информация, – произнес Эмилио. – Все было у нас. Только мы ничего не поняли. И я думаю, что мы ничего не поняли бы, даже если бы нам сказали в лоб.

Часы тикали, и они слушали, глядя на него и не зная, продолжит ли он свой рассказ или уйдет. Затем Сандос возвратился в кабинет из того места, где только что был, и снова заговорил.

* * *

СПЕРВА ОНИ УСЛЫШАЛИ ПЕСНЮ. Военную, строго ритмичную. Обрывки ее приносил издали ветер. ВаКашани зашевелились, собрались вместе и вышли на равнину над ущельем – наблюдать за приближением патруля. Почему они не остались в своих пещерах? Почему не бежали? Они могли бы спрятать младенцев, спрашивал он себя потом. Но в таком случае они оставили бы за собой след, заметный всякому более-менее компетентному хищнику. Бежать было бессмысленно. Поэтому они собрались кругом – подростки, дети, отцы в центре – и ожидали своей судьбы на равнине.

Позже, пожив немного в Гайжуре, он лучше понял ограничения, наложенные на деревенских руна; в тот момент он не мог даже заподозрить их существование. Они отдавали младенцев. На каком-то уровне они знали, что им не позволят оставить этих детей. Однако разгул жизненных соков, вызванный неестественным для планеты огородничеством и более питательной пищей иноземцев, заставил их обратиться к своим супругам и привел к ожидаемому следствию.

– Руна размножаются в соответствии с качеством питания, – сообщил Сандос иезуитам. – Впоследствии я понял это, и Супаари подтвердил мой вывод. Система уравновешена за счет того, что руна обычно не испытывают полового желания. Они живут семейной жизнью, но не размножаются, пока этого не захотят жана’ата. Обычно уровень жира в их организмах невысок, они совершают походы к естественным источникам питания. А на это нужна энергия, так ведь? Наш огород нарушил равновесие.

Он внимательно посмотрел на лица, чтобы убедиться в том, что его поняли.

– С этим трудно согласиться, но тем не менее это так. Видите ли, жана’ата не держат руна в загонах и не порабощают их. Руна работают в рамках культуры жана’ата, потому что хотят этого. Их воспитывают соответствующим образом, и это нормально для них.

Когда общий телесный статус деревни достигает соответствующего уровня, им добавляют еды, добавляют калорий, что приводит самок в состояние эструса…

Внезапно Джулиани припомнилась фраза из отчета.

– Страдательный залог, – проговорил он. – Помню, я удивился, когда прочитал об этом. Доктор Эдвардс писала, что пары для размножения подбирались совсем не так, как пары для жизни.

– Да. Тонкая разница. Пары для размножения подбирают для них генетики жана’ата. Руна подбирают тех, с кем хотели бы вступить в брак, однако размножаются по нормам жана’ата. – Он усмехнулся, недобро так. – Но, если подумать, это вполне гуманная система по сравнению с тем, как мы, люди, размножаем мясной скот.

Фелипе Рейес побледнел и выдохнул:

– О Боже мой.

– Да. Теперь вы поняли это, не так ли? – Сандос посмотрел на Фелькера, до которого еще ничего не дошло. Наконец Фелькер закрыл глаза.

– Теперь вы поняли, – повторил Сандос, наблюдая за реакцией Фелькера. – Уровень жизни в городе для специалистов чрезвычайно высок. Однако ничего не теряется. Если случка не дала нормального результата, то отпрыск изымается со всей возможной скоростью, чтобы не успела сформироваться эмоциональная связь. И идет на телятину, если можно так выразиться.

При взгляде на Иоганна Фелькера казалось, что его вот-вот стошнит.

– Деревенские руна в известной мере более удачливы. Они собирают еду, волокна и прочую растительную продукцию во многом так, как жили бы без участия жана’ата в своей жизни. Размножение их строго контролируется, однако на них никто не охотится, как в предысторические времена, если не считать редкие набеги браконьеров ВаХаптаа, которые эксплуатируют руна по старинке, как общедоступную пищу. Нам это сказал Супаари. Когда это случилось? Примерно через два дня после того, как были убиты Энн и Д. У. Я использовал термин браконьер, не понимая, что он предполагает существование легального механизма использования мяса.

– Это не имело бы никакого значения, Эмилио, – проговорил Джон. Сандос вдруг встал и начал расхаживать по кабинету.

– Нет. Это не помогло бы. Я это понимаю, Джон. Было уже слишком поздно. Огороды были посажены. Дети зачаты. Повсюду. По всему Инброкару. Даже если бы я понял это в тот самый день, когда услышал от Супаари, – это не составило бы никакой разницы.

Эмилио остановился перед Фелькером.

– Мы попросили разрешения. Мы учли воздействие на экологию. Мы всего лишь хотели прокормить себя, хотели не обременять собой деревню.

Он умолк и с полной искренностью добавил:

– И мы хотели получить знакомую еду. Никто не видел в этом ничего плохого. Даже Супаари. Но он же плотоядный! Он считал, что садик мы растим для забавы. Ему даже в голову не приходило, что мы намереваемся выращивать свою пищу.

Отец-генерал откинулся на спинку кресла.

– Расскажите, что произошло.

Поднявшись на ноги, Эмилио долго смотрел на Джулиани, словно бы не решаясь начать.

А потом рассказал следующее…

* * *

ОФИЦЕР ЖАНА’АТА явно был предупрежден о несанкционированном умножении числа руна и приказал вынести младенцев вперед. Это было сделано почти в полном молчании. Плакали только немногие дети постарше, вроде Аскамы. Людей спрятали в середине толпы. Они могли бы так и остаться незамеченными, если бы София не вышла вперед, думал Сандос. А может, и нет. Запах людей мог быть замечен за считаные мгновения даже в том случае, если бы они не привлекали к себе внимания.

– Мы не имели никакого представления о том, что должно было произойти. Мы вышли на равнину, потому что все вышли, – продолжал Сандос. – Среди нас только Марк видел других жана’ата кроме Супаари, и приход патруля очень пугал его. ВаКашани просили нас оставаться в середине, и Марк полагал, что это правильно. Он был очень взволнован. Он сказал мне, что видел в городе что-то особенное, но не был уверен в том, что правильно понял смысл.

Манузхай велел нам не волноваться, но я так и не понял, что он имел в виду. Я видел только то, что Марк испуган, но сами руна как будто бы воспринимали ситуацию спокойно. А потом патрульные начали убивать младенцев.

Эмилио сел и закрыл лицо ладонями. Брат Эдвард отправился в туалет за програином, но когда он вернулся с таблетками, Сандос уже говорил и не стал обращать внимания на баночку, которую Эд поставил рядом с ним.

– В еврейском языке есть такое понятие, – говорил он. – Eshet chayil, доблестная женщина. София поняла, что происходит, раньше всех нас.

– И выступила с протестом, – проговорил Джулиани, осознавая, каким образом понятие насилия оказалось связанным с иезуитской миссией.

– Да. Я слышал, как она первой сказала эти слова и как потом их подхватили ВаКашани, заведшие нараспев: «Нас много – их мало». Она произнесла их и шагнула вперед. – Он видел ее ночами во снах: гордая голова, княжеская поза. – Она подняла одного из младенцев с земли. Думаю, что командир жана’ата был настолько ошарашен ее появлением, что в первый момент просто не мог шевельнуться. И тут вся деревня рванулась вперед спасать детей, a когда шевельнулись руна, немедленно отреагировал и патруль.

Он часто дышал, глядя в стол округлившимися глазами.

– Началась кровавая баня, – закончил Сандос.

Фелькер наклонился вперед:

– Быть может, вы хотели бы остановить наше заседание?

– Нет-нет. Мне нужно закончить эту тему. – Подняв голову, Эмилио посмотрел на баночку с програином, однако не прикоснулся к ней. – Патруль, мне кажется, на какое-то время потерял власть над собой. Полагаю, что это спровоцировал шок, вызванный нашим появлением и бешенством, пробужденным откровенной непокорностью руна. A слова Софии просто вселяли в них ужас. Вы должны понять, что жана’ата также жестко ограничивают число представителей своего рода тем числом, которое может поддержать принятая у них система воспроизведения. Структура их населения строго соответствует количеству хищников в естественных условиях, составляя примерно четыре процента от количества голов, так сказать, дичи. Супаари объяснил это мне. Поэтому услышать голоса руна, выкрикивавших: «Нас много – их мало», было для них чем-то вроде кошмара.

– Поверить не могу, что вы защищаете их, – выпалил потрясенный Фелипе. Завязался общий разговор, помянули и стокгольмский синдром. Пока шум продолжался, Эмилио сидел, обхватив голову руками. И вдруг с силой, но мягко, чтобы не повредить протезы, опустил кулаки на стол и спокойно проговорил: – Если этот шум будет продолжаться, мне придется уйти.

Все немедленно умолкли, и он облегченно вздохнул.

– Я не защищаю их. Я пытаюсь объяснить вам, что там произошло и почему. Но это их общество, и они сами платят цену за свой образ жизни.

Жестко посмотрев на Рейеса, он потребовал ответа:

– И сколько же людей, Фелипе, проживает сегодня на планете Земля? Четырнадцать миллиардов или пятнадцать?

– Уже почти шестнадцать, – негромко ответил Фелипе.

– А на Ракхате нет нищих. Нет безработицы. Нет перенаселения. Нет голода. Нет деградации природы. Нет генетических заболеваний. Пожилые не страдают от упадка сил. Больные неизлечимыми болезнями долго не умирают. Они платят за свою систему ужасную цену, но ведь и мы, Фелипе, платим ее, причем платим страданиями детей. Сколько детей скончалось от голода сегодня, пока мы здесь заседаем? И то, что мы не поедаем их тела, не делает наш вид более нравственным!

Джулиани позволил этой вспышке угаснуть. Когда Сандос снова взял себя в руки, Отец-генерал повторил:

– Рассказывайте, что произошло.

Эмилио посмотрел на него, словно в полузабытьи, но наконец понял, что его не туда занесло.

– Полагаю, что патруль первоначально намеревался перебить всего лишь младенцев. Супаари рассказывал мне потом, что если у селян без разрешения рождаются вторые дети, то родившие их женщины считаются совершившими уголовное преступление. Однако из-за сопротивления руна патруль превысил правильную меру. Они очевидным образом старались подавить бунт.

– Сколько руна были убиты? – ровным тоном спросил Джулиани.

– Не знаю. Наверное, треть ВаКашани. Может быть, больше. – Эмилио отвернулся. – A с ними София. И Джимми. И Джордж.

И, наконец сдавшись, он потянулся за програином. Наверное, слишком поздно для того, чтобы лекарство могло помочь ему. И под взглядами всех присутствовавших принял две таблетки и запил их стаканом воды.

– А где находились вы? – спросил Джулиани.

– Примерно в середине толпы. Аскама была очень испугана. Когда началось побоище… мы с Манузхаем пытались прикрыть ее своими телами. Чайипас погибла, защищая нас.

– A отец Робишо?

– Он побежал. – Посмотрев на Фелипе, Сандос негромко промолвил: –Я не защищаю и его, но он ничего не мог сделать. В этом хаосе мы с ним были как два подростка во взрослой драке. Ни о каком рыцарстве не было и речи. Срубали всех, кто попадался под руку. – Он почти умолял понять его. – Мы оказались совершенно не готовы к этому кошмару! Супаари был настолько другим! Попробуйте хотя бы представить, как это было!

– Военные жана’ата являются милитаризованной ветвью вида разумных хищников, – проговорил спокойный Фелькер. – Кроме того, они защищали свою цивилизацию такой, какой они ее знали.

– Да. – Боль становилась сильнее. – Вынужден просить, чтобы выключили свет.

Фелькер поднялся, чтобы позаботиться о Сандосе. А затем он снова услышал голос Отца-генерала.

– Меня захватили на месте. – Голос Аскамы, выкрикивавшей его имя, до сих пор звучал в ушах. – Марка поймали без всякого труда. Патруль жана’ата водил нас с собой. Из деревни в деревню. Не думаю, что они понимали, что ответственность за сады-огороды лежит непосредственно на нас. Они просто не знали, что с нами делать. У них была своя работа, и нас прихватили по пути. Думаю, что в конечном счете нас намеревались доставить в столицу, в город Инброкар. И в каждой деревне на нашем пути сжигали эти сады и убивали невинных младенцев. Погодите, я должен сегодня все это сказать… – Сандос умолк, чтобы перевести дух. – Марк… вы же понимаете, что эти сады были делом рук и идеей Марка, да? И видеть это кровопролитие…

По прошествии нескольких минут он продолжил:

– Жана’ата едят только раз в день. Нам предлагали пищу каждое утро, а затем следовал многочасовой форсированный марш. Марк отказывался есть. Я пытался, но он всякий раз что-то говорил мне по-французски. Несколько слов.

Отняв руки от головы, он попытался посмотреть на всех остальных.

– Я человек неграмотный во многих языках, – поведал им Сандос. – Я научился говорить на арабском, амхарском и к’сане, но не читать на них. По-французски я только читаю, но не говорю. Произношение же сильно отличается.

Свет все равно резал глаза, он снова зажмурился.

– Когда я пытался уговорить Марка поесть, он всякий раз отвечал: «‘Ill son, less and sawn». Примерно так. Конечно, мне следовало понять…

– Ils sont les innocents. – Голос принадлежал Джулиани. – Трудно понять немыслимое. Они предлагали вам мясо невинных младенцев.

Эмилио уже содрогался всем телом.

– Да. Потом, не сразу, я тоже понял, что… Ничто не выбрасывалось, Эд. – Он сумел продержаться до того, как Эдвард отвел его в туалет, а когда приступ дурноты прошел, сделал инъекцию програина, вместо извергнутых таблеток. Эмилио не помнил, кто именно отвел его в комнату, однако прежде чем уснуть, сказал: – Все это иногда до сих пор снится мне.

Когда он проснулся, рядом с ним находился перебиравший четки Иоганн Фелькер.

– Простите меня, – сказал он.

* * *

ПРОШЛО ДВА ДНЯ, прежде чем состояние позволило Сандосу продолжить разговор.

– Как я понял, вы считали, что военные доставят вас в столицу, – начал Джулиани. – Но этого не произошло, и вас не доставили в… – Он посмотрел в свои записки. – Инброкар.

– Нет. Супаари говорил мне потом, что он примчался в Кашан дня через два после побоища. Решив какие-то проблемы, он отправился разыскивать нас с Марком. Полагаю, что у него была какая-то информация о маршруте движения патруля. Кажется, он догнал нас недели через две. Я плохо помню это время. Потом нам было плохо. Я все пытался уговорить Марка поесть. Я… Он не мог заставить себя это сделать. По прошествии какого-то времени я сдался.

– Но вы ели это мясо, – проговорил Джон. – Уже все зная.

– Да. – Эмилио замолчал, отыскивая объяснение. – Были такие времена, когда в британской армии можно было наказать человека восемью сотнями ударов. Вы читали о подобных вещах? Некоторые умудрялись выжить после такого наказания, и они рассказывали о том, что после какого-то числа ударов просто переставали чувствовать боль и ощущали только что-то вроде стука по своему телу. Нечто подобное произошло и с моей душой. Понимаете? Видеть, как убивают детей, а после есть их мясо… Спустя какое-то время эта боль превратилась для меня в стук. – Он пожал плечами, понимая, что пытаются они понять его или нет, ощутить его ситуацию воистину невозможно. – Как бы то ни было, Супаари догнал патруль. К этому времени Марк уже очень ослабел. Думаю, что командир вскоре убил бы его. Он замедлял ход отряда. – Когда он увидел Супаари, никаких эмоций в душе уже не оставалось. Они с Марком просто сидели на земле, слишком усталые для того, чтобы думать, надеяться или молиться. Даже мясо не давало ему достаточно сил, чтобы преодолеть усталость. Он понимал, что более не сумеет поддержать Марка на ногах, что сам скоро рухнет от усталости. – Думаю, что Супаари подкупил командира. Они тогда долго говорили. На неведомом мне языке.

– Итак, Супаари отвез вас обратно в Кашан? – предположил Джон, когда молчание затянулось.

Сандос вышел из задумчивости:

– Нет. Не думаю, чтобы нам там обрадовались. Он взял нас с собой в Гайжур. В собственное владение. Я больше не видел Кашан.

– Судя по оставленному отцом Робишо описанию вашей жизни в этом городе, вы находились в относительной безопасности, пока никому не попадались на глаза, – промолвил Отец-генерал. – Или я, может быть, ошибаюсь?

– Полагаю, что Супаари первоначально считал это место безопасным для нас. Похоже, он и сам не осознавал руководивших им мотивов. Возможно, он считал, что находится перед нами в каком-то долгу. На мой взгляд, он искренне симпатизировал Энн. Кроме того, мы помогли ему капитально умножить свое состояние. По сравнению с рядовым жана’ата он был вполне себе чувствительным существом и, по-моему, даже мог понять, каково это – остаться в одиночестве и без какой-либо поддержки.

Винченцо Джулиани вздрогнул, но Сандос этого не заметил. «Я заслужил это», – подумал Джулиани, пусть и не преднамеренно повторяя реплику Иоганна Фелькера.

– В любом случае, – говорил Сандос, – он явно решил выкупить нас, взять в свой дом и принять на себя ответственность за нас. Он ввел нас челядью в свой дом.

– Это был тот самый момент, когда он повел вас посмотреть на этот плющ, ста’ака? – спросил Джон.

– Да. – На сей раз ничего объяснять не пришлось. Сидя с бесстрастной миной на лице, он позволил себе отвлечься, пока Джон Кандотти рассказывал остальным об обряде хаста’акала. О том, как ладони превращаются в подобие повисших веток плюща, растущего на сильных растениях, символизируя и навязывая зависимость. Джон теперь понял, почему умер Марк.

– Что, если у Робишо развивалась цинга? – спросил он у Сандоса. – Может быть, вы ели что-то такое, чего не ел Марк?

– Не цинга убила Марка Робишо, а голодовка и анемия. A также – вполне возможно – отчаяние.

* * *

ПОЗЖЕ ОН ПОНЯЛ, что впал в клинический шок примерно на половине процесса уничтожения собственной левой руки. Несколько следующих дней он приходил в себя лишь время от времени, в холодном поту, страдая от такой жажды, какую ему еще не приходилось переносить. Он не мог даже толком вздохнуть, а когда засыпал, ему снилось, что он задыхается или тонет. Иногда во сне он тянулся к чему-то, пытаясь уцепиться и вытащить себя на воздух, и ладони его дергались сами собой, как ноги собаки, которой снится, что она бежит, и он просыпался с воплем, пронзенный тонкой иголочкой фосфоресцирующей боли, пробежавшей по длинным нервам руки.

Какое-то время неподвижность, вызванная потерей крови, не позволяла ему пошевелиться и посмотреть на содеянное. Собственные ладони казались ему задубевшими, опухшими, пульсирующими, однако он не имел сил для того, чтобы поднять голову и посмотреть на них. Время от времени к нему являлся некто, чтобы поупражнять пальцы и выпрямить их. Он не имел представления о том, зачем это делают.

Он знал только то, что процедура была крайне мучительной, и со слезами молил прекратить ее. Впрочем, мольбы его звучали на испанском, и потому были непоняты, однако это ничего не значило, даже в том случае, если бы он говорил на чистом и совершенном высоком к’сане. Они полагали это необходимым для того, чтобы предотвратить образование контрактур, вызванных нарушением линии между его пальцами и запястьем. Поэтому они позволяли ему кричать.

Тело его понемногу возмещало утраченную кровь, и способность двигаться постепенно вернулась к нему, однако никакого облегчения это не принесло. На ранах образовывались струпья, и зуд, сопровождавший этот процесс, доводил его до безумия. Его связывали для того, чтобы рыдающий от бессилия, он не срывал повязки зубами. Возможно, что именно сопротивление перевязкам не позволило образоваться в его ногах тромбам, которые, оторвавшись, могли бы убить его посредством инсульта или инфаркта.

И, да простит его Бог за то, что он ел такое мясо на всем долгом пути из Кашана, но это позволило ему достаточно сытым пройти обряд хаста’акала. Хорошо или плохо, но неразборчивость, возможно, спасла его жизнь.

Первый вопрос на руанже, сошедший с его уст, был о состоянии Марка.

– Этот не силен, – услышал Эмилио, однако сам вопрос стоил ему таких усилий, что, толком не расслышав ответ, он немедленно заснул и не видел снов.

В следующий раз он проснулся уже со светлой головой, в одиночестве, несвязанным, в залитой лучами солнца комнате. С великим усилием он заставил себя сесть и впервые посмотрел на собственные руки. Сил на реакцию уже не оставалось, слабость мешала ему даже удивиться тому, зачем это было сделано. Сгорбленный, бледный, он все еще сидел и взирал в пустоту, когда вошел один из слуг-руна.

– Чье-то сердце будет болеть, если он не увидит Марка, – проговорил он со всей доступной ему твердостью.

Двоих иноземцев поместили в разных комнатах, словно двоих близнецов, чтобы они не будили друг друга плачем. Руна знали, что состояние организма, о котором свидетельствовали крики иноземца меньшего ростом, говорят о том, что он, скорее всего, выживет. В отношении спокойного они особых надежд не питали, но поместили его отдельно, чтобы второй не подтачивал его силы своими криками.

– Тот спит, – сказала Сандосу Авижан. – Кто-то отнесет тебя к нему, когда он проснется.

Через два дня он снова сидел, ожидая ее, решившись дойти до Марка, чего бы это ни стоило.

– Сердце кого-то остановится, если он не увидит Марка, – решительно проговорил он и, встав, сделал шаг к двери на тонких, считай что лишенных костей ногах. Рунаo вовремя подхватила его, не дала упасть и, что-то бормоча, перенесла через весь двор в комнату, в которой спал Марк.

Здесь пахло кровью, лицо Марка казалось белей полотна. Эмилио сел на край его спального гнезда, сложил на коленях собственные погубленные руки и позвал Робишо по имени. Глаза Марка открылись, и в них блеснул слабый огонек узнавания.

Он не имел и понятия о том, что Марк сказал ему в эти последние часы. На латыни он спросил у Марка, не хочет ли он исповедаться. Снова послышался французский шепот.

Когда шепот затих, Эмилио произнес формулу отпущения. После этого Марк заснул, и он сам тоже, сидя на полу возле постели, положив голову возле правой руки Марка, из которой все еще сочилась кровь. Уже ночью что-то коснулось его волос, и кто-то произнес: «Deus vult». Возможно, это был сон.

Утром он, окоченевший и несчастный, проснулся, когда солнце засветило в его глаза. Заставив себя подняться, он вышел из комнаты. Он попытался найти рунаo, чтобы вызвать к Марку лекаря или приложить давление к кровоточащим ранам между его пальцами.

Авижан только недоуменно посмотрела на него. Потом он все пытался сообразить, сумел ли он вспомнить, что говорить надо на руанже. Возможно, он опять все сказал на испанском. Он так и не сумел вспомнить это.

Марк Робишо скончался через два часа после этого, не приходя в сознание.

* * *

– ОТЕЦ РОБИШО НАХОДИЛСЯ в плохом состоянии во время этой процедуры и не пережил ее, – проговорил Джон.

Эмилио посмотрел по сторонам и понял, что все смотрят на его руки, и убрал их на колени.

– Вам тогда было очень тяжело, – посочувствовал Отец-генерал.

– Да.

– И тогда вы остались в одиночестве.

– O нет, – негромко промолвил Эмилио. – О нет. Я верил в то, что Бог не оставил меня.

Он с великой искренностью проговорил эти слова, и поэтому невозможно было сказать, серьезно он произнес их или с насмешкой. Сев, он посмотрел в глаза Винченцо Джулиани.

– И вы верите в это? В то, что Бог был со мной?

Он поглядел на каждого из них: на Джона Кандотти, на Фелипе Рейеса, на Иоганна Фелькера, на Эдварда Бера; наконец взгляд его остановился на Джулиани, который просто не смог заговорить.

Сандос поднялся, подошел к двери, открыл ее. А затем остановился, словно вдруг пораженный мыслью.

– Не комедия. Не трагедия. – И рассмеялся, голосом свирепым, лишенным и капли юмора. – А что, если фарс? – предположил он. И вышел.

Глава 31

Неаполь

Август 2060 года

– ДУМАЮ, ЧТО СУПААРИ РАЗОЧАРОВАЛСЯ во мне, – сказал им Сандос на следующий день. – Энн была чудесной сотрудницей, и они откровенно симпатизировали другу. Со мной так забавно не было.

– Вас мучили горе, ужас, и вы находились в полумертвом состоянии, – ровным тоном проговорил Фелькер. И Джон кивнул, наконец согласившись с какими-то сказанными Иоганном Фелькером словами.

– Да! Не слишком приятный собеседник за трапезой. – Эмилио с утра был бодр и резок. Джулиани открыто не одобрял его странное легкомыслие, Сандос игнорировал его. – Я не уверен в том, что Супаари действительно продумал идею официально принять меня в число зависимых от него. Это мог быть сиюминутный жест межпланетной доброй воли. Или, возможно, он решил наконец сдать меня своему правительству. – Сандос пожал плечами. – В любом случае его в первую очередь интересовали торговые аспекты ситуации, a я не слишком годился в экономические советники. Он спрашивал меня о том, могут ли находиться на Ракхате другие посланцы Земли. Я сообщил, что мы отправили по радио на родную планету известие о нашем положении, и вполне возможно, что прилетит новая экспедиция. Мы не имели возможности сказать, когда это может произойти. Заметив, что английский является у нас языком всеобщего общения, он решил овладеть им. И уже начинал осваивать какие-то азы от Энн.

– Итак. Вы сумели поработать лингвистом, – непринужденным тоном сказал Джулиани. – Какое-то время хотя бы.

– Да. Супаари, наверное, старался извлечь максимальную пользу из ситуации. У нас было много разговоров на эту тему, тем более что я сумел понять, каким языком следует пользоваться. Эти наши разговоры были для него хорошим подспорьем в овладении языком, и он многое объяснил мне. Вы должны благодарить его. Большую часть того, что я понял во всем происшедшем, растолковал мне именно он. Он очень помог мне.

– И как долго вы пробыли с ним? – спросил Джулиани.

– Точно не скажу. Месяцев шесть–восемь. За это время я изучил к’сан. Жуткий язык. Самый сложный из всех известных мне. Часть общей шутки, наверно, – вдруг ни с того, ни с сего добавил он. После чего поднялся на ноги и стал расхаживать по комнате – дерганый и рассеянный.

– А вы что-нибудь слышали о волне насилия, о которой сообщали У и Айли? – спросил Джулиани, рассматривая его мятущуюся фигуру.

– Нет. Уверяю вас, я находился в почти полной изоляции, могу, однако, предположить, что руна со всем своим творческим началом начали активно разрабатывать предоставленный им Софией тезис, гласящий, что их много, а жана’ата мало.

– У и Айли спрашивали о вас сразу же после того, как Аскама привела их ко двору Супаари, – сказал Джулиани, но тут же остановился, заметив, что Сандос вздрогнул. – Супаари сказал им, что устроил вас другим образом. Как же он выразился? Ах да. Вот: «более подходящим к вашей природе». Можете ли вы сказать мне, почему вас удалили из его двора?

Послышался гадливый смешок.

– А знаете, что я однажды сказал Энн Эдвардс? Бог присутствует как раз в «почему».

Эмилио уже ни на кого не смотрел. Он стоял спиной к ним и смотрел в окно, отводя в сторону газовую занавеску, стараясь не повредить тонкую ткань механизмами своего протеза. Наконец они услышали, как он сказал:

– Нет. Я не знаю, что он хотел этим сказать, разве что подтвердить свою уверенность в том, что поступил правильно.

– В том, что поступил правильно, – спокойно проговорил Джулиани. – И вы не сделали ничего такого, чем заслужили свое изгнание?

– Христе Боже! – Сандос резко повернулся к нему. – Даже теперь? После всего этого?

Он вернулся к своему месту за столом и сел, сотрясаясь от гнева. Заговорил он снова уже очень мягким голосом, явно пытаясь унять ярость, сложив на коленях руки в протезах, глядя в стол:

– В доме Супаари ВаГайжура я занимал положение зависимого калеки. Супаари отнюдь не был легкомысленной личностью. Думаю, что я ему надоел. Или же, овладев английским, он просто почувствовал, что я свою роль учителя чужого языка выполнил, и потому мне следует найти, так сказать, другое занятие. – Он посмотрел прямо на Джулиани. – Моими пожеланиями в области места жительства и деятельности никогда и никто не интересовался. Какие вам угодно слышать подробности?

* * *

ОН СПАЛ, КОГДА за ним пришли, сразу после рассвета. Запутавшись в паутине сна, на первых порах он даже не понял, реальные руки его ухватили или приснившиеся, однако по прошествии некоторого времени он понял, что хватка их нерушима. Потом уже, когда Сандос решил спросить себя самого о том, был ли у него хоть какой-то путь к спасению, он понял все безумие такого вопроса.

Куда он мог пойти? Какое убежище отыскать? Равным образом безумно было и сопротивление, и требования объяснить причины такого обращения. От первого удара весь воздух вылетел из его легких, второй почти лишил сознания. Эффективные посланцы не стали тратить время на избиение. Пока его то волокли, то несли по улицам, он пытался запомнить маршрут и даже понял, что его постоянно влекут вверх. К тому времени, когда они оказались возле дворца Галатна, голова его очистилась и он смог дышать без боли.

Зажав, как в тисках, руки, его провели мимо фонтанов, которые он видел из двора Супаари, и через боковой вход ввели во дворец и далее – по коридорам, стены которых были выложены яркими цветастыми плитками, по полам, выложенным мрамором и яшмой, по внутренним дворикам, под сводчатыми и реберчатыми потолками. Простейшие детали интерьера были позолочены, стены украшены решетками из серебряной проволоки, каждую диагональ подчеркивал своим блистанием самоцвет: изумруд и рубин, аметист и алмаз. Мимоходом он увидел приемный зал поистине храмовой величины, укрытый широким внутренним пологом из желтой, похожей на шелк ткани с фигурами на нем, вышитыми бирюзовыми, карминовыми и ярко-зелеными нитями, с золотой бахромой и кистями. Богатство убранства подчеркивали груды подушек – алых, синих и цвета слоновой кости, мягкая плюшевая ткань была украшена плетением и дорогой каймой.

Комната сменяла комнату, и ни в одной из них не было прямой линии, которой нельзя было изогнуть, ни одной плоскости, остававшейся без узора, ни одного белого пятна, не превращенного в бриллиант. Разукрашенным оказался даже сам воздух… повсюду что-то благоухало сотней неведомых ему запахов и ароматов.

С точки зрения Эмилио, дворец этот представлял собой самое безвкусное и вульгарное помещение из всех, в которых ему пришлось побывать. Более того, он выглядел и пах, как дешевый публичный дом, за тем исключением, что самоцветы здесь были натуральными, а каждая драхма благовоний, возможно, стоила годового дохода сельской корпорации.

Всякий раз, когда они встречали кого-то нового, он пробовал обратиться к незнакомцу на руанже и к’сане, но не видел никакой реакции, так что даже подумал, что слуги, наверное, немы. Но день шел к концу, ему давали короткие приказания на незнакомой форме к’сана – примерно повторявшей звучание верхненемецкого для слуха, привыкшего к нижненемецкому. «Иди туда». «Садись сюда». Он старался как можно лучше исполнить приказ, так как за ошибки получал затрещины. И потому также сделался немым.

В последующие дни к нему относились со странной смесью свободы и ограничения. Здесь были и другие. Как и его, их содержали в хитроумных, но надежных клетках. Они могли переходить из клетки в клетку, но во дворец вход был запрещен.

Зоопарк, думал он, пытаясь понять свое положение. Я попал в нечто вроде частного зоопарка. Общество его разделяла группа живописных и разнообразных руна, несколько жана’ата и несколько персонажей, в видовой принадлежности которых он не был уверен. Руна, обитавшие на подушках в этом мягком плену, пришли к нему на помощь, когда искалеченные руки сделали ее необходимой. Они вели себя необычайно ласково и дружелюбно и явно пытались заставить его ощутить себя частью странного общества, существовавшего внутри пышно украшенных и драгоценных стен дворца Галатна. На свой манер, они были добры, однако казались чрезвычайно глупыми, словно бы их избрали сюда за цвет шкуры, – пестрой, пятнистой и даже полосатой, как зебра. По большей части это были создания тонкокостные, с перекормленными физиономиями, у нескольких были гривы, нескольких можно было даже счесть бесхвостыми.

Никто из них не говорил на том диалекте руанжи, которому он научился в Кашане.

Пленных жана’ата содержали в отдельном помещении, и они не обращали на него никакого внимания, несмотря на то что к ним в этом зоопарке относились точно так же, как и к другим его обитателям. Все они были одеты, ростом заметно уступали Супаари, головные уборы закрывали их лица. Впоследствии он обнаружил, что это особи женского пола, a еще позже осознал, что это и есть те самые стерильные партнерши, о которых рассказывал ему Супаари.

Он обращался к ним на к’сане, просил объяснить ему, куда он попал, однако они хранили молчание. Он так и не сумел заставить их заговорить с ним на каком угодно языке.

Во дворе Супаари его кормили нерегулярно – словно питомца маленького ребенка, который выпросил щенка, но потерял к нему интерес. Здесь пищу предоставляли без ограничения, возможно, благодаря присутствию многих руна, нуждавшихся в более частом питании. Теоретически это было лучше, однако у него не было аппетита. Руна всегда так бесхитростно радовались, когда он принимал поднесенную ими пищу. Так что он ел, чтобы этим отплатить им за проявленную доброту.

Он понял, что теперь оказался совершенно бесполезным и оказался здесь в качестве курьеза, столь же странного и необычного, как причудливые безделушки, заполнявшие альковы и полки дворца Галатна в тот первый день. А потом ему пожаловали шитый самоцветами воротник, и унижение его сделалось полным. Он решил, что теперь сделался точным подобием мартышки-капуцина, которую водил в шестнадцатом веке на золотой цепочке какой-нибудь европейский аристократ.

Супаари при всей своей непредсказуемости и холодном характере все-таки был интеллектуальным компаньоном. И теперь Эмилио изо всех сил старался оградить себя от предсказуемых эффектов полного одиночества, научиться терпеливо относиться к пустой реальности, которая окружала его. Он суммировал числа, пел про себя песни, даже пытался молиться, но перестал, когда оказалось, что он смешивает языки. Он более не был уверен в различиях между испанским языком и руанжей, и это пугало его, как ничто из того, что произошло с ним до сих пор. Худшим оказался момент, когда он не сумел припомнить название своего пуэрториканского околотка.

Я теряю разум, думал он, теряю слово за словом.

Пребывая в смятении и страхе, он тем не менее заставил себя соблюдать какой-то распорядок дня, делать зарядку, чем изумил своих коллег руна, однако все равно делал ее. Здесь были надушенные ванны, такие же причудливые и жуткие, как и весь дворец. Поскольку никто не запрещал ему этого, он выбирал воду с наименее отвратительным ароматом и старался содержать себя в чистоте.

* * *

– РАССКАЗЫВАЙТЕ ДАЛЬШЕ, – услышал он голос Отца-генерала.

– Я думал, что меня продали в качестве зоологического курьеза, – говорил Эмилио Сандос, сотрясаясь всем телом, не поднимая глаз от стола. Каждое негромкое слово становилось результатом жесткого самоконтроля. – Какое-то время я полагал, что нахожусь в личной собственности рештара Галатны. Аристократа. Великого поэта. Автора множества песен. Джентльмена в католическом вкусе. На самом деле это был гарем. И, подобно Клитемнестре, я вынужден был учиться смирению.

* * *

ПРОШЛО, БЫТЬ МОЖЕТ, НЕДЕЛИ ТРИ, а может быть, месяц, когда один из охранников подошел к клетке и заговорил с остальными, запыхтевшими, зашевелившимися и собравшимися вокруг него. Он не имел представления, что они там говорят, поскольку не стал утруждать себя изучением тех коротких фраз, которые использовали здесь. С его точки зрения, это была форма отрицания. Если он не выучит язык, то и оставлять его здесь не станут. Глупая мысль, конечно. По причинам, которых Сандос не мог пока сформулировать, он вдруг испугался, но успокоил себя теми мыслями, которые очень скоро вдребезги разнесут его душу. Он сказал себе самому: «Я в руках самого Бога. И случиться со мной может только то, что угодно Богу».

Ему выдали облачение, явно пошитое для него и подогнанное по его росту. Одеяние оказалось жутко тяжелым и жарким, однако все же так было лучше, чем щеголять наготой. Крепко взяв за руки, его отвели в пустую, ничем не украшенную белую комнату, ничем не надушенную и лишенную мебели. Это было удивительно. Он был настолько обрадован тому, что оказался вовне этого сумбура, визуального, обонятельного, слухового смешения, что едва не упал на колени. Тут он услышал голос Супаари, сердце его заколотилось в порыве надежды на то, что его точно освободят. Супаари возьмет меня домой, думал он. Случилась какая-то ошибка, решил Эмилио и простил Супаари за то, что он не явился раньше.

Когда Супаари вошел в комнату, Сандос попытался заговорить с ним, но получил от стража подзатыльник, заставивший его споткнуться и упасть под непривычной тяжестью облачения. Он давно уже перестал замечать подобные оскорбления действием, но падение заставило его устыдиться. Вскочив на ноги, он поискал взглядом Супаари и нашел его, однако тут же заметил жана’ата чрезвычайно важного вида и среднего роста, наделенного фиалковыми глазами необыкновенной красоты, заглянувшими в его собственные с такой властью, прямотой и требовательностью, что ему пришлось отвернуться. Это рештар, понял он. Человек ученый, художник слова. Супаари говорил ему о рештаре: великий поэт. Творец тех возвышенных песен, которые и привели Эмилио Сандоса и его спутников на Ракхат…

И тут вдруг все стало ему ясно, и от радости перехватило дух. Итак, его шаг за шагом привели сюда ради встречи с этим существом – Хлавином Китхери, поэтом – может быть, даже пророком, который прежде всех прочих из своего рода должен знать Бога, которому служил Эмилио Сандос. Настал момент искупления, настолько великого в своей полноте, что он едва не зарыдал, пристыженный тем, что вера его была настолько искажена внезапным страхом и одиночеством. Он попытался собраться, пожелав себе стать более сильным, прочным, выносливым… лучшим инструментом, более подходящим к замыслу своего Бога. И он уже чувствовал себя каким-то образом очищенным, лишенным всех прочих целей.

Существуют такие мгновения, скажет он рештару, когда мы находимся в самой сердцевине жизни, – мгновения столкновения с рождением или смертью, или мгновения, наполненные красотой, полностью проявленной природы или любви, или мгновения жуткого одиночества, когда нас посещает святое и вселяющее трепет озарение. Оно может явиться в глубокой внутренней тишине и во всеодолевающем потоке эмоций. Может показаться, что оно приходит откуда-то извне, без каких-либо преамбул, или же из нас самих, рожденное музыкальной фразой или позой спящего ребенка. Если мы открываем свои сердца в такие мгновения, само творение открывается нам во всем своем единстве и полноте. А когда мгновение такого откровения отпускает нас, сердца наши стремятся найти какой-нибудь способ навечно воплотить его в слова, так чтобы мы могли оставаться верными его высшей истине.

Он скажет рештару: когда мой народ ищет имя, чтобы дать его истине, которую мы ощущаем в такие мгновения, мы называем ее Бог, a когда мы заключаем такое понимание в не знающих времени стихах, мы зовем это молитвой. И когда мы услышали твои песни, то поняли, что и ваш народ нашел язык для того, чтобы назвать и сохранить такие моменты истины. Когда мы услышали твои песни, то поняли голос Бога, призывающего нас сюда, чтобы познакомиться с тобой…

Он скажет рештару: я здесь для того, чтобы научиться твоей поэзии и, быть может, научить тебя своей.

Вот почему я еще жив, сказал он себе и всей душой возблагодарил Бога за то, что он позволил присутствовать здесь в этот самый момент, наконец понять все это…

Сосредоточившись на течении собственных мыслей, уверенный в собственной правоте, он не прилагал особых усилий, чтобы следить за шедшим рядом с ним разговором на родном Супаари диалекте к’сана. Он не удивился, когда с него сняли облачение. Нагота сделалась привычной для него. Он знал, что в этом мире, на этой планете он инопланетянин и что тело его представляет для ученого человека такой же интерес, как его знания и разум. Какой образованный человек не проявит любопытства, впервые увидев представителя разумных созданий? Кто воздержится от комментариев, увидев это почти полностью безволосое тело, недоразвитый нос? Странные темные глаза… удивительное отсутствие хвоста…

…ОДНАКО, ПРИЯТНЫЕ ПРОПОРЦИИ и элегантная мускулатура, – говорил рештар. Восхищаясь аккуратной и изящной компактностью экзотического тела, он задумчиво шел вокруг, одной рукой касаясь безволосой кожи, на которой острые когти оставляли красные линии, немедленно покрывавшиеся бисеринками крови. Провел рукой по плечу, рассматривая изгиб шеи, ненадолго обхватил ее ладонями, отмечая хрупкость: этот позвоночник можно было переломить одним движением руки. Руки его шевельнулись снова, слегка поглаживая безволосую спину, передвинулись ниже к пустоте, завораживавшей своим спокойствием и ранимым отсутствием хвоста.

Отступив на шаг, он заметил, что иноземец задрожал. Удивленный скоростью реакции, рештар стал опробовать готовность, подняв его голову за подбородок, и посмотрел в темные непрозрачные глаза. Реакция заставила его собственные глаза сузиться: голова немедленно повернулась в знак подчинения, глаза закрылись, тело дрогнуло. Патетично, в каком-то смысле неумело, но весьма привлекательно.

– Господин? – заговорил торговец. – Он годится? Ты доволен?

– Да, – рассеянно молвил рештар, посмотрев на Супаари, и с нетерпением проговорил: – Да, моему секретарю уже даны все нужные указания. Ты можешь заключить контракт и вступить в связь с моей сестрой в любое благоприятное для тебя время. Брат, ты можешь иметь детей.

Взгляд его обратился к иноземцу.

– Оставьте меня теперь, – промолвил он, и Супаари ВаГайжур, только что возведенный в Основатели нового Рода за свои услуги перед рештаром Галатны, вместе со стражником, сопровождавшим Сандоса из сераля, попятились вон из комнаты. Когда они вышли, рештар описал еще один круг и только потом остановился позади иноземца.

Сбросив с плеч собственное одеяние, он остановился, сосредотачиваясь, зажмурив глаза, впитывая новую волну запахов, более интенсивную и сложную, чем прежде. Могущественное и возбуждающее благоухание, не имевшее прецедента и неотразимое. Мускус, насыщенный незнакомыми аминами, странными бутриловыми и каприловыми углеродными цепями, замаскированными простыми и чистыми диоксидами трепещущего дыхания, к которым примешивался железный запах крови.

Хлавин Китхери, рештар дворца Галатна, величайший поэт своего времени, вернувший благородство презренным, возвысивший обыкновенных, обессмертивший мимолетное, единственный и особый, чье мастерство сперва сконцентрировалось, а потом излилось, умножившись воздействием несравненного и беспрецедентного, глубоко вдохнул. Поколения будут петь об этом дне, подумал он.

* * *

ЯЗЫК, РАБОТА И ВОСТОРГ всей его жизни, слово за словом покидавшие Эмилио Сандоса, теперь полностью оставили его. Сотрясаемый волнами идиотской дрожи, он ощущал тошнотворную животную вонь собственного ужаса. Потеряв дар речи, он не мог даже вспомнить слово, означавшее недостойный и бесстыдный обряд, готовый вот-вот совершиться над ним, тем более когда руки его были зажаты за спиной. Но когда могучие хватательные ступни стиснули его лодыжки, а живот пристроился позади, и началось прощупывание, он окаменел от паники и безмерного ужаса, осознав наконец, что именно сейчас произойдет. Состоявшееся наконец проникновение заставило его заорать. Потом все стало еще много хуже.

Наверное, минут через десять, его, окровавленного и всхлипывавшего, отвели в незнакомую комнату. Оставшись в одиночестве, он блевал до потери сил. Он не мог даже думать, и глаза его открылись в сгущающейся тьме, когда он отдохнул. Наконец явившийся слуга отвел его к купальням. После этого мгновения жизнь его безвозвратно разделилась на до и после.

* * *

ТИШИНУ КАБИНЕТА Отца-генерала, наконец нарушил Иоганн Фелькер:

– Я не понял, чего хотел от вас рештар?

Боже Предвечный, подумал Джулиани, у гения могут быть какие-то границы, но глупость таковых не имеет. Как мог я поверить… С закрытыми глазами он услышал мягкий и мелодичный, опустошенный голос Эмилио:

– Чего он хотел от меня? Что ж… того же самого, что педераст хочет от пойманного мальчишки. Мягкой и тугой попы.

Окруженный шокированным молчанием Джулиани поднял голову. Romanità[91], подумал он. Знать, как надо поступить, и в нужный момент действовать без сомнений.

– Вы можете быть кем угодно, но вы не трус, – обратился Отец-генерал к Эмилио Сандосу. – Обратитесь лицом к прошлому. И расскажите нам остальное.

– Я все сказал вам.

– Сделайте так, чтобы мы поняли.

– Мне безразлично, что вы поняли. Это ничего не изменит. Верьте в то, что вам угодно.

Джулиани попытался вспомнить название картины Эль Греко, этюда, изображавшего умирающего испанского идальго. Я должен сделать все здесь и сейчас.

– Ради собственной души говорите.

– Я не продавал себя, – свирепым шепотом произнес Сандос. – Меня продавали.

– Этого мало. Говорите же!

Сандос замер, глаза его смотрели в никуда, дыхание совершалось с механической последовательностью, как старательно продуманный и исполняемый процесс, и наконец резко откинулся на спинку сиденья, уперся ногами в край стола, и в вулканическом припадке ярости оттолкнул его, ломавшегося на ходу, разбросав по сторонам всех присутствовавших в комнате. Один лишь Отец-генерал остался сидеть на своем месте, и из всех звуков в этой комнате остались только тиканье древних часов и тяжелое, натруженное дыхание мужчины, в одиночестве стоявшего в середине комнаты, с губ которого сходили едва слышные слова:

– Я не давал согласия на это.

– Говорите прямо, – проговорил безжалостный Джулиани. – Так, чтобы все слышали.

– Я не был проституткой.

– Да. Вы не были проституткой. Но что с вами было тогда? Говорите это, Эмилио.

Наконец прорвался тонкий, как нить, голос:

– Меня насиловали.

Они видели, с каким трудом, какой ценой даются ему эти слова. Эмилио заметно качало из стороны в сторону, трепет тонких лицевых мышц вдребезги разнес жесткую структуру его лица.

Джон Кандотти выдохнул:

– Боже мой.

И Эмилио Сандос где-то внутри себя нашел ту черную и хрупкую железную опору, которая позволила ему повернуть голову и, не дрогнув, выдержать сочувствие, наполнявшее глаза Джона.

– Это ты так думаешь, Джон? Или твой Бог? – спросил он с ужасающей мягкостью. – Видишь ли, это моя задача. Видишь ли, если это Бог шаг за шагом учил меня любить Бога, и если я предположу, что красота и восторги этой науки были истинными и подлинными, тогда получается, что и все остальное вершилось также по воле Бога, a это, джентльмены, уже является причиной для великой печали. Но если я – всего лишь сбитая с толку обезьяна, слишком серьезно воспринявшая сборник старинных народных сказок, тогда это я навлек на себя и на всех моих спутников эти горести и неприятности, и тогда все мероприятие оказывается фарсом. В подобных обстоятельствах возникает проблема в смысле атеизма, – проговорил он, с академической точностью гравируя в воздухе кислотой каждое слово. – Дело в том, что мне некого презирать, кроме себя самого. Если, однако, я решу считать, что Бог зол, то тогда смогу по крайней мере утешать себя ненавистью к Богу.

Переводя взгляд с лица на лицо, он видел, как понимание вползает в их головы. Сандос едва не расхохотался:

– А знаете, что я думал перед тем, когда мною воспользовались в первый раз? – спросил он, начиная расхаживать. – Это было здорово! Это было смешно! Понимаете ли, я был перепуган, но я не понимал, что происходит. Я не представлял этого… Да и кто мог представить такое? Я в руках Бога, думал я. Я любил Бога, и я верил в Его любовь. Забавно, правда? Я ничего не опасался. Меня от всего вокруг, от того, что будет, ограждала только любовь Бога. И меня изнасиловали. Я был наг перед Богом, и меня изнасиловали.

Взволнованный, мятежный, мечущийся по комнате, он остановился, осознавая собственные слова, голос его оставался почти нормальным до самого конца, когда сорвался под тяжестью безысходного горя, когда он наконец познал истинную глубину собственной пустоты. Но не умер, а когда смог шевельнуться, когда смог вздохнуть, посмотрел на Винченцо Джулиани, ничего не сказавшего, но встретившего его взгляд и не отведшего глаз.

– Рассказывайте дальше. – Два слова. И Винченцо Джулиани подумал, что во всей своей жизни не произносил более трудных слов.

– Вам нужно дальше? – спросил Сандос, не веря своим ушам. А потом снова пришел в движение, не в силах более сохранять покой или молчать. – Тогда я могу предоставить бесконечное количество подробностей, – предложил он с театральной экспансивностью и безжалостностью. – Так продолжалось… не знаю, как долго. Месяцами. Казавшимися мне вечностью. Он угощал мною друзей. Я вошел в моду. Попользоваться мной приходили самые шикарные личности. Так сказать, ценители, особые знатоки, на мой взгляд. Иногда, – сказал он, остановившись, по очереди посмотрев на каждого, возненавидев их, свидетелей своего позора, – иногда присутствовали и зрители.

Джон Кандотти закрыл глаза и отвернулся, Эдвард Бер молча заплакал.

– Печально, правда? Но это не самое худшее, – заверил он их со свирепой радостью, посмотрев слепыми глазами. – Читались бессмертные стихи. Писались песни, превозносящие переживания. Концерты транслировались по радио, конечно, как те песни, которые слышали мы сами… Аресибо до сих пор принимает эти песни? Вы могли слышать уже и сочиненные обо мне. Не молитвы, Христе! Не молитвы – порнографию! Однако прекрасную по форме, – признал он объективности ради. – Я был обязан выслушивать их, хотя, наверное, неадекватно воспринимал художественные достоинства.

Он по очереди посмотрел на присутствующих, побледневших и лишившихся дара речи.

– Ну, теперь вы услышали довольно? Ho добавлю: запахи моего страха и моей крови возбуждали их. Или подробностей еще маловато? Или вы хотите точно узнать, насколько черной может стать ночь души? – спросил он уже с издевкой. – В какой-то момент мне пришло в голову, что скотство не может быть грехом для скота, каковую роль я, безусловно, исполнял в этом празднике жизни.

Фелькер вдруг рванулся к двери.

– Блевануть захотелось от таких откровений? – сочувственно спросил Сандос, посмотрев в спину вылетавшего из комнаты Фелькера. – Только не стыдитесь, – воззвал он. – Со мной это случается регулярно.

После чего Сандос повернулся лицом ко всем остальным.

– Ему почему-то хотелось, чтобы я сам был виноват во всем этом, – проинформировал он собравшихся, внимательно посмотрел на каждого, остановив свой взгляд на Кандотти. – Он неплохой парень, Джон. Такова человеческая природа. Он хотел, чтобы я совершил какую-то ошибку, которой не сделал бы он сам, он хотел обнаружить во мне какой-то дефект, которого был лишен, так чтобы он мог поверить, что с ним ничего подобного не произошло бы. Но это не было моей виной. И это была слепая, немая, тупая удача от самого начала до самого конца, и в таком случае непонятно, чем мы здесь занимаемся, или же это воля Бога, которого я не могу чтить.

Содрогаясь, он ждал их слов.

– Вопросов нет? Возражений тоже? Никаких слов утешения для пострадавших? – спросил он с едким весельем. – А я вас предупреждал. Я рассказал вам то, чего вы знать не хотели. Но теперь вы все знаете. Так что живите с этим. Но это было мое тело. Это была моя кровь, – проговорил он, задыхаясь от ярости. – И моя любовь.

Он вдруг умолк и наконец отвернулся от них. Никто не шевельнулся, и они слушали неровное дыхание… наконец оно успокоилось, он взял себя в руки и с возмущением продолжил:

– Джон остается, – произнес он наконец. – Все прочие, убирайтесь.

Дрожа, он стоял перед Джоном Кандотти, ожидая, пока все остальные освободят комнату. Джулиани изящно обошел лежавшие на полу обломки стола, брат Эдвард медлил у двери, ожидая, пока мимо пройдет сжавший белые губы Фелипе Рейес, после чего наконец вышел и с легким щелчком закрыл за собой дверь. Джон более всего хотел отвернуться и уйти со всеми остальными, однако он знал, почему находится здесь, и посему остался и попытался приготовиться к тому, что услышит далее.

Когда они остались вдвоем, Сандос начал расхаживать и говорить, рассыпая негромкие жуткие слова, вслепую расхаживая из угла в угол комнаты.

– Наконец новизна выдохлась, и мною стали интересоваться одни только охранники.

К этому времени меня содержали в небольшой и лишенной света комнатенке с каменными стенками.

Я находился в одиночестве, там было очень тихо, и я мог слышать только собственное дыхание и стук крови в ушах. Потом отворялась дверь, и я видел за ней свет.

Он умолк, вглядываясь в прошлое, не в силах понять, сколько в нем реального и в какой степени воспоминание обернулось кошмаром.

– Я никогда не мог сказать, принесли ли мне еду или же… или… Они держали меня в одиночестве, потому что мои вопли тревожили остальных. Моих коллег. Тех, кого ты видел на рисунке еще в Риме, помнишь? Должно быть, его нарисовал кто-то из гарема. Однажды я обнаружил этот рисунок среди еды. Можешь представить, что это значило для меня. Бог оставил меня, однако кто-то вспомнил обо мне. – Он остановился и в упор посмотрел на Джона Кандотти, застывшего перед ним, как пташка перед коброй.

– И в итоге я решил, что убью следующего, кто войдет в дверь, любого, кто… притронется ко мне. – И он снова зашагал, поднимая и опуская ладони, пытаясь объяснить, заставить Джона понять. – Я… Мне некуда было бежать. Но я подумал, если меня сочтут слишком опасным, то могут оставить в покое. Или убьют. Я думал, что, когда в следующий раз кто-то войдет, один из нас умрет, все равно кто. Но это было ложью. Потому что мне было не все равно. Они жестоко имели меня, Джон. Они жестоко пользовались мной. Я хотел умереть.

Он остановился и посмотрел на Кандотти беспомощным взглядом.

– Умереть хотел я, однако Бог забрал ее. Почему, Джон?

Джон не вслушивался в его слова. Но на этот вопрос у него имелся ответ; выжившие в катастрофах часто задавали его, и он смог сказать:

– Потому, наверное, что души не подлежат обмену. Ты не можешь сказать Богу: возьми лучше меня.

Сандос не слышал его.

– Я не спал, долго не спал. Я ждал, когда откроется дверь, и пытался придумать способ убить кого-то, не имея рук…

Он все еще стоял, но более не видел Джона Кандотти.

– Так что я ждал. Иногда засыпал на несколько минут, наверное. Но там было так темно. Трудно было даже понять, открыты мои глаза или нет. A потом я услышал шаги за дверью камеры, поднялся и перешел в дальний угол, так чтобы воспользоваться всей своей массой и скоростью движения… дверь открылась, я увидел странный силуэт, мои глаза поняли это, но я был взведен, как пружина. Это было так, будто нервы мои выстрелили без моего разрешения. Я врезался в нее со всего размаха… кажется, я даже слышал, как хрустнули косточки в ее груди, Джон.

* * *

ОН ОТЧАЯННО ПЫТАЛСЯ принять силу удара на свои искалеченные руки, смягчить столкновение, но, прежде чем он сумел заставить свои руки подняться, оба они пушечным ядром врезались в каменную стену, и столкновение это погубило Аскаму.

Он обнаружил, что стоит на полу, на предплечьях и коленях, Аскама лежит под ним, и лицо девочки настолько близко к нему, что он услышал ее шепот. Она улыбнулась ему, кровь пузырилась в уголке ее рта и сочилась из носа.

– Видишь, Миило? Твоя семья пришла за тобой. Я нашла тебя для них.

Тогда он услышал голоса, человеческие голоса, и посмотрел вверх от тела Аскамы, ослепленный ярким светом второго рассвета, проливавшегося в дверь. Увидел глаза их с одной радужкой, столь же странной для него теперь, как, наверное, были его собственные глаза для Аскамы при первой их встрече. Узнал их взгляд, потрясенный, а затем наполнившийся отвращением.

– Боже мой, вы убили ее, – сказал старший. A затем умолк, рассматривая ожерелье из драгоценных камней, нагое тело, украшенное надушенными лентами, засохшие кровавые следы последнего эпизода жизни священника. – Боже мой, – повторил он.

Младший уже кашлял и зажимал рукавом нос, стараясь отгородиться от совместного запаха крови, пота и духов.

– Я – У Синжэн, а это мой коллега, Тревор Айли. ООН, Комитет внешних сношений, – проговорил он. Он почти, но не совсем сумел изгнать презрение из своего голоса, когда добавил: – А вы, должно быть, отец Сандос.

Ответом ему стал звук, начавшийся со смеха, столь же шокирующего и возмутительного, как все, что они могли видеть и обонять, и закончившегося чем-то уже более трудным для понимания. Кризис затянулся на какое-то время. Но даже когда истерика закончилась, они не услышали ничего разумного от этого человека.

* * *

– НУ, ДЖОН? НУ ПОЧЕМУ все случилось подобным образом, если только не по воле Бога? Я думал, что понял… – Голос Сандоса смолк, и Кандотти ждал, не зная, что можно тут сказать или сделать. – Как долго все это продлилось, а, Джон?

Застигнутый врасплох Джон хмуро посмотрел на Эмилио и покачал головой, стараясь его понять, но не улавливая направления полета мысли.

– Когда-то я попытался прикинуть. Двадцать девять лет. Я путаюсь со временем, однако к Богу я обратился в пятнадцать, а сейчас мне сорок пять.

Излохмаченные нервы вдруг сдали, и Эмилио осел на пол. Джон подошел к нему, опустился на колени и прислушался, a Эмилио шептал сквозь слезы голосом тонким и звонким:

– Понимаешь, я знаю, что люди приспосабливаются. Они находят кого-то… кого-то … кто помогает им. Но со мной дело в другом: я этого не сделал. А ведь это была дорога к Богу. И я думал, что понял. Существуют моменты, Джон, когда твоя душа превращается в огненный шар, достигающий равным образом всех и всего. Я думал, что все понял.

И вдруг Эмилио вытер глаза, неровно вздохнул, и, когда заговорил снова, голос его сделался нормальным, спокойным, усталым и по этой причине куда более печальным… таким Джон Кандотти его еще не слышал:

– Итак, мне было, наверное, сорок четыре, когда это… когда это произошло, так что я шел по этой дороге уже около двадцати девяти лет. – Рот Сандоса оскалился в жуткой улыбке, и он захохотал, поблескивая безрадостными глазами. – Джон, если это сделал Бог, какая же это адская насмешка над целибатом. A если Бог этого не делал, кем тогда становлюсь я? – Он беспомощно повел плечами. – Безработным лингвистом с уймой усопших друзей.

Лицо его не дрогнуло, однако слезы полились снова.

– Скольких людей погубил я своей верой, Джон, и все они мертвы. Я так пытался понять, – прошептал он. – Кто способен простить меня? Так много погибших…

Джон Кандотти привлек к себе невысокого Сандоса, обнял его, взял на руки, начал укачивать, и оба они плакали. Спустя какое-то время Джон прошептал:

– Я прощаю тебе, – и начал древнюю формулу отпущения грехов. – Absolvo te… absolvo te… – И остановился на этом, потому что не мог произнести все остальное.

* * *

– ВЫ ПРЕВЫСИЛИ ВЛАСТЬ, – прошипел Фелипе Рейес. – Вы не имели права… Боже мой, как вы могли заставить его сделать это?

– Это было необходимо. – Отец-генерал уже оставил здание… Выйдя из кабинета, он торопливо прошел по длинному, полному отзвуков коридору, распахнул французские окна и вышел в сад, надеясь собраться с мыслями на солнце и в покое. Однако за ним увязался гневный и негодующий Рейес, разъяренный тем, что Эмилио Сандос был вынужден говорить в присутствии стольких свидетелей.

– Как вы могли заставить его сделать это? – настаивал непреклонный Рейес. – Или, слушая его, вы испытывали извращенное наслаждение…

Джулиани резко повернулся к нему и жестким взглядом заставил язык священника примерзнуть к губам.

– Это было необходимо. Если бы он был художником, я приказал бы ему нарисовать свою исповедь. Если бы он был поэтом, я бы приказал ему изложить свои грехи в стихах. Но потому, что он есть то, что он есть, я заставил его рассказать все это. A нам было необходимо услышать его.

Фелипе Рейес поглядел на своего начальника чуть дольше, после чего осел на прохладный камень садовой скамейки, окруженный ослепительным солнечным светом, летним цветением, потрясенный, чувствовавший дурноту и не убежденный в том, что все это было необходимо. Цвели подсолнечники, яркие желтые красодневы, лилейники, дельфиниумы, лиатрисы и гладиолусы, откуда-то со стороны доносился запах роз. Близился вечер, ласточки уже вылетели в поднебесье, изменилось пение насекомых. Отец-генерал сел рядом с Фелипе.

– Вы когда-нибудь были во Флоренции, Рейес?

Фелипе осел на месте, в недоумении открыв рот и ничего не понимая.

– Нет, – едко проговорил он. – Я не испытывал особого желания путешествовать, Владыка.

– Вам надо съездить. Там есть несколько скульптур работы Микеланджело, которые вам следовало бы увидеть. Они называются Рабами. Из бесформенной каменной массы возникают фигуры рабов: головы, плечи, торсы… они стремятся вырваться на свободу, но камень удерживает их. Существуют такие души, Рейес. Души, которые пытаются преодолеть собственную бесформенность. Сломанный и изувеченный Эмилио Сандос тем не менее все еще пытается открыть полный смысл того, что произошло с ним. Он до сих пор старается найти Бога в своей судьбе.

Услышанное доходило до моргавшего Фелипе Рейеса еще несколько длинных секунд, и если раздражение не позволяло ему еще какое-то время посмотреть на Джулиани, однако в итоге, конечно, он вынужден был признать, что понял.

– И, слушая его повесть, мы помогаем ему.

– Да. Мы помогаем ему. Ему придется повторять свою исповедь снова и снова, и нам придется слушать и слушать его, пока он не найдет свои смыслы.

И в этот миг груз рассудочной и умеренной жизни, здравого смысла и уравновешенности оставил Винченцо Джулиани, невесомый и нематериальный, как пепел.

– Он – подлинный, Рейес. И всегда был таким. Бесформенный камень до сих пор удерживает его, но он сейчас ближе к Богу, чем был я в любое мгновение всей моей жизни. А мне не хватает отваги даже на то, чтобы позавидовать ему.

* * *

ОНИ ДОЛГО СИДЕЛИ ТАК в тот один из последних августовских дней, под теплым золотым небом, и тихие шорохи сада подчеркивал только далекий собачий лай. Спустя какое-то время к ним присоединился Джон Кандотти. Тяжело опустившись на землю на краю садовой дорожки напротив их скамьи, он уткнулся носом в ладони.

– Было тяжело, – промолвил Отец-генерал.

– Да. Было тяжело.

– Что с ребенком?

– Ближайший легальный термин, пожалуй, – непредумышленное убийство. – Джон лег на спину, прямо на траву, не имея больше сил сохранять вертикальное положение.

– Впрочем, нет, – поправился он некоторое время спустя. – Это не был несчастный случай. Он собирался убить в порядке самозащиты. А вот то, что погибла Аскама, стало несчастным случаем.

– А где он сейчас?

Изможденный Кандотти посмотрел на них обоих.

– Я отнес Эмилио в его комнату, спящего мертвецким сном. Жуткая фраза. Спящего, словом. Эд находится возле него. – Он помолчал. – Думаю, ему стало легче. Могу признаться, что его повесть не доставила мне никакого удовольствия, но ему, по-моему, полегчало.

Джон уткнулся носом в собственные ладони.

– Но видеть все это во снах. И детей… теперь мы это знаем.

– Да, теперь мы это знаем, – согласился Джулиани. – И я сижу здесь, пытаясь понять, почему его положение казалось мне менее жутким, когда я предполагал, что это была проституция. Это тот же самый физиологический акт.

Это был не Отец-генерал. А простой Винс Джулиани, не знающий ответов заранее. Не ведая того, он ступил на начало логической цепи, по которой так давно прошла София Мендес. Наверное, потому, что проститутка имеет хотя бы иллюзию добровольности. Заключается сделка, в которой присутствует элемент согласия.

– Да, – грустным тоном предположил Фелипе Рейес, – проституция более достойное занятие, чем групповое изнасилование. Даже шайкой поэтов.

Джулиани вдруг приложил обе ладони ко рту.

– Какая же это дикость, предполагать, что тебя соблазнил и изнасиловал Бог. – «А потом вернуться домой, к нашим скромным отпущениям грехов», – подумал он мрачно.

Сев, Джон посмотрел покрасневшими глазами на Отца-генерала.

– Я кое-что хочу сказать вам. Если нам надо выбрать между презрением к Эмилио или ненавистью к Богу…

Удивительным образом Фелипе Рейес вступил в разговор раньше, чем Джон успел произнести фразу, о которой следовало бы сожалеть:

– Эмилио не следует презирать. Но Бог не насиловал его, даже если в данный момент Сандос так понимает свою ситуацию. – Откинувшись на спинку скамьи, он созерцал огораживающие сад древние оливы. – Есть такая древняя иудейская притча, которая говорит, что вначале Бог был повсюду и во всем, был всем. Но для того, чтобы сотворить мир, ему пришлось уйти из части Вселенной, чтобы могло существовать что-то кроме Него Самого. Поэтому Он вдохнул внутрь себя часть себя самого, и Творение существует там, откуда он ушел.

– То есть Бог уходит? – Джон рассердился там, где Эмилио был безутешен. – Покидает творение? Теперь вы самостоятельны, мартышки. Удачи!

– Нет. Он следит за нами. Радуется. Плачет. Наблюдает за нравственной драмой человеческой жизни и придает ей смысл тем, что страстно заботится о нас и помнит нас.

– Евангелие от Матфея, глава десятая, стих двадцать девятый, – негромко произнес Винченцо Джулиани. – «Не две ли малые птицы продаются за один ассарий. И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего».

– Однако воробьи все падают, – промолвил Фелипе.

Они посидели какое-то время, погрузившись в собственные размышления.

– А знаете, он всегда был хорошим священником, – проговорил Фелипе, вспоминая, – но что-то в нем вдруг переменилось, кажется, в то время, когда они уже планировали свою миссию. Не знаю, что это было, но временами он как будто… воспламенялся. – Движением рук Фелипе изобразил нечто вроде фейерверка. – В лице его возникало нечто… такое красивое. И я думал, не оттого ли, что таково истинное священство… Казалось, что он влюбился в Бога.

– Импровизация без подготовки, – устало произнес Отец-генерал, голосом сухим, как агустовская трава. – Я бы сказал, что медовый месяц закончился.

* * *

СОЛНЦЕ УЖЕ ПОДНЯЛОСЬ достаточно высоко, когда Эдвард Бер проснулся от стука кофейной чашки о блюдце. Моргая, он сел в деревянном кресле, в котором провел всю ночь и застонал. Эмилио Сандос стоял возле ночного столика, осторожно ставя на него чашку с кофе, причем сервомоторчики сработали почти в точности так, как сработала бы здоровая рука.

– Который час? – спросил Эд, потирая шею.

– Начало девятого, – сказал Сандос. Одетый в тенниску и мешковатые спортивные штаны, он сидел на краю собственной кровати и следил за тем, как брат Эдвард потягивается и трет глаза пухлыми ладонями. – Спасибо тебе. За то, что был со мной.

Брат Эдвард внимательно посмотрел на него, оценивая ситуацию.

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально, – спокойно ответил Эмилио. – Совершенно нормально.

После чего поднялся и подошел к окну, отодвинул штору, но ничего вдохновляющего не увидел: только дверь гаража и участок склона.

– Когда-то я был довольно хорошим бегуном на средние дистанции, – проговорил он непринужденным тоном. – Сегодня я одолел примерно полкилометра. Но большую часть шагом. – Он пожал плечами. – Это начало.

– Это начало, – согласился Эдвард Бер. – А кроме того, вы прекрасно управились с кофе.

– Да. Не разбил чашку, а только немного пролил. – Он выпустил штору из пальцев. – А сейчас я намереваюсь помыться.

– Помощь нужна?

– Нет. Спасибо. Я справлюсь.

Ни капли гнева, отметил брат Эдвард. Он проследил за движениями Эмилио, выдвинувшего ящик комода и достававшего из нее белье. На процесс ушло некоторое время, однако Сандос безукоризненно справился с делом. Когда он направился к двери, брат Эдвард заговорил снова.

– Все еще не закончилось, понимаете, – предостерег он Эмилио. – Сразу и мгновенно поправиться в вашей ситуации невозможно.

Эмилио какое-то время постоял, разглядывая пол, а потом посмотрел на Эда.

– Да, я это знаю.

Немного постояв на месте, он спросил:

– А кем ты работал прежде? Фельдшером? Врачом?

Эдвард Бер фыркнул и протянул руку за кофе.

– Ни то, ни другое. Я был биржевым брокером. Специализировался на недооцененных компаниях.

Он не ожидал, что Сандос поймет его. Священники как таковые, принесшие обет бедности, безнадежно не разбирались в финансах.

– Деятельность моя включала восстановление ценности объектов, недооцененных другими людьми.

Сандос не заметил связи.

– И вы хорошо справлялись со своим делом?

– О да. Очень хорошо. – Подняв свою чашку, брат Эдвард сказал: – Спасибо за кофе.

Проводив взглядом вышедшего из комнаты Сандоса, не шевелясь, в молчании Эдвард Бер приступил к утренним молитвам.

* * *

В ДЕСЯТЬ УТРА Отец-генерал услышал металлический стук в свою дверь и, сказав «войдите», отнюдь не удивился появлению в своем кабинете Эмилио Сандоса, без малейших колебаний справившегося с рукояткой и аккуратно прикрывшего за собой дверь.

Джулиани начал было вставать, но Эмилио остановил его:

– Прошу вас, не надо. Сидите. Я просто хотел… хотел поблагодарить вас. Лечебная процедура не могла быть легкой для вас.

– Она была жестокой, – признал Винс Джулиани. – И это при том, что мне пришлось только слушать.

– Нет. Вы сделали куда больше. – Сандос огляделся по сторонам, и кабинет странным образом показался ему пустым, после чего неожиданным образом рассмеялся, поднял руки к голове, словно бы собираясь запустить свои пальцы в шевелюру, согласно нервной привычке прежних лет, сделавшейся теперь неприятной, так как волосы могли запутаться в механизмах протеза. Он опустил руки.

– Простите за стол. Он был дорогим?

– Бесценным.

– Сколько…

– Забудем. – Джулиани отодвинулся от письменного стола. – Так. Похоже, вам лучше.

– Ага. Я хорошо выспался. В отличие, наверное, от бедного Джона Кандотти… не знаю, как спал он, но я точно выспался. – Эмилио улыбнулся и добавил: – Джон был великолепен. Спасибо вам за то, что вы поместили меня сюда. И за Эда. И за Фелипе. Даже за Фелькера. Я не смог бы…

Скривившись, он на мгновение отвернулся, но почти немедленно принял прежнюю позу.

– Это было, наверное, как… как изблевать яд.

Джулиани промолчал, и Эмилио продолжил с самой легкой иронией:

– Мнится мне, что я где-то слышал, будто исповедь хороша для души.

Уголки рта Джулиани дрогнули.

– Кстати, именно этот принцип я полагал в основу своих действий.

Эмилио подошел к окнам. Из этого кабинета открывался вид более приятный, чем тот, что он видел из собственного окна. Высокий сан сопровождается привилегиями.

– Ночью мне приснился сон, – сказал он негромко. – Я шел по дороге, и рядом со мной никого не было. И во сне я сказал: «Я ничего не понял, но пойму, если ты научишь меня». Как вы считаете, меня кто-то слушал?

Он не стал отворачиваться от окна.

Не отвечая, Джулиани встал и подошел к книжному шкафу. Взяв скромный томик в потрескавшемся кожаном переплете, он принялся листать его, пока не остановился на нужной странице, и протянул его Сандосу.

Повернувшись, Сандос взял книгу и посмотрел на корешок.

– Эсхил?

Джулиани молча указал ему на отрывок, и Эмилио некоторое время рассматривал его, медленно переводя в уме греческий текст, и наконец проговорил:

– «В нашем сне боль, которую невозможно забыть, по капле падает на сердце, пока наконец в нашем собственном отчаянии, против нашей воли, приходит мудрость посредством страшной милости Бога»[92].

– Хвастун.

Сандос рассмеялся, однако, повернувшись к окну, снова перечитал отрывок. Джулиани вернулся к письменному столу и сел, ожидая, пока Сандос снова заговорит.

– Я хотел спросить: могу ли я еще какое-то время побыть здесь? – проговорил Эмилио, совершенно не собиравшийся просить ничего подобного. Он намеревался уехать отсюда. – Вы были очень терпеливы. Я не собирался навязывать себя.

– Ерунда.

Сандос не стал поворачиваться для того, чтобы посмотреть на Отца-генерала, но Джулиани заметил, как переменился его тон.

– Я не знаю, являюсь ли по-прежнему священником. Не знаю, являюсь им или нет… не знаю вообще ничего с уверенностью. Не знаю даже того, чего хочу.

– Оставайтесь так долго, как захотите.

– Спасибо. Вы были чрезвычайно терпеливы со мной, – повторил Эмилио. Подойдя к двери, он твердо взялся за ручку замка.

– Эмилио, – обратился к нему Отец-генерал голосом негромким, однако превосходно слышным в этой тишине. – Я посылаю новую группу. На Ракхат. И подумал, что вам следует это знать. Мы могли бы воспользоваться вашей помощью. В области языков.

Сандос застыл на месте.

– Слишком рано, Винс. Я даже подумать об этом не могу. Слишком рано.

– Ну конечно. Я просто подумал, что тебе следует это знать.

Винченцо Джулиани проводил Сандоса взглядом и, не осознавая собственного движения, покоряясь старой привычке, поднялся, подошел к окнам и стоял, глядя наружу, не замечая времени: на стриженую траву двора, а за ним на сложную панораму, образованную средневековыми стенами, каменными глыбами, ухоженным садом и корявыми деревьями, – сценой, сохранившейся от великой и прекрасной Античности.

Иезуиты в космосе

Послесловие к юбилейному изданию

Старая шутка. Обедают три католических священника: францисканец, доминиканец и иезуит. Внезапно гаснет свет.

– Давайте поприветствуем сестру Тьму и терпеливо дождемся, когда вернется брат Свет, – говорит францисканец.

– Бог дал нам тьму невежества, чтобы мы могли различить свет истины, – отвечает доминиканец.

Иезуит же находит фонарик и спускается вниз, чтобы проверить выключатель.

ИМЕННО ТАКОЙ ПРАКТИЧЕСКИЙ ПОДХОД напомнил иезуитам о пятисотой годовщине прибытия Колумба в Новый Свет. Сотрудники радиотелескопа Аресибо в Пуэрто-Рико собирались серьезно начать проект «Поиск внеземного разума» (SETI) 12 октября 1992 года, и, как и многие поклонники научной фантастики, я задавалась вопросом: что произойдет, если мы найдем неопровержимые доказательства существования других разумных видов во Вселенной?

А что, если бы было возможно добраться до них за одну человеческую жизнь? Кто возьмет на себя эту миссию? Для этого потребовалась бы международная организация, обладающая научным опытом, деньгами для поддержки миссии и убедительным мотивом туда отправиться. А как насчет иезуитов? Что может быть более убедительным мотивом, чем желание ученых-иезуитов познать и полюбить других детей Божьих?

Я не хотела писать эту историю – я просто хотела прочитать ее, но я не могла найти добровольцев, и одно привело к другому. Сама того не желая, я начала писать роман о Первом Контакте и иезуитах в космосе.

Перенесемся в 2013 год.

Когда было объявлено о потрясающе невероятном назначении Хорхе Марио Бергольо папой, я получила электронные письма с поздравлением от читателей со всего мира, как будто я каким-то образом предсказала вступление в должность папы Франциска. В «Детях Божьих», продолжении «Птицы малой», я создала вымышленного папу римского, который был непритязательным и доступным, но он определенно не был иезуитом. Наряду с обетами бедности, целомудрия и послушания иезуиты дают дополнительный обет отказаться от церковных почестей. Уважаемых и престарелых иезуитов иногда повышают до кардинала, но это очень редко. Так что папа-иезуит технически не был невозможен, но до Франциска я бы сказала вам, что иезуиты в космосе были гораздо более вероятны, чем иезуиты в Ватикане.

Научная фантастика должна быть правдоподобной. Реальная жизнь не является таким уж препятствием.

В 2013 году Коллегия кардиналов избрала папу-иезуита, чей предшественник не умер на своем посту, что было бы обычным сценарием, а скорее был отправлен на покой в Кастель-Гандольфо, который, если вам интересно, назван не в честь персонажа Толкина. Поверьте, я провожу много исследований для своих романов.

Папство Франциска было настолько поразительно беспрецедентным, что некоторым наиболее легковозбудимым чадам Церкви оно казалось апокалиптическим. Некоторые даже верили, что св. Малахия пророчествовал в 1143 году о папе Франциске как о последнем понтифике. Они были совершенно убеждены, что конец света близок.

Время прошло. Приближается апокалипсис. Прорицание остается непростым занятием, будь то религиозное, земное или внеземное.

Ранние авторы научной фантастики, такие как Герберт Уэллс и Артур Ч. Кларк, часто фокусировались на технологических достижениях, которые, как они ожидали, получат широкое распространение в ближайшие дни. Некоторые из их предсказаний были удивительно точными, но то, что кажется правдоподобным футуристическим в данный момент, позже может показаться печально смешным. Сэр Артур, например, возможно, и предсказывал геосинхронные спутники, но он также ожидал, что к настоящему времени у нас уже будут колонии на Луне. Мой собственный опыт предсказания будущего также неоднозначен.

Я старалась не зацикливаться на технических деталях моего вымышленного будущего, потому что персонажи книг не должны останавливаться, чтобы восхищаться вещами, которые являются обычными в их мире. Когда я писала отрывок, где София Мендес проверяет свои сообщения, эти сообщения должны были быть оставлены на телефонном автоответчике. В 1993 году я знала ровно двух человек, у которых были адреса электронной почты; в 2016 году электронная почта – это старомодно, а текст – это слово. Тем не менее можно было с уверенностью сказать, что нам всегда будут нужны способы отложить обработку некоторых сообщений до тех пор, пока это не станет удобно. «Птица малая» также подразумевает широкое использование «планшетных компьютеров», что оказалось довольно удачным решением. И когда Джордж Эдвардс задается вопросом, достаточно ли София Мендес взрослая, чтобы помнить телевидение, это было сделано в расчете на то, что ТВ-трансляции однажды будут заменены сервисами с видео по запросу.

Моим общим правилом для представления социологического будущего был принцип «колебания маятника». В 1980-х годах я наблюдала за туристами, получающими опыт своего путешествия через окуляры VHS видеокамер, чтобы потом надоедать своим родственникам. Это заставило меня предвидеть «культуру, сошедшую с ума от документирования, публичности, узконаправленной и точечной трансляции, где каждый акт общественной и частной жизни делается для аудитории». Применяя правило «колебаний маятника», моя вымышленная миссия иезуитов превратилась в тихий частный проект. Я также подозревала, что всепроникающие технологии со временем наскучат и что некоторые люди захотят вернуть достоинство ручному труду.

«Сшей ботинок, спаси мир» – как говорит Джон Кандотти. А кто-нибудь хочет крафтового пива?

Есть несколько предсказаний, которые я сделала совершенно случайно. В 1991 году астрономы подтвердили существование единственной экзопланеты. С тех пор было открыто более двух тысяч экзопланет, сильно отличающихся друг от друга, хотя мы пока не обнаружили признаков жизни ни на одной из них. Я выбрала систему альфа Центавра для вымышленной планеты просто потому, что она была ближе всего к Солнцу, что сводило к минимуму количество манипуляций с законами физики. Несмотря на то что я написала в романе, я на самом деле думала, что довольно маловероятно, что планета могла образоваться под действием гравитации трех близлежащих звезд, но я антрополог, а не астроном, Джим! Оказывается, в системе трех звезд, расположенной в двадцати двух световых годах от нас, есть планета. А в 2012 году было объявлено, что экзопланета, возможно, вращается вокруг альфы Центавра B. Это открытие оспаривалось, и мы до сих пор не слышали никакой жуткой внеземной музыки, но Ракхат не так уж невозможен, как я когда-то считала.

Есть еще и другие прогнозы, но я рада, что в них ошиблась. Я, например, ожидала наступления эры «Не спрашивай, не говори» в Соединенных Штатах. Кроме того, есть предсказания, об ошибочности которых я сожалею.

Вскоре после падения Берлинской стены в 1989 году политический экономист Фрэнсис Фукуяма, как известно, провозгласил «конец истории». Холодная война между Советским Союзом и Западом закончилась, и он верил, что либерально-капиталистическая демократия победила. Распад Советского Союза ознаменовал растущую «глобализацию» международных отношений и уменьшение масштабов конфликтов между государствами. Я не была полностью убеждена в том, что международная торговля помешает странам убивать своих клиентов; та же самая логика постоянного мира была выдвинута англичанином Норманом Эйнджеллом и немцем Вильгельмом Бельше в 1913 году, прямо перед тем, как в Европе разразился настоящий ад. Также казалось маловероятным, что стремление капитализма к монетизации каждого элемента жизни в долгосрочной перспективе окажется всеобще привлекательным.

Тем не менее, когда я начала создавать биографию Софии Мендес, в новостях появились сообщения о том, что полицейские отряды в Бразилии расстреливают беспризорных детей, словно крыс. Поэтому я придумала моральное обоснование монетизации детей: превратить их образование в товар, которым можно торговать на фондовом рынке. Это стало основой отношений между персонажами Жан-Клода Жобера и Софии.

Сегодня коммерческие школы и колледжи стали обычным явлением, а студенческие кредиты разрушают экономические надежды целого поколения американцев. Я могу только надеяться, что роман «Птица малая» не был источником недавнего предложения о создании «правовой базы, в рамках которой частные инвесторы оплачивали бы образование студента в обмен на долю в заработке студента после окончания колледжа», чтобы закон не мог «позволить студенту уйти, не заплатив» (New York Times, 20 декабря 2015 г.). Согласно этому плану, расходы на обучение небогатых обязали бы их к кабальному труду, а не стали общими государственными инвестициями в производство образованных граждан. На мой взгляд, чем скорее этот конкретный маятник качнется назад, тем лучше.

Тем временем началась коммерциализация космоса. Права собственности были распространены за пределы Земли в соответствии с Законом США о космосе 2015 года, который гласит, что любой ресурс, добытый на астероиде, становится собственностью коммерческой организации, которая его добывает. Несколько компаний по добыче полезных ископаемых на астероидах в настоящее время имеют серьезную финансовую поддержку, хотя ни одна из них фактически не начала свою деятельность. Так что в этом вопросе я немного опередила события.

Честно говоря, я не помню, что заставило меня написать «джихад грозит бомбами» в 1992 году. Очевидно, я знала слово «джихад», но в то время именно баскские сепаратисты и Ирландская республиканская армия использовали взрывчатку для продвижения своей политики в повестку дня. ИРА недавно атаковала из минометов заседание кабинета министров на Даунинг-стрит, 10, но Усама бен Ладен все еще оставался просто очень высоким, очень незаметным молодым саудовцем, сражающимся с советскими войсками на стороне афганских моджахедов. Оглядываясь назад, я подозреваю, что я уже приняла решение послать Софию Мендес в Стамбул и знала, что РПК (Рабочая партия Курдистана) Турции очень хотела иметь собственное независимое государство. Такого рода мятежи, казалось, могли перерасти в полномасштабную войну на Ближнем Востоке – предсказание, которое оказалось трагически точным, хотя конфликт начался не в Турции.

Как наглядно демонстрируют текущие события, война не угасла под ярким и жизнерадостным солнцем международной торговли, возможно, потому, что война сама по себе так восхитительно прибыльна. Никто никогда не разорялся, продавая оружие разгневанным людям, и человеческий гений массового убийства никуда не делся. Мы – вид, эволюция которого характеризовалась переходом от удобной добычи к сверххищнику. Не нужно многого, чтобы заставить нас бояться, и для слишком многих из нас это короткий шаг от страха к ярости.

* * *

ЧТО ПРИВЕЛО К ИНТЕРЕСНОМУ мысленному эксперименту: а если хищник и жертва останутся раздельными?

Чтобы разработать геологию, экологию и биологию Ракхата, я представила себе палеонтологию Земли без присутствия оппортунистических, всеядных видов приматов, которые стали самоуверенными после того, как истребили множество медведей, волков и львов. Проведя некоторое время на костылях, я узнала, насколько ограничено использование всех четырех конечностей при передвижении, поэтому первым критерием для моих инопланетян было то, что у них должны быть свободны руки. Это не проблема. Двуногость развилась у нескольких линий на Земле: гоминидов; динозавров и птиц; валлаби и кенгуру. Я работала в Австралии в 1980-х годах, и мне понравилась идея использования кенгуру в качестве физической модели для варакхати. Поверьте, если вы столкнетесь лицом к лицу со взрослым самцом красного кенгуру в пустошах, вы почувствуете совершенно определенное уважение. Они поразительно большие, с широкой мускулистой грудью и трехдюймовыми когтями. Они смотрят вам прямо в глаза, что пугает, даже когда вы знаете, что они не умнее пятифунтового мешка с песком.

Итак, где же в экологии Земли мы находим развитие интеллекта? Среди приматов, да, и осьминогов, но также и у многих форм социальных плотоядных: косаток, волков, гепардов, львов – и, вполне возможно, среди хищников в глубоком прошлом. Хищники тоже были двуногими, что привело меня к книге Дугала Диксона «The New Dinosaurus». Я продвинула его концепцию мимикрии хищника на несколько шагов дальше. Что, если хищный вид одомашнил свою добычу? Мы неоднократно проделывали это с овцами, козами, крупным рогатым скотом, лошадями и т. д. А что, если хищников разводили не только для послушания, но и для выполнения определенных задач? Здесь не так уж много натяжек. Мы вывели много различных пород собак и лошадей для наших собственных целей, даже несмотря на то, что оба эти вида оставались источником мяса.

Мой сын был очень мал, когда я писала эту историю, и он всегда хотел знать: «Инопланетяне умнее нас или менее сообразительны?» Я всегда отвечала: «Они разные». Мы производим наши инструменты, а они разводят свои.

* * *

ТЕМ НЕ МЕНЕЕ, когда я писала «Птицу малую», меня больше всего интересовали не технологические изменения и различия между группами, а преемственность на протяжении огромных промежутков времени и общие черты, которые нас объединяют. Это навело меня на мысли, что музыка и религия занимают центральное место в моей истории. Музыка и религия существовали во всех известных человеческих культурах, как в прошлом, так и в настоящем. На видовом уровне религия и музыка являются такими же диагностическими признаками Homo sapiens, как двуногость, противопоставленные большие пальцы и членораздельная речь.

Астроном Карл Саган в своем романе «Контакт» заставил инопланетян общаться с помощью простых чисел, а антрополог Мэри Дориа Расселл не стала бы даже переходить улицу, чтобы встретить кого-то, кто общается с помощью простых чисел. Каждому свое, но мне показалось, что музыка окажет немедленное эмоциональное воздействие, которое вполне может увлечь нас через огромные расстояния. Флейтам сорок три тысячи лет, и независимо от того, насколько совершенны наши технологии, я верю, что музыка – явление, которое Урсула Ле Гуин очаровательно определила как «игру с высотой звука, тоном и временем», – всегда будет привлекать нас.

И у каждого поколения людей всегда будут фундаментальные экзистенциальные вопросы, на которые им предстоит ответить. За что стоит умереть, ради чего стоит жить и почему? Что я должна научить своего ребенка ценить, а чего избегать и почему? Что мне должны другие и чем я обязана другим и почему? Каждая человеческая культура дает свой набор ответов на эти вопросы, но божество почти всегда кроется в вопросе «почему?».

Конечно, не каждый человек – музыкант; не каждый человек верит в невидимых духов, которые влияют на человеческую судьбу. Некоторые из нас глухи к звукам. Некоторые из нас атеисты. Люди могут быть набожными, легкомысленными, скептически настроенными, циничными, безразличными или враждебно относиться к религии. Факт остается фактом: человеческие культуры всегда предоставляют нам Божественное «почему» для рассмотрения.

* * *

МЫ НАЧАЛИ ПРИБЛИЖАТЬСЯ к тем датам, которые казались такими далекими, когда я начинала писать «Птицу малую». За двадцать лет, прошедших с момента ее публикации, произошли огромные культурные и технологические изменения, а моя собственная жизнь длится еще дольше.

В 1950 году я родилась в семье, которая ожидала, согласно культурным стереотипам, что девушка должна выйти замуж молодой и должна начать рожать детей рано и часто. В те дни все еще было вполне приемлемо говорить, что обучение американских женщин после окончания средней школы бессмысленно. Но жизни отдельных людей иногда решающим образом меняются одномоментно; для меня этот момент наступил в пятнадцать лет. Во время каникул в 1965 году археолог из Чикагского музея естественной истории Филд дал мне подержать каменный инструмент, которому было сто тысяч лет, плюс-минус тридцать тысячелетий. Мой большой палец уперся в углубление, скорее ощутимое, чем видимое. Мой указательный палец удобно обхватил тыльную сторону лезвия скребка. В это мгновение установилась связь. Рука неандертальской женщины когда-то была там, где была моя, и я уже никогда не буду прежней.

Вот так и рождаются палеоантропологи. Заимствуя выразительную фразу Орсона Скотта Карда, мы говорим от имени мертвых – практикуем в самой романтичной из научных дисциплин. Мы являемся экспертами в том, что могут сказать нам зубы и кости. Мы часто можем определить пол, рост, возраст на момент смерти, диагностировать заболевания, привычные занятия, диету и семейные отношения, используя морфологию зубов и скелета, с помощью формул регрессии, сканирующей электронной микроскопии, изотопного анализа и ДНК. Тысячи ископаемых гоминидов были извлечены на свет палеоантропологами. Каждый экземпляр для нас индивидуальная личность.

У них есть номера и латинские биномы, из-за которых мы бесконечно спорим, но у них также есть прозвища. Их лица для нас такие же характерные и узнаваемые, как у наших ныне живущих друзей, и у каждого из них есть своя история о борьбе и голоде, о родстве и заботе. Этот человек ел в основном рыбу, был левшой, сильно хромал. У той был ужасный кариес, и, должно быть, она была несчастна в течение многих лет перед смертью. Еще один потерял предплечье в молодости, но дожил до глубокой старости: кто-то, должно быть, ухаживал за ним во время тяжелой травмы.

«Мне было четыре года, когда я умер, – однажды сказал мне неандерталец. – Ты видела много детей моего возраста, не так ли? В основном мы умирали весной после суровой зимы. Ты же знаешь, как все проголодались в это время года. К тому времени у моей матери родился еще один ребенок. Я умер, потому что был слишком маленьким, чтобы постоять за себя, и слишком большим, чтобы меня кормили грудью». Конечно, я не сообщала об этом «разговоре» в American Journal of Physical Anthropology, когда была опубликована моя статья об «Энгис 2»[93], но правда в том, что я установила эмоциональную связь через пять тысяч поколений с давно умершим ребенком и матерью, которая его родила. Я хотела говорить от их имени. Я хотела рассказать их историю.

Это временной горизонт, который я привнесла с собой в научную фантастику, которая в конце концов является самым древним видом повествования. Люди всегда размышляли об инопланетных существах, но в прошлом мы называли их кентаврами и нимфами, эльфами и гоблинами, ангелами и демонами. Все подобные истории – о том, что значит быть человеком в большой, пугающей и прекрасной Вселенной. В основе религии, в основе антропологии и в основе научной фантастики лежат схожие проблемы, хотя существуют различия в типах историй, которые мы рассказываем, и в выводах, к которым мы приходим.

Теперь я знаю, что многие люди считают, что религия и наука – это противоположности, но для меня религия очень похожа на музыку. Никто не станет спорить, что музыка – это противоположность науке. Никто не станет спрашивать, является ли музыка более правдивой, чем наука, или наука более точна, чем музыка. Эти сравнения бессмысленны. Никто не ожидает, что музыкант отвергнет науку из-за того, что она не является временной последовательностью тонов, и никто не ожидает, что ученый отвергнет музыку просто потому, что музыка – это не набор эмпирических фактов, организованных в теорию, которая генерирует проверяемые гипотезы.

Представьте себе геолога, изучающего произведение греческой скульптуры, который сразу осознает происхождение мрамора, мастерство скульптора и древнее стремление человека к бессмертию. Изучая религию, я осознаю мир природы, человеческое мастерство, применяемое к природе, и кое-что еще, одновременно неуловимое и непреходящее: человеческую тоску по Божественному, независимо от того, существует ли Божественное, чтобы заботиться о нем или отвечать за него.

Есть величие в этике Маймонида, симфониях Бетховена и научных наблюдениях Дарвина. Нам не нужно выбирать один вид величия, отказываясь от всех остальных. Поэт Иосиф Бродский однажды сказал: «Со времен Галилея космос был достоянием как телескопов, так и молитв». В науке на все разумно сформулированные вопросы, по крайней мере потенциально, можно ответить, в то время как ответы на вопросы веры по самому их определению непознаваемы. С помощью «Птицы малой» я надеялась показать, что оба вида вопросов заслуживают того, чтобы их задавать, и над ними стоит глубоко задуматься.

М. Д. Р.

Благодарности

КАК УЧЕНЫЙ, Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ неловко без сносок и огромной библиографии; даже будучи романистом, я считаю, что несколько источников из сотен использованных должны быть названы. Hunger of Memory Ричарда Родригеса научил меня тому, что чувствуют мальчики в школе. Великолепная книга Алена Корбена Le Miasme et la jonquille послужила источником вдохновения для ранней поэзии рештари. Также благодарю мисс Айвинс и ее Molly Ivins Can’t Say That, Can She? за представление о техасцах, черепахах и броненосцах. Идея подражания хищникам взята из книги Дугала Диксона The New Dinosaurs: An Alternative Evolution, как и змеиная шея, которую я нахожу слишком очаровательной, чтобы ее не использовать. Момент озарения Эмилио в последней главе проистекает из теологии Артура Авраама Грина в книге Seek My Face, Speak My Name. Наконец, «Птица малая» – одна большая благодарность Дороти Даннетт за ее великолепный цикл романов «Хроники Лаймонда».

Спасибо также моей матери, Луизе Дьюинг Дориа, чья сентенция «Просто сделай это»[94] появилась задолго до рекламы кроссовок, и моему отцу, Ричарду Дориа, который всегда относился ко мне серьезно. Маура Кирби поверила в эту книгу задолго до меня. Дон Расселл вытащил меня из сюжетных ям, разработал дизайн «Стеллы Марис» и является источником чувства юмора Эмилио. Мэри Дьюинг научила меня писать; наша пятнадцатилетняя переписка была моим ученичеством. Мэри также прочитала все черновики этой книги и всегда находила способ улучшить каждый из них. Многие друзья помогли мне улучшить рукопись; я благодарю Томаша и Марию Рыбак, Вивиан Сингер и Дженнифер Такер, в частности за критические замечания в критические моменты. Чарльз Нельсон и Хелен Фиоре были важнейшими связующими звеньями в мире издательского дела. Стенли Шмидт подбодрил меня и дал бесценный совет; Мэри Фиоре сделала то же самое, а затем открыла двери, которые привели к Дженнифер Макглашан, Мириам Годерих и моему непобедимому агенту Джейн Дистел. И я всегда буду благодарна Дэвиду Розенталю из Villard и Леоне Невлер из Ivy-Fawcett за их поддержку и веру в эту книгу. И я падаю в ноги и целую коллективный подол сотрудников Villard, которые очень усердно работали над этой книгой и милостиво переносили беспокойство нового автора. Отец Рэй Бако из Общества Иисуса вычитал окончательный вариант «Птицы малой» и сам является доказательством того, что существуют настоящие иезуиты, такие же экстравагантно забавные и явно хорошие, как те парни, которых я придумала. Он не несет ответственности за любое оставшееся искажение иезуитской жизни – я автор, и я выше его по рангу. Спасибо также дамам из Благородного отделения библиотеки Кливленд-Хайтс, которые привезли тонну справочных изданий.

Последняя благодарность Дону и нашему сыну Дэниелу, которые почти никогда не жаловались на все то время, внимание и любовь, которые я расточала вымышленным персонажам, когда мои самые дорогие реальные люди были прямо внизу. Спасибо, ребята. Вы самые лучшие.

М. Д. Р.

Сноски

1

Без покровительства которых эта книга не увидела бы свет (лат.).

2

Курицу с рисом (исп.).

3

Жареный лук (исп.).

4

Да, мамочка (исп.).

5

Лагуна Чуук (ранее атолл Трук) – атолл в центральной части Тихого океана примерно в 1800 километрах к северо-востоку от Новой Гвинеи, часть штата Чуук в составе Федеративных Штатов Микронезии.

6

Чуукезский язык – язык малайско-полинезийской группы, на нем общаются 50 % населения Микронезии.

7

Университет Джона Кэрролла – частный иезуитский университет в Юниверсити-Хайтс, штат Огайо.

8

Легкие, четкие (исп.).

9

Мягкие, не жесткие (исп.).

10

Сизар Роберт Ромеро – американский актер, певец и танцор. Получил наибольшую известность благодаря роли Джокера в телесериале 1960-х годов «Бэтмен».

11

Боже мой, треска! И асопао (густой суп из мяса, риса и фасоли). С гренками (исп.).

12

Темблеке (сладкое блюдо из молока, кокосового ореха, сахара и риса; закусочная; йаутия (корнеплод); тамариллоc (плод томатного дерева) (исп.).

13

Программы Двенадцати шагов представляют собой организации взаимопомощи с целью выздоровления от наркотических и поведенческих зависимостей. Нечто вроде общества анонимных алкоголиков.

14

ИЛЛИАК IV – суперкомпьютер, построен в 1965 году Университетом Иллинойса для НАСА, с быстродействием до миллиарда операций в секунду.

15

Кейс-Вестерн-Резерв университет – частный исследовательский университет в Кливленде, штат Огайо, США. По версиям различных рейтингов входит в число 200–250 лучших университетов мира.

16

Бо Бриджес – американский актер, неоднократный обладатель премий «Золотой глобус» и «Эмми».

17

«Духовные Упражнения» – комплекс размышлений и молитв, составленный в 1522–1524 годах испанским священником Игнатием Лойолой, теологом и основателем Общества Иисуса, рассчитанный на 28–30 дней, помогающий стремящимся к духовному совершенству укрепить свою веру. Не утратил своей актуальности и по сей день.

18

Кармелиты – общее название католических нищенствующих монашеских орденов и конгрегаций, исторически связанных с традициями латинского монастыря отшельников на горе Кармил (Кармель), основанного в конце XII – начале XIII в. Все кармелиты обязаны полностью или частично соблюдать устав патриарха Иерусалимского и католического святого Альберта. Для кармелитов характерно особое почитание Пресвятой Богородицы и пророка Илии.

19

Трапписты (официально – Орден цистерцианцев строгого соблюдения) – католический монашеский орден, ответвление цистерцианского ордена, основанный в 1664 году А.-Ж. Ле Бутилье Де Рансе, первоначально коммендатором, с 1662 года аббатом цистерцианского монастыря в Ла-Траппe во Франции (откуда и название), как реформистское движение, в ответ на послабление правил и высокий уровень коррупции в других цистерцианских монастырях. Женская ветвь ордена была основана Луизой, принцессой де Конде. Монахи некоторых северных монастырей зарабатывали на жизнь изготовлением ликеров, а в Бельгии – известного пива. Другие монастыри производили сыр, хлеб, одежду и гробы.

20

Харизматики – движение внутри христианства, появившееся в ХХ веке в основном среди протестантских общин, но также получившее распространение среди католиков, провозглашающее, что в его деятельности в соответствии с Писанием (1 Кор. 12:7–10) проявляются Дары Святого Духа: исцеление, пророчество, различение духов, чудотворение, говорение языками.

21

Евангелие от Матфея (Мф. 25:35–40).

22

Колледж Ле Мойн – частный иезуитский колледж в Сиракузах. Основан Обществом Иисуса в 1946 году и назван в честь миссионера-иезуита Саймона Ле Мойна.

23

Да будет воля не моя, но Твоя (лат.).

24

Болита (исп. мячик) – разновидность лотереи, популярной в конце XIX – начале XX века на Кубе и во Флориде среди трудящихся испанского, итальянского и негритянского происхождения. В мешочек помещаются 100 пронумерованных шариков, ставки, весьма небольшие, делаются на номер вынутого шарика.

25

Лямблиоз (жиардиаз) – заболевание, вызываемое простейшими – лямблиями, паразитирующими в двенадцатиперстной кишке и начальном отделе тонкого кишечника.

26

Таино – собирательное обозначение ряда аравакских племен, населявших к моменту открытия Америки острова Гаити, Пуэрто-Рико, Куба, Ямайка, Багамские острова и ряд северных Малых Антильских островов до острова Гваделупа на юго-востоке. Среди них различаются классические таино на Гаити, Пуэрто-Рико и востоке Кубы, западные таино в средней части Кубы, на крайнем юго-западе Гаити, на Ямайке и Багамских островах и восточные таино на северных Малых Антильских островах.

27

Маймонид (1135–1204), известный в еврейских источниках как Рамбам (акроним от ивр. «рабейну Моше бен Маймон» – наш учитель Моисей сын Маймона), – крупнейший раввинистический авторитет и кодификатор Галахи, философ, ученый и врач; самый прославленный ученый постталмудической эпохи.

28

Ладино (сефардский или иудео-испанский) – разговорный и письменный язык евреев испанского происхождения.

29

«Мировая серия» – решающая серия игр в сезоне Главной лиги бейсбола, право играть в которой сейчас имеют лучшие команды Американской и Национальной лиги.

30

Кибитцер – наблюдатель (карточный термин; от нем.: kiebitzen – подглядывать, вмешиваться в чужую игру) (Прим. ред.)

31

Рош Хашана – еврейский Новый год, который празднуют два дня подряд в новолуние осеннего месяца тишрей (тишри) по еврейскому календарю (приходится на сентябрь или октябрь).

32

Строчка из песни Джанет Макдональд (1903–1965), американской актрисы и певицы, наиболее известной по своим ролям в музыкальных фильмах 1930-х годов вместе с Морисом Шевалье.

33

Сеньорита. Очень рад. К вашим услугам (исп.).

34

Молодыми кукурузными початками (исп.).

35

Тряпичный Энди – «брат» Тряпичной Энни, тряпичной куклы, придуманной в 1915 году писателем и художником Джимми Грюэллом.

36

Арета Луиза Франклин (1942–2018) – американская певица в стилях ритм-энд-блюз, соул и госпел. Наибольшего успеха достигла во 2-й половине 1960-х и начале 1970-х гг.

37

Торазин (также аминазин, хлорпромазин) – антипсихотик, препарат для снятия психомоторного возбуждения при шизофрении и других психических заболеваниях.

38

Голдстоунский комплекс дальней космической связи, или обсерватория Голдстоун, спутниковая наземная станция. Расположен в пустыне Мохаве возле Барстоу, Калифорния. Управляется Лабораторией реактивного движения НАСА, его основная цель – отслеживать космические миссии и связываться с ними.

39

Карл Эдвард Саган (1934–1996) – американский астроном, астрофизик и выдающийся популяризатор науки, пионер в области экзобиологии: дал толчок развитию проекта по поиску внеземного разума SETI.

40

Тертианство – третья, низшая стадия членства в монашеском ордене, на относящихся к этой категории людей правила устава этого ордена распространяются не полностью.

41

Евангелие от Марка (Мк, 9:24).

42

Ригатони – популярный вид итальянской трубчатой пасты с ребристой поверхностью.

43

Мы безумны Христа ради (1 Кор. 4:10).

44

Отец Гвидо Сардуччи – вымышленный персонаж, созданный американским комиком Доном Новелло: постоянно курящий священник в тонированных очках, который работает в Соединенных Штатах обозревателем сплетен и рок-критиком Ватиканской газеты L'Osservatore Romano.

45

Фраза из сериала «Стар Трек» («Звездный путь»).

46

Оззи (англ. aussie) – от слова «австралийцы» (англ. Australians).

47

Падре, вас хотят повидать (ит.).

48

…тут человек, который хочет вас видеть (ит.).

49

Это дело, падре! Очень хорошо! (ит.)

50

Не узнаешь меня (исп.).

51

Недоумка (исп.).

52

Книга пророка Иеремии (Иер. 20:9).

53

Святой Исаак Жог (1607–1646) – католический священник-иезуит, миссионер и мученик, замученный канадскими индейцами, отрубившими ему несколько пальцев.

54

«Молодой Франкенштейн» – американская пародийная комедия 1974 года, обыгрывающая сюжеты и стандартные ситуации классических черно-белых фильмов ужасов.

55

Шекспир. Гамлет. Перевод Б. Пастернака.

56

«Так хочет Бог» (лат.) – клич христиан во время провозглашения Первого Крестового похода римским папой Урбаном II на Клермонском соборе в 1095 году, и также боевой клич Готфрида Бульонского и его крестоносцев.

57

Мэри Мартин – американская актриса и певица, четырежды становившаяся обладательницей театральной премии «Тони», исполнительница роли Питера Пэна в фильме 1954 года.

58

Карл Молден, псевдоним серба Младена Джёрдже Секуловича, (1912–2009) – американский актер, обладатель премий «Оскар» и «Эмми». За свою карьеру, длившуюся свыше 70 лет, снялся более чем в 70 фильмах, среди которых классика американского кино – «Трамвай „Желание“».

59

Подразумевается Богородица, Владычица Морей, а иногда так называют и Марию Магдалину.

60

Хамфри Дефорест Богарт (1899–1957) – американский киноактер, названный Американским институтом киноискусства лучшим актером в истории американского кино.

61

Флеш (в покере) – все или несколько карт одной масти на руках.

62

Стрит (в покере) – комбинация карт, идущих по старшинству непосредственно одна за другой, необязательно одной масти.

63

Кит Ричардс – британский гитарист и автор песен группы Rolling Stones.

64

Матерь моего сердца (исп.).

65

Сын души моей (исп.).

66

Франциск Ксаверий (Франсиско Хавьер, 1506–1552) – баск, католический святой и миссионер, один из основателей Общества Иисуса, первый католический миссионер в Японии.

67

Маттео Риччи (китайское имя – Ли Ма-доу, 1552–1610) – итальянский миссионер-иезуит, математик, астроном, картограф и переводчик, который провел последние тридцать лет своей жизни в Китае, положив начало иезуитской миссии в Пекине.

68

Книга пророка Исаии (Ис. 55:8)

69

Святая Вероника – согласно преданию, женщина, исцеленная Христом от кровотечения, обтерла платом лицо Господа на крестном пути; и лик Его отпечатался на плате, став прообразом для всех икон «Нерукотворного Образа».

70

Имеется в виду сверхлегкий самолетик.

71

Анасази – доисторическая индейская культура, существовавшая на юго-западе США.

72

Малышка (исп.).

73

Гикýйю, или кикуйу, – народ, живущий в центральной части Кении, численностью более 6 млн человек. Говорят на языке, являющемся частью группы банту из бенуэ-конголезской семьи.

74

Евангелие от Матфея (Мф. 7:13).

75

Книга Бытия (Быт. 2:17).

76

О вкусах не спорят (лат.).

77

Падре… Вам плохо? (исп.)

78

Ничего (фр.).

79

Закон Мерфи – шутливый философский принцип: «Если что-то может пойти не так, оно и пойдет не так» (англ. Anything that can go wrong will go wrong).

80

Bacalaitos fritos – род оладий из трески, блюдо пуэрториканской кулинарии.

81

Ущелье Олдувай – место, где были найдены ископаемые останки одного из ранних гоминид, «человека-щелкунчика», или Australopithecus boisei, возраст которого 1,8 миллиона лет. Представляет собой 40-километровую расщелину, идущую вдоль равнин Серенгети в 20 км к западу от кратера Нгоронгоро, в заповеднике Нгоронгоро. Глубина ущелья составляет около 100 м, чем оно несколько напоминает место обитания ВаКашани.

82

«Лючия де Ламмермур» – опера Гаэтано Доницетти.

83

5150 – седьмой студийный альбом американской рок-группы Van Halen, изданный в 1986 году на лейбле Warner Bros.

84

«Принцесса-невеста» – популярный американский приключенческий комедийно-романтический фильм 1987 года, снятый режиссером Робом Райнером по мотивам одноименного романа американского писателя Уильяма Голдмана. Сценарий к фильму написан самим Голдманом.

85

«Детеныши» – имеется в виду «Чикаго Кабс» (Chicago Cubs, «Чикагские детеныши») – старый профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Центральном дивизионе Национальной лиги бейсбола, ставший известным благодаря самой продолжительной паузе между победами в чемпионате: 108 лет между победами в 1908 и 2016 годах.

86

Амиши (амманиты) – религиозная меннонитская (меннониты – одна из протестантских деноминаций, исповедующая идеи неприменения силы и непротивленчества, возникла в 1530-е годы в ходе реформационного движения в Нидерландах) секта последователей Якова Аммана (1644 – между 1712 и 1730) – меннонитский идеолог и лидер в Эльзасе; живут в США, ведут утрированно простой сельский образ жизни.

87

Миром правит промедление (лат.).

88

Претцель – сухие, посыпанные солью крендельки.

89

Билл Косби – американский режиссер, продюсер, сценарист, музыкант и политический деятель. Прославился в 1960-х годах участием в сериале «Я – шпион».

90

Побыть с тобой или останешься один? Я всегда одинок (исп.).

91

Romanità – (древне) римский дух/характер (ит.)

92

Версия строфы из трагедии Эсхила «Агамемнон», принадлежащая Роберту Ф. Кеннеди; он привел эти строки в своей речи сразу после убийства Мартина Лютера Кинга-младшего 4 апреля 1968 года.

93

Engis 2 – свод черепа и фрагменты верхней и нижней челюсти двух-трехлетнего ребенка-неандертальца, обнаруженные в 1829 году голландским врачом и натуралистом Филиппом-Шарлем Шмерлингом в пещерах его имени.

94

«Просто сделай это» («Just Do It») – знаменитый слоган рекламной кампании кроссовок фирмы Nike.

Content

Мэри Дориа Расселл
Птица малая

Пролог

Глава 1 Рим

Глава 2 Радиотелескоп Аресибо, Пуэрто-Рико

Глава 3 Рим

Глава 4 Аресибо, Пуэрто-Рико

Глава 5 Кливленд, Огайо

Глава 6 Рим и Неаполь

Глава 7 Кливленд и Сан-Хуан

Глава 8 Аресибо

Глава 9 Неаполь

Глава 10 Сан-Хуан, Пуэрто-Рико

Глава 11 Аресибо, Пуэрто-Рико

Глава 12 Земля

Глава 13 Земля

Глава 14 Неаполь

Глава 15 Солнечная система

Глава 16 «Стелла Марис»

Глава 17 Неаполь

Глава 18 «Стелла Марис»

Глава 19 Посадка на Ракхат

Глава 20 Неаполь

Глава 21 Ракхат

Глава 22 Неаполь

Глава 23 Город Гайжур

Глава 24 Деревня Кашан. Город Гайжур

Глава 25 Неаполь

Глава 26 Деревня Кашан и большой южный лес

Глава 27 Неаполь

Глава 28 Деревня Кашан

Глава 29 Кашан и Гайжур

Глава 30 Неаполь

Глава 31 Неаполь

Иезуиты в космосе Послесловие к юбилейному изданию

Благодарности

Сноски