Анна Константиновна Одинцова

Серая мать

© Одинцова А. К., текст, 2024

© Бигаева Д. Ю., обложка, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Задолго до

Ты должен.

Иначе не спасешься.

Ты ведь знаешь это.

Да, Анатолий Сергеевич знал. И потому протянул ей свою ношу. Жадные серые пальцы сжали плечи Светика и почти без усилия забрали трехлетнюю дочь у него из рук. Горящие ладони все еще чувствовали изгибы исхудавшего детского тела. Складочки давно не стиранной одежды словно отпечатались на коже. Жгли. Призывали действовать.

Но все, что он мог, – это склонить голову и бухнуться коленями в песок посреди полумрака пещеры, полной выступов и сводчатых впадин. Пасмурный оловянный свет, сочащийся от входа, тек над песчаными волнами, наполняя тенями большие и малые каверны, касался жесткой чешуйчатой кожи существа напротив.

Серая Мать – так она себя называла. Анатолий Сергеевич не знал почему. О ее детях он тоже ничего не знал. Не хотел знать. Догадывался только, что они есть, раз она – Мать. Может, потому она и забрала Светика? У ребенка ведь должна быть мать… Или уже есть? Или…

Мысли путались. От них болела голова и делалось страшно. Именно от них, от мыслей. Ему вдруг отчаянно захотелось убежать. Вырвать Светика из этих серых лап, прижать к себе и бежать куда глаза глядят, чем дальше, тем лучше!

Но, даже сгорбившись, уродливая Серая Мать возвышалась над взрослым мужчиной почти на полметра. Ему, разбитому, ослабевшему от голода, побег не по силам. Он не смог бы. Он откуда-то знал, что справиться с ней невозможно.

– Толенька, не надо! – умоляла Маша, червем извиваясь в пылящем от каждого движения песке. – Толенька, я прошу тебя! Толенькааа…

Кричать и плакать – вот все, что оставалось сейчас его жене. Серая Мать велела связать ее, и Анатолий Сергеевич подчинился. Запястья Маши он стянул ремнем, вытащенным из мятых брюк, а ноги – своей засаленной, истрепавшейся рубашкой. Ничего другого у него с собой не было. Серая Мать не приказала ему захватить что-то с собой. Просто распорядилась привести их сюда, в Колыбель. Сказала, что он сможет спастись, если приведет их. А он очень хотел спастись. Больше всего на свете. Он думал об этом каждый час, каждую минуту, с тех пор как оказался здесь. И Серая Мать пообещала ему это.

Теперь ее рука, длинная и узловатая, как ветка старого дерева, прижимала Светика к килевидной груди. Дочка свисала безвольной куклой, и от этого зрелища что-то опять рвалось внутри у Анатолия Сергеевича, но уже так глубоко, что он едва ощущал это. На поверхности все было спокойно. Ладони остыли. Он не должен был бояться за Светика. Она наверняка сейчас видит сны. Серая Мать умеет вызывать хорошие сны.

Большая голова с выпуклыми бельмами глаз повернулась в сторону кричащей и бьющейся в пыли Маши. Вторая рука коснулась жены. Ладонь с шестью паучьими пальцами проползла вверх по плечу и впилась в растрепанные, много дней не мытые волосы, обхватив голову почти целиком.

Крик оборвался на полуслове. Лицо Маши разгладилось, глаза закатились, и вся она как-то обмякла, тоже превратившись в куклу. Серая Мать склонилась к ней. Тонкие веки прикрыли глаза цвета вареной рыбы. Десятки отверстий раскрылись и затрепетали под ними, сделав лицо Серой Матери похожим на ноздреватый метеорит.

Анатолий Сергеевич задержал дыхание, когда Маша снова распахнула глаза. Запавшие, с черными дырами расширенных зрачков, они смотрели мимо него, мимо Серой Матери, мимо всего, на что здесь можно было смотреть. Маша видела что-то свое, и ее новый вопль прозвучал особенно страшно, почти добравшись до живой мякоти, прикрытой искусственной прохладной пленкой спокойствия.

Забудь.

Почти, но все-таки не добравшись.

Ощущение раздираемого на клочки сердца настолько притупилось, что Анатолий Сергеевич практически не чувствовал его. А раз не чувствовал, то было ли оно вообще?

Забудь.

Нет, конечно же, нет. Ничего не было.

– Теперь я спасусь? – полушепотом выдавил он, осмелившись поднять взгляд на Серую Мать.

Мертвые глаза открылись и уставились на него. Длинная рука, отпустив глухо воющую Машу, указала на выход.

Спасайся.

И тогда он, оскальзываясь на сыпучем песке, поспешил наружу: то на четвереньках, то, горбато пригнувшись, на двух ногах. Выбравшись из Колыбели, Анатолий Сергеевич бросился прочь.

Какой-то ком в кармане спадающих без ремня брюк мешал ему бежать. Не останавливаясь, он выдернул его из кармана и отшвырнул в сторону, а затем нырнул в пропитавший все вокруг туман. Розовая собачка – любимая игрушка Светика – осталась валяться в пыли посреди серой пустоши.

Анатолий Сергеевич бежал все дальше и дальше, увязая ботинками в песке цвета пепла и обливаясь холодным потом. Он бежал прочь от Колыбели, от Серой Матери, от самого себя.

И тем спасся.

Накануне

1

– Пошел вон отсюда! – непривычные, злые слова срывались с языка через силу.

Ничего подобного Олеся Полунина никогда раньше не произносила. К двадцати двум годам она, воспитанная флегматичными родителями и интеллигентным дедушкой, и голос-то толком повышать не научилась, но сейчас…

Сейчас все шло наперекосяк. Катилось под откос. Старая двушка, где предыдущие хозяева сделали перепланировку, из безопасного угла превратилась в поле боя.

– Это моя квартира! И ты здесь больше не живешь! – Непривычный к крику голос Олеси подрагивал.

Эта дрожь исходила из глубины груди, где по-птичьи неистово трепыхалось сердце, и распространялась по всему телу. Особенно сильно она ощущалась в руках и ногах. Казалось, сделай Олеся хоть полшага вперед, и трясущиеся ноги сразу подломятся, не выдержав тяжести тела.

Но отступать было нельзя. Она и так постоянно отступала. Молчала, оправдывалась перед самой собой, глушила тревогу поиском «позитивных» моментов. Хватит! Если снова смолчать, как обычно, то… Все. Дальше будет еще хуже.

И потому Олеся держалась. Стиснув руки в кулаки (не будь ее ногти коротко подстрижены – впились бы в ладони до крови), она застыла на границе маленькой кухни, совмещенной с гостиной, где сейчас царил мерзкий, устроенный чужими людьми беспорядок. Ворот любимого джемпера душил, челюсти были сжаты почти до боли. Родители вложили дедушкино наследство в покупку этой квартиры, и превращать ее в притон она не позволит!

Возле дивана, обитого искусственной кожей, переминался с ноги на ногу долговязый Вася. В воздухе витал сладковатый запах травки и какой-то еще, более резкий. Набитый продуктами пакет оседал, привалившись к стене в коридоре – там, где Олеся выпустила его из рук. Она собиралась приготовить запеканку на ужин, но теперь это не имело значения.

– Собирай свои вещи и уходи!

Кровь стучала в висках, щеки пылали, выбившаяся из-под заколки рыжая прядь щекотала ухо, но сейчас Олесе было все равно, как она выглядит. Она хотела лишь одного: отстоять свой дом.

– Котенок, ну ты чего? – Вася протянул к ней тощие, сплошь забитые татуировками руки. Выразительное лицо сложилось в заискивающую гримасу, мутноватые глаза настойчиво ловили Олесин взгляд.

И как она раньше всего этого не замечала? Замечала, конечно замечала! Но как могла не придавать этому значения? Как ей вообще могли нравиться эти клешни в наколках, эти дикие наркоманские глаза? Наивная идиотка! Повелась на смазливое киношное лицо и пустые обещания!

– Собирайся и уходи!

– Котенок, ну не горячись… Ребят я выставил. Да, был неправ. Но зачем вот так-то?

Ребята – дрищ с красными дредами, развалившийся на ее диване прямо в ботинках, и две размалеванные девицы с пирсингом – действительно уже ушли. Ушли сразу после того, как Олеся, вернувшаяся с учебы пораньше, пригрозила вызвать полицию.

Теперь угрозу пришлось повторить.

– Если ты сейчас же не соберешь вещи и не уйдешь отсюда, я правда позвоню в полицию! – Правой рукой она выдернула смартфон из кармана куртки, которую так и не успела снять. – Это не твоя квартира! Ты здесь не прописан! Ты… Ты мне никто! – Напряженные голосовые связки гудели в горле, и собственный голос напоминал Олесе ворчание рассерженной собаки. По краям поля зрения напирало что-то темное, напоминающее ту самую черноту.

«Только не сейчас, пожалуйста. Только не сейчас».

– Так, все ясно с тобой. – Лицо Васи разгладилось, приняв то презрительно-отрешенное выражение, которое и придавало ему сходство с известным актером. – Ты тут давай успокаивайся, а я пойду покурю.

– Нет!

Будто не замечая ее, Вася привычным жестом откинул назад модно подстриженные волосы, в последнее время сильно отросшие и засаленные, и двинулся в прихожую.

– Нет, – твердо повторила Олеся ему в спину. – Ты свалишь сейчас. С вещами.

– Да с хера ли? – Вася резко повернулся к ней. – Ты че, совсем с катушек слетела? Ты меня за кого вообще держишь? Че, власть почувствовала?

Лицо, казавшееся раньше таким привлекательным, злобно искривилось. Не отрывая от девушки тяжелого взгляда, Вася шагнул к ней.

Олеся не успела понять, как оказалась возле кухонной столешницы. Вместо телефона во взмокшей ладони был зажат нож. На периферии зрения все утопало в подступающей черноте. Пространство превратилось в темный тоннель, в конце которого стоял Вася.

«Не сейчас, – мысленно приказала себе Олеся. – Пусть я упаду после. Не сейчас». Иногда это срабатывало, и приступ отступал. Иногда – нет.

– Ты. Здесь. Больше. Не живешь, – отчеканила она, с трудом проталкивая слова сквозь одеревеневшее горло.

Воздуха не хватало, внутренняя дрожь колотила все сильнее. Удивительно, что Вася этого не замечал. Если бы он сделал еще шаг, если бы все же попытался ее ударить… Вряд ли Олеся пустила бы в ход нож. Нет, точно не пустила бы. Она никогда не смогла бы сделать такое.

Но Вася не попытался.

Вместо этого он вдруг отвел взгляд и отступил назад. Процедил сквозь зубы:

– Больная! – и двинулся к встроенному шкафу. Распахнул дверцы – резко, так что одна из них хрустнула петлями. Не обращая внимания на посыпавшиеся вещи, выдернул с нижней полки спортивную сумку.

Продолжая сжимать в онемевшем кулаке нож, Олеся как во сне наблюдала за его перемещениями по квартире. Чернота, застилающая взор, понемногу рассеивалась. Безжалостно переворачивая и роняя ее вещи, Вася сгребал в сумку свои пожитки, накопившиеся за три месяца совместной жизни.

Когда он направился к выходу, Олеся пошла следом.

– Ключи, – выдохнула она, едва узнав собственный голос.

Уже взявшись за дверную ручку, Вася обернулся. Запустил руку в карман куртки.

– На, сука!

Олеся запоздало отшатнулась, и с силой брошенная связка оцарапала щеку.

Когда дверь за бывшим парнем захлопнулась, в квартире повисла тяжелая тишина. Она давила на уши невидимым куполом, наполняла шумом радиопомех опустевшую голову. Заметив, что до сих пор сжимает в кулаке нож, Олеся отбросила его в сторону, словно мерзкую многоножку. Нож стукнулся об пол, блестящее лезвие вспыхнуло отраженным светом лампы так ярко, что пришлось отвести глаза.

Взгляд упал на пару кроссовок в углу за дверью. Его кроссовок. Остатки адреналина выплеснулись в кровь, разогнали по телу новую волну жара.

Схватив первый попавшийся пакет, Олеся запихала в него кроссовки, а затем бросилась в ванную. Вася не стал туда заходить, и теперь она сама швыряла в пакет его вещи: станок и гель для бритья, зубную щетку, дезодорант, шампунь, оставшиеся на батарее носки…

С пакетом в руках она выскочила в подъезд. Вызвала лифт, лихорадочно тыкая в кнопку.

Когда Олеся выбежала во двор, Васина «лада» с тонированными стеклами уже тронулась с места.

– И это забери! – Срывающийся выкрик больше не напоминал рычание.

Олеся неуклюже швырнула пакет вслед удаляющейся машине, и тот, несколько раз перевернувшись в воздухе, шлепнулся в лужу посреди дороги. Две мамаши с колясками, остановившиеся у детской площадки в центре двора, окинули Олесю долгим взглядом.

Вася, разумеется, не стал останавливаться.

«Да и черт с ним! Пусть катится!»

Олеся потащилась обратно в подъезд. В размокших тапочках хлюпало. Всплеск агрессии отнял все силы. На глазах закипали слезы.

Но она все-таки не упала.

Первый припадок случился, когда Олесе было четыре года. Родители и дедушка рассказывали, как сорвались все вместе в больницу, бросив свои дела, а Олеся помнила только черноту. И сильный страх. Ужас. Чернота несла в себе нечто такое, что не желало умещаться в сознании. Она наполнила маленькую Олесю целиком, как вода наполняет кувшин, но при этом оставалась ничем.

Ни до, ни после Олеся не сталкивалась с такой всеобъемлющей пустотой. Чернота наплывала со всех сторон, но больше не проникала внутрь. Если удавалось сохранить ясность зрения, как сейчас, она отступала. Если нет – обволакивала полностью, и Олеся падала, на несколько секунд теряя сознание. Судорог не было, только падение.

Это случалось раз или два за год, иногда – ни разу. А иногда чернота подступала чаще. И хотя врачи говорили, что сдержать начавшийся приступ эпилепсии невозможно, у Олеси получалось. Ей не верили, и после четырнадцати она перестала об этом рассказывать. А после семнадцати прекратила пить таблетки. Толку от них все равно не было, только сонливость и слабость, а ей нужно было сдавать экзамены и поступать.

После смерти дедушки приступы прекратились. Их не было почти три года, и вот теперь чернота вернулась. Ухудшение? Олеся не хотела думать об этом. И без того было тошно. Глядя под ноги, она вошла в подъезд. Двойные двери хлопнули за спиной, окончательно отделяя ее от залитого дождем двора и от Васи.

Неподалеку от лифта стояла старуха.

Невысокая, сгорбленная, в любую погоду одетая в один и тот же засаленный плащ и пухлый грязно-желтый берет с козырьком, она впилась в Олесю жадным взглядом. Совсем как те мамаши со двора, только еще хуже. Ноздри старухи раздувались и опадали. Неровно обведенные яркой помадой губы беззвучно двигались: сжимались, растягивались, подворачивались внутрь, как будто снимая пробу со слов, которые вот-вот должны были выплеснуться наружу.

Эту сумасшедшую старуху, живущую непонятно в какой квартире, знал, наверное, весь подъезд. По крайней мере, так казалось Олесе. Сама она ни с кем из соседей не общалась, и вряд ли узнала бы их, встретив где-то вне дома. Старуха же… Она появлялась повсюду, и не узнать ее было невозможно. На улице ее, то и дело застывающую столбом посреди двора, обходили стороной, а она словно и не замечала: стояла себе, пристально вглядываясь в рельеф домов и деревьев, и шевелила губами. Как школьник, рассматривающий в учебнике схему, которую необходимо знать наизусть.

Олеся запомнила старуху с первой встречи в день переезда из общежития.

– Что, на все готовое?

Вопрос, внезапно озвученный въедливым голосом, застал Олесю врасплох: она едва не выронила замотанную скотчем коробку с посудой, с которой вышла из лифта. Олеся была уверена, что на площадке ее этажа никого нет: середина буднего дня, родители только что спустились во двор выгружать очередную партию вещей из машины.

– На все готовое, говорю? – повторила невесть откуда взявшаяся старуха, пристально глядя на нее. – А? Чего молчишь-то, худосочная? – Блеклые слезящиеся глаза сверлили ее взглядом, и собственные руки (действительно тонкие) показались Олесе веточками, готовыми переломиться под весом потяжелевшей коробки. – Мать с отцом на последнее хату купили, у них теперь в ногах валяться надо, а она стоит, глазами хлопает! Тварь неблагодарная!

Выплюнув последнюю фразу, неопрятная старуха отвернулась и зашаркала вниз по лестнице. Олеся, опешив, так и осталась стоять под дверью. Откуда эта противная бабка могла знать, что родители купили ей квартиру? Наверняка подслушала, когда они говорили об этом на улице. Или еще раньше, когда приезжали с риелтором.

Но гаже всего было то, что в словах старухи содержалась правда. Олеся не заслужила эту квартиру. Позорное бегство из медицинского вуза, вынужденное поступление в колледж на медсестру… Разве этого ждал от нее дедушка, известный в республике хирург, почти сорок лет заведовавший отделением в их районной больнице? Думал ли он, что внучка превратится в размазню, в типичную неудачницу? Пусть родители никогда не говорили об этом, но Олеся и без них догадывалась: она подвела его. И теперь уже ничего не исправишь.

С тех пор сумасшедшая старуха время от времени давала о себе знать. Иногда Олесе начинало казаться, что та преследует ее специально. Впрочем, «жертвами» старухи становились и другие жильцы. Обескураживающие оскорбления, гаденькие смешки, тяжелые взгляды…

Отвернувшись, Олеся надавила на кнопку вызова лифта. Кожа под тонким джемпером покрылась мурашками, ноги в промокших тапках заледенели. Светло-зеленые стены подъезда, посвежевшие после недавнего ремонта, давили со всех сторон, а две лампочки в разных концах этажа светили до отвращения ярко. Хотелось как можно скорее оказаться дома. На маленьком темном экране над лифтом горела красная цифра восемь. Кабина неторопливо поползла с предпоследнего этажа.

Сбоку раздалось кашляющее хихиканье. Бабка, вроде бы направлявшаяся на улицу, никуда не ушла: остановилась на площадке в нескольких шагах от Олеси и буравила ее все тем же хищным взглядом, бесстыдно игнорирующим все нормы приличия. И смеялась.

Олеся снова отвела взгляд и придвинулась поближе к лифту, который как назло ехал со скоростью улитки.

– Что, выгнала? – прозвучавший почти над ухом скрипучий голос заставил вздрогнуть. Противная старуха каким-то образом оказалась еще ближе, и теперь Олеся ощущала даже ее запах: тяжелый дух давно не мытого тела и заношенной одежды. Задержав дыхание, Олеся отступила в сторону. Слезящиеся глазки неопределенного цвета продолжали пристально и недобро глядеть на нее.

– Завела себе хахаля, а он наркоман оказался?

Слова хлестнули, как кнутом, и Олеся, приказавшая себе ни на что не реагировать, все же внутренне съежилась. В душе поднималась отвратная смесь стыда и бессильного гнева. Как она все это узнала? Разумеется, видела сцену во дворе! Но про наркотики – откуда? А если и узнала, то кто дал ей право лезть в чужую жизнь?

– Наркомааан… – почти с нежностью протянула бабка, явно наслаждаясь замешательством Олеси, и ее жирно намазанные губы растянулись в плотоядной ухмылке. – А ты небось и денег ему давала? Каждому слову верила… Ноги раздвигала! – Cтаруха опять мерзко хихикнула. – Думала, жить будете? Детей родите? А вот на-ка, выкуси, шалава!

Кипящий внутри гнев сковывала липкая корка отвращения, скрепленная заученными с детства представлениями о хороших манерах. А на самом дне расцветал страх. Старуха вновь уверенно говорила о том, чего знать никак не могла. Олеся никому не рассказывала, что одалживала деньги Васе. Либо бабка очень хороший психолог, либо…

Либо что? Ведьма, как в сказках? Ясновидящая?

«Она просто сумасшедшая. Сумасшедшая с хорошей интуицией. А с психами лучше не связываться. Не провоцировать их».

Двери лифта наконец лязгнули и распахнулись, и Олеся быстро прошмыгнула внутрь мимо хихикающей бабки, сующей ей в лицо сморщенный кукиш. С ее сжатыми в кулак пальцами что-то было не так. Уже в лифте Олеся осознала, в чем дело: пальцев было шесть.

Непослушная рука ударила по металлическому кругляшу с цифрой «пять», а затем до упора вдавила кнопку закрывания дверей.

Ну же! Быстрее!

К счастью, зайти в кабину старуха не пыталась. Она просто стояла напротив, заливаясь своим каркающим хихиканьем, пока сомкнувшиеся створки лифта не отсекли ее от Олеси.

2

Семен Марченков прибыл в город вечерним рейсом. В свои неполные тридцать он пытался начать еще одну новую жизнь. На этот раз – по-настоящему и как можно дальше от прежней. Провинциальная столица была последним перевалочным пунктом перед выездом из республики. Карелия с ее обманчивым летом и стылыми зимами не принесла ему ничего, кроме разочарования и смерти. Мама, отец, Ленка… Он и сам рисковал присоединиться к ним, если останется здесь.

Покинув здание автовокзала, Семен с наслаждением закурил. Зудящая под кожей тревога не желала успокаиваться, и только сигарета могла унять этот зуд, напоминающий о собственном бессилии, о промозглой подвальной тьме. Прежде чем убрать зажигалку – потускневшую «зиппо», доставшуюся от отца, – он пару раз щелкнул металлической крышечкой. Туда-сюда, открыть-закрыть. Эти щелчки тоже помогали расслабиться.

В автобусе он отправил Ваську несколько сообщений, а сразу после высадки позвонил. И то и другое ничего не дало: Васек не отвечал. Это было странно, учитывая, что они обо всем договорились заранее. Может, случилось что?

Вынужденный признать, что планы изменились, Семен снова достал смартфон с жалкими пятнадцатью процентами заряда. Отыскав через приложение недорогой хостел, собрался вызвать такси, но передумал. Город он немного знал, а трехчасовая поездка в тряском автобусе утомила. Хотелось пройтись пешком, подышать воздухом. И заодно разогнать беспокойные мысли.

После смерти отца он почти сорвался. Несколько раз был на грани. Нет ничего хуже этого подвешенного состояния, этой непрекращающейся борьбы с невидимкой: вроде бы все идет хорошо, как у всех, а в следующий миг – уже плохо, невыносимо плохо, и ты сам не понимаешь, что именно произошло. С этим пора было кончать. Одним махом и бесповоротно, чтобы наверняка.

Семен планировал обосноваться в Сочи, вдали от холода и безнадеги. Недавно туда перебрался Саня, знакомый по Центру реабилитации, и теперь его страница в соцсети пестрела беззаботными солнечными фотографиями. Другой мир, другая жизнь.

А в нынешней жизни Семена преследовала лишь удушающая усталость. Она тянулась за ним из тех мест, где они с отцом начинали предыдущую новую жизнь. Из тех мест, откуда он теперь бежал. Она приклеилась намертво, давила грузом воспоминаний, сброшенных и пропущенных звонков и опасных, искушающих мыслей.

Пара дней в чужом захолустном городке, в гостях у Ромки – еще одного приятеля по Центру, – ожидаемого облегчения не принесли. Розовощекий и сильно располневший на антидепрессантах Ромка встретил Семена с радушием, познакомил с пышечкой-женой, показал новорожденного сына, напоминающего гигантскую розовую картофелину в пеленках, а потом уложил спать на полу в кухне (в единственной комнате свободного места не оказалось). На следующий день он продемонстрировал гостю скудные городские достопримечательности, старательно уклоняясь от разговоров «за жизнь».

С одной стороны, Ромка, конечно, был молодцом. Сумел выбраться из той поганой ямы. Оказался, между прочим, одним из немногих, кому это удалось. С другой… Лежа на жестком ватном матрасе в тесной кухоньке, слушая детский плач и тяжеловесные шаги Ромкиной жены, топчущейся по комнате с хныкающим младенцем на руках, Семен понимал: все это не его. Его новая жизнь должна быть совсем другой.

Он надеялся, что сможет в итоге поговорить с Васьком. В Центре они жили в одной комнате и особенно сильно сблизились. После окончания курса их дружба постепенно ссохлась до нескольких сообщений в соцсетях раз в пару месяцев, но, узнав о планах Семена, Васек пригласил его погостить напоследок. Адрес был новый – теперь он жил с девушкой.

И не отвечал на звонки.

Стараясь не думать о худшем, Семен пригнулся под тяжестью взваленного на плечи рюкзака и зашагал вперед.

Он тоже жил в этом городе какое-то время. В самой первой прошлой жизни. Кругом в свете сочно-оранжевых и изжелта-белых фонарей выступали из темноты старые знакомцы: тонкий шпиль железнодорожного вокзала перед круглой площадью, лента центрального проспекта, ныряющая вниз, к озеру, а по правую руку – университет. Литая ограда, широкая каменная лестница со скамейками по бокам, группки припозднившихся студентов у входа. Когда-то и он был одним из них. Во времена До: до Ленки, до метадона, до Центра.

Погруженный в воспоминания, Семен поправил тяжелый рюкзак за спиной и двинулся по проспекту вниз, в сторону набережной. Хотелось посмотреть, изменилось ли там что-нибудь.

А еще хотелось есть. В рюкзаке лежал пакет с бутербродами, сунутый заботливой Ромкиной женой, но устраиваться с ними где-нибудь на лавке, как бомж, Семен не хотел. В конце концов, на карте лежали почти все деньги за летние вахты. Он мог позволить себе поесть в нормальном кафе или даже в ресторане. А заселиться в хостел можно и потом.

Зайти в первое попавшееся заведение не получилось. На ходу заглядывая в ярко освещенные окна, Семен с нарастающим раздражением констатировал: тут слишком людно, там одни подростки, а здесь – сплошной пафос…

Наконец попалась какая-то более-менее тихая кофейня. Маленький зал был наполовину пуст, поесть почти нечего, но зато в меню значилось чуть ли не тридцать сортов кофе. Впрочем, кофе он не любил. Заказал травяной чай и сэндвич. Побрезговал, называется, бутербродами!

Закрыв меню, Семен откинулся на спинку кресла. Удобное, приятное даже на ощупь, оно приняло форму его тела, наилучшим образом поддерживая натертую рюкзаком поясницу. Спокойная музыка обволакивала. Официант быстро принес заказ и больше не докучал. Казалось бы, чего еще?

Но все это было не то. Не то.

Почти не чувствуя вкуса, Семен укусил сэндвич, попробовал ароматный чай и уставился в окно.

На другой стороне проспекта чужеродно возвышался новенький торговый центр, сияющий рекламой и декоративными огнями. Сквозь вращающиеся двери текла река посетителей, на улице вдоль здания тоже толпились люди. Автобусы один за другим подходили к остановке и трогались дальше с новой порцией пассажиров. И автомобили… Кто-то ведь ехал во всех этих автомобилях, проносящихся мимо; ехал домой или по делам, словом – жил собственную жизнь, был при деле, имел цель. Был кому-то нужен.

Кто-то, но не он.

Путь в Сочи, первые робкие прикидки относительно жилья и работы – это лишь преддверие чего-то большего, способ освободиться от груза, чтобы уже потом идти к настоящей цели. Но к какой? Кем он собирался стать? Что хотел делать? Какое место в жизни мог бы занять?

Ощущая себя пришлым чужаком, совершенно неуместным в этом мире ярких огней и мягких кресел, Семен торопливо проглотил сэндвич и расплатился. Напоследок выяснил у официанта, как вызвать такси.

Смотреть набережную расхотелось, равно как и отправляться в хостел – еще одно чужое место, где его никто не ждет. У него ведь был договор с Васьком. Был его адрес. Еще вчера тот подтвердил, что все в силе. А телефон… Васек мог забыть его где-то, мог выключить звук, да мало ли что!

Сколько времени прошло с тех пор, как они попрощались на выходе из Центра? Три года? Чуть больше? Судя по их переписке в сети, Васек не изменился так сильно, как Ромка и Саня. Возможно, он единственный, кто сможет понять Семена. Возможно, разговор с ним поможет наконец забыть обо всем. Выбраться из проклятого подвала. Освободиться.

Васек жил в другом районе. Номера подъезда Семен не знал, и таксист высадил его в торце дома, как оказалось – не с той стороны.

Шагая вдоль согнутой полумесяцем девятиэтажки, Семен с удовольствием отметил, что ничего общего с напомаженным центром этот район не имеет. Обычные серые панельки с лоджиями, неровный многоугольник двора с гаражами и детской площадкой, разбитый асфальт, лужи… Но при этом – без той унылой обреченности, которая сквозит отовсюду в маленьких городках. Наверное, фонарей тут побольше.

Семен хотел позвонить Ваську еще раз, но в такси телефон окончательно сдох. К счастью, номер квартиры он помнил.

Звонить в домофон не пришлось. Дверь подъезда открылась навстречу Семену, и на улицу выскочила лохматая дворняга на поводке, тянущая за собой мрачного мужика. Пропустив их, Семен зашел внутрь. Плечи, вновь оттянутые лямками, ныли, содержимое рюкзака сместилось после поездки в такси, и в поясницу упирался какой-то острый угол.

Подсунув ладони под рюкзак, Семен смотрел только под ноги и едва не налетел на старушку, застывшую посреди площадки первого этажа. Обыкновенная бабка, каких в каждом дворе десяток: заношенный плащ чуть ли не до пят, дурацкий берет размером с полголовы, одрябшее морщинистое лицо. На руках – спящая пятнистая кошка.

В целом старушка выглядела то ли растерянной, то ли расстроенной. Семену показалось странным, что она выползла в вечернее время из квартиры, да еще с кошкой. Взгляд ее изучающе блуждал по подъезду, будто старушка оказалась тут впервые. Может, с памятью проблемы, потерялась?

Семен собирался пройти мимо, но в этот момент глаза в складках сморщенных век уставились на него. Глубоко внутри ершисто шевельнулись воспоминания о маме. Ее, «психическую», знала половина городка, но никто не подошел к ней тем вечером, когда она зарывалась в сугроб на окраине, прячась от невидимых врагов. Там она и замерзла. Ему тогда было двенадцать.

Разве ты такой же, как они?

Нет, однозначно нет. Он никогда не был таким, как они. Что бы ни происходило, он всегда был… Он был хорошим человеком. Да, хорошим человеком, которому просто не повезло в жизни.

– Извините, вам чем-нибудь помочь? – Семен неловко остановился на половине шага.

– А? – бабка приоткрыла нелепо размалеванные губы и по-птичьи склонила голову к плечу.

– Вам помочь? – погромче повторил Семен.

– Да не ори так, ирод! Не глухая! – вдруг рявкнула старуха, при этом кошка у нее на руках даже не шелохнулась. – Катись отседа!

Помог, ничего не скажешь! Раздосадованный Семен протиснулся мимо со своим рюкзаком (бабка не соизволила посторониться) и нажал кнопку справа от лифта.

– Что, следующий? – снова заговорила старуха. – К шалаве этой?

– Вы меня с кем-то путаете, – сдержанно отозвался Семен, жалея, что вообще вступил в диалог. У бабки точно не все дома, и разбираться с ней дальше не было ни малейшего желания. В конце концов, она-то не замерзает в сугробе.

– Ага, как же! – Неприятная старушенция хрипло расхохоталась, а потом шумно втянула носом воздух, наклонившись в сторону Семена. Кошачья голова при этом свесилась набок. – Я-то все чую, как есть! Не обманешь! Ты из этих. И навсегда там и останешься – в выгребной яме!

Чокнутая. Стиснув зубы, Семен следил, как меняются цифры этажей на маленьком экране над лифтом. Шестой, пятый, четвертый… Кошка, кулем висящая на руках у бабки, не давала покоя. Она выглядела не спящей, а дохлой. Чокнутая бабка с дохлой кошкой. Отличная встреча под вечер!

– Думаешь, полстраны объедешь, да и вылечишься? – ехидно продолжила старуха, прищурив слезящиеся глаза. – А вот хрен тебе, торчок гнилой!

Грубые слова пронзили насквозь. Семен обернулся, не веря своим ушам. Откуда?! Откуда она могла это знать?

– Ну, чего рот-то раззявил? – Бабка коротко хихикнула, и ее тонкие ноздри вдруг раздулись, превратившись в два темных тоннеля. – Шел бы своей дорогой, так нет! Сюда приперся! Ну-ну… Мы-то всем рады…

Двери лифта со стуком разъехались в стороны. Бабка отняла от груди руку, в которой сжимала несчастную кошку, и Семен увидел темное пятно на ее плаще. Оно выглядело влажным.

– Чего застыл-то? Иди уж, раз решил!

Семен шагнул в ярко освещенную кабину, не отрывая взгляда от кошки. Прежде чем лифт закрылся, он заметил кровь, капающую на пол с безжизненного тельца.

3

Свет в спальне не горел. Окруженная спасительной темнотой, Олеся сгорбилась на краю кровати, уперев локти в колени и обхватив низко опущенную голову руками. Влажные волосы облепили предплечья, распластались по плечам, оставляя на футболке мокрые пятна. Ящик прикроватной тумбочки был выдвинут, но Олеся так и не притронулась к лежащему внутри фену.

Остывающие слезы падали вниз, на жесткий коврик в полоску. Домотканые половики, икеевская мебель, фотографии в рамках, тщательно подобранные обои – все это должно было добавить уюта новой квартире, к которой Олеся долго привыкала. А теперь с любовью обустроенное жилище было осквернено. И самое худшее заключалось в том, что это произошло не только что, не одномоментно, а продолжалось уже какое-то время. С тех самых пор, как она предложила Васе жить у себя.

А ведь поначалу ей это нравилось! Нравилось играть в настоящую пару, нравилось видеть зависть однокурсниц, по-прежнему обитающих в общежитии или просто одиноких, нравилось воображать, будто с помощью любви и заботы она волшебным образом исцелит Васю от зависимости…

«Вот ведь дура!»

Олеся прижала ладони к лицу: закрыться, защититься от всего, что давило на нее сверху, снизу, со всех сторон. Колючие воспоминания, стыд, обида, отчаяние – в одиночку продираться сквозь плотно окутавшую ее болезненную пелену было невыносимо, но кто мог с этим помочь? Подруги?

Настало время взглянуть правде в глаза: настоящих подруг у нее нет и не было. Одноклассницы, однокурсницы; привет-пока, одолжить конспекты, посплетничать, посидеть в кафешке… Она никогда не доверяла им настолько, чтобы поделиться чем-то действительно важным, настоящим, и при этом хотела казаться своей, такой же, как они. Нормальной. Поэтому и трепалась бесконечно о Васе. Хотела доказать, что она ничем не хуже других.

«Вот и доказала».

Единственные, кого действительно волнует ее жизнь, – это родители, но в итоге она подводит их так же, как подвела дедушку. Они купили эту квартиру, чтобы Олеся могла остаться в городе после колледжа и найти хорошую работу. Они помогают деньгами, чтобы ей не приходилось подрабатывать в ущерб учебе. Они поддерживают ее, волнуются, а что она?

Все, что она смогла сделать самостоятельно, – это связаться с гребаным наркоманом! Так глупо и так предсказуемо! Даже сумасшедшая бабка из подъезда смогла догадаться!

«Мы получаем именно то, о чем думаем», – часто говорил дедушка, ее ближайший и единственный друг. «Думай о хорошем и улыбайся», – говорил он. Но разве она думала, что все сложится так? Разве этого она хотела – одинокой жизни в полузнакомом городе, когда вся активность ограничивается учебой, а все радости – сериалами и едой? С Васей она хотя бы казалась небезразличной кому-то, а сейчас…

Шумно выдохнув сквозь щель между ладонями, Олеся запрокинула голову.

– Хватит, – тихо произнесла она, отняв руки от лица.

Вечно одно и то же: сомнения, опасения… Хватит с нее всего этого! Надоело быть самой слабой, надоело вечно нуждаться в ком-то!

Поднявшись с кровати, Олеся включила свет.

Так-то лучше!

На глаза попался Васин кальян, приткнувшийся в углу за шторой, возле двери на лоджию. Руки снова начали сжиматься в кулаки.

Этой гадости в ее доме больше не место!

Олеся взяла кальян кончиками пальцев, будто какую-то склизкую гадину, и вынесла на лоджию. Возможно, стоило запихнуть его в дальний угол, где громоздились пустые коробки, но вместо этого Олеся резко толкнула в сторону раздвижную раму. Перехватив поудобнее осточертевший кальян, она размахнулась и вышвырнула его на улицу с высоты пятого этажа. Кальян описал дугу над узеньким дворовым тротуаром и разбитым автомобильным проездом, а затем с шорохом исчез в ветвях ближайшего дерева. В темноте внизу жалобно лязгнул металл.

Олеся отступила от окна и прижалась к холодной стене лоджии.

«А если бы там кто-то шел?»

Но в этот раз назвать себя дурой язык не повернулся. Если бы она могла, то повторила бы этот бросок еще раз. И наплевать, что чертова железяка стоила как несколько ее стипендий!

При мысли о том, что Вася может вернуться за кальяном, Олесю обожгла тревога, но она яростно вытеснила ее. Пусть приходит! Порог ее квартиры он больше не переступит, и точка. Это решение она приняла, когда наводила порядок в комнате после посиделок «ребят».

Отмывая грязную посуду, выбрасывая пепельницы вместе с содержимым, выгребая из-под дивана мусор, крошки, пепел и даже – мерзость! – незнакомую упаковку от презервативов, Олеся чувствовала, что с прошлым покончено навсегда. Одиночество не так уж пугало. Общество чужих, ни во что тебя не ставящих людей – вот что на самом деле страшно.

По окончании уборки она выбросила два полных пакета в мусоропровод, а потом тщательно вымылась сама. Одежду, которая была на ней, и покрывало с дивана запихнула в стиральную машинку и запустила самый долгий режим стирки, с паром. Конечно, тонкому джемперу это не пойдет на пользу, но… Наплевать. Или так – или выкинуть.

Закрыв окно, Олеся осталась на лоджии. Пока она смотрела во двор, правая рука привычно потянулась к запястью левой – к часам, подаренным дедушкой на окончание первого курса в медицинском. Тогда ей и в страшном сне не могло присниться, что через полгода дедушки не станет. Он был рядом всегда, с раннего детства, и… Не мог просто исчезнуть? Оказывается, мог.

Указательный палец скользнул по стеклу над циферблатом, затем обвел золотистый ободок, на котором шершаво теснились крохотные стекляшечные «бриллианты». Этот ободок, раз за разом прослеживаемый чуткой подушечкой пальца, словно возводил вокруг Олеси защитную границу. Мокрые волосы холодили спину, но холод больше не проникал вглубь, не сковывал внутренности, стал обычной осенней прохладой, просачивающейся на лоджию. Дом снова становился домом.

Снаружи тепло желтели окна соседних домов. Если присмотреться как следует, в бархатистой темноте над ними можно было различить пару-тройку звезд. Внизу справа шумели, сверкая фарами, проезжающие автомобили. Это была не самая оживленная улица, но и не какие-нибудь задворки. Как раз то, что нужно, чтобы ощущать жизнь города, не погружаясь при этом в утомительную суету центра.

А ведь жизнь действительно продолжалась. Вот вдоль соседнего дома прошла парочка. Вот внизу проехало такси (кажется, в ее двор). Вот кто-то вышел погулять с собакой…

При мысли о том, что о случившемся с ней сегодня никто не знает (кроме тех двух любопытных клуш с колясками и стремной старухи), Олеся выдохнула с облегчением. Слава богу, что она так и не отважилась рассказать родителям про наркотики! И что Вася вел себя при родителях прилично. Теперь всё это уже неважно. Теперь всё позади.

Спокойный ход мыслей прервал звонок в дверь.

В груди словно лопнул воздушный шарик.

Вася. Больше некому.

Палец, гладивший циферблат часов, застыл в напряжении.

Заперла ли она дверь, когда вынесла мусор? Олеся никак не могла вспомнить. Может, сделать вид, что ее нет дома? Что она в душе. Или спит. Или умерла. Что угодно, лишь бы не открывать!

С трудом заставив себя пошевелиться, она все-таки двинулась в прихожую.

Это точно был Вася. Вот только зачем он вернулся? Пришел мириться? Или… От дикой мысли о мести Олесю передернуло. Зачем ему это? Это всего лишь ссора бывших влюбленных, а не какие-то бандитские разборки! Скорее всего, он явился забрать кальян. Просто вспомнил про свой чертов кальян, вот и все! В конце концов, дверь можно вообще не открывать. Она у себя дома. Она имеет право не открывать дверь, если не хочет.

И все же по пути из освещенной спальни в полумрак прихожей Олеся пыталась мысленно сформулировать ответ на вопрос о кальяне. А когда, затаив дыхание, посмотрела в глазок, увидела вовсе не Васю.

На площадке между ее дверью и лифтом стоял незнакомый брюнет. В свете двух ламп, таких же ярких, как и на первом этаже, Олеся хорошо рассмотрела его. На вид не старше тридцати, ростом он был почти с Васю, только немного плотнее, а вместо Васиной пижонской кожанки носил спортивную куртку. Плечи незнакомца оттягивал большой рюкзак, лицо со сдвинутыми бровями выглядело угрюмо.

– Кто там? – настороженно спросила Олеся через дверь.

Молодой человек, до этого глядевший в пол, встрепенулся.

– Я к Васе. Семен.

«Какой еще Семен?»

Олеся плохо знала Васиных друзей (а сегодняшнюю троицу и вовсе видела впервые), но среди тех, кого упоминал бывший, Семена точно не было. Что это за тип вообще? Тоже хотел попасть на сегодняшнюю тусовку, но опоздал? Впрочем, на тех троих (да и на всех, с кем обычно общался Вася) он похож не был. Скорее, наоборот.

– Вася здесь больше не живет, – погромче произнесла Олеся, продолжая наблюдать за незнакомцем в глазок.

Ее слова, похоже, оказались для него неожиданностью.

– А… Это точно? – неуклюже спросил он после паузы. – Мы с ним недавно договаривались, что я приеду в гости. – Правая рука незнакомца рассеянно вскинулась вверх, приглаживая волосы на затылке.

– Все точно, – отозвалась Олеся. – С сегодняшнего дня он тут не живет.

Незнакомый парень, мнущийся в подъезде, вызывал у нее сочувствие. С виду нормальный человек. Тоже, наверное, положился на этого козла, планы какие-то построил… Впрочем, открывать дверь Олеся все равно не собиралась.

– Не подскажете, где его можно найти? – с надеждой в голосе спросил незнакомец.

– Понятия не имею, – ответила Олеся.

Вышло резковато, но она ведь действительно не знала. И не хотела знать.

– Извините, что беспокою. Можно еще один вопрос? – Парень с рюкзаком казался теперь вконец удрученным. – Тут поблизости есть какая-нибудь гостиница?

Олеся ненадолго задумалась. Она знала пару гостиниц в центре города, но точно не в этом районе. Сюда и туристы-то, наверное, никогда не забредают.

– Ммм… Честно говоря, поблизости не знаю ни одной, – ответила она наконец. Разговор через дверь с незнакомцем начинал надоедать. – Поищите в Интернете.

На этом можно было остановиться. «Простите, но я занята. Ничем не могу помочь». Но вместо этого Олеся продолжала молча смотреть в глазок. Пару секунд брюнет переминался с ноги на ногу, а потом опять заговорил:

– Еще раз извините за беспокойство, – его рука вновь потянулась к затылку, – у меня разрядился телефон, и я не могу выйти в Интернет. Можно позвонить от вас или подзарядить у вас мобильник? Я не буду заходить в квартиру, – он поднял руки с раскрытыми ладонями в предупредительном жесте, – могу оставить телефон и зарядку здесь, у двери, и подождать на лестнице. Просто… Я из другого города и рассчитывал только на Васю, а тут… Вот так получилось.

Олеся замялась. С одной стороны, человек действительно попал в неприятную ситуацию, а с другой… Вдруг это какой-то мошенник или преступник? А она уши развесила, как пенсионерка! Хотя откуда тогда он знает Васю?

На раздавшийся гул лифта Олеся внимания не обратила. Звук был слишком привычным.

Приникнув к глазку, она рассматривала человека за дверью, взвешивая все «за» и «против» и в итоге склоняясь к мысли, что открывать незнакомцу поздним вечером – не лучшая идея. Сам факт того, что она вообще всерьез раздумывает над этим, вызывал досаду и раздражение. Как будто она чем-то обязана всем и каждому!

Тем временем створки лифта за спиной незнакомца разошлись. Внутри стояла знакомая старуха. Ее плащ на груди был чем-то запачкан.

Брюнет оглянулся и замер, вцепившись в лямки своего рюкзака. Олеся подумала, что старуху он видит не впервые. Скорее всего, по пути она уже успела ему нагрубить.

Впусти его.

Откуда взялась эта бредовая мысль? Олеся не собиралась делать ничего подобного.

Старуха тем временем продолжала стоять в лифте. Сморщенный палец (один из шести – вспомнила Олеся) удерживал кнопку, не дающую дверям закрыться. Обведенные розовым губы растянулись в стороны.

Впусти его.

Пальцы Олеси потихоньку коснулись защелки, но не повернули ее. Отпирать девушка не собиралась. Подсказываемая внутренним голосом мысль была одним из тех странных импульсов, которые время от времени посещают любого и которым нормальный человек никогда не поддастся. Вроде порыва прыгнуть вниз, когда стоишь на мосту. Бред, одним словом.

От незнакомца, замершего под дверью Олесиной квартиры, старуху отделяли от силы полтора метра пустого пространства. Всего два-три шага, а потом…

Впусти его. Скорее.

Что потом? Старуха снова примется говорить гадости? Плюнет в него, вцепится в лицо? Это просто сумасшедшая бабка! Парень справится с ней одной левой, если потребуется. И если он перестанет смотреть на нее как загипнотизированный.

Почему он по-прежнему не шевелится? Почему не перестает таращиться на старуху?

А она? Почему она просто торчит в лифте и смотрит? И это пятно на ее плаще…

«Это что, кровь?!»

Впусти его! Скорее!

Гладкий металл задвижки нагрелся под пальцами. Олеся загрохотала замком.

В конце концов, парню всего-то и нужно – позвонить. Ничего страшного. Вызовет такси и поедет в гостиницу. Всяко лучше, чем стоять в чужом подъезде наедине с психической старухой!

– Проходите, – вымолвила Олеся слегка онемевшими губами, отворив перед незнакомцем дверь, и опустила глаза. Что бы там ни произошло с этой бабкой или при ее участии, встречаться с ней взглядом девушка не желала.

Когда парень с рюкзаком, поблагодарив, переступил порог ее квартиры, створки лифта захлопнулись. Голову Олеси наполнило гудение, которое она приняла за гул удаляющегося лифта.

4

Семен вошел в квартиру, борясь с подступающей дурнотой. Он жалел, что съел тот сэндвич в кафе. Жалел, что вообще приехал сюда. В прошлый раз этот город принес ему одни неприятности, так с чего он взял, что сейчас будет иначе?

Кому ты здесь нужен? Кому ты хоть где-нибудь нужен? Что ты вообще пытаешься сделать? Сбежать? От чего? От зависимости? Это и есть ты. Твоя гнилая суть. А от себя самого не спасет даже могила.

Безрадостные мысли, пугающие своей прямотой, путались, смешиваясь с непрекращающимся гулом в голове. Он появился во время встречи с той чокнутой старухой и усилился, когда она появилась снова. Слава богу, уже без кошки. Если бы Семен еще раз увидел темные вязкие капли, стекающие по слипшейся шерсти, его бы точно стошнило. Он мог вынести многое, но только не это. Не кровь.

И какого черта эта сумасшедшая поперлась за ним?

Оказавшись в оклеенной светлыми обоями прихожей наедине с незнакомой рыжей девушкой, Семен почувствовал себя лучше. Что на него нашло? Взгляд заскользил вокруг, выхватывая детали: чисто вымытый пол, резиновый поддон для обуви, тонкий геометрический орнамент на стенах, какие-то картинки в рамках… Уютная, обжитая квартира. Лучше, чем Ромкина. И гораздо лучше всех тех, где приходилось обитать ему.

Незнакомка прикрыла глаза и потерла переносицу кончиками пальцев, как будто тоже боролась с головной болью, а потом растерянно взглянула на Семена. Скорее всего, она уже жалела, что открыла постороннему человеку.

– Спасибо, что впустили, – еще раз поблагодарил Семен, чувствуя, что пауза затягивается. – Можно я немного подзаряжу у вас телефон? Или позвоню с вашего.

– Можете с моего, – ответила девушка и, убрав с плеча прядь влажных волос, сложила руки перед грудью, явно стесняясь слишком тонкой домашней футболки. – Куда вы хотите позвонить?

Вопрос застал Семена врасплох. Действительно, куда? У него здесь никого нет, кроме Васька. Да и тот… Куда же он делся? Почему ничего не сообщил?

– Скажите, а Вася… Я могу ему позвонить?

– Да. Только…

Договорить девушка не успела: стаскивая натерший плечи рюкзак (и на кой черт, спрашивается? потерпеть не мог?), Семен зацепил шаткую этажерку, смахнув на пол принадлежности для чистки обуви.

Косорукий!

– Извините! – Он принялся неуклюже поднимать вещи, чувствуя себя полным дураком.

Влажноватые пальцы предательски подрагивали.

Едва восстановившееся внутреннее равновесие грозило вновь рухнуть. Хотелось провалиться сквозь землю. Торчок гнилой! Там и останешься – в выгребной яме! – звучал в ушах въедливый голос той старухи. Может, она и права. Прошло столько времени, но иногда Семен по-прежнему ощущал все то же отвращение к себе, от которого было лишь одно лекарство.

– Ничего страшного, – рыжая незнакомка тоже наклонилась, помогая собирать рассыпавшиеся по полу предметы.

Потянувшись к одной и той же щетке, они едва не стукнулись головами, и Семен уловил свежий, слегка мыльный запах ее волос.

Последний раз он находился так близко к девушке больше четырех лет назад. Это была Ленка. Первая и единственная. А потом случился метадон. И однажды Семен проснулся, а Ленка – нет. Она захлебнулась, когда ее вырвало во сне, а он даже не понял. Не услышал. А после все было уже поздно – и неумелое искусственное дыхание, и скорая…

С тех пор… Нет, он пытался, правда пытался. В отличие от большинства Семену повезло: гепатиты и ВИЧ, преданные спутники исколотых вен, каким-то чудом обошли его стороной. У него был шанс на нормальную жизнь, на нормальную любовь, но дальше нескольких поцелуев дело не заходило. Он целовал кого-то другого, а губы все равно чувствовали холодную Ленкину кожу.

Метадон оставил ему здоровье, но отнял все остальное.

Ты сам отнял у себя все.

Жестокая мысль ужалила изнутри, пока хозяйка квартиры ходила за телефоном. Выдернув из кармана зажигалку, Семен успел сделать пару успокоительных щелчков, прежде чем девушка вернулась.

– Только скажите сразу, кто вы, чтобы он не подумал, что это я звоню, – предупредила она.

Чужой смартфон в ярком чехле неудобно лег в руку. Нужный номер уже был на экране. Первые два звонка Васек сбросил, в третий раз просто не взял трубку. Снова скрестив на груди руки и привалившись плечом к стене, девушка наблюдала за попытками Семена дозвониться.

– Мы сегодня расстались, – наконец произнесла она, – так что вряд ли он рад звонкам с моего номера.

Телефон в руке Семена вдруг ожил. На экране высветилось фото Васи, и он поспешил смахнуть в сторону кружок с зеленой трубкой.

– Васек, это…

– И че ты теперь названиваешь, сука? – полузнакомый смазанный голос бурлил злостью. – Решила на коленях ко мне приползти?

– Вась, это…

– Да пошла ты!..

Не дослушав поток матерщины, Семен отключился. Он слишком хорошо знал эти истерические интонации, эту смазанную торопливость речи. Васек был под кайфом. Теперь все встало на свои места.

Все это время Семен звонил ему, писал, ждал этой встречи в надежде на нечто гораздо большее, чем формальное Ромкино гостеприимство, а он…

А она, эта девушка с рыжими волосами? Понимает ли она, что происходит?

– Как вас зовут? – Семен встретился с ней взглядом.

– Олеся.

– Олеся, лучше заблокируйте его номер. И не общайтесь с ним больше. Никогда. Он…

– Наркоман. Я знаю, – губы Олеси сжались, словно эти короткие фразы были горькими на вкус.

– Из-за этого вы и расстались?

– Да, – ответила Олеся и, помедлив секунду, добавила: – Надо было раньше.

Возможно, она ответила бы и на другие вопросы. С незнакомцами всегда легче говорить о таких вещах. Но тогда и Семену, вероятно, пришлось бы рассказать, откуда он знает Васька. И о себе. А этого, вдруг ясно осознал Семен, ему совершенно не хотелось.

– Жаль, что так вышло, – выдавил он.

Подобных фраз ему не приходилось произносить уже очень давно, со времен групповых занятий в Центре, когда нужно было давать обратную связь на рассказы других.

Психолог долбаный, тоже мне…

Олеся, похоже, не заметила, насколько глупо это прозвучало.

– Ну, для меня худшее уже позади, – она самую малость улыбнулась, и на щеках с бледными веснушками обозначились две ямочки. Семен, опасаясь спугнуть этот хрупкий момент просветления, так же осторожно улыбнулся в ответ.

Было жаль уходить, но что еще оставалось? Спросить телефон, пригласить куда-нибудь? А смысл? Ему все равно уезжать. Особенно теперь, когда с Васьком все стало ясно. Да и в любом случае… не получилось бы ничего. Как всегда.

Тишину нарушил раздавшийся в подъезде шум лифта: сначала мерное гудение поднимающейся кабины, затем стук разошедшихся в стороны створок.

Семен вспомнил про смартфон, который так и держал в полусогнутой руке. Может, ну ее, эту гостиницу? Теперь уже без разницы. Лучше сразу на вокзал и первым же поездом – до Питера. А там можно будет и отдохнуть.

– Я тогда такси вызову, – сообщил он свое решение. – Не подскажете номер?

Олеся никак не отреагировала. Она смотрела на дверь, прислушиваясь к доносящимся снаружи звукам.

5

Шарканье шагов стихло у порога.

Его сменил сухой скребущий звук, как будто кто-то водил ногтями прямо по двери: кхррр, кхррр, кхррр… Сверху вниз, сверху вниз…

А следом отчетливо прозвучало старческое хихиканье. Несколько кашляющих смешков, и вновь – тишина.

Олеся узнала этот смех. Прозрачные волоски на предплечьях встали дыбом. Что вообще нужно этой мерзкой старухе? Почему она прицепилась именно к Олесе?!

– Это что, та психованная бабка? – спросил Семен, покосившись на дверь.

Кажется, ему тоже стало не по себе. Как и раньше, в подъезде. Или это просто отвращение? Старуха ведь и правда мерзкая.

– Наша местная достопримечательность, – Олеся тщетно попыталась придать голосу непринужденность. – Уже познакомились с ней?

Семен не успел ответить – телефон в его руке снова зазвонил.

– Это Вася, – прокомментировал он, взглянув на экран.

Олеся взяла у него трубку и сбросила вызов. Потом заблокировала номер. Она не слышала, что именно Вася сказал Семену в ответ на его звонок, но и так все понимала. Думать об этом больше не хотелось. Голова и без того начинала болеть.

«Да еще эта старуха…»

Время будто загустело, когда Олеся снова посмотрела на дверь. Новенькое полотно под дуб уже не казалось таким надежным, несмотря на двухмиллиметровый стальной лист и ночную задвижку вдобавок к двум замкам. Скрежет и хихиканье по ту сторону прекратились, но…

«Вдруг она до сих пор там?»

Конечно, где же еще.

В отяжелевшей голове снова нарастал гул. Олесе казалось, что она ощущает ток крови в сосудах: вот волна прилила к голове, а вот просочилась внутрь, глубже…

Ты разве не боишься оставаться одна?

Нет. Конечно нет. Она ведь у себя дома. В безопасности. Кстати, почему она до сих пор продолжает разговаривать с этим парнем? Почему она вообще впустила его?

Хочешь, чтобы он ушел?

Да. Пусть в итоге он оказался не грабителем или маньяком, а действительно Васиным знакомым, но теперь ему пора уходить. Вроде бы он спрашивал номер такси…

Но тогда придется открыть эту дверь.

Да. А за ней…

Олеся была уверена, что старуха все еще там. Стоит прямо на пороге, подслушивает их, поджидает, а как только дверь откроется…

Не открывай.

«Господи, да что за сумасшествие такое? Это просто древняя бабка! Дунешь – полетит!»

Олеся резко выдохнула и прижала ладони к лицу, уже не волнуясь о том, насколько ненормально это выглядит со стороны. В конце концов, парня с рюкзаком она больше никогда не увидит.

– Все в порядке? – спросил Семен, и Олесе пришлось опустить руки.

– Да, все нормально. Просто устала.

Он должен остаться, – произнес внутренний голос.

До сегодняшнего вечера Олеся никогда не воспринимала его как нечто отдельное от себя, но сейчас… Неужели это еще один нервный срыв? Нет, хватит. С нее довольно. Больше никаких больниц, никаких одуряющих уколов! Это всего лишь усталость. Очень сильная усталость, вот и все.

Секунды продолжали тянуться густым киселем, а невидимые приливы и отливы в голове никуда не исчезли. Их пульсация ощущалась все глубже.

И, что еще хуже, поле зрения снова сдавливало кольцо черноты.

«Пожалуйста, не сейчас».

Он должен остаться!

– Получается, вам теперь негде переночевать? – вопрос вырвался прежде, чем Олеся успела его осознать. В груди болезненно зачастило сердце.

«Господи, что я творю?»

– Вообще – да, – ответил Семен. – Но это ерунда, я вызову такси и…

«И правильно! Надо выкинуть эту глупость из головы…»

ОН ДОЛЖЕН ОСТАТЬСЯ!

– Оставайтесь у меня, если хотите, – окончательно утратившие чувствительность губы выговаривали слова вопреки здравому смыслу. Чернота плескалась в углах глаз. – В гостиной есть диван.

– Ну… – Семен смущенно наклонил голову, опять приглаживая волосы на затылке. – Не хочется вас напрягать, если честно. Договор у меня был с Васей, так что…

Он останется.

– Если бы я не выгнала его, вы бы все равно ночевали здесь. – Олеся напряженно улыбнулась. Перед глазами то темнело, то снова светлело, а воображение рисовало образ ухмыляющейся бабки в желтом шерстяном берете, прижимающейся к двери квартиры с той стороны. Что если после ухода Семена она там и останется?

Конечно, останется. Ты ведь знаешь это.

Сознание балансировало на грани приступа. Тоннель черноты сужался, и Олеся видела каждый серо-желтый катышек на берете, каждый загибающийся ноготь на всех шести пальцах, скребущих по двери.

Ты все еще хочешь открыть эту дверь?

«Нет. Не хочу».

Что-то беззвучно проворачивалось в голове у Олеси, рождая это понимание. Нескончаемый гул стихал до уровня фонового шума. Чернота таяла. Зрение возвращалось.

Разве внутренний голос может обманывать?

– Знаете, сегодня… Сегодня у меня был просто безумный день, – к губам вернулась чувствительность, но слова все равно как будто вздрагивали и застревали на выходе. – Мне пришлось выгнать трех… нет, даже четырех наркоманов из собственной квартиры, и… Я впервые в жизни угрожала человеку ножом, – Олеся издала придушенный смешок. – В общем, ужасный день! – добавила она, заметив, что Семен колеблется. – И общество хоть одного нормального человека мне точно не помешает.

– Уверены? – уточнил Семен. Правой рукой он выудил из кармана куртки металлическую зажигалку (видимо, по привычке) и тут же убрал обратно.

– Да.

– Спасибо за приглашение, – выдохнул он, еще раз быстро пригладив ладонью волосы. – Извините, что так вышло. И… можно на «ты», если что.

– Хорошо, – кивнула Олеся, чувствуя, как ее накрывает теплая волна облегчения. – Куртку вот сюда можно повесить, а обувь оставьте… оставь на коврике.

И все-таки облегчение не было полным. Что-то скребло внутри, в самой глубине, полной острых подводных камней.

Чернота появилась второй раз за день. Такого не бывало никогда. И этот парень… Зачем она пригласила его? О чем она вообще думала?!

Олесю захлестнула тревога, но секунду спустя наполненное гулом сознание услужливо подсунуло объяснение.

Старуха за дверью. Внутренний голос. Предостережение.

Когда Семен прошел в комнату, аккуратно держа перед собой рюкзак, Олеся проверила, заперта ли дверь, и быстро глянула в глазок. За дверью никого не было.

6

Старуха в берете никуда не ушла.

Она распласталась по стене сбоку от двери Олесиной квартиры, широко расставив ноги и вытянув руки в стороны: ладони растопырены, сгорбленное прежде тело вытянуто в струну.

Голова ее медленно поворачивалась вправо – до тех пор, пока подбородок не коснулся плеча. А потом повернулась еще. Что-то хрустнуло, и дряблая щека прижалась к крашеной штукатурке. С похожим хрустом вывернулись наружу ступни в грязных ботинках. Теперь они плотно прилегали к тому месту, где стена соединялась с полом.

Тело старухи пришло в движение. Торс удлинялся, кривился набок, таз и плечи раздавались шире, а раскинутые шестипалые руки ползли дальше в стороны, вылезая из рукавов. Под одеждой влажно хрупнуло, и грудная клетка, провалившись внутрь, впечаталась в стену.

Она больше не походила на ту неприятную старую женщину, которую видели Олеся и Семен. Она никогда и не была ею – лишь принимала форму, удобную для этого мира.

Пальцы, скребущие по шершавой штукатурке, остановились последними. Отросшие когти ковырнули поверхность стены, а затем вонзились в нее, погрузились внутрь, как в мягкую глину. Кожа и одежда посерели, будто подернувшись пыльной паутиной.

Теперь Серая Мать чувствовала весь этаж. Чувствовала их всех, где бы они ни находились: в комнатах, в ванной, на лоджии… Потерянных. Мятущихся. Запертых в своем тесном мирке, ограниченном черепной коробкой.

Больше не было нужды приклеиваться к ним по очереди и тянуть из каждого понемногу. Настало время вернуться обратно, и в этот раз ей потребуется гораздо больше. Потребуются они все. Новому Дитя нужны будут плоть и кровь, Колыбель и пища.

Именно поэтому Серая Мать взяла новенького. И не ошиблась: он оказался податливым, как пластилин. С такими просто. Мни их, как хочешь, лепи, что угодно. Другое дело – девчонка. На нее пришлось потратить больше сил, несмотря на изъян, притаившийся в ее мозге. А может, как раз из-за этого изъяна, плотного и непроглядного, как обломок черной слюды. Из-за этого болезненного обломка. Но все, что болит, можно использовать. И неважно, насколько глубоко прячутся человеческие червоточины – Серая Мать знала, как разбудить их.

Все изменится, когда они окажутся по ту сторону.

Изломанное серое тело, лишь отдаленно похожее на человеческое, вновь шевелилось, сминаясь и размазываясь по стене уродливым барельефом. Тающая плоть пронизывала бетон, ползла вверх и вниз, вглубь и вширь.

Копировать и перемещать было привычно. Но людские устройства и механизмы, их пища и бесконечные залежи вещей – все это раздражало. Утомляло. И все же она готовилась давно и насыщалась долго. Накопила достаточно сил. Пора было наконец продолжить себя, создать новую жизнь, какой до этого еще не было.

Скомканное лицо с прилепившимся сверху беретом – уже не предметом гардероба, а живой частью целого – прорезали тонкие щели многочисленных ноздрей. Таращившийся над ними водянистый глаз мигнул и закрылся.

Очертания уродливого силуэта постепенно сгладились, оставив после себя ровную, слегка припорошенную серой пылью стену.

Субботнее утро

1

Утро выдалось не из лучших. С мрачным лицом пенсионер Хлопочкин поднялся на площадку между пятым и шестым этажами. Здесь, рядом с жерлом мусоропровода, располагалась его кладовка – свободный закуток позади шахты лифта, давным-давно отгороженный самодельной стеной с дверью. Такие же импровизированные кладовки были и на других этажах.

Наклонившись, чтобы опустить на пол коробку с соковыжималкой, Хлопочкин болезненно поморщился. Дернул же черт пойти с женой на этот юбилей! Всего три стопки, а голова чугунная. Да, не тот уже возраст.

Прежде чем достать ключ, Хлопочкин придирчиво оглядел металлическую дверь, крашенную позавчера коричневой половой краской – единственной, которая нашлась в хозяйстве. Красить заставила жена: всю плешь проела из-за того, что дверь забрызгали краской для стен во время ремонта подъезда. Как будто она от этого закрываться перестанет!

Теперь посвежевшая дверь кладовки слегка поблескивала в тусклом свете пасмурного утра, проникающем через подъездное окно. На ощупь – высохла. Удовлетворенный осмотром, Хлопочкин вытащил из кармана спортивных штанов длинный ключ. Вонзившись в замочную скважину, тот с непривычным скрежетом провернулся, а затем застрял на половине оборота. Шумно выдохнув – этого еще не хватало! – Хлопочкин попробовал повернуть ключ обратно. Тщетно. Ключ больше не двигался.

Провозившись еще несколько минут с безнадежно застрявшим ключом, пенсионер выругался вполголоса, снова подхватил коробку и направился обратно в квартиру. Шея над воротом футболки и лысина в окружении остатков седых волос багровели от гнева.

– Черт знает что! – выдохнул он, пройдя в кухню, где под аппетитное скворчание яичницы и рокот старой кофеварки делала бутерброды его супруга, Алла Егоровна. Отложив нож, она вопросительно воззрилась на мужа.

– Что случилось?

– Да ключ застрял! – раздраженно бросил Хлопочкин, усаживаясь на табуретку. – А ведь замок-то новый, и года не прошло! Наклепают дерьма! Есть у нас номера этих… мастеров? Которые замки вскрывают?

– Не знаю, – пожала плечами Алла Егоровна, возвращаясь к бутербродам. – Посмотрю. Ты сегодня хочешь звонить? Мы ведь на дачу…

– А когда? Через неделю? – резко оборвал ее супруг. – Тогда уже и без них все вскроют! Ключ в двери торчит – найдутся умельцы! Ты думаешь, комплект зимней резины – это так, шуточки? А инструменты? А мясорубка твоя за пятнадцать тысяч? Один раз залезут – и все, ищи ветра в поле!

Виктор Иванович Хлопочкин, почти сорок лет отработавший завскладом, к материальным ценностям всегда относился трепетно. Пожалуй, даже слишком. Заметив, как поджала губы жена, он понял, что слегка перегнул палку.

– В общем, Аллочка, сама знаешь, это все денег стоит, и оставлять вот так, на авось, не годится! Времена теперь такие. А на дачу можно и завтра. Нам-то что, пенсионерам? – он попробовал улыбнуться, хотя голова все еще болела.

– Сначала позавтракаем, а потом звонить будешь, – смягчилась Алла Егоровна. – А кстати! Кофеварка тоже новая нужна!

– А что с ней?

– Все утро отключается сама по себе, – Алла Егоровна бросила взгляд на кофеварку. – Вот, видишь? Огонек не горит! Не греет, значит!

– Может, контакт какой отходит, – пробормотал Хлопочкин и, подперев гудящую голову рукой, с тоской посмотрел на притихшую кофеварку. Да уж, выдалось утрецо… Может и хорошо, что на дачу не поехали.

После завтрака Алла Егоровна перерыла свою корзинку с визитками, но телефонов слесарей по замкам так и не нашла. В итоге Виктор Иванович устроился на диване в гостиной с ворохом бесплатных газет с объявлениями. Мелкий газетный шрифт он не любил – приходилось надевать очки, – но хоть голова прошла, и на том спасибо.

– Может, по компьютеру посмотришь? – предложила жена, робко кивнув на доставшийся от сына старый ноутбук, покоившийся на укрытом вязаной скатертью столике. Хлопочкин в ответ только махнул рукой – мол, ну его! – и снова уткнулся в газету. С ноутбуком и вхолостую раздающим вай-фай роутером он пока не очень освоился.

Алла Егоровна тем временем провела ревизию на кухне, составила список продуктов и отправилась в магазин. Вернулась она не то чтобы слишком быстро, но все-таки гораздо раньше обычного.

На одеревеневших ногах она вошла в квартиру, прикрыла, но не заперла дверь, а после застыла посреди прихожей: рука с сумочкой висит плетью, кокетливая шляпка сбита набок, чуть подкрашенные губы дрожат.

– Что-то ты быстро… – с телефоном в руке высунулся в прихожую Хлопочкин. Позвонить по найденному в объявлениях номеру он еще не успел.

Едва увидев его, Алла Егоровна вдруг выпустила сумочку из ослабевшей руки и горько расплакалась.

Хлопочкин неуклюже засуетился вокруг, пытаясь привести жену в чувство. Помог раздеться, усадил на диван, накапал в стакан с водой противно пахнущего корвалола и заставил выпить. После каждого глотка Алла Егоровна пыталась что-то сказать, но зачатки фраз вновь и вновь захлебывались в рыданиях.

Наконец, когда стакан опустел, она дрожащим голосом пополам со всхлипами произнесла:

– Ви-витя… К-кажется, у меня это… Н-нача-лось… Сла… Слабоумие… С-старческоеееее…

Последний звук перешел в новое протяжное рыдание. Хлопочкин приготовил вторую порцию корвалола и сам отпил из стакана, прежде чем отдать жене. В семейной жизни, конечно, всякое бывало, но от этой необъяснимой драмы у него опять начало подниматься давление; он уже чувствовал, как тяжелеет затылок.

– Аллочка, ну… Ну в самом деле… Ну какое слабоумие? С чего ты это взяла? – опустив ладонь на колени жены, острым углом выпирающие сквозь юбку, Виктор Иванович пытался одновременно и успокоить, и расспросить ее.

– П-потому что… – ровные искусственные зубы Аллы Егоровны стукнулись о край полупустого стакана, – потому что… – в ее глазах плескалось отчаяние, но слез, к счастью, больше не было, – я не могу выйти из подъезда!

– Как не можешь? – опешил муж. – Закрыто там, что ли?

– Нет! – почти выкрикнула Алла Егоровна, вновь балансируя на грани истерики. – Я не могу выйти с нашего этажа! Кажется, что иду по лестнице, а на самом деле нет! А лифт не работает! Или, может, я забыла, как он работает! Это как в той передаче, Витя! Помнишь, позавчера? Где врачи рассказывали про слабоумие и про то, что стариков потом… в итер… в интернат…

Миниатюрная Алла Егоровна закрыла лицо руками и сжалась на краешке дивана, сделавшись совсем крохотной. Вновь послышались всхлипы.

– Ну что ты, Аллочка… В самом деле… – Виктор Иванович неловко обнял жену, притянул к себе. – Ну что ты себе такого напридумывала… Ну сломался лифт, времена такие…

– А лестница? – Алла Егоровна подняла на мужа заплаканные глаза. – С лестницей-то что?

– А лестница… А лестницу мы сейчас проверим! – решительно произнес Хлопочкин. – Давай, Аллочка, поднимайся. Пойдем.

Подхватив жену под руку, Виктор Иванович повел ее в прихожую.

– Вот, надень тапочки, – спохватился он, заметив, что Алла Егоровна босиком. Удовлетворенно проследил, как узкие ступни одна за другой скользнули в тапки. Давненько он не чувствовал себя таким… таким сильным. Настоящим отцом семейства. Впрочем, семейство давно разъехалось по разным городам и завело собственные семьи… Но Аллочка-то осталась! Такая же хрупкая, как и в юности.

Оказавшись в подъезде, первым делом проверили лифт. Действительно, не работает. У Аллы Егоровны отлегло от сердца.

– Вот видишь! – Хлопочкин тоже повеселел. Даже давление, кажется, отпустило. – А ты! Слабоумие какое-то придумала… Ну куда это годится! Ты ж у меня о-го-го еще! Нам еще жить и жить!

Спустились на один пролет, на площадку между этажами.

– Вот, пожалуйста, – прокомментировал Хлопочкин. – Никаких препятствий. Вот…

Виктор Иванович вдруг замолчал. Прямо перед ним была дверь его собственной кладовки: коричневая, блестящая свежей краской, с тем самым ключом, застрявшим в замке.

Была-то была, да только на самом деле никак не могла быть, ведь они с женой шли вниз, а кладовка находилась наверху!

– Мистика какая-то… – пробормотал Хлопочкин. – Двери одинаковые, что ли…

Еще раз искоса глянув на коричневую дверь, Виктор Иванович спустился ниже, на четвертый этаж. Бледная Алла Егоровна с ладонью, будто приросшей ко рту, следовала за ним по пятам. У подножия лестницы они оба остановились. Этаж определенно был четвертый, потому как находился под их пятым, но внешне ничем не отличался. Часто моргая, Хлопочкин уставился на синюю цифру «пять», намалеванную на стене напротив лифта.

– Да не может… Как же они, в самом деле…

Бессвязный монолог Хлопочкина прервало щелканье замка.

Дверь без номера рядом с синей пятеркой отворилась, и из квартиры вышел незнакомый парень с увесистым рюкзаком за плечами. Он коротко попрощался с рыжеволосой девушкой, оставшейся в квартире. По этим рыжим волосам Хлопочкин ее и узнал – это была соседка. Их соседка, с пятого этажа, из двадцать третьей.

Скользнув по ним коротким взглядом, парень поправил рюкзак и вызвал лифт.

– Не работает, – автоматически пояснил Виктор Иванович и сам удивился звуку собственного голоса. Алла Егоровна в подтверждение его слов мелко закивала, по-прежнему не отнимая руку от лица.

– Жаль, – коротко прокомментировал незнакомец и, обогнув их, поспешил вниз по лестнице.

Звук шагов размножился, переметнулся вдруг вверх и внезапно затих.

Одновременно обернувшись, Хлопочкины увидели того же парня, замершего на верхней площадке, у кладовки. Парень тоже смотрел на них, и лицо его продолжало удивленно вытягиваться.

2

Олеся с трудом разлепила веки. Спальню наполнял холодный алюминиевый свет пасмурного дня. Казалось, что оторвать неподъемную голову от подушки будет невозможно. Давило распластавшееся за окном серое, почти лишенное облачных очертаний небо. На его фоне плоские крыши соседних домов выглядели уныло и безжизненно. В такую погоду Олесе всегда хотелось поспать подольше и полениться, но воспоминание о вчерашнем вечере буквально подбросило ее над кроватью.

«У меня в квартире посторонний человек».

Не глядя больше по сторонам, Олеся выпуталась из одеяла, села в кровати и принялась торопливо переодеваться. Вчера она легла спать прямо в домашней пижаме (в ночнушке в присутствии чужака она чувствовала бы себя практически голой), а теперь надела джинсы и свитер. Необходимость ходить дома в «уличной» одежде удручала. Как будто в своей квартире она по-прежнему не была в безопасности. Как будто начавшееся вчера до сих пор не закончилось.

Оставить ночевать незнакомца – о чем она вообще думала?! Да, она знает его имя, и он старый приятель Васи…

«А кто теперь для меня Вася? Да никто!»

Сейчас, при свете дня, ни один из вчерашних «разумных» доводов не казался убедительным. Олеся не могла даже толком вспомнить их, и от этого становилось не по себе. Да, она испугалась той чокнутой старухи, это правда. Но приглашать к себе из-за этого незнакомого парня…

Олеся зябко передернулась всем телом, почти как собака, вылезшая из воды. Затесавшийся в доверие незнакомец ничем не лучше, чем совместная жизнь с наркоманом. Об этом она тоже не станет никому рассказывать. Никогда.

«Теперь главное – выпроводить его поскорее!»

Электронные часы на тумбочке у кровати ритмично мигали: бледно-зеленые цифры 00:00 вспыхивали и гасли. Выходит, только что отключалось электричество. Олеся взглянула на наручные часы. Половина первого? Такого просто не могло быть! Присмотревшись, она поняла, что секундная стрелка не движется. Поднесла запястье с часами к уху. Так и есть, остановились. Видимо, села батарейка.

Часы у кровати продолжали мигать нолями, так и не начав отсчитывать минуты. Смартфон тоже куда-то запропастился. Стараясь не обращать внимания на проклюнувшийся внутри росток беспокойства, Олеся направилась к выходу из спальни. Уже взявшись за дверную ручку, на мгновение замешкалась. Что ждет ее там, снаружи? Отогнав навязчивые образы погрома в квартире и отсутствующей техники, она вышла в коридор и повернула налево.

В гостиной все было на своих местах. Семен стаскивал пододеяльник с одеяла, которое дала ему вчера Олеся. Рядом на диване лежали освобожденная от наволочки подушка и аккуратно сложенная простыня. Одежда Семена – футболка с длинными рукавами и джинсы – была слегка помятой. Похоже, он тоже спал не раздеваясь.

– Доброе утро. – Виноватый взгляд Семена метнулся к дивану и обратно. Как будто он совершил преступление, переночевав здесь. Олесе стало неудобно за свои глупые опасения.

– Доброе утро, – эхом отозвалась она.

– Не подскажешь, сколько времени? У меня телефон, кажется, полностью сдох, – Семен кивнул в сторону смартфона, лежащего на полу рядом с рюкзаком вместе со шнуром зарядки.

– Электричество отключали. Может, из-за этого… – Олеся подняла руку с часами, но тут же спохватилась. – У меня в часах батарейка села. А телефон где-то… – она рассеянно огляделась. – А, вот.

Телефон лежал на комоде. Вчера вечером она сама его там и оставила, когда доставала постельное белье для Семена. Случайный знакомый оказался хорошим слушателем, и Олесю словно прорвало: она в красках рассказала ему и о расставании с Васей, и обо всем, что происходило до этого. Хотя все равно странно: как она могла лечь спать без телефона под рукой, когда в доме находился незнакомец?

– Десять часов, – быстро глянув на экран, Олеся убрала смартфон в карман джинсов и, пытаясь избегать неловких пауз, предложила: – Будешь завтракать?

Снова покосившись на диван, Семен замешкался с ответом, но его заменило громкое урчание в животе.

– Спасибо, не откажусь, – смущенно улыбнулся он. – Только… Если ты не против, можно я покурю на балконе?

Олеся разрешила, заодно вспомнив, что где-то на лоджии осталась Васина банка для окурков, про которую она забыла во время вчерашней уборки.

Венчик торопливо стучал по миске, взбивая яйца для омлета. Олесю вполне устраивала ее квартира, но сейчас, стоя спиной к гостиной и лоджии, где курил Семен, она жалела, что кухня не отделена никакой перегородкой. Девушка ощущала давно забытое волнение: как в детстве, когда кто-то из родителей следил, как она готовит. Это было глупо. Даже если Семен смотрит на нее через окно, нет никакой разницы, что именно он подумает о ее кулинарных навыках. А воображать себя героиней фильма, где после дурацкого случайного знакомства происходит что-то романтическое… Олесе сделалось противно от подобных мыслей. К черту всю эту глупую романтику! В ее жизни и без того происходит…

– …какая-то хрень! – пробормотала Олеся себе под нос, яростно щелкая переключателями плиты.

Та конфорка, на которую она поставила сковородку, и не думала нагреваться, хотя прошло уже достаточно времени. Может, что-то сломалось, когда отключали электричество?

К счастью, с другой все было в порядке.

– Ты ночью слышала что-нибудь?

Олеся вздрогнула. Поглощенная приготовлением завтрака, она не заметила, как вернулся Семен.

– Что именно? – спросила она, обернувшись.

– Там как будто ураган прошел, – Семен показал рукой за спину, в сторону лоджии. – Вчера еще на деревьях листья были, а сегодня – голые ветки.

Олеся бросила взгляд через гостиную поверх его плеча. Действительно, за окнами лоджии торчали голые и черные макушки деревьев, хотя вчера – Олеся это точно помнила – было еще много желтеющих листьев. Она так быстро выскочила из спальни, что даже не постояла, как обычно, у окна, иначе заметила бы это раньше.

– Нет, я ничего не слышала, – она покачала головой.

– Я тоже. Спал как убитый.

А когда обычно облетают все листья? Олеся на мгновение задумалась. Шла вторая половина сентября.

«Все-таки рановато».

Стоявшая снаружи пасмурная снулость постепенно просачивалась в квартиру, принося с собой давящее уныние. Чтобы разогнать это ощущение, Олеся старалась поддержать беседу за завтраком:

– Значит, ты путешествуешь?

– Не совсем… Скорее, переезжаю на новое место.

– А куда, если не секрет?

– В Сочи. У меня там… У меня там друг живет, работу предложил, вот и… – не окончив фразу, Семен неопределенно взмахнул вилкой.

– А кем ты работаешь?

– Ну… Вообще я на лесозаготовках работаю… Работал, – отвечая на вопросы, Семен предпочитал смотреть либо в тарелку, либо в сторону гостиной и лишь изредка бросал короткий взгляд на собеседницу. – На форвардере. Это такая машина, которая лес грузит.

– Тяжело, наверное, – принужденно заметила Олеся, чувствуя, что беседа не клеится. И зачем она вообще начала приставать к нему с расспросами? Пусть лучше скорее поест и уходит.

– Бывают вещи и потяжелее, – задумчивый взгляд Семена снова сместился в сторону дивана, стоящего посреди гостиной.

Казалось, Семен больше не заговорит, но он вдруг спросил:

– Трудно в медицинском учиться?

Олеся помедлила с ответом. Неужели она успела рассказать о себе так много? И, главное, зачем? Вспомнив свое вчерашнее самочувствие, Олеся поняла, что особой причины для откровенности и не было: она просто ощущала себя опьяневшей и простуженной одновременно, в голове туманилось и отчаянно хотелось говорить. Точнее – не хотелось молчать. Не хотелось оставаться в одиночестве. Хотя все, чего она желала до этого – спокойно побыть одной. Раздвоение личности какое-то!

– В колледже не очень трудно, – помедлив, ответила она. – В универе сложнее было.

– Ты поэтому перешла в колледж?

– Нет, из-за… – Олеся осеклась. Когда ее спрашивали об этом в колледже, она объясняла свой уход с медфака именно сложностями с учебой, но сейчас кривить душой почему-то не хотелось. – На самом деле из-за дедушки. Это он хотел, чтобы я училась на врача. Он сам был врачом. Хирургом. Учиться было тяжело, но он всегда меня поддерживал, когда что-то не получалось, занимался со мной, а потом… Он умер от инфаркта, когда я была на втором курсе. Как раз перед зимней сессией. И я не сдала. Поняла, что без него… точно никогда не сдам. – К горлу подступил комок, и Олеся, стиснув челюсти, тоже уставилась в тарелку. – В общем, это, наверное, была его мечта, а не моя. Поэтому я и ушла.

– Если это не твоя мечта, то почему тогда медицинский колледж, а не что-нибудь другое?

– Просто… Нет, на самом деле я не против медицины, но уровень универа точно не потяну. Поэтому колледж. Хотя… – Олеся вновь подняла взгляд на Семена: – Я вообще не представляю, как буду работать. Когда выходим на практику, у меня все через пень-колоду! В итоге получается, но как-то не так.

– На практике всегда все как-то не так. – Теперь Семен тоже смотрел на Олесю.

Дружеская улыбка смягчила его лицо, а потеплевший взгляд чуточку напоминал дедушкин.

Только что Олеся была уверена, что способность испытывать к кому-либо симпатию еще не скоро вернется к ней, а сейчас… Впрочем, неважно. Каким бы хорошим человеком ни оказался Семен, ему в любом случае предстояло уехать. Это было вынужденное знакомство, и, учитывая его обстоятельства, какая-то часть Олеси (опять это раздвоение!) хотела, чтобы оно поскорее закончилось.

После завтрака она объяснила Семену, как дойти до ближайшей остановки и на какой автобус сесть, чтобы добраться до вокзала.

– Не думай, что у тебя что-то не получится, – сказал на прощание Семен. – Просто делай.

Когда дверь за случайным гостем закрылась, Олеся все-таки пожалела, что не спросила, как с ним связаться – просто чтобы узнать, как он доберется до Сочи. Рука потянулась было обратно к дверной ручке, но Олеся тут же одернула себя: не хватало еще выбегать следом в подъезд!

Погасив свет, она некоторое время стояла в коридоре и разглядывала висящие на стене фотографии цветов и ягод из родительского садика. Дверь в спальню была закрыта, и в пасмурном свете, попадающем сюда из гостиной, они казались поблекшими и постаревшими, как картины на стенах заброшенного древнего замка. Прикрыв глаза, Олеся представила старинную крепость, стоящую на самом краю высокого утеса. Вокруг – только скалы, море и ветер, а внутри – лишь она одна. Бояться некого, переживать не о чем.

Олеся повторяла про себя, что так оно и есть, что она наконец-то наедине с собой, в тишине и покое. Только покоя почему-то не ощущала.

Вернувшись в кухню, она первым делом решила вымыть посуду. После вчерашнего бардака хотелось, чтобы в квартире было как можно чище.

Льющаяся в раковину вода оставалась холодной, сколько бы Олеся ни выкручивала горячий кран.

«Да что ж за хрень-то такая!»

Смирившись, она все-таки стала мыть посуду, но, как бы сильно ни терла ее губкой, на поверхности все равно оставались какие-то мелкие частички, похожие на песчинки. Повертев в руках бутылку с гелем для мытья посуды и не найдя отметку о сроке годности, Олеся решила, что он испортился – и пахнуть перестал, и цвет какой-то странный… Когда раковина опустела, никакого облегчения она не почувствовала.

Комкая в руках вафельное полотенце, полное песчаных частичек, Олеся пересекла гостиную и вышла на лоджию. Обычно наблюдение за улицей успокаивало, помогало упорядочить мысли, но сегодня этого не произошло.

Олеся ожидала увидеть цветной ковер из осенних листьев под полностью обнажившимися за ночь деревьями, но на голой земле, лишь кое-где топорщившейся островками жухлой травы, не было ни листочка. Неужели их все унесло ветром? Или это дворник взялся за работу ни свет ни заря? Даже если так, все равно должно было остаться хоть немного листьев, должно было…

Кальян!

Взгляд Олеси заскользил по земле под деревьями напротив, но там было пусто. Впрочем, это как раз ничего не значило. Выброшенный вчера кальян кто-нибудь мог и утащить. Гадая о причинах необычного исчезновения листьев, Олеся продолжала рассматривать улицу за окном.

Стоявшая с утра пасмурная погода ничуть не улучшилась: дождя не было, но тяжелые пепельные тучи нависли еще ниже, не пропуская ни одного солнечного луча. Будто и не было никогда никакого солнца. Дальние дома тонули в слепом тумане, и казалось, что весь город погружен в это снулое марево без конца и края. Улица напоминала выцветшее фото. Даже вывеска аптеки через дорогу сегодня не светилась.

А еще настораживали необыкновенные безлюдье и тишина. Пустая дорога, пустые тротуары по бокам. Маленькая стоянка перед домом тоже пустовала. Нигде не было ни одного автомобиля, ни одного прохожего. Неужели все повально разъехались по дачам под конец сезона? А птицы? Где вездесущие голуби, почему чайки не кружат над помойкой?

«Может, я проспала апокалипсис?»

Олеся попыталась улыбнуться, но смутное беспокойство, зародившееся еще с утра, сделалось только ощутимее.

Но ведь худшее позади, так? Васи здесь больше нет. На всякий случай надо будет сменить замки, но в остальном… В остальном все в порядке, верно?

Однако Олеся чувствовала: что-то точно не в порядке. Разумеется, не на улице – никакого апокалипсиса на самом деле быть не могло. Но среди этой гадкой серости она чувствовала себя слишком уж одинокой. Пугающе одинокой.

Может, стоит все-таки рассказать родителям о расставании с Васей? И, если уж на то пошло, о причинах этого расставания. Да, вчера она не собиралась никому ничего говорить, но… Так будет правильнее. Пусть они будут шокированы, пусть считают ее дурой, но зато не придется обманывать их, выдумывая какие-то другие объяснения. Только рассказать обо всем надо, само собой, не по телефону.

На этих выходных предстояло готовиться к семинару, и потому Олеся до сих пор не собиралась ехать к родителям, но теперь, поразмыслив, решила, что успеет все выучить и вечером в воскресенье. Ей просто необходимо побыть дома, в поселке – действительно дома – хотя бы сутки. Вырваться из этого холодного серого города. Отвлечься от всего и ни о чем не заботиться. Позволить маме и папе самим позаботиться о ней, как раньше.

Приложив телефон к уху, Олеся вернулась на лоджию, продолжая рассматривать дом напротив. Сплошь серый, как и небо над ним, в темных окнах – ни огонька. Хотя это как раз не странно, все-таки день на дворе.

От созерцания дома Олесю отвлек резкий шелест помех в трубке. Сморщившись, она отстранила руку со смартфоном от головы. Фотография мамы на экране скособочилась и двоилась, значки не реагировали на прикосновения. В динамике продолжало громко шипеть. Наконец вызов прекратился сам собой. Телефон погас и больше не включался.

Только этого не хватало! Смартфон был почти новым, купленным на деньги от летней подработки официанткой. Что если это не гарантийный случай? Снова просить деньги у родителей?

Тяжело вздохнув, Олеся прислонилась лбом к холодному металлу рамы и закрыла глаза. Что ж, придется сперва поехать в сервисный центр, и только потом – на автовокзал. А сообщение маме можно написать и с ноутбука.

Когда Олеся открыла глаза, за окном ничего не изменилось. Серое небо, серые дома, серый асфальт.

Серая пустота.

В животе неприятно засосало, будто она и не завтракала.

«Что за мерзкое утро!»

Почти прижимаясь лицом к стеклам для лучшего обзора, Олеся посмотрела по сторонам. Наверняка где-то под окнами пристроилась пара автомобилей тех, кто без дач, или бродит какой-нибудь собаковод, или…

Ничего. Никого. И эти деревья… Странно, но Олесе начинало казаться, что вчера (и вообще всегда) они были другими. Росли не так и не там. А сплошь черного дерева прямо напротив она и вовсе не помнила. Разве на его месте не была раньше обычная береза?

В этот момент внимание Олеси привлекло какое-то движение справа. Сместив взгляд, она увидела ковыряющуюся под деревьями темную собаку, очень крупную и очень тощую. Наконец-то! Хоть кто-то!

И все-таки… Продолжая рассматривать ее, Олеся поняла, что собака была не просто крупной, а огромной. Явно больше метра в холке. Почти как лошадь! Или это и есть очень тощая лошадь? Тощий пони? Но ее шея и хвост…

Скелетообразное существо с чертами собаки и длинными лошадиными ногами подняло вверх узкий овал головы. Чуткие уши шевельнулись. Выждав пару мгновений, оно вдруг сорвалось с места и в несколько скачков скрылось за углом дома.

Секунду спустя в прихожей раздался звонок.

3

– Смотри, – сказал Семен и начал спускаться по лестнице.

Когда он снова появился на пороге ее квартиры и начал объяснять что-то насчет «зацикленной лестницы», Олеся ничего не поняла. Рядом с Семеном стояли пожилые мужчина и женщина – соседи по этажу, выглядевшие такими же растерянными.

И вот теперь Семен спускался вниз, на четвертый этаж, но каким-то непостижимым образом появлялся сверху, как будто шел с шестого. То же самое – в обратную сторону: он поднимался на шестой, но вдруг появлялся на лестнице снизу, с четвертого этажа. И так – каждый раз.

– Это мистика какая-то… – снова и снова повторял пузатый сосед с лысиной, растерянно разводя руками.

Его сухонькая супруга не говорила ничего, только стояла рядом, уцепившись за его локоть, и покусывала губы со следами стершейся помады.

– Офигеть… – выдохнула Олеся, когда Семен в очередной раз появился наверху, хотя на самом деле должен был оказаться этажом ниже. – Это как вообще?

– Без понятия, – развел руками Семен.

Олеся вопросительно глянула на пожилых супругов, но те ничего не сказали, продолжая таращиться на два лестничных марша, вроде бы уходящих вверх и вниз, но на самом деле – ни туда и ни сюда.

– А что ты там видишь, когда проходишь? – спросила она у Семена.

– То же самое, – ответил Семен. – Этот этаж и вас.

– Нет, когда ты посередине стоишь, на площадке между лестницами, что оттуда видно?

– То же самое.

– В смысле, мы стоим на обоих этажах?

– Нет, вы как бы… В общем, сама глянь, – опираясь одной рукой о перила, Семен поманил Олесю к себе. Видя, что она колеблется, он добавил: – Или посмотри, что там внизу.

Олеся подошла к ведущему вниз лестничному маршу. Все вроде бы выглядело как обычно, но на фоне невозможного поведения лестницы это ощущение нормальности казалось обманчивым, заставляя Олесю двигаться медленно, как по минному полю. Спустившись на пару ступенек, она остановилась.

Внизу, чуть ниже идентичной площадки с кладовкой и мусоропроводом, стоял Семен. Подняв голову, он помахал ей рукой. Картинка перед глазами покачнулась, размылась. Олесе показалось, что пол уходит у нее из-под ног, и, прикрыв глаза, она схватилась за перила. Головокружение пропало.

Голос Семена, раздавшийся сначала вроде бы снизу, каким-то образом сместился вверх:

– Видишь меня и там и там?

Олеся открыла глаза, посмотрела вверх и опять увидела Семена, тот махал ей рукой. И снова – чувство головокружения, словно Олеся оказалась внутри трубы-калейдоскопа, которую встряхнули, чтобы получить новое изображение. Неужели Семен этого не ощущает?

– Да, – сдавленно ответила она и, отпустив перила, отошла подальше от лестницы. На расстоянии головокружение снова прошло.

– И я вас так же вижу. Сначала вы вроде в одном месте, а потом в другом…

– Но как такое возможно? – вдруг подала голос пожилая дама. – Ведь это же… ненормально! – Ее губы задрожали. – И как нам теперь выйти наружу?

– Аллочка, успокойся, – муж покрепче сжал ее руку. – Сейчас что-нибудь придумаем. Позвоним… – Он повернулся к Олесе и подошедшему к ней Семену. – Позвоним этим… спасателям… в сто двенадцать, в общем. Как считаете?

– Можно, только что им сказать? – спросил в ответ Семен. Теперь, спускаясь по ступенькам со своим туго набитым рюкзаком за плечами, он пошатывался и хватался за перила. – В зацикленную лестницу они вряд ли поверят.

– Можно сказать, что мы не можем выйти из дома, – предложила Олеся. – Что лестница… обвалилась, например. В общем, что-то реальное, убедительное.

Пожилой мужчина кивнул.

– Да, это годится.

– У меня телефон сдох, – напомнил Семен.

– Я схожу за своим, – отозвался пузатый сосед. – Аллочка, подожди тут, – он не без труда отцепил от себя супругу. – Я сейчас приду, и будем звонить.

Однако позвонить не получилось.

– Что за ерунда… – раздраженно бормотал сосед, вернувшийся с телефоном. – Только вчера зарядил… – Его пальцы давили на кнопки по бокам простенького смартфона, но экран оставался темным. – Аллочка, ну-ка принеси свой!

Властная просьба взбодрила приунывшую Аллочку. Прекратив жевать губами, она удалилась за синюю двойную дверь, отделявшую левый тамбур с двумя квартирами (Олеся называла его «синим», а другой – «зеленым», из-за разного цвета дверей), и вскоре вернулась обратно.

Допотопная Аллочкина «нокиа» слабо засветилась, но, судя по символам на экране, сети не было. При попытке сделать вызов из трубки донесся знакомый Олесе режущий ухо шум помех. От этого звука желудок сжался в холодный и плотный ком. Неужели все телефоны сразу перестали работать?

– У меня то же самое сейчас было, – встревоженно произнесла она, окинув взглядом остальных. – Я хотела позвонить маме, и в трубке вот так же шумело. А потом она вообще выключилась.

Никто ничего не ответил.

Вновь уставившись на бесполезную «нокию» в руке соседа, Олеся с усилием сглотнула. В пересохшем горле шкрябнуло наждаком. Вспомнилась тварь во дворе, полусобака-полулошадь. Внутри крепла уверенность, что все это связано между собой: лестница, сдохшие телефоны, пустота на улице, странное четвероногое существо… Олеся набрала в грудь воздуха, чтобы поделиться своими мыслями, но не успела.

– Вить, может, это война? – с надрывом спросила Аллочка и, прижав к груди сцепленные в замок руки, воззрилась на супруга.

– Да какая война, – дергано отмахнулся он. – Если бы война, нас бы… не было уже. По крайней мере, мы бы уже услышали что-то: взрывы, сирены, эвакуация какая-нибудь… Что-то все равно было бы! Да и лестница…

Исчерпав аргументы, сосед замолчал.

– Надо обойти других соседей, – предложил Семен. – Вдруг у кого-то работает телефон?

Все согласились. Других идей не было.

Начали с синего тамбура. В квадратном помещении за деревянной дверью – бетонном коробе с прилепившимся к стене слабым светильником – было тесновато для четверых.

В двадцать пятой квартире жили сами супруги, дверь двадцать четвертой никто не открыл.

– Там, наверное, и нет никого, – вынесла вердикт Аллочка после нескольких звонков и громкого стука. Вовлеченная хоть в какую-то деятельность, она немного воспряла духом. – Эту квартиру снимают все время: то одни, то другие. Сначала знакомились с ними, а потом перестали. Я теперь уже и не помню, сколько там жильцов перебывало!

Двадцать третья квартира, расположенная посреди этажа напротив лифта, принадлежала Олесе. Оставался зеленый тамбур. Еще две квартиры.

– Тут женщина какая-то живет. Одна, кажется, – прокомментировала Аллочка, когда они столпились у двери с двумя золотистыми двойками. – Летом переехала, – добавила она и смолкла. Времена, когда соседи знали все друг о друге, давно канули в Лету.

На звонок и стук опять никто не отреагировал, хотя Олесе послышался за дверью какой-то звук: вроде бы скрипнула половица.

– Есть кто-нибудь дома? – спросил Семен, наклонившись к двери. Ответа не последовало.

Двадцать первая квартира была последней. К дверям подошли после первого же звонка.

– Что вам нужно? – раздался из квартиры прохладный женский голос.

– Мы ваши соседи, – слово взял муж Аллочки – У нас тут… э… с лестницей беда приключилась… Никак не выйти из дома. Можно вас попросить…

– Скажите конкретно, что вам нужно? – перебил его недовольный голос.

– Я вам повторяю: проблема с лестницей. Не можем спуститься во двор. – Сосед повысил голос, лицо его потихоньку начинало багроветь. – Можете выйти сюда и сами убедиться. Мы…

– Не собираюсь я никуда выходить, – огрызнулись из-за двери. – И не звоните сюда больше, или я полицию вызову! Задолбали уже по квартирам ходить!

– Послушайте, это не шуточки! У нас тут…

– Я же сказала, полицию вызову!

Пожилой сосед стиснул зубы. Под вялыми потемневшими щеками заиграли желваки.

– Вот пигалица…

– Вить, не надо, – зашелестела у него за плечом Аллочка, – не нервничай…

Семен протолкался вперед.

– Просто скажите, у вас телефон работает? – громко спросил он. – Позвонить можете?

Сердитый голос не ответил.

– Эй! – еще громче выкрикнул Семен и шарахнул кулаком по матово-черной двери. – Да хоть в полицию, действительно, позвоните!

Опять тишина. Не дождавшись ответа, все четверо вернулись на площадку перед лифтом. Пугающая неизвестность облепила Олесю тугим коконом, не давая вдохнуть полной грудью. Разумеется, вечно она не продлится, все это обязательно… Все это как-нибудь разрешится. Они найдут выход. Ведь не может быть, чтобы несколько человек не смогли сообща ничего придумать!

Но сейчас, пока новых идей не было, от повисшего молчания становилось тошно. И не ей одной.

– Что же теперь делать? – жалобно протянула Аллочка, обращаясь в основном к мужу. Вместо ответа тот уставился себе под ноги, наморщившись и выпятив подбородок.

Не в силах больше выдерживать давящее молчание, Олеся заговорила сама:

– Скажите, а вы… – обратив на себя внимание, она сбилась, не зная, как лучше обращаться к соседям. – Простите, как вас по имени-отчеству?

– Виктор Иванович, – ответил сосед и добавил: – Хлопочкин.

– Алла Егоровна, – напряженно улыбнулась Аллочка.

– Семен, – коротко представился им Семен.

– Олеся, – назвалась Олеся и, наконец, задала волнующий ее вопрос: – Виктор Иванович, Алла Егоровна, скажите, вы сегодня ничего странного на улице не видели?

Хлопочкин покачал головой и открыл было рот, но Алла Егоровна опередила его:

– Очень безлюдно было, – пожаловалась она. – Но это было рано, часов в восемь… Я подумала, все спят.

– А листья на деревьях были?

– Листья… – Аллочка призадумалась. – Действительно, не было их! Как-то резко в этом году…

– Мне кажется, это все как-то связано, – Олеся пыталась подобрать подходящие слова. – В общем, на улице – ни машин, ни людей, и… И те же листья с деревьев не просто опали, а полностью исчезли! Их даже на земле нет, вы заметили?

О том существе во дворе она не упомянула. В конце концов, кого именно она там видела? Все произошло так быстро…

– Может, это все просто сон? – вдруг с нескрываемой надеждой спросила Алла Егоровна, обведя присутствующих слегка отрешенным взглядом.

– Нет, – Семен со вздохом скинул с плеч надоевший рюкзак, – похоже, что не сон.

Рюкзак, завалившись набок, прошуршал по стене, и этот звук шершаво отозвался в груди у Олеси. Как будто сердце задело грудину во внеочередном толчке. Звук был реален, как и все остальное. Как и лестница, не имеющая ни начала, ни конца.

Олеся шагнула к лифту и с силой надавила на металлическую кнопку справа от него. Соседи сказали, что он не работает, но вдруг… Ей ведь нужно уехать к родителям!

Слушая тишину в шахте за створками лифта, она изо всех сил гнала прочь леденящее душу предчувствие, что уехать уже не получится.

4

Толенька прислушивался к голосам, звучавшим из-за двойных дверей тамбура, пытаясь хоть немного подсмотреть через щель. По высохшему как сухофрукт телу пробегала легкая дрожь. Он больше не один! Наконец-то!

Когда-то давно его звали Анатолий Сергеевич Строков. Сухо, громоздко. Но это было раньше, в темные времена. Сам он в часы долгих монологов вполголоса называл себя Толенькой. Просто и понятно. Надо ведь как-то обращаться к единственному собеседнику. Те, кого приводила Серая Мать, со временем исчезали, а другие… С ними не поговоришь.

– Ну-ка, Толенька, – едва заметно шевелились сухие губы. – Что тут у нас… Что тут…

Он и сам толком не понял, что его сегодня разбудило.

Первым делом, выбравшись из гнезда, в незапамятные времена бывшего обыкновенной кроватью, он выглянул в окно. Снаружи все было как всегда. Ничего необычного.

И все же почти забытое, невесть откуда взявшееся волнение – не страх, не тревога, а что-то наподобие предвкушения – погнало его в прихожую, к входной двери. Последний раз это было так давно! Целую вечность назад!

Бережно проворачиваемый замок все-таки щелкнул под конец. Толенька застыл, прислушался. Нет, ничего. Уцепившись за ручку мосластыми пальцами, он осторожно приоткрыл дверь.

Запахи ворвались в ноздри, оглушили, золотым медом разлились в носу и в глотке, а потом проникли глубже, прямо в легкие, заполнив их целиком, до последней альвеолы. Густая горечь сигаретного дыма, легкая гнильца мусоропровода, манящий дух чего-то жареного, и поверху – едва ощутимый налет свежего, уличного, с пряностью облетевших листьев и автомобильных выхлопов.

Настоящие, самые настоящие запахи… И такие сильные… Как долго он жил без них? Как долго он вообще жил? Толенька уже давно потерял счет времени. И, кажется, успел состариться. Иначе как объяснить то, каким он стал?

Подрагивая от растущего возбуждения всем своим худосочным телом, он выскользнул из квартиры и прокрался к дверям тамбура. Босые ноги в грязной чешуе ороговевшей кожи ступали бесшумно.

К запахам присоединились голоса, тоже настоящие, говорившие обыкновенными человеческими словами. Толенька прильнул к закрытым дверям, медленно – мучительно медленно, чтобы, не дай бог, не спугнуть внезапное чудо, – подтолкнул одну створку.

В образовавшуюся щель он сумел рассмотреть людей, толпившихся на лестничной площадке. Их было четверо: молодой парень с большим рюкзаком, кокетливо одетая пенсионерка, пожилой мужик с пивным животом и рыжая девушка. В этот раз Серая Мать привела больше народу!

Он смотрел во все глаза и, кажется, узнавал. Вспоминать было нельзя, вспоминать было страшно, но кое-что он все-таки помнил.

– Надо обойти других соседей, – предложил тип с рюкзаком. – Вдруг у кого-то работает телефон?

Все четверо потянулись к дверям тамбура, за которыми притаился Толенька. Все так же тихо он скользнул обратно, укрывшись за дверью двадцать четвертой квартиры. Замок на этот раз не подвел, закрылся без звука.

Толенька, кажется, знал их. Пенсионерку и того пузатого мужика.

Они пришли из темных времен.

И это было неправильно.

Когда в прихожей вдруг хрипло затарахтел звонок, Толенька не открыл. Охваченный необъяснимым страхом из-за этого внезапного, почти забытого звука, он замер на месте, не дыша и не двигаясь, чтобы ничем не выдать свое присутствие. На громкий стук он тоже не отозвался. Когда будет нужно, Серая Мать его позовет. А пока что не нужно. Пока что… пусть они сами.

– Вот так, Толенька, – вполголоса пробормотал он, когда стучавшие в дверь удалились, – вот так… Ты снова не один…

Внутри

1

Алла Егоровна стояла у обрамленного пышными гардинами окна спальни, сжимая в руках оба неработающих мобильника – свой и мужа. Трехкомнатная квартира, давно опустевшая без повзрослевших детей, теперь казалась ей тесной. Стены, увитые цветочным узором обоев, давили.

В другой комнате Виктор Иванович возился с их старым телевизором (внуки называли его «толстым») под шуршащий звук помех. Ни один канал не ловил. До этого он колдовал над стареньким ноутбуком сына, но тот почему-то даже не включился. Молодая соседка с парнем ушли обратно в двадцать третью квартиру, тоже проверять Интернет. После проверки решили снова встретиться в подъезде.

Может, что-нибудь… Как-нибудь…

Впрочем, что именно и как, Алла Егоровна понятия не имела. Происходящее на лестнице не укладывалось в голове. Привычная действительность в одночасье опрокинулась с ног на голову, и ничто в ней – ни добротная мебель, ни облагороженные фоторедактором семейные фото на стенах – больше не казалось незыблемым. И это было хуже всего.

Алла Егоровна не выносила неопределенности. Ей, привыкшей ходить в одни и те же магазины, «правильно» расставлять тарелки в шкафу и обувь в прихожей, доверять только избранным передачам по телевизору и для каждого вида уборки использовать строго определенные тряпки, была неприятна любая смута, любое непредвиденное вмешательство, нарушающее заведенный порядок вещей. И сейчас ей хотелось лишь одного: чтобы это безумие поскорее закончилось и все снова стало прежним.

Прислонившись к подоконнику, она смяла растопыренные листики любимых фиалок, но, погруженная в свои мысли, не заметила этого. Как и того, что половина цветов чахло поникли. Взгляд Аллы Егоровны блуждал по непривычно пустому двору.

А ведь соседка права! Ни людей, ни машин, а под черными деревьями – ни единого листочка.

Отсутствие прохожих еще можно как-то объяснить: утро выходного дня, люди только просыпаются или, наоборот, отправились куда-нибудь на выходные. Но чтобы во всем дворе не стояло ни одной машины? Исчезла даже полусгнившая «девятка», который год торчавшая у соседнего дома!

И сам двор…

Не первый месяц шли препирательства совета дома (на собраниях которого они с мужем регулярно присутствовали) с городской администрацией по поводу облагораживания территории, но до сегодняшнего дня Алла Егоровна не замечала, что их двор настолько плох.

Лежащий отдельными кусками асфальт с широкими песчаными воронками. Замшелые, проржавевшие по бокам гаражи. Вместо большого газона – огороженная рассыпающимся поребриком пустошь. Редкие клочья высохшей травы, проплешина с грязью на месте самодельной песочницы, перекрученный скелет старой детской горки…

Стоп!

Алла Егоровна прищурилась, вытянула шею, почти коснувшись лбом стекла. На зрение она, слава богу, никогда не жаловалось. Не подводило оно и сейчас: горка, еще вчера пригодная к использованию, теперь стояла изломанная, запятнанная ржавчиной. Но как могла она за одну ночь превратиться в эту противную загогулину?

От напряженных раздумий Аллу Егоровну отвлекло движение во дворе.

На углу дальнего гаража застыла одинокая фигура. Широкий плащ, безвкусный желтый берет… Она сразу узнала сумасшедшую соседку по подъезду.

В памяти вспыхнула недавняя безобразная сцена возле почтовых ящиков. Эта самая старуха в берете, вытаскивая торчащие из ящиков газеты, рвала их на мелкие кусочки и раскидывала вокруг. Алла Егоровна сделала ей замечание, а потом…

– А ты меня не учи, стерва! – неровные обрывки бумаги продолжали сыпаться меж старческих пальцев с нестрижеными ногтями. – Нашлась тут, в каждой бочке затычка! Ты за собой-то следи, кошелка! Вырядилась, тоже мне, – мерзкая бабка хихикнула. – Тебе самой сколько лет-то?

Алла Егоровна задохнулась от возмущения.

– Да вы… Как вы смеете…

– А вот так! – перебила старуха, продолжая раздирать чью-то газету. – Ну чего стоишь, губами шлепаешь? Нарядилась, как на свадьбу, а у самой песок из жопы сыпется! Все, бабонька, отгуляла свое! – старуха опять захихикала. – Чего застыла-то, говорю? Каш-шолка!..

Алла Егоровна содрогнулась под наплывом воспоминаний. Пальцы до боли стиснули зажатые в них телефоны. Стыд и срам! Еще и ругаться пыталась с этой ненормальной!

Ну точно, кошелка старая.

За спиной что-то произнес муж.

– А? – вскинулась она, возвращаясь к реальности.

– Телевизор не ловит, – повторил Виктор Иванович. – И на кухне тоже. Пойдем, узнаем, что у соседей.

Муж, всему и всегда находивший рациональные объяснения, сейчас выглядел непривычно растерянным. Если отсутствие связи и телевидения само по себе могло иметь хоть какую-то причину, то ситуация с лестницей окончательно поставила Виктора Ивановича в тупик. Но если он не может разобраться в происходящем, то кто тогда сможет?

Напоследок Алла Егоровна еще раз быстро глянула в окно, но старухи там уже не оказалось. Взгляд заметался по двору, упираясь в хмурые глыбы соседних домов. Выше было только тяжелое железное небо. На мгновение почудилось, будто провалы окон и лоджий (сплошь незастекленных, хотя еще вчера все было иначе!) наполнены вязкой чернотой.

Алла Егоровна отвернулась от окна, чувствуя неприятный холодок в теле, и вышла из комнаты вслед за супругом. Мало ли что могло показаться от нервов!

Трусливая старая кошелка.

В этот раз непривычная самоуничижительная мысль пронеслась в голове еще отчетливей. И все же заставить себя обернуться и снова посмотреть в окно Алла Егоровна не смогла.

2

Вот и все.

Семя брошено и будет прорастать.

Со временем оно прорастет в каждом. Привяжет их всех к ней.

Спешить пока некуда. Можно насладиться своим творением. Поиграть с жертвами, расшатать как следует, распробовать на вкус…

Большие ступни с цепкими пальцами шагали широко, бесшумно пластаясь по неровной вымершей почве. Серая Мать едва помнила те времена, когда эта земля была иной. Да, была когда-то. Но так давно, что воспоминания об этом совсем истончились, стали почти что пылью, как и все остальное здесь.

Теперь это ее земля. Ее мир. Ее дом. И, так же как ее саму однажды привели сюда, она должна выпустить в новый мир свое Дитя. Дать ему собственный дом. На этот раз у нее получится.

И Серая Мать продолжила свой путь к месту, откуда можно было наблюдать за всем сразу.

3

Олеся и Семен снова вышли в подъезд. В полной тишине их шаги казались непростительно громкими. Одна из фрамуг на лестничной площадке была приоткрыта, но через щель снаружи не долетало ни звука. Такая же давящая тишина висела в квартире Олеси, где они только что побывали.

– Я не понимаю, как такое в принципе может быть, – Олеся старалась говорить тише, чем обычно. Ей не нравилось гулкое, усиленное царящим вокруг безмолвием звучание собственного голоса.

– Я тоже, – автоматически отозвался Семен, снова уставившись на лестницу.

Его пальцы, живущие собственной жизнью, вращали металлическую зажигалку. Через одинаковые промежутки времени они останавливались, и тогда раздавался резкий щелчок крышечки.

Олесю начинала раздражать эта нервная игра с зажигалкой. Семен достал ее из кармана сразу после того, как стало ясно, что ноутбук не работает и в Интернет не выйти, и с тех пор не выпускал из рук. Каждый издевательский механический щелчок лишь подчеркивал ненормальное отсутствие обыкновенных живых звуков: шума машин, гудения лифта, голосов и шагов людей. Хотелось попросить Семена прекратить щелкать, но Олеся молчала. В конце концов, он был здесь единственным человеком, которого она хоть немного знала. Другие – Хлопочкины, сердитый голос из двадцать первой и тот, кто скрипел половицами за дверью двадцать второй, – оставались неизвестными чужаками.

– Здесь так тихо, как будто все остальное просто исчезло и есть только мы, – поделилась своими мыслями Олеся, чтобы отвлечь Семена от дурацкой зажигалки. И заодно отвлечься самой от неприятного, слишком похожего на страх ощущения, медленно ползущего вдоль позвоночника.

Из-за появления Хлопочкиных Семен не успел ничего ответить.

– Ну как? – Виктор Иванович с надеждой смотрел на молодежь.

– Мой ноутбук не включается, – ответила Олеся. – А у вас?

– Ничего, – вздохнул Хлопочкин. – Компьютер тоже заглох, а по телевизору одни помехи. Вот вам и спутниковая тарелка! Цивилизация, мать вашу…

Звуки из зеленого тамбура заставили всех отвлечься. Сначала раздались громкие щелчки замка, потом голоса, детский и женский. Последний – недовольный и капризно тянущий гласные – Олеся сразу узнала: это его они слышали из двадцать первой квартиры.

– А мы на площадку пойдем? – звенел детский голосок. – Мам, пойдем на площадку?

– Только недолго, – раздраженно отвечал женский голос. – Нам еще к бабушке надо.

– Не хочу к бабушке!

Послышалась возня, какой-то стук. Женский голос вдруг прикрикнул:

– Да оставь ты эту машину! Грязь только таскать!

– Нет! – тоненько заверещал ребенок. – Не пойду без машины!

– Тогда выходи резче, не топчись тут!

Одна из створок двойной двери распахнулась, и на площадку перед лифтом выкатилась красная пожарная машина, которую толкал насупившийся мальчик лет пяти. Олеся посторонилась, чтобы пропустить его.

Притормозив у лифта, мальчик бегло окинул взглядом столпившихся взрослых и принялся распутывать шнурок, привязанный к машине спереди. Следом из-за двери показалась его мать, высокая сухощавая брюнетка в приталенном пальто, ярко-красном, как игрушка сына. Тот же быстрый, пустой взгляд скользнул по присутствующим. Наманикюренный палец нажал кнопку возле лифта.

Повисшую тишину нарушало только сопение мальчика, возившегося со шнурком.

– Лифт не работает, – Виктор Иванович предпринял новую попытку наладить контакт с соседкой.

Не удостоив его взглядом, девушка в красном недовольно искривила губы и скомандовала сыну:

– Даня, пойдем по лестнице.

– Девушка, там лестница… Ну, вы сами увидите.

– И что с лестницей? – брюнетка будто впервые заметила их.

– Мам, ну пошли, – капризный Даня тянул ее за рукав в сторону лестницы. – Пошлиии…

– По ней никак не спуститься, – сказал Семен и наконец убрал зажигалку. – Возвращаешься сюда же, на этот этаж.

– Так, понятно, – отстраненно припечатала брюнетка, обращаясь непонятно к кому, – съезд местных сумасшедших. Дань, пойдем.

Она отвернулась и протянула руку сыну. Игнорируя ее, тот подхватил свою машинку и поскакал вниз по лестнице самостоятельно. Девушка в красном последовала за ним.

Затаив дыхание, Олеся перевела взгляд на верхнюю площадку. Остальные смотрели туда же.

Первым умножился, а затем сместился вверх топоток мальчика, следом – цокот каблуков. Вприпрыжку миновав верхнюю площадку, Даня резко остановился на середине лестницы. Рот мальчика образовал ровную букву «о», глаза широко распахнулись от удивления. Вихляющая на каблуках мать едва не запнулась об него.

– Даня! Ну что ты застыл? Иди уже!

Привычное недовольство не желало сходить с лица брюнетки даже тогда, когда она вновь увидела соседей. Схватив сына за руку, она быстро преодолела оставшиеся ступеньки, проскочила мимо стоявших у лифта людей и торопливо зацокала вниз по лестнице.

А потом снова выскочила сверху.

– Вы что, совсем обалдели? – вдруг взвизгнула она после короткого замешательства. – Ребенка напугать хотите? – Пальцы с хищным маникюром стиснули руку мальчика, потянули вверх.

– Мам, больно, – захныкал Даня и принялся вырываться. Женщина в красном не обратила внимания.

– Девушка, дело не в нас, – примирительно начал Владимир Иванович, – дело в лестнице…

– Хватит мне голову морочить! – громко перебила Данина мама. – Ушли отсюда! Все! Быстро! У меня муж в полиции работает!

– Да не можем мы никуда уйти! – не сдержавшись, рявкнул Семен. Олеся заметила, как на его шее над воротом куртки вздулись вены, а рука вновь потянулась к карману с зажигалкой.

– Дайте пройти! – прижимая к себе отбивающегося сына, брюнетка опять миновала их и поспешила вниз. Вернулась она, как и следовало ожидать, сверху.

– Да вы совсем… – визгливый выкрик захлебнулся, свободная рука метнулась к сумочке. – Я звоню мужу! Он вас всех посадит!

Тонкие пальцы выудили из сумочки дорогой смартфон, едва помещающийся в ладони. Ничего не понимающий Даня расплакался.

Олеся отвела взгляд. Наблюдать чужую истерику было неприятно, но вместе с тем в душе затеплилась надежда: а вдруг эта скандалистка сможет дозвониться? Хоть мужу, хоть в полицию – неважно, лишь бы куда-нибудь!

Надежда оказалась тщетной, и брюнетка в красном, засунув обратно в сумочку бесполезный гаджет, вновь ломанулась вперед. Просто стоять и наблюдать за ней Олеся больше не могла. Неужели она не понимает, что дело в лестнице? Не чувствует головокружения?

– Пожалуйста, успокойтесь, – Олеся сделала шаг к Даниной матери, примирительно протянула руки. – Мы тоже не можем отсюда выйти, понимаете? Мы…

Брюнетка остановилась. Едва слушая Олесю, она под аккомпанемент нарастающего детского плача обвела присутствующих затравленным взглядом. Завеса истерического гнева истончилась, и за ней плескался страх.

– Я вас всех запомнила, – голос почти шипел, лишившись визгливых ноток. – У вас будут большие проблемы!

С этими словами она ринулась обратно в свой тамбур, волоча за собой побагровевшего от рыданий сына.

– Подождите! Ну куда вы! – окликнула соседку Олеся, но стоящий рядом Семен только махнул рукой:

– Да фиг с ней, пусть идет.

– Жалко дуру, – покачал головой Виктор Иванович. – Еще и с ребенком…

4

Олеся водила кончиком указательного пальца по золотистому ободку чашки, как до этого – по окружности своих часов. Бледный чай не имел ни вкуса, ни запаха. Печенье и конфеты в массивных стеклянных вазочках тоже казались безвкусными. После того, что произошло с лестницей, было странно сидеть на чужой кухне в окружении едва знакомых людей и поддерживать светскую беседу.

На чаепитие их пригласила Алла Егоровна. Разумеется, это было лучше, чем торчать на лестничной площадке, но Олеся ожидала, что они продолжат обсуждать ситуацию, что у кого-нибудь – скорее всего, у Семена или Виктора Ивановича – появятся какие-то новые идеи, однако на деле все вышло иначе.

– Мистика какая-то, – в очередной раз пробормотал Хлопочкин, грузно усаживаясь за стол. Алла Егоровна, в домашней обстановке ощущавшая себя более уверенно, тут же перехватила инициативу:

– Давайте отвлечемся ненадолго, посидим спокойно! Все пьют черный чай? Вот есть новый, дочка из Финляндии привезла, ароматный – просто прелесть! И печенье свежее, вчера купила…

Олеся считала, что отвлекаться от решения проблемы как раз таки не стоит, но вклиниться в поток нервного щебетания Аллы Егоровны никак не удавалось, а просто перебить хозяйку дома было бы грубо. И она ждала подходящего момента, изредка отвечая на несущественные вопросы и для вида откусывая понемногу картонное печенье. Другие делали то же самое, но, судя по бесцветным взглядам и отрешенным лицам, не испытывали особого желания менять тему. Виктор Иванович регулярно поддакивал, а Семен, кажется, и вовсе не слушал. Его левая рука была опущена под стол, и оттуда доносились ритмичные щелчки зажигалки.

Щелк.

Щелк.

Чертова зажигалка… Взять бы ее и…

…забить ему в глотку!

На Олесю будто выплеснули ведро ледяной воды.

Как такое вообще могло прийти в голову? Ей хотелось, чтобы Семен перестал щелкать и убрал зажигалку, максимум – хотелось бы выкинуть проклятущую железяку, но никак не «забивать в глотку». Дикость какая-то!

С бьющимся быстрее обычного сердцем Олеся подняла взгляд на остальных. На секунду ей показалось, что они тоже услышали эту ужасную мысль, так ясно прозвучавшую в ее голове. Шевельнув рукой, она задела лежавшую в блюдце чайную ложку. Металл звонко брякнул о фарфор, но никто словно и не услышал.

Виктор Иванович, выпятив нижнюю челюсть и насупившись, смотрел в свою чашку. Семен глядел в никуда, и кулак с зажатой в нем зажигалкой теперь лежал на столе. Даже Алла Егоровна сидела молча, с отсутствующим выражением на лице. Когда же она успела замолчать?

Олеся с возрастающей тревогой осознала, что не помнит. О чем вообще был разговор? Дача, внуки… Нет, не то… Кажется, Алла Егоровна спросила ее про учебу. Да. А потом, едва дослушав ответ, снова завладела диалогом:

– У меня вот тоже есть знакомые медики, одна приятельница терапевтом работает, а другая…

А что – другая? С этого момента воспоминания обрывались. Более того, Олеся была уверена, что фраза Аллы Егоровны тоже оборвалась на середине.

Но что же с ними произошло? И как долго это продолжается?

Колючая волна прокатилась по предплечьям. Потирая ощетинившуюся мурашками кожу, Олеся по привычке глянула на часы. Половина первого. Точно, они же остановились.

Теперь, когда болтовня пожилой соседки прекратилась, шорох одежды при движении и собственное дыхание были единственными звуками, которые она слышала. В висящем на стене пластиковом горшке медленно умирала традесканция, понуро свесив подсыхающие плети. Лишенный движения пейзаж за окном по-прежнему оставался серым и каким-то искусственным, как декорации в старых фильмах.

– Эй? Вы слышите меня? – На негромкий Олесин зов никто не отреагировал.

Девушка вгляделась в застывшие лица. Почему они не приходят в себя? Что с ними случилось? Олеся потянулась к руке сидящего рядом Семена, но остановилась в нерешительности. Она где-то читала, что нельзя резко будить лунатиков. А как насчет тех, кто сам собой погрузился в транс?

И все-таки продолжать и дальше ждать неизвестно чего в этой мертвой тишине было невозможно. Закусив нижнюю губу, Олеся тронула руку Семена. Никакой реакции. Тогда она легонько потрясла его за плечо.

Вздрогнув, Семен повернулся к ней. Затуманенный взгляд постепенно сделался осмысленным и, как показалось Олесе, немного затравленным.

– Извини, задумался, – пробормотал Семен, поспешно засовывая в карман зажигалку. – Что ты говорила?

Его пальцы плохо слушались, и зажигалка упала на пол. С грохотом отодвинув стул, Семен полез за ней и нечаянно задел Виктора Ивановича. Хлопочкин встрепенулся, сонно озираясь вокруг. Наполовину развернутая конфета выпала из его руки.

Когда Семен, резко выпрямившись, приложился головой о столешницу, тонкостенные чашки и блюдца на ней со звоном подскочили, наконец выведя из ступора Аллу Егоровну.

– Ой, о чем же я?.. – она сфокусировалась на Олесе и осеклась, когда уловила что-то в ее взгляде.

– Вы все только что сидели как будто в трансе, – произнесла Олеся, воспользовавшись паузой. Голос слегка подрагивал, как будто она отвечала у доски в заполненной людьми аудитории. – И я, наверное, тоже. Я пришла в себя первой и увидела, что вы просто сидите молча, как… как манекены какие-то. Вы что-нибудь помните?

Хлопочкины непонимающе переглянулись.

– Я очень сильно задумался, – сказал Семен и уселся обратно на стул. – Просто выпал из реальности. У меня иногда такое бывает.

– Я тоже, – подхватила Алла Егоровна. – Как будто в дальних краях побывала, – она выдавила совершенно неуместный, по мнению Олеси, смешок. – Вить, а ты?

– Да я… – Виктор Иванович наморщил лоб. Было видно, что он напряженно выискивает что-то внутри себя и, судя по не сходящей с лица растерянности, никак не может найти. – Я вроде бы тоже…

– Вот видите, Олеся, ничего страшного, – с прежней интонацией защебетала Алла Егоровна. – А то вы, я смотрю, разволновались что-то…

Разволновалась? Не заботясь больше о выражении своего лица, Олеся уставилась на пожилую женщину, с благодушной улыбкой подкладывающую в вазочку конфеты из новой упаковки. Похоже, происходящее ее уже не беспокоило.

– …разморило после чая, вот и все, – продолжала тем временем Алла Егоровна. – Может быть, в гостиную…

– Мы. Все. Только что. Сидели. В трансе! – громко отчеканила Олеся, наконец перебив соседку. То, что она хотела донести до всех, было слишком важно. – И я уверена, что никто из нас либо не помнит, о чем думал, либо… – (забить ему в глотку!) – Либо это были какие-то… странные мысли. Вот вы помните, о чем думали? – Девушка взглянула на Виктора Ивановича, и тот отрицательно покачал головой. – А ты? – Она повернулась к Семену.

– Ну так… – Тот неопределенно пошевелил рукой над столом. – В общих чертах.

– А вы? – теперь Олеся смотрела на Аллу Егоровну. – О чем вы думали?

– Сейчас уже и не помню, – неохотно отозвалась та. – Вы так настойчиво спрашиваете…

– Я спрашиваю, потому что с нами явно что-то было не так! И, если честно… – Олеся помедлила. – Это было жутко. Что тут вообще происходит?

Она в очередной раз обвела взглядом присутствующих, но вряд ли кто-то из них знал ответ. Кроме того, Олеся не могла отделаться от ощущения, что Хлопочкины неуловимо изменились. Семен выглядел слегка подавленным уже с момента их знакомства, а они… Олесе казалось, что до чаепития они были другими. Более живыми, что ли. А сейчас в лицах обоих супругов сквозила какая-то искусственность. Будто у каждого под маской пряталось что-то иное.

Или это уже паранойя?

– Утром я видела на улице… какое-то существо, – продолжила Олеся, когда стало ясно, что никто больше не стремится нарушить молчание, – похожее на собаку, только ростом с лошадь. И с лошадиными ногами. И… со странной мордой.

– Может, это и была лошадь? – В голосе Виктора Ивановича сквозил скепсис, но он по крайней мере оживился, и у Олеси пропало ощущение, будто она говорит с манекенами.

– Это была не лошадь и не собака, – твердо возразила девушка. – У меня зрение – единица. Я хорошо рассмотрела это животное… и оно было странное. Я даже не знаю, кто это. Оно ковырялось под деревьями, а потом резко убежало, как будто его кто-то спугнул.

– Может, это пони? – вдруг спросила Алла Егоровна. Ее растерянный взгляд слепо ощупывал стол и сидящих за ним людей, тоненькая старческая рука со свежим маникюром зачем-то скребла щеку. – Тут недалеко, в парке, катают на пони… Может, один сюда и забрел…

Вот ведь старая слабоумная…

Чувствуя, как сжимаются зубы, Олеся одернула себя, не додумав непривычно злую мысль. Алла Егоровна была испуганной, растерянной, но никак не слабоумной. По крайней мере, до чаепития. Что-то поменялось в ней только теперь, и оставалось лишь надеяться, что это временно. В любом случае, злиться на нее из-за этого было неправильно.

– Алла Егоровна, – произнесла Олеся чуть медленней и отчетливей, чем обычно, – вы ведь тоже заметили, что на улице что-то не так, помните?

– Да, – хозяйка квартиры кивнула, и взгляд, обращенный теперь к Олесе, слегка прояснился.

– Вы видели там что-то еще? Что-то необычное?

– Двор стал какой-то… – она замешкалась, мучительно подыскивая подходящие слова.

Молчавший Семен снова с громким скрежетом отодвинул стул и подошел к кухонному окну. Вслед за ним, кряхтя, из-за стола вылез и Виктор Иванович.

– Никого, – сухо прокомментировал Семен и повернулся к Олесе. – Ты сегодня людей на улице видела?

– Нет.

– А машины?

– Нет. В том-то и дело.

– Надо с лоджии посмотреть, там обзор лучше, – сказал Виктор Иванович, отлепившись от окна. Кажется, он до сих пор не мог поверить в полное исчезновение других людей, и Олеся его понимала. Глядя утром в окно, она испытывала то же самое.

Все последовали за Хлопочкиным сначала в гостиную, а потом на лоджию, где растянулись цепочкой вдоль окон.

Прижав ладони к узкому подоконнику из белого пластика, Олеся рассматривала изменившийся двор. На ум приходило только одно слово: руины. Припорошенные сухим серым песком обломки асфальта, неровный пунктир развалившихся поребриков, покосившиеся остовы детской горки и гаражей – все выглядело буквально истлевающим от старости, словно прошла не одна ночь, а целое столетие. Не состарились только окружающие дома. Построенные из зернистых серых плит, они все так же возвышались вокруг, и вертикальные ряды лоджий (больше не светлые, не остекленные, не облицованные изнутри плиткой или панелями) зияли чернотой пустых окон. Слишком незнакомо. Слишком неправильно.

– Какой-то другой мир… – пробормотала Олеся себе под нос. Похоже, ее никто не услышал, но повторять погромче она не стала. Эта мысль казалась ей чересчур безумной, чересчур… Чересчур страшной. Так не могло быть.

– Не может такого быть… – Виктор Иванович никак не мог оторвать взгляд от непривычно угрюмого двора, лежащего в полном запустении под пасмурным небом. – Куда-то ведь все подевались! – Он стиснул кулак и стукнул по подоконнику. Его жена, неотрывно глядящая куда-то перед собой (на темные лоджии, еще вчера застекленные, а сегодня – нет), вздрогнула. – Не могли же мы все проспать!

– Я видела женщину из нашего дома, – медленно произнесла Алла Егоровна, указывая во двор. – Вон там, у гаражей.

– Какую женщину? – спросил Хлопочкин, повернувшись к жене.

Алла Егоровна неприязненно поджала губы, снова сделавшись похожей на прежнюю себя.

– Ту бабку.

– Психическую? – уточнил муж. – Которая на тебя наорала?

– Да.

– Значит, выход наружу есть! – горячо заявил Семен и выскочил с лоджии, по пути чувствительно задев Олесю локтем.

Да чтоб ты…

– Но она ведь не с нашего этажа… – запоздало добавила Алла Егоровна. Семен уже не слышал.

Холодящая сердце пасмурная апатия будто приковала всех троих к месту. Прошло больше минуты, прежде чем они смогли оторвать взгляды от пустого (неправильного) двора и медленно побрели за Семеном.

Когда Олеся и Хлопочкины вышли в подъезд, он сидел на ступеньках, привалившись к перилам и тяжело дыша. Несколько темных прядей прилипли ко взмокшему лбу. Похоже, по лестнице он не шел, а бежал. Но раз он до сих пор здесь…

Олеся подумала о мухе, бестолково бьющейся в стекло. Вот он – мир, но невидимая преграда не пускает наружу. А если и пропустит, то в какой именно мир они попадут? Нормальный – или тот, который видно из окон?

– Все то же самое! – зло бросил Семен, увидев остальных. – Вашу мать! – Вскочив на ноги, он саданул кулаком по перилам, и те содрогнулись с глухим металлическим стоном. – И лифт этот долбаный тоже не работает! – Парень метнулся к лифту и несколько раз безрезультатно ударил по кнопке на стене, а потом с грохотом пнул сомкнутые створки.

Олеся отступила подальше и наткнулась спиной на противоположную стену. Наблюдая за Семеном, она чувствовала, как внутри что-то неприятно сжимается, давит сзади на глазные яблоки невидимой пока чернотой. Как во время ссоры с Васей.

Ни на кого не глядя, Семен подошел к двери Олесиной квартиры и дернул ручку. Дверь не поддалась – Олеся заперла ее перед тем, как они отправились к соседям.

– Олесь, дай ключи, – попросил он уже нормальным голосом, – у меня сигареты в рюкзаке остались. Я что-то… вышел из себя, – Семен торопливо пригладил волосы на затылке, метнув быстрый взгляд в сторону остальных. – Извините.

Олеся вытащила из кармана связку и протянула ему.

– Спасибо.

По-прежнему не поднимая взгляда, Семен взял ключи, открыл дверь и скрылся в квартире.

Неловкую паузу нарушил Виктор Иванович.

– Так, – пожилой сосед нарочито громко хлопнул в ладоши, – что мы имеем? Выйти пока нельзя, связи нет. – Он заложил руки за спину, прошелся по площадке и повторил: – Так. Людей тоже нет, кроме той бабки, – в этот момент Алла Егоровна, вновь провожающая его полным надежды взглядом, мелко закивала, – и та ушла куда-то, ищи ветра в поле. Так, – еще раз «такнув», Хлопочкин остановился. – Аллочка, у нас вода есть?

– Утром была.

– Иди проверь, если есть – набирай во все тазы!

Алла Егоровна, шурша тапочками, скрылась в тамбуре.

– И вы тоже наберите воды, – сказал Виктор Иванович Олесе. – Мало ли что, в самом деле. Сколько нам тут…

Не закончив фразу, он отвернулся и зашаркал следом за супругой. Поникшие плечи под обрамленной сединой лысиной смотрелись по-стариковски, но сухое, как удар по дереву, «таканье» все же внушило Олесе немного уверенности. По крайней мере, теперь было ясно, чем стоит заняться в ближайшее время.

Подумав о времени, Олеся автоматически подняла к глазам руку с часами и тут же вспомнила, что они остановились. На половине первого, точно. Присмотревшись еще раз к циферблату, она заметила, что минутная стрелка показывает тридцать две минуты. Видимо, раньше она не придала этому значения, округлив время до половины.

Первым, что Олеся увидела, вернувшись к себе в квартиру, были ботинки Семена на коврике в прихожей. Ему придется оставаться у нее, пока все это не закончится. Не выгонять же его в подъезд.

Наклонившись, чтобы стащить с ног кроссовки, Олеся ощутила подступившую к горлу тошноту. Горький ком, состоящий целиком из липкой тревоги, закупорил пищевод и сдавил сердце. Что же, в конце концов, случилось? Как все могло стать таким всего за одну ночь?

Другой мир. Она сама так сказала.

5

В квартиру Хлопочкин вошел с тяжелым сердцем – буквально: за грудиной неприятно тянуло, как будто кто-то подвесил к нему груз на веревке. И теперь эта веревка врезалась в сердечную мякоть, болезненно давила, тянула вниз. Вдобавок гудела голова. Шум воды в ванной только усилил это неприятное ощущение. И все-таки он пошел на звук – посмотреть, как там справляется Аллочка.

В ванной жены не оказалось. Струя из крана, почему-то сероватая («слишком много хлорки», – решил Хлопочкин), била в наполненный пластиковый таз, и драгоценная вода (драгоценная и в обычной жизни – потому что счетчик!) переливалась через край и утекала в слив.

– Алла!

Шум в голове усилился, но Хлопочкин уже не обращал на него внимания. Ответа не последовало, и он, сильнее, чем нужно, закрутив кран, отправился вглубь квартиры. В ванне остался стоять полный таз с медленно оседающей на дно серой взвесью.

Аллочка обнаружилась в гостиной. Сжимая в левой руке край еще одного тазика, принесенного с лоджии, она склонилась над подоконником с фиалками и пальцами правой перебирала свесившиеся безжизненными лоскутами листочки.

– Алла! – От нового выкрика в висках запульсировало. Наверняка давление опять поднималось, но Хлопочкин был слишком зол, чтобы беспокоиться об этом.

– Ви-ить, – жена медленно обернулась к нему, будто и не слышала гневного окрика, – фиалки погибли… Все… Ты только посмотри…

– Да и черт с ними! Другие потом посадишь! – Почти сразу устыдившись внезапно вырвавшейся грубости, Виктор Иванович порывисто протянул руку к тазику. – Давай сюда, нужно еще воды набрать, – он постарался говорить мягче, но получилось плохо.

Алла Егоровна отстранилась вместе с тазиком и, не сказав больше ни слова, вышла из гостиной. Вскоре в ванной снова зашумела вода.

Обиделась. Из-за него. Вот старый дурак! Знал ведь, что она над этими цветами трясется, и все равно… само как-то вырвалось.

Помиритесь, не впервой.

И правда, не впервой. Немного успокоившись, Хлопочкин потер налившийся свинцом затылок. Точно, давление. Давления он боялся и всегда держал и дома, и на даче, и в машине запас таблеток «скорой помощи». Похоже, самое время принять одну.

Таблетки хранились в спальне, в специально отведенном ящике комода. Медленно волоча отяжелевшие ступни по полу, Виктор Иванович вдруг ощутил слабый укол в области сердца – там, где прежде была натянута веревка с тяжелым грузом.

Один-единственный укол, длившийся всего секунду, но… Он был.

Из-за этой заразы все… Цветы дороже мужа…

Нет, конечно же, он не должен был называть Аллочку заразой, даже мысленно! Никогда раньше он себе такого не позволял. Но сейчас она действительно перегнула палку с этими цветами. Обиделась, видите ли! А он? Ведь знает, что он будет переживать, что у него давление и, не дай бог, сердце! Это не шуточки! Сама же для него таблетки пачками скупает…

И что? В ногах теперь у нее ползать? Даже в мыслях пылинки сдувать? Ну да, была по молодости фарфоровой куколкой, но теперь-то уже старая баба. Должна понимать, как себя с мужем вести.

И все-таки надо будет извиниться. Принять таблетку и извиниться. В самом деле.

Вот так сразу? И еще выслушивать, какой ты сухарь? Поберегся бы… Сердце-то не железное… Ну ее к черту, заразу эту!

Снова грубо. Но сам по себе ход мыслей правильный. Пожалуй, стоит сначала прилечь, отойти немного, а уж потом…

И то верно.

Успокоенный внутренним голосом, Виктор Иванович подошел к комоду и выдвинул «лекарственный» ящик. Внутренний голос (несомненно, голос разума), грубоватый, но зато здравый и непредвзятый, уже звучал сегодня у него в голове. Во время чаепития. О чем-то таком Виктор Иванович думал… О чем-то действительно важном… И голос тоже принимал участие в размышлениях, советовал, направлял, но вот беда – все начисто выветрилось из памяти! Склероз начался, что ли?

– М-да, возраст уже не тот… – тихо пробормотал Хлопочкин, перебирая прямоугольные упаковки лекарств.

На мгновение окно спальни за его спиной перекрыла быстро промелькнувшая тень, но Виктор Иванович, поглощенный поиском нужных таблеток, ее не заметил.

6

На лоджии, расположенной с другой стороны дома, курил Семен. Услышав, как хлопнула входная дверь, он последний раз затянулся и выбросил окурок на улицу. Раздвижная балконная рама с шорохом прокатилась по рельсе. Клацнула защелка. В чертовой тишине все звуки были раздражающе громкими. Семен так и не определился, что его больше нервирует: эти резкие звуки, ставшие какими-то зернистыми, чуть ли не осязаемыми, или абсолютная тишина в их отсутствие.

Пожалуй, плохо было и так и сяк. А хуже всего – то, что он вообще попал в эту передрягу. И все из-за собственной глупости! На хрена надо было ночевать у незнакомой девчонки?

Думал, трахнешь ее?

Семен по-собачьи отфыркнулся и судорожно замотал головой, гоня прочь внезапную мысль. Что за бред лезет в голову? Ни о чем таком он вчера точно не думал! Он просто был вымотан, мысленно уже располагался в гостях у Васька, а тут вдруг… Надо было взять себя в руки и поехать на вокзал!

Из глубины квартиры доносился шум воды. Чем бы ни занималась Олеся, Семен был только рад немного побыть в одиночестве. Вздохнув, он потер ладонью затылок и снова уставился в окно. Незнакомый пейзаж не вызывал ничего, кроме уныния.

И почему он не повернул обратно с самого начала, как только увидел эту сумасшедшую старуху с кошачьим трупом? Старуху с кошачьим трупом, которая к тому же откуда-то знала, что он

(торчок гнилой)

наркоман! Разве это нормально? Каким идиотом надо быть, чтобы после такого сесть в лифт и поехать дальше?

Испуганным идиотом.

Не стоило вообще сюда приходить!

Тревожный зуд вернулся, и Семен снова открыл пачку. Пять сигарет. Негусто. Если они застряли здесь надолго… Нет. Ненадолго. Какая бы чертовщина тут ни творилась, не может же все это…

Барахтаясь в загустевших обрывках мыслей, Семен все-таки убрал сигареты. Вместо них он достал из другого кармана зажигалку. Раньше она принадлежала отцу, но после его смерти хотелось иметь хоть что-то, что будет напоминать. Потому что, как ни крути, именно отец вытянул его из болота. Все остальное, что нельзя было унести в рюкзаке, так и осталось на съемной квартире. Судьба этих вещей Семена не волновала.

Вот бы можно было оставить там и воспоминания. О подвале, о холодных Ленкиных губах, об острых ножницах в руках мамы, метящих прямо в лицо…

Щелк.

Звук, более громкий, чем обычно, вернул его к действительности. Впрочем, краткой отключки Семен не заметил.

Просто задумался, вот и все.

Снова тряхнув головой, Семен посмотрел через окно в комнату. Диван, обитый гладкой экокожей, с которой ночью постоянно соскальзывала простыня, притягивал взгляд как магнитом. Утром, в очередной раз заталкивая край простыни в щель между диванными подушками, Семен нащупал внутри что-то шуршащее. Скудного света едва хватило, чтобы разглядеть маленький прозрачный пакетик с мелкими кристаллами. Васек и до этого сидел на солях. Семен в свое время тоже пару раз пробовал…

Пальцы, держащие пакетик, почти сразу взмокли, и Семен поспешно затолкал его обратно. Неважно, что внутри! Ему это больше не нужно.

Конечно, следовало сказать о пакетике Олесе, но он промолчал. Подумал, что тогда девушка точно поймет, кто он. Теперь ясно, что зря. Нормальный человек сразу сказал бы.

А ты разве нормальный?

Гоня прочь воспоминание о пакетике, Семен прошелся по лоджии. Снаружи громоздились шершавые прямоугольники домов с непроницаемо-темными окнами. Хмурое небо давило, вид пустынной улицы лишь подпитывал тревогу. Вроде бы ничего там и нет, ничего не видно, но… Что-то все же есть. А что именно – никак не объяснить, даже самому себе.

Тревожный внутренний зуд слишком сильно напоминал кое-что другое. Тягу к наркотику. Но он ведь сменил среду, как и учили в Центре. Уехал из той дыры. И с тех пор ни разу не прикасался…

Нет, прикасался.

Запнувшись о какую-то неосязаемую преграду внутри собственной головы, Семен снова уставился на диван.

Если кто-то еще узнает о заначке Васька, тебе ничего не достанется.

Осознав ход своих мыслей, Семен, вопреки привычке, яростно взъерошил волосы.

Бред, бред, бред! Никому не известно про тот пакетик в диване. И вообще это неважно! Семен никогда не притронется к этой дряни, потому что с ней покончено раз и навсегда!

Ты уверен?

Да!

Нет…

Не совсем.

Семен хотел бы быть полностью уверенным, но не мог. Не мог, пока чертов пакетик лежит прямо здесь, в свободном доступе. Сменить среду действительно важно, но смысл этого заключается в том, чтобы оградить себя от соблазна. Сколько людей срывались из-за таких вот случайных находок?

Он не станет одним из них.

Продолжая сжимать в правой руке зажигалку, Семен подошел к дивану, пошарил между подушками. Когда пальцы поймали комок полиэтилена, он быстро вытащил его и не глядя сунул в задний карман.

Выбрасывать пакетик в мусорное ведро на кухне Семен не собирался. Слишком заметно и… Бессмысленно. Какая разница, где он лежит: в диване или в ведре? Если вдруг накатит, человек полезет за дозой хоть в выгребную яму.

Смыть в канализацию – надежнее всего. Надо только подождать, пока Олеся выйдет из ванной.

Иначе она узнает.

Нет.

Узнает, что ты просто гнилой торчок. Что на самом деле ты никто.

Нет!

Вытащив руку из кармана, Семен вытер ее о штанину, будто она была испачкана в чем-то.

Олеся ни о чем не узнает.

И он не никто.

7

Единственный имеющийся в хозяйстве тазик наполнился до краев. Бегущая из крана вода отдавала какой-то серостью, и теперь мелкая пепельная взвесь оседала на дно. Она состояла из тех самых песчинок, которые Олеся заметила во время мытья посуды. Только сейчас их было больше. Такую же воду она использовала утром для кофе. Можно ли ее вообще пить?

«А есть другие варианты?»

Поразмыслив, Олеся взяла ведро для мытья пола, сполоснула и тоже поставила под кран.

Звук текущей воды напомнил, что ей нужно в туалет.

Когда Олеся спустила воду в унитазе, струя над ведром сначала истончилась, а потом и вовсе иссякла. Шума, который бывает при наполнении бачка, тоже не последовало.

«Только не это».

Она открыла кран над раковиной. Раздался короткий металлический хрип, а затем все стихло. В раковину упала пара капель чего-то напоминающего жидкую серую грязь. Олеся еще несколько раз открывала и закрывала кран. Бесполезно. Воды больше не было. Еще недавно блестящую серебристую поверхность теперь покрывал матовый налет, и каждое прикосновение к ручке крана отзывалось неприятным шершавым ощущением на коже.

Олеся перевела взгляд на тазик и ведро, заполненное на две трети. Почти половину объема ведра занимала сгущающаяся ко дну сероватая жижа.

Если бы Виктор Иванович не сказал им набрать воды, ситуация была бы еще хуже.

Но он сказал кое-что еще, и эти слова не шли у нее из головы: «Сколько нам тут…».

И правда, сколько?

Долго.

От всплывшего в сознании слова Олесю передернуло, будто по телу пропустили ток. Это был тот же самый внутренний голос, к которому она прислушивалась вчера вечером в прихожей. И он же – девушка осознала это только теперь – нашептывал те дикие мысли во время чаепития.

Интуиция? Или…

Мелькнувшая вдруг мысль о сумасшествии была сама по себе слишком безумной. Никто в их семье не страдал душевными болезнями.

Кроме тебя. Разве не ты бросила учебу в вузе только потому, что твой дед умер и больше не поможет зубрить? Разве не тебя закрыли в психушке на три недели?

Олеся обхватила запястье левой руки и сжала так сильно, что часы до боли впечатались в кожу.

Во-первых, она оказалась не в настоящей психушке, а в отделении неврозов. Во-вторых, это еще ничего не значило. Любой мог…

Нет, не любой. Разве припадки с галлюцинациями случаются у любого?

Чувствуя неприятную скованность в теле (слишком похожую на мертвую скорлупу паники, как перед появлением той черноты, как… да, перед припадком), Олеся отвернулась от ванны. Бездумно и тщательно расправила висящее на батарее махровое полотенце. Труба на ощупь оказалась прохладной, хотя в квартире холода пока не ощущалось.

Пока.

Стараясь игнорировать очередную тревожную мысль, Олеся еще раз провела пальцами по короткому ворсу полотенца, обвела взглядом стены, облицованные светло-розовым кафелем. Это по-прежнему была ее ванная комната. Ничего не изменилось. Никакого сумасшествия не было. И тем более – никаких галлюцинаций. Просто аура. Просто эпилепсия. Единичные приступы, такое бывает. Она и отключалась-то по-настоящему, надолго, всего дважды в жизни! А то, что происходит сейчас вокруг… Это другое, внешнее. И, как любое внешнее явление, оно должно иметь объективную причину. Этиология, патогенез – так ее учили в университете, а потом в колледже.

– Все наладится. Хватит паниковать! – прошептала Олеся своему отражению в зеркале над раковиной и, запоздало сообразив, что разговаривает сама с собой (как сумасшедшая), поспешила выйти из ванной.

На пороге гостиной нервно прохаживался Семен. Олесе не понравился его метнувшийся в сторону взгляд. Это напомнило ей о недавней вспышке раздражения в подъезде. Конечно, в нынешней ситуации любой (любой ли?) мог сорваться, но в начале их знакомства Семен производил совсем иное впечатление.

А ты так хорошо разбираешься в людях?

Нет. После истории с Васей ясно, что нет.

Вот именно. Семен – хороший слушатель? Да ему просто надо было где-то переночевать, вот и все. А ты растаяла, всю жизнь ему пересказала…

– Воды нет, – объявила Олеся.

Собственный голос с трудом рассек поток навязчивых мыслей, словно затупившийся нож.

Семен остановился. Его ладони поползли вверх вдоль бедер, как будто он собирался убрать руки в карманы, а потом дерганым движением скакнули выше, к поясу.

– Фигово, – наконец отозвался он, уперев руки в бока и опустив взгляд под ноги. Несмотря на омрачившееся после Олесиных слов лицо, он по-прежнему выглядел погруженным в себя. Как будто главная проблема состояла в чем-то, касающемся только его, а все остальное – так, ерунда. Это начинало бесить.

Тупой самовлюбленный…

Проклятый внутренний монолог! Когда же он прекратится!

Едва сдержавшись, чтобы не обхватить голову руками, Олеся усилием воли подавила глухое раздражение.

«Сколько нам еще тут…»

Вот именно. Семен застрял здесь так же, как и она. Это не его вина.

Тягучая неизвестность душила. Нужно было разорвать ее, чтобы действительно не начать сходить с ума.

– Есть идеи, что нам теперь делать? – с надеждой спросила Олеся.

– А у тебя?

Олеся внутренне съежилась. Неужели нельзя ответить нормально? Она привыкла, что те, к кому она обращалась за помощью – дедушка, родители, преподаватели, – всегда шли навстречу.

Здесь ты одна.

– Не знаю, – вынужденно признала она (можно подумать, он знает!). – Но какой-то выход ведь должен быть. Вышла же как-то та старуха.

– А с чего ты взяла, что она вышла? – в вопросе Семена сквозила легкая издевка.

– Алла Егоровна ведь сказала, что видела ее во дворе…

– А ты сама ее видела? – Семен повысил голос. – Нет? И я не видел! Извини, но, по-моему, эта твоя Алла Егоровна немного того, – он крутанул пальцем у виска. – Тут и без той бабки какая-то дичь творится! У меня от этого уже башка трещит! Я вообще не должен был тут оказаться!

На небритых щеках Семена проступили желваки. Парень с присвистом выдохнул и сильнее обычного потер затылок.

– Извини. Не обращай внимания, – он выдавил кислую полуулыбку. – Просто курево кончается, а без сигарет я… немного нервным становлюсь. Ты ведь не куришь?

– Нет.

– Вот и правильно. И не начинай, – голос Семена звучал устало. – Ладно, я пойду тогда… Попробую еще раз.

Олеся продолжала стоять посреди маленького коридора возле двери ванной, и парень, не поднимая глаз, протиснулся мимо нее в прихожую.

А ты думала, первый встречный будет нянчиться с тобой, как мать родная?

Именно так Олеся не думала, но… откуда тогда эта глупая обида на Семена?

«Тут творится фиг знает что, а я…»

Действительно, какого черта она стоит тут и рефлексирует? Сейчас есть проблемы поважнее!

Ты не в себе.

Злость на себя, на пугающий бардак в собственной голове и заодно на Семена застряла в горле кислой отрыжкой: не проглотить, не выхаркнуть.

– Думаешь, что-то изменится, если просто бегать по лестнице туда-сюда? – наконец произнесла Олеся, глядя, как Семен снова надевает ботинки.

– А что ты предлагаешь? Сидеть сложа руки?

Ответить было нечего.

Прислонившись к стене подъезда в том самом месте, где стояла до этого, Олеся следила за перемещениями Семена по лестнице.

Вниз, вниз, вниз, еще раз вниз, потом снова вниз. По кругу.

Родители всегда были против домашних животных, и Олеся с удовольствием тискала кошек и собак, когда случалось бывать в гостях у одноклассников. А у одной девочки жил хомяк. Олесе не нравился противный запах, исходивший от клетки, но иногда она подолгу наблюдала за тем, как хомяк крутит колесо.

Сейчас Семен напоминал ей этого хомяка: точно так же бежал по кругу, перебирая ногами одни и те же ступени. Но из колеса нет выхода. Сколько ни беги вперед – останешься на том же месте.

Вниз, вниз, вниз.

Шорк, шорк, шорк.

Каждый шаг Семена по капле добавлял противной, бессильной вялости Олесиным ногам. Перестань девушка опираться о стену – и они сами собой согнулись бы под весом тела.

«Что же происходит? Что же тут такое происходит?» – мысленно повторяла Олеся одну и ту же фразу, напоминающую испуганные причитания Аллы Егоровны, и никак не могла остановиться. Они все застряли в бетонном футляре одного-единственного этажа, и выхода не было. А снаружи…

Снаружи в пыльные окна подъезда слепо глядело все то же пепельное небо.

А если не слепо? Что если прямо сейчас кто-то наблюдает за ними так же, как она сама наблюдала за крутящимся в колесе хомяком? Что если для кого-то они и есть тот хомяк в колесе – глупая зверушка-игрушка?

Такое могло прийти в голову только сумасшедшему. Конченому параноику.

Слабость в ногах сменилась вязким ощущением полного бессилия, охватившим Олесю целиком: и снаружи, и изнутри. Она непроизвольно задержала дыхание, замерла, на мгновение сделавшись частью бетонной стены, такой же мертвой и неподвижной.

Из ледяного оцепенения ее вывело резкое шарканье споткнувшегося шага и низкий гул потревоженного металла.

Семен остановился на середине верхнего марша, бессильно привалившись к вздрогнувшим перилам и хватая ртом воздух. Переведя мутный взгляд на Олесю, он медленно сполз на ступеньки. Блестевшее от пота лицо было бледным.

Олеся бросилась к нему, уверенная, что ноги – мягкие, будто переваренные макароны, – подведут, но они двигались как обычно. Подскочив к Семену, она опустилась на ступеньки рядом с ним.

– Что с тобой?

– Голова… – вяло выдавил он. – Кружится…

В этот миг Олеся снова почувствовала это. Эффект калейдоскопа. Лестница под ногами качнулась, а картинка перед глазами – пятый этаж внизу и пятый этаж вверху – начала едва заметно вращаться, скручиваясь в исковерканную спираль.

– Надо уйти с лестницы! – Олеся помнила, что в прошлый раз головокружение прекратилось, как только она отошла в сторону.

Обхватив Семена за торс и закинув его руку себе на плечи, Олеся кое-как перетащила его вниз, на площадку. Тяжело дыша, оба привалились к стене рядом с дверью Олесиной квартиры и сползли по ней на пол.

– Ты как? – Олеся высвободилась из-под руки Семена.

– Ничего… – выдохнул он.

Дыхание Семена становилось тише, а окружающее их безмолвие – гуще. Они продолжали сидеть на холодном полу, вытянув ноги и уставившись перед собой. Говорить было не о чем.

Олеся вяло подумала о мелком песке на полу, о том, что он пачкает ее новые джинсы, но так и не нашла в себе сил сдвинуться с места. Что-то придавливало ее к полу, к стене, к плечу сидящего рядом Семена – что-то настолько душное, аморфное и тяжелое, что даже само намерение пошевелиться увязало в нем.

Ее охватила апатия.

Выхода нет.

Олеся позволила отяжелевшим векам опуститься.

«Это невозможно… так не может быть… просто не может…»

Выхода нет.

Живот скрутило, в желудке поднялась болезненная изжога. Так бывало всегда, когда Олеся сильно волновалась. Или боялась. Особенно перед экзаменами или контрольными. «Что самое страшное может случиться?» – спрашивал дедушка. И становилось ясно, что все это – двойка, пересдача – на самом деле не так уж и страшно. Не конец света. А сейчас…

«Что самое страшное может случиться?»

Все что угодно.

Резь в животе так усилилась, что пришлось обхватить его руками.

«Все что угодно».

Пугающая неизвестность лишала воли. Немели руки, пекло в груди. Еще немного, и дышать станет трудно. А потом по краям начнет наползать чернота.

Сделав глубокий вдох, Олеся открыла глаза. Взгляд блуждал по притихшему подъезду. Блеклый свет с улицы был все же лучше темноты под веками, маскирующей подступающую черноту.

К счастью, никакой черноты на самом деле не было. Даже боль в животе ослабла, стала тупой, ноющей. Олеся опустила руки и по привычке коснулась часов, рассматривая цифры под стеклом.

Без пятнадцати час.

«Но…»

Олеся вперилась взглядом в циферблат. Мысленно отсчитала секунды. Нет, стрелки не двигались.

«Может, если не смотреть…»

Олеся опять закрыла глаза, сосчитала до шестидесяти, открыла. Стрелки стояли на прежних местах. Даже тоненькая секундная не сместилась ни на одно деление, по-прежнему указывая на единицу.

– Ты чего? – очнулся Семен.

– Помнишь, я сказала утром, что мои часы остановились? На них была половина первого, я точно помню. А сейчас – без пятнадцати час! – Олеся вытянула руку с часами, чтобы Семен увидел. – И при этом они снова стоят.

Брови молодого человека сдвинулись к переносице, веки несколько раз быстро моргнули, убирая с глаз стеклянную пелену. Словно Семена только что разбудили и сразу заставили решать какую-то задачу.

– Думаешь, это как-то связано с… со всем, что тут творится? – наконец спросил он.

– Может быть. Не знаю. Но время на часах изменилось, это точно.

– Ты уверена?

– Да!

Выражение вялого сомнения на все еще бледном, как спросонок, лице Семена рассердило Олесю. Он готов был нарезать круги по чертовой лестнице, а когда появилась хоть какая-то зацепка, сразу усомнился!

Опираясь о стену, Олеся поднялась на ноги и снова заговорила, обращаясь то ли к Семену, то ли к самой себе:

– Мне кажется, что мы не можем спуститься по лестнице, потому что она – как колесо. В смысле, ты бежишь по ней, как хомяк в колесе, но в итоге не двигаешься с места. И кажется, что выхода нет… Но выход из колеса – не впереди, а сбоку! То есть совсем в другом месте. Может, и тут так же? Нам кажется, что мы видим лестницу, идем по лестнице, а она никуда не ведет. Что если настоящего выхода мы просто не видим?

– И где он тогда? – спросил Семен, так и не поднявшись с пола.

– Не знаю, – вздохнула Олеся, привалившись лопатками обратно к стене.

Хватит фантазировать.

Невидимое покрывало апатии снова накрывало ее. Торчать в подъезде и дальше не было никакого смысла. Все равно ничего не прояснится. Все равно…

…выхода нет.

– Пойдем отсюда, – заворочался на полу Семен, словно подслушав ее мысли.

Олеся оттолкнулась от стены и снова взглянула на часы.

– Подожди!

Она поднесла циферблат почти что к носу, поворачивая его то так, то этак. Золотистая секундная стрелка больше не указывала на единицу. Теперь она стояла ближе к тройке.

– Так, так, так, так, так… – вполголоса зачастила Олеся, незаметно для себя подражая Хлопочкину. – Что мы сейчас делали? Что сейчас было? Я сидела, потом встала… Стояла у стены… У этой стены…

Повернувшись, она коснулась ладонью стены.

– Я стояла здесь… – снова забормотала она и вдруг выкрикнула: – Идут!

От этого резкого выкрика Семен, вновь погружающийся в состояние полусна, вздрогнул, но Олеся этого не заметила. Она смотрела на свои часы. Секундная стрелка медленно – гораздо медленнее, чем должно было быть, – начала чертить круг по циферблату.

– Они идут!

Олеся сместила ладонь сперва в одну сторону, потом в другую.

– Идут… Идут…

Она отняла руку от стены, и стрелка замерла, прижала обратно – и та снова неохотно поползла.

– Из колеса есть выход… – прошептала Олеся, продолжая следить за движением золотистой стрелки по черному циферблату.

– Что? – не понял Семен.

– С этой стеной что-то не так! – возбужденно заговорила Олеся, повернувшись к нему. – Часы ходят, видишь? Надо только понять…

Не отрывая взгляда от часов, они с Семеном синхронно, словно сиамские близнецы, двигались то в одну сторону, то в другую, то выше, то ниже. Некоторое время спустя стало ясно, что часы начинают идти лишь на одном участке шириной около двух метров, внешне ничем не отличающемся от остальной стены.

– Но как-то же это работает… Должно же быть какое-то объяснение… – в отчаянии бормотала Олеся, рассматривая стену.

Бесполезно. Они смотрели на нее под разными углами и с разного расстояния, пытались ковырять штукатурку принесенным из кухни ножом, но ничего не происходило.

– Это просто стена, – разочарованно выдохнул Семен, растеряв остатки воодушевления. – Просто долбаная стена! – Он с силой отшвырнул нож в сторону, и тот жалобно брякнул о бетон.

– Но ведь как-то оно работает! – воскликнула Олеся, сжав кулаки. – Идти по лестнице бесполезно, а здесь что-то есть, я чувствую!

Семен не отвечал. Он стоял напротив, безвольно опустив руки вдоль тела. Глаза под слегка нахмуренными бровями бессмысленно таращились куда-то в сторону.

– Да что с тобой?! – в сердцах воскликнула Олеся. Этот взгляд (взгляд манекена, совсем как в тот раз, на кухне у Хлопочкиных) и злил, и пугал ее.

Или это было что-то другое?

Равнодушие. Ему все равно.

Но как можно быть равнодушным в такой ситуации?

Может, это ты слишком нервничаешь? Заводишься? Паникуешь? Выдумываешь какие-то опыты, строишь теории, ищешь тайный смысл явлений?

«Но ведь речь идет о…»

На что это, по-твоему, похоже?

«Ни на что это не по…»

На что похоже, когда человек себя так ведет?

– Извини, я что-то правда отключился, – очнувшийся Семен медленно ворочал языком. – Голова не соображает вообще. Сейчас бы поесть чего-нибудь…

И правда.

И правда. При мысли о еде в желудке у Олеси заурчало. Кажется, завтрак был целую вечность назад. Не считать же за еду картонное печенье Аллы Егоровны!

Олеся бросила еще один короткий взгляд на стену.

Там идут часы.

Эта часть стены определенно другая, хоть и выглядит так же.

А это значит… Значит…

Одно-единственное слово камнем ударило в висок:

ХВАТИТ.

Недодуманная мысль беспомощно затрепетала, как отрубленная конечность. Она была…

…лишней. На что похоже, когда человек погружается в лишние мысли, ищет тайные знаки и несуществующие подтексты?

На бредовые идеи. На сумасшествие. Но она не сумасшедшая! Эпилептичка, но не сумасшедшая!

– Пойдем? – На этот раз, наоборот, голос Семена заставил Олесю вынырнуть из глубокой задумчивости. Взгляд поплыл в сторону от стены. Олеся чувствовала себя плохо: снова слабость, снова тяжесть и шум в голове… Пожалуй, поесть действительно не помешает.

8

Рыжая девушка и тот парень, только уже без рюкзака.

Интересно, что у него там? Толенька успел соскучиться по настоящим вещам. Ему хотелось поскорее заглянуть в рюкзак. И в соседские жилища. Там тоже, должно быть, полно всяких вещей: новых, чистеньких, с разными запахами…

Представляя, как будет перебирать их, Толенька сильнее втягивал носом воздух, проникающий через щель в дверях тамбура. Запахи уже ослабли, но этот воздух все еще оставался другим, нездешним. Хотелось подышать им, пока еще можно.

Заглядывая в щель то одним, то другим глазом, Толенька продолжал наблюдать за новыми соседями.

Сначала тот парень ходил по лестнице. Пытался ходить. Серая Мать свернула для них ловушку, и это было даже забавно: парень никак не мог понять, что происходит. Серая Мать часто так делала. Значит, так было нужно.

Теперь они изучали стену. Рассматривали ее так и сяк, щупали, прижимались ухом, ковыряли и скребли, то и дело прикладывая к ней одну их тех маленьких штучек, которые носят на руке. Кажется, это был какой-то механизм (так их называла Серая Мать), но Толенька не был уверен, да и не понимал до конца, что это значит. В памяти всплывало короткое, слегка свистящее слово: часы.

– Ча-сы, ча-сы, ча…сы… – повторял Толенька два бессмысленных слога, беззвучно шевеля губами.

Как-то раз, давно, он уже видел такое. Видел, как другие люди изучали стену. Не эту, в другом месте. Кажется, в темные времена он и сам делал что-то подобное, но…

Нет. Этого помнить нельзя. Нельзя!

Как бы там ни было, у них ничего не получалось. И не получится. Только Серая Мать ходит сквозь стены. Только она знает, как это делается. Больше никто. Да больше никому и не нужно. Раз она привела их, значит, здесь они и останутся.

Слегка успокоившись, Толенька тихонько вздохнул.

Вот бы кто-нибудь и правда остался надолго, как он! Ведь в этот раз людей больше, чем обычно. Не только эти четверо. Есть кто-то еще, есть, он чувствует. Зачем Серой Матери столько?

Грубые ступни в серых пятнах бесшумно переступили на одном месте. В щель посмотрел правый глаз, потом левый, потом опять правый. Случайная мысль не давала покоя.

Они вместе, они разговаривают друг с другом, эта рыжая девушка и парень без рюкзака. А Толенька не разговаривал ни с кем уже давно. Да и когда разговаривал, это было недолго. Потом собеседники уходили в Колыбель или… В любом случае, недолго.

И почему никто из них не захотел спастись? Толенька не понимал этого. Всякий раз надеялся, но ошибался. И снова оставался один.

Может быть, на этот раз?..

Голоса за дверьми стихли. Новые соседи ушли и захлопнули дверь в свою квартиру. В квартиру, где они сядут и будут говорить друг с другом среди множества настоящих вещей.

А если бы ему предложили обменять все вещи – все его вещи и все те, которые только ждут своего часа, – на настоящего соседа?

Несколько минут назад Толенька не согласился бы. Теперь же он медлил с ответом.

– Это и не вопрос, – шептал он, возвращаясь в свое жилище. – Никто и не спрашивал, никто и не предлагал, значит – это и не вопрос! Значит, и думать нечего!

Чтобы отогнать внезапную тоску, приползшую словно бы из темных времен, Толенька распластал по лысому темечку высохшую ладонь и изо всех сил сжал пальцы.

– Приди, приди, приди, приди… – шептал он, зажмурившись, и пытался представить Серую Мать.

Обычно это срабатывало, но не сейчас. Кажется, она совсем не слышала его. Чем она занята? Толенька не знал, не мог знать этого, если она сама не заговаривала с ним. Вот и сейчас надо было просто подождать, и все.

Но он не мог ждать. Ноющее беспокойство, появившееся следом за тоской, гоняло его из угла в угол, из комнаты в комнату. Что-то изменилось. Что-то шло не так, как всегда. Почему их так много? Почему пришли те, из темных времен? И почему Серая Мать не замечает его?

– Часы, часы… Часы… На часах… Двадцать четыре часа… Сутки, сутки! День-ночь! Время! Люди считают время!

Он все-таки вспомнил. И испугался этого. Слишком, слишком много весточек из темных времен! И Серой Матери нет рядом…

– Не нужно, не нужно, ничего этого не нужно… – бормотал Толенька, кружа по квартире. – Только правильные мысли… Только правильные…

Губы шевелились, выговаривая привычные слова. Ноги топтали грязный пол. Руки охватывали склоненную голову. Сколько раз он уже проделывал это? Много, много раз… Но никогда с момента прекращения темных времен Толенька не чувствовал себя таким одиноким. Таким покинутым.

О, если бы он мог сейчас хоть с кем-нибудь поговорить…

9

Впервые в жизни Ангелине хотелось ударить Масю как следует. Дать пинка, чтобы летела через всю комнату. Но она, разумеется, не сделала этого. Поругалась, конечно, замахнулась веником пару раз, и все. Она ведь любила Масю, а Мася – Ангелина в очередной раз напомнила себе об этом – любила ее.

Сейчас кошка, с самого утра носившаяся как безумная по квартире, переворачивая все на своем пути, слегка успокоилась, но продолжала рыскать по углам, то и дело шипя и выгибаясь дугой. В голову к Ангелине лезли тревожные мысли о бешенстве, но из квартиры Мася никогда не выходила, а значит, и подцепить болезнь не могла. Ангелина хотела записаться на прием в ветеринарную клинику, но не сумела: телефон выдавал одни помехи. Это означало, что вдобавок к магазину придется тащиться еще и в салон связи, а после – в ветеринарку. А ближайшая, как назло, чуть ли не самая дорогая!

Стараясь не обращать больше внимания на кошку, Ангелина придирчиво осмотрела себя в зеркало. Лампа в коридоре почему-то светила слишком тускло. Как и в ванной. А еще с утра отказался работать тостер. Не такого начала выходного дня она ожидала.

Пальто, купленное в прошлом сезоне (тщательно подобранное, приличное), сидело впритык на рыхлом теле, хотя изначально было свободным. Очки в тоненькой золоченой оправе (не слишком броские, но и не какие-нибудь старушечьи – словом, тоже приличные) казались слишком маленькими на лунообразном лице. Собранные в жидковатый пучок волосы выглядели засаленными, хоть и были тщательно вымыты накануне.

Кор-р-рова…

Это слово произнес у нее в голове тот же голос, которым оно недавно было сказано в реальности: мерзкий, старческий. Ангелина внутренне окаменела и принялась с удвоенным вниманием ковыряться во вместительной дамской сумке, в очередной раз проверяя, не забыла ли она чего.

Она никогда не была худышкой, но на пятом году работы в школе начала полнеть по-настоящему, болезненно и неотвратимо. К своим тридцати восьми годам Ангелина весила почти сто двадцать килограммов при среднем росте и, судя по пальто, продолжала набирать вес. Безжалостный эндокринолог, вместо того чтобы назначить нормальное лечение, выписывал какую-то ерунду и твердил одно и то же: упражнения-диета, диета-упражнения, а последний раз и вовсе предложил обратиться к психотерапевту, хотя это было уж совсем ни к чему!

И все эти диеты… Она постоянно срывалась. Когда перед тобой сидит целый класс малолетних балбесов, которых надо не только привести в чувство, но еще и чему-то научить, выматываешься до предела. Просто перестаешь соображать. И кусочек торта или шоколадка – единственное, что может помочь от полного внутреннего опустошения.

Отсюда и вес. Не ее вина, что дети теперь пошли просто неуправляемые. А еще отчетность, планы, педсоветы… Поступая на педагогический, Ангелина и предположить не могла, что работа учителя окажется такой тяжелой.

Но теперь уже ничего не изменишь. Даже переезд в другой район и смена школы не принесли никаких результатов. Осень еще не перевалила за середину, но Ангелина успела убедиться: везде одно и то же. В прошлом доме хотя бы жилось спокойно, а тут…

Шумно застегнув молнию на сумке, Ангелина прильнула к дверному глазку.

Никого.

Тогда она прислушалась, пытаясь уловить какие-нибудь звуки за пределами тамбура. Ей показалось, что на площадке кто-то разговаривает. Через несколько секунд хлопнула чья-то дверь. После этого стало тихо.

А с утра тут творился настоящий бедлам! Несколько человек (кажется, соседи по этажу) столпились в тамбуре и буквально ломились в соседнюю квартиру. И к ней тоже звонили, но она, разумеется, не открыла. Пожилой мужчина кричал что-то про лестницу, а потом зло обозвал соседку из двадцать первой квартиры пигалицей. Ангелине эта девица тоже не нравилась, но чтобы вот так… А ведь с виду приличный мужчина!

Уверившись, что снаружи спокойно, Ангелина подхватила сумку и пакет с мусором и вышла из квартиры. У дверей тамбура она еще раз прислушалась. В подъезде по-прежнему было тихо.

Мусор Ангелина по установившейся уже привычке понесла на верхнюю площадку. Кончиком указательного пальца брезгливо подцепила металлическую ручку на крышке мусоропровода, потянула на себя. Крышка не открылась. Ангелина потянула сильнее, но без толку: крышка сидела на месте, как припаянная. Слишком тонкие для ее лица губы скривились в недовольной гримасе. Теперь еще до уличной помойки тащиться! Отведя руку с мусорным пакетом в сторону, подальше от пальто, она бросила случайный взгляд влево, на дверь чьей-то кладовки, устроенной в промежутке между этажами. Из замка приглашающе торчал ключ, хотя поблизости никого не было.

В груди совершенно не к месту заворочалась тревога за чужое имущество. Пожалуй, следовало бы сказать хозяину о забытом ключе, но Ангелина не знала, чья это кладовка. Да и вообще, что она – нанималась, что ли, за кладовками следить? Сами виноваты!

Тревога, как это частенько бывало, сменилась трепещущим раздражением, и Ангелина, отвернувшись, грузно зашагала вниз, к лифту.

Нажала кнопку. В шахте – ни звука. Лифт не ехал. Сломался, что ли?

Поудобнее перехватив пакет, Ангелина стала спускаться по лестнице. Настроение было – хуже некуда. Ладно спуститься, но ведь потом придется подниматься обратно на пятый этаж, да еще с покупками! Подобные нагрузки ее организм переносил с трудом: дыхания не хватало, пот тек ручьем, ныли колени.

Погода за окнами подъезда тоже не добавляла радости. Все было каким-то серым, мрачным, унылым. И ни души, даже жутко становилось. Единственной, кого Ангелина мельком видела из окна сегодня утром, была та чокнутая бабка.

Это ее голос прозвучал в Ангелининой голове.

Пару дней назад они столкнулись в дверях подъезда. Бабка шустро посторонилась, пропуская Ангелину внутрь, и, когда они обе оказались в тамбуре перед лестницей, вдруг гаркнула:

– Ну кор-р-рова! Как ты в двери-то проходишь?

От такой бесцеремонности Ангелина опешила. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось с удвоенной силой. Кровь волной прилила к щекам. Шумно вдохнув, Ангелина уже приоткрыла рот, чтобы осадить наглую бабку, но та перебила ее:

– У тебя мужик-то хоть есть, а? Как ни посмотрю, все одна ходишь!

Ангелина поперхнулась заготовленной репликой. Старуху она встречала и раньше, и та действительно частенько провожала ее взглядом – тяжелым, оценивающим.

– Ты вообще хоть разок с мужиком спала? Или целка? – Поймав взгляд выпучившихся глаз Ангелины, бабка хрипло захихикала: – Оно и видно… Хе-хе-хе… Нынче мужики худеньких любят, а ты – ну чисто свиноматка!

Это было уже слишком! Это было…

Застрявшие в горле слова никак не шли наружу. Губы сомкнулись в нитку, запечатав и без того увядший голос, а в лицо словно плеснули зловонной грязью, от которой защипало в глазах.

– Ну чего молчишь-то, а? – бросила бабка вслед быстро удаляющейся Ангелине. – На школьников-то, небось, орешь-захлебываешься, а тут…

Не чуя натруженных за день ног, Ангелина в спешке взобралась на несколько ступенек, пересекла площадку первого этажа и вызвала лифт. Створки сразу же распахнулись, и кабина унесла ее вверх, оплеванную и никчемную со своей стыдной тайной о никому не нужном девстве.

Сумасшедшая бабка никак не могла этого знать. Но, как и любая злобная старуха (как и ее мать, царствие ей небесное!), своим ядовитым языком умудрилась угодить в самое больное место.

Спускаясь по лестнице, Ангелина искоса посматривала в окна. Меньше всего ей хотелось столкнуться в пустынном дворе с этой чокнутой. Нет, сейчас-то, если что, она запросто ответит грубиянке! Рявкнет так, что мало не покажется! Но… Стоит ли опускаться до грязной ругани? В школе и так нервы потреплют!

Ноги тем временем начали уставать.

Погруженная в мрачные раздумья, Ангелина не обратила внимания, на какой этаж успела спуститься, а когда подняла голову, то увидела на стене напротив лифта большую синюю цифру «5». От неожиданности Ангелина остановилась. Несколько раз моргнула. Цифра никуда не исчезла.

Несомненно, это была ошибка. В конце лета какие-то гастарбайтеры делали ремонт и, наверное, перепутали, не ту цифру намалевали. Идиоты. Она ведь на лифте все время ездит, вот и не видела раньше.

В довершение к ноющим ногам голову наполнила тягучая тяжесть. Бесконечные ступени слегка плыли перед глазами. Придерживаясь за перила (наверняка грязные, но руки все-таки в перчатках), Ангелина продолжила спуск.

Еще один лестничный пролет. Ключ, торчащий из двери чьей-то кладовки. С ума они все, что ли, посходили?!

Голова начинала кружиться. Хотелось поскорее выйти на свежий воздух. Отвернувшись, Ангелина спустилась ниже. Посмотрела на цифру напротив лифта.

Пять.

То есть пятый.

Она медленно перевела взгляд дальше. Темно-зеленые двойные двери с расхлябанной ручкой были ей хорошо знакомы. Густая тревога, набухшая в груди, ухнула вниз, в желудок, будто ком сырого теста. Ангелина, цепляясь за перила, тоже продолжила по инерции двигаться вниз.

Кладовка, ключ в двери. Пятый этаж.

Ключ. Пятый этаж.

Ключ. Пятый.

Пятый.

Пятый.

Пятый. Ее этаж.

Медленно переставляя непослушные ноги, запыхавшаяся Ангелина подошла к двойным дверям тамбура. Распахнула их, вошла внутрь. Тяжело перевела дух, потом достала ключи. Головокружение прекратилось, но мозг по-прежнему отказывался соображать.

Открыв дверь, она вошла в квартиру. Рекламные листовки взвились с тумбочки, подхваченные сквозняком. Перед уходом Ангелина приоткрыла все окна, чтобы проветрить квартиру. Прежде чем она успела захлопнуть входную дверь, из кухни раздался пронзительный, режущий слух вопль.

Пальцы под тонкой перчаткой похолодели. Когда все стихло, Ангелина, не без усилия отпустив дверную ручку, медленно шагнула влево по коридору и с гулко колотящимся сердцем заглянула в кухню.

Пластиковое окно, стоящее на вертикальном проветривании, жалобно потрескивало, сотрясаемое тем, что билось в щели между рамами. Темное, почти черное, полностью перекрывшее собой прямоугольник окна, оно напоминало огромный скомканный зонтик. Крючья когтей со скрежетом скребли по стеклу и пластику. Лысая клювастая голова моталась из стороны в сторону на морщинистой шее, силясь проникнуть в кухню.

Заметив Ангелину, черная тварь с шорохом развернула кожистые, просвечивающие насквозь крылья. Из раззявленного треугольного клюва вырвался тот же острый вопль.

Беззвучно распахнув рот, Ангелина вскинула к груди сумку и попятилась обратно. Под ноги ткнулся высокий порог. Вывалившись из квартиры, Ангелина опрокинулась навзничь, почти не чувствуя боли. Сдавленное клокотание в горле наконец сменилось пронзительным криком. Не переставая кричать, она спиной вперед поползла к выходу из тамбура.

Вслед ей скрежетал яростный, но бессильный вой.

10

Олеся стояла у холодильника и отупело таращилась на магниты на дверце. Она видела их каждый день, настолько часто, что почти перестала замечать, но сейчас раскрашенные фигурки и прозрачные квадраты с картинками выглядели какими-то незнакомыми: слишком плоскими, слишком тусклыми. Словно не она выбирала их. Словно это вообще был не ее холодильник.

И как она оказалась здесь? Они с Семеном исследовали стену в подъезде, а потом…

Потом опять появился тот голос.

– Со мной что-то не так.

Олеся повернулась к Семену, ощущая растекающийся по плечам холод. Последнее, что она помнила (смутно) – это какой-то внутренний диалог перед возвращением в квартиру.

– В смысле? – переспросил Семен, ковырявшийся в своем рюкзаке.

– Что я в последнее время делала? После того, как мы вернулись из подъезда?

– Да ничего, – Семен отвлекся от рюкзака и с недоумением посмотрел на нее. – Мы пришли, ты сказала, что пора обедать, пошла на кухню.

– И все?

– Ну да.

Поежившись, Олеся обхватила себя за локти.

– Я этого не помню. Вообще. Я вдруг очнулась у холодильника и не помню как.

– Может, задумалась?

– Нет! – громче обычного возразила Олеся. – Это не задумчивость! Это… Это как тот транс, когда мы были у соседей! И у тебя такое тоже бывает. Недавно в подъезде ты погружался в себя и ни на что не реагировал. Неужели ты не чувствуешь, что это как-то ненормально?

– Что именно я должен чувствовать? – Во взгляде Семена не было ни толики понимания. Ответное раздражение уже становилось для Олеси привычным, но на этот раз под ним таилось что-то еще.

– Какое-то отупение… Ступор… – Олеся мучительно подыскивала слова. – Ощущение, что выпадаешь из реальности. И при этом в голове…

Она остановилась на полуслове. Охвативший ее холодок никуда не делся. Он дал росток, свернулся на глубине ледяным змеем, и теперь этот змей вновь поднял голову. Она не могла так просто взять и рассказать о голосе в голове, озвучивающем некоторые мысли. На что это будет похоже? К тому же ей действительно начинало казаться, что этот голос не имеет ничего общего с тем, что она принимала за интуицию. Но тогда придется признать, что часть ее действий еще со вчерашнего вечера была продиктована… Кем? Или чем?

Бред сумасшедшего. Именно так все это прозвучит для Семена.

– …в голове какие-то дурацкие мысли, – скомканно закончила Олеся.

– Какие именно?

«Стал бы он спрашивать, если бы понимал, о чем речь?»

Ледяной змей ворочался внутри, скользил прямо под кожей. Олеся с трепетом ожидала очередного мысленного комментария, но голос не появлялся. Пусть он не был интуицией, но…

Может ли галлюцинация рассуждать о сумасшествии?

– Просто… Просто странные, – выдавила она, уже жалея, что вообще решилась на откровенность. – В общем, каша в голове.

– А что, по-твоему, должно быть у нас в головах? – Семен серьезно взглянул на нее. – Никто не знает, что происходит и что с этим делать. Да тут у каждого каша в голове! А насчет меня… – опустив глаза, он сделал небольшую паузу. – На самом деле у меня сейчас дерьмовый период в жизни. Очень дерьмовый. Я и так каждый день думаю черт знает что, а теперь, когда мы тут застряли… – Парень резко выдохнул. – Короче, не обращай внимания. У меня голова забита своим, но это не значит, что я какой-то псих или впадаю в транс. А те пенсионеры… Да они вообще, наверное, в шоке! Ты понимаешь, что за хрень творится там? – он вытянул руку в сторону подъезда, потом указал на окно: – А там?

Олеся только покачала головой. Пожалуй, Семен был прав. Но тогда получается, что голос, появившийся у нее в голове…

– Вот и они не понимают!

…был только в ее голове. А что означают голоса в голове, понятно и так. Об этом ее уже предупреждал… голос в голове.

Олеся приложила ладонь ко рту, пряча от Семена диковатую нервную ухмылку. Ледяной змей свернулся прямо под сердцем.

«Что если вообще все это происходит только в моей голове?»

– Давай уже поедим, – предложил Семен, и его слова вызвали новые волны урчания в Олесином желудке. Такое настоящее, живое ощущение просто не могло быть галлюцинацией. – А то мы оба нервные какие-то, – добавил парень. – У меня тут вчерашние бутеры есть. Надеюсь, еще съедобные.

Вновь склонившись над рюкзаком, он вытащил оттуда пакет и положил на стол. Помятые бутерброды в целлофане выглядели не лучшим образом, но пренебрегать едой вряд ли стоило. Пища, вода – от них зависит выживание.

Само появление в мыслях понятия «выживание» тревожило Олесю (неужели все настолько плохо?), но делать вид, что все нормально, она больше не собиралась. Подобные мысли могли пугать, но они, по крайней мере, были здравыми.

Когда Олеся распахнула дверцу холодильника, лампочка внутри не зажглась. Масленка и контейнер с колбасой на ощупь были комнатной температуры. Олеся наклонилась и открыла дверцу морозилки. То же самое. Размякший лоток с фаршем, покрывшиеся испариной пакеты с замороженными овощами и ни намека на холод.

– Холодильник не работает, – потерянно сообщила она, рассматривая нутро морозилки, сплошь покрытое влажными потеками.

Семен, не успевший сесть за стол, направился к стене с выключателями. Кухонные светильники и люстра над диваном тускло вспыхнули. Прошло несколько секунд, но слабый, будто идущий из-под воды свет так и не сделался ярче. При взгляде на лампочки даже не приходилось щуриться.

«Так не должно быть. Это неправильно».

Закрыв холодильник, Олеся последовательно проверила микроволновку, плиту, чайник. Ни один электроприбор не включался. Еще один виток безумия, охватившего все вокруг. Пусть Семен не верит в транс, но хотя бы тоже видит это.

– Как может гореть свет, если нет электричества? – спросила Олеся, зная, что вряд ли получит ответ.

Обедали тем, что не нужно было готовить: хлеб, колбаса, помидор, бутерброды Семена. Вся еда оказалась безвкусной, как и сладости у Хлопочкиных. Чайные пакетики даже не подкрасили холодный кипяток.

– Как пенопласт, – прокомментировал Семен, разглядывая надкушенный бутерброд.

– Ничего другого все равно нет, – ответила Олеся и взяла еще один кусок помидора, ватного и сухого, как старое яблоко. Еда изменилась, но голод никуда не делся.

– Я в детстве читал какую-то книгу, – снова заговорил Семен, дожевав бутерброд. – Люди летели на самолете и как-то попали в другое измерение или в какую-то аномалию, не помню уже. Там еда тоже была несъедобная, как будто ненастоящая.

– Другой мир, – произнесла Олеся после паузы. – Я подумала об этом, когда смотрела в окно у соседей. Но… – Она помедлила и задала очередной беспомощный вопрос: – Как? Как такое…

Ее прервал чей-то крик. Кричали в подъезде, отчаянно и дико.

11

Отяжелевшей, словно во сне, рукой Олеся коснулась исцарапанной оконной рамы. Стекло и пластик в нескольких местах исчертили глубокие неровные борозды: две-три с внутренней стороны, по самому краю, остальные – снаружи. Их рваные края ершисто скребли по подушечкам пальцев.

«Что могло оставить такие следы?»

Ниже на подоконнике теснились керамические горшки с каланхоэ и «декабристами». Содержимое горшков уныло поникло: цветы скукожились, а листья напоминали размокшую бумагу. На крекерах, хранившихся тут же в стеклянной банке, Олеся заметила зеленоватые пятна плесени. В незнакомой чистенькой кухне, где скатерть была обшита по краю кружевами, а вышитые прихватки и резные полочки с сувенирами чинно выстроились в ряд на стене, этот островок гниения выглядел слишком уж неуместно. Что-то неправильное происходило и здесь тоже.

– Там… Там была птица… Огромная просто… – сбивчиво объясняла толстая женщина в очках, обмякшая на табурете у холодильника. – В окно пролезла… На балконе открыто было…

Эту женщину они обнаружили, когда выглянули из квартиры на крик. Олеся ее узнала. Пару раз они пересекались в подъезде, и оба раза Олесе пришлось идти по лестнице пешком: в лифт вместе с обрюзгшей соседкой поместился бы разве что ребенок. Когда они подошли к ней, соседка уже не кричала, только отчаянно барахталась, полулежа на пороге зеленого тамбура: то ли зацепилась одеждой, то ли застряла из-за собственных габаритов.

После того как Олеся с Семеном помогли ей подняться (не без труда), толстуха принялась не переставая твердить про какую-то птицу. Втроем они осмотрели ее квартиру, но внутри никого не оказалось.

– Она в окне была! – не успокаивалась толстая соседка. – Прямо на кухне!

Отчаявшись совладать со сломанной кухонной рамой, она закупорила все окна на лоджии, а потом вернулась обратно и бессильно плюхнулась на табурет. Разошедшееся на груди пальто неаккуратно топорщилось, на месте оторвавшейся пуговицы свисал хвостик нитки. На полу у холодильника стояли маленькие миски с водой и кошачьим кормом, но самой кошки нигде не было видно.

– Что именно вы видели? – в сотый, наверное, раз спросила Олеся. – Как эта птица выглядела?

– Да не знаю я! – с плаксивым раздражением выкрикнула женщина. – Большая, и все! Черная какая-то! А до этого лестница… – Протяжно всхлипнув, она вдруг расплакалась, некрасиво сморщив круглое лицо со слишком маленькими очками. – Д-дурдом к-какой-то…

Олеся понятия не имела, как ее утешить. Похлопать по плечу? Прикасаться к резко пахнущей потом женщине, напоминающей гору сала, ей хотелось меньше всего. Семена эмоции соседки вообще не волновали. Он продолжал изучать царапины на поврежденном окне.

Заметив пузатый кувшин с водой, Олеся взяла из сушилки первый попавшийся стакан.

– Вот, выпейте.

Толстуха отпила из стакана, расплескав остальное себе на грудь.

– Как вас зовут? – спросила Олеся, принимая из сарделькообразных пальцев опустевший стакан.

– Анг-гелина П-петровна, – сквозь всхлипы ответила женщина, наконец взглянув на нее более-менее осмысленно.

– А меня Олеся. Я ваша соседка, из двадцать третьей. А это Семен.

– Оч-ч приятно, – выдавила Ангелина Петровна, продолжая глотать слезы.

Семен никак не отреагировал. Застыв у подоконника спиной к женщинам, он пристально вглядывался во что-то за окном.

– Вы это видели? – вдруг спросил он, повернувшись боком и ткнув пальцем в стекло.

Олеся проследила за его жестом. На фоне беспросветно-серого неба над домом напротив кружил темный силуэт. Олесе вспомнился знакомый образ птеродактиля из детской энциклопедии: большой острый клюв, длинные узкие крылья, тонкая черточка хвоста… Вот только таких непропорциональных, рахитично скрюченных птеродактилей в детских книжках никогда не изображали.

Подслеповато щурясь сквозь очки, соседка поднялась с табурета и тоже подошла к окну.

– Да, это она, – прошептала Ангелина Петровна, не отрывая испуганного взгляда от парящей в небе твари.

Из-за верхнего угла дома показалось еще одно темное пятно. Цепляясь когтистыми лапами и крючьями на сгибах крыльев, существо ползло по кромке крыши. На секунду оно застыло, вытянув клювастую (но вовсе не птичью) голову на длинной складчатой шее, а затем тоже взвилось вверх. Ватную тишину снаружи разрезали приглушенные окнами скрежещущие вопли. Перекрикиваясь, птицы-динозавры рванули влево и скрылись из поля зрения.

Старики. Вот на кого они походили. На древних, сгорбленных, высушенных болезнями злобных стариков, которым вместо ямы в земле вдруг достались острые клювы, крепкие мышцы и мощные крылья.

«Мы здесь не одни».

Эта мысль больше не внушала надежду.

12

Семен поднял крышку унитаза и уставился внутрь. Дверь была заперта на защелку, и никто не мог потревожить его. Но он медлил.

Жидкий полусвет будто впитывался в кафель, позволяя теням расползаться шире, чем должно, и заставляя напрягать зрение. Прикрыв сухие, как песком присыпанные глаза, Семен наконец вытащил из заднего кармана пакетик. В суете он почти забыл о нем.

И почему он не избавился от него сразу, как только решил это сделать?

Одно бесконечное мгновение в памяти царила пустота, а затем Семен сообразил: вода. Она отключилась, а он ведь представлял, как смывает пакетик в унитаз – вот и растерялся.

На всякий случай Семен крутанул кран над раковиной. Ничего. Ни капли.

И что теперь?

Он глянул влево, где в ванне стояли таз и ведро с водой. Дно обеих емкостей покрывала серая илистая масса. Тратить последнюю воду на то, чтобы смыть наркоту? Они с Олесей уже договорились, что придется не промывать унитаз, пока вода не появится. Соврать, что забыл?

Она все равно узнает.

Кончики пальцев, мнущих пересыпающиеся в полиэтилене кристаллы, снова стали влажными.

Нет. Семен не собирался никому врать. И не собирался уменьшать их и без того скудные запасы воды. Надо просто высыпать кристаллы в унитаз, и все. Они растворятся. Их даже не будет видно.

Да, ты просто высыплешь их.

Согнутая рука с пакетиком оставалась неподвижной.

Высыплешь наркоту в толчок, и все дела.

Внутренний голос звучал знакомо. Мягко. Успокаивающе. Семен вроде бы знал его, но никак не мог вспомнить откуда.

Ты высыпаешь. Ты рвешь пакет и высыпаешь.

– Высыпаю, – зачем-то вполголоса повторил Семен. Он снова смотрел перед собой, и очертания руки, протянутой к унитазу, размывались.

Ты высыпал. Вот и все. Порядок.

Правая рука скользнула в карман джинсов. Липкие пальцы затолкали пакетик поглубже.

Ты избавился от него.

Левой рукой Семен нажал кнопку на бачке. Он вроде бы понимал, что это необязательно, но не мог вспомнить почему. Главное, что он избавился от пакетика.

Крышка унитаза хлопнула о сиденье, и Семен вышел из ванной.

13

Темнота, не разбавленная светом уличных фонарей и окон соседних домов, обволакивала все вокруг. Олеся лежала на спине, опустив руки поверх одеяла. Под волосами над левым виском пульсировала болью свежая гематома. Припадок все-таки случился.

Она была в ванной: склонилась над тазиком, чтобы зачерпнуть воды, когда чернота начала застилать глаза. Олеся успела присесть, а после стало темно. Это длилось недолго. Семен даже не заметил, что она задержалась. Очнувшись, девушка поняла, что все же приложилась головой о край ванны. К счастью, крови не было. Иначе пришлось бы объяснять, что случилось, а этого ей совсем не хотелось. Пусть эпилепсия и не была чем-то мерзким, вроде сифилиса или проказы, но…

Вдруг это не эпилепсия? Ведь сейчас все происходило иначе. Не только приступы, не только чернота, но еще и тот голос. Не интуиция. Не ее настоящие мысли. Нечто постороннее.

«Как будто твой разум принадлежит не только тебе».

Олеся осталась один на один с этим пугающим соображением. Она знала, что дверь спальни открыта, но темнота, наполняющая комнату и весь мир за окном, была такой плотной, что не давала разглядеть даже собственные ладони.

И зачем она погасила свет? Чахоточное сияние помутневших ламп – сияние ненастоящего электричества – было бы всяко лучше этого первобытного мрака. Но чтобы нажать на выключатель, нужно было подняться с кровати, а Олеся не могла: иссушающая усталость прижимала ее к матрасу, давила на грудь, и только тревога беспомощным червем извивалась внутри. Хорошо, что хотя бы дверь спальни осталась открытой. Олеся слушала, как ворочается на диване в гостиной Семен. Шорох простыней и поскрипывание искусственной кожи были единственными звуками, нарушающими абсолютную, густую, как дрожжевое тесто, тишину, и все же их присутствие утешало.

Ночь наступила внезапно и как будто раньше, чем следовало. А может, так только казалось. Олеся уже не была уверена в своих внутренних ощущениях. Лестница и улица, пространство и время, еда и даже электричество – все изменилось. Сделалось иным. Чуждым.

– Ну о чем вы говорите, Олеся! – восклицала Алла Егоровна после знакомства с Ангелиной Петровной, когда все пятеро собрались в подъезде. – Это же наш подъезд, наши квартиры! Что тут могло измениться? Это все там, – неопределенный взмах рукой в сторону лестницы, – это снаружи… Что-то…

Смолкнув, она поднесла руку к щеке. Ухоженные ногти проехались по дряблой коже, оставляя неприятные полосы. Виктор Иванович проследил за этим движением, но ничего не сказал супруге. Она в его сторону вообще не смотрела.

Ангелина Петровна ужасалась вслух, пучила поросячьи глазки из-под очков и требовала от окружающих ответов, которых ни у кого не было. Тень, вдруг наползшая на окна подъезда, заставила ее сжаться и замолчать. Почти одновременно с ночным мраком, хлынувшим снаружи резко, будто расплесканные кем-то чернила, в подъезде сам собой вспыхнул свет, такой же тусклый, как и в квартирах.

Некоторое время все ждали чего-то, молча застыв, но ничего больше не происходило. За исключением темноты, все оставалось по-прежнему: давящие серые стены, тестообразная тишина, иногда – хруст мелкого песка под нервно переступающими ногами.

– Это что, уже ночь? – задавая вопрос, Алла Егоровна все-таки мельком глянула на мужа.

– Как будто да… – пробормотал тот в ответ.

Измотанные неизвестностью, они понуро разошлись по квартирам. Не оставалось ничего другого, кроме как улечься и попробовать заснуть.

– Утро вечера мудренее, – пробормотал на прощание Хлопочкин, но его слова вряд ли кого-то взбодрили.

Несмотря на свинцовую усталость, Олеся не сомкнула глаз. Время от времени ей хотелось сморгнуть эту густую темноту, такую плотную, что она, кажется, липла к ресницам. А еще в темноте Олесе мерещились омерзительно антропоморфные птицы-динозавры, машущие огромными кожаными крыльями.

Кажется, Хлопочкины не поверили в их существование. И вообще, пожилые супруги словно потускнели. Совсем как лампочки в люстрах. Могли ли они измениться так же, как еда, как двор снаружи? При условии, что это действительно была их еда и их двор.

«При условии, что кто-то или что-то вообще может так резко измениться».

Размышляя об этом, Олеся мысленно возвращалась к изменениям в собственном состоянии. К голосу, который слышала только она.

Перед глазами вдруг всплыло Васино лицо. Его искривленный рот с презрением выплюнул: «Ты че, совсем с катушек слетела?»

Олеся съежилась под одеялом. Слова прозвучали в воображении так явственно, словно Вася действительно был здесь, стоял над ней, как над каким-нибудь жуком, копошащимся в грязи. Словно он действительно что-то знал.

Но этого не могло быть. Никто ничего не знал, кроме дедушки и родителей и, разумеется, врачей, к которым они обращались. Да и те… Они были уверены, что это эпилепсия. Просто эпилепсия, ничего больше. Даже психиатры так думали: и в больнице, и позже, в поликлинике.

Просто эпилепсия. Просто депрессия. Ничего больше.

Тогда почему ты попала в больницу?

Из-за дедушки. Потому что его не стало.

Это случилось шестого января, вечером. Олеся проводила новогодние каникулы дома, в поселке. Мигали огни: у окна в комнате – гирлянда на елке, а за окном – скорая, увозящая дедушку. Олеся хотела поехать с ним, но родители были против – чем она поможет? Папа говорил, что они все вместе съездят к нему наутро, а Олеся… Наверное, она уже обо всем догадалась. Как-то почувствовала. Поняла. Потому что огни внезапно погасли, заслоненные черной пустотой, и очень сильно захотелось позвать дедушку. Она и звала: громко, во все горло, но изо рта не вылетало ни звука. В черной пустоте было некого звать.

«Стресс может провоцировать припадки».

Такое не с каждым случается.

«У меня была депрессия, потому что я сильно горевала».

Твой больной разум рассыпается под действием любого стресса. Разве не так?

В гостиной вдруг звучно всхрапнул Семен, и Олеся непроизвольно взбрыкнула ногами под одеялом. В груди по-прежнему давило, по коже ползли мурашки.

«Что случилось?»

Олеся прислушивалась, вглядываясь во мрак, но никаких других звуков не было.

«Здесь только мы, больше никого. Входная дверь заперта. Все в порядке».

Тогда чего она так испугалась?

Олеся успела ухватить призрачное ощущение чужого присутствия прежде, чем оно полностью рассеялось. До того, как ее отвлек храп Семена, она действительно вела диалог. Не с самой собой – с голосом. И уже не в первый раз.

Накрыв ладонью запястье с часами, Олеся попыталась вспомнить все от и до, начиная со вчерашнего вечера. События выстраивались в линию, а затем обрывались, выстраивались – и обрывались. И там, где зияла прореха, были эти мысли. Ненастоящие мысли – так она назвала их про себя. Мысли, продиктованные внутренним голосом.

«Может ли что-то здесь влиять на нас?»

Пейзаж за окном. Электричество. Еда. Вода. Все вокруг не могло измениться само по себе. Должно было существовать нечто, что вызвало эти изменения и за одну ночь превратило весь мир в это.

Олеся пришла к выводу, что все началось вчера вечером. Именно тогда появился внутренний голос. Это он заставил ее пригласить Семена к себе и внушил мысль, что старуха в лифте опасна.

А ведь Алла Егоровна говорила, что видела сегодня ту старуху во дворе!

Чем больше Олеся думала об этом, тем сильнее убеждалась, что эта сумасшедшая как-то связана с происходящим.

«Но как именно? Ведь это всего лишь…»

Всего лишь полоумная старуха? Но как она узнала, что Олеся одалживала Васе деньги? И все те оскорбления, которые она бросала в адрес Олеси и других жильцов… Она била точно в цель. Смущала. Заставляла краснеть от стыда и гнева. Как будто действительно забиралась к ним в головы.

«Но это… невозможно?»

Подумав о непреодолимой лестнице и сером мире, из которого исчезли все остальные люди (и появились крылатые твари), Олеся наконец прикрыла глаза и тяжело вздохнула.

«А это возможно?»

Тоже нет.

Однако она здесь, лежит в черноте неестественной ночи, в плену собственного дома. И кто бы (или что) ни был виноват в случившемся, гораздо важнее другое: что им теперь делать?

Пальцы скользили по кругу, очерчивая контур часов. Металл и стекло, впитавшие тепло тела, давно стали неотделимой частью Олеси. После смерти дедушки она снимала часы только в душе или во время купания.

«Ты сильная» – часто повторял дедушка. Родители могли хвалить ее за успехи или утешать при неудаче, а он в обоих случаях произносил только эту фразу: ты сильная. Но Олеся не чувствовала себя сильной ни тогда, ни, тем более, сейчас.

«Что я вообще могу?»

Еще раз попытаться рассказать Семену и остальным о своих догадках? А если они не поверят? Если тот же самый голос внушит им, что верить ей нельзя? Это ведь он нашептывал ей мысли о сумасшествии, заставлял сомневаться в самой себе, пугал… А усомниться в ком-то другом гораздо легче.

Что же все-таки случилось? Где они? Где весь остальной мир? И есть ли вообще выход? (нет) Жалобные, беспомощные вопросы хлынули в сознание сплошным потоком, и Олеся зажмурилась, прогоняя подступившие слезы. Если выхода нет, то неважно, кто или что заползает в их головы. Неважно вообще ничего. Они все просто умрут от голода и жажды, запертые тут!

Олеся не хотела думать об этом, не хотела ничего представлять, но в голову сами собой лезли какие-то страшные обрывки: про блокаду и голод в Ленинграде, про алиментарную дистрофию, которую изучали в курсе гигиены, про каннибализм…

«Нет».

«Такого не будет».

«Такого не должно быть…»

Из-под сжатых век выступили две слезинки и, остывая, скатились по вискам. Потом еще две. И еще.

Этого всего не должно было случиться! Она должна была готовиться к семинару, должна была поехать к родителям… Где они теперь? До сих пор ждут ее или тоже застряли где-то в этой черной тишине? Увидит ли она их когда-нибудь?

«Или они… Как дедушка…»

Холодные слезы продолжали стекать по вискам. Как в первые ночи после дедушкиной смерти. Тогда все вокруг утратило значение, потому что больше не с кем было говорить об учебе, не с кем делиться самым важным, не с кем молча сидеть вечерами… Конечно, оставались родители, но в то время Олесе казалось, что с ними все не так. А сейчас она отдала бы все на свете, отдала бы даже дедушкины часы, только чтобы снова оказаться дома с мамой и папой. И неважно, о чем они станут говорить. Лишь бы с ними все было хорошо!

(не будет)

Беззвучно хватая ртом воздух, Олеся видела папу, слегшего, как и дедушка, с инфарктом от переживаний из-за ее исчезновения. Видела так явственно, словно он был прямо здесь, в спальне.

Да он и был тут. Вот же он: лежит на полу, а она ничем не может ему помочь, даже пальцем шевельнуть не может, а на балконе скребутся и хлопают крыльями эти горбатые черные птицы, черные старики, черные…

Олесь…

Это зовет мама. Она почему-то там, среди этих летучих ящеров, и кожа ее покрыта такой же черной чешуей.

Олеся…

Изогнутые когти царапают стекло. Мама хочет войти. Небо за ее спиной наливается фиолетовым.

Впусти меня.

Но все, на что способна Олеся, – это снова сжимать бесполезные остановившиеся часы и слушать неразборчивое бормотание дедушки,

(…наятысильнаятысильнаятысильнаятысиль…)

возникшее из ниоткуда и заглушающее голос мамы.

Впус… ти…

Фиолетовое сияние пульсирует. Олеся снова пытается пошевелиться. Надо открыть балконную дверь, ведь это же мама! Она не сделает ничего плохого, она поможет папе, она…

– Олеся! – громкий шепот разорвал наваждение. Чья-то рука сжала плечо сквозь пижаму.

Вздрогнув, Олеся проснулась. Возле ее кровати сидел на корточках Семен. После непроглядного мрака слабый рассеянный свет за его спиной, проникающий в спальню из прихожей, заставил Олесю поморщиться.

– Олесь, там лифт заработал.

Молча выпутавшись из одеяла, она накинула поверх пижамы халат и пошла следом за Семеном, пытаясь стряхнуть липкие остатки сновидения. По пути Олеся несколько раз взъерошила волосы: ее не покидало ощущение прикосновения чего-то грязного, чего-то по-настоящему неприятного. Как будто к ее голове притронулся некто уродливый. И пальцев у этого урода было не меньше шести. Как у той сумасшедшей старухи.

14

Лифт действительно работал.

Как только они вышли из квартиры, металлические створки разошлись в стороны, демонстрируя пустую, залитую болезненно-ярким светом кабину. Не дождавшись пассажиров, двери лифта с хлопком сошлись вместе, но вскоре открылись снова.

– Давно он так? – спросила Олеся, кутаясь в халат.

– Не знаю, – отозвался Семен. – Я только что проснулся. Услышал этот звук.

Лифт опять закрылся, отрезав от них холодное сияние кабины.

В подъезде было неуютно. Светло-зеленый цвет стен едва угадывался под слоем мелкой серой пыли, взявшейся непонятно откуда. Единственная лампа в таком же запыленном плафоне еле горела. Олеся протянула руку и коснулась стены. К пальцам пристали сухие крупинки. Они напоминали бетонную крошку – такие же жесткие на ощупь и…

Мертвые.

Олеся быстро вытерла руку о подол халата. Это была не просто грязь. Во всяком случае, не та грязь, которая на самом деле могла бы скопиться на стенах. Тем более что настоящая пыль вряд ли покрыла бы их таким ровным слоем. Это было что-то другое. Еще одно проявление неправильности. Как плесень на печеньях Ангелины Петровны. Как умирающие в лампах остатки не-электричества.

Лифт заскрежетал и открылся. Его свет был гораздо ярче, чем раньше. Белый, заставляющий немного щуриться, он равномерно наполнял пустой прямоугольник кабины. Оттуда расширяющаяся световая дорожка протянулась к их с Семеном ногам, словно приглашая последовать за собой: зайти внутрь, нажать блестящую металлическую кнопочку нужного этажа (разумеется, первого!) и благополучно спуститься вниз.

Просто зайти внутрь.

Створки больше не двигались. Белый свет тек в подъезд, и Олесе казалось, что она чувствует, как он касается кожи на лице: легко, почти неощутимо, как слабый сквознячок, как паутина, как разлетающаяся пыль.

Просто зайди внутрь. Выход есть. Это выход.

«Когда не с кем посоветоваться, слушай внутренний голос», – так иногда говорил дедушка.

Да, просто слушай свой внутренний голос и…

Голос?!

Олеся жадно и шумно вдохнула, словно вынырнув из воды. Ладони потянулись к лицу – стереть, смахнуть облепившую его невидимую паутину, – а потом она заметила, как Семен делает шаг к лифту.

– Стой! – Олеся ухватила его за руку и потянула в сторону, прочь от радушно распахнутых дверей и разлитого по полу сияния.

– Это же выход, – пробормотал Семен, повернув к ней лицо с уже знакомым безжизненным выражением.

– Нет! – почти прокричала она и еще раз дернула парня за руку. – Это не выход!

Когда взгляд Семена начал оживать, Олеся вцепилась в него обеими руками.

– Ты слышал голос?

– Голос? – Семен выглядел растерянным и разбитым, как будто его только что разбудили.

– Он говорил «просто зайди внутрь», говорил, что там выход!

Олеся снизу вверх всматривалась в глаза Семена, надеясь найти хотя бы тень понимания, но видела только сонное недоумение. Он больше не пытался сделать вид, что все нормально, что он просто задумался, и это было еще хуже.

– Ты помнишь, что шел к лифту? – Олеся снова встряхнула его.

– Ну… да.

– Зачем? Кто тебе велел? Вспоминай, ну!

– Да никто… – Семен поперхнулся и замолчал. С каждой секундой его лицо менялось, складываясь в неприятную гримасу. – Никто мне ничего не велел! – вдруг рявкнул он, отпихнув от себя Олесины руки. – Совсем чокнулась? Голоса слышать стала? Ты че несешь вообще?!

Окаменевшее от злобы лицо принадлежало какому-то незнакомцу. Ошеломленная, Олеся глядела на Семена, не зная, что делать. Она знала, что он может не поверить ей, может начать возражать, как в прошлый раз, но чтобы вот так…

– Я с тобой разговариваю!

За гаркнувшим над ухом голосом последовал сильный тычок в плечо. Олеся неловко отшатнулась и, запнувшись о собственную ногу, плюхнулась на пол. Удар ягодицами о бетон отозвался во всем теле болезненным толчком. На глаза навернулись слезы.

– Хватит! – сорвавшимся голосом выкрикнула она.

Вздрогнув всем телом, Семен застыл над ней. Ошеломленный взгляд поплыл вправо, пока не наткнулся на его собственную руку, занесенную для удара. Остатки злобной гримасы растаяли, уступив место неподдельному ужасу.

– Это не я, – выдохнул он, опустив руку медленно и не до конца, словно она больше ему не принадлежала. – Олесь, это не я…

Продолжая испуганно повторять одно и то же, Семен не двигался с места. Ужас на его лице сменялся горечью от осознания того, что он только что сделал. Олесе хотелось верить, что эти эмоции настоящие.

От пережитого все еще было противно, но она заставила себя заговорить, чувствуя в голосе неприятную дрожь:

– Об этом я и говорила. Что-то здесь влияет на нас. Теперь ты понимаешь?

Семен молчал.

– Ты п-простишь меня? – наконец выдавил он вместо ответа.

(да, прости, как прощала того наркомана)

Олеся молча кивнула, заодно разгоняя неприятный шум в голове. Чуть помедлив, Семен с подчеркнутой осторожностью помог ей подняться на ноги. За его спиной в дверях зеленого тамбура маячило бледное лицо Ангелины Петровны. Соседка выглянула на шум и, судя по неодобрительно поджатым губам, успела что-то увидеть.

– Здесь есть какая-то сила, которая влияет на нас, – отчетливо повторила Олеся, глядя на нее. – Вызывает дикие мысли, заставляет вести себя ненормально… Если вы еще не почувствовали – просто поверьте. Пожалуйста. Если у вас появятся странные мысли, не слушайте…

Последние слова потонули в громыхании лифта. Створки сомкнулись не полностью, разошлись, снова сошлись, и так – несколько раз подряд. Наконец лифт закрылся. Время шло, но он больше не подавал признаков жизни.

– Позову соседей, – с этими словами Семен, ни на кого не глядя, направился в противоположный тамбур. Олеся слышала, как он стучится к Хлопочкиным.

Ангелина Петровна вышла из своего тамбура и теперь стояла у дверей, косясь то на притихший лифт, то на Олесю. Пухлые, сужающиеся на концах пальцы теребили ворот махрового халата.

– Что у вас тут происходит? – наконец не выдержала соседка.

– Понятия не имею… – выдохнула Олеся, привалившись к стене около своей двери.

Сухая пыль наверняка налипла на халат и волосы, но ей было все равно. После того, чем обернулась внезапная активность лифта, Олеся чувствовала себя еще более потерянной и бессильной, чем накануне. Ушибленные ягодицы болели, саднила ободранная ладонь, и грязь на одежде уж точно не имела никакого значения. Происходящее напоминало сон: кошмарный, сумбурный, бессмысленный. И от мысли, что проснуться никак не получится, глаза снова начинало щипать.

Когда в синем тамбуре послышались знакомые голоса и шаги, Олеся постаралась проглотить ком в горле. Может, все вместе они все-таки что-нибудь придумают?

– На кнопки пробовали нажимать? – первым делом спросил Виктор Иванович, выслушав сбивчивый рассказ о лифте. Высказанные второпях Олесины догадки о влиянии некой силы на их разум он пропустил мимо ушей. После того как в присутствии Хлопочкиных лифт вновь открылся, демонстрируя ярко освещенное нутро, Виктора Ивановича интересовала лишь возможность покинуть этаж.

Алла Егоровна тоже не отрывала взгляда от лифта. Ее крашеные волосы, аккуратно накрученные на бигуди, выглядели дико в этом вывернутом наизнанку мире. Равно как и пояс стеганого халата, завязанный на талии идеальным бантом. Олеся не понимала, как соседка могла думать о внешности, когда за окнами в вымерших дворах перетекала чернильная тьма, таящая в себе крылатых уродов.

– Посмотрим, поедет ли он куда-нибудь, – заявил Хлопочкин и, подойдя к лифту, протянул руку внутрь, к прямоугольной панели с кнопками.

Медлительные створки неожиданно резко захлопнулись. Виктор Иванович едва успел отдернуть руку и, крепко прижав ее к груди, попятился прочь. Закутанная в халат Алла Егоровна сдавленно ахнула и качнулась вперед, собираясь привычно вцепиться в супруга, но тот сердито отмахнулся.

Выждав немного, Виктор Иванович несколько раз нажал кнопку на стене. Ничего не произошло.

– Надо было ехать, пока открыто, а не сцены устраивать! – внезапно выпалила Ангелина Петровна. Все уставились на нее, и она замолчала, снова поджав свои лягушачьи губы.

Кабина лифта за сомкнутыми створками вдруг содрогнулась и с характерным звуком пошла вниз.

– Может быть, кто-то снизу вызвал? – предположила Алла Егоровна. – Может быть, все уже нормально? – ищущий поддержки взгляд перескакивал с одного лица на другое.

– Уходите!

Хриплый окрик раздался слева, заставив всех вздрогнуть от неожиданности.

На пороге тамбура Хлопочкиных, придерживая одной рукой дверь, стоял совершенно незнакомый человечек: лысый, жилистый до худобы, одетый в какие-то серые обноски и босой. Определить его возраст по костистому, в ссохшихся морщинах лицу не представлялось возможным.

– Уходите! – снова выкрикнул он и закашлялся, прикрыв рот пергаментно-желтой рукой в серых пятнах.

Внизу приглушенно захлопали, открываясь и закрываясь, двери лифта. Затем кабина снова поползла вверх.

Олеся почувствовала, как мурашки колют облитую холодом кожу. Знакомый звук движения лифта должен был вселять надежду, но вместо этого…

– Сюда, сюда! Скорее! – Угловатый незнакомец отчаянно махал свободной рукой, отступая в тамбур. – Или умрете!

Решение пришло к Олесе мгновенной вспышкой, как по щелчку переключателя. Так же как тогда, во время ссоры с Васей. За секунду до она еще могла усомниться, могла отступить, а потом вдруг поняла: поздно. Или – или.

«Или я сейчас побегу, или…»

– Быстрее! – едва узнав собственный голос в этом затравленном выкрике, Олеся схватила за руку стоящую рядом Аллу Егоровну и бросилась к тощему, который продолжал что-то кричать им. Семен поспешил следом, подгоняя замешкавшегося Хлопочкина. В дверях тамбура образовалась пробка.

Ангелина Петровна, оставшаяся возле лифта, в нерешительности качнулась вперед, потом назад. На полном лице читалась растерянность пополам с испугом.

– Прячьтесь, прячьтесь! Скорее! – вопил из тамбура тощий и подскакивал на месте, пытаясь подать ей какие-то знаки руками поверх голов.

Когда лифт со стуком открылся, Ангелина Петровна все-таки бросилась вперед. И почти успела.

За ее спиной выросла, внаклонку вывернувшись из тесной кабины, высокая бледная фигура. Свисающие до пят руки, заканчивающиеся непомерно длинными, многосуставчатыми пальцами, быстро ощупали пол перед собой. Яйцевидная голова повернулась в сторону синего тамбура. Гладкое, лишенное глаз и рта лицо посередине разрезали две огромные щели. Их края, влажные и темные, трепетали, со свистом втягивая воздух.

Секунду спустя жилистые стопы с такими же непропорционально длинными пальцами спружинили и толкнули существо вперед. Четырехпалая ладонь распалась надвое, блеснув утыканным крючьями нутром, и сомкнулась на руке убегающей женщины.

Многоголосый крик рикошетом заметался в пыльных стенах подъезда, дробясь и множась, множась, множась…

Кричала Ангелина Петровна.

Кричал дистрофичный незнакомец, распахивая дверь в двадцать четвертую квартиру.

Кричал Семен, вдруг метнувшийся на помощь соседке.

Олеся успела заметить, как он схватил ее и рванул на себя. Потом что-то больно пихнуло в бок ее саму.

С неожиданной силой тощий человечек втолкнул всех по очереди в свою квартиру и, едва не прищемив Семена, тащившего Ангелину Петровну, с грохотом захлопнул дверь прямо под носом пролезшей в тамбур твари.

15

В двадцать первой квартире было светло.

Лиля только что обошла все комнаты, щелкая выключателями. В туалете и в ванной она тоже зажгла свет. Пусть будет.

Темной оставалась только детская, где наконец-то заснул накапризничавшийся за день Даня. Аллилуйя! Сегодня он весь день выводил ее из себя: ныл, приставал, чуть что – плакал… Под вечер пришлось даже отвесить ему пару оплеух.

Или это было не сегодня?

Покачнувшись, Лиля схватилась свободной рукой за край огромного шкафа-купе, занимающего всю стену в прихожей. Другая рука свисала вниз. Пальцы обнимали горлышко полупустой бутылки. Виски. А до этого был коньяк, но уже кончился.

И когда она успела столько выпить?

Муж устроил бы скандал, если б узнал. Но он не узнает. Он в командировке. Завтра она купит такие же бутылки и поставит их в бар вместо этих. Он и не заметит. Лиля так уже делала. А сегодня…

Сегодня был ужасный день. Ты имеешь полное право выпить.

Встретившись взглядом с собственным отражением в зеркальной двери шкафа, Лиля улыбнулась себе. Слегка припухшие глаза смотрели осоловело. Тушь, нанесенная утром перед выходом, размазалась.

Весь этот день прошел как в тумане. Она точно помнила, что все время переживала о чем-то, но подробности почему-то терялись, высыпались, как пазлы из разорванной коробки. Сумасшедшие соседи, барабанившие в дверь… Какие-то фрики на лестнице, жутко напугавшие Лилю… И Даня, вечно ноющий, мерзкий Даня!

Прибить бы его…

И почему она тогда не сделала аборт? По-тихому. Не сообщая ничего мужу. Так нет же, побежала советоваться с ним, с матерью… Курица тупая!

Помрачневшим взглядом Лиля окинула свое отражение. Хорошо хоть фигуру после родов удалось сохранить. Хотя какой от этого толк, если муж на нее почти не смотрит? Только и твердит: следи за ребенком, поиграй с ребенком, погуляй с ребенком…

Бесит!

Лиля в очередной раз приложилась к бутылке.

Да чтоб они оба сдохли!

Сделав еще пару глотков, она попыталась вернуться к событиям дня. Алкогольная анестезия действовала прекрасно, обволакивала мягким коконом, сглаживала все острые углы.

Переживать не о чем.

И правда, не о чем. Весь день проваляться дома не так уж и плохо, верно? Правда, с самого утра отрубился Интернет, но это ерунда. Это тоже могло подождать до завтра – на компе достаточно скачанных сериалов. А идти к матери не особо-то и хотелось. Тем более что та, кажется, и не огорчилась.

Лиля попыталась припомнить телефонный разговор с матерью (она ведь должна была позвонить той, предупредить, что они не придут, верно?), но не смогла. Да и черт с ним. Раз ничего не запомнилось, значит, мать сильно не возмущалась.

Вот и правильно. Нечего лезть в чужую жизнь.

Телефонного разговора с мужем Лиля тоже не помнила.

Ну конечно, она ведь не смогла дозвониться! Укатил в какой-то Мухосранск, где даже связь не ловит…

Отлепившись от зеркала, Лиля прошаркала в гостиную, неловко плюхнулась на диван и уставилась перед собой, в широкий прямоугольник плазменной панели.

Глянцевая черная поверхность отражала часть комнаты и саму Лилю, развалившуюся на диване. Приподняв подол и без того короткой шелковой сорочки, она принялась вытягивать ноги и так и этак, чтобы убедиться, что она по-прежнему секси.

Так и есть. Ты секси, детка. С этим не поспоришь.

А ведь она могла бы зависать сейчас где-нибудь в клубе, с подругами – с теми двумя-тремя, которые еще не нарожали спиногрызов, не обабились вконец… Но ни одна из этих сучек сегодня даже не позвонила, чтобы спросить, как у нее дела!

Тупорылые стервы.

Почувствовав себя неуютно – кривляется, как дура, перед теликом! – она одернула сорочку и села ровно. Бутылка, стоящая у дивана, уже опустела, но Лиля не помнила, когда именно допила остатки.

Уютный, отупляющий хмель улетучивался, уступая место чему-то иному, неприятному и тягучему. Как будто мозг волокли по ковру из колючей проволоки. И свет… Она же только что зажгла везде долбаный свет! Почему так темно?

Лиля подняла голову вверх, к большой люстре из стекла и сверкающего металла. Та заметно потускнела, будто сделавшись меньше. Две лампочки не горели, остальные светились слабее обычного. Судорожно замерцав, погасла еще одна лампа.

Точно так же и ты.

От мысли, прозвучавшей в голове ясно и жестко, стало не по себе.

Тускнеешь, разрушаешься…

Мысли сегодня вообще текли иначе. Как будто Лиля глядела на себя со стороны, сурово и беспристрастно.

Хочешь превратиться в одну из этих толстожопых куриц, которые только и делают, что нянчат дома детей?

Разумеется, она не хотела. Ей до них далеко! Точнее, им до нее.

Хочешь варить борщи, прислуживать мужу, до старости слушаться мамку? Хочешь стать, как она?

Нет! Боже, конечно же нет… Это совсем не та жизнь, о которой она мечтала… Нет, у нее все будет по-другому…

Все будет точно так же. Ты на пути в никуда и продолжаешь делать шаг за шагом.

Мысленный голос крепчал, заполняя пустоту внутри. Лиля задыхалась в этой осточертевшей квартире, казавшейся раньше такой просторной и стильной. Колючая проволока продолжала раздирать мозг.

Ты этого хочешь? Стать такой же, как они? Или, может быть, превратиться в алкоголичку?

– Нет! – Прижав ладони к пульсирующим болью вискам, Лиля с ненавистью пнула пустую бутылку. – Я хочу свободы! – выкрикнула она, обращаясь то ли к самой себе, то ли к жестокому, но мудрому Голосу, поселившемуся в опутанном проволокой мозгу. – Свободы от всего этого!

– Мааам… – раздавшийся рядом жалобный голосок был как удар током.

Лиля подскочила над диваном.

На пороге гостиной стоял Даня, прижимая к животу плюшевого динозавра. Его подбородок дрожал, глаза наливались подступающими слезами. Пижамные штанишки были мокрыми.

– Мам… я описался…

Менять грязные штаны ребенку, которого ты не хотела, – вот твоя жизнь. Вот все, чем ты была занята на протяжении последних пяти лет. Вот твое прошлое, настоящее и будущее.

– Нет… – поднявшись с дивана, чтобы подойти к сыну, Лиля замерла на полпути.

Даня непонимающе уставился на нее снизу вверх.

Да.

– Нет! – выкрикнула Лиля, сжав кулаки.

Даня испуганно прижался к дверному косяку.

– Мам, я случайно…

Растопыренные колючки проволоки оплели все ее тело – невидимые, но такие острые… Лиля оказалась в ловушке. Из-за собственной тупости. Теперь она понимала это.

Ты хочешь освободиться? Или как?

– Хочу… – прошептала она, глядя поверх головы сына, сквозь полумрак коридора и собственное неясное отражение в зеркальных дверях шкафа. Голос показывал ей путь.

Лиля прошла мимо стоящего в дверях Дани.

– Мааа…

Она не обратила внимания. В прихожей Лиля открыла шкаф и сняла с вешалки красный плащ. Свой любимый.

Просто двигайся дальше. Туда, где ты никогда еще не бывала.

Выронив динозавра, Даня с плачем поспешил за ней, обхватил руками ее голые ноги.

– Мамааа…

Лиля накинула плащ. Взглянула на себя в зеркало. Распахнутый плащ идеально гармонировал с такой же красной сорочкой. Она взъерошила растрепанные волосы. Секси.

– Мама, ты куда?

Лиля ногой отпихнула Даню в сторону и шагнула к двери.

Постой.

Протянув руку к замку, Лиля заколебалась.

А что ты можешь предложить новому миру? Он принимает тебя, но что ТЫ можешь дать ему взамен?

Вернувшись обратно, она молча взяла на руки заходящегося в очередной истерике сына. Должен же он принести хоть какую-то пользу!

Босые ноги уверенно переступали по бетонному полу. В новом мире ей не понадобится старая обувь. Пусть все это дерьмо остается в прежней жизни!

Когда Лиля вышла из тамбура с плачущим сыном на руках, двери лифта приветливо распахнулись. Кабину наполняло теплое сияние – гораздо более яркое, чем чахоточный свет в подъезде и в ее квартире.

Лиля шагнула внутрь. Она очень хотела освободиться.

Снаружи

1

Дверь двадцать четвертой квартиры содрогнулась от удара, но выдержала.

– Не пройдет, не пройдет, – бормотал иссушенный человечек в обносках, скрючившись у двери, – у Толеньки дверь крепкая, никто не пройдет…

Остальные сгрудились в полутемном проходе между прихожей и комнатой, не в силах двинуться ни туда, ни сюда. Исходящее от них напряжение напоминало статическое электричество – Олеся чувствовала его кожей. Она готова была сорваться с места в любой момент, вот только бежать все равно было некуда. Квартира. Лоджия. Пятый этаж.

Удары в дверь прекратились. Повисла тяжелая тишина.

Минута.

Другая.

Несколько пар глаз вперились в запертую дверь, несколько пар легких судорожно гоняли туда-сюда затхлый воздух, и несколько сердец отплясывали дикую чечетку.

Ничего. Тихо.

Боль в правой кисти доходила до сознания постепенно, похожая на слабый радиосигнал, теряющийся в помехах. Чтобы отвести взгляд от двери, Олесе потребовалось сделать над собой усилие.

Справа к ней прильнула белая как мел Алла Егоровна. Это она сжимала ее руку. Кажется, схватилась за нее еще там, в подъезде. Или Олеся сама вцепилась в соседку? Она уже не помнила. Все произошло слишком быстро.

Стоявшая с другой стороны Ангелина Петровна дрожала. С ее безвольно повисшей руки капала кровь, казавшаяся почти черной в рахитичном свете, исходящем от лампы под пыльным плафоном над дверью. Снаружи по-прежнему было тихо. В квартиру никто больше не ломился.

– Уш-шел… – с шелестом выдохнул скелетообразный незнакомец, и ободранные стены вокруг сразу сделались плотнее, приобрели какую-то обнадеживающую вещественность.

Раненая женщина испустила короткий стон.

– Надо бы перевязать, – выдавил Виктор Иванович, быстро скользнув взглядом по ее окровавленной руке. – Есть у вас что-нибудь для этого?

Вопрос был адресован незнакомцу.

– Ничего нет, ничего, – забормотал тот и мелко затряс головой из стороны в сторону.

Высохший, сплошь покрытый неприятными пигментными пятнами (почему-то серыми), этот худенький человечек все же не производил впечатления немощного старика. Он был испуган, но не шокирован, как все остальные, а его выцветшие глаза с любопытством изучали присутствующих. Судьба раненой Ангелины Петровны его, похоже, не слишком волновала.

Вновь наступила тишина, нарушаемая лишь шумным дыханием толстой соседки. Виктор Иванович по очереди оглядывал присутствующих, как будто недоумевая, почему ни у кого нет с собой аптечки. Сбоку от него съежилась его субтильная жена, наконец отцепившаяся от Олеси.

– Да что же это… – разлепив трясущиеся губы, принялась причитать Аллочка, – что же это такое происходит…

Следующим зашевелился Семен. Медленно, будто с чужого тела, он стащил с себя футболку и протянул ее Олесе:

– Вот, можно этим перевязать.

Не понимая, почему он обращается именно к ней, Олеся уставилась на руки Семена. Даже в тусклом свете на фоне загорелой кожи выделялись более бледные тяжи и пятна, расчертившие кожу в области локтевых сгибов. Олеся никогда не видела «дорожек» вживую, только в учебнике. Но она знала, что это. И от чего это бывает.

– Олесь, надо перевязать ей руку, – повторил Семен. – Ты же медсестра. Ты знаешь, как правильно.

– Да, конечно. – Казалось, что вместо нее отвечает кто-то другой. – Сейчас.

Повернувшись к соседке, Олеся повнимательнее взглянула на ее рану. Висящий лохмотьями рукав халата потемнел от крови. В большой прорехе чуть выше локтя виднелась бледная, рассеченная в нескольких местах кожа. Глубокие порезы продолжали истекать кровью.

Олеся сглотнула, не чувствуя одеревеневшего горла. Только тошноты не хватало! Два с небольшим курса в медколледже показались ерундой. Ничем. Пустым местом. Как и полтора года на медфаке.

Теоретические занятия в чистеньких классах и ущербная практика в роли «принеси-подай» не шли ни в какое сравнение с видом настоящей, живой и беззащитной плоти, нуждающейся в помощи здесь и сейчас. А она даже кровь из вены брать толком не научилась, не то что…

– Значит, промыть нечем… – произнесла она вслух, обращаясь скорее к самой себе в поисках запропастившихся, как нарочно, знаний.

– Нечем, нечем, ничего нет, – снова зачастил тощий. – Только если у вас, у соседей. – Слегка выпрямившись, он приник к дверному глазку. – Нюхач уже ушел. Если аккуратно, через тамбур, если у вас есть чем промыть…

– У нас вроде перекись водорода была, – сказал Виктор Иванович, державшийся поодаль. Прижимая слегка непослушную руку к левой половине груди, он вопросительно посмотрел на супругу, но та никак не отреагировала. Не дождавшись ответа, он тихо добавил: – Только вот… если там… это…

– Я схожу, – перебил его Семен. – Где она лежит?

– В шкафчике в туалете, заходите и сразу направо…

Прежде чем выскользнуть в тамбур, Семен некоторое время прислушивался, присматривался: сначала через глазок, потом, осторожно приоткрыв дверь, через щель. Олеся проводила его тревожным взглядом.

«Пусть все будет хорошо. Пожалуйста».

Она видела, что в маленьком тамбуре, отделенном от остального этажа двойными дверями, было пусто. Тот, кто преследовал их (нюхач), спрятаться там никак не мог.

Услышав еще один короткий стон за спиной, Олеся повернулась к раненой. Сердце беспокойно кувыркалось в груди: она ведь ничего, абсолютно ничего не помнила и не умела!

– Надо убрать рукав. – В голове обрывками возникали знания из курса хирургии. – Есть ножницы или нож?

– Есть, есть! – Незнакомец юркнул мимо них в комнату. – Это у Толеньки есть… – Его бормотание заглушил скрип открываемого шкафа.

– И жгут, – Олеся глянула на присутствующих и, осознав бессмысленность просьбы, принялась выдирать пояс из петелек по бокам своего халата. – Еще нужно где-то присесть, – наконец спохватилась она, поддерживая нетвердо стоящую на ногах Ангелину Петровну.

– Сюда, сюда, – неосторожно размахивая заржавленными ножницами, суетился рядом пятнистый человечек, называвший себя в третьем лице Толенькой.

Все так же блекло вспыхнула люстра, высветив запущенную немилосердно комнату с пыльной мебелью вдоль стен и большим столом посередине.

– Уберите все со стола! – скомандовала Олеся.

Голос ее заметно окреп, хотя внутри она не ощущала и десятой части той уверенности, которая в нем звучала.

Со столешницы на пол посыпался какой-то мусор и обрывки бумаги. Рядом появился потребованный Олесей стул. Стащив с себя халат, она накрыла им грязный стол. В квартире было прохладно, но тонкая пижама липла к покрывшейся потом коже.

– Садитесь сюда, руку кладите на стол, – она указала Ангелине Петровне на стул, и та грузно уселась. Когда импровизированный жгут высоко сдавил ее руку поверх свернутых остатков окровавленного рукава, она снова застонала.

Возвращения Семена Олеся не заметила. Прокравшись обратно в квартиру, он быстро прикрыл и запер за собой дверь, стараясь не шуметь. На последнем обороте замок тихонько лязгнул, и Семен на миг застыл, прислушиваясь к чему-то. В скудном свете его побледневшее лицо казалось таким же серым, как слой пыли на стенах.

Слегка успокоившись, он вошел в комнату с двумя пластиковыми флаконами в руках.

– Я еще бинт нашел, – не глядя на залитую кровью Ангелину, Семен вытащил из кармана джинсов округлый брикет с красным крестом по центру и положил на стол.

– Хорошо, спасибо.

Олеся уже не видела окружающих. Сердце, до этого пустившееся в пляс, теперь шло ровно, отстукивая, как метроном, в груди и немного в висках. В пальцах ощущалась непривычная сила, и откуда-то Олеся знала: они не подведут и не задрожат, как у Хлопочкина, до сих пор державшегося за сердце.

– Ангелина Петровна, вам придется немного потерпеть.

– Ладно, – выдохнула та сквозь слезы.

Олеся едва заметно кивнула. Все, что было нужно, она сумела вспомнить. Теперь оставалось только воплотить знания в жизнь, превратить из теории в практику.

– Сейчас я промою рану, а потом наложу повязку. Все будет хорошо.

2

Ноги предательски дрожали. Отчаянно хотелось закурить, но сигареты остались в Олесиной квартире, на столике у дивана. Прошагав через комнату, Семен опустился в засаленное кресло в углу и сморщился от поднявшейся затхлой волны запахов.

Стены с отслоившимися кусками обоев, покрытый сухой грязью пол, корка слипшейся застарелой пыли на мебели… Раньше – во времена До – он с презрением называл такие квартиры бомжатниками. А потом сам стал проводить время в подобных, если не хуже. После Центра Семен был уверен, что никогда больше не окажется в таком месте. И вот он здесь.

Выпрямив ноги, Семен обмяк в кресле. В его сторону никто не смотрел. Олеся перевязывала руку жирной соседки, тощий сморчок крутился вокруг, бросая какие-то отрывочные реплики, а муж и жена Хлопочкины стояли в другом конце комнаты, у занавешенного выцветшей шторой окна.

Дрожь в ногах сменялась муторной слабостью. Вытянутые руки покоились на подлокотниках кресла. Теперь, когда он остался без футболки, все могли видеть старые следы инъекций на его предплечьях. Но до «всех» Семену дела не было. А вот Олеся… Он видел, как она смотрела на «дороги». Она все поняла.

Теперь она знает, кто ты на самом деле.

Что ж… Пусть знает. Учитывая обстоятельства, это уже не имеет значения.

Семен обхватил пальцами подлокотники, грязные даже на ощупь, и прикрыл глаза. Безумная реальность, в последний час или около того сделавшаяся обжигающе яркой, неотвратимо материальной и четкой, как фильм в высоком разрешении, не давала покоя даже под закрытыми веками.

А ведь эта тварь могла схватить и его тоже. Могла ранить – так же, как соседку из двадцать второй, или еще хуже. Но в тот момент, выдирая полузнакомую толстуху из невозможной изломанной лапы, он не думал об этом. Просто знал, что должен помочь. Как тогда, когда вызывал скорую умершей от передоза Ленке и, пачкаясь в подсыхающей рвоте, пытался сделать ей искусственное дыхание. Думал, что еще не поздно…

Дурак.

Может и так. Но бросить человека в беде… Нет, хорошие люди так не поступают. А он – хороший человек, несмотря ни на что.

Ты двинутый торчок, вот ты кто. Ты собирался избить девчонку, забыл?

Нет, Семен не забыл. Воспоминание о дикой, необъяснимой вспышке гнева жгло изнутри, как пролитая кислота. Как он мог поднять руку на Олесю? Вообще поднять руку на кого-то? Что на него нашло?!

А там, в тамбуре? Только что? Разве это поступок хорошего человека? Чем ты это объяснишь?

«Что-то здесь влияет на нас». Олеся не раз говорила это.

На тебя влияет то, что ты наркоман. Псих. Неуравновешенный. Дефектная личность.

Семен стиснул зубы и сильнее сжал подлокотники кресла. Может, он и был таким, но это все в прошлом. Центр изменил его. Ему вернули самого себя. Он спас соседку, достал принадлежности для перевязки – разве плохой человек стал бы это делать? Нет. Он всегда был хорошим человеком. Просто ему не повезло. Он ведь и Ленку пытался спасти. Не убежал, не бросил ее, хотел помочь!

Она в то время была похожа на тощего старика, который их спас. Такая же высохшая, обтянутая желтоватой кожей. Только без этих противных серых пятен. Да Семен и сам тогда выглядел не лучше. Тогда это было неважно. Важен был только финский метадон, который доставал Ленкин брат.

– Аллочка! – сдавленный возглас разорвал дымку воспоминаний.

У окна Виктор Иванович оседал на пол, прижимая к себе лишившуюся чувств жену.

– Что с ней? – Олеся, сосредоточенно накладывавшая один за другим туры бинта, отвлеклась от своего занятия. Засушенный незнакомец, приютивший их, застыл по другую сторону «операционного стола» и с любопытством вытягивал шею, разглядывая примостившихся на полу Хлопочкиных.

– Кажется, обморок, – ответил Виктор Иванович, склоняясь над супругой, которую продолжал бережно обнимать.

– Поднимите ей ноги повыше, – сказала Олеся и, видя, как мечется Хлопочкин, не решаясь опустить затылок жены на грязный пол, добавила: – Семен, поможешь?

Ее голос вернул Семена к действительности, разогнав ощущение, что он смотрит какой-то фильм.

– Да, сейчас. – Парень неуклюже выпростался из кресла, придавленный осадком только что бурливших в голове мыслей. Это напоминало самый первый период в Центре, когда его пичкали лекарствами, чтобы он перестал чувствовать себя психом.

И почему его накрывает именно сейчас, когда все и так летит к чертям?!

Помощь Семена в итоге не потребовалась – Алла Егоровна уже приходила в себя.

– Аллочка, ты как? Ты как? – спрашивал Виктор Иванович, так и не сумевший ничего предпринять.

– Что же это такое… – бессильно простонала Аллочка.

Вариации этой фразы были единственным, что срывалось с ее губ после того, как все они оказались в двадцать четвертой квартире.

– Аллочка, давай-ка домой… – Хлопочкин поднял голову и глянул на Семена: – Когда вы выходили, там… спокойно все было?

Семен отрицательно качнул головой:

– Нет. Он в вашей квартире.

В наступившей тишине стихло даже одышливое сопение Ангелины.

– Как… в нашей? – наконец выдохнула обмякшая на полу Алла Егоровна.

– У вас дверь была открыта, – сказал Семен. – И когда…

Когда он вдруг вызвался принести антисептик из квартиры Хлопочкиных, внутри словно натянулась звенящая струна. Зачем он это сделал? Но отступить, взять свои слова обратно Семен уже не мог. Так поступают только последние трусы.

И все же выходить наружу, где могла притаиться эта тварь, было страшно. Семен долго прислушивался под дверью, стараясь уловить малейший шум. Ничего. Затем он осторожно выглянул в полутемный квадрат тамбура. Там было пусто. Дверь в квартиру Хлопочкиных оставалась открытой с тех пор, как ее обитатели вышли посмотреть на лифт.

Стараясь не издать ни единого звука, Семен выскользнул в тамбур и в пару бесшумных шагов добрался до соседней квартиры.

К счастью, туалет был тут же, справа от входа, как и говорил Хлопочкин. Включив свет (щелчок выключателя показался оглушительным), Семен юркнул внутрь. В белом шкафчике над раковиной нашлась упомянутая соседом перекись, даже две бутылочки. Рядом с ними среди упаковок зубной нити и ватных палочек лежал продолговатый рулончик бинта. Как по заказу.

Теперь оставалось так же тихо вернуться обратно.

Семен снова прислушался, затаив дыхание. Не уловив никаких посторонних звуков, он бесшумно покинул туалет. Рука по привычке потянулась к выключателю. Когда пальцы коснулись пластиковой кнопки, сзади донесся шорох. А еще – уже знакомый свист проходящего сквозь большие влажные ноздри воздуха.

Звук шел из глубины квартиры. Не снаружи.

Медленно повернув голову на онемевшей шее, Семен глянул через плечо. Лампы в прихожей не горели, но из распахнутой двери в конце коридора сочился слабый свет.

Из комнаты, пригнувшись, показался бледный монстр. Своими длинными пальцами он прижимал к гладкому лицу большой ком ткани – то ли плед, то ли покрывало, конец которого волочился по полу. Монстр продолжал жадно втягивать в себя воздух. Нюхал.

Застывший в срединном положении выключатель вдруг щелкнул. Свет в туалете погас, и та часть прихожей, где замер Семен, окончательно погрузилась во тьму.

Существо в другом конце коридора никак не отреагировало на звук. Его чуткие пальцы теперь ощупывали дверь в соседнюю комнату. От случайного движения та поддалась, и монстр, по-прежнему волоча за собой плед, просунулся в дверной проем.

Он не слышал звуков. На гладкой голове с огромными ноздрями отсутствовали уши!

Не чувствуя под собой ног, Семен скользнул к выходу. Спина, грудь и подмышки взмокли, и он плотно закрыл за собой дверь, чтобы отсечь следы собственного запаха.

Мгновение спустя на лестничной площадке со стуком открылся лифт. Захныкал ребенок. Рука Семена остановилась на полпути к дверной ручке. Оттягивать возвращение в спасительную квартиру незнакомца было безумием. И все же…

С неистово колотящимся сердцем Семен выглянул наружу. К лифту направлялась соседка из двадцать первой, которая орала на них днем. Все в том же красном плаще, только почему-то босиком и с голыми ногами. То ли в коротком платье, то ли в сорочке. На руках у нее плакал сын.

Как ни странно, с той единственной встречи Семен ни разу о ней не вспомнил. И Олеся не вспомнила. И остальные. Черт, они ведь должны были позвать и эту дамочку тоже, когда заработал лифт! Почему никто о ней не подумал?

– Не ходите туда! – зашипел Семен, высунувшись из тамбура.

Дамочка в красном никак не отреагировала. Может, не услышала из-за плача ребенка?

– Эй! – погромче повторил Семен. – Стойте! Там опасно!

Ноль реакции. Невозмутимо шлепая босыми ногами по бетонному полу, соседка поудобнее перехватила плачущего сына и шагнула к открытой кабине лифта.

Тело Семена напряглось, готовое начать движение. Монстр ничего не слышит. Дверь в квартиру закрыта. Если действовать очень быстро…

Вдоль позвоночника скатилось еще несколько холодных капель.

Ты уверен, что хочешь рискнуть ради них?

Может быть монстр и не слышит, но он чует запах. Запах пота. Запах страха. Насколько широка замочная скважина у Хлопочкиных? Насколько герметично закрывается дверь?

Дамочка в красном зашла в лифт.

Вместо того чтобы распахнуть двери тамбура, пальцы Семена сжали бутылочки с перекисью. Воздух в пыльном бетонном коробе казался разреженным. Превратился в вакуум, как в открытом космосе, где за пределами скафандра ждет только смерть.

Так разумно ли покидать скафандр?

Монстр в квартире. В лифте его больше нет. И женщина с ребенком все равно уже внутри. Ему, Семену, ничего не сделать. Кто знает, вдруг лифт – все-таки путь к спасению? А у Семена есть дело. Он должен помочь тем, кому может.

Под гул опускающегося лифта Семен вернулся в двадцать четвертую квартиру.

– Да, у нюхачей только нюх, они на запах идут! – охотно подтвердил тощий незнакомец догадку Семена, когда тот в двух словах рассказал о своем походе в квартиру Хлопочкиных (умолчав о встрече с соседкой и ее сыном). – От вас еще сильно пахнет, очень сильно! А здесь все по-другому, здесь таких запахов нет. Вот нюхач и пришел – за вами.

Глаза высохшего старикашки, жадно выслушавшего рассказ Семена, снова ощупывали взглядом присутствующих. Он вряд ли представлял для них угрозу, но находиться рядом с ним было неприятно. Этот засушенный человечек напоминал Семену больного раком бомжа, который недавно соскочил со спидозной иглы. И эти мерзкие пятна на его теле… Они не вызывали ничего, кроме отвращения.

И ты станешь таким же.

– Что же нам теперь… – все тем же слабым голосом заговорила Алла Егоровна.

Она по-прежнему сидела на полу, поддерживаемая за плечи мужем.

– Здесь ночуйте, здесь, – замахал руками бомж-наркоман. – Нюхач утром уйдет, и тогда к себе вернетесь.

– А вы, – наконец оторвавшись от супруги, произнес Виктор Иванович, – вы, собственно, кто?

– Я-то? – Незнакомец опустил руки и некоторое время смотрел на него, будто ожидая чего-то еще. – Я-то… – Он сбился и вдруг хлопнул себя по губам. – Анатолий Сергеевич. Сосед.

3

– Сосед? – недоверчиво переспросил Виктор Иванович. – Что-то я вас не припомню.

– Теперь сосед. Здесь, – сделав ударение на последнем слове, коротко ответил Анатолий Сергеевич, до этого называвший себя Толенькой.

– Где это – здесь? – спросила Олеся, заканчивая перевязку.

Принесенного Семеном бинта едва хватило на повязку для полной соседкиной руки, поэтому сверху все-таки прошлось намотать его футболку. Ангелина, наконец переставшая трястись, молча слушала разговор.

– Здесь – это здесь, – худосочный Толенька развел руки в стороны, словно хотел охватить всю свою неряшливую комнату, а затем уронил их, как марионетка с подрезанными нитями.

– Да что же здесь происходит?! – вдруг пронзительно выкрикнула Алла Егоровна, прижав к груди стиснутые кулаки. – Говорите нормально! Что с нами произошло? Что за чудище на нас напало? И где все остальные люди? Почему никого больше нет?!

– Аллочка, тише, – попытался успокоить супругу Виктор Иванович, но та резко оттолкнула его руку:

– Тебя вообще ничего не волнует!

Толенька, снедая их взглядом, нервно потер ладони, а затем принялся сновать между столом и занавешенным окном, то и дело раскидывая руки в стороны все теми же дергаными движениями.

– Ничего тут не происходит, ничего особенного, – он быстро выплевывал ответы на заданные вопросы. – А напал нюхач, потому что запах, потому что вы оттуда. И нет никаких людей, только вы и Толенька. Серая Мать привела только вас, только вас всех, и…

Слова и топот пяток по замусоренному полу оборвались одновременно. Шаркнув босыми ступнями с отвратительно длинными, по-звериному загнутыми ногтями, Толенька торопливо зашагал в противоположный угол и обратно, туда и обратно.

– Серая Мать? – нахмурилась Олеся. – Кто это?

– Никто, никто! – Толенька несколько раз стукнул себя ладонью по губам, а затем, припав к столу, громко зашептал: – Разве вы еще не слышите ее? – Он быстро вращал своими блекло-серыми глазами, перескакивая взглядом с одного на другого. – Не слышите ее в своих головах?

Олесе показалось, что по телу пропустили ток, одновременно ледяной и обжигающий. Значит, это правда. Все это время она не сходила с ума.

– Что ей от нас нужно? – с замирающим сердцем спросила она.

– Что-то, может, и нужно, а что – Толенька не знает, ничего не знает! – зачастил тощий, для убедительности мотая головой, и принялся нарезать широкие круги вокруг стола. – Знает только Серая Мать, только она одна, но о ней нельзя больше говорить, нельзя, нельзя, нельзя!

Разрезанное сухими морщинами лицо превратилось в маску, бледные губы с опущенными уголками застыли напряженной дугой. Новоиспеченный сосед сболтнул лишнего, поняла Олеся. И теперь он по-настоящему напуган этим.

Выходит, некто, способный проникать в их головы, мог каким-то образом узнать, что Толенька проговорился о чем-то важном? Мысли, воспоминания… Неужели все это, всегда принадлежавшее лишь им самим, теперь могло стать доступным чужому взгляду в любую минуту? От подобной перспективы сердце снова неприятно сжималось за грудиной.

И все-таки Олеся чувствовала: нет, такого быть не могло. Что бы ни вползало в их головы, оно раз за разом отступало, как волна, уходящая от берега во время отлива. Можно ли на это повлиять? Могут ли они прогнать эту… Серую Мать из своих мыслей? Возможно, у Толеньки были какие-то ответы, но Олеся заставила себя промолчать. Она опасалась, что тощий человечек опять будет все отрицать, если начать давить на него.

Вместо расспросов про Серую Мать Олеся спросила о другом:

– Анатолий Сергеевич, а как вы здесь оказались?

Названное вслух полное имя будто пригвоздило сгорбленного Толеньку к месту. Качнувшись по инерции вперед, он замер рядом с выходом из комнаты и глянул на Олесю – исподлобья и вполоборота. Однако лицо его слегка смягчилось.

– Не помню, – бросил он и вновь начал с сухим шелестом потирать ладони. – Толенька ничего не помнит, Толенька просто здесь…

– В смысле – не помнишь? – Семен, до этого развалившийся в кресле, теперь подался вперед. Интонация его голоса вкупе с фамильярным «тыканьем» показалась Олесе чересчур жесткой.

– Очень долго все, очень, – снова затараторил новоиспеченный сосед, согнувшись еще сильнее, – Толенька уже и не помнит, Толеньке нечего помнить!

Семен собирался сказать что-то еще, но Олеся перебила его:

– Как давно вы здесь?

Толеньку ее вопрос, кажется, поставил в тупик.

– Д-давно? – неуверенно переспросил он.

– Вы знаете, какое сейчас число?

– Число? – Толенька вдруг скрипуче хихикнул. – Здесь нет никаких чисел! Толеньке незачем считать дни, Толенька спасся и живет!

– Вы помните, когда именно оказались здесь? – не сдавалась Олеся. – Хотя бы месяц?

Толенька призадумался. Глаза под сдвинутыми бровями буравили пол, на лбу пролегла глубокая складка. Через некоторое время его губы беззвучно зашевелились, поднятые вверх ладони несколько раз хлопнули по черепу.

– Две тысячи, – наконец произнес он. – Там, – он снова махнул рукой назад, – был такой год. Две тысячи. Нехорошее число. – Он чуть помедлил и осторожно спросил: – А у вас… у вас какой был год?

– Две тысячи двадцатый, – выдохнула Олеся.

«Двадцать лет».

Этот срок не укладывался в голове. Такого просто не могло быть. Если он провел здесь двадцать лет… Если он до сих пор здесь… Это значит…

– Да это бред какой-то! – Семен поднялся с кресла и тоже сделал несколько шагов по комнате, скрестив руки на обнаженной груди. – Двадцать лет? – Он смотрел на Толеньку со смесью сомнения и плохо скрываемой гадливости. – И как ты выжил? Где брал воду? Чем питался?

– Много чем. Разным, – отвернувшись, пожал плечами Толенька.

Паузу нарушил нетвердый голос Аллы Егоровны:

– А другие люди? Кто еще с вами?

– Никаких людей, никаких. Одна эта квартира, один Толенька.

– Как все это было? – улучив момент, продолжила расспросы Олеся.

Тощий человечек снова задумался, потирая ладонями лысую голову.

– Без выхода, – пробормотал он. – Тут квартира, и за дверью тоже квартира… Нет выхода, только вход…

Похоже, Толенька описывал примерно то же, что произошло с их этажом. С лестницей.

– Ты же сказал, что ничего не помнишь, – поддел его Семен.

– Ничего, ничего, – пробормотал Толенька, продолжая сжимать голову руками, – ничего и не помню, ничего больше и не было, ничего, Толенька спасся и живет, просто спасся и живет…

– Но как такое возможно?! – воскликнула Алла Егоровна. – Почему именно мы? – она судорожно всплеснула руками, и губы ее задрожали. – Да что же это!.. Да что же!..

Жалобные выкрики сменились всхлипами, и она скорчилась на полу, похожая на сдувшийся шарик. Виктор Иванович, не произнесший ни слова, опять прижал ладонь к груди. Утешать жену он больше не пытался.

– В этот раз Серая Мать взяла больше, взяла всех вас, – снова зашептал Толенька. Он низко пригнулся, будто хотел от кого-то спрятаться. – Только она знает зачем.

Олеся не сразу поняла, что Толенька отвечает на вопрос Аллы Егоровны.

– Ты знаешь, как отсюда выбраться? – спросил Семен, не обращая внимания на плачущую женщину.

– Нельзя никуда выбраться, – покачал желтушной головой Толенька. – Теперь вы здесь.

– А как же старуха? Она видела какую-то соседскую старуху на улице! – Семен указал пальцем на Аллу Егоровну, сотрясающуюся в рыданиях на полу.

– Да, здесь была та старуха, – подхватила Олеся. – Противная, в желтом берете. Как она вышла из дома? А еще эти… птицеящеры! – Ее вдруг прорвало, и она продолжала говорить, не дожидаясь ответов от Толеньки – Большие, черные, как птеродактили! И еще какая-то… не знаю… лошадь? Я видела ее утром! А время? А электричество? Вода?

Продолжая шуршать ладонями, Толенька снова стал кружить по комнате, глядя в пол.

– Днем можно выйти, днем будет ясно, – бормотал он. – Вы уже здесь, прямо вот здесь, и завтра… – Он смолк на пару секунд и сместил взгляд в сторону, словно прислушиваясь к чему-то, а потом вдруг надрывно выкрикнул: – Толенька устал! Толенька очень устал от вас! Кричите, спрашиваете… – Узловатые пальцы с загнутыми желтыми ногтями обхватили голову, и он болванчиком закачался вперед-назад. – Хватит! Всем надо спать! Всем! А после – уходите! Наступит день, и уходите к себе! Дайте Толеньке поспать! Дайте Толеньке отдохнуть! Потом Толенька сам к вам придет, сам!

Резко развернувшись, он нырнул в темный зев коридора и скрылся во мраке. Где-то сбоку хлопнула дверь.

4

Плечо и бедро ныли. Куда-то запропастилась подушка, и неудобно вывернутая шея болезненно окаменела. Не в силах больше лежать на боку, Олеся перевернулась на живот. Согнутые колено и рука уперлись в холодную жесткую поверхность.

«Где я?»

Мутный спросонья взгляд обшаривал незнакомую обстановку.

Немытый исцарапанный пол. Клочья пыли и высохшие разводы грязи. Какие-то мелкие ошметки, напоминающие обрывки бумаги. Прямо напротив – ножки стула и тонкие ноги в розовых тапочках с помпонами. Выше – разошедшиеся полы стеганого халата, кружевной подол белой сорочки. Алла Егоровна. Прилегла на стол, спрятав лицо в колодце скрещенных рук. Только худенькие плечи мерно вздымаются и опадают во сне.

В окне позади нее сквозь полуистлевшую тонкую ткань просвечивало пасмурное небо. Едва различимый геометрический узор на шторах расставил все по своим местам. Не было ни подушки, ни постели вообще. Олеся лежала на полу в двадцать четвертой квартире – там, где отключилась вчера, измотанная событиями безумной ночи.

Подобрав под себя руки, она попробовала сесть. Затекшее тело ворочалось с трудом и стреляло болью то тут, то там. В приглушенном свете нового дня тихая, обросшая пылью комната казалась Олесе похожей на склеп. А себя она ощущала ожившей мумией, чьи мертвые конечности выворачивались и двигались под действием какого-то проклятия.

Хотелось снова отключиться и не просыпаться еще долго-долго, не видеть и не помнить ничего, но Олеся знала, что это невозможно. Она здесь, в этом месте, и вряд ли в ближайшее время что-то изменится.

«Изменится ли вообще?»

Думать об этом было невыносимо.

Поблизости кто-то натужно захрапел. Олеся протерла глаза, прогоняя остатки сонливости. Храп повторился, превратившись в тихое похрюкивание. Это был Хлопочкин. Он спал сидя, примостившись в углу комнаты и широко раскинув ноги в съехавших тапках. Его лысеющая голова была запрокинута назад, и из приоткрытого рта вылетали хрюкающие звуки.

Рядом вдоль пустой стены со светлым пятном на месте какого-то отсутствующего теперь предмета мебели вытянулся голый хребет напольного светильника: ни абажура, ни подставки, только цоколь с осколками лампочки и пенек на месте срезанного шнура. Все – серое, пыльное, ветхое.

Неужели действительно двадцать лет?

«Невозможно».

«Нет, невозможно».

«Семен прав: еда, вода… Как?»

Остановив взгляд на отвисшем подбородке Хлопочкина и не видя его, Олеся перебирала в уме детали вчерашнего разговора с новым знакомым.

«Нельзя никуда выбраться». «Днем можно выйти, днем будет ясно». Что это значит? Можно выйти или нельзя? В голове крутились десятки вопросов, которые она не задала вчера.

Толенька был напуган. Но чего именно он боялся? Какая беда случится, если эта сущность, Серая Мать, заглядывающая им в головы, узнает, что он говорил о ней?

Вопросы, вопросы, вопросы…

Перед тем как уйти, Толенька сказал, что устал. Выглядел затравленным. Может, его слишком нервировала компания незнакомцев. А если попробовать поговорить с ним с глазу на глаз, спокойно? Возможно, тогда он расскажет больше? Объяснит, что тут на самом деле происходит и как… как можно выбраться.

В то, что выбраться нельзя, Олеся верить отказывалась.

Чтобы подняться на ноги, ей потребовалось не меньше минуты. Ноги все еще болели, голова слегка кружилась. Очень хотелось пить. Кое-как выпрямившись, Олеся уперлась обеими руками в стену. На полу остался съежившийся от холода Семен, лежащий лицом к треснувшему шкафу. До этого они спали спина к спине, подстелив Олесин халат, посеревший от грязи и запятнанный Ангелининой кровью.

Олеся осмотрела себя. Темные разводы отпечатались в двух местах на пижаме, но сейчас кровь уже высохла. Продолжая одной рукой держаться за стену, она наклонилась и накинула край халата на голое плечо Семена.

– Не надо…

Раздавшийся позади голос испугал Олесю, заставил резко обернуться – рывком, до темноты в глазах.

Ангелина Петровна неопрятной горой плоти восседала в затхлом кресле, куда ее пересадили после ухода Толеньки.

– Не надо… – еще раз жалобно протянула она во сне.

Олеся пригляделась к соседке. Полное лицо обмякло, тело оставалось неподвижным. И правда спит. Взгляд скользнул дальше. Импровизированная повязка была чистой. Это радовало. Девушка понятия не имела, что еще предпринять, если бы кровотечение не прекратилось.

Одно колено сухо хрустнуло, когда Олеся сделала шаг к выходу. Оглянувшись, она убедилась, что все по-прежнему спят. Было важно поговорить с Толенькой один на один, пока он снова не начал шарахаться от своих гостей.

Коридор расходился в обе стороны. Справа прихожая и, кажется, дверь в кухню. Слева – белеющие в полумраке прямоугольники других дверей. Олеся повернула налево.

Еще три двери, две из них – приоткрыты. Из-за первой едва ощутимо тянуло гнилью. Олеся собиралась пройти мимо, но по голым щиколоткам вдруг мазнуло сквозняком.

Из полутемного коридора пространство за дверью выглядело непроницаемо черным. Значит, окна там нет. Туалет или ванная. Но поток воздуха, касающийся ног, словно нашептывал, что помещение по ту сторону – совсем не то, чем кажется. Что там…

«Что там?»

Олеся щелкнула выключателем. Она не была уверена, что свет зажжется, однако это произошло. Еле теплившееся сияние высветило совмещенный санузел, заросший грязью, как и вся остальная квартира. Кафеля не было, только голый серый бетон. На месте унитаза в полу зияла дыра с неровными краями, окаймленная неприятными на вид коричневатыми пятнами.

Сквозняк шел оттуда.

Медленно и осторожно ступая, Олеся приблизилась к отверстию. Внутри было темно. Возникшее вдруг ощущение большого, ничем не занятого (за исключением черноты) объема заставило ее отступить назад. Внизу должна была быть чья-то квартира, но Олеся знала, что ее там нет. Это знание пришло откуда-то из спинного мозга, разлилось зябкостью вдоль позвоночника. Пол под ногами показался тонкой яичной скорлупкой, под которой – лишь полная тьмы пустота, выхаркивающая наружу этот гнилой холодный воздух.

На выходе Олеся краем глаза заметила какие-то разводы в ванне. Темно-серые и буровато-сизые, давно засохшие и более свежие, они змеились по стенкам ванны и сползали вниз, образуя на дне продолговатую лужу. Рассматривать их она не стала. Жуткой дыры в полу было достаточно.

Вновь оказавшись в коридоре, Олеся плотно прикрыла за собой дверь, отсекая дыхание нехорошего сквозняка.

За второй дверью располагалась еще одна комната. Толенька жил в трехкомнатной квартире, почти такой же, как у Хлопочкиных, только здесь вместо спальни было что-то другое. Окинув взглядом помещение, еще более безжизненное, чем остальная квартира, Олеся так и не сумела определить его назначение.

Между неровными лоскутами частично содранных обоев проглядывал все тот же серый бетон, а там, где обои все же сохранились, они были черны от размазанной сажи.

Прямо посреди комнаты виднелись остатки давнего кострища: почерневшее углубление в разобранном полу с помятым и закопченным жестяным тазом по центру, обугленные головешки, мазки сажи. Мебели в комнате не было, и, глядя на следы пламени, Олеся догадывалась, что с ней могло случиться.

Шторы на треснувшем окне отсутствовали, а на месте сорванного карниза торчали два обломанных штыря. Зато исцарапанный подоконник был занят, как и пространство вдоль стен, расчищенное от горелых обломков: там стояли и лежали вещи. Множество вещей. То ли черно-белые, то ли совершенно выцветшие фотографии в рамках, запечатлевшие разных людей; расколотая ваза; настольные часы «под старину»; россыпь мобильных телефонов: и кнопочные «булыжники», и смартфоны; бледно-красная женская туфелька на шпильке; пара разбитых планшетов; серые от грязи мягкие игрушки; несколько наручных часов вперемешку с бусами и браслетами; шкатулка без крышки с запыленным бархатным нутром, где лежала горка колец и сережек; перочинный нож; пепельница; детская погремушка; заношенные кеды; велосипедный насос…

От разнообразия предметов рябило в глазах. Их, без видимой системы складируемых в кучу, объединял лишь один общий признак: все вещи казались чуждыми друг другу и этому месту, все вещи выглядели… потерянными.

Олеся повторила про себя это слово.

«Потерянная».

Именно так она ощущала себя с тех пор, как снаружи опустилась ночь. Пусть за окном опять день, но после всего, что было, после слепого чудовища, после той чертовой бездонной дыры… Нет, после этого Олеся уже не могла стать такой же, как прежде. Она не могла даже толком вспомнить, каково это – быть прежней.

Все изменилось еще сильнее, чем ей казалось вчера. И эти изменения были к худшему.

Покидая комнату, Олеся заметила цветное пятнышко на обрывке обоев у самого косяка, внизу – там, куда не добралась вездесущая копоть. Рисунок сильно побледнел и был оборван с краю, но очертания розового медвежонка с бантом на шее все равно оставались узнаваемыми. Это были обои для детской.

Охваченная тревогой, Олеся медленно приблизилась к последней, закрытой, двери, хотя теперь уже сомневалась, хочет ли открыть ее. С того момента, как девушка покинула большую комнату, прошла целая вечность. За это время решимости заметно убавилось. Но где еще мог быть Толенька, если не здесь? И будет ли еще возможность поговорить с ним?

Нажав за прохладную, слегка липкую ручку, Олеся прижалась к двери и осторожно подтолкнула ее. Дверь не поддалась сразу, и Олеся надвила чуть сильнее. Через образовавшуюся щель она услышала знакомый бормочущий голос.

5

Хватит. Всем пора спать.

Серая Мать наконец-то дала о себе знать. Ее голос распустился хищным цветком в самом центре мозга, растолкав ненужные мысли и отрезвив. И Толенька действовал в соответствии с ним, потому что именно так и было нужно.

А потом, закрывшись в спальне, он глубоко-глубоко зарылся в свое гнездо из засаленных одеял и тряпок и замер там в оцепенелой неподвижности. Присутствие Серой Матери ослабло, и ошалевшие мысли вновь закрутились вокруг событий этой ночи. Было ли это нужно – то, что он сделал? Было ли это правильно? Ведь это точно не было ее волей! Это он сам. Сам.

Привлеченный звуками из подъезда, Толенька просто хотел посмотреть, что произойдет потом. Серая Мать иногда забирала кого-то в первую ночь, но в этот раз никто не захотел войти в лифт. А потом лифт поехал, и Толенька догадался, что может произойти дальше. Он уже видел такое.

Они продолжали толпиться перед лифтом, такие растерянные и беззащитные, такие… живые. И ему вдруг захотелось помочь им. В конце концов, Серой Матери они тоже нужны живыми! Может, она и не звала нюхача. Может, нюхач забрался в лифт сам. Но, сколько бы Толенька ни убеждал себя, что хочет сберечь людей для Серой Матери, на самом деле он не думал о ней в тот момент. Ему просто хотелось иметь соседей. И не хотелось больше оставаться в одиночестве.

А теперь…

Зачем он им помогал? Зачем так долго говорил с ними? Серая Мать не подсказывала ему этого! Ее вообще не было рядом в это время! Она была занята чем-то другим! Потому и не остановила его.

Глупый, глупый, глупый Толенька…

Больше такого не повторится.

– Больше такого не повторится! – с жаром прошептал Толенька, вторя новому, внешнему потоку мыслей.

Похоже, он был прощен. Похоже, ничего страшного он все-таки не натворил. Толенька ведь и раньше говорил с пришлецами, показывал им все, что необходимо, а потом, по команде Серой Матери, отводил их, куда нужно. И не бывал наказан ни за какие промежуточные действия.

Отчего же он так испугался в этот раз? Отчего ему стало так одиноко? Может быть, из-за тех двоих, старика и его жены? Они спутали все у Толеньки в голове. Они заставили его вспомнить о темных временах. А вспоминать было нельзя, ни в коем случае нельзя! Иначе…

Наказание.

Голос, ползучими побегами пробравшийся сквозь пелену дремы, заставил Толеньку съежиться в гнезде еще сильнее.

Тот, кто не слушает, будет наказан, а тот, кто слушает, – спасется.

– Тот, кто слушает, – спасется, – повторил Толенька. Повторил еще и еще раз, как мантру. Тот, кто слушает, – спасется. Он знал это, потому что спасся. Он помнил это, потому что это можно было помнить.

У каждого есть свое предназначение, и тот, кто исполняет его, – живет.

– Тот, кто исполняет предназначение, – живет, – продолжал бормотать в полусне Толенька. Еще одна мантра. Еще одна истина, проверенная на деле.

Он помнил потемневшие глаза рыжей девушки, когда они говорили про годы – двухтысячный и две тысячи двадцатый (это можно было помнить). Там, откуда они пришли, двадцать лет – большой срок. А сколько времени прошло здесь? Толенька бросил подсчеты, когда окончательно осознал свое предназначение. Он жил дальше. Он чувствовал, что состарился, но жизни в его высохшем, посеревшем теле не стало меньше. Серая Мать берегла его, заботилась о нем. И он продолжал исправно выполнять то, для чего был предназначен.

И только правильные мысли ведут к предназначению.

– Только правильные мысли ведут к предназначению…

Мантры повторялись одна за другой, снова и снова. Расслабившись, Толенька погружался в сон, но вечно бодрствующая частичка его разума стояла на страже, не пропуская даже в сны то, что приходило из темных времен, – то, что нельзя было помнить. Эта же частичка отвечала за повторение мантр. Толенька давным-давно выучил их, но все равно повторял.

В его голове должны были быть только правильные мысли.

6

Разобрать услышанное удалось не сразу. Олеся прислонилась ухом к щели и только после этого начала улавливать слова, складывающиеся в тихие, монотонные предложения:

– Тот, кто слушает, – спасется… Тот, кто исполняет предназначение, – живет… Только правильные мысли ведут к предназначению…

Странные фразы повторялись. Олеся вдохнула и приоткрыла дверь пошире, мысленно умоляя ее не скрипнуть. В увеличившуюся щель она увидела часть комнаты с неопрятным лежбищем в углу. Похоже, когда-то это была двуспальная кровать, но сейчас от нее остался лишь покосившийся остов, заваленный кучей всевозможного тряпья. Среди засаленных одеял кое-где виднелись обрывки одежды.

– Тот, кто слушает, – спасется… Тот, кто исполняет предназначение, – живет… Только правильные мысли ведут к предназначению…

В напоминающей гнездо кровати лежал Толенька. Олеся узнала его по лысому затылку, торчащему из-под свалявшегося шерстяного пледа. Похоже, Толенька разговаривал во сне.

Дальше взгляд уперся в стену. То, что Олеся приняла за невнятный полустершийся узор на обоях, оказалось группами одинаковых отметок: по семь галочек выстроились в ряд, каждые четыре ряда обведены овалом, а между овалами накарябано что-то еще. Нарисованные и нацарапанные, эти странные значки покрывали часть стены, мельчая и кривясь ближе к кровати. Самые последние отметки над кроватью кто-то тщательно вымарал, выскреб вместе с обоями и слоем штукатурки.

Присмотревшись еще раз, Олеся поняла, что именно напоминают ей эти отметки. Календарь. Толенька пытался вести календарь, но затем почему-то бросил. Как он там говорил? «Толеньке незачем считать дни, Толенька спасся и живет».

– Тот, кто слушает, – спасется… Тот, кто исполняет предназначение, – живет… Только правильные мысли ведут к предназначению…

Олеся снова прислушалась, стараясь уловить смысл.

– Что там?

Она дернулась в сторону, инстинктивно вжавшись в стену. Рядом стоял Семен. В полумраке коридора его фигура с обнаженным торсом казалась призрачной, а осунувшееся лицо с тенями в подглазьях напоминало голый череп.

– Что там? – повторил Семен свой вопрос.

– Ничего, – выдохнула Олеся, стараясь успокоить тревожно зашедшееся сердце. – Просто комната. Спальня Толеньки.

– Толенька! – выплюнув имя, будто ругательство, Семен взъерошил волосы на затылке и покачал головой. – Маразм какой-то. Мы застряли в… какой-то аномалии, хрен знает где, и единственный, кто тут есть, – стремный поехавший старикашка!

Олеся только пожала плечами. Может, Семен и прав. Если Толенька действительно пробыл здесь так долго, как говорит, и все это время невидимая Серая Мать ковырялась в его мозгах, он запросто мог тронуться умом. Те повторяющиеся фразы, которые он только что бормотал, и правда звучали безумно.

Семен вздохнул и последний раз поскреб затылок.

– Ты к нему заходила?

– Нет, – ответила Олеся. – Он спит.

– Да и черт с ним. Пойдем отсюда. У меня желудок уже сам себя переваривает.

Подумав о еде, Олеся поняла, что съела бы сейчас что угодно: хоть пенопластовый бутерброд, хоть ватный помидор – все равно. Лишь бы что-нибудь. И запила бы водой прямо из тазика.

Когда она с урчащим желудком и пересохшим ртом заглянула в большую комнату, остальные уже поднимались со своих мест.

– Как вы? – Олеся обращалась к Ангелине Петровне. Та, съехав на краешек кресла, перекосившегося под ее весом, ощупывала свою повязку.

– Все нормально, спасибо, – отозвалась она тихим голосом. Выражение бледного лица показалось Олесе нарочито-страдальческим, но девушка одернула себя. А если бы ее поранил тот монстр? Как она себя чувствовала бы?

– У вас дома есть какое-нибудь обезболивающее?

Ангелина Петровна успела кивнуть, прежде чем в диалог вклинилась Аллочка.

– Где этот человек? – встревоженно спросила она. – Вы видели его сегодня? Куда он ушел?

– Он еще спит, – повторила Олеся.

– Значит, надо его разбудить! – В голосе Аллы Егоровны звучала хрупкая истерическая решительность. – Пусть он скажет…

– Аллочка, перестань, – одернул ее Виктор Иванович.

За ночь он заметно сник и как будто постарел. Лицо в серебристой щетине казалось больным. Впрочем, Олеся осознавала, что и сама выглядит не лучшим образом.

Алла Егоровна уже раскрыла рот, чтобы что-то ответить, но вместо этого расплакалась, спрятав лицо в ладонях, как и накануне.

– Ну, ну… Ну что ты опять устраиваешь… – поглаживая ее по спине, Хлопочкин выдавил виноватую улыбку, словно извиняясь за поведение супруги.

– Пойдемте, – сказал Семен. – Хватит тут торчать.

Понурые и ничуть не отдохнувшие, они гуськом потянулись из комнаты и снова столпились в прихожей. Приближаться к входной двери никто не спешил.

– Этот тощий сказал, что к утру тварь уйдет, так? – произнес Семен то, о чем сейчас, скорее всего, думал каждый.

Олеся представила чудовище без лица, преследовавшее их ночью. Да, Толенька говорил, что оно уйдет утром, но откуда им знать, не затаилась ли эта жуткая тварь в квартире Хлопочкиных? Вместе со страхом вернулось неприятное чувство размытости окружающего, словно их накрыли матовым колпаком. Тишина, монтажной пеной разбухающая в ушах, только усиливала ощущение невидимого купола над головой.

Осунувшийся Виктор Иванович, заплаканная Алла Егоровна, переминающаяся за их спинами Ангелина и сама Олеся уставились на Семена, стоящего ближе всех к двери, как будто исход дела зависел исключительно от него.

– Мы не можем сидеть тут вечно, – Семен снова тер затылок, и Олеся догадывалась, что ему не по себе под их беспокойными взглядами. – Придется выйти и проверить.

Все молчали. Никто не пошевелился.

Семен быстро оглядел пустую прихожую, распахнул рассохшиеся дверцы встроенного шкафа. На потускневшей штанге болталась пара вешалок, пыльные полки внизу пустовали. На полу под ними среди комков пожелтевших газет обнаружилась заржавленная с одного конца фомка. В углу валялась отвертка со сломанной ручкой. Семен подобрал и то и другое.

– На, – он протянул отвертку Олесе. – Хоть что-то. Я пойду гляну.

Он поудобнее перехватил фомку и вернулся к двери. Сухие щелчки замка вывели Олесю из оцепенения. Наполовину обломанная ручка отвертки приобрела плотность, острым концом впилась в ладонь. Воображение рисовало сутулую фигуру слепого монстра и его огромные руки-пасти. Отвертка тут вряд ли поможет.

«А фомка? Поможет?»

– Я с тобой.

Семен окинул взглядом шагнувшую следом за ним Олесю. Его губы были сжаты в нитку, прядь растрепанных волос прилипла ко взмокшему лбу, на ввалившихся щеках темнела щетина. Он кивнул и бесшумно выскользнул в пустой тамбур.

Дверь в квартиру Хлопочкиных стояла нараспашку. Олеся прокралась внутрь следом за Семеном. Сжимая свои орудия так, что пальцы побелели, они медленно обошли всю квартиру, комната за комнатой, переступая через кучи вывернутых из раскрытых шкафов и тумбочек вещей. Все, что стояло и лежало на столах, полках и подоконниках, тоже валялось на полу: книги, фотографии, мелкие вещицы, расколотые цветочные горшки, посуда в кухне и туалетные принадлежности в ванной. Существо, исследовавшее ночью квартиру, ощупало, обнюхало и перевернуло все, что попалось ему на пути.

Под конец проверили лоджию. Никого. Олеся опустила руку с отверткой, которую все это время держала согнутой на уровне живота. Ломаная ручка больше не колола ладонь, лежала удобно. Еще раз представив, как можно было бы замахнуться и нанести удар, Олеся вдруг ощутила слабый укол разочарования:

не пришлось…

…сражаться с этим монстром? И слава богу, что не пришлось! Она поспешно сунула отвертку в карман пижамных штанов и напоследок всмотрелась в серое небо за окном. Летучих уродов там не было. Заброшенный двор внизу тоже пустовал.

– Все чисто, – вернувшись в тамбур, бросил Семен Хлопочкиным, которые замерли на пороге двадцать четвертой квартиры.

В подъезде тоже никого не оказалось. Ангелина, баюкающая перевязанное плечо, во всеуслышание объявила, что заперла свою квартиру на ключ, а значит, там никого быть не может. Протолкавшись мимо остальных, она бесстрашно вошла в свой тамбур. Изнутри действительно послышался скрежет замка, а затем стук захлопнувшейся двери.

– Спасибо, – быстро поблагодарил Семена Хлопочкин. Его правая кисть медленно поплыла вперед, словно он собирался пожать Семену руку, но потом вдруг взметнулась к груди, как и накануне. Виктор Иванович пробормотал что-то еще себе под нос, и они с супругой тоже ушли к себе.

Семен вышел из тамбура, прихватив с собой фомку. Секунду поколебавшись, Олеся все-таки оставила отвертку в прихожей у Толеньки. Отвертка принадлежала ему.

– Идешь? – Семен ждал Олесю у входа в ее квартиру.

Участок стены рядом с дверью выделялся на фоне остального этажа. За ночь бетон, штукатурка и перила лестницы еще гуще покрылись непонятно откуда взявшейся мелкой пылью, напоминающей золу, но здесь серая пелена оставалась тонкой. Будто кто-то специально очистил этот участок.

– Видел? – Олеся указала на стену.

Семен кивнул.

– Подожди минутку, – Олеся посмотрела на часы. Без пяти час. Вроде бы в прошлый раз они показывали другое время, но она не смогла вспомнить, какое именно.

– Ты стояла тут ночью, перед тем как из лифта вылезла эта хрень, – напомнил Семен. – Не засекала время?

– Нет. – Олеся подошла вплотную к стене, прижала левую ладонь к присыпанной серыми крупицами штукатурке. Часы на запястье ожили: секундная стрелка еле-еле, но все-таки поползла по кругу.

– Ходят, – констатировала Олеся и еще раз ощупала стену, не обращая внимания на пристающую к коже сухую пыль. – Не понимаю…

– Пойдем, – повторил Семен, – надо поесть. Потом позовем остальных и покажем это.

Олеся согласилась, хотя в глубине души уже не особо надеялась на помощь соседей. Сколько бы она ни убеждала себя, что все дело в усталости или в страхе, в их апатии угадывалось нечто иное: невидимая гниль, от которой ее товарищи по несчастью медленно превращались из живых людей в подобие манекенов.

Но было кое-что еще, не дающее покоя при мысли о соседях. Какая-то закавыка, крошечная заноза, о которую то и дело цеплялся разум. Что-то забытое, но лежащее на поверхности.

Семен распахнул дверь в квартиру, пропуская Олесю. На стене прихожей блеснуло стекло фоторамки. На фотографии под ним красовались ярко-красные маки, растущие во дворе у родителей. Крупные, пронизанные солнечными лучами бутоны, красные-красные…

– Девушка в красном плаще! – Олеся повернулась к Семену, так и не переступив порог. – Из двадцать первой! Господи, мы же о ней совсем забыли!

Олеся поспешила в Ангелинин тамбур. На звонки и стук в дверь никто не отозвался. Она внимательно прислушивалась, но за дверью с золотистыми двойкой и единицей не было слышно ни голосов, ни шагов. Олеся нажала на такую же позолоченную ручку. Незапертая дверь отворилась. Длинный коридор за ней был пуст. В высоких зеркалах справа отражалась выкрашенная в белый цвет псевдокирпичная стена. Стерильный, безжизненный интерьер. Слишком безжизненный.

Нехорошее предчувствие свило гнездо в животе, заставив забыть о голоде. Олеся обернулась, ища поддержки у Семена. Он остановился в дверях тамбура. Утопающее в тени лицо выглядело напряженным.

– А если там эта тварь? – зашептала Олеся, не дождавшись от Семена реакции.

– Вещи были бы раскиданы, – наконец ответил он после короткой паузы.

Олеся снова заглянула в квартиру. Действительно, одежда за наполовину сдвинутой дверцей зеркального шкафе-купе и ваза с цветами на узеньком столике дальше по коридору были нетронуты.

– Эй! Есть кто-нибудь?

Ответа не было. Олеся позвала погромче. То же самое.

– Посмотрим внутри? – спросила она, и Семен, глядя под ноги, прошел мимо нее в квартиру.

Там никого не оказалось. Ни женщины в красном, ни ее сына.

– Куда они исчезли? И когда? Ночью? Или раньше? – спрашивала Олеся, но Семен предпочитал отмалчиваться. – Если бы на них напали, остались бы какие-нибудь следы…

Вернувшись в подъезд, Олеся с сомнением посмотрела на лестницу.

– Я проверю, – тут же среагировал ее спутник.

– Осторожнее!

Семен сбежал вниз по лестнице и появился сверху. Сошел со ступенек, слегка пошатнувшись.

– Все то же самое.

– А если они… – не договорив, Олеся покосилась на лифт.

– Не надо, – не поднимая глаз, удержал ее Семен, когда она сделала неуверенный шаг к лифту.

7

Рыхлый, внезапно начавшийся снег все сыпал и сыпал. Переменчивый ветер то гнал его в сторону, то закручивал спиралью, а то вдруг заставлял подниматься обратно к небу. За снежной завесой прятались мертвые глыбы домов. Где-то за ними блекло-серое молоко неба стекало вниз, заливая туманом несуществующий горизонт.

Отсюда нет выхода.

Бесконечное движение снега убаюкивало, но на душе по-прежнему было погано. Хотелось закурить, но все же Семен продолжал стоять у окна рядом с Олесей. В пачке оставались три сигареты, и он решил не притрагиваться к ним, пока совсем не прижмет.

Скоро она поймет, что ты за человек на самом деле, и у тебя не останется ничего. Внутри тебя такая же серая пустота. Ты ничего не изменишь. Ты сам – ничто.

Собственные мысли напоминали разлившиеся радиоактивные отходы. Сколько это может продолжаться? И что нужно сделать, чтобы освободиться от них, прервать этот поток? Семен опасался, что помочь могут только лекарства. Как тогда в Центре. Но здесь нет ни врачей, ни лекарств. Ничего, что могло бы принести душевный покой.

Никто тебе не поможет.

Во рту до сих пор было вязко от привкуса кильки в томате и горечи застоялой воды. Банка консервов на двоих – единственное, что им удалось съесть. Когда Олеся открыла холодильник, на месте оставшихся продуктов обнаружились лишь мягкие холмы зеленоватой и белой плесени. Даже крупа и макароны, хранившиеся в закрытых контейнерах в шкафу, проросли бирюзовыми нитями грибницы. Уцелела только запаянная банка с килькой.

– Ты думаешь, он псих?

Семен понял, что Олеся спрашивает о Толеньке.

– Не исключено, – отозвался он, продолжая следить за кружащимся снегом. – Он ведет себя, как псих, да и выглядит… – (как больной раком бомж, соскочивший со спидозной иглы) – …тоже как псих.

– Ты веришь ему?

Семен задумался, прежде чем ответить. Старикашка в серых пятнах был ему неприятен. Но ведь он как-то попал сюда. Как и они. И пробыл здесь определенно дольше них, а значит – действительно мог знать больше.

– Не знаю, – наконец произнес Семен. – Может, он и не совсем чокнутый. Вчера он спас нас. Но насчет двадцати лет здесь… Не знаю.

– Он говорил про какую-то Серую Мать, помнишь? – продолжала Олеся. – Про то, что мы можем почувствовать ее у себя в голове. Я думаю, это тот голос. Он существует на самом деле.

Еще одна чокнутая…

Нет. Олеся не была чокнутой, и Семен это знал. Возможно, она действительно слышала какой-то голос. Может, и Толенька тоже. Но Семен никаких голосов не слышал. Были только обычные мысленные диалоги, которые он вел, сколько себя помнил. В Центре говорили, что так бывает у всех, что это нормально.

Зато он помнил алую волну ярости, захлестнувшую его ночью в подъезде ни с того ни с сего. Как будто его с ног до головы облили бензином и подожгли, и весь мир запылал вместе с ним. Олеся права: это ненормальное, испорченное место действительно воздействует на него. Возможно, даже сильнее, чем на остальных, потому что из-за своей (дефективности) проблемы он и без того время от времени теряет (человеческий облик) эмоциональную устойчивость.

– Извини, что не поверил тебе сразу, – Семен отвернулся от окна и взглянул на Олесю. – Именно голосов я не слышал, но вчера… Это точно был не я. Я вообще не соображал, что делаю. Мозг как будто отключили. По-моему, на меня влияет то же самое. Вся эта аномалия. Она как будто вытаскивает наружу и усиливает худшее, что во мне есть.

Семен облокотился о подоконник. Взгляд Олеси быстро скользнул по его рукам, спрятанным теперь под рукавами толстовки.

Поддерживаешь ее? Думаешь, после этого она забудет то, что видела?

Нет. Дело не в этом.

Думаешь, сможешь стать нормальным?

Даже если нет, обманывать он больше не будет.

– Метадон.

Семен не поднимал глаз от подоконника, но чувствовал, что Олеся смотрит прямо на него. Столько времени прошло, а говорить обо всем было почему-то так же трудно, как на первых группах в Центре.

– Я подсел после второго курса. Кололся почти два года. Бросил учебу, потерял девушку. Она умерла от передоза. Я был бы следующим, если бы… – Казалось, кто-то невидимый вдруг загнал в горло кулак и надавил – больно, почти до слез. Потребовалось усилие, чтобы проглотить мешающий говорить ком. – Если бы не отец. Он меня силой вытащил. Сперва пытался по-хорошему, а потом… Сначала закрыл в подвале под нашим домом. Жесть, конечно, но по-другому и нельзя было. А когда я переломался… В общем, в итоге отвез меня на реабилитацию под Питер. Там очень хороший центр, там меня вытащили.

Семен замолчал. Почти вся его жизнь уложилась в несколько предложений. Добавить вроде и нечего. В воцарившейся тишине он услышал даже невесомый шорох падающего снега, а потом понял, что это дыхание Олеси.

– А дальше что было? – тихо спросила она.

– Дальше… У нас был свой дом, отец его продал, чтобы оплатить реабилитацию. Переехали в другой город, жили на съемной хате. Я успел права на трактор получить, пока на агротехе учился. Поэтому смог пойти на курсы, на форвардер. Работал на лесозаготовке. Снимал жилье. Вот и все.

А как насчет той девки с ребенком в подъезде? О ней ты тоже расскажешь, или это не считается?

Мысль, кольнувшую исподтишка, оборвал голос Олеси:

– Почему ты решил уехать в Сочи?

На мгновение его обдало затхлым подвальным холодом, а потом невидимый кулак снова воткнулся в горло. Семен закрыл глаза и прижался горячей головой к окну.

– У отца рак нашли. Поздно. Без него… опять всякое дерьмо начало в голову лезть. Чуть не сорвался. Понял, что все пойдет по-новой, если не уеду. А в Сочи… Там просто знакомый живет. В Центре вместе были. С Васьком я тоже там познакомился. Хотел навестить его. Думал, у него все в порядке, поговорим…

– Когда вы с ним познакомились?

– Три года назад.

– А мне он говорил, что год назад впервые попробовал, – Олеся помолчала. – Хотя теперь это уже неважно. Наверное, ничего уже неважно.

Тихая безысходность в словах Олеси задела Семена едва ли не сильнее, чем все безнадежные мысли до этого. Захотелось возразить, сказать, что… Что?

– А я лечилась в психушке, – вдруг призналась Олеся, и от неожиданности Семен повернулся к ней. Она не стала отводить взгляд, только привычно прикоснулась к часам на запястье. – У меня была депрессия после смерти дедушки. А до этого еще эпилептический припадок. У меня эпилепсия с детства. Сначала я пыталась держаться, а потом как будто рассыпалась на куски. Была сессия, и я разрыдалась прямо на экзамене. Потом лечилась в отделении неврозов. Оно так называется, но находится-то все равно в психушке, так что…

Олеся слабо дернула плечом.

– И этот голос в голове, – продолжала она. – Серая Мать, аномалия – как ни назови… Из-за него мне начало казаться, что я снова схожу с ума. Думаю, он так воздействует на меня, потому что у меня слишком слабая психика.

– Не у тебя одной, – усмехнулся Семен. – Я принимал лекарства для психов, пока лечился в Центре. Наркомания еще хуже депрессии. Это не лечится. Это навсегда в тебе. Наверное, потому эта хрень так сильно влияет на меня.

– Я не представляю, что теперь делать. – Олеся снова смотрела на него, и веснушки на бледных щеках проступали ярче, похожие на россыпь крупных песчинок. Вспомнился запах ее мокрых волос тогда, в прихожей. Такой настоящий. Живой. Неужели гнилая серость, пожирающая все вокруг в этом проклятом месте, заберет и ее тоже?

Нет. Этого не будет.

– Нам, психам, надо держаться вместе.

В ответ на его слова губы Олеси тронула едва заметная улыбка. Оттолкнувшись от подоконника, Семен обхватил Олесю за плечи. Она ткнулась лбом в его шею, позволяя обнять себя.

– Надо держаться вместе, – повторил он. – Присматривать друг за другом. Ты каждый раз замечала, когда со мной было что-то не то, дергала меня, возвращала к реальности. Значит, с этой фигней можно бороться. Надо просто не давать ей пролезать в наши головы. И тогда мы справимся.

Олеся кивнула, не поднимая лица.

Снег кончился, но Семен продолжал смотреть в хмурое небо над тонущими во мгле опустевшими домами. На его щеках проступили желваки.

Они справятся. Что бы ни произошло, вместе – справятся.

8

Сложенная вдвое салфетка из микрофибры скользила по полкам книжного шкафа. Раз – появляются влажные серые разводы, два – исчезают. Алла Егоровна проверяет результат, проводя пальцами по шероховатой поверхности полки.

Вообще странно, что она именно такая. Ей всегда казалось, что эти полки гладкие, почти что глянцевые. Или это были какие-то другие полки? И эта салфетка… Она ведь раньше была оранжевой. Она точно была оранжевой. А теперь выцвела, как будто ей пользовались уже несколько лет. Хотя Алла Егоровна только на прошлой неделе достала ее из упаковки.

Стареешь, бабонька.

Алла Егоровна прикусила нижнюю губу и продолжила уборку. Иногда от лезущей в голову ерунды ей делалось почти физически дурно, и тогда уборка была лучшим средством. Тереть, мыть, переставлять вещи и не думать больше ни о чем.

Погоди маленько, и думать вообще нечем станет. Нервные клетки от старости отмирают.

Алла Егоровна поймала себя на том, что зачем-то расчесывает щеку: проводит ногтями по коже снова и снова, каждый раз все глубже. Зябко дернув плечами, она прикоснулась к щеке тыльной стороной ладони. Горячая. Наверняка и следы остались.

Теперь-то какая разница? Поздно молодиться! Лучше б для мозгов чего-нибудь попила.

– Да что же это… – прошептала Алла Егоровна, отложив тряпку и массируя пальцами виски. – Что за глупость лезет… Наваждение какое-то…

Она шагнула в сторону, намереваясь присесть на диван, и задела ногой валяющиеся на полу книги.

Почему они вообще здесь лежат? И все остальное тоже? Откуда взялся этот чудовищный беспорядок?

Алла Егоровна не смогла вспомнить. Такое просто невозможно было забыть, но она не помнила. От осознания внезапного провала в памяти закружилась голова.

А ты что думала? Так оно и бывает. Состарилась, бабонька. Уже и интернат не за горами.

– Нет-нет-нет… Да что же это… – Алла Егоровна схватилась за шкаф, чтобы не упасть, и отчаянно замотала головой. – Просто нехорошо что-то…

Она снова поскребла щеку, несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. В голове прояснялось.

– У нас ведь тут… ситуация, – окрепшим голосом пояснила Алла Егоровна самой себе. – Чрезвычайная. Вот и…

Не закончив фразу, она наклонилась и принялась подбирать с пола книги. Прямоугольные и тяжелые, они вставали на полку одна к одной, похожие на сплюснутые кирпичи. Даже детективы Агаты Кристи, зачитанные до дыр и обычно едва не разваливающиеся в руках, сейчас казались новенькими, ни разу не открытыми. Взяв в руки очередной томик, Алла Егоровна действительно не смогла его открыть. Ковырнула край обложки ногтем. Потрясла за угол. Бесполезно. Как будто это была не книга, а муляж. Но никаких муляжей у нее дома отродясь не было!

Заинтригованная, Алла Егоровна присмотрелась к обложке. Цвета вроде знакомые, но надпись… Как она ни старалась, но ни заглавия, ни имени автора прочесть не смогла. И дело было не в зрении. Просто странные закорючки на обложке никак не желали складываться во что-то осмысленное. Они и на буквы-то, кажется, не походили.

Вот оно, слабоумие. Старческое. Допрыгалась, бабонька.

Просипев что-то невнятное, Алла Егоровна выронила книгу и опустилась на пол. Ослабшие ноги больше не держали.

Вот тебе и маникюр с макияжем. И что толку, если скоро сама зад подтереть не сможешь?

– Неправда, неправда… – шептала Алла Егоровна, расчесывая щеки обеими руками. – Просто нехорошо стало… Просто ситуация… чрезвычайная…

А это верно.

Чрезвычайная ситуация, химия-радиация.

Всем сидеть, никому не выходить.

– Никому не выходить… Из дома, значит… Это верно, это верно…

Алла Егоровна прижала ладони к горящим щекам и снова принялась глубоко дышать.

Чрезвычайная ситуация, – повторял над ухом чей-то голос. Чей, интересно? Телевизор ведь не работал.

– Радио. Это радио, – огласила свою догадку Алла Егоровна. – По радио всегда объявляют, если что-то происходит! Вить, слышишь? Радио заработало!

Из спальни, куда уже давно ушел муж, в ответ не донеслось ни звука. Наверное, задремал, решила Алла Егоровна.

– Радио заработало, – повторила она самой себе. – Значит, нас спасут!

Приободрившись, она огляделась вокруг. На глаза попалась коробка, торчащая из открытой тумбы. На четвереньках Алла Егоровна подползла к ней и заглянула внутрь, а потом заулыбалась.

Вытащив из коробки лакированные туфли-лодочки – «театральные», потому что только в театр она в них и ходила, – Алла Егоровна все с той же благодушной улыбкой надела их.

В конце концов, она ведь не какая-нибудь дряхлая старуха, чтобы шаркать по дому в тапках!

9

– Алла, да ты что! У нас воды нет, а ты?!

– Вода есть, есть вода!

Голоса звучали из-за неплотно прикрытой двери Хлопочкиных. Кричал Виктор Иванович, Толенька жарко перебивал. Аллы Егоровны не было слышно. Олеся и Семен переглянулись. Они собирались расспросить новоявленного соседа у него в квартире, наедине, но, похоже, опоздали.

Семен пожал плечами – ничего не поделаешь! – и, коротко постучавшись, вошел к Хлопочкиным. Олеся последовала за ним.

– Тут воды больше нет, – Толенька, стоявший посреди просторной прихожей, тыкал вытянутой рукой в направлении ванной. – Была, да больше нет, а снаружи – есть. Там все есть! Толенька все покажет, если надо. Днем наружу можно, днем можно!

Раскрасневшийся Хлопочкин стоял на пороге гостиной и слушал его, сложив руки на груди и сдвинув брови. В комнате за его спиной Алла Егоровна самозабвенно разглаживала покрывало на диване, стремясь убрать все лишние складочки. Остальные вещи, потревоженные слепым чудищем, уже были разложены по своим местам. На краю журнального столика стояло маленькое ведерко с мутной водой. Через край была перекинута аккуратно сложенная влажная тряпочка, тоже посеревшая от грязи.

– К соседям решил заглянуть, – моментально переключился Толенька, увидев вошедших. – Проведать соседей, помочь… Толенька может помочь! Толенька может отвести к воде!

– А где она? – спросила Олеся. – Вода?

– Тут недалеко, недолго идти! – теперь Толенька махал рукой в другую сторону. Выпученные глаза с юрким взглядом возбужденно блестели.

– И как мы туда попадем? – с сомнением поинтересовался Семен. – На лифте, из которого выползают чудовища?

– На лифте, на лифте! – закивал Толенька. – Днем нюхачи не придут. Спят.

«Нюхачи? Спят?»

Толенька говорил о них во множественном числе, тогда как Олесе не хотелось вспоминать даже о том единственном монстре, которого они видели.

– Их там что, много? – уточнила она.

– Есть сколько-то, – буднично отвечал Толенька. – У них свое логово, там спят. Днем не выходят – кожа боится дневного света. Днем спят. Можно спокойно ходить, никто не тронет.

– Откуда нам знать, что это правда? – начал было Семен прежним недоверчивым тоном, но Олеся перебила его:

– А еда? Что вы едите?

– Грибы, мясо, земляные яблоки… Еда есть, Толенька покажет!

Его взгляд сновал туда-сюда, как у собаки, ждущей, кто же из хозяев первым даст лакомство. Радостное возбуждение Толеньки никак не вязалось у Олеси с этим тихим, мертвым местом. Чему можно здесь радоваться?

«Может, он все-таки… не в себе?»

Олеся глянула на Семена, потом на Хлопочкина. Виктор Иванович обернулся и посмотрел на жену. Алла Егоровна продолжала наводить порядок в гостиной и, кажется, вообще не слушала их разговор.

– Без воды пропадем, – произнес Хлопочкин, повернувшись обратно. – И без еды тоже. В холодильнике одна плесень. Консервы целы, но… – Он окинул взглядом соседей. – У вас есть консервы?

– Одна банка была, – отозвался Семен. – Только что съели.

– Вот. Мы с женой, вы с Олесей, соседка та… Надолго не хватит.

Повисло молчание.

– Пойдемте, пойдемте! – поторопил их Толенька. – Пока день на дворе!

– Выходит, надо идти, – еще раз переглянувшись с остальными, заключил Хлопочкин.

– Надо-надо, пойдемте! – снова подхватил Толенька. – Посуду берите под воду, сумки можно тоже, вдруг грибы! После снега грибы могут, они запросто, они вырастут – и все, только собирай, собирай их…

Худосочный сосед нетерпеливо перетаптывался на месте, явно предвкушая вылазку наружу. Стал бы он так радоваться, если бы там было опасно?

«Он ведь знает это место».

И, сколько бы Толенька ни пробыл здесь на самом деле, он что-то знает и о происходящем с ними.

«Придется ему довериться. Другого выхода нет».

Выхода нет, – назойливо отозвалось в голове угнетающее эхо мыслей.

– Идем? – Олеся посмотрела на Семена. Он тем временем продолжал разглядывать Толеньку. Заросшие подбородок и щеки Семена едва заметно дергались всякий раз, когда тощий человечек резко поводил плечами или переступал с ноги на ногу. Поведение Толеньки раздражало его, и Олесе делалось неприятно от того, как мрачнел взгляд парня, устремляясь к странному соседу.

– Идем, – согласился Семен после паузы и добавил, обращаясь к Хлопочкину: – Встретимся у лифта.

Едва они собрались уходить, как из оклеенной цветочными обоями гостиной выплыла Алла Егоровна, оглаживая фартук на худеньком животе. На фоне светлой ткани в глаза бросался насыщенно-бордовый маникюр, в тон платью – слишком нарядному, чтобы быть домашним.

– Вы к Ангелине Петровне собираетесь? – морщинистая кисть порхнула вверх, поправляя освобожденные от бигудей кудри. – Вот и правильно, нужно ее проведать, узнать, как она там. Я как раз с уборкой закончила. Вить, может быть, принести ей чего-нибудь? В кладовке варенье должно быть…

Было похоже, что все это время Алла Егоровна не только не слушала их, но и в целом витала мыслями где-то далеко, не осознавая происходящее. Олеся оглядела пожилую соседку еще раз, от макушки до кокетливых лодочек.

«Зачем она так вырядилась?»

На щеках Хлопочкина, только что приобретших нормальный цвет, вновь начали расцветать красные пятна. Семен искоса рассматривал его супругу, словно какой-то неудачный экспонат.

И все-таки с Аллой Егоровной пришлось согласиться. Про Ангелину они действительно не подумали.

– Сходим к ней, – предложила Олеся, стараясь не встречаться взглядом с Аллой Егоровной (совсем как с той старухой в берете), – расскажем, что и как. Ей ведь тоже нужна вода.

Под предводительством Аллы Егоровны все молча вышли из квартиры. Толенька увязался в хвосте. В тамбуре Олеся решилась, придержала Хлопочкина за локоть и тихо проговорила, стараясь быть как можно более убедительной:

– Виктор Иванович, это стресс. И влияние этого места. Помните, вчера Анатолий Сергеевич говорил про Серую Мать, которая забирается в головы? Это правда. Просто поверьте мне. Голос в голове, депрессивные мысли – не поддавайтесь этому. И не давайте жене витать в облаках, возвращайте ее в реальность. Вы поняли меня?

Хлопочкин кивнул. В темном тамбуре он казался вконец одряхлевшим.

Когда Ангелина Петровна открыла дверь, в нос ударил резкий лекарственный запах. Как будто кто-то уронил старую аптечку, рассыпав и разлив все, что в ней было. В сочетании с многочисленными половичками, салфеточками, вышитыми подушечками и мелкими сувенирами, наполняющими ее квартиру, этот запах ассоциировался со старушечьим жилищем, вызывающим отторжение у всех, кроме самой хозяйки.

Странно, что в прошлый раз Олеся не заметила всего этого. Впрочем, тогда было не до того. На фоне монстра из лифта впечатления от горбатых птеродактилей слегка смазались, но теперь она снова вспомнила о них. Как там говорил Толенька? «Можно спокойно ходить, никто не тронет»? А как же эти ящеры?

За спиной у Ангелины из-под тумбы в прихожей порскнуло прочь какое-то темное пятно. На секунду у Олеси перехватило дыхание, а потом она поняла: кошка. Та самая кошка, миски для которой она видела тогда на кухне. От сердца отлегло.

Лекарственное амбре продолжало заполнять тамбур, и Олеся старалась дышать через раз. Судя по напряженным лицам Семена и Хлопочкина, те тоже были не в восторге от вони. Толенька, напротив, специально принюхивался, а Алла Егоровна, кажется, не обратила внимания на запах.

– Как вы себя чувствуете, Ангелина? – с порога защебетала она. – Можно я без отчества? Какие ваши годы!

– Все хорошо, спасибо, – скованно отвечала Ангелина, кутаясь в очередной безразмерный халат. Ее полное лицо все еще было бледным, засаленные волосы, неаккуратно зачесанные назад, липли к шее. На тумбообразные ноги были натянуты шерстяные носки и полосатые гетры. Присутствие посторонних в квартире ее явно тяготило.

– А мы заглянули вас проведать, – продолжала Алла Егоровна с приклеенной улыбочкой. – Вот и ваш доктор пришел! – От ее слащавого щебета Олесю передернуло. – Как ваша рука? Болит еще?

– Все нормально, спасибо, – Ангелина неохотно посторонилась, пропуская рвущуюся вперед Аллу Егоровну, а за ней и всех остальных. – Я обезболивающее выпила, помогает.

Вошедших последними Семена и Виктора Ивановича она проводила неприязненным взглядом. Тщательно заперла за ними дверь, поправила ногой ненароком сбитый Семеном половик и только после этого вошла в комнату, где Алла Егоровна вовсю нахваливала очередную расшитую крестиком подушку.

– …рука поправится, и будете снова рукодельничать! Олесенька, а не пора перевязку делать?

Олеся замешкалась с ответом. В душной, наглухо закупоренной (чтобы не пробрались птицеящеры) квартире ей было не по себе. Хотелось поскорее перейти к настоящей причине визита. И все же она ощутила укол совести: до сих пор ей и в голову не пришло, что раны придется заново осмотреть и перевязать.

– Пока что не нужно, – отозвалась вместо нее сама Ангелина. – Боль только-только успокоилась. Лучше попозже. Я правильно говорю, Олеся?

Не дожидаясь ответа Олеси, Алла Егоровна заговорила снова:

– Ой, и у вас та же беда! – Она подошла к подоконнику, где вместо цветов в горшках плесневели какие-то ссохшиеся комочки. – У меня тоже все фиалки повяли. Ума не приложу, что такое! Неужели в воде что-то…

Ангелина грузно прошествовала через комнату к подоконнику, обдав Олесю новой волной лекарственного запаха. Виктор Иванович и Семен, топтавшиеся у стеллажей с безделушками и зачитанными дамскими романами в мягких обложках, посторонились, стараясь освободить побольше пространства. Присесть на топорщившийся подушками диванчик никто не посмел.

Не дожидаясь, когда Алла Егоровна закончит рассказывать о погибших цветах, Семен нарочито громко кашлянул, привлекая к себе внимание.

– Ангелина Петровна, мы идем на улицу, – заговорил он. – Анатолий… э… Сергеевич, – он покосился на Толеньку, и тот часто закивал, – говорит, что сейчас можно спуститься на лифте и набрать где-то воды. Так что мы пойдем, пока светло. Вам тоже воды принесем. Есть у вас какое-нибудь ведро для воды?

Ангелина ответила не сразу. Маленькие глазки смотрели из-за стекол очков с подчеркнутым недоверием, будто соседка всерьез сомневалась, не задумал ли Семен какую-нибудь пакость.

– Ведро есть, – наконец вымолвила она. – Только большое, десять литров.

И вразвалку вышла из комнаты, в очередной раз вспугнув свою нервную кошку, а после загрохотала чем-то на кухне.

Толенька покинул квартиру последним, прижимая сложенные руки к животу. Напоследок он еще раз принюхался. Заметив, что Олеся смотрит на него, он фыркнул по-звериному, а потом вдруг сообщил вполголоса:

– Серая Мать забирает ее себе. Уже все, забирает.

– Как это? – не поняла Олеся.

– Потом узнаешь, – Толенька шагнул к ней и, сверкнув глазами по сторонам, свистящим шепотом добавил: – Не ходи туда больше, не ходи! Опасно.

– Но…

– Пора идти! – обычным голосом перебил Толенька и выскочил из тамбура. – Собирайте, что велено, и пойдем!

С этими словами он обогнул остальных и юркнул к себе. Но прежде Олеся успела заметить перламутровый краешек то ли маленькой чашки, то ли фарфоровой фигурки, которую Толенька старательно прятал в ладонях. Несомненно, это была одна из безделушек Ангелины. Вспомнилась обгоревшая комната в двадцать четвертой квартире, полная чьих-то (явно не Толенькиных) вещей. Значит, Ангелинина вещица пополнит эту коллекцию.

«Серая Мать забирает ее себе».

Залежи вещей.

Двадцать лет.

– Куда вы собираетесь? – разнесся по лестнице тревожный голос Аллы Егоровны.

Виктор Иванович попытался объяснить, но она сразу же замотала головой:

– Нет, нет, нет! Там опасно! Кто знает, что там такое! Радиация, химия… Нет, нам туда нельзя! Нас уже скоро спасут, надо просто дождаться.

– Аллочка, ну о чем ты…

– Витя, они же по радио объявили утром! Ты что, не слышал?

Олеся глянула на оторопевшего Хлопочкина и помрачневшего Семена. Оба молчали.

– Алла Егоровна, – осторожно начала девушка, – радио не работает. Телефоны, Интернет, телевизор – ничего не работает, помните? Вам показалось…

– Вы что, меня за сумасшедшую держите?! – взвилась пожилая женщина. На припорошенных пудрой щеках вспыхнул румянец. – Нас спасут! Уже скоро! Надо просто подождать дома!

– Алла Егоровна, – жестко вклинился Семен, – радио нет. Связи нет. Мы попали в какую-то аномалию, и никто нас отсюда не вытащит. Никто не говорит, что вы сумасшедшая, но радио – это глюк. Эта аномалия обманывает нас, путает мысли. Вода, еда – это самое важное. Разберемся с этим – будем думать, что дальше.

– Нет-нет… – пробормотала сникшая Алла Егоровна. – Вы не понимаете…

– Аллочка, пойдем, – Виктор Иванович взял ее за плечи и увлек в сторону их квартиры. – Значит, берем канистры, и у лифта, – бросил он остальным.

10

После ухода незваных гостей Ангелина тщательно заперла дверь: верхний замок, нижний замок, ночная задвижка. Больше никого впускать она не собиралась. Особенно этих. Мысленно представив Семена и Хлопочкина, она гадливо сморщилась и резко передернула плечами. От этого движения все ее желеобразное тело содрогнулось.

Знала она таких. Прекрасно знала! Парень (растрепанный, как пятерней причесывался!) – оторви и брось. Сам ухмыляется, а глаза дикие, как у наркомана какого-нибудь. У нее половина школы таких подрастает! А второй, старый, тоже не лучше. Обозвал соседку из двадцать первой и бровью не повел. Хам! И как его жена терпит? Хотя сама, по всей видимости, та еще заноза.

И девица эта рыжая… На вид школьница, а уже медсестра. Рану вот ей перевязала. Молодец. И почему она с этим наркоманом все время таскается? Что она в этом недоноске нашла?

А что они все находят?

Звучавший в голове голос матери давно стал привычным. Той давно уже не было на свете, все, кончилась, а знакомый до зубовного скрежета голос все равно время от времени продолжал преследовать Ангелину, раздавая тычки даже из могилы.

Что все эти малолетние шлюхи находят во всяких козлах?

Ангелина знала что. В основном теоретически, но и этого было достаточно.

Ее практические познания в этом вопросе ограничивались одним-единственным случаем, когда Ангелину, тогда еще пятнадцатилетнюю девочку, прижал к стене тетиного подъезда пьяный сосед. Его мерзкая лапа, синяя от наколок, скользнула Ангелине под юбку, стремясь к тому потаенному месту, которое мать категорически запрещала трогать (исключениями были только мытье, посещение врача и, в далеком и неопределенном будущем – законный муж, если, конечно, найдется достаточно приличный мужчина). Страшно представить, что могло бы произойти, если бы на крик Ангелины не прибежала тетя Катя!

Все могло бы произойти. Все что угодно. То самое, прости господи.

Ощущая подступившую от гадких воспоминаний тошноту, Ангелина обхватила себя руками. Перевязанное плечо вспыхнуло болью. Пришлось разомкнуть даже эти единственно доступные ей объятия.

Возможно, было бы лучше, если бы тот урод тогда… Возможно, после этого она бы не так боялась… С другими… Мать все равно обращалась с ней так, словно он это сделал. Словно она сама была виновата.

Конечно, виновата! Ляжки выставила и пошла! Еще бы покороче юбку надела!

А теперь она…

А что она?

Где?

А…

Все хорошо, дорогая. Здесь ты в безопасности.

Голос тети Кати. Не злобной карги, превратившей собственную дочь в закомплексованную старую деву (называть эту каргу матерью Ангелина больше не желала), а тети, которая спасла ее тогда в подъезде. Любимой тети Кати, ушедшей гораздо раньше, чем карга. Единственной, кто по-настоящему любил Ангелину.

Теперь ложись, дорогая, отдохни. Скоро мне потребуется твоя помощь. Нужно набраться сил.

Ангелина так и поступила. Стряхнув с ног тапки, она повалилась на кровать прямо поверх стеганого покрывала, которое обычно берегла и тщательно сворачивала, прежде чем лечь, и отвернулась к стене.

У тебя впереди кое-что действительно важное. Настоящая жизнь.

А теперь засыпай.

Убаюканная мягким тетиным голосом, Ангелина вскоре заснула. Пропажи перламутровой кофейной чашечки она так и не заметила, а о Толеньке почему-то и вовсе не вспомнила.

11

Толенька уже ждал у лифта. Поверх своих обносков он накинул затасканную темную куртку со сломанной молнией. Через плечи крест-накрест были перекинуты две самодельные матерчатые сумки с длинными ручками: одна с пластиковыми бутылками, другая пустая. Он по-прежнему был босиком.

Первым делом Толенька подскочил к ним и по очереди принюхался к каждому.

– Да, еще есть, еще есть… – бормотал он при этом. – Ничего, нюхачи спят… Нюхачей в обход обойдем, ничего…

Закончив с обнюхиванием, он вернулся к лифту и нажал кнопку.

– Пойдемте, пойдемте, – тощая рука привычным жестом загребала воздух. – Долго собирались!

Вчетвером втиснулись в лифт: сначала Олеся с Семеном, потом Толенька и Хлопочкин. Кабина больше не сияла чистотой, не манила ярким светом. Пол и стены были присыпаны тем же слоем сухой пыли, что и подъезд, металлические кнопки объела ржавчина, квадратная лампа под потолком едва светила. Хлопочкин шевелил губами и нижней челюстью, как будто перекатывал во рту леденец. Сосед был мрачен и чуть ли не до хруста сжимал ручку канистры. Олеся слышала, как он грохнул дверью своей квартиры, а перед этим рявкнул:

– Алла, прекрати! Сиди тут, если хочешь! Я все сказал!

Когда Хлопочкин появился из тамбура, Олеся хотела спросить у него о супруге, но, увидев его багровые щеки, прикусила язык.

Значит, Алла Егоровна остается наедине с этим местом. С «радио». Как и Ангелина, про которую Толенька сказал, что «Серая Мать забирает ее».

Думай лучше о себе.

Кому принадлежала эта жесткая, но вроде бы здравая мысль? Ей? Или…

Олеся не знала.

С натужным скрипом двери кабины сомкнулись, отрезав их от этажа, пусть неприятно изменившегося, но все же привычного. А что ждет снаружи?

Когда лифт, вздрогнув, медленно пошел вниз, по телу Олеси под курткой пробежал неприятный морозец. Ведра, большое Ангелинино и маленькое Олесино, вложенные одно в другое, сделались тяжелыми и неудобными. А если придется бежать? Как она с этими дурацкими ведрами?

Не отрывая взгляда от пятнистого затылка Толеньки, Олеся отцепила одну ладонь от ручки ведра и на ощупь коснулась руки Семена. Тот, тоже не глядя, сжал ее пальцы.

Снова содрогнувшись, лифт остановился.

Дверей не было. Только тусклые, припорошенные пылью стены, совершенно потерявшие свой первоначальный цвет. В оба конца – слепые квадраты тупиков вместо тамбуров с квартирами.

– Пойдемте, пойдемте! – поторопил Толенька, и Хлопочкин, все еще двигающий челюстью, покорно двинулся за ним.

Семен, вооруженный все той же фомкой, пропустил Олесю вперед, а сам пошел последним.

Это место не было тем подъездом, в который Олеся вошла после того, как вышвырнула на улицу пакет с Васиными вещами.

Лестница без перил и со скошенными ступенями. Там, где должны быть почтовые ящики, тоже голая стена. На выходе из подъезда – пустой проем: ни дверей, ни косяков с петлями. Ничего. Будто их никогда и не было. Под ногами – неровный крошащийся бетон, сменившийся снаружи старым асфальтом, лежащим прямо на серой земле отдельными треснувшими кусками.

Оказавшись на улице, Олеся не ощутила заметной прохлады или свежести. Неподвижный воздух застыл, как кисель, сгущаясь дымкой на окраинах пустых дворов. Дальше, над тонущими в серой хмари дальними домами, эта дымка плотнела, восходя вверх и соединяясь с непроницаемым небом.

Следом за Толенькой свернули направо. Все как один старались ступать бесшумно. Тревожить царящую вокруг стылую тишину не хотелось. Правая рука Олеси постоянно тянулась к глубокому карману куртки: ощупать, проверить, да и просто – чтобы быть поближе к тому, что там хранится. На всякий случай. Из кармана торчала рукоять кухонного ножа (того самого, которым она вечность назад грозила Васе), вложенного в кулек из газеты за неимением ножен.

На углу дома их провожатый остановился.

– Вон там нюхачи, – он вытянул руку в сторону гаражей и чуть выше, туда, где из-за них виднелось приземистое двухэтажное здание детского сада (по крайней мере, раньше там был именно детский сад). – Там спят.

Не дожидаясь ответа, он повел их дальше.

Знакомые вроде бы дворы сделались неприятно чуждыми. Словно привычную вещь кто-то подменил уродливой подделкой. Отмирающая трава с остатками недавнего снегопада, ржавые обломки на месте турников и низкорослых заборчиков, грязь, чередующаяся с залежами серого песка. Запустение было абсолютным. А еще Олесю не отпускало ощущение, что угрюмые девятиэтажки с пустыми темными окнами лишь маскируются под человеческое жилье, а на самом деле никогда им и не были.

Когда в поле зрения слева вдруг что-то шевельнулось, Олеся замерла как вкопанная. Окоченевшая рука не смогла не то что выхватить нож – даже просто напрячься. Идущий следом Семен наткнулся на Олесю.

– Ты чего?

– Смотри…

Они выглядывали из ближайшего подъезда. Столпились в слегка асимметричном дверном проеме, лишенном дверей, и следили за проходящими мимо людьми больными желтушными глазами. Существ было трое, и они походили на крыс, выросших до размера кошки и вставших на задние лапы. Только их согнутые ручки с миниатюрными пальчиками никак не походили на звериные. И голая шелушащаяся кожа, обтягивающая сгорбленные тельца. И лица: слишком плоские, слишком… человеческие, чтобы назвать их мордами.

Так же, как черные птицеящеры напоминали стариков, эти мелкие создания напоминали детей – крохотных, тощих и уродливых.

Толенька, заметив, что Олеся с Семеном отстали, вернулся к ним. Хлопочкин остался стоять там, куда успел дойти, подслеповато щурясь на мелких уродцев.

– Пискуны. Их так просто не поймать, – пояснил Толенька. – Вкусные, но так просто не поймать. Пойдем, пойдем! – Он потянул Олесю за рукав куртки. – Нечего на них смотреть!

«Вкусные?»

При мысли о том, что можно съесть кого-то, так сильно похожего на человека, Олесе сделалось дурно. Убеждая себя, что неправильно поняла Толеньку, девушка продолжала шагать за ковыляющим впереди Хлопочкиным. Один раз она оглянулась, но в темном проходе уже было пусто.

– Почти пришли, почти все… – бормотал Толенька, огибая ряд чахлых черных деревьев, тянущих в разные стороны свои голые ветки. – Вот так еще обойдем, вот с этой стороны… Толенька грибы посмотрит…

За деревьями где-то в два, где-то в три этажа громоздились утопающие в бетонной крошке развалины. Широкие дыры на месте оконных проемов и местами обвалившихся стен позволяли просматривать здание насквозь. Внутри ничего не было: только бетонный лом, вездесущая пыль и серость. В нормальном мире здесь находилась школа.

Остатки асфальта закончились, уступив место неровной каменистой земле и сыпучим барханам похожего на золу песка. Толенька, все так же уверенно переступая босыми ногами, повел их вокруг развалин. Он выискивал что-то под самыми стенами.

– Вот! – выпрямившись, он продемонстрировал зажатый в грязных пальцах черный комок размером с мячик для пинг-понга. – Вот эти грибы можно есть, эти хорошие. – Толенька бережно опустил малоаппетитный комок в снятую с плеча сумку. – Собирай, собирай! – вдруг бесцеремонно велел он Хлопочкину. – Вас много, Толенька всех не накормит! Надо самим, самим…

Виктор Иванович покрутился в одну, в другую сторону, словно сомневаясь, что Толенька обращается к нему, а потом вытащил из кармана куртки сложенный пакет, расправил его и действительно принялся собирать грибы. После нескольких наклонов на лысой макушке бисером выступил пот.

– А вода? – спросил Семен.

– Вода дальше, вода там, – неохотно отвлекся от грибов Толенька. – Покажу, будете сами ее набирать, все сами, иначе пропадете. Собирай, собирай, вот сюда тоже клади! – Толенька сунул в руки вконец растерявшемуся Хлопочкину свою видавшую виды сумку. – Толенька воду покажет и вернется. Больше никуда не ходи, тут собирай, больше никуда! – Заметив, как переглянулись Олеся и Семен, он махнул рукой в сторону какого-то столбика, торчавшего в отдалении из земли: – Вот вода, близко совсем, совсем рядом! Днем не опасно, днем можно…

– Остаться с вами? – на всякий случай предложила Олеся Виктору Ивановичу.

Тот мгновение помялся, а потом ответил:

– Ничего, идите, я тут… Идите, недалеко вроде.

Напоследок ободряюще улыбнувшись ему (вышло скомканно и фальшиво), Олеся зашагала к столбику следом за Толенькой и Семеном. Столбик оказался водяной колонкой, старой и заржавленной. Последний раз Олеся видела такую в детстве.

– Нажми-ка, Толенька вымоется, – по-хозяйски распорядился тощий человечек, стаскивая с плеча вторую сумку с бутылками.

Натянув на кулак рукав куртки, Олеся надавила на ржавый рычаг. Тот неохотно, со скрежетом поддался, из колонки потекла тонкая струйка воды. Толенька тут же подставил руки и принялся тереть их друг о друга, по обыкновению торопливо. Затем поплескал водой в лицо, растирая впалые щеки, и в итоге целиком сунул под воду свою голую черепушку.

– Вот так, вот так… – отфыркивался он при этом и одновременно вытаскивал из сумки первую из двух бутылок.

Когда обе бутылки были наполнены, Олеся подставила свое ведерко. Вода, случайно плеснувшая на руку, оказалась обжигающе-ледяной. Зато серой взвеси в ней не было. «Настоящая», – отчего-то подумалось Олесе. Семен, теперь державший рычаг вместо нее, пододвинул поближе большое Ангелинино ведро.

– Сюда не хватит, – уверенно заявил Толенька, бросая нетерпеливые взгляды в сторону развалин.

– В смысле – не хватит? – глянул на него Семен.

– Воды не хватит, вода кончится, – скороговоркой пояснил их провожатый. – Она иногда есть, иногда нет. Сейчас есть, хорошо, удачно вас Толенька привел, а скоро может и не стать. Да человеку много и не надо, человек выживет… Спасся и живет… Вы наливайте, наливайте, а Толеньке собирать надо!

С этими словами он закинул за спину сумку с наполненными бутылками и поскакал обратно к Хлопочкину, медленно ползающему на карачках вдоль полуразвалившейся стены.

Наполнив Олесино ведро, Семен подставил большое, снова скрипнул рычагом.

– Твою мать! – выругался он, когда через пару минут вода действительно иссякла. Яростные нажатия на рычаг ни к чему не привели. Семен занес кулак, собираясь треснуть по колонке, но Олеся перехватила его руку.

– Семен… – Она внимательно всмотрелась в его лицо, опасаясь наткнуться на знакомый бессмысленный взгляд. Глаза Семена оставались ясными.

– Извини, – он разжал кулак и вздохнул. – Я думал, тут будет нормальный родник или еще что-то, а это… – Он покосился на колонку и потер пятерней растрепанный затылок.

Когда Семен опустил руку, на ладони осталось несколько темных волосков.

– Сто лет не причесывался, – пробормотал он, стряхивая волосы с руки.

Выждав немного, попробовали еще раз. Бесполезно. Вода больше не шла.

Пора было возвращаться к Толеньке и Хлопочкину. Напоследок Олеся еще раз огляделась вокруг, придавленная серой чуждостью пейзажа. Впереди, за широкой полосой голой бесплодной земли (где в нормальном мире должны были быть дорога и новостройки), высились едва различимые в тумане корпуса следующих «домов» – высокие каменистые монолиты без подъездов и окон.

С той стороны к ним приближалось ярко-красное пятно, хорошо заметное на сером фоне.

– Это не наша соседка? – приглядевшись, спросила Олеся. – Из двадцать первой?

– Похожа, – согласился Семен.

Женщина в красном шла прямиком к ним. Одна, без ребенка. Босые ступни с неразличимым теперь педикюром до щиколоток покрывала грязь, голые ноги были сплошь в ссадинах и кровоподтеках. Колыхающаяся вокруг бедер алая сорочка надорвалась по краю подола, распахнутый плащ покрывала пыль.

– Здравствуйте!

На приветствие Олеси женщина в красном ничего не ответила. Ее лицо, обрамленное растрепанными космами и перемазанное то ли растекшейся косметикой, то ли просто грязью, оставалось спокойным. Затуманенные карие глаза глядели мимо, на губах играла безмятежная улыбка, абсолютно не соответствующая плачевному облику.

– Что с вами? Где вы были? – спросила Олеся. Правая ладонь снова коснулась кармана с ножом. Женщина вряд ли представляла опасность (скорее, сама нуждалась в помощи), но Олеся уже знала, что означает этот отсутствующий сомнамбулический взгляд. В голове соседки хозяйничало нечто иное. Некто иной.

– Эй, вы меня слышите? – погромче позвала Олеся, надеясь, что обитательница двадцать первой квартиры вернется к реальности.

Но та не откликалась, просто шла прямо на них, и Семен потянул Олесю за руку, уводя в сторону. Едва мазнув по ним все тем же благодушно-отрешенным взглядом, женщина опустилась на колени перед колонкой, подергала рычаг. Безрезультатно. Тогда она, наклонив голову, прильнула к носику колонки ртом. Язык – алый, как ее одежда, – жадно облизывал рыжий от ржавчины металл, ловя оставшиеся на нем капли влаги. Под конец она сложила губы трубочкой и с шумом втянула в себя воздух. Внутри пустой колонки что-то сухо загудело.

Раздавшийся вдруг крик заставил Олесю и Семена обернуться. Они увидели Толеньку, перелезающего через обломки внутрь развалин.

– Туда нельзя, туда нельзя! – вопил он, вторя чьим-то крикам о помощи. Виктора Ивановича нигде не было видно.

Не сговариваясь, Олеся и Семен бросились к развалинам.

Тем временем женщина в красном оторвалась от колонки и почти окунулась лицом в полное ведро, оставшееся без присмотра. Закончив жадно хлебать, она поднялась на ноги и так же молча пошла прочь. Капли воды, стекая по подбородку и шее, оставляли светлые дорожки на ее грязной коже.

12

– И как их готовить? – Стоящий на коленях Хлопочкин с сомнением рассматривал очередной сорванный гриб, отдаленно напоминающий сморчок. – Ни плиты, ни других продуктов… Если только на костре…

– Их есть надо, есть, – отозвался Толенька, метнув короткий взгляд в сторону Хлопочкина. В подтверждение своих слов он выбрал гриб помельче, положил в рот и быстро прожевал, а потом пополз дальше вдоль стены, продолжая набивать сумку черными комочками.

Виктор Иванович снова уставился на гриб, лежащий у него на ладони. В животе слегка заурчало. Ел ли он сегодня что-то, кроме таблеток? Конечно, ел. Что-то было на завтрак, а что именно – из головы выскочило. И не удивительно, при таких-то делах! Вдобавок ко всему еще и сердце пошаливает. Потому он и начал принимать таблетки. Одну, другую, третью… Вроде бы легчало. Только неприятный, какой-то сухой привкус никак не желал уходить с языка. Как будто во рту осели невидимые песчинки. Хлопочкин пытался сглотнуть их, но ничего не получалось.

Вот и сейчас он еще раз провел языком по внутренней стороне щек и проглотил скопившуюся вязкую слюну. Голод стал ощутимее. Но есть сырые грибы? И что потом? Слечь с отравлением? Хлопочкин с тоской огляделся вокруг. От очередного взгляда на это ненормально серое, мертвое место становилось только хуже. Тоска уплотнялась, заползала глубже, жалила в самое сердце, и от ее уколов опять пекло в груди.

Голод все равно победит. Сгодятся и грибы, и все что угодно. А вот как быть с таблетками? Как быть, когда они кончатся? Может, ему уже сейчас нужно какое-то другое лекарство? Иначе почему снова так неприятно колет сердце? И если вдруг… если вдруг что, кто ему поможет? Алла? Их молчаливый раскол из-за погибших фиалок только углублялся, пока не перерос в настоящую ссору из-за несуществующего радио перед тем, как он вышел из дома вместе с остальными.

Истеричка.

В самом деле. Раньше она такой не была. Еще радио какое-то выдумала…

Старческое слабоумие.

Нет, это вам не шуточки! О таком даже думать…

В интернат ее, и с концами. Чтоб никого не мучила.

Ошеломленный кошмарной идеей, внезапно пришедшей на ум, Виктор Иванович уперся свободной рукой в землю. Он бы никогда… Он бы просто не смог…

«Голос в голове». «Влияние этого места».

Припомнив Олесины слова, Хлопочкин болезненно сморщился, а потом отмахнулся и от них тоже. С него довольно! Он больше не хотел ни о чем думать. Ни о чем! Медленно поднявшись, Хлопочкин оперся о стену. В глазах мелькали мушки, сердце вяло тукало в груди. На языке вместе с песчинками перекатывалась грибная мякоть, резиновая и маслянистая. Он и не заметил, как сунул в рот гриб.

Убедившись, что Толенька отошел подальше и не смотрит, Виктор Иванович перегнулся через разлом в стене и выплюнул противное месиво. Может, однажды и настанет момент, когда ему захочется съесть это (то есть съесть что угодно), но определенно не сейчас. Мерзость!

Пока Хлопочкин рассматривал изнанку развалин, его внимание привлекли мелкие лиловые пятнышки внутри. Среди всей этой пыльной серости они смотрелись чуждо и… красиво. Очень красиво. Волнистые складочки, округлые очертания… Цветы! Крохотные кустики с цветами, точно!

Забыв о пакете с грибами, Хлопочкин продолжал разглядывать диковинные растения, похожие на фиалки жены. Лиловые, розоватые, даже цвета фуксии… И как он сразу их не заметил? Ведь проходил мимо!

Взгляд зацепился за мелкие фиолетовые шарики, темнеющие в россыпи цветов. Неужели ягоды? Желудок снова издал голодное урчание. Нет, это точно не фиалки! Рот наполнился слюной. Сам не заметив как, Виктор Иванович перекинул одну ногу через обломок бетонной плиты и пролез внутрь.

Снова взглянув на большие ягоды, темнеющие среди цветов, он уже не смог отвести глаз. Сразу было ясно, что они вкусные. Сладкие. Кажется, даже пахнут приятно. Но если бы кто-то сейчас спросил у Хлопочкина, почему он уверен, что ягоды действительно сладкие, он бы не смог ответить. Сладкие, и все. Это знание само материализовалось в голове, стоило только чуть подольше посмотреть на них.

Бетонная крошка и песок с сухим шорохом разъезжались под подошвами ботинок. Пару раз ступни сковырнулись с неровных каменистых обломков. Не глядя под ноги, Хлопочкин шел дальше. Его внимание целиком поглотила розовато-лиловая поросль впереди. Со стены казалось, что она гораздо ближе, чем на самом деле.

Наконец он добрался.

Хлопочкин присел перед ближайшим кустиком (натруженные колени жалобно хрустнули) и протянул руку. Вместо нежных цветов и сочных ягод его ладони коснулись чего-то мшисто-серого и прилипчивого. Резко отдернув руку, Виктор Иванович потерял равновесие и шлепнулся на зад. Крупная бетонная крошка болезненно уколола сквозь штаны, а в следующий миг земля под ним дрогнула и резко пошла под уклон, увлекая его куда-то вниз вместе с серой песчаной волной.

Отчаянно пихаясь непослушными ногами и руками – обратно вверх! вверх! вверх! – Хлопочкин успел заметить, что в самом низу в пыльном водовороте барахтается еще что-то, такое же шершавое и бесцветное.

Тогда-то он и закричал.

13

– Обманщик! Обманщик! Обманщик! – задыхаясь, причитал Толенька на одной ноте.

Семен перемахнул через обломок стены и скрылся в развалинах. Олеся спешила следом. Зернистый бетон оцарапал руку, от приземления на камни едва не вывихнулась лодыжка. Девушка увидела, как согнувшийся в три погибели Семен тянет Хлопочкина из какой-то ямы. Причитающий Толенька метался вокруг, обхватив лысую голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону.

Увязая ногами в сыпучем каменистом мусоре, Олеся поспешила на помощь. Бухнулась на колени рядом с Семеном, вцепилась в затрещавшую по швам куртку Хлопочкина. Она изо всех сил тянула вверх, но Виктор Иванович, угодивший в какую-то песчаную воронку, был слишком тяжелым. Очень, просто невозможно тяжелым. Лицо Семена, пыхтящего рядом, потемнело от натуги.

– Помогите! – через плечо крикнула Олеся Толеньке.

Тот еще сильнее заметался рядом с ней, едва ли не сдирая с себя скальп скрюченными пальцами.

– Обманщик! Обманщик схватил! – громко, с раздирающей безысходностью выкрикнул Толенька, а затем подскочил к Олесе и тоже вцепился в Хлопочкина. Втроем они наконец вытащили того наружу. Шумно хватая ртом воздух, Виктор Иванович червем извивался в пыли и продолжал отползать назад.

– Там… Там… – Никаких других слов он произнести не мог.

Олеся не успела толком ничего понять, когда Толеньку вдруг резко рвануло к яме. Время будто остановилось, и в наэлектризованном прозрачном вакууме, занявшем его место, Олеся во всех подробностях разглядела сухую руку с растопыренными пальцами, пытающуюся ухватиться за нее.

А потом по ушам хлестнул Толенькин крик, и время скакнуло дальше.

Олеся почти нырнула вперед, распластавшись на краю воронкообразного провала, и все-таки успела схватить Толенькину пятерню. Вытаращив свои вылинявшие глаза, тот стиснул пальцы и тянул девушку вниз, сделавшись почему-то таким же тяжелым, как Хлопочкин. Мгновение спустя Олеся поняла почему: его обвили и тащили вниз три бородавчатых, толщиной в руку, щупальца.

Олеся извернулась, попыталась упереться ногами, но край воронки осыпался, увлекая ее вниз.

– Олеся!

Руки Семена вцепились сзади в край куртки, потом перебрались к плечам и потянули – больно, до хруста в суставах.

– Его тяни! – крикнула Олеся, из последних сил стискивая Толенькино запястье. – Его!

Вместо этого Семен еще сильнее обхватил ее.

– Отпусти его! Хватит! Не вытащим!

– Нет!

Ноги продолжали соскальзывать, текучий песок набивался в кроссовки, и что-то длинное в кармане нестерпимо кололо бедро.

Нож!

Олеся вывернулась из хватки Семена и съехала вниз на очередной волне пылящего песка. Оказавшись рядом с Толенькой, она выхватила нож.

Пепельное щупальце, оплетшее ноги странного соседа, оказалось жестким только на вид. Острое лезвие вспороло пупырчатую кожу и резануло вглубь, разваливая надвое мягкую волокнистую плоть. Одно за другим Олеся кромсала и раздирала щупальца. Вскипевший в крови адреналин наполнял мышцы силой, которой в них никогда раньше не было. Горячая рукоятка слилась с ладонью, блестящий от слизи металл сделался продолжением тела.

– Тяни! – рявкнула она свесившемуся вниз Семену.

И Семен вытянул. Сначала худосочного Толеньку – одним рывком, как поганый сорняк, – а потом и Олесю, которая продолжала яростно отпихивать ногами отрезанные куски щупалец. Живые остатки их тем временем скрылись в глубине воронки, под слоем песка.

Слегка встряхнув Олесю за плечи, Семен окинул ее взглядом, а потом вытащил за стену, подальше от опасной ямы. Она осела у подножия развалин, не чувствуя ни его рук, ни собственного тела: мышцы до сих пор дрожали натянутыми струнами, а пальцы, сроднившиеся с оружием, не желали отпускать нож. Рядом к стене привалился так и не принявший участия в спасении Толеньки Хлопочкин. Он тяжело дышал, губы на землистом лице подрагивали, а рука растирала грудь сквозь присыпанную песком куртку.

– Ты знал об этом! – Семен выволок из развалин слабо сопротивляющегося Толеньку. – Знал, гнида, что так будет!

– Толенька не знал! Не знал! – Тощий человечек отступал в сторону и закрывался руками.

– Ты сам нас сюда привел!

– Толенька сказал ему не ходить туда, сказал не ходить! А он не послушал! Не послушал Толеньку! Не послушал, – лицо Толеньки с покрасневшими глазами страшно перекосилось. – Я сказал, а он не послушал!

Последний, самый громкий выкрик резко оборвался. Толенька застыл с согнутыми на полпути к голове руками. Его дикий взгляд скользнул по лицам, а потом остановился на Олесе. Прижав ладони к лицу, он повалился на землю и беззвучно затрясся.

Одно долгое мгновение потребовалось Олесе, чтобы понять, что этот нелепый человечек, впервые за все время их знакомства произнесший «я», плачет.

14

Аморфное тело в ороговелом панцире сжалось глубоко под землей, раненое и одинокое. Серая Мать чувствовала его, но не давала о себе знать. Она давно оставила его, как и всех остальных неудавшихся детей. Он оказался слишком слаб.

А вот девчонка – сильная. Полная жизни. Такая сможет прослужить долго. Тем более что семя наконец упало в благодатную почву. Но ни для зарождения, ни для сохранения новой жизни она не пригодна. Так же как и старуха. Зато та, другая… В ней Серая Мать не ошиблась. Она идеально подходит для своего предназначения. Скоро она будет готова переродиться и расцвести.

Но сначала – инкубатор.

Серая Мать глубоко вдохнула, и десятки ноздрей раздулись на ее лице. Водянистые яблоки глаз невидяще выпучились в темноте. В месте, откуда видно все, обычное зрение было не так важно. Замершая в позе эмбриона, она направила свое внимание в другую сторону – к той, которая носила ее собственное Дитя.

15

Лиля не отходила далеко. Притаившись за углом дома, она ждала, пока люди уйдут. Лиля не боялась их и не испытывала интереса. Голос сказал, что они не важны. Не имеют значения, в отличие от нее. Голос велел не думать о них.

Прижимаясь всем телом к стене, Лиля гладила ладонью грубую зернистую поверхность. Пальцы чувствовали каждую выбоинку, каждую мелкую выпуклость. На тыльной стороне ладони так же отчетливо ощущалась грязь. Точнее, никакая не грязь. Настоящей грязи, от которой раньше хотелось отмыться мочалкой с гелем для душа, в новом мире не было. Просто частички песка и пыли, прилепившиеся к коже.

Сколько всего она теперь ощущала… Эта стена, почва под ногами, скольжение плаща и сорочки по телу и внутреннее движение – там, глубже кожи – мышц, связок, сухожилий…

Раньше Лиля никогда не замечала всего этого. Она ходила два раза в неделю на йогу, где учили следить за дыханием, чувствовать тело, но это было как-то… не по-настоящему. Понарошку. Если бы в моде была не йога, а что-то другое, она тоже делала бы вид, что понимает, в чем суть.

Однако на самом деле Лиля начала понимать только сейчас. Ток воздуха по дыхательным путям, размеренная работа внутренних органов, свет, падающий в глаза, движение тела, соприкосновение… В прошлом все было само собой разумеющимся. Но Голос помог ей прозреть. Помог увидеть и раскрыться самой.

Как много она сумела изучить, шагнув наружу, за пределы своего тесного мирка! Как много смогла осознать и прочувствовать…

И самое главное – материнство.

До этого Лиля ничего подобного не переживала. Даня был ненужным придатком, так и оставшимся при ней после родов. То, что зрело у Лили внутри сейчас, было частью ее самой. Ее продолжением, ее драгоценной деточкой, которую следовало беречь и с любовью вынашивать.

И которую нужно было кормить.

Когда люди ушли, Лиля направилась к развалинам. Ее манил едва ощутимый запах: какой-то болотистый, слегка гниловатый.

У подножия разломанных стен она принялась срывать остатки грибов. Черные морщинистые комочки один за другим исчезали у Лили во рту. Она глотала их, почти не жуя, чувствуя, как приятно наполняется растянутый желудок.

И все-таки запах никуда не девался. Пахли не грибы.

Забравшись внутрь здания, бывшего когда-то школой (точнее, не бывшего никогда – Голос подсказывал, что по эту сторону нет никаких школ), Лиля подошла к медленно осыпающейся воронке в земле. В самом низу что-то слабо шевелилось. То, от чего исходил запах. Пища.

Не раздумывая, Лиля быстро сползла вниз. Вездесущий песок забивался под одежду, бетонная крошка царапала кожу. Живые, подлинные ощущения. Контакт с настоящим миром.

Выкапывая отрезанные куски щупалец, Лиля сразу отправляла их в рот. Пахнущая болотом мякоть дрожала на языке. На зубах хрустели песчинки. Ничего. Песок – всего лишь часть этого чудесного мира, подарившего ей долгожданную свободу. Подарившего ей настоящую деточку.

Когда все останки были съедены, Лиля потихоньку выбралась из ямы. Внутри, глубже под землей, было что-то еще – она чувствовала, да и Голос подсказывал это, – но слишком большое. Еще живое. Такое сразу не съесть.

Поднявшись на ноги, Лиля медленно заковыляла прочь, придерживая руками разбухший живот. Сейчас он был наполнен только пищей, но уже скоро в нем начнет расти деточка. Ее деточка. Ее плоть. Ее отросточек. Тупорылым «яжматерям» из прежнего мира этого никогда не понять и не прочувствовать.

Голос подсказал, что нужно отдохнуть. Переварить пищу.

Лиля свернула в сторону и направилась к ближайшему дому. Темный зев на месте входа в подъезд показался ей подходящим местом для отдыха.

16

– Ягоды… Там же были ягоды… – продолжал бормотать Хлопочкин, вывалившись из лифта на заплетающихся ногах. Его бледное лицо вытянулось, под глазами провисли мешки. Руку он теперь не отнимал от груди и дышал часто, прерывисто.

– Виктор Иванович, вам плохо? – спрашивала Олеся, заглядывая ему в лицо и пытаясь поймать полуосмысленный, затуманившийся взгляд.

– Нет, ничего… Просто таблетку надо… Дома есть… – Наконец он посмотрел прямо на нее. – Там ведь ягоды были, понимаешь? Настоящие…

– Не было никаких ягод, – вдруг подал голос Толенька, навьюченный своими сумками и до этого всю дорогу молчавший. – Не было! Только морок был. Обманщик был.

– Какой еще Обманщик? – спросил Семен.

Толенька молча отвернулся и направился к себе.

– Эй! – окликнул его Семен. – Я с тобой говорю!

Толенька скрылся в тамбуре.

– Эй!

Семен бросился за ним, Олеся – следом. Она не понимала, зачем именно (то ли чтобы не дать ему снова наброситься на Толеньку, то ли чтобы самой получить ответ), но ее тело требовало действия. Мышцы нетерпеливо вздрагивали, не желая забыть момент силы, пережитый в той яме со щупальцами.

Опередив в итоге Семена, она все же уперлась в закрывшуюся дверь. Лязгнул замок, и рывок за дверную ручку оказался бесполезным. Из Толенькиной квартиры не доносилось больше ни звука.

Распиравшая изнутри энергия вырвалась наружу нечленораздельным гневным выкриком. Это был гнев на всех подряд и ни на кого в отдельности. На все вокруг. Продолжая кричать, Олеся заколотила кулаками по двери, не обращая внимания на боль, эхом звенящую в ладонях и запястьях.

Чьи-то руки обхватили ее сзади и оторвали от двери, вытащили из тамбура. Семен.

– Да отпусти ты! – тяжело дыша, Олеся отпихнула его в сторону.

– Погоди. Выдохни, – твердо произнес Семен, продолжая удерживать ее за плечи. – Ты здесь, со мной? Что сейчас творится в твоей голове?

– Да здесь я, здесь, – раздраженно буркнула Олеся. Она старалась успокоиться, но внутри все еще клокотало. – И в голове у меня все нормально. Ничего такого. Просто…

Так и не сумев сформулировать ускользающую мысль, она лишь махнула рукой.

– Я пойду, ребята… – вдруг прошелестел рядом Хлопочкин, о котором они успели забыть. – Мне бы таблетку…

С этими словами он поплелся в свой тамбур. В правой руке с поникшим плечом были зажаты пакет с малоаппетитными грибами и ручка канистры, на дне которой плескались остатки воды, все-таки выцеженные ржавой колонкой. За окнами подъезда уже опускалась плотная стена темноты.

– Вам воды хватит до завтра? – спросил Семен. – Можете у нас еще взять.

– Алла возьмет, если что, – тихо ответил сосед и ушел.

Олеся и Семен остались одни на лестничной клетке, полной теней, которые не могла разогнать еле теплившаяся лампочка под потолком. Окна подъезда превратились в черные слюдяные квадраты, слепо таращившиеся размытыми отражениями лестницы и двух фигур, застывших друг напротив друга. Минуты текли. Бесчувственные тела слегка покачивались – непроизвольная реакция мышц, поддерживающих равновесие.

Ощущения возвращались медленно, постепенно. Потерянное время так и осталось потерянным – о нем не хотелось вспоминать, не хотелось думать. Олеся слишком устала, чтобы думать хоть о чем-нибудь. И все же, когда тишина вновь начала сковывать ум и тело, она, превозмогая себя, заговорила:

– Надо отнести воды Ангелине. И посмотреть ее рану.

Кипучая жажда действия давно сошла на нет, оставив после себя только пустотелое утомление. Гадкое, безнадежное чувство.

– Пошли, – отозвался Семен, когда Олеся уже начала забывать, о чем говорила.

Пыльный тамбур встретил их еще одной тлеющей в сером плафоне искоркой. Олеся машинально надавила на кнопку, но дверной звонок не издал ни звука. На долгий стук никто не ответил. Семен подергал за ручку, но дверь была заперта.

– Может, спит? – предположил он.

– Не знаю, – вяло пожала плечами Олеся.

– Ладно, пошли. Завтра зайдем.

Ни о чем больше не разговаривая, они вернулись в квартиру к Олесе. Прежде чем устроиться на диване, Семен отнес на кухню ведро с водой и грибы, а Олеся сразу ушла в спальню. Не включая свет, она ощупала рамку с фотографией, стоящую на прикроватной тумбочке рядом с погасшими электронными часами. Шершавую поверхность слоем пудры покрывала мелкая пыль. Под ней должны были быть родители и дедушка, сидящие на крыльце дома (настоящего дома) солнечным весенним днем прошлого года.

Что бы это ни было, это точно не фоторамка. Не стекло. И внутри – не их фото.

«Имитация».

Копия.

Размышлять и дальше Олеся больше не могла. Как и Семен, шуршащий простынями в гостиной. Безмолвная ночь накрыла их вместе с всепоглощающей усталостью, распластала по несвежим постелям, склеила веки.

Олесе снился нож. Она заносила и опускала его, заносила и опускала, а податливая плоть расходилась под наточенным лезвием.

Это было не совсем то, чего ожидала Серая Мать.

Болезнь лежала глубже, гораздо глубже. Так глубоко, что не стоило тратить силы на погружение, если был иной путь. Силы еще понадобятся.

В конце концов в Колыбели не останется никаких тайн, как бы глубоко те ни были запрятаны. В Колыбели открывается все.

Темные ночи

1

Толенька лежал в дальней комнате, свернувшись костлявым клубком на продавленной, заваленной тряпьем кровати. Отворачивался к стене, зарывался поглубже, закрывался руками, чтобы не видеть дневного света. Пережидал день, а с наступлением темноты, раздираемый непонятной внутренней дрожью, бесцельно бродил по квартире, не притрагиваясь ни к воде, ни к еде. Он определенно был болен, хоть большую часть времени ничего и не болело. А иногда вдруг начинало болеть, очень сильно, а где – непонятно. Как будто в груди, но не сердце, а что-то гораздо глубже – так глубоко, что становилось невыносимо всему телу.

Толенька не знал, сколько дней провел так, мучимый этой болезнью. Оцепенение и беспокойство сплавились воедино, неотделимые друг от друга. Подсознательно угадывая приближение утра, он снова заползал в свое гнездо после очередных блужданий по комнатам в ночи. Голову наполняли одни и те же мысли.

Почему Серая Мать не приказала Обманщику прекратить, не приказала отпустить его? Не знала? Не видела? Но из Колыбели видно все!

А если бы девушка Олеся не стала спасать его? Если бы она не стала, что тогда?

И Толенька ворочался в гнезде, мучимый страшной, невозможной догадкой, мучимый одиночеством, которое было еще хуже, чем отсутствие соседей. Одиночество в отсутствие Серой Матери. Ведь она так и не появилась, так и не заговорила с ним, не проведала его!

Неужели Серая Мать больше не заботится о нем? Неужели он больше… не нужен?

Ужасная мысль не укладывалась в голове, раскалывала череп, рождая ту самую глубинную боль. Толенька сжимал лысую голову руками, звал Серую Мать, скороговоркой твердил правила (кто слушает спасется кто исполняет предназначение живет правильные мысли ведут к предназначению) – до тех пор, пока страшные мысли не сменялись другими, тоже одинаковыми. Про соседей.

Эти соседи… Никакие они не соседи! Просто пришлецы, как и все остальные. Только Олеся – настоящая. Только она помогла ему сегодня спастись. Больше никто. Только Олеся. Олеся. Олеся…

В этот раз ее имя замыкалось само на себе, заставляя Толеньку повторять его снова и снова, рождая какие-то новые, странные ассоциации.

Олеся, Олеся, Олеся…

Лесное имя.

Лесное – это как?

От слова «лес».

А что это такое – лес?

– Лес, лес, лес…

Толенька перекатывал смутно знакомое слово во рту и видел что-то зеленое. Похожее на деревья. Только вместо веток – зеленое, зеленое, зеленое, и эти деревья качаются на ветру и машут зеленым… машут… маша… А через зеленое высверкивает свет, яркий свет… светит… светик…

Толенька задержал дыхание, шестым чувство угадывая в предутреннем мраке присутствие огромной глыбы, которая нависла над ним и вот-вот расплющит его.

Маша, Светик… Слова из темных времен. Он не должен такого помнить. Он и не хотел помнить. Потому что там, в мутных водах памяти, таилось нечто… острое. Опасное, как откидная бритва или оголенный провод. Одно неосторожное касание – и быть беде.

И теперь это нечто приближалось к поверхности. Восставало из темных времен. Грозило раздавить своим весом. Толенька еще не увидел, еще не вспомнил, но уже предчувствовал это.

– Быть беде, быть беде… – жалобно повторял он, вновь обхватывая ладонями голову в тщетной попытке дозваться Серой Матери. – Быть беде…

Уж лучше бы он оставался один! Лучше бы спрятался, и пусть нюхач сожрал бы их всех! Это все из-за них, из-за них…

Толенька знал, что не всегда жил здесь, что само его жилище когда-то было… вовне. Поэтому он и сумел вспомнить их лица, лица соседей из темных времен, хоть они и изменились. Алла. Виктор. Теперь он вспомнил и имена тоже.

А Маша? Светик? Их помнишь?

Долгий вдох застрял на середине. Серая Мать все-таки заговорила с ним.

Где ты их оставил? Помнишь?

Опасная бритва вынырнула из глубины и со щелчком раскрылась. Острый металл полоснул наотмашь, обнажая дрожащую кровоточащую мякоть – плоть темных времен.

Он вдруг вспомнил. Себя. Их. Увидел их так же ясно, как тогда, в последний раз. Лицо жены. Лицо дочери.

Ослепленный шквалом воспоминаний, Толенька издал протяжный горестный крик и затрясся в гнезде, стиснутыми кулаками ударяя самого себя по бедрам, по животу, по голове.

Хочешь снова забыть? – опять зазвучал голос Серой Матери, и проступившие кровавыми надрезами изможденные лица жены и дочери отодвинулись глубже, расплылись, затянулись.

Хочешь забыть навсегда?

– Хочу! – задыхаясь от стиснувших горло слез, простонал Толенька. – Хочу! Хочу! Хочу забыть!!!

Тогда делай, что должен.

– Буду… буду… буду… – шептал Толенька, уткнувшись лицом в бесформенную, потемневшую от грязи и слез подушку. – Буду… буду…

Когда произносимое слово начало комкаться на онемевших губах, утратив всякий смысл, он замолчал и отважился открыть зажмуренные глаза. В комнате было светло. Начался новый день. Серая Мать вновь ушла, оставив после себя болезненный гул в голове.

Он снова один. И он только что пережил страшное. Что именно, Толенька не помнил, но знал, что ему было плохо. Так плохо, как никогда еще не бывало. Серая Мать предупредила его. Напомнила о темных временах, из которых он когда-то спасся.

И он знает, что должен делать дальше.

Должен. Должен. Должен.

2

Новая жизнь – еще совсем крошечная, но Серая Мать ощущала ее так же отчетливо, как и всех остальных. Нет, даже лучше, чем остальных. Ведь это – ее Дитя, ее продолжение. И теперь оно готовилось пойти в рост.

Серая Мать несколько раз моргнула, возвращаясь в темноту своего убежища, заново привыкая к ней. Здесь, глубоко внизу, можно было находиться очень долго. Она так и делала: сворачивалась эмбрионом в материнском чреве, которого, вероятно, никогда не знала (если говорить о настоящей матери), и отпускала все нити, протянутые к тем, за кем наблюдала до этого.

У всех них было кое-что общее, делающее их похожими друг на друга и не похожими на нее: сон. Они могли отключаться. Могли заснуть и видеть только то, что порождал их собственный разум. Она – нет. Все, что она помнила, было бесконечным бодрствованием, постоянным потоком ощущений, образов, мыслей.

И лишь в месте, откуда видно все, Серая Мать могла попытаться представить, каково это – заснуть. То, что она ощущала здесь, в непосредственной близости от себя, и было ее снами. Точнее – одним долгим повторяющимся сном, почти не изменившимся с тех пор, когда нечто большее, чем она сама, поместило ее в эту Колыбель.

Но время для долгого отдыха пока не пришло.

Распрямляя мосластое тело, кажущееся миниатюрным и хрупким в масштабах всей Колыбели, Серая Мать издавала немой зов, направленный внутрь, еще глубже, чем она сама могла проникнуть.

И получала ответ.

Стены подземной камеры, в которой она находилась, напоминали стенки полых органов: такие же мягкие, складчатые, теплые. Соединенные с чем-то еще. Как любой живой орган, они двигались, плавно сокращались и расслаблялись, выталкивая что-то из скрытого среди складок отверстия. Вскоре в протянутую ладонь Серой Матери опустился плод: округлый, влажный, защищенный плотной оболочкой, но так же, как и Дитя, нуждающийся в среде для роста.

Бережно прижимая его ко впалому животу, Серая Мать поднялась наружу. Замкнутая чернота внутренностей Колыбели сменилась ничем не ограниченной чернотой ночи. И то и другое было ее миром и принадлежало только ей.

3

Тетя Катя снова навестила Ангелину.

Она пришла снаружи. Вошла через балконную дверь и склонилась над ее постелью. А потом Ангелина услышала пение.

Гудящий, вибрирующий инфразвук отзывался в каждой клеточке тела. Это была Колыбельная земных недр; гул кровотока в материнской матке; беззвучный шепот воздуха древних пещер. Песня пробуждала то, чего прежде Ангелина никогда не испытывала и не могла испытать: предвкушение, возбуждение и радость от слияния с кем-то другим.

Продолжая петь, тетя Катя сдвинула повязку на ее руке, коснулась ран. Больно не было. Тетя Катя держала что-то в руках. Что-то круглое, наподобие кокосового ореха.

Когда орех треснул, наружу вытекла тягучая мякоть. Прямо на раны Ангелины. И снова было не больно. Наоборот, хорошо. Влажно. И немного прохладно. Совсем не похоже на то, что она представляла, думая о слиянии с кем-то. Это было что-то другое. Волнующее. Приятное. Настоящая связь, настоящая близость. Не проникновение – симбиоз. Даже больше, чем симбиоз.

Ангелина поняла: тетя Катя передает ей частичку чего-то живого, чтобы ее раны скорее зажили, чтобы она могла выздороветь и снова чувствовать себя хорошо. Чтобы она смогла стать чем-то большим.

Слушая пение, Ангелина улыбалась. Она не помнила, когда последний раз так искренне наслаждалась жизнью.

Стук в дверь вырвал Ангелину из блаженного сна.

Только что она покачивалась на мягких волнах, наблюдая неторопливые переливы каких-то фосфоресцирующих густых жидкостей, и вот теперь перед глазами темнота. Впрочем, через некоторое время она сменилась сгущенной графитной серостью. Окно все же излучало едва ощутимый свет, благодаря которому стали видны очертания комнаты.

Вместе со зрением пришел и зуд. Неутихающий, почти нестерпимый зуд под повязкой. Узкий бинт, перемотанный сверху футболкой того парня, давил и скреб по коже при малейшем движении. Раны пульсировали. В ранах ворочались зуд и боль. В ранах скопилось… нетерпение.

Распластавшись на кровати, Ангелина обдумывала это слово, повторяла про себя, беззвучно двигая губами.

Не-тер-пе-ни-е.

В дверь опять постучали. Из тамбура донесся чей-то голос. Кажется, звали ее.

Вставать с постели не хотелось, но, растревоженная каким-то безымянным внутренним волнением, Ангелина все же зашевелилась.

Грузное тело двигалось с трудом. Подняться удалось только с третьей попытки, перевалившись сначала на бок. Когда Ангелина подогнула разбухшие ноги, раздался треск и несколько пуговиц от халата разлетелись в разные стороны.

Ничего, не спеши, дорогая. Торопиться некуда.

Успокоенная теплым голосом тети Кати, Ангелина начала вставать с кровати. Качнулась вперед раз, другой… Неподъемные бедра словно приросли к постели. Сорочка, плотно обтягивающая тело под халатом, потрескивала швами. Как она могла так располнеть за один день? Может, отеки?

Все хорошо.

Знакомый голос ласкал опустевшую голову изнутри, растворял нахлынувшую тревогу.

Все хорошо, дорогая. Ты растешь, как и любое живое существо. Все хорошо. У тебя все получится.

Ангелина уперлась рукой в изголовье кровати, оттолкнулась. Потом еще раз. Да, все в порядке. Вот она и поднялась.

Еще один громкий стук в дверь. Слишком, слишком громкий.

Пошатнувшись, Ангелина ухватилась за металлический стебелек бра. Светильник протяжно скрипнул, но все-таки выдержал. Окончательно выпрямившись, Ангелина заковыляла в прихожую. Под повязкой снова зудело. Справа сверкнули и пропали в темноте глаза Маси. Ангелина всмотрелась во мрак за открытой дверью санузла, но больше ничего не увидела. Наверное, Мася забилась под ванну. Ангелина хотела позвать ее, но на то, чтобы двигаться, уходило слишком много сил. Говорить на ходу было тяжело.

Ноги переступали целую вечность. Каждый шаг отдавался пудовой тяжестью. Руки, похожие на свиные окорока, елозили по распухшим бокам, больше не способные вытянуться вдоль тела. Зуд в ране усиливался, делаясь почти невыносимым.

– Кто там? – Собственный голос оказался странным, булькающим.

Как будто каша во рту. Ангелина откашлялась (легче не стало) и прильнула к дверному глазку. В темном тамбуре было пусто. Кто бы ни стучал в ее квартиру, он уже ушел.

И хорошо. Возвращайся обратно, дорогая.

И Ангелина потопала обратно в свою единственную комнату, яростно расчесывая повязку. Со всех сторон давила духота, густой воздух клокотал в горле, оседал во рту частичками горячей мокроты пополам с песком. С трудом протиснувшись на лоджию, Ангелина распахнула окно, вдохнула освежающую темноту. Стало немного легче. Про крылатых тварей она больше не вспоминала и, оставив окно открытым, так же, с усилием, пропихнула свое тело обратно в комнату.

Зуд не унимался. Нетерпение нарастало. Теперь толстые пальцы едва доставали до нужного места. Проходя мимо стеллажа, Ангелина задела его боком. На пол со стуком посыпались грошовые сувениры. Следом упала небольшая рамочка с вышивкой. Дальше под ногу подвернулся стул, потом живот задел комод. Дело было не в темноте. Неизменное расположение предметов Ангелина помнила с закрытыми глазами. Изменилась она сама, ее тело.

Ты растешь, дорогая. Как все живые существа, ты растешь и изменяешься, ты становишься чем-то иным, чем-то лучшим.

Голос тети Кати заглушался зудом, распространяющимся во все стороны от раны. А еще было режущее давление, из-за которого снова становилось трудно дышать, трудно двигаться.

Халат Ангелина кое-как стянула сама, а затем вытащила из верхнего ящика комода ножницы. В ее непослушной руке они казались непривычно маленькими. Перехватив ножницы поудобнее, она приступила к делу.

Сначала – все то, что мешает. Сорочка, трусы, гетры. С гетрами пришлось повозиться: они были слишком толстыми, а наклоняться из-за разросшегося живота и боков оказалось почти невозможно. Но она справилась.

Некоторое время Ангелина стояла неподвижно среди раскиданных по полу обрезков одежды, наслаждаясь опьяняющим ощущением свободы. Хрупкий скелет потрескивал под увеличивающейся тяжестью ее обнаженных телес.

Оставалось последнее.

У тебя получится, дорогая. Еще немного.

Неуклюже орудуя ножницами, Ангелина разодрала повязку. Короста запекшейся крови оторвалась вместе с бинтами, и линии порезов поползли дальше, деля плоть на мясистые лепестки, обнажая влажное и сочное.

Ты растешь. Ты изменяешься. Ты снова живешь. Только и всего.

Мучительно хотелось лечь и никогда больше не двигаться. К чему эти бессмысленные перемещения с места на место, если жизнь кипит здесь, в ней самой?

Ангелина попыталась присесть, наклонилась чуть в сторону. Левая нога с хрустом подломилась, и она завалилась на пол. Обломки костей так и не показались наружу, увязнув где-то в пухнущей горе плоти. Они больше не были нужны.

Распластавшись на полу, Ангелина смотрела в потолок. Зуд и боль не мучили ее, но и не исчезли полностью, сигнализируя обо всех новых метаморфозах, происходящих внутри ее аморфного тела.

Ты просто растешь. Потерпи еще немного, дорогая.

Ангелина хотела ответить что-нибудь тете Кате, но рот склеился, и ей не удалось издать ни звука. Тогда она просто закрыла глаза. Где-то рядом страшно завыла Мася.

4

Голос сказал, что она может проснуться, и Лиля открыла глаза.

Она лежала на боку на мягком, почти как пыль, песке. Песок устилал пол подъезда и захлестывал основание крутой лестницы, не ведущей никуда. Лиля сосчитала ступеньки: взгляд гусеницей переползал с одной на другую, пока не наткнулся на препятствие. Четырнадцать. На середине пятнадцатой лестница упиралась в неровный, грубо вытесанный из серого камня потолок.

На самом деле это не был подъезд. И никто не жил в глухой каменной громаде, которая лишь притворялась настоящим домом. Но это не имело значения. Значение имела только жизнь.

Лиля положила руку на выпуклый шар живота. Он ничуть не уменьшился, пока она отдыхала. Скорее наоборот, еще немного подрос. Уплотнился. Потому что в нем зарождалась новая жизнь. Прижимая ладонь к животу, Лиля могла ощущать ее медленное, робкое шевеление. Это двигалась ее деточка.

Как все случилось?

Лиля снова прикрыла глаза, перебирая в памяти обрывки своего путешествия сквозь ночь.

Путь был долгим. Она видела и не видела одновременно. Она чувствовала вес обмякшего тельца в руках, но не уставала. Ее вел Голос, только теперь он был беззвучным. Невидимая нить, протянувшаяся из ее прежней, уже позабытой жизни к…

Она оказалась там внезапно. В Том Месте. Просто вдруг почувствовала, что находится именно там, где должна быть, и сразу поняла, что нужно делать дальше. Перехватив поудобнее свой довесок, она начала карабкаться вверх. Дорога все время сворачивала вбок, поднимаясь и поднимаясь, и, хотя подъем был крутым, а из-под ног то и дело осыпались пласты песка и мелкого камня, Лиля знала, что идет верным путем. Нащупывая в сумраке очередную опору, она продолжала взбираться по спирали, пока и этот путь не окончился.

Колыбель. Так называлось это место. Место, где живет Голос.

Лиля прошла внутрь так далеко, как только смогла. А потом Голос зазвучал совсем рядом. Голос склонился прямо над ней и принял подношение. А что ты можешь предложить новому миру? Он принимает тебя, но что ТЫ можешь дать ему взамен? Как хорошо, что она послушалась! Догадалась. Теперь и этот мир, и Голос полностью принимали ее.

Ты секси.

Голос велел ей лечь на спину. Все тот же мягкий, текучий песок…

Ты само совершенство.

Голос велел открыть рот. Лиля не видела длинных серых пальцев, только чувствовала приятную тяжесть: на груди, на голове.

Ты достойна выносить идеальное Дитя.

Голос обволакивал и пьянил. Склоняющихся к ней блеклых глаз над кластерами ноздрей и вертикальной щели на горле под ними Лиля тоже не видела. Она проваливалась в теплую черноту, и от змеевидного отростка, проникшего сперва в глотку, а потом глубже, осталось лишь слабое першение в горле и неуловимое, смутно-оргастическое воспоминание.

Теперь ты носишь Дитя. Остальное не имеет значения.

Так она стала настоящей матерью.

Голод заставил Лилю отвлечься от попыток вспомнить все. Этот голод рождался глубже желудка, в самом центре раздутого живота, сигнализируя, что пора искать пищу.

Когда Лиля, поддерживая руками живот, вышла наружу, то увидела ночь. Новое, дарованное Голосом зрение было острее и ярче прежнего.

Направляемая обострившимся чутьем, она уверенно зашагала вперед среди пещер в форме домов. Что-то стремительно порскнуло у нее из-под ног, но Лиля даже не оглянулась. Слишком мелкое. Слишком мало мяса. Вскоре ее носа достиг едва уловимый запах. Так могли бы пахнуть пропитанные нафталином чучела животных. Но чучела были мертвы, а этот запах… В остывшем ночном воздухе он казался горячим. Живым.

Повинуясь Голосу, Лиля подобрала с земли заостренный камень и, крадучись, двинулась дальше.

Она обнаружила их в пещере – почти такой же, как оставленная ею, только больше. У них были тощие мосластые ноги, узкие крупы, вытянутые костистые морды с чуткими ушами. Они походили на лысых собак, скрещенных с лошадьми.

Существ было шесть, и они не видели в темноте. Они устроились в дальнем конце пещеры, прижавшись друг к другу, и вслушивались в ночь. Дожидались утра.

Покрепче сжав в кулаке обломок камня, Лиля скользнула внутрь. Пепельный песок бесшумно тек между пальцев, босые ноги ступали медленно и неслышно. Существа всполошились, услыхав предсмертный хрип своего сородича, но было поздно. Обезумевшей фурией Лиля металась среди них, вонзая скользкий от сизой крови камень в шеи и животы.

Режь.

Бей.

Режь.

Бей.

Режь…

Слепо шарахаясь в темноте, натыкаясь на стены и друг на друга, существа слабели от кровопотери, получали новые раны и, наконец, падали на пол. Лиля орудовала камнем, ногтями и зубами, выдирала куски мяса, не обращая внимания, дышит ли еще жертва. Ей нужно было много пищи, ведь у нее внутри росла деточка.

5

Согнутые в локтях руки Хлопочкина были закинуты наверх. Предплечье левой покоилось в углублении между лбом и переносицей, прикрывая глаза. Не так темно, как ночью, но все же лучше, чем бьющий в глаза свет. Можно было бы пойти в спальню, задернуть шторы, в конце концов, накрыться с головой одеялом, но сил на это не было.

Хлопочкин лежал на диване, подняв вытянутые ноги на подлокотник. Сквозь дыру в правом носке высовывался большой палец, хотя Алла заставила его надеть новые носки… вчера? Позавчера? Как и Толенька, он перестал ориентироваться во времени. Все было одно и то же: день сменялся ночью, консервный обед – консервным ужином. Теперь они ели всего два раза в день, вместе с молодыми соседями, у которых вообще не было еды, так что приходилось экономить.

Иногда Хлопочкину вдруг начинало казаться, что соседей на самом деле больше, что вот-вот может прийти кто-то еще и тогда консервов совсем не останется, но никто, к счастью, не приходил. Скорее всего, это просто снилось ему, когда он в очередной раз задремывал на диване. Правда, жена пару раз упоминала какую-то Ангелину, якобы соседку, и это имя казалось Хлопочкину до боли знакомым, но он не мог вспомнить откуда. Наверное, так звали какую-то приятельницу Аллы. Жена в последнее время совсем расклеилась, перестала отличать действительность от своих фантазий. Бродила ночами. Однажды вообще ушла в соседний тамбур и принялась колотить в чью-то дверь. Звала эту Ангелину, точно. Может, она была права, когда начала бояться слабоумия?

Вспомни заразу…

Так и есть: со стороны кухни уже приближался цокот каблуков. Кой черт она их нацепила, в самом деле? Как будто нормальной обуви нет! Грохочет только, на нервы действует… Тут и без того…

– Вить… Витя! – позвала жена, входя в комнату.

Надо было сказать ей про каблуки, но это тоже требовало сил, которых не было. И поэтому Виктор Иванович просто взглянул на жену из-под приподнятой руки.

– Чего?

– Вить, вынеси мусор. Полный мешок накопился уже.

Некоторое время он молча глядел на нее, надеясь, что все это ему снится. Но нет, жена стояла перед ним и говорила всерьез.

– Алла, – наконец вымолвил Хлопочкин, – просто выкини его куда-нибудь сама. Уже без разницы.

Не дожидаясь ее реакции, он отвернулся к спинке дивана и снова накрыл лицо рукой.

– Тебе что, трудно до мусоропровода дойти? – почти выкрикнула ему в спину Алла. – Целыми днями только и делаешь, что лежишь!

Заррраза…

Хлопочкин сжал зубы. Как же ему надоели эти истерики! Не будь он болен, уже давно показал бы этой заразе, где раки зимуют!

– А ты только дурью маешься, – буркнул он в ответ, так и не повернувшись. – Раз не трудно – вот и выкини сама. И хватит кричать, голова уже болит… Нашла тоже мальчика… Принеси-подай…

Короткая перепалка окончательно истощила его. Слава богу, жена оставила его в покое. Лежа неподвижно, Хлопочкин слушал удаляющиеся шаги. Кажется, она вышла из квартиры.

Вернется – опять прицепится. А у тебя сердце.

Так и есть. Как пить дать. А сердце – это не шуточки!

Виктор Иванович собрался с силами, поднялся с дивана, прошаркал в спальню и плотно закрыл за собой дверь. Пожалуй, стоило принять еще одну таблетку.

Выдвинув «лекарственный» ящик комода, Хлопочкин в недоумении уставился на его содержимое. Он боялся остаться без лекарств, но вместо этого постоянно находил все новые и новые упаковки. Названия он не помнил, но знал, что вот эти – точно от сердца. А теперь…

Теперь ящик комода оказался набит доверху. Прямоугольные белые упаковки без всяких опознавательных знаков лежали в нем ровными рядами. Открыв парочку, Хлопочкин обнаружил металлического цвета блистеры с одинаковыми сероватыми таблетками внутри. И снова – ни единой надписи.

– Мистика какая-то… – пробормотал он себе под нос, не вполне понимая, чему именно удивляется. Он ведь знает, что эти таблетки от сердца…

От сердца.

Но разве не должно быть названия, дозы, инструкции? Разве таблетки упаковывают вот так, без всего?

Да.

Хлопочкин не слышал, как вернулась в квартиру жена. Не знал, как долго простоял столбом над открытым ящиком, раздираемый непонятными сомнениями. Ведь все же было ясно! Ведь он же точно знал…

Наконец он все-таки выдавил из блистера таблетку и положил ее в рот. А потом – в качестве компромисса – направился к выходу из квартиры. Для собственного спокойствия он решил проконсультироваться с молодой соседкой. Она ведь медик, должна знать, что к чему.

Далеко идти не пришлось. Едва он шагнул за порог, ему навстречу открылась дверь соседней квартиры, и оттуда почему-то вышла Олеся.

– Олеся, а я как раз вас… – Взгляд Хлопочкина, направленный ей в лицо, наткнулся на жесткую линию вымазанных чем-то сизым губ и, сникнув, скользнул вниз, – У меня тут таблетки…

Рука, сжимающая белую упаковку, остановилась на полпути. Куртка Олеси была измазана тем же. Не просто грязью, а… чем-то жидким. Влажным. Источающим незнакомый слабый запах, от которого у Хлопочкина почему-то подогнулись колени. В руках Олеся держала такую же грязную тарелку с какой-то субстанцией, напоминающей куски сырого мяса. Только вместо крови они истекали тем сизым. Или это и была кровь?

Она по уши в крови.

Соседка глядела на Хлопочкина холодно и безучастно. Так мог бы смотреть, притаившись в своей заводи, огромный сом-людоед, пока что сытый. Пока что.

И она так же легко искупается в твоей.

– Вы умрете здесь.

Виктор Иванович не сразу осознал услышанное. Олеся больше ничего не сказала. Просто вышла из тамбура, унося с собой полную серого мяса тарелку.

Откуда здесь это мясо, если остались одни только консервы, и те – в их с Аллой чхолодильнике?

Чей-то полузнакомый сипловатый голос ожил в памяти: «Я-то? Я То… Анатолий Сергеевич. Сосед». Хлопочкин в ужасе уставился на дверь двадцать четвертой квартиры, откуда только что ушла Олеся. Там жил этот высохший, явно больной человек. И серые пятна на его коже были того же цвета, что и мясо.

«Вы умрете здесь».

Сердце прошил насквозь зазубренный шип боли. Хлопочкин отступил обратно за порог и поспешил запереть дверь. Коробочку с таблетками он выронил, но наклониться и поднять ее не давала боль. Держась обеими руками за грудь, он торопился в спальню, к спасительному ящику комода.

Серые дни

1

Остроугольная тень взмыла вверх, все уменьшаясь на фоне плотного войлочного неба. Впервые увидев этих тварей в окно Ангелининой кухни, Олеся испугалась, но теперь страха не было. В последние дни она не раз видела их снаружи. Успела привыкнуть.

(Всего лишь птицы.)

– Гнездо, гнездо там, – забормотал Толенька, беспокойно ерзая на выходе из служившего им укрытием подъезда (точнее – того, что пыталось сойти за подъезд). – Надо сейчас!

Пригнувшись, он крадучись поспешил к низкому зданию, напоминающему «детский сад», в котором прятались днем нюхачи. Олеся молча последовала за ним, Семен – за ней.

Тело двигалось легко, словно исполняя знакомый танец. Точно отмеренные сила, амплитуда, скорость – мышцы учились очень быстро. Ноги в припорошенных пылью кроссовках ступали тихо, избегая выбоин и клочьев шуршащего сухостоя. Взгляд, привыкший ко всем оттенкам серости, скользил из стороны в сторону, ощупывая уродливое подобие городского двора. Любое движение, любая перемена – ничто не останется незамеченным. Пальцы с темными каемками под отросшими ногтями привычно сжимали рукоять ножа. Олеся была готова пустить его в ход, если потребуется.

(Потребуется).

Долгие, бесконечные четыре дня и четыре ночи. Столько они прожили сами по себе, пока Толенька хоронился в своей квартире, не отвечая ни на стук, ни на зов.

В первый день она звала и стучалась к нему почти так же отчаянно, как накануне. Готова была возненавидеть этого ссохшегося человечка за то, что тот вот так запросто их бросил. На второй день она сделала лишь одну попытку. На третий – немного постояла в тамбуре за компанию с Семеном (тот продолжал надеяться, что Толенька выйдет на стук). А после (и на следующий день тоже) Олеся отправилась наружу одна, оставив Семена сторожить под дверью Толенькиной квартиры, если уж ему так хочется.

(Слабак).

Он действительно оказался слабее, чем она думала. А мир снаружи – гораздо менее страшным, чем ей казалось во время их предыдущих вылазок вдвоем. Здесь можно было выжить, и именно это Олеся собиралась сделать в первую очередь.

(Думай о себе).

Да, именно так.

Впереди обвалившийся угол здания ощерился несколькими выступами. Цепляясь за них, Толенька полез наверх, и Олеся, спрятав нож в карман куртки, из светло-голубой превратившейся в грязно-серую, приготовилась забраться следом.

Неровный узор кирпичной кладки, пустые прямоугольники окон и дверей – все это было лишь мишурой, знакомыми линиями, нанесенными поверх чего-то иного. Колющая пальцы зернистая порода напоминала окаменевший песок, а пористые, как пемза, участки на месте сколов не имели ничего общего с настоящим кирпичом и раствором.

Поднявшись на крышу, Олеся все еще слышала, как пыхтит внизу Семен, снова оказавшийся последним. Влияние этого места? Или обыкновенная слабость? Он был на голову выше нее, он казался таким сильным, а теперь… Неужели она действительно могла хотеть… с ним?

(Ничтожество).

– Иди сюда! – зашипел Толенька, взмахами руки подзывая ее к квадратному возвышению, возле которого опустился на корточки.

Выкинув из головы неприятные, стыдные воспоминания, Олеся подошла к нему.

В неровной полости внутри кирпичного на вид квадрата (в другом мире он мог быть выходом с чердака) на подстилке из высохшей травы и мелких веток покоилось большое черное яйцо, покрытое чем-то вроде морщинистой кожи.

(Другая еда).

Толенька, утром пятого дня сам появившийся на пороге ее квартиры, так и сказал:

– Нужна другая еда. Иначе не проживете.

Он был прав, Олеся сразу поняла это. И то, что она сделала накануне… Это тоже было правильно. Зря она сомневалась. В последние дни Олесе удалось понять очень многое: как лучше двигаться; как дышать и ступать по земле, не издавая звуков; в каких местах могут быть грибы; в какое время следует подходить к колонке, чтобы добыть воду. А Толенька знал о жизни здесь гораздо больше.

Поэтому она пресекла все ненужные расспросы Семена. Когда-то она стеснялась перебить даже свихнувшуюся Аллу Егоровну, несущую чепуху во время совместного чаепития, но то, что происходило теперь, было слишком важно. Жизненно важно.

В последнее время Семен говорил, что она изменилась, но это не так. Она осталась прежней.

(Нет. Стала лучше. Сильнее).

Изменились лишь внешние обстоятельства, а значит, и действовать нужно в соответствии с ними. Жестче. Именно затем, чтобы суметь сохранить себя.

(Правильно, думай о себе).

И это временно. Пока они не найдут решение. А когда найдут, Семен, сдувшийся так быстро, еще будет ей благодарен!

Режущее слух скрежетание обрушилось сверху, наполняя двор вибрирующим эхом. Только что Олеся, сгорбившись, сидела на корточках рядом с Толенькой, а в следующую секунду оба, повинуясь какому-то спинномозговому чутью, порскнули в разные стороны, вжавшись в землю по бокам от укрытия, где было спрятано гнездо. Черные крылья просвистели мимо.

Семен, только-только переваливший через край крыши, наконец разжал пальцы и выпустил фомку, сильно осложнявшую подъем. Он действительно устал. И когда грохот пульса в висках перекрыл острый скрежет, он не сразу сообразил поднять голову. А когда глянул вперед и вверх, навстречу уже несся раскинувший крылья силуэт огромной птицы.

Едва не свалившись с крыши, Семен неловко вильнул в сторону, споткнулся, и пара черных рептильных лап с такими же черными когтями пронеслась в считанных сантиметрах над ним.

(Давай).

Момент был подходящий, и Олеся с силой оттолкнулась ногами от присыпанной пепельным песком поверхности. Каждый стремительный шаг приближал ее к барахтающемуся на краю крыши Семену и черной горбатой твари, которую он пытался отогнать, размахивая над собой фомкой. Рука, пронизанная, как и все тело, кипящим внутренним электричеством, выдернула из кармана нож.

(Сейчас).

Беззвучно оскалившись, Олеся прыгнула вперед. Пальцы левой руки вцепились в край кожаного крыла. Птица-динозавр с неожиданной силой дернулась вбок, волоча девушку за собой. Рука дрогнула, когда край рукава резанули растопыренные когти. В ладонь воткнулась острая перемычка крыла.

(ДЕРЖИ).

Мышцы окаменели от напряжения. И что дальше?

(Ты знаешь, что дальше. Разве у тебя есть выбор?)

Обостренный взгляд сузился, различая детали вплоть до матового узора черных чешуек, а по краям все застилало багровым. Она думала, что сможет отпугнуть эту птицу, ранить ее, но… Выбора не было.

Олеся изо всех сил уперлась пятками, стараясь подтянуть бьющую крыльями тварь поближе к себе.

(Это всего лишь птица).

На правом кулаке, стискивающем нож, проступили желтоватые тяжи сухожилий.

(Тебе нужна пища, чтобы выжить).

На этот раз нож вонзался в плоть труднее, чем тогда в песчаной яме, но Олеся не переставала заносить его и бить, заносить и бить: рывок-удар, вдох-выдох. Она сильнее. Она должна выжить. А это всего лишь птица, всего лишь птица, всего лишь птица…

Беспомощно хлопая крыльями, тварь повалилась на крышу, и, прежде чем ее металлические вопли стихли, Олеся еще несколько раз ударила ножом.

Продолжая сжимать в ладони заляпанный сизой кровью нож (рука больше не дрожала), Олеся взглянула на Семена. Он по-прежнему сидел там, где его настигла тварь. Оброненная фомка лежала рядом. Запавшие и слегка обесцветившиеся глаза смотрели то на мертвую птицу, то на сизые, цвета ядовитых грибов, разводы и пятна, покрывающие правый рукав и всю переднюю часть куртки Олеси.

Только сейчас она сообразила, что заострившийся подбородок и впалые щеки парня видны так хорошо из-за отсутствия щетины. Она и не заметила, когда он побрился. В памяти всплыл образ полоумной Аллы Егоровны, накручивающей кудряшки несмотря на то, что все катится к чертям.

– Иди сюда! Помогай, помогай! – раздался позади зов Толеньки. Олеся не сомневалась, что он обращается к ней. От Семена не было никакого толку.

Толенька застыл на полусогнутых ногах рядом с гнездом, а с другого конца крыши на него шла, опустив голову и растопырив перепончатые крылья, еще одна черная тварь. Эта была больше.

(Справишься?)

Губы Олеси снова растянулись в оскале.

– Сбоку заходи, сбоку! – не глядя, скомандовал Толенька, показывая рукой. Все его внимание было сосредоточено на приближающемся противнике. – Толенька отвлекает, а ты сразу шею режь, сразу!

Олеся скользнула вперед, прячась за укрытием с гнездом.

(Выжить).

Уколы электричества переросли в густые волны жара.

(Выжить).

Толенька, вооруженный палкой с тщательно закрепленным на конце ржавым лезвием, сделал выпад в сторону твари. Поддавшись на провокацию, горбатый птеродактиль бросился к нему.

(Убей всех, кто мешает выжить).

Тело, состоящее, кажется, из одних только мускулов, сделалось почти невесомым. Долгий прыжок напоминал полет. Тварь, уклоняющаяся от копья Толеньки, заметила ее слишком поздно. Приземлившись на утыканный роговыми наростами горб, Олеся схватилась за шею птеродактиля и, выплескивая с криком всю накопившуюся ярость, резанула поперек – настолько сильно, что лезвие утонуло в плоти.

Она прижала к своей груди колючую голову, все еще щелкающую клювом, уперлась кроссовками в распластанные крылья и не сходила с них, пока тварь билась в конвульсиях.

Последние судороги полумертвой птицы отзывались в теле приятной дрожью. Кровь, толчками льющаяся из перерезанной шеи, была самой жизнью, была силой, и сила эта переходила к Олесе. Первобытная эйфория охоты, замешенная на крови жертвы, опьяняла и будоражила. Олеся больше не сомневалась в себе. Не нуждалась ни в ком. Пожалуй, дедушка был прав: она действительно сильная.

Вдруг вспомнив о дедушке, Олеся выпустила из рук обмякшую шею твари. Хищное воодушевление схлынуло, оставив после себя лишь резкий дух крови и чужой агонии. При мысли о том, что все это время она прижимала к себе окровавленный труп, сделалось…

(Это просто труп. Правильно, брось его).

Так она и поступила.

Рука с часами приподнялась и согнулась. Что-то заставило привычку сработать, какая-то быстро мелькнувшая мысль, но Олеся уже не помнила ее. Стерев большим пальцем попавшую на циферблат кровь, она одернула рукав, прикрывая часы, чтобы не мешали.

2

Когда Семен попытался встать, в глазах потемнело. В этой темноте, стреляющей мелкими вспышками, некто невидимый вдруг подхватил его и, укачивая, понес прочь.

– Семен! Семен!

Голос Олеси просочился сквозь убаюкивающую тьму, а следом – ощущение ее рук на плече и острых песчинок, впивающихся в висок и скулу. Последней появилась картинка.

Олеся, вся перемазанная в крови птеродактилей, стояла на коленях рядом с ним, почему-то распластанным по крыше. Рядом виднелись грязные ноги Толеньки. Вот и он тоже присел.

– Поешь, не то совсем слабый станешь! – Над ухом раздался какой-то хруст. – Поешь, поешь!

Олеся помогла ему сесть. Ее руки поддерживали Семена так легко и уверенно, словно это не она только что разделалась с двумя уродскими птицеящерами, пока он (бездействовал) пытался справиться с внезапно накатившей слабостью.

Толенька сунул Семену под нос большое яйцо. Черная кожистая скорлупа на верхушке была вскрыта.

– Ешь, ешь! – снова велел Толенька.

– Оно же сырое…

Слабак.

– Здесь нет ни электричества, ни огня, – произнесла Олеся тем же тоном, каким втолковывала когда-то очевидные вещи жене Хлопочкина. – Мы просто не сможем его приготовить. Но если питаться одними грибами, мы не выживем, понимаешь?

Обхватив ладонями шершавый овал яйца, Семен заглянул внутрь. В отверстии, ощетинившемся обломками скорлупы, что-то склизко поблескивало.

– Закрой глаза и ешь, – приказала Олеся, и он (полез под каблук) подчинился.

Тошнотворная жижа наполнила рот, проскользнула дальше в глотку. Один глоток, второй, третий… Чувствуя, как приступ тошноты сжимает горло, Семен отдал яйцо Олесе и зажал рот рукой.

Размазня.

Мысленно считая до десяти и обратно, он старался не смотреть, как сначала Олеся, а потом Толенька через край скорлупы втягивают в себя вязкую жижу. При этом никто из них, похоже, не испытывал отвращения.

– Надолго хватит, надолго… – забормотал, по обыкновению, Толенька, осматривая туши птеродактилей. – И вам, и Толеньке, всем хватит…

Невольно представив себя поедающим сырое мясо, Семен с трудом подавил еще одну волну омерзения.

Ничтожество.

– Ты как? – Олеся, тоже шагнувшая в сторону мертвых птицеящеров, обернулась к нему.

– Нормально. – Семен выдавил жалкую полуулыбку и поднялся на ноги, стараясь не обращать внимания на темные мушки, закружившиеся перед глазами. На самом деле до нормального самочувствия было еще очень и очень далеко.

Если оно вообще когда-нибудь наступит.

Ощущения в теле напоминали ломку. Он чувствовал себя больным. Он чувствовал себя… одряхлевшим. Как будто был Толенькой, этим мерзким засушенным старикашкой.

Что если он действительно превратится в такую же развалину?

Так и будет.

Ладонь по привычке потянулась к затылку – сгладить, стряхнуть накопившееся напряжение, – но Семен мысленно одернул себя. В последние дни он находил свои волосы повсюду: на подушке, на одежде, на расческе. Провести рукой по голове значило лишиться еще части волос. Причесываться он тоже перестал. И эти пятнышки на теле… Все это от недоедания.

Но хуже всего – горечь, постоянно поднимающаяся изнутри. Как в первые недели в Центре, когда осознание своей уродской сущности уже пришло, а представление о том, что с этим делать, – еще нет. А он-то был уверен, что этот ад никогда больше не повторится.

Дурак.

Убедившись, что твердо стоит на ногах, Семен пошел помогать Олесе и Толеньке. Конкретные действия, имеющие цель и завершение, оставались единственным, что помогало остановить изматывающий внутренний диалог, состоящий из упреков, издевок и тревог о будущем.

Туши птеродактилей скинули вниз. Потом их пришлось нести. Натыкаясь на роговые пластины и пачкаясь в крови большого птицеящера, которого тащили они с Толенькой, Семен оглядывался по сторонам, но взгляд его то и дело возвращался к Олесе. Ухватив меньшего птеродактиля за лапы, она взвалила его себе на спину и теперь, пригнувшись, бойко спешила впереди, как будто делала так каждый день.

Он почти что болен, Хлопочкины выглядят не лучше, а она… Откуда у нее эта сила, эта уверенность? Когда они познакомились, Олеся, раздавленная расставанием с Васьком, почти умоляла его остаться на ночь!

А до этого угрожала своему парню ножом. Она сама так сказала. Что, уже забыл?

Нет, он помнил. Но…

Она только что убила двух живых существ у тебя на глазах.

Да, но это не было убийством. Это была самозащита. Иначе крылатые твари растерзали бы их. Олеся спасла всех.

Она прижимала к себе труп. Она не испугалась крови. Она наслаждалась всем этим.

Семен отмахнулся от дикой мысли. Олеся никогда бы не сделала такого сознательно. Она сама была в шоке от произошедшего.

А еще она порезала ножом подземную тварь, чтобы спасти этого.

Семен искоса глянул на Толеньку, согнувшегося рядом под тяжестью туши.

Он знает это место. А ей нужны его знания. Ей нужен он, а не ты.

Бред.

Не обращая внимания на холодящее затылок навязчивое ощущение чужого присутствия (просто паранойя, не будь таким слабаком!), Семен опустил голову и остаток пути до дома смотрел себе под ноги.

У подножия лестницы остановились передохнуть.

Когда Толенька на некоторое время исчез, лифт снова перестал работать. Спустя сутки створки и кнопка на стене заросли пеленой сухой пыли, как и весь остальной подъезд. Когда они с Олесей поняли, что лестница больше не замкнута на себе, и бегом понеслись вниз, Семен ощутил прилив надежды: а вдруг все позади? Вдруг это выход?

Но выхода не было.

Начиная с третьего этажа перила скособочились и смялись, а вскоре и вовсе оборвались, растопырив в стороны заржавленные, как будто обкусанные кем-то концы. Стершиеся ступени вывели их на первый этаж, напоминающий геометрически выверенную пещеру. Сквозь зияющее отверстие выхода было видно все то же: серость, серость, серость…

Олеся первая взвалила обратно на плечи свою ношу и зашагала вверх. Толенька и Семен последовали ее примеру. Натруженные мышцы ныли. Шарканье шагов по обсыпанным мелким песком ступеням тонуло в густой тишине, время от времени дополняемое чирканьем о бетон распяленных мертвых крыльев.

Они несли трупы невозможных тварей к себе в квартиру. Они собирались съесть эти трупы, как до этого – сырое яйцо птеродактиля. Абсурдность ситуации, похожей на похмельный кошмар, должна была вызывать хоть какую-то реакцию, но Семен покорно волочился вверх по лестнице. Он по-прежнему был нигде. И, кажется, снова становился никем.

3

Алла Егоровна протирала консервный нож и вилки бумажным полотенцем, смоченным водой. По-хорошему надо было помыть их как следует, губкой с жидким средством для посуды, но воды до сих пор не было.

В ближайшее время водоснабжение будет восстановлено. Мы делаем все возможное для скорейшего выполнения ремонтных работ. Просим вас проявить терпение и не выходить из дома до завершения восстановительных мероприятий. Берегите себя и сохраняйте спокойствие!

Слава богу, что хотя бы радио работало. А отсутствие воды можно и пережить. Потерпеть, в самом деле. Главное, что питьевую воду привозят. Молодежь – Олеся с Семеном – спускаются вниз, получают воду и приносят им тоже. Это правильно, надо помогать по-соседски. Тем более что они с Витей делились с ними консервами.

Закончив с посудой, Алла Егоровна скомкала использованные полотенца и распахнула шкафчик под раковиной. Пакет, вложенный в мусорное ведро, был полон таких же бумажных комочков и пустых консервных банок. Пристроив сверху новый мусор, она аккуратно вытащила пакет из ведра, завязала его края и отправилась в гостиную.

Как она и ожидала, муж лежал на диване, растянувшись во весь рост и подсунув под голову декоративную подушку в гобеленовой наволочке с тропическими птицами; вообще-то она должна была украшать кресло. Одна рука мужа была закинута за голову. Другая, согнутая, прикрывала лоб и глаза. Его живот, заметно уменьшившийся, поднимался и опадал в такт дыханию.

Собравшись с духом (в последнее время они с ним не ладили; вынужденная изоляция превратила мужа в настоящего грубияна), Алла Егоровна позвала:

– Вить… Витя!

Виктор Иванович слегка пошевелился и взглянул на нее из-под приподнятой руки.

– Чего?

– Вить, вынеси мусор. Полный мешок накопился уже.

Муж продолжал смотреть на нее, ничего не отвечая и не делая попыток подняться с дивана. От этого пристального и почему-то жалостливого взгляда Алла Егоровна чувствовала себя не в своей тарелке.

– Алла, – наконец устало выдохнул Виктор Иванович, – просто выкини его сама куда-нибудь. Уже без разницы.

Не дожидаясь реакции, он отвернулся к спинке дивана и снова накрыл лицо рукой. Это уже переходило всякие границы!

– Тебе что, трудно до мусоропровода дойти? – почти выкрикнула Алла Егоровна, сверля взглядом спину мужа. – Целыми днями только и делаешь, что лежишь!

– А ты только дурью маешься, – буркнул он в ответ, так и не повернувшись. – Раз не трудно – вот и выкини сама. И хватит кричать, голова уже болит… Нашла тоже мальчика… Принеси-подай…

…будет восстановлено. Просим вас проявить терпение и сохранять спокойствие. Мы здесь, с вами!

Сжимая в руке узел пакета, Алла Егоровна направилась в прихожую. Стихающее ворчание мужа смешивалось с приятным, уверенным голосом диктора из радио, но сейчас она не хотела слышать ни того ни другого.

Под потолком прихожей зажегся едва тлеющий светильник. Остановившись напротив большого зеркала, Алла Егоровна окинула себя злым взглядом. Обнаженные голени потемнели от проступивших узловатых вен. То же самое – на руках, выглядывающих из пышных невесомых рукавов платья. Грудь больше не натягивала легкую ткань. На шее провисли складки. Губная помада на сморщенных по-старчески губах пошла катышками. Тщательно укладываемые каждое утро пепельные кудри отросли, демонстрируя унылую мышиную седину у корней. И еще этот пакет в руке… Как уборщица какая-то!

Все, бабонька, отгуляла свое!

Алла Егоровна вздрогнула, прислушалась.

Не беспокойтесь, помощь придет, – повторял диктор. – Мы с вами. Помощь придет…

Послышится же…

Раздраженно кусая губы, Алла Егоровна отперла дверь. Стоило ей шагнуть в темный тамбур, и злость на мужа поблекла, уступая место тревоге. Может, действительно оставить мусор здесь, а соседи потом вынесут?

Нет уж. Ее губы снова плотно сжались. Так поступают только беспомощные, безнадежно дряхлые старухи, а она-то уж точно не такая! Да, она женщина в возрасте, но явно не старуха. И раз ее муж (кстати, тоже не первой свежести!) не в состоянии донести пакет до мусоропровода, она сделает это сама.

Алла Егоровна снова загорелась решимостью и вышла из тамбура. Этаж был пуст, и она с высоко поднятой головой зашагала вверх по лестнице. Бросив взгляд на ключ, до сих пор торчащий из двери кладовки, фыркнула. Надо быть совсем криворуким, чтобы испортить такой замок!

И все же продолжать злиться она не могла. Вид этого ключа, теперь матового от пыли, растревожил что-то внутри, подтолкнул к какому-то воспоминанию, но о чем именно, понять она не могла. Не получалось снова поймать мысль, не получалось вспомнить. Алла Егоровна была уверена лишь в одном: это что-то страшное.

Серая пустота подъезда больше не казалась безопасной. Желая поскорее закончить дело, Алла Егоровна взялась за ручку на люке мусоропровода и потянула на себя. Потом потянула сильнее. Люк не открывался. Растерявшись, Алла Егоровна наклонилась и заглянула в щель по краю люка, который всегда закрывался неплотно. Только теперь никакой щели не было. Серая от пыли дверца казалась вырезанной прямо поверх квадратного выступа мусоропровода.

От тревожного созерцания люка ее отвлекли шаги в тамбуре. Похоже, у мужа все-таки проснулась совесть, и он отправился за ней. Вот и хорошо! Подхватив пакет, Алла Егоровна поспешила ему навстречу.

4

Добычу отнесли в квартиру Толеньки.

Одна из дверей в темном закутке Г-образно изогнутого коридора вела в санузел. В рифленом плафоне замерцало и, наконец, зажегся свет. Мутный, подводный. Семен так и не привык к нему.

Толенька и Олеся втащили первого птеродактиля внутрь, не дожидаясь, пока светильник перестанет мерцать. Они двигались уверенно, почти синхронно. Хрупкие, но хищные – глубоководные рыбы, привыкшие к призрачному сиянию. И когда Олеся успела сделаться такой?

– Откуда этот свет? – кашлянув, спросил Семен. Хотелось разогнать неприятное наваждение.

– Серая Мать дает свет, она дает, – отозвался Толенька.

– Как она это делает? – поинтересовалась Олеся, помогая Толеньке заталкивать мертвую тушу в грязную, всю в серых потеках ванну.

– Серая Мать много всего делает, очень много. Строит, разрушает, еще строит… Живое, мертвое… Живое труднее всего. Перестраивать легче, строить труднее… Вот так держи, вот так! – с этими словами Толенька оставил Олесю держать расправленное крыло птицеящера, а сам полез под ванну.

Когда он выпрямился, в руках у него были топор и плоский камень. Лезвие, ржавое у рукояти, по краю тускло блестело. Несколько раз прошедшись камнем вдоль острия с одной и с другой стороны, Толенька убрал его обратно за ножку ванны.

Когда топор хрустко вонзился в плечо птеродактиля, Семен отвел взгляд. Он никогда не считал себя брезгливым (и многим не брезговал, вот уж точно), но этот звук… Он означал кровь. Боль. Совсем как в тот раз.

Однажды на вахте, когда Семен только начинал работать, один парень сломал ногу. Полез на спор на поросшую сосняком скалу и сорвался. Семен тогда пробежал три километра до ближайшего поселка, где был фельдшер, только чтобы не слышать его криков. Чтобы вместе с резкими выдохами выхаркать воспоминание об этом звуке (как будто треснула влажная ветка) и острой костяной щепке, торчащей среди развороченных кровоточащих тканей.

Но ты тоже спорил тогда. Подначивал его. А теперь даже не помнишь имени этого парня. Разве хороший человек стал бы так поступать?

Отрубленное крыло шмякнулось на пол. Без каких-либо указаний со стороны Толеньки Олеся растянула второе. Снова хруст.

Семен уставился на черную дыру в полу. Точно такая же, только гораздо больше, съела часть пола в Олесиной ванной два дня назад. Просто возникла за ночь, как будто всегда там и была.

Нет смысла поддерживать то, что не функционирует.

С чего он это взял?

– Вот, – следующим Толенька выудил из-под ванны нож. – Точи.

Ни он, ни Олеся не глядели в сторону Семена. Словно его тут вообще не было.

Он ее учит. Ее, не тебя. Потому что ты…

Зернистый камень шуршал по лезвию, отзываясь мучительным содроганием в зубах: шш-сс, шш-сс, шш-сс.

Шш-ссла… Ш-сслаб… С-слабак…

Когда бормочущие напутствия Толеньки смешались с хрупаньем рассекаемой ножом плоти, Семен почувствовал, как из желудка вверх поднимается проглоченная недавно яичная жижа. Чернота щербатого провала в полу больше не успокаивала; казалось, она тоже вот-вот выплеснется наружу: холодные мертвые губы выхаркнут на давно немытый пол что-то еще более гадкое.

Ты просто слабак. И всегда им был. Чужой город, чужие люди, учеба в университете – ты даже с этим не смог справиться. Подсел на наркоту, чтобы найти себе оправдание. Так поступают только слабаки.

Сжав губы и до боли стиснув челюсти, Семен вывалился в коридор. Запнулся о распластанное на полу тело второй твари, склонился, опираясь о стену. Горячий спазм скрутил желудок, и его вырвало.

– Семен, ты куда? – раздался из ванной запоздалый оклик Олеси.

Он не ответил, только утерся рукавом. Нечего было отвечать. Хотелось только одного: вырваться из этого тесного, уже не человеческого логова. Вдохнуть свежего воздуха. Успокоиться. Унять взбесившееся сердце, не в такт задергавшееся в груди, словно ему в лицо опять нацелены те самые ножницы. Еще немного, и он сможет различить руку, которая их держит…

Это все аномалия.

То, как он чувствует себя, то, что происходит в его голове, – все это воздействие чертовой аномалии! Но этот лысый хрыч снова с ними, он начал отвечать на их вопросы, а значит – они во всем разберутся. Найдут выход. А Олеся… Она ведь медик. Поэтому может спокойно… делать все это. И вообще-то она права: чтобы найти выход, им нужно научиться выживать здесь.

Она сильная, а ты – нет.

Наконец-то покинув двадцать четвертую квартиру, Семен хотел перевести дух, но не успел. Дверь тамбура распахнулась, и в нее просунулась Алла Егоровна. С обильно обсыпанным пудрой и румянами лицом она походила на окровавленного призрака.

– Ой, Семен? – дребезжание нарочито высокого старческого голоса вызвало новый приступ дурноты. – А я думала… – она запнулась, пожевала губами. – Можно попросить вас о помощи? Мне надо бы этот мусор выбросить, а там… Мусоропровод что-то не открывается…

Семен покорно принял пакет из морщинистых рук с облезшим маникюром. Хлопочкины сдали еще сильнее, чем он. И он будет помогать им, потому что…

Нет. Ты не хороший человек. Ты просто хочешь успокоить свою совесть.

Узел пакета, который Семен сжал в ладони, стал влажным.

Хороший человек не стал бы стоять и смотреть, как женщина с ребенком уезжает на лифте в никуда. А где теперь тот мальчик? Ее-то ты видел…

Не дослушав благодарности Аллы Егоровны, Семен выскользнул из тамбура, но на лестнице не стало ни просторнее, ни свежее.

Хороший человек не стал бы желать смерти соседу. Ведь ты хотел оставить его Обманщику, помнишь?

Вырвав из кармана зажигалку, Семен привалился к стене у бывшего лифта и сделал не меньше десятка щелчков. Теперь крышечка открывалась и закрывалась хуже, чем раньше. Издаваемый ею звук потускнел, как и металл корпуса.

Как и ты.

Пакет Аллы Егоровны оттягивал руку. Какого черта она вообще собирает этот долбаный мусор? Почему не вышвырнет консервные банки в окно? Какая здесь разница, где именно они будут валяться?!

Никакой. Она просто чокнутая старая кошелка.

В приступе бессильной злобы – на Аллу Егоровну, на самого себя, на все это безумие, которое вообще не должно существовать, – Семен подскочил к дверям соседнего тамбура, рванул на себя и что было силы зашвырнул пакет внутрь. Ударившись о дверь опустевшей двадцать первой квартиры, тот с грохотом приземлился на пол. Тонкий полиэтилен лопнул, и пустые консервные банки раскатились в разные стороны.

Семен вдруг вспомнил об Ангелине, которая может споткнуться о них в темноте, но тут же одернул себя. Во-первых, они так ни разу ее и не видели. Стучали, но к двери она больше не подходила. Она либо тоже ушла наружу, либо заперлась у себя в квартире и…

Да, именно так.

Перед глазами до сих пор стояло подозрительно искривленное лицо Ангелины в тот момент, когда он предложил принести ей воды.

Жирная сука.

– Жирная сука! – процедил сквозь зубы Семен и захлопнул дверь в тамбур.

Пусть пока что он слишком слаб, чтобы выпотрошить птеродактиля (и чтобы защитить самого себя), в итоге он все равно справится. Они с Олесей справятся. Психи должны держаться вместе, верно?

А как насчет того, с чем вы уже не справились вместе? С чем ТЫ не справился?

Забыв о выпадающих волосах, Семен провел по голове обеими руками.

Думаешь, после этого она будет относиться к тебе как раньше?

Нет… Конечно же нет… Только не после того, как он испортил единственное, что могло их здесь утешить…

5

Желваки на высохшем лице ходили туда-сюда, двигая челюсть. Потемневшие, но крепкие зубы привычно пережевывали сырое мясо. Олесины зубы тоже справлялись. Они с Толенькой сидели на полу в его пустой кухне, скрестив ноги по-турецки. Единственная мебель – тумба с мойкой и ряд покосившихся шкафчиков вдоль стены – была укутана толстым слоем песчанистой пыли, напоминающей сугробы. Такая же серая взвесь копилась по углам. На веревках, натянутых над их головами, висели только что нарезанные полосы мяса. Толенька сказал, что они завялятся.

Скользкие волокна мяса сминались, сочились кровью, и только потом начинали поддаваться, рассекались зубами. Вкус… Олеся не смогла бы описать его. Он не был ни противным, ни приятным. Не был похож ни на что. Но она уже знала его.

Это произошло вчера, когда Олеся снова бродила снаружи одна. Она выходила с утра, нашла немного грибов, вернулась, а потом ушла снова. Тянуло наружу. Хотелось двигаться. Хотелось слушать тишину. Хотелось… не видеть Семена. Особенно после того, что между ними было.

Ноги уже научились ступать тихо. Как Толенькины. Как лапы бледного нюхача, выползшего из лифта. Что-то словно подсказывало, как ставить их, как переносить вес. Не голос, нет.

(Чутье).

Чутье.

Тогда-то Олеся и заметила в очередной раз их. Пискунов – кажется, так их называл Толенька.

(Давай!)

Ноги согнулись и спружинили в мгновение ока. Разум не поспевал за телом, вдруг метнувшимся вбок. Секунду спустя Олеся распласталась по земле. Прижатая к груди рука что-то сжимала.

(Поймала).

Аккуратно перекатившись на бок, Олеся вытянула руку. Маленькое голое тельце с желтоватой кожей сотрясала дрожь. Тонкие ноги скрючились под неестественным углом. Одна крохотная ступня была заломлена назад.

Кровь прилила к голове, и в горле встал ком. Олеся не могла отвести взгляд от блестящих, наполненных слезами темных глаз пискуна.

«Я сломала ему ноги…»

(Ты поймала его).

Существо действительно запищало: жалобно, отрывисто, как попавшийся в мышеловку грызун. Как мышь, которой одним ударом перебило позвоночник.

(Добей!)

Олеся зажмурилась, и ее ресницы тоже увлажнились. Рука на ощупь нашла маленькую голову и резко крутанула. Олеся скорее ощутила, чем услышала хруст мелких позвонков.

Пискун больше не дрожал, но она так и не выпустила его тельце из рук. «Вкусные, но так просто не поймать», – говорил Толенька.

«Вкусные».

(Вкусные).

(ВКУСНЫЕ)

После двух укусов Олеся отшвырнула трупик в одну сторону, а сама бросилась в другую. Она пришла в себя только у колонки, когда ледяная вода, льющаяся ей на лицо и в рот, смыла следы сизой крови, смыла этот незнакомый (не противный и не приятный) вкус с языка.

Сейчас бежать к колонке не хотелось.

Ели из большой тарелки с отломанным краем. Другая, поменьше, стояла рядом – для Семена. Вязкую тишину нарушало только чавканье. Толенька смотрел в тарелку, а Олеся – на него. Кажется, она впервые по-настоящему рассмотрела его лишь сейчас. Заметила, что он почти с нее ростом. А если бы распрямились его согнутые колесом спина и плечи – то и повыше оказался бы. Перемалывая зубами очередной сочащийся кровью комок, она разглядывала его заношенную, посеревшую от грязи и пыли одежду, в которой с трудом узнавались джинсы и свитер. Это была уже не вполне одежда, скорее – звериная шкура, чешуя, сползающая местами змеиная кожа, из-под которой проглядывало что-то иное – совсем не то тело, на которое эти вещи когда-то надевались.

А ведь он был человеком. Таким же, как она. И он выжил. Семен мог считать его уродливым, чокнутым или каким угодно еще, но при этом Толенька был сильным. Ловким. Крепким. Ведь он не сдался.

(Вот именно).

Не то что Хлопочкины. Или Ангелина. Иногда Олесе казалось, что та вообще покончила с собой. А может, медленно умирала сейчас от сепсиса из-за полученных ран.

(Ее бы не ранили, не будь она неповоротливой жирной сукой).

Вот именно.

А Хлопочкины… Они просто старики, в этом все дело.

(Они свихнулись).

И да, от происходящего у них помутился рассудок. Они по-прежнему пытались жить, подкармливали их с Семеном консервами, но при этом уже перестали быть собой. Оба. Не смогли противостоять Серой Матери (кем бы она ни была), лезущей к ним в мозги. Алла Егоровна слышала какое-то радио, носила неудобные туфли на каблуке и праздничные платья, а Виктор Иванович просто раскис до предела, вбил себе в голову, что болен чем-то, и постоянно глотал какие-то таблетки. Может, он и правда болен, но, когда пару дней назад Олеся попыталась расспросить его об этом, он ушел от разговора. Ответил, мол, ничего, пройдет, и снова разлегся на диване. Сказал, что хочет вздремнуть.

Разве тебе не жаль их?

Слишком громкая, слишком чужая мысль. Олеся научилась отличать их. Ее собственные мысли с недавнего времени стали тихими, почти что бессловесными, иногда – просто ощущениями, животными желаниями: есть, спать, испражниться, идти, бежать, замереть. Если мысль звучала громко и отчетливо, значит, ее транслировала Серая Мать. Хотела затуманить Олесин разум, заставить ее что-то делать. От таких мыслей следовало избавляться. Девушка уже придумала как: несколько раз с размаху быстро проводила ладонями по голове, как будто стряхивала что-то с волос. Сейчас она поступила точно так же.

Толенька не обратил внимания на это движение. Он сам иногда вдруг без всякой причины стискивал голову ладонями. Наверное, это был его способ сопротивляться вмешательству извне. Олеся не спрашивала. Раньше у нее была куча вопросов, от них распирало голову, а потом это прошло. За время отсутствия Толеньки она постепенно поняла, что все просто: главное – научиться выживать и не дать Серой Матери поработить себя. Накопить силы. А потом… Пока что никакого «потом» не было. Только «сейчас». И оно было важнее всего.

– Пойду, – сказала Олеся, когда тарелка опустела.

– Скажи ему, пусть ест, – отозвался Толенька. – Пусть ест, а то не спасется.

Взяв с пола тарелку для Семена, Олеся вышла в тамбур.

Навстречу ей из своей квартиры выглянул Хлопочкин. В руке он сжимал какую-то белую коробочку, вроде упаковки от таблеток.

Он хотел что-то спросить у Олеси, но вместо этого только мямлил. И выглядел жалко: растянутые спортивки пузырились на коленях, майка пестрела жирными пятнами от консервов, одрябшая кожа висела складками, а клочья седых волос липли к вспотевшей лысине.

И все же настоящей жалости Олеся не ощутила, скорее – раздражение и легкое омерзение. Виктор Иванович не просто сник. Он…

(…опустился. Отработанный материал).

Усталость, все это время не дававшая о себе знать, наконец-то догнала Олесю. Хотелось вернуться в свою спальню, в свое гнездо, как следует отдохнуть. И было все равно, что там нужно от нее соседу. Это не имело никакого значения.

(Ему все равно не помочь. Береги силы).

Последний раз окинув помятого Хлопочкина взглядом, она, прежде чем уйти, произнесла вслух то, что и так было ясно:

– Вы умрете здесь.

6

«Серая Мать много всего делает, очень много. Строит, разрушает, еще строит». Кажется, как говорил Толенька.

Ладонь в присохших потеках обтертой не до конца крови скользнула по гладкому кафелю (по тому, что действительно было очень похоже на кафель), затем прошуршала по серой поверхности неизвестного камня, в который он постепенно превращался. Камень покато уходил вниз, а потом обрывался. Дальше – только темнота.

Подтянув колени к подбородку, Олеся сидела на краю провала, съевшего добрую треть ванной комнаты, и глядела в эту темноту.

Что там?

(Ничего. Просто пустота. Пустоту не нужно поддерживать, за ней не нужно постоянно присматривать).

Зачем тогда оставлять ванну? И окаменевшие трубы, неровно срезанные внизу все той же пустотой? Зачем вообще нужно было копировать все это?

Олеся еще раз провела рукой по полу. Постучала согнутыми костяшками по краю раковины.

Копии. Почти все здесь – копии. Теперь она могла отличать их от настоящих вещей.

Настоящие вещи… Именно их и собирал Толенька. И снова – зачем? Оружие, инструменты – это она понимала. Но туфли на шпильках? Детские игрушки? Сувениры?

А еще – сдохшие гаджеты.

Легко поднявшись с места, Олеся невесомой тенью выплыла в коридор и нырнула к себе в спальню. Вытащила из-под кровати ноутбук, взяла с прикроватной тумбочки смартфон. Немного подумав, прихватила электронные часы и фен. Остальное было копиями. Правда, оставалась еще техника на кухне… И она работала в то первое утро. Пусть недолго, но работала.

И в трубах была вода.

Ловушка. Чтобы они не запаниковали раньше времени. Чтобы отвлечь их от…

(У тебя есть дело).

Растерянная Олеся уставилась на вещи, которые держала в руках.

(Все в порядке. Просто устала).

На обратном пути она задержалась у входа в гостиную. Прислушалась к дыханию Семена, заснувшего на диване. Сухое напряжение мышц, поднимающих ребра, шелковистое трение плевры (серой; наверняка она уже серая), ток воздуха в темных лабиринтах бронхиального дерева – она не просто слышала, она ощущала все это. Как рыба, улавливающая окружающие вибрации рецепторами боковой линии.

(Он изменяется).

Верно. Как и Толенька когда-то. И она сама.

Да, надо признать, что она все-таки изменилась. Но не так, как кажется Семену. Она не увядает, как Хлопочкины (и как он). Она приспосабливается. Как Толенька. Потому что только так можно выжить. Может, и Семен все-таки сумеет приспособиться.

Вернувшись в ванную, Олеся опять уселась возле черного провала. Сложила вещи рядом с собой. Втянула носом воздух.

Нет, здесь она почти ничего не чувствовала. Их вынужденное отхожее место практически не имело запахов. Впрочем, как и все остальное. Пахли разве что Хлопочкины, их жилище, и то совсем слабо. Даже нюхачи, пробиравшиеся в подъезд еще пару ночей после ухода Толеньки, с тех пор, кажется, не возвращались. Отныне все они и всё, что их окружало – не важно, копии или нет, – стало частью одного бесконечного здесь.

Она приспособилась. Она могла выжить. Но уж точно не ради коллекционирования бесполезного хлама.

Олеся взяла смартфон. Экран перечеркивала сеть косых трещин. Три дня назад она сама ударила им о стену – ту самую, возле которой начинали ходить часы. Это был еще один эксперимент. Еще один момент лихорадочного умопомрачения. И она оказалась права: прижатый к стене, смартфон включился. Экран судорожно мерцал, искажая изображение, но после пары секунд хриплого шороха из динамика он погас и больше уже не включался.

Вытянув руку над зияющей в полу бездной, Олеся разжала пальцы. Следом за смартфоном в черноту канули ноутбук, фен и часы. Здесь все это было не нужно.

– Олесь…

Тихий голос Семена вырвал ее из гипнотического забытья. После долгого затишья в груди вдруг разлился тревожный холодок.

Сколько она так просидела? Что делала? О чем думала?

Мышцы шеи ожили, повернули голову в сторону двери. Зрачки сузились, когда взгляд наконец оторвался от черной глубины провала. Вялый свет за спиной Семена был слишком желтым. Без бледных металлических ноток, какие появляются только от естественного (теперь естественного) дневного света. Значит, снаружи ночь.

– Ты давно пришла? – спросил Семен, беспокойно заглядывая ей в глаза.

Олеся встала, одним движением распрямив затекшее тело. Ни легкого головокружения, ни черных точек перед глазами. Гипотония, преследовавшая ее с подросткового возраста, больше не давала о себе знать.

(Ты очень сильная).

– Нет, недавно, – ответила она, разглядывая Семена. Он казался ниже, чем обычно. Горбился. А еще лысел. Когда это началось? Раньше она почему-то не обращала внимания.

– Что вы сделали с… с трупами? – Семен отвел глаза в сторону.

(А он слабый).

– С добычей? Разделали. Мясо развесили, оно завялится. Немного сразу съели. Я тебе тоже принесла. На кухне оставила. Ты спал.

Семен отвернулся, но Олеся успела заметить, как сжались его губы.

(Посмотрите, какой неженка!)

– Послушай, – чувствуя бурлящее под диафрагмой раздражение, Олеся схватила его за плечо и заставила повернуться обратно, – хватит. Это просто животные. Дичь. Добыча. Здесь нет и не будет другой еды. Ты либо будешь есть, либо умрешь. Другого выбора нет.

– Я буду есть, – чуть погодя ответил Семен, – только позже. Сейчас неважно себя чувствую. Что-то с желудком…

– Тогда отдыхай. Пей побольше воды. Завтра снова поохотимся.

Олеся проскользнула мимо парня в прихожую. Что еще она могла сделать для него, кроме как дать совет? Обнять? Погладить по голове? Ну уж нет. Она ему не мамочка.

(А на что-то большее он все равно не способен).

Разглаживая руками свою куртку, висящую на плечиках на дверце шкафа, она снова ощутила внутри неприятную текучую прохладу. Непонятное, невыразимое сопротивление чему-то.

Не слишком ли она жестока с ним? Все-таки Семен – единственный адекватный (адекватный ли?) человек рядом с ней, кроме Толеньки. А то, что она сделала той ночью…

(Ты думала о себе. О своих желаниях. Это правильно).

И все-таки…

Темные чешуйки засохшей крови плохо отслаивались от ткани, забивались под ногти. Разодранный когтями птицы-динозавра рукав раззявил кривой рот, полный ошметков подкладки.

И все-таки сейчас она не понимала – как? Как это желание вообще могло возникнуть, учитывая обстоятельства? Тем более что ни до, ни после той ночи они…

– У тебя есть другая куртка?

Внезапный вопрос Семена все разрушил. Кажется, она только-только ухватила что-то важное, какую-то нить, способную привести к ответу, и если бы не он…

(Торчок гнилой. Вечно он все портит).

Загустевшая под диафрагмой жижа вновь забурлила. Холодное беспокойство растаяло без следа, сменяясь густым жаром.

– Эта самая удобная, – процедила сквозь зубы Олеся.

Еще один тупой вопрос, и она точно сорвется. Неужели так трудно оставить человека в покое?

– Так ее все равно не отчистить, – продолжал Семен. – Если б можно было постирать…

– Постирать? – Олеся рывком обернулась к нему, и гневный жар перекинулся на руки, заставляя кулаки сжиматься. – Может, еще с кондиционером прополоскать? А потом утюгом отпарить?! – она шагнула к Семену, и тот по инерции отступил в коридор. – Ты совсем дурак? Ты вообще понимаешь, где мы находимся, или у тебя мозги уже закипели?!

– Олесь, это не ты сейчас говоришь…

– Это говорю я, понятно тебе?! – сильным тычком в грудь она отпихнула его ко входу в гостиную. – Я – это я, и никто больше не копается в моей голове! Потому что я сильнее, чем эта серая хрень или кто там она! И я хочу, чтобы ты утер сопли и взял себя в руки! Я смогу помочь тебе, только если ты будешь вести себя нормально, если станешь прежним! И я не об этом говорю, – Олеся вдруг протянула руку и выдернула клок тусклых волос из головы запоздало отшатнувшегося Семена, – а о том, что у тебя внутри. Должен же у тебя быть хоть какой-то внутренний стержень, какая-то способность постоять за себя!

(Нет у него никакого стержня. Он же наркоман).

Шумно дыша, Олеся стряхнула с ладони выдранные волосы. Семен молча опустил глаза. То ли опять не хотел встречаться с ней взглядом, то ли смотрел на сухие пряди, рассыпавшиеся по полу у него под ногами.

(Он тебе не ответит. Кишка тонка).

Жар, пульсирующий в каждой мышце, пошел на убыль, так и не найдя выхода.

– Завтра разберемся, – буркнула Олеся. – Сейчас надо спать.

Не глядя больше на Семена, с жалкой покорностью сносившего все оскорбления, она ушла в спальню. Захлопнутая дверь отсекла жидкое сияние из коридора. Вскоре во тьме проступили очертания предметов. Ночной мрак за окном вовсе не был абсолютным, как ей казалось раньше.

Олеся села на промявшуюся кровать, машинально поправила подушку. Покрутила между пальцами уголок наволочки. Такая искусная копия… Стала ли она чуть более настоящей, впитав все пролитые ночами слезы? Если бы Толенька знал обо всех этих слезах внутри, захотел бы он забрать эту подушку в комнату с вещами?

(Дурацкие мысли. Неправильные. Только правильные мысли…)

…ведут к предназначению. А ее предназначение – быть сильной. И выбраться отсюда. Поэтому Олеся больше не собиралась плакать. Даже когда на душе погано, как сейчас. Если они хотят выжить, надо научиться не обращать внимания на всякую ерунду и двигаться дальше.

Что, тоже раскисла?

Олеся выдохнула сквозь сжатые зубы и несколько раз ударила себя вскользь по голове, прогоняя из нее мерзкий голос. Прислушалась, чтобы убедиться, что все прошло. Так и было. Наконец забравшись в измятую постель, она привычно опустила руки поверх одеяла. По левому запястью скользнул металлический браслет часов. Настоящих.

(Еще одна бесполезная ерунда).

Расстегнув маленький замочек, Олеся сняла часы. Даже зажмурившись, она видела их перед собой во всех подробностях, помнила на ощупь.

(Ради чего их беречь? Все равно не ходят).

Ради памяти.

(Памяти о чем? О дедушке? Враче, который не соизволил позаботиться о собственном здоровье? О том, кто бросил тебя именно тогда, когда больше всего был нужен? О доме, где тебя с детства приучали быть слабой и угождать другим?)

Раньше Олесе в голову не приходило ничего подобного. А ведь если подумать…

(Хочешь носить с собой воспоминания о затянувшемся тепличном детстве, когда все решения за тебя принимали другие? Кстати, отправиться в психушку – это разве было твое решение? И капризам своего парня-наркомана ты тоже потакала осознанно и с удовольствием? Такая память тебе нужна?)

Ну уж нет. Нет!

Нагревшийся металл браслета и корпуса часов почти обжигал ладонь. Ноутбук, смартфон – она уже вышвырнула прочь гораздо более дорогие вещи. Так зачем цепляться за еще одну, не имеющую никакой практической ценности? Зачем цепляться за то, что вызывает только грусть и боль? Здесь и без этого достаточно серости!

Приподнявшись на локте, Олеся точным броском зашвырнула часы за шкаф, который из-за плинтуса невозможно было придвинуть вплотную к стене. Внутри у нее тлел смешанный с какой-то детской обидой гнев. Снова хотелось заплакать, но она уже пообещала себе, что не станет. Хватит этого малодушия!

(Это правильно. Ты сильная).

Крепко зажмурившись, чтобы прогнать подступающие слезы, Олеся легла обратно и свернулась эмбрионом в гнезде из одеяла и двух покрывал.

Сны приходили каждую ночь. Про битву с подземной тварью, про черных крылатых мумий, только издалека похожих на птиц, про слепого нюхача и человекообразных крыс. Олеся ползла, бежала, нападала, кромсала ножом и снова бежала. И снова, и снова. Но в итоге всегда оказывалась в одном и том же месте, где вместо песка под ногами был снег. Целое море белого-белого снега. И машина: «буханка» болотно-зеленого цвета.

Только эту «буханку» Олеся и видела ясно. Остальное тонуло в снежном вихре, мельтешащем по бокам поля зрения. Так что единственное, что ей оставалось, – направиться к машине.

Боковая дверь была открыта, внутри царила темнота. Идти дальше не хотелось, но теперь Олесю влекла вперед какая-то непреодолимая сила. Неважно, двигала она ногами или нет, – темное нутро машины становилось все ближе. И наконец наступал момент, когда она приближалась вплотную. Когда уже не могла не заглянуть внутрь.

И тогда все остальное пропадало, потому что внутри «буханки» была знакомая чернота. Она мгновенно окружала Олесю, и последнее, что та чувствовала, – напряжение скручиваемых судорогами конечностей. Приступ повторялся.

Просыпаясь от сотрясающей тело дрожи, Олеся хватала ртом воздух и никак не могла надышаться. Шею и спину покрывала холодная испарина.

– Это не по-настоящему… – шептала самой себе Олеся между вдохами и выдохами. – Это не припадок, просто сон… Просто сон…

После, восстановив дыхание, она переворачивалась на другой бок. И, чтобы разогнать остатки кошмара, так же шепотом, убаюкивала себя невесть откуда взявшимися фразами:

– Тот, кто слушает, – спасется… Тот, кто исполняет предназначение, – живет… Только правильные мысли ведут к предназначению…

7

Семен лежал, уткнувшись лбом в мягкую спинку дивана, и старался не двигаться, но сна все не было. Ночь, сожравшая молочную серость дня, казалась нескончаемой.

Что у тебя внутри?

Внутренний стержень?

Способность постоять за себя?

Но разве у него ничего этого нет? Он ведь помогал,

(игнорировал)

спасал,

(предлагал бросить)

поддерживал,

(разочаровывал)…

Случиться может всякое, но внутри он по-прежнему…

Нет.

Ты не хороший человек.

Ты просто гнилой торчок.

Слабак.

Размазня.

И к тому же импотент.

Ты действительно думаешь, что после этого она будет нормально относиться к тебе? Для нее ты просто обуза…

– Заткнись, заткнись, заткнись… – беззвучно забормотал Семен, прижав руки к лицу.

Непрекращающийся внутренний диалог изматывал его. Он ненавидел себя за эту слабость, за жалкие попытки оправдаться неизвестно перед кем, но остановиться не получалось: голова была взбесившимся телевизором, транслирующим звуки и образы по собственной воле.

Снова и снова на экране прокручивались воспоминания о той ночи.

Это была третья ночь после того, как от них сбежал Толенька. Все, что можно было сделать, они сделали. По крайней мере, так казалось. Дежурили под Толенькиной дверью, бесконечно размышляли и спорили, пытались привести в чувство Хлопочкиных и достучаться до Ангелины, проводили эксперименты с той стеной – аномалией в аномалии… Все без толку.

Они сидели на полу, привалившись спинами к этому самому дивану и касаясь друг друга плечами. Последняя сигарета была выкурена до фильтра еще позавчера, но Семен больше не раздражался. А Олеся больше не плакала. У них не было ни настоящего, ни будущего.

– Что если больше ничего не будет? – вдруг тихо произнесла Олеся, словно вторя его мыслям. – Только это место. Только мы. И можно либо пытаться выжить, либо…

Она замолчала.

Семен не знал, что ответить. Голос Олеси казался незнакомым. Может, виной тому была глухая чернота ночи, в которой он не мог различить даже силуэта девушки. Просто знал, что она здесь, рядом, ощущал давление ее плеча.

– Оказывается, до этого я так мало жила… – снова заговорила Олеся. – Волновалась из-за ерунды, боялась делать то, что хотелось, пыталась всем понравиться… И какой в этом смысл? Здесь все это неважно. Да и там тоже. И если мы больше никогда не вернемся обратно, получается, я так и не смогу пожить по-настоящему.

Повисшую паузу заполнял звук их дыхания. Они были одни в черноте, никто не мог ни увидеть, ни услышать их, но Семен продолжал молчать. То, о чем говорила Олеся, было важно. Он и сам испытывал такие же чувства. А еще знал, к чему могут привести такие разговоры. Ты либо пытаешься начать заново, либо…

– Я так не хочу. Пусть ничего другого никогда больше не будет, я хочу успеть пожить по-настоящему хотя бы здесь! – Олеся прижалась к нему теснее и зашептала почти что в самое ухо: – Свободно, без дурацких правил, без всего этого. Делать, что хочу. Прямо сейчас. И не важно, будет ли что-то потом.

Семен почувствовал дыхание Олеси на своей щеке, потом – прикосновение ее губ. Медленно, будто во сне, он повернулся к ней и ответил на поцелуй. Их руки заскользили по телам друг друга, лаская и освобождая от одежды: Олесины – с плавной уверенностью, как рыбы, безошибочно находящие путь во мраке благодаря ни на что не похожим органам чувств, а руки Семена – почти боязливо. Он ощущал себя слепцом, попавшим в незнакомую комнату.

Но, пусть во тьме Семен и не видел Олесю, куда важнее было то, что на этот раз он не видел и Ленку. Вместо ее холодных, перепачканных рвотой губ он чувствовал живые и горячие, Олесины. Неужели нужно было оказаться в кошмаре наяву, чтобы избавиться от призрака умершей девушки? Неужели именно здесь он все-таки сможет…

– Ты не хочешь меня? – спросила Олеся, убирая руку с его вялого члена, так и не отреагировавшего на ласки.

– Нет, я… – нервный румянец кипятком ошпарил щеки. – Я хочу тебя. Ты… На самом деле ты особенная… Просто… У меня давно никого не было, и… И я не ожидал, что вот так…

Подходящие слова закончились. Хотя подходящими они как раз таки не были – такую жалкую чушь мог нести только законченный неудачник! Повисшая тишина казалась бесконечной. Щеки продолжали гореть, и теперь Семен был даже рад окутывающей их темноте: по крайней мере, Олеся не видит его лица. Да и всего остального тоже.

– Наверное, здесь не самое лучшее место для этого, – наконец пробормотала Олеся. – А может, и не лучшее время. Ты устал, я тоже. Мы плохо питаемся, плохо спим. Вечно боимся того, что может пролезть в наши головы. Надо отдохнуть.

Собрав свою одежду (как вообще разглядела ее в этой темноте?), Олеся ушла к себе в спальню. Ее тихие шаги оборвал щелчок дверной ручки. Семен остался один, голый и никчемный, придавленный к полу липкой тяжестью стыда.

Да, это и есть импотенция. А ты думал, наркота разрушает только мозг?

…Слух, обострившийся в безжизненной тишине ночи, уловил какой-то шорох. Проклятый телевизор в голове наконец-то погас, и Семен вернулся к действительности, прислушался и понял, что звук доносится из подъезда. Семен знал, что входная дверь заперта (он сам проверил, прежде чем заглянул в ванную, где сидела Олеся), но все же поднялся с дивана. Любое действие было лучше, чем очередное погружение в воспоминания и самоуничижение.

Подражая движениям Толеньки и Олеси, ступавшим абсолютно бесшумно, Семен на ощупь прокрался в прихожую, нашарил прикрытое круглой заслонкой отверстие глазка и заглянул в него. Умирающая лампочка в подъезде все еще горела, и в ее свете он смог различить непропорциональную бледную фигуру, скребущую по полу перед собой. Тот монстр, слепой и глухой. Нюхач.

Семен уже наблюдал за ним прошлой и позапрошлой бессонной ночью, прижимаясь к двери и чуть дыша. Нюхач продолжал приходить. Помнил, что здесь есть добыча? Или по-прежнему чуял их? Сам Семен почти перестал ощущать запахи. Разве что от консервов Хлопочкиных…

Не успел он подумать об этом, как бледная тварь по ту сторону двери скрылась из вида. Похоже, она направилась к тамбуру, куда Семен днем выкинул мусорный мешок Аллы Егоровны. Вскоре раздался скрип двери, а затем шуршание пакета и перестук пустых консервных банок. Тайна разгадана, больше тут делать нечего.

Вяло удивляясь собственной апатии (еще вечером он с содроганием думал о слепых монстрах – потому и проверял, заперта ли входная дверь), Семен включил свет в ванной и подошел к зеркалу.

Плешивое темя. Запавшие щеки, с которых он вчера вечером попросту соскреб ногтями щетину. Из зеркала на него глядели чьи-то чужие глаза: выцветшие, с желтоватыми белками и радужками цвета застиранных тряпок. Накануне вечером Олеся в упор глядела в эти бесцветные глаза, а он – в ее болотно-зеленые, ничуть не изменившиеся. Семен помнил, как они гневно сверкали, отражая оскудевший свет ламп.

Что если она специально оставляет свет, чтобы и он, и Олеся могли видеть, во что он превращается?

В развалину.

Она – в смысле… эта аномалия. Эта сила, которая держит их здесь. Серая Мать, как ее называет Толенька. Как будто это может быть живое существо!

Стянув пожелтевшую на шее и под мышками футболку (и потеряв при этом еще часть волос), Семен оглядел свой торс. То, что казалось сначала странной сыпью, а потом группами неестественно серых пигментных пятен, теперь расползлось еще шире, превратившись в пятна наподобие тех, какие бывают у животных. Тело и раньше много раз подводило его, но причиной всех ломок, похмелий и неуклюжих пьяных драк был, в конечном итоге, он сам. Теперь же…

Продолжая разглядывать себя в зеркале, Семен вытащил из кармана зажигалку отца – скорее по привычке, чем по необходимости. Ни тревожного зуда, ни какого-то еще острого беспокойства он не ощущал, да и сигареты давно уже кончились. А если бы они и были – курить больше не хотелось. Все потускнело, совсем как этот свет в лампах, в том числе и прежние желания.

Щелчок крышечки «зиппо» тоже звучал иначе. Глухо. Ржаво. Еще раз откинув крышку, Семен чиркнул кресалом. Крошечный огонек призраком приподнялся над соплом горелки, а затем погас. Семен чиркнул еще пару раз, но огонек так и не зажегся снова.

Теперь ты понимаешь, что у тебя ничего больше нет? Может, и было когда-то, но теперь – нет. Ты никто и ничто. Смирись с этим.

Семен положил зажигалку на пыльную стеклянную полку над раковиной и прикрыл глаза, вдруг уставшие даже от тусклого света.

Хорошо. Принятие – это хорошо. Ты же знаешь. Принятие себя, своего предназначения…

Не открывая глаз, Семен криво усмехнулся.

У каждого есть предназначение. И у тебя тоже. А тот, кто исполняет свое предназначение, – живет. Ты ведь хочешь жить?

Раньше хотел. Во времена До – точно хотел. А сейчас… Зачем? Ради чего? В другом, нормальном мире он давно перестал всерьез задавать себе этот вопрос, потому что боялся ответа. Но теперь мог признаться себе: ему больше незачем жить. У него ничего нет. И никогда уже не будет. Ни дела, ни цели, ни даже секса. Он сам спустил свою жизнь в унитаз. И здесь он оказался только потому, что решил отправиться за помощью не в Центр, а к приятелю-наркоману, который со своей жизнью сделал то же самое.

Очередное говенное решение. Такое же говенное, как и все предыдущие. На другие он просто не способен.

Ты уверен в этом?

Да.

Те решения были приняты там, в прошлой жизни. А здесь – совсем другой мир. Новый мир. В старом ты был никем. А здесь можешь стать кем-то. Кем-то иным.

Вспомнив Толеньку – полоумного одиночку, напоминающего жертву ядерной зимы, – Семен бессильно оперся на раковину и опустил голову.

Разве жизнь сама по себе – это не цель? А как насчет того, чтобы пережить их всех? Доказать этим благополучным говнюкам, попавшим сюда из своих уютных мирков, что именно страдания закаляют человека? Показать им, чего они стоят на самом деле со всеми своими воображаемыми достижениями и успехами?

Некоторое время Семен продолжал таращиться в сухое отверстие слива. Потом поднял голову.

Из зеркала на него действительно глядели другие глаза. Глаза обновленного человека, отказавшегося от всего избыточного и необязательного. Что с того, что этот человек похож на Толеньку? В конце концов, тот до сих пор жив. Возможно, именно так здесь и должен выглядеть сильнейший: никак. Серо. Мертво. Как и весь этот мир.

Выходя из ванной, Семен еще раз провел ладонью по голове, заново изучая голую поверхность своего черепа. В раковине, серой и растрескавшейся, остались лежать выдранные им последние пряди волос.

У двери Семен снова прислушался. Нюхача больше не было слышно. Значит, ушел. Может, и мусор с собой прихватил? Улыбнувшись не бог весть какой, но все-таки шутке, Семен выключил свет в ванной и направился обратно к дивану, уверенно угадывая направление. Он уже знал, что будет спокойно спать до самого утра.

8

Все, что он знал, можно было ощутить телом: голод или сытость, холод или тепло, влажность, движение, форму, фактуру поверхности… Если когда-то и было у него что-то еще, то так давно, что он уже забыл об этом. А может, утратил и саму способность помнить. Равно как и сожаление об этой утрате.

Кроме всего остального, были еще запахи. И сейчас один выделялся среди прочих. Манил к себе.

Он уже бывал в том месте, но так и не нашел добычи. Может, на этот раз повезет?

Нет.

Он тщательно обследовал предметы, которые нашел, но ни один из них не годился в пищу, хоть они и пахли привлекательно.

Он не мог услышать, как открылась дверь сбоку, но ощутил пьянящую волну нового запаха с той стороны. Источник его был там, дальше.

Ощупывая путь чуткими ладонями, нюхач проник в двадцать вторую квартиру. Стука захлопнувшейся за ним двери он тоже не слышал. И, лишенный голоса, не смог закричать от нахлынувшей боли.

9

Ангелина лежала на полу. Никаких больше болей в суставах, никаких отеков. Больше не нужно, задыхаясь, переваливать с ноги на ногу грузное тело, чтобы добраться куда-то. А еще – никакой школы. Никаких детей. Никогда больше.

Вес собственного тела теперь не давил, хоть и увеличился в несколько раз. Она ощущала каждую его часть – неважно, находилась та в кухне, в прихожей, в комнате или на лоджии, – и легко могла пошевелить ею: продвинуться дальше, заползти по стене, просто подняться вверх и коснуться потолка, подержаться за люстру… Она могла больше, чем все те люди, красоте и легкости тел которых Ангелина завидовала когда-то. Она изменилась, как и обещала тетя Катя. И продолжала меняться дальше.

Рост и метаморфозы больше не причиняли дискомфорта. Скорее, они даже доставляли удовольствие. Ангелина чувствовала, как питательные вещества всасываются в тело и трансформируются внутри. Пожалуй, это пьянящее чувство сытости можно было назвать счастьем.

Если так, то за все тридцать восемь лет своей жизни она впервые была по-настоящему счастлива.

Наслаждаясь этим ощущением, Ангелина потянулась вверх и в стороны, поглаживая стены своей квартиры, уютной и безопасной, как материнское чрево. Многим ли выпадает шанс родиться заново?

Только избранным.

Согретая этим осознанием, неотделимым от жара ускоренного метаболизма, Ангелина плотнее обхватила то, что поймала недавно на лоджии. Она не могла ни видеть, ни слышать его так, как видела и слышала раньше, но узнавание пришло само собой, стоило лишь коснуться существа, проникшего через открытое окно. Это была большая птица, такая же, как та, которая когда-то испугала Ангелину.

Теперь птица мало походила на себя прежнюю. Кожа и большая часть мышц исчезли, так что Ангелина постепенно обволакивала кости. Их тоже можно будет переварить без остатка. Она точно знала это, потому что к тому времени попавшаяся ей первой Мася уже полностью исчезла. Приятно было осознавать, что они стали одним целым.

Другое дело – новая добыча. Ее Ангелина подманила сама. Незрячее существо с тонким обонянием все еще продолжало сопротивляться, но Ангелинина хватка была сильнее. Его плоти хватит надолго.

Ешь. Набирайся сил. Расти. Крепни.

И Ангелина ела.

Помни: у тебя есть предназначение.

Да. Предназначение…

Скоро у тети Кати появится дитя. Так странно… Откуда?

Она не знала, был ли у тети Кати мужчина. Может, на самом деле для зачатия его и не требовалось. Думать об этом, как и о многих других вещах, было трудно: мысли застывали, словно желе, и ковыряться в их липкой массе совсем не хотелось. Ангелина знала главное, и этого было достаточно.

Ей, Ангелине, суждено стать Колыбелью для своего двоюродного брата.

10

Хлопочкин не понял, что именно его разбудило.

Густой лихорадочный сон отпускал неохотно, заставлял тело наливаться тяжестью, липкой патокой склеивал веки. Мучительно прокашлявшись, Хлопочкин наконец протер глаза и уставился на люстру – темное пятно, едва различимое на фоне чуть менее темного потолка.

Он не помнил ни себя, ни этого места, и понятия не имел, как здесь очутился. Он и не хотел этого знать. В голове царила такая же темнота, как и снаружи. Утомленный, издерганный разум мягко покачивался в ее объятиях, наслаждаясь сомнамбулическим бодрствованием без мыслей и чувств.

Все оборвалось в один миг вместе с уколом в сердце. Невидимая раскаленная игла прошила грудину насквозь и погрузилась глубоко внутрь, заставив Виктора Ивановича замереть на полувдохе. Это длилось не дольше пары секунд, но все же…

Все же дольше, чем в прошлые разы. А значит, ему становилось хуже.

У тебя сердечный приступ.

Изо всех сил стараясь не раскашляться снова, Виктор Иванович медленно выдохнул. Теперь он дышал тихонько, вполсилы, осторожными мелкими вдохами, чтобы не потревожить засевшую в груди иглу. Если она сдвинется еще немного…

Тебе конец.

«Вы умрете здесь».

Хлопочкина прошиб пот. Крупная теплая капля щекотала висок, но он не смахивал ее – боялся поднять руку.

– Алла…

Имя само собой сорвалось с онемевших губ. Это ведь имя его жены, верно? В этом нет ничего удивительного. Ему нужна помощь, и он зовет жену. Кто еще может помочь, если не она?

Никто.

– Алла! – позвал Виктор Иванович погромче.

Потом повернул голову влево. На всякий случай медленно пошарил рукой сбоку от себя, хотя было ясно, что другая половина кровати пуста.

И где ее черт носит, когда она так нужна?

Виктор Иванович не знал где. Ночью Аллочка должна быть в постели. Должна находиться рядом, чтобы подать ему таблетки. Хлопочкин посмотрел в другую сторону. Неясная тень сбоку от кровати – это комод. Все лекарства в первом ящике. Но чтобы открыть его, нужно подняться.

Рискнешь?

Участившийся пульс отзывался в голове горячими волнами. Может, у него просто температура? Вроде бы он не выходил из дома последние пару дней, но ведь простудиться можно и стоя на лоджии. Даже просто сидя у приоткрытой форточки.

Виктор Иванович наконец отважился приложить ладонь к влажному лбу. Кожа оказалась горячей на ощупь. Температура. Точно.

При инфаркте тоже может быть жар.

Да, где-то он об этом читал. А еще читал, что, если не оказать помощь как можно скорее, то…

Тебе конец. Ты умрешь здесь.

Это был самый долгий в его жизни подъем с постели. Виктор Иванович двигался так, будто со всех сторон его окружало минное поле. Только на самом деле мина была всего одна, и находилась она прямо у него в груди.

Уже сидя на кровати со спущенными на пол ногами, Хлопочкин понял, что не дотянется отсюда до лекарства. Ящик, может быть, и откроет, но просунуть в него руку не сумеет. Чертов комод слишком высокий!

Чертова Аллочка, вечно выбирающая самые бестолковые вещи!

И все-таки он смог. Медленно перенес вес тела вперед, медленно оторвал зад от матраса, медленно выпрямился. Теперь можно было достать лекарство.

Собственные руки казались Виктору Ивановичу болезненно истончившимися, едва ли не призрачными, пока он ощупью выдвигал ящик и рылся в нем. Картонные прямоугольники упаковок неохотно переворачивались с боку на бок. Внутри шуршали блистеры с таблетками. Что-то сыпалось между пальцев. Какие-то порошки? Как будто мелкий-мелкий песок.

Просто прими побольше, и станет легче.

Серый песок. Откуда-то Виктор Иванович знал, что этот песок серый. Мягкий, как зола, которую выгребаешь из печки на даче, чтобы потом рассыпать по огороду. Удобрить почву.

Прими это удобрение, и сразу станет легче.

Упаковка наконец открылась. Захрустела фольга. Таблетки одна за другой исчезали во рту. Безвкусные, они песчинками крошились на зубах. Натужно сокращающаяся глотка проталкивала эту массу внутрь вместе с вязкой слюной.

Он наконец-то принял лекарство. И стало легче.

Сглотнув последний раз, Виктор Иванович повернулся, блаженно сомкнул веки и привалился поясницей к комоду. Иглы в груди больше не было.

А как насчет другой занозы?

Хлопочкин открыл глаза. Взгляд упал на приоткрытую дверь. Похоже, за ней было светлее. Он уверенно выпрямился и прошлепал босыми ногами к выходу из спальни.

Так и есть, в зале горел свет. Жиденький, как от двадцатипятиваттной лампы накаливания. Он-то думал, что такие уже и не выпускают. В самом деле, вечно Алла находит какую-то дрянь!

Жена стояла тут же, перед зеркалом в широкой декоративной раме. Пожелтевший ворот ночнушки съехал с одного плеча, но она не спешила поправлять его – была слишком занята макияжем.

– Вить? – заметив мужа, Алла повернулась к нему. Блеклые старческие глаза смотрели на Виктора Ивановича из-под неестественно черных бровей и ресниц, густо облепленных комками туши. – Не спится?

– Тебе, я смотрю, тоже, – процедил Хлопочкин, окидывая жену взглядом. Ее тонкие ноги, торчащие из-под подола сорочки с порванным кружевом, были обуты в очередные «выходные» туфли на высоком каблуке, которые Аллочка не носила уже лет пять.

Считаешь это нормальным?

– Алла, ты что делаешь? – спросил Виктор Иванович, маскируя растущую злость за вкрадчивыми интонациями.

– Да вот подкраситься немного решила… – Жена вновь повернулась к зеркалу и принялась возить щеточкой с тушью по слипшимся ресницам. – А то что-то совсем бледная…

Это ненормально. Твоя жена – ненормальная. Все к тому и шло. Помнишь, как она жаловалась, что не может спуститься по лестнице?

Разумеется, он помнил. Такое не забудешь, это не шуточки!

А потом?

А потом становилось только хуже. Кажется, он старался не замечать, но…

А соседи? Они замечали?

Хлопочкин снова воззрился на жену: растрепанную, в несвежей сорочке, покачивающуюся на слишком высоких каблуках, с уродливыми черными кляксами на лице. Разумеется, соседи обращали внимание на ее странности. А если они увидят ее такой…

Она только и делает, что позорит тебя.

– Алла, приведи себя в порядок.

Аллочка непонимающе уставилась на него.

– Тебе не нравится?

– Не нравится? – гнев продолжал давить изнутри; Хлопочкин чувствовал себя неисправным паровым котлом. – Не нравится?! – Плохо сваренный шов разошелся, и кипящий пар ударил наружу. – Да ты посмотри на себя, е-мое! На кого ты похожа? Чучело огородное!

Размалеванные глаза Аллочки расширились, но наполнившие их слезы больше не трогали Хлопочкина.

Хватит. Всю жизнь над ней трясся.

Хватит. Всю жизнь над ней трясся, и вот к чему это привело!

Дожила до слабоумия.

– Дожила до слабоумия! – Теперь Виктор Иванович не стеснялся в выражениях.

Ему стоило бы гораздо раньше начать резать правду-матку, и в первую очередь – самому себе! Может, тогда успел бы спохватиться вовремя, отвести ее к врачу…

Помутневший взгляд заскользил по залу, прочь от скорчившейся в беззвучном рыдании Аллочки, и остановился на идеально ровной пирамиде из консервов, выложенной на полке над диваном.

– Что это?

Что-то ведь там было… Что-то другое… То ли фигурки, то ли какие-то книги – Виктор Иванович вспомнить не смог. Тонкий, как пыль, серый песок, присыпавший полку под консервами и спинку дивана, сбивал с толку. Откуда он здесь?

Она и насыпала.

– Что это?! – прикрикнул он на жену, но вместо ответа Аллочка разразилась громкими всхлипами и бросилась к дверям. Виктор Иванович преградил ей путь.

– Успокойся! Прекрати сейчас же!

В интернат ее, и с концами. Чтоб никого не мучила.

– Пусти! – взвизгнула Аллочка сквозь слезы и впервые за все сорок лет совместной жизни ударила его. Тычок сухоньким кулачком пришелся точно в центр груди. Пробудил воспоминания об обезвреженной мине.

Виктор Иванович, разумеется, тоже никогда прежде не поднимал на жену руку. И тем страннее (слаще) показался ему легкий жар на поверхности ладони, отвесившей тяжелую пощечину.

– В интернат сдам! Раз человеческого языка больше не понимаешь!

Прижав руки к щеке, Аллочка все-таки выскользнула из зала, неровно цокая каблуками.

– Дура старая! – рявкнул ей вслед Хлопочкин. В ответ хлопнула дверь и раздался щелчок задвижки.

Забудь о ней. Есть вещи поважнее.

Когда Аллочка скрылась в туалете, Виктор Иванович постепенно успокоился. Его горящий взгляд померк, обратившись куда-то внутрь. Теперь он слушал то, что предназначалось ему одному.

Хлопочкин встал на диван, задрал растянутый низ майки и, как в мешок, сложил в него консервы с полки. Со своей ношей он двинулся обратно в спальню. Внутренний голос подсказывал, что некоторое время придется переждать.

Аллочка, запершаяся в туалете, не издавала ни звука. Свет она не включила, но можно было обойтись и без него. В кромешной тьме она приложила ладонь со скрюченными пальцами к щеке и провела вниз. А потом еще. И еще…

(…)

1

Море белизны. Море черноты.

Олеся проснулась в нигде.

Перед ней был все тот же ограниченный окном прямоугольник неба цвета разлитого по асфальту молока. Внутри – та же самая усталость, что и накануне. Олеся чувствовала себя болванчиком с тяжелой деревянной головой, будто и не было этих – минут? часов? дней? – ночного сна.

Сесть (ненастоящая постель шуршит, как толстая полиэтиленовая пленка).

Спустить ноги на пол (ненастоящий ламинат, не теплый и не холодный, покалывает стопы песчаными крупицами).

Упереться руками и выпрямиться (кажется, тело принадлежит кому-то другому; что если оно тоже ненастоящее, скопированное?).

Если бы можно было скопировать жизнь, вы все были бы не нужны.

Олеся падает обратно на кровать. Глаза широко распахнуты, кожа холодеет, а ускорившееся сердце выбрасывает горячую-горячую кровь.

Этот голос. Он снова в ее голове! Серая…

ЗАБУДЬ.

И Олеся забывает.

Еще не вполне проснувшись, Олеся почувствовала, что лежит на самом краю кровати. Снилось что-то страшное, но вспомнить, что именно, не получалось. Голова слегка кружилась. Казалось, что она лежит не в кровати, а на краю той черной бездны, куда вчера канул ноутбук и все остальные бесполезные вещи.

Олеся и сама была готова провалиться туда, как уже провалилась из нормальной реальности в уродливый умирающий мир. Не открывая глаз, она мысленно вглядывалась во мрак. Ей внезапно захотелось, чтобы он хлынул внутрь, заполнил ее целиком, как во время тех приступов, и чтобы она на какое-то время оказалась в нигде, еще более глубоком, чем сон.

Она не хотела вставать. Не хотела проживать еще один день здесь.

«Почему я здесь?»

«Что там на дне?»

«Как долго еще падать?»

«Я утону?»

По телу прошла судорога, и Олеся вскочила с кровати, вынырнув из воображаемой черноты и порожденных ею странных вопросов. Вот же они, ее ночные кошмары! Как она вообще могла забыть о них? Вероятно, так же, как забывала и о других важных вещах.

Олеся «стряхнула» с головы все лишнее, на этот раз ударяя сильнее.

– Только правильные мысли ведут к предназначению… – пробормотала она и, протирая костяшками пальцев гноящиеся глаза, вышла из спальни.

Семен, сгорбившийся и полностью облысевший, сидел за столом, склонившись над тарелкой с мясом. За ночь сизовато-бордовый кусок обветрился, но в тех местах, где Семен кромсал его затупившимся кухонным ножом, тарелку пятнали темные кровянистые отпечатки.

Олеся специально шаркнула ногой, и он обернулся.

– Привет.

– Привет.

Семен не отвел глаза. Наоборот, поймав ее взгляд, провел ладонью по оголившемуся черепу:

– Все равно волосы выпадают. Не хочу выглядеть, как облезлый пес.

Хотелось ответить, что внешность – последнее, о чем здесь стоит волноваться, но, вспомнив, как вела себя вчера вечером, Олеся промолчала. Может, это из-за нее? Из-за вчерашнего? На душе стало гадко. Еще гаже, чем от остатков кровавых корочек, которые до сих пор кое-где покрывали руки.

Подковыривая корочки ногтями (правая рука почему-то все время задерживалась над запястьем левой, хотя там ничего не было), Олеся подошла к холодильнику. Внутри стояла тарелка с несколькими позавчерашними грибами и последняя бутылка с водой. По привычке они продолжали оставлять там еду. Только дверца больше не закрывалась: резинка, прижимавшая ее к корпусу холодильника, превратилась в камень, осыпающийся крупицами от каждого движения.

– Не ешь, если слишком противно, – проговорила Олеся и поставила на стол тарелку с бутылкой. – Когда сильно проголодаешься, будет легче съесть.

Семен продолжал пилить мясо ножом. Пальцы левой руки, которыми он придерживал кусок, помимо нездоровых серых пятен покрылись еще и сизыми, кровавыми.

– Насчет вчерашнего… – Слова приходилось выталкивать с напряжением, и Олеся злилась на саму себя. Всю сознательную жизнь она только и делала, что переживала о других, так почему сейчас она не в состоянии произнести какие-то жалкие извинения?! – В общем, вчера…

– Знаешь, – перебил Семен, – я думаю, ты на самом деле права. Особенно насчет выживания. И я правда расклеился. Но сейчас мне лучше.

Олеся не знала, что ответить. Она права. Он прав. Проблем нет.

«Что не так?»

(Все так. Проблем нет).

Семен, похоже, и не ждал никакого ответа. Ухватив перепачканными пальцами отделенный кусочек мяса, он положил его в рот и медленно прожевал.

– Есть можно, – подытожил он и принялся за следующий.

(Вот видишь. Проблем нет. Ты поставила ему мозги на место).

Олеся разлила воду по чашкам и взяла с тарелки сморщенный черный гриб. Голова слегка кружилась. В ушах шумел прибой, вымывающий все лишние мысли. Подмытые волнами опоры больше не поддерживали, и Олесю уносило в открытое море.

2

Плохо. Очень плохо.

Сколько же она вчера выпила? И где…

Здесь.

Правая ладонь Лили, вялая, как выброшенная на берег рыба, загребла горсть сухого песка. Остальное тело – неподъемное, словно парализованное – осталось лежать неподвижно.

з д е с ь з д е с ь з д е с ь

К слабости примешивалось дурнотное, беззубое раздражение.

Да, да, она здесь… Хватит это повторять…

Хоть голова и не болела по-настоящему, разрывающий ее белый шум беспорядочных мыслей был хуже боли. Словно кто-то подключил прямо к мозгу испорченное, запинающееся радио. Лиля разлепила губы, но из пересохшей гортани вылетело лишь шелестящее сипение.

Господи, неужели здесь некому принести ей воды?

п л о х о п л о х о п л о х о п л о х о

Как же ей на самом деле плохо… Ужасно, кошмарно, невыносимо плохо…

Лицо в чешуйках шелушащейся кожи сморщилось, и Лиля затряслась в сухих беззвучных рыданиях. Ноги и руки обрели способность сгибаться, но сгорбить позвоночник и сжаться в комок, сплошь состоящий из страдания, не получалось. Слабость была слишком сильной.

А потом приступ прошел.

Лиля наконец приоткрыла глаза. Несколько раз сморгнула. Под набрякшими веками жгло. Казалось, ей в глаза насыпали того серого песка, который лежал повсюду. Она и сама наполовину зарылась в этот песок.

Песок? Откуда здесь песок?

Высохшие глазные яблоки медленно поворачивались в горячих глазницах, но Лиля никак не могла сообразить, что именно видит вокруг.

Это что, пещера?

г д е г д е г д е г д е г д е

Паника снова парализовала тело, мгновенно выжгла весь воздух из груди.

Где она?! И как тут оказалась?!

Все хорошо.

Нет, нет, нет, ничего не хорошо! Она валяется в грязи в какой-то долбаной пещере!

н о р м а л ь н о

Нет! Это совсем не нормально, мать вашу!

д о м

Это не может быть ее домом! Это вообще не дом…

д о м д о м д о м

Нет…

н о р м а л ь н о н о р м а л ь н о н о р м а л ь н о н о р м а л ь н о

Или все-таки…

а л ь н о н о р м а л ь н о н о р м а л ь н о н о р м а л ь н

Паника отступила так же быстро, как появилась. Лиля глубоко вздохнула и на секунду прикрыла глаза. Чего она испугалась? Что-то ведь только что было… А до этого… Вроде бы у нее похмелье? Или нет? Может, ей что-то подсыпали? Однажды, еще до беременности, она попробовала какие-то таблетки в клубе. Будущий муж так орал, когда она заявилась под утро домой… А ей было все равно. Кажется, она даже послала его.

Правильно. Пошел он. Пошли они все.

Но сейчас все было наоборот: кисель вместо мозга и тела, а на дне – твердый осадок тревоги о чем-то, чего Лиля никак не могла вспомнить. И еще она почему-то была абсолютно голой.

Нет, это ни хрена не нормально!

Преодолевая непривычную тяжесть в теле, она заворочалась в песке и села. Выпирающий живот лег на бедра.

Беременность.

Но Даня ведь уже родился?

Да. Ему уже пять. А это…

Лиля ошарашенно глядела на собственный живот, раздувшийся вдвое сильнее, чем при беременности Даней. Стройные ноги и руки на его фоне выглядели конечностями дистрофика. А кожа… Ленты растяжек, разбухшие сосуды, неровные серые пятна, и поверх всего этого – засохшая короста сизых разводов.

Она закричала бы, если б смогла, но из горла по-прежнему вырывался только свистящий хрип.

Все хорошо. У тебя внутри растет…

Хорошо?!

Задыхаясь от отвращения, Лиля ощупывала, а потом щипала себя дрожащими руками.

Это не могло быть по-настоящему. Ее тело не могло за одну ночь превратиться в… в… в это! Это был кошмар, сраный ночной кошмар, и она должна, должна, должна немедленно проснуться!!!

х о р о ш о х о р о ш о

Грязные руки с обломанными ногтями перестали дрожать и остановились.

х о р о ш о х о р о ш о х о р о ш о х о р о ш о

Рот наполнился приятной сладостью. По коже разливалось успокаивающее тепло. Как после ванны. Как после оргазма. Это и должен был быть оргазм.

Чувствуя жар и приятную пульсацию между ног, Лиля просунула руку под живот и коснулась себя кончиками пальцев. Мгновение спустя наваждение схлынуло, и она тут же отдернула руку.

Тревога, осевшая глубже на дно, поднималась обратно.

Это не Даня. Это не беременность.

И сломанное радио вовсе не в голове, оно у нее в животе!

И это не радио. Это…

м а м а м а м а н о р м а л ь н о д о м м а м а д о м н о р м а л ь м а м а м а

Нет. Господи, нет. Не может…

м а м а м а м а

Этого нет. Ей приснилось. Ей… Да, ей что-то подсыпали. Поэтому она ничего и не помнит. Это все долбаные глюки. И если она начнет прислушиваться к ним, будет только хуже.

м а м а м а

– Заткнись… – прошелестела Лиля и закашлялась.

м а

– Заткнись! – наконец сумела выкрикнуть она и кое-как встала на четвереньки.

Все в порядке. Все хорошо. Ты…

– И ты заткнись! Ни хрена не в порядке! Ни хрена!

Память вспыхнула обрывками смутных образов. Этот голос уже был. Она откуда-то знала его. И следовала за ним, но что-то пошло не так. Все пошло не так.

Продолжая выкрикивать беспорядочные оскорбления (это помогало заглушить оба голоса: и слабый лепет в животе, и тот, который шел будто бы извне), Лиля поползла к выходу из пещеры. Всего несколько метров, и вот он: почти прямоугольная арка, наполненная ртутным светом пасмурного дня.

Растекающийся под пальцами и ободранными коленками песок был усыпан какой-то дрянью. Раскидывая ее в стороны, Лиля, наконец, сообразила, что это.

Останки.

Серые кости, бурые обрывки плоти. Части чьих-то тел, обглоданные… кем-то…

Тобой. Ты их ела.

Нет. Конечно же нет.

Разве ты не помнишь? Ты питалась как следует, чтобы…

Лиля остановилась, наткнувшись на невидимую стену. Невозможные, не укладывающиеся в сознании воспоминания распирали голову изнутри. А снизу, из живота, ввинчивалось гудящее на одной ноте:

п л о х о п л о х о п л о х о п л о х о

Болезненная отрыжка подкатила к горлу, и Лилю стошнило на песок.

н е т н е т н е т е ш ь е ш ь е ш ь е ш ь

Нет!

Мышцы шеи задрожали, но радио переломило их сопротивление. Голова Лили склонялась ниже, еще ниже, пока губы не коснулись полупереваренных сизых кусочков, смешанных с темной слизью.

е ш ь е ш ь е ш ь е ш ь

Нет…

А теперь отдохни. Тебе нужно отдыхать. Ты…

– Нет! – завизжала Лиля и снова начала кашлять, отплевываясь от набившегося в рот песка. Она отчаянно желала, чтобы ее опять стошнило, но внутри словно опустился какой-то клапан. – Отвянь от меня! Этого нет! – покачиваясь, она беспорядочно размахивала вокруг себя рукой, отгоняя невидимку. – Это просто глюк! Это глюк! Тебя нет!

Когда все, кроме ее собственных бессвязных криков, стихло, Лиля ринулась к выходу. Как можно быстрее перебирая руками и ногами, она выползла из пещеры на свет.

В глазах двоилось, троилось, поле зрения то и дело застилал суетливый рой мух, но она продолжала ползти. Впереди были дома, там люди, они помогут, они вызовут скорую… Ее изуродовали, с ней… с ней сделали что-то, но врачи смогут помочь, они все исправят… Надо только доползти… Еще немного… Осталось совсем…

Приблизившуюся к ней высокую фигуру Лиля не заметила. Только почувствовала, как голову сдавила распяленная шестипалая ладонь. Но и это длилось недолго, потому что сразу после…

Даня.

Господи, где Даня?!

Он же был с ней!!!

Если она не найдет Даню, пока муж не вернется из командировки…

Он уже здесь.

Лиля взвизгнула, когда ее коснулся тяжелый кулак мужа.

В тот единственный раз, когда она потеряла Даню в торговом центре (ей надо было выбрать помаду, а этот мелкий гаденыш все время ныл и рвался куда-то, вот она и выпустила его руку!), этот кулак впечатался ей под ребра. На подземном паркинге, в тени за колонной, где никто не мог увидеть.

Теперь он бил в открытую, прямо в лицо. И не собирался останавливаться после одного удара. Потому что здесь – она только сейчас осознала это – не было ни единой живой души, кроме них.

Лиля вопила от боли, а новый Даня в ее животе – от удовольствия:

м а м а е щ е м а м а е щ е м а м е щ е м а м е щ е м а м е щ е е е е е е е е

3

Серая Мать время от времени полностью упускала их: то одного, то другого… Такого не случалось уже очень давно. Но хуже всего была потеря контроля над инкубатором. Чтобы восстановить утраченную связь, пришлось покинуть Колыбель, лишившись возможности присматривать за всеми остальными.

Впрочем, это одновременно означало, что ей наконец удалось.

Дитя растет, развивается, обретает собственную волю. И эта воля заставляет разум инкубатора переключаться. Вот только полностью контролировать инкубатор оно пока не может, у него не хватает сил. Но это изменится. Дитя сформируется и родится. Вырастет. Расцветет. А потом Серая Мать подарит ему новый мир.

Молочно-белые шары глаз медленно вращались в глазницах, разглядывая инкубатор. Лежащая на песке человеческая женщина, которую Серая Мать притащила обратно в укрытие, уже изменилась и будет изменяться все сильнее. В конце концов Дитя использует ее плоть по-своему, а ненужные остатки сбросит. Родится. Пусть и не совсем так, как рождаются дети людей.

Пронизывающие лицо Серой Матери отверстия ноздрей оставались плотно сомкнутыми. Эта пища была для Дитя, не для нее. Закончив, она убрала ладонь с головы женщины-инкубатора. Лицо той оставалось напряженным, но сама она была неподвижна, за исключением поднимающихся при дыхании ребер. Так все и останется. Пусть лежит спокойно и видит сны, наготово собранные Серой Матерью из всего, что удалось найти в жалком разуме этой… Лили.

Да, Лили. Это ее имя. Люди, как бы они ни выглядели и где бы ни жили, всегда дают имена всему, что видят вокруг. И в первую очередь – своим детям. Иногда еще даже нерожденным. Но у Дитя Серой Матери имени нет. Может быть, однажды оно появится. В новом мире наверняка так и будет.

Ей самой тоже дали имя какие-то люди. Не такие, как эти, но… похожие. Хотя вспомнить их Серая Мать уже не могла. Многое, очень многое кануло во мрак с начала ее времен. И потому при случае она просто вкладывала прежнее имя в головы новых людей, передавая его смысл, а не первоначальное звучание – так же, как вкладывала все остальное.

Убедившись, что инкубатор успокоился, Серая Мать покинула убежище. Обратный путь к Колыбели занял больше времени. Она не потеряла чувства направления, она всегда знала, куда идти, но теперь вместо всеохватывающего радара приходилось полагаться исключительно на нутряное, почти животное чутье. Истощенная, сейчас она и была животным: разумным, опасным, но всего лишь животным.

Мир, сжавшийся до физического ощущения работы мышц и внутренних органов, казался тесной клеткой. Все, что она могла сейчас, – переставлять ноги, чтобы идти вперед. Да, это – участь животного. Участь человека.

Чтобы вновь стать самой собой, Серой Матери требовалось восстановить силы. И сделать это, за неимением свежей добычи, можно было только в Колыбели.

А после настанет время пополнить запасы.

4

Он должен сделать это.

«Делай, что должен, и получишь то, что хочешь», – так было сказано.

Остановившись напротив темной двери без номера, Толенька безжалостно комкал в руках разлохмаченный край своего старого свитера, торчащий между полами куртки. Тихий треск. Очередная надорванная нитка. Этот свитер был последним (как и джинсы, и куртка), но Толенька не мог остановиться.

Ничего, ничего, будет еще свитер, уговаривал он себя. Будет новая одежда. Девушка Олеся поделится с ним одеждой Семена, когда тот исчезнет. Они с Олесей станут настоящими соседями. Будут говорить. Будут искать грибы и земляные яблоки, будут охотиться вместе. Она ведь уже умеет охотиться. Даже свежевать тушу умеет. Он ее научил. Серая Мать позволила, и Толенька ее научил.

А теперь он сделает, что должен. Серая Мать обещала помочь. Обещала, что после этого они с Олесей будут соседями. Только они, больше никто. Больше никого и не надо.

Толенька опустил взгляд вниз, на свои руки. В последнее время они стали другими. Пятна увеличились, а некоторые пальцы сделались целиком серыми. Даже ногти на них посерели. И, кажется, перестали расти. Наверное, он постарел еще больше. Ничего, ничего. Все стареют.

Отпустив наконец край свитера, Толенька глубоко вдохнул и выдохнул. Шелестящий звук тут же поглотила жадная тишина подъезда. Он поднял руку и постучал в дверь.

Открыла Олеся. Язык и небо склеились вместе, превратившись в липкий ком. Надо было что-то сказать, с чего-то начать, но он так ничего и не придумал. Серая Мать обещала помочь, вот он и не придумал. А теперь ее не было. Толенька не слышал ее со вчерашнего дня.

– Привет. Есть вопрос, – первой заговорила Олеся. Похоже, она не заметила его замешательства. – Пойдем.

Так ничего в итоге и не сказав, Толенька последовал за ней, шаркая босыми ногами по постепенно исчезающему рисунку ламината. Олеся свернула налево, в ванную комнату.

– Что это? – она показала на дыру в полу.

Ком во рту разлепился, и Толенька сумел заговорить:

– Пустота. Пустое место.

– То есть там внизу ничего нет? Есть только этот этаж, да?

– Да, – Толенька несколько раз быстро кивнул, – только этот, больше ничего.

– Это ведь не настоящий дом. – Из голоса Олеси исчезли вопросительные интонации. Она с самого начала казалась Толеньке умнее остальных. – Тут почти все ненастоящее.

Толенька снова закивал.

– У тебя в квартире то же самое. Почему разрушается именно туалет? И кухня тоже. Ведь в самом начале была вода. И электричество.

– Слишком сложное. Лишнее. Серая Мать убирает все лишнее, без чего можно прожить. – Язык снова свободно двигался во рту. Говорить о другом (не о том, ради чего он здесь) было гораздо легче. Может, время еще не пришло?

Пришло.

Появление Серой Матери было как удар током – болезненный, парализующий. Толенька почти поверил, что она уже не придет, но вот она здесь, снова рядом с ним. Нет, не рядом. Внутри. И ее присутствие почему-то не успокаивает.

Говори.

– Нужно… кое-что сказать вам, – выпалил Толенька, прежде чем Олеся успела опять заговорить. – Толенька пришел, чтобы сказать.

– Тогда пойдем в комнату.

Олеся уже вышла из ванной, а он все не двигался с места. Заледеневшие ноги вросли в пол. Толенька не мог даже вспомнить, когда у него последний раз мерзли ноги. И когда он последний раз носил обувь. Тревога, охватившая его в подъезде, лишь усилилась.

Делай то, что всегда. Делай как раньше. Или…

Нервно потирая руки, Толенька пару раз крутанулся вокруг себя, чтобы прийти в чувство. Он ведь знал, что должен сделать. Взгляд упал на металлический прямоугольный предмет, примостившийся на полке над раковиной. Сухой шорох трущихся друг о друга ладоней оборвался.

Вот что точно было настоящим.

Толенька быстро схватил прямоугольный предмет и сунул в карман куртки. Он не помнил, для чего тот нужен, да это и не важно. Главное – он взял настоящую вещь. Сделал, как раньше.

– Чтобы спастись от Серой Матери, нужны правильные мысли. Только правильные мысли ведут к…

Спасению.

– …к спасению.

– Правильные – это какие? – Семен, который лежал на диване, когда Толенька с некоторой задержкой вошел в комнату вслед за Олесей, теперь сел. На голове у него больше не было волос. И Толенька сразу заметил испятнавшую парня серость. С некоторыми другими тоже так было. И с ним самим.

Олеся сидела на маленьком столике (журнальном; да, журнальном, что бы это ни значило). Она пока что не задавала вопросов, только слушала. Сам Толенька никуда садиться не стал – не мог. Сцепив руки перед ноющим животом, он шагал туда-сюда между входом в комнату и кухонным столом: шаг, шаг – быстрый взгляд на серую вуаль пыли у плинтусов – шаг, шаг – взгляд на окаменевшие кухонные шкафы, осыпающиеся с углов мелким песком, – шаг, шаг – взгляд на слушателей…

– Правильные – это…

Чутье.

– …это чутье. Ваши думы… это ее пища. Пища Серой Матери. Будете думать – и она запутает, заставит стать другими, вложит в голову другое. А чутье не проведешь. Правильно только чутье!

Что первое пришло на ум…

– Что первое пришло на ум – то и правильно! Нельзя раздумывать.

– Невозможно ни о чем не думать, – возразил Семен.

– Нет, он не это имеет в виду, – помотала головой Олеся. – Нельзя погружаться в самокопание, так? – Она взглянула на Толеньку. – В размышления о своих страхах, чувствах, о прошлом – во все такое?

– Да, – подтвердил Толенька. – Иначе Серая Мать запутает, она любит путать бестолковый ум.

Похоже, Олеся и Семен обдумывали услышанное. Убрав руки за спину, Толенька продолжал ходить вперед-назад. Ему было тесно – так тесно! – и в чужой квартире, и в собственной голове, бо́льшую часть которой занимала сейчас Серая Мать. Сам он спрятался где-то в темном углу, желая лишь одного: чтобы все это поскорее закончилось.

Он хотел сделать, что должен, и вернуться к обычной жизни. К хорошей жизни. С соседом, вернее с соседкой. С Олесей. Серая Мать обещала объяснить ей все, а значит, ему уже не придется этим заниматься. И хорошо, потому что объяснять… всякое… хуже всего. Он хотел бы говорить, но о чем-то другом. Только не о том, что делает Серая Мать.

– И что дальше? – вдруг спросила Олеся.

– А? – переспросил Толенька, по-птичьи наклонив голову. На самом деле он слышал вопрос и понял, что она имеет в виду, но у него еще не было ответа.

– Я знаю, о чем ты говоришь, и уже научилась не пускать Серую Мать к себе в голову. Что дальше? Мы можем что-то сделать, чтобы… спастись отсюда?

Олеся спрашивала о спасении. Это было правильно. Только Толеньке, засевшему глубоко в темноте, окончательно расхотелось говорить. Но сейчас власть принадлежала не ему.

– Можем, можем, – губы выталкивали слова, голова мелко кивала, – надо только попасть в одно место.

– Что за место?

– Колыбель. Там, в пустыне. Серая Мать живет там. Наблюдает. Оттуда видно все.

– Если мы придем туда, что тогда?

Толенька остановился, словно загипнотизированный ярким, живым взглядом Олеси, сейчас прикованным к нему. Он так долго не смотрел никому прямо в глаза… Долго, очень долго… И Серая Мать позволила ему смотреть. А потом произнесла ответ, и Толенька повторил его прежде, чем сам успел осознать:

– Тогда мы убьем ее.

5

Теперь на его пальцах тоже была кровь. Пусть и от мяса, добытого другими, но все же. Прислушиваясь к ощущениям в желудке, Семен с удовлетворением отмечал отсутствие тошноты. Он вспоминал, как ел сырое мясо, представлял пережеванные куски, движущиеся по пищеводу, и больше не испытывал отвращения.

Теперь ты – другой человек. Ты одолел прежнего никчемного себя. Ты смог.

Раз тошноты нет, значит, пища усваивается. Если он сможет и дальше нормально питаться, то скоро наберется сил. В этом Олеся права.

Размышляя так, Семен продолжал неподвижно лежать на Олесином диване с закрытыми глазами. Пусть Олеся думает, что он спит. Сейчас, пока болезненная слабость еще выкручивала его тело, ему не хотелось ни с кем говорить. Позже, может, и захочется, но только не сейчас, когда он наконец стал чувствовать себя комфортно наедине с собой.

Семен так и продолжал бы лежать, если бы не появился Толенька. Высушенный сосед все больше напоминал бычок без фильтра, выброшенный на пыльную обочину: такой же помятый, серый от пепла, невзрачный, растоптанный. Он должен был что-то знать о метаморфозах, в результате которых появляются эти пятна на теле. Может, стоило все-таки спросить?

Но когда Толенька заговорил о Серой Матери, все прочее перестало волновать Семена.

– О чем мы вообще говорим? – забыв о вялости, придавившей его к спинке дивана, Семен выпрямился и подался вперед. – Что это за Серая Мать?

Толенька снова принялся расхаживать туда-сюда, сцепив руки в замок на животе.

– Существо. Древняя, – коротко бросил он, лихорадочно бегая глазами вокруг, как в тот раз, когда они впервые оказались в его квартире.

– Она что, какой-то… призрак? Или пришелец? Кто она?

– Древняя, – повторил Толенька. – Древняя, и все. Пришла… откуда-то.

– И как ты собираешься ее убить?

– А как убивают? – Толенька поднял потемневший взгляд на Семена. – Ножом, копьем. Оружием. Как обычно.

Простота ответа слегка обескуражила, а потом насторожила Семена. Да, слова Толеньки про контроль над мыслями были очень близки к тому, о чем они с Олесей догадывались и сами, но это…

Это говорит больной раком бомж, который недавно соскочил со спидозной иглы.

И он хочет, чтобы они с Олесей просто доверились ему?

– То есть ты предлагаешь пойти с тобой непонятно куда, в какую-то… колыбель, и напасть на какую-то тварь, про которую ты сам толком ничего не знаешь?

Олеся покосилась на Семена, но ничего не сказала.

– Толенька все знает! – неожиданно огрызнулся сосед. – Это вы… Это вы сами ничего не знаете! Не верите, не слышите… А Толенька знает!

– Если ты все знаешь и прожил здесь столько времени, почему тогда сам не убил ее?

– Одному не справиться, – буркнул Толенька. – Надо вместе, вместе напасть. Тогда получится, – он глянул на Олесю. – Ножом, как летуна. Ножом.

Они были знакомы не так уж долго, но Семен знал, что означают сжатые и закушенные губы: Олеся сомневалась. Она что, всерьез восприняла эту затею? Нет, какие бы охотничьи задатки в ней ни проснулись, это было уже слишком. Даже ему понятно, что птицеящеры – это просто животные, а то, что влезало им в головы…

Это нечто большее. Не животное. Не человек. Нечто, вот именно! С чего вообще Толенька взял, что они смогут справиться с этой Серой Матерью?

– Ладно, хорошо, допустим, – Семен выставил вперед испятнанные руки, привлекая к себе внимание. – Допустим, теоретически ее можно как-то убить. Но как вообще можно спланировать что-то против твари, которая способна в любой момент прочесть наши мысли? Вдруг она прямо сейчас нас слышит?!

– Не слышит, – уверенно заявил Толенька, наконец прекратив вышагивать туда-сюда.

– Откуда тебе знать?

– Толенька чувствует ее, чувствует прямо здесь, – засушенный серый палец ткнулся во впалый висок. – Чувствует, как она хочет войти. Если ее нет – значит, она спит. Всем нужно спать.

Всем нужно спать… Логично. Только дело не в логике.

– Ты не можешь этого знать, – Семен отрицательно покачал головой. Его левая нога начала непроизвольно приплясывать, и он накрыл колено ладонью. Это не слишком помогло.

– Она спит, – упрямо повторил Толенька, – напиталась и спит. – Сосед опять поглядывал на Олесю. Знал, что она ему верит.

Семен тоже хотел бы поверить, хотел бы, чтобы одной угрозой стало меньше, но не мог. Еще ночью он думал о Толеньке без прежнего отвращения, почти восхищался его способностью выживать, а сейчас…

Больной раком бомж, который недавно соскочил со спидозной иглы.

Сейчас что-то изменилось. Семен и сам не мог понять, в чем дело, но этот сморщенный человечек снова стал ему неприятен. И дело было даже не во внешности, не в манере поведения, а…

Больной раком бомж, который недавно соскочил со спидозной иглы.

Крутящаяся в голове мысль не давала покоя. Полная бессмыслица, но она вспыхивала в сознании снова и снова, как только Семен останавливал взгляд на Толеньке.

Что первое пришло на ум – то и правильно.

Может, это и есть то чутье, о котором говорил Толенька? Может, дело не в самом Толеньке, а в ситуации в целом? Пальцы Семена забарабанили по колену едва успокоившейся ноги.

– Когда ты в последний раз чувствовал ее влияние? – вдруг спросила Олеся, до этого молча кусавшая губы. Суть вопроса (как и то, что он обращен к нему) дошла до Семена не сразу.

– Не знаю, – наконец признал он после мучительной паузы, потребовавшейся для размышления.

– Я думаю, он прав. – Девушка кивнула в сторону Толеньки. – Я тоже не помню, чтобы она… чтобы тот голос появлялся сегодня. И он с самого начала был не все время. Как будто его хозяйка переключалась между нами. Как между каналами на телике. Спит она или нет, но сейчас оставила нас в покое. Нужно действовать, пока есть шанс.

Взгляд Олеси был таким же, как во время схватки с птицеящерами: острым, жестким. И узким, как подземный тоннель. Будучи в этом тоннеле, она не видела ничего вокруг. Только направление, только единственную цель. Как будто приняла допинг. Стимулятор. Скорость.

Безумие. Он ведь знал, что она ничего такого не принимала и не могла принять. Это просто адреналин.

– Что скажешь? – Олеся требовательно глядела на Семена.

Она доверяет всему, что говорит Толенька, но поверит ли она, если он расскажет про свое чутье?

Она ведь считает, что у тебя нет внутреннего стержня.

– Я скажу, что не стоит вот так, на шару, соваться к этой твари. Что мы знаем о ней? Что она телепат? А если она еще хуже, чем те монстры, которых мы уже видели?

– А что ты предлагаешь? Прятаться тут, пока не состаримся? Каждый день жить в страхе?

Семен почувствовал, что начинает краснеть. Совсем как той ужасной ночью, о которой хотелось навсегда забыть.

Нет внутреннего стержня – так она сказала.

Знакомый внутренний зуд внезапно прошелся прямо по костям, запустил тонкие жгутики в толщу мышц, заставляя Семена резко сдвинуться на край дивана.

– Я предлагаю все как следует обдумать.

– Пока ты обдумываешь, она проснется и расплавит тебе мозги, неужели непонятно! – Олеся тоже подалась вперед, и столик, на котором она сидела, заскрипел. – Если ты боишься, так и скажи.

Нет внутреннего стержня.

– Да при чем тут это! – Семен поднялся с дивана и прошелся по комнате на манер Толеньки, не в силах терпеть шебуршание невидимых жгутиков под кожей. – Я просто не хочу, чтобы мы сделали глупость, потому что за нее можно поплатиться жизнями! – Зуд становился невыносимым, в носу призрачно свербело подвальной затхлостью, и руки зашарили по карманам в поисках спасительного «зиппо». – Да, ты оказалась очень сильной, ты способна убить, чтобы выжить, но сейчас ты не права.

Олеся слушала нахмурившись, и движения ее губ выдавали задумчивость. Она должна была понять. Она… Да где же эта долбаная зажигалка?!

Семен дернул руками, выворачивая карманы джинсов. Что-то упало на пол, но для металлической зажигалки стук получился слишком тихим. Ощущение холодного давления подвальных стен, навсегда отпечатавшееся прямо на поверхности мозга, усиливалось.

Рот Олеси приоткрылся, а потом закрылся вновь, кривя губы. На шелушащемся без должного ухода лице заиграли желваки.

– А я почти поверила, – скорее выплюнула, чем произнесла она. – Ценой ошибки могут быть наши жизни? Или все-таки в первую очередь твоя?

Взгляд Семена был прикован к мятому пакетику с «солью», лежащему на полу. Он ведь выкинул его, точно выкинул. Смыл в унитаз. Он ведь помнил, как…

– Я думала, что ты не ешь и не спишь, потому что болен, потому что это место так влияет на тебя, а на самом деле ты все это время продолжал сидеть на наркоте?

Смысл Олесиных слов постепенно доходил до Семена. Всего одно недоразумение, и она сразу решила, что…

Что ты гнилой торчок. Что ты ей врал. Что твой рассказ про Центр и все остальное гроша ломаного не стоит.

– И сколько у тебя там еще? – Олеся пнула рюкзак Семена, прислоненный к потрескавшемуся подлокотнику дивана – Друг предложил работу в Сочи, ага. Подзаработать не вышло, так чего товару зря пропадать, да?

Зудящие жгутики натянулись, пронзая плоть раскаленной проволокой.

Она считает, что все поняла. Что видит тебя насквозь. Потому что ты гнилой торчок, у которого нет и никогда не будет внутреннего стержня.

– Заткнись! – выкрикнул Семен, сжимая кулаки. Проволока плавилась, заполняя сосуды металлом вместо крови, но он не мог даже сдвинуться с места. Он был заперт в подвале. Опять.

– Думаешь, ты особенный? – Олеся не собиралась молчать; девушка, которой было неловко разговаривать с соседями, не узнав их имени-отчества, исчезла. – Думаешь, полежал разок в платной клинике, и теперь все будут тобой восхищаться? Всё прощать? Сочувствовать твоим мучениям?

Кипящий проволочный металл распирал изнутри.

Теперь ты другой человек. Тебе больше не место в подвале. Хотя… что она-то может знать об этом?

– Да что ты знаешь о мучениях! – Расплавленный металл хлынул наружу, потек с языка, и остановить этот поток было уже невозможно. Впрочем, Семен и не хотел. Не хотел больше молчать, не хотел стыдиться самого себя. Выходит, он гнилой торчок? А как насчет того, чем он за это расплатился? Как насчет того, через что он прошел, чтобы перестать быть таким?

– Ты когда-нибудь боялась собственной матери? Боялась, что родная мать зарежет тебя ножницами, потому что не верит, что ты – это ты? Ты бежала когда-нибудь из собственного дома в другой город, чтобы в тебя не тыкали пальцем твои же бывшие друзья, а?! – Голос Семена делался все громче, с губ срывались капельки слюны; закаменевшее напряжение сжатых кулаков передавалось рукам, плечам и всему вытянувшемуся струной телу. – Ты когда-нибудь просыпалась рядом с трупом любимого человека? А потом каждую ночь, снова и снова, видела это во сне?! А твой собственный отец когда-нибудь запирал тебя в подвале?! Думаешь, меня тогда ломало больше двух недель?! Нет! Он просто запил! Сказал, что ему было больно слышать мои крики, и поэтому он свалил из дома и запил! – Рот наполняла металлическая горечь, выплескивающаяся откуда-то из глубины, оттуда, куда Семен никогда не рисковал заглядывать. – Три дня! Без еды! Без воды! Почти без света! Только я и засранное ведро! Только я и этот подвал! Как тебе такая реабилитация, а?!

Голос Семена охрип от крика, лицо горело. Выкрикнув последние слова, он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Сердце колотилось, как от быстрого бега. Но скребущего внутри зуда больше не было, и он откуда-то знал, что на этот раз избавился от него навсегда. Почему же тогда так тяжело дышать? Почему вместо легкости пришло опустошение?

– Ты не в себе, – совсем рядом прозвучал Олесин голос. – Ты болен. Тебе лучше не ходить с нами.

Бесцветная, почти автоматическая речь. Лицо девушки было непроницаемым, а взгляд, похоже, снова обращен в тоннель. От недавней вспышки эмоций не осталось и следа.

Она списала тебя со счетов. Думает, что возиться с тобой бессмысленно. Но ты ведь теперь другой человек, верно? А это твой новый мир. Новая жизнь. Здесь все может быть по-новому.

– Я пойду с вами, – голос Семена тоже звучал механически, и это было даже к лучшему. Механический – значит твердый.

Семен тоже мог взять себя в руки, мог сосредоточиться на текущей проблеме, отбросив все лишнее.

У тебя ЕСТЬ внутренний стержень.

– Чем ты поможешь? Ты еле на ногах стоишь.

Страдания закаляют человека. У тебя достаточно сил.

– Я пойду с вами, – повторил Семен.

– Пусть идет, пусть, – вдруг подал голос Толенька, до этого топтавшийся возле кухонной раковины.

Семен посмотрел на него, но Толенька уже отвернулся. Его покрытые коростой босые ступни снова зашуршали по полу, нося его туда-сюда вдоль кухонного гарнитура.

– Толенька тоже казался слабым, – бросил он на ходу, не отрывая глаз от пола. – А на самом деле не так, совсем не так! Пусть идет. Поможет.

Олеся молча пожала плечами.

– Когда?

Она обращалась к Толеньке, но Семен не дал ему ответить.

– Когда? – переспросил он. – То есть ты все уже решила? А как насчет остальных? С ними ты поговорить не хочешь?

– А есть смысл?

– А что, нет?

– Они старики. Виктор Иванович точно не пойдет с нами, а его жена… Ты сам знаешь. Так что…

Олеся снова пожала плечами, показывая, что вопрос закрыт.

Она думает, что может все за всех решать. Но ты тоже можешь принимать решения.

Семен оторвал одну стопу от пола. Маленький, медленный шаг, словно сквозь патоку. Сделать следующий оказалось легче. Семен направлялся в прихожую.

– Так ты идешь? – Он остановился на пороге гостиной, глядя на Олесю. – Или они просто чокнутые старики, слишком слабые и беспомощные, чтобы брать их в расчет? Просто мусор, да? Вроде нас, наркоманов?

Он надеялся, что Олеся отведет взгляд. Или, по крайней мере, попытается снова обесцветить свои эмоции, приглушить то, что закипает внутри. Что бы с ними здесь ни произошло, Семен не мог поверить, что там – внутри – ничего не осталось.

Но вместо этого Олеся продолжала буравить его взглядом, как будто он, а не она, должен был смутиться и отступить. Контур ее челюстей казался резче, а губы – площе. Лицо хищной рыбы. Именно так она и выглядела.

Плавным рыбьим движением Олеся приблизилась к нему почти вплотную. Ее волосы больше не пахли шампунем, дыхание было несвежим. И эта внезапная близость к ней уже не волновала, а… пугала.

– Мы сходим к ним, – тихо процедила она, – но если за это время Серая Мать проснется… Если все сорвется из-за этого…

Семен не заметил, когда и как Олеся успела вытащить нож. Он даже не догадывался, что тот постоянно при ней. Только почувствовал, как холодный кончик лезвия вдруг уколол шею сбоку от кадыка.

– …виноват будешь ты.

7

На вежливый стук костяшками никто не открыл. Выждав еще немного, Олеся загрохотала в дверь кулаком. Зубы за плотно сомкнутыми губами сжались до боли.

Не дождавшись, пока кто-то из Хлопочкиных откроет дверь, она рванула ее на себя. Так и есть, не заперто. Их жилище встретило незваных гостей все той же звенящей тишиной.

– Есть кто?

Олесин оклик остался без ответа. Вспомнилась опустевшая квартира женщины в красном, куда они с Семеном заглядывали вечность назад. Только теперь страшно не было. Теперь она могла постоять за себя.

Олеся прошлась по запылившимся комнатам, заглядывая во все углы. Следом семенил притихший Толенька. Чуть поодаль от них шел Семен. Никто больше не подавал голоса. Квартира выглядела заброшенной. Все вокруг выцвело, и дело было не только в слое пыли, скрадывающем цвета предметов. Поблекли сами вещи. Так бледнеют и увядают цветы, когда в привлечении насекомых больше нет надобности.

В последнюю очередь заглянули в спальню.

На краешке двуспальной кровати, сдвинув в сторону скомканное одеяло, сидел Хлопочкин. Седая поросль топорщилась вокруг лысины, на бесформенной майке появилось еще больше жирных следов. На полу, вместе со сброшенной с постели подушкой в посеревшей от грязи наволочке, валялись консервные банки.

Торопливо взрезанные крышки ершились неровными краями, внутри виднелись размазанные по стенкам остатки. Стоящий рядом комод зиял прямоугольной дырой на месте выдернутого верхнего ящика. Сам ящик, на треть заполненный помятыми упаковками таблеток, лежал посреди кровати.

– Таблеточки после еды… – почти нараспев пробормотал Виктор Иванович, не замечая вошедших. – Это вам не шуточки… Надо принять как положено, и все пройдет…

Перепачканной в масле рукой он выудил из очередной банки последний кусок сардины и отправил в рот. Опустевшая жестянка полетела на пол к остальным. Наспех обтерев ладонь о засаленные спортивки, Виктор Иванович подтянул к себе ящик с лекарствами.

– Ну вот… От давления, от сердца и от желудка тоже… От всего… И все пройдет…

Грязные пальцы раздирали картонные пачки, хрустели пластиком и фольгой, извлекали одинаковые серые таблетки и пропихивали их между блестящими от жира губами сразу по несколько штук. Челюсти Хлопочкина ритмично задвигались, с хрустом перемалывая лекарства.

Непривычное гадливое любопытство, сосущее под диафрагмой, не позволяло Олесе ни остановить соседа, ни отвернуться и уйти. Было в этом странном зрелище нечто завораживающее, нечто… волнующее. Почти такое же волнующее, как кровавое сопротивление плоти, пронзаемой ножом.

Интересно, все эти таблетки – копии или настоящие? Если настоящие, то…

Посмотреть, что будет дальше, помешал Семен. Отпихнув Толеньку, он обогнул Олесю и схватил соседа за руку, подносящую ко рту новую порцию таблеток.

– Виктор Иваныч, стойте!

Хлопочкин поднял на Семена мутноватый взгляд не до конца проснувшегося человека.

– Виктор Иваныч! – Семен встряхнул его руку, и кругляши таблеток посыпались на кровать.

– Ты что творишь, гаденыш? – Взгляд Хлопочкина мгновенно посуровел, лицо и лысина налились кровью. – А ну отцепись! – Вырвавшись из руки Семена, он торопливо сгреб раскатившиеся по простыне таблетки.

– Да успокойтесь вы! – Семен предпринял еще одну попытку отобрать лекарства, но почти сразу отшатнулся, зажимая неглубокий порез на шее. Виктор Иванович, сгорбившийся над грудой разодранных упаковок, глядел зверем. В выставленной вперед подрагивающей руке был зажат консервный нож. – С-сука! – прошипел Семен, осторожно отнимая ладонь с несколькими каплями крови от шеи.

Всего лишь царапина. Повезло.

(Повезло ли?)

Олеся отвела взгляд в сторону и отошла к окну. Нет, разумеется, она не хотела, чтобы Хлопочкин навредил Семену, просто…

(Просто хотела сделать это сама?)

Просто решила выглянуть в окно, вот и все. Посмотреть на ненастоящий двор, пока Семен пытается привести в чувство свихнувшегося соседа. Хотя в этом случае ей, похоже, придется простоять так до скончания времен.

Зачем она вообще поперлась сюда? С самого начала было ясно, что эти старики им не помощники, а в таком состоянии – тем более! И где, интересно, жена Виктора Ивановича? Лежит под кроватью с дырой от консервного ножа в горле?

Взгляд наконец сфокусировался на происходящем снаружи, и Олеся сказала:

– Смотрите!

Семен и Толенька тоже подошли к окну. Вымерший двор внизу пересекала одинокая фигурка. Тонкие ноги в туфлях неловко переступали по серому каменному крошеву, из-под расстегнутого домашнего халата цвета вареной колбасы виднелся белый подол сорочки. Алла Егоровна.

– Куда идет ваша жена? – Олеся обернулась к Хлопочкину, но тот будто и не слышал: покончив с таблетками, он принялся рвать упаковки и засовывать в рот кусочки картона.

– Серая Мать забирает ее, – ответил вместо него Толенька. – Зовет к себе.

– Надо ее остановить, – и Семен вышел из спальни.

Олеся посмотрела ему вслед. На середине коридора он оглянулся.

– Ты со мной? – бросил Семен. – Или она просто старуха и пусть тогда подыхает?

Щеки Олеси погорячели.

(Лучше не зли меня).

Что ж, если он именно так понял ее слова… Впрочем, чего еще ожидать от человека, носящего при себе дозу даже тогда, когда его жизнь летит псу под хвост? Пусть катится к черту со своими обидами!

Ничего не ответив, Олеся пошла следом. Конечно же, она не желала Алле Егоровне смерти. Вовсе нет.

(Хоть эта старуха действительно бесполезна).

С чего это вообще пришло в голову Семену?

(Он долбаный торчок, вот с чего).

Когда Олеся убила птицеящера, который напал на этого торчка, он не слишком-то возражал, а теперь… Хотя, разумеется, она не собиралась убивать Аллу Егоровну!

(Незачем убивать без причины. Пусть каждый выполняет свое предназначение).

Вот именно. Только маньяки убивают без причины.

Поглощенная своими мыслями, Олеся не заметила, как закончилась череда ступенек. Когда они вышли из подъезда, Семен поспешил вперед: Алла Егоровна уже сворачивала за покосившиеся панцири гаражей.

– Алла Егоровна! Стойте!

Олеся успела подумать, что то же самое он сказал Хлопочкину, прежде чем тот попытался воткнуть нож ему в горло. А потом Семен ухватился за рукав халата, расчерченный стежками на ромбики.

– Алла Егоровна, куда вы…

Закончить фразу он не сумел. Аллочка обернулась, и в первое мгновение Олесе показалось, что к ее лицу приложили два сырых стейка с кровью.

– А я ас снаю, – Алла Егоровна выталкивала шепелявые слова наружу, как будто не ощущая боли, не замечая кровоточащей содранной кожи и оголившихся челюстей. Спокойный взгляд ее глаз, окаймленных кругами из размазанной косметики, был устремлен на Толеньку, все это время тихой тенью следовавшего за молодыми людьми. – У ас ищо деа-ачка ыла… Иленькая такая… С са-ачкой розо-ой ходила се ремя…

Толенька, с бесстрастным интересом наблюдавший за происходящим, вдруг побледнел; это было заметно, несмотря на серые пятна, в последнее время покрывшие почти все его лицо. Желтушные глаза выпучились и задвигались из стороны в сторону, словно хотели покинуть глазницы.

– Не было никакой девочки, не было! – огрызнулся Толенька, тоже отступая назад.

– Да как ше не ыло? – Алла Егоровна качнулась, мелко переступая ногами, обутыми в выходные туфли. Она хотела подойти поближе. – Ыла! Как ше ее… Са… Съ-еточка!

– Не было! Не было никого! Не было! – выкрикивал Толенька, продолжая пятиться, пока не свалился, запнувшись о крупный камень. Он был напуган, и отчасти Олеся понимала почему: приближающаяся Аллочка, в окровавленной одежде и без щек, больше всего напоминала движимого вечным голодом зомби.

– Стой.

В отличие от рук Хлопочкина, истерично размахивавшего консервным ножом, выпрямленная рука Олеси не дрожала. Острие ножа, выхваченного рефлекторно, ткнулось в центр груди Аллы Егоровны. Громко охнув, та отшатнулась от Олеси. Тонкие кисти, напоминающие птичьи лапки, взметнулись к груди. Они тоже были в крови.

– Успокойтесь! – Семен аккуратно, едва касаясь, подхватил жену Хлопочкина под локоть (судя по его лицу, это потребовало волевых усилий) и вытянул руку в сторону Олеси, остановив ее жестом.

Та молча убрала нож, отвернулась и помогла подняться Толеньке.

– Пусть ее забирает Серая Мать, – тихонько забормотал Толенька, так, чтобы слышала только Олеся. – Надо отдать ее Серой Матери, отдать поскорее!

Тем временем Семен снова выпустил локоть Аллы Егоровны, и она, тряхнув развившимися кудрями (несколько прядей прилипли к разодранным щекам), двинулась в прежнем направлении.

– Алла Егоровна… – Семен бросился вдогонку, не зная, как остановить ее, не прикасаясь. – Вам надо назад… У вас… раны… обработать надо… Да стойте вы!

Он все-таки ухватил ее за халат.

– Нет, устите! – Аллочка вывернулась из не слишком цепкой хватки и продолжила путь. – Я дож-на идти! Та-а съ-асатели! – на ходу объясняла она не желающему отставать Семену. – Они уже ждут. Нада только р-ройти не-ного дальше…

– Какие спасатели?

– Ну, какие… О-ыкно-енные, – чуть менее уверенно ответила Алла Егоровна. – Из э-чеэс, на-ерное… Или оенные. Да, оенные. Точно. Они съ-асут еня! О-о радио о это-о есь день го-орят! Ы что, не слышали? – К ней вернулась прежняя убежденность. Хдопочкина повернула голову к Семену. Неизвестно, что было хуже: окровавленный профиль с проглядывающими зубами или безумные глаза на изуродованном лице.

– Нет никакого радио! – повысил голос Семен. – Алла Егоровна, послушайте! Это радио – оно только у вас в голове. Это вообще не радио. Вам нужна помощь, слышите?

Пожилая женщина продолжала упорно ковылять вперед на каблуках, будто и не слышала.

– Алла Егоровна… Алла… Да стой ты, мать твою! – взорвался Семен, преграждая ей путь.

– Нет! – Алла Егоровна неожиданно сильно оттолкнула его. – Нет! Нет! Нет! – шаг за шагом продвигаясь вперед, она продолжала толкать перед собой теряющего равновесие Семена, пока тот пытался схватить ее за руки. – НЕТ! – капли слюны, вылетевшие изо рта вместе с очередным выкриком, осели на лице Семена.

Сморщившись от отвращения, он прикрылся рукой, и ошалевшая Аллочка тараном налетела на него, опрокинув на землю. Как когти хищной птицы, скрюченные пальцы вцепились в прикрывшегося рукой Семена, стремясь добраться до его лица.

Это было уже слишком.

(Незачем убивать без причины. Пусть каждый выполняет свое предназначение).

Рука Олеси остановилась, так и не коснувшись рукояти ножа. Вместо этого она наклонилась и подобрала небольшой булыжник.

– Не ш-ей н-не указы-ать! Не… – визгливые выкрики Аллы Егоровны оборвал скользящий удар камнем по затылку. Клацнув челюстью, она повалилась рядом с Семеном.

– Живая, – констатировала Олеся, приложив кончики пальцев к залитой кровью шее. Она действительно нащупала бьющуюся под пальцами сонную артерию. Впрочем, при такой кровопотере та вряд ли будет биться долго. Кажется, Серой Матери ничего не достанется.

– Все еще хочешь поговорить с ними о чем-то? – Олеся наблюдала за Семеном, поднимающимся с каменистой земли, но руки́, как Толеньке, не подала. – Или лучше пойдем и разберемся с тварью, которая превратила их в сумасшедших?

Семен ничего не ответил. Он стряхнул с джинсов песок и двинулся обратно к дому, припадая на одну ногу. Остальные последовали за ним. Толенька пару раз оглянулся на лежащую ничком Аллу Егоровну, пока обзор не перекрыли гаражи.

Когда все трое скрылись в подъезде, хрупкое тело в мятом халате зашевелилось. Мучительно медленно подтягивая руки и ноги, Аллочка встала на четвереньки, а затем выпрямилась во весь рост и заковыляла дальше. Одна туфля слетела с ноги, ободранную плоть на правой стороне лица облепили мелкие камушки и песок. Она не обращала на это внимания. А может, и вовсе не чувствовала.

Аллочка очень хотела спастись.

Путь к спасению

1

Серое крошево шуршало, зыбко перекатывалось под ногами, заставляя на каждом шагу прилагать дополнительное усилие. Шли молча. Все уже было решено. Когда заржавленная водяная колонка осталась далеко позади, они нырнули в зыбкую дымку у подножия «многоэтажек» – глухих каменных монолитов без окон, подъездов и балконов. Переступая вслед за Толенькой по рассыпающейся под ногами серой массе, Олеся рассматривала проглядывающие из тумана углы и стены этих грубых… нет, даже не копий. Заготовок под копии.

Толенька вдруг остановился, пригнувшись к земле. Потом резко взял в сторону. Оглянулся, поманил к себе. Хотел что-то показать.

Заинтересовавший его участок земли сперва показался Олесе ничем не примечательным, но, присмотревшись, она разглядела на общем фоне более темные пятна.

– Что там? – подошедший Семен тоже уставился под ноги.

Ничего не ответив, Толенька прошел дальше вдоль темных следов. Олеся последовала за ним, пока взгляд не наткнулся на крупное пятно более насыщенного сизого цвета. Точь-в-точь как кровь птицеящеров. Да это и была кровь.

По-прежнему не издавая ни звука, их проводник двинулся к ближайшему монолиту, за искрошившийся угол которого сворачивали кровавые следы. Крадущийся со своим самодельным копьем наперевес Толенька напоминал первобытного охотника.

– Что там? – повторил Семен, и Олеся, повернувшись к нему, нахмурилась и приложила палец к губам.

Толенька скользнул вдоль серой стены, почти не различимый на ее фоне, осторожно выглянул за угол, а затем скрылся за ним. Олеся повторила его маневр. Семен больше не отставал. Она слышала, как булькают в его рюкзаке бутылки с водой – единственная поклажа, которую велел взять с собой Толенька.

(Ни на что другое он все равно не годится).

Олеся с Толенькой шли налегке, не считая оружия. Свернув за угол, девушка поняла, что сейчас оно не понадобится.

В десятке метров впереди на земле распласталось мертвое существо, покрытое безволосой темной кожей. Олеся узнала его по тонким ногам с копытами и вытянутой лошадиной морде: такое же она видела из окна в самый первый день здесь. Живот, бока и круп животного расчертили рваные раны, не меньше десятка. Кровь, натекшая под телом, покрывала почву сухой коркой.

Запаха почти не было. Приблизившись к трупу, Олеся отчетливее ощутила слегка приторный душок гниения, смешанный с чем-то еще, смутно знакомым, но все же неопределимым. На секунду прикрыв глаза, она увидела красное, а когда открыла их, кровь вокруг тела по-прежнему была сизой. Не красной.

– Не птицы, нет, – задумчиво произнес Толенька, изучая раны существа. – Птицы не нападают на бегунов. Слишком большие, бегуны большие для них.

– Нюхач? – предположила Олеся, присев рядом.

– Нет, нет, – мотнул головой Толенька. – Нюхачам нужна еда, нюхачи всегда все съедают. – Он немного помолчал и добавил: – И нюхачи не забрали бегуна.

– Они могли учуять труп? – спросила Олеся.

Толенька закивал:

– Могли, могли. Едят все.

– Тогда почему не съели?

– Нюхачи не берут, только если боятся. Тогда не берут. Если боятся.

– Чего они боятся?

Толенька еще раз обвел взглядом лежащее рядом тело.

– Чужая добыча. Того, кто сильнее.

– Его убила Серая Мать?

Лысый человечек опять замотал головой:

– Кто-то другой. Кто-то новый. Новый охотник. Жадный. – Указательным пальцем с обломанным ногтем Толенька обвел ближайшую рану на теле животного. – Очень жадный. Кусал, но не съел, не стал. И догонять не стал. Значит, была еще еда.

Олеся смотрела на протянувшийся от угла кровавый след. Пусть бегун и добрался сюда другим путем, он определенно пришел с той же стороны, что и они. Где именно на него напал тот, кто сильнее нюхача – здоровенной слепой твари, в одно касание рассекшей руку Ангелины? Впрочем, важнее другое: где эта тварь теперь?

Олеся выпрямилась и встретилась взглядом с Семеном, молча слушавшим их диалог. Его стиснутые до белых костяшек руки сжимали все ту же фомку, слегка подчищенную от ржавчины, но не было похоже, что сейчас это оружие добавляет Семену уверенности. Оба предпочли отвести глаза в сторону.

– Кто это может быть? – Олеся повернулась к Толеньке.

– Кто-то новый. Они бывают… – Толенька внезапно осекся. – Здесь много чего бывает, – буркнул он, – много всякого. Надо идти, идти дальше!

Он снова зашагал в известном ему одному направлении и больше не оглядывался.

2

– Пшла отсюда, каш-шолка!

Тягучее, шепелявящее «каш-шолка» (она уже где-то слышала это, разве нет?) вкупе с ленивым тычком приклада заставило ноги Аллочки задрожать и подломиться. У нее больше ни на что не осталось сил. Если бы кто-то раньше, до всего этого… Если бы кто-то посмел с ней так… Она бы…

Она бы – что? Пожаловалась мужу? Она всегда рассчитывала только на него. Всегда знала: случись что, он все решит. И вот теперь случилось. Теперь она сидит на земле, униженная и оплеванная. Одна. Неспособная ничего сделать с этим. Слабая старуха. Пустое место.

– Да не плачь ты, ну! – сжалился стоящий в оцеплении боец в безликом камуфляже. Высокий, статный, с красиво очерченной челюстью, он был невероятно похож на ее Витеньку в молодости. Только Витя ни за что не позволил бы ей валяться в грязи, растрепанной, в ночнушке, босой, пока все спасенные поднимаются на борт больших и пятнистых военных вертолетов по ту сторону оцепления. Счастливые, улыбающиеся. Молодые.

– Старикам вон туда, – продолжал боец, кивая куда-то в сторону, – в интернат.

Ин-тер-р-рнат.

Грубое, рычащее слово резануло слух. Аллочка словно примерзла к месту.

Это была какая-то ошибка. Все это – одна большая, чудовищная ошибка! Ведь по радио говорили, что спасут всех! А теперь…

Интернат – это не для нее. Это для настоящих стариков: древних, трясущихся, еле переставляющих ноги, гадящих под себя и не помнящих, что ели на завтрак. А она не такая! Она нормальная! Она…

– Давай, бабуля, пошевеливайся! Не одна в очереди! – рявкнул кто-то сзади.

Обернувшись, Аллочка и правда увидела очередь, бесконечным хвостом уходящую куда-то за занавешенный серой дымкой край горизонта. Стройные тела, блестящие и пышные волосы, яркие глаза, неприязненно искривленные полные губы… Девочки и мальчики, юноши и девушки, молодые мужчины и женщины – красивые, цветущие. И среди них – ни одного человека старше тридцати.

– Вот так, – боец (Витя; господи боже, это же Витя!) легко вздернул ее вверх. – На, держись! А то не дойдешь ведь, – с этими словами он сунул ей под руки невесть откуда взявшиеся ходунки.

– Да как же… – проблеяла Аллочка, не узнавая собственный голос, но очередь из молодежи уже оттесняла ее в сторону.

Чтобы не упасть, ей действительно пришлось опереться на ходунки.

Пластиковые рукоятки оказались липкими на ощупь. Краска с металлических ножек облупилась. Этими ходунками кто-то уже пользовался до нее, причем долго. Но, как бы ни было противно прикасаться к пластику, заляпанному чужими потными руками и еще бог знает чем, Аллочка не могла выпустить их из рук. Больше не могла. Ее ноги, размякшие после грубого тычка прикладом, так и не пришли в норму. Без опоры она не прошла бы и пары метров.

Кое-как отойдя в сторону от очереди, бросающей на нее насмешливые взгляды и перешептывающейся, Аллочка наконец посмотрела в ту сторону, куда указывал солдат.

Сначала ей показалось, что туман, клубившийся у горизонта, подплыл ближе, заволакивая окрестности, но через несколько секунд она с ужасом осознала: дело в ее зрении. Оно ухудшалось, затуманивалось.

Губы Аллочки задрожали. По сморщенной щеке скатилась слезинка. С трудом переставляя ходунки по волнистому серому песку, она заковыляла вперед, и песчаные волны осыпались в клетчатые стариковские тапки с растоптанной пяткой, вдруг появившиеся на ее ногах. Сквозь туман, застилавший глаза, проступала громада странного овального здания.

Интернат.

Старикам туда.

– Все, бабонька, отгуляла свое!

Знакомый голос камнем ударил в висок. Сердце зашлось в бешеной скачке, слабость навалилась с новой силой. Сгорбившись над ходунками, за которые цеплялась с отчаянием утопающего, Аллочка медленно повернула вбок мелко трясущуюся голову.

Бабка в берете стояла поодаль. Жирно размалеванные губы расползались в ухмылке.

– Заходи, заходи, старая! – махнув рукой в сторону темного провала, маячившего впереди, мерзкая старуха расхохоталась. – Тут тебе самое место!

Будто окоченевшая, Аллочка застыла на пороге интерната, не уверенная даже, что у разверзшейся перед ней черной дыры есть порог.

– Заходи! – старуха в грязном берете уже подталкивала ее в спину. – Соседями будем!

Перед глазами всплыли очертания душной, полутемной комнатки с двумя пружинными кроватями. В нос вползал густой сальный дух давно не стиранного белья, застарелая вонь испражнений, кислый запах больничной еды. Запах безнадеги. Запах старости.

– Нет, не пойду… – зашептала Аллочка, упираясь из последних сил. – Нет, нет, нет…

– Сас-седями будем! – гаркнул над самым ухом голос старухи, неожиданно легко поднявшей ногу на изломе первого слова.

Сильный пинок выбил ходунки из Аллочкиных рук. Большая шестипалая ладонь накрыла затылок, макнув ее лицом вперед, прямо в жадную темноту.

3

Пустошь за заготовками домов казалась бесконечной. Они шли, шли и шли, снова в молчании. Олеся не знала, сколько это продолжалось. Успеют ли они до темноты? Если нет, придется провести ночь прямо здесь, на земле, без укрытия. Без возможности увидеть того, кто может подкрасться к ним в кромешной тьме.

Думать о ней не хотелось. В воображении Олеси она рисовалась слишком черной. Бездонной.

Бездонное море черноты…

В глазах потемнело, и Олеся яростно потерла их, стараясь дышать глубже. Зрение сразу восстановилось, но тревога никуда не делась. Ноги ослабли: чтобы переставлять их, приходилось прикладывать больше усилий. Может, она просто устала?

Тем временем местность начинала неуловимо меняться. Едва Олеся успела понять это, впереди раздалось шепчущее бормотание Толеньки:

– Почти пришли… Уже недолго, совсем недолго осталось…

Туман истончался, становился прозрачным, и теперь Олеся видела то, что отличало это место от остальной вымершей пустоши.

Движение.

Оно начиналось прямо под ногами, постепенно, как легкая рябь на воде: с поднимающегося над землей роя песчинок, с перекатывающихся кусочков каменистой крупы. Чем дальше, тем заметнее. Как зарождающийся прилив. Как закипающая морская пена. Только вместо воды – иссушенные частицы почвы. Песок и камень висели в воздухе извивающимися серыми столбами, то и дело распадаясь, сплавляясь вместе и вновь рассыпаясь мучнистым пеплом, который, едва достигнув земли, опять становился частью медленного коловращения частиц.

– Что это? – Олеся слегка замешкалась. Позади с тяжелым присвистом дышал Семен, изо всех сил старавшийся не отставать.

– Серая Мать, – не сбавляя темпа, Толенька нырнул в проход между двумя медленно вращающимися столбами. – Она создает новое. Разрушает новое. Не для чего-то, просто так, просто чтобы… – он замолчал, так и не подобрав нужных слов.

Стул с изящно изогнутыми ножками; вырастающий прямо из земли торшер, похожий на гигантский цветок; обломок стены с проступающими на нем очертаниями пустых резных рамок; автомобиль без колес; почтовые ящики с рельефными номерами квартир, написанными задом наперед; похожее на фикус растение – все одинаково серое, будто распечатанное на 3D-принтере из спрессованного праха.

Двигаясь следом за Толенькой среди столбов и целых островов колышущейся сухой породы, принимающих форму самых разных предметов, Олеся приглядывалась к этой искусственной… жизни? Вряд ли можно назвать жизнью нечто настолько мертвое по своей сути. Но сила, заставляющая все эти формы снова и снова восставать из пепла, была живой. По-настоящему живой – как она сама, или Семен, или любое другое существо; так говорил Толенька.

(А все живое можно сделать мертвым).

Щупальца из-под земли, птицеящеры, человек или кто-то похожий на него – кого угодно можно убить, приложив достаточно силы (а сила у тебя есть, и большая). И тогда они станут свободны. Тогда…

Что будет тогда, Олеся не знала. Разум запинался, пробуксовывал, отупело цепенел всякий раз, когда она пыталась мыслить шире поставленной цели. Но, в конечном итоге, все это не было важно. Ничто не было важно.

(Главное – сосредоточиться на задуманном).

Главное – сосредоточиться на задуманном. И сделать все, как следует.

И Олеся, преодолевая навалившуюся усталость, шаг за шагом продвигалась вперед среди медлительных, терзаемых постоянными метаморфозами песчаных смерчей. Путь к цели казался нитью, конец которой исчезал прямо у нее в голове, скручиваясь по мере продвижения в клубок, все более объемный и плотный, вытесняющий все лишние (неправильные) мысли. Этой путеводной нити она доверяла больше, чем их провожатому. Сверни Толенька в сторону, Олеся не обратила бы на это внимания. Теперь для нее существовало только одно направление: то, которое указывала нить.

(Правильное направление).

Истоптанные, расходящиеся по швам кроссовки черпали носами текучий песок. Протершиеся на коленях джинсы висели мешком. Загрубевшая от присохшей крови куртка ритмично шуршала, когда руки Олеси двигались туда-сюда в такт широким шагам. Этому ритму, передающемуся прямо по незримой нити, связавшей Олесю с ее целью, подчинялось все: шаг, пульс, дыхание.

Шурх-шурх.

Раз-два.

Шурх-шурх.

Левой-правой.

Шурх…

– Подождите!

Задыхающийся выкрик разбил гармонию внутреннего ритма. Так рассыпается на осколки стекло, в которое запустили камнем. Остановившись, Олеся неохотно, почти с отвращением оглянулась.

В нескольких метрах позади Семен стоял, согнувшись и упираясь руками в колени. Его грудная клетка ходила ходуном, и от этого казалось, что он весь раскачивается, тоже улавливая какой-то ритм.

(Ритм гниения заживо).

В насквозь пропыленной одежде, только чудом не сваливающейся с его отощавшего тела, он выглядел жалко.

(Жалкий наркоман).

– Передохнём, передохнём, – засуетился Толенька, снимая с плеч рюкзак, непонятно когда успевший перекочевать к нему от Семена (он даже на это не годен!). – Воды сейчас выпьем, воды, – он бережно расстегнул молнию и полез за бутылкой.

Мускулы по сторонам челюстей окаменели, и Олеся почувствовала, как скрипнули зубы. Передохнуть? Сейчас, когда они так близко к цели?!

(Пусть. Не страшно).

Гневные возражения так и остались невысказанными. Нить, все это время тянувшая Олесю вперед, ослабла. Направление потерялось. Олеся неприязненно глянула на Семена, но тот, присосавшийся к бутылке с водой, этого не заметил.

Все сорвалось из-за него. Она чувствовала, она знала, куда идти, пока он не отвлек ее!

(Жди).

Вздохнув, Олеся подошла ближе и плюхнулась на землю рядом с ними – проводником и обузой. Путеводная нить окончательно пропала.

4

У нее не получалось охватить их всех разом, как раньше, но она снова могла говорить с ними. Наблюдать, ощущать их, пусть и по очереди.

Глубоко в лабиринте Колыбели Серая Мать свернулась в полукруглой нише с мягкими стенами из плоти. Чем глубже, тем мягче. Здесь, под каменным панцирем, находилось самое сердце Колыбели.

Перепонка из складчатой плоти слева слегка шевелилась. Серая Мать коснулась ее рукой, и движение прекратилось. Округлившиеся ноздри втянули нечто невидимое глазу, сочащееся с той стороны.

Она насытилась, и теперь можно возвращаться наверх. Встречать новую пищу. И новую прислугу. От прежнего слуги мало что осталось: человеческий разум часто распадается быстрее, чем носящее его тело. Проще взять новый, чем собирать воедино ошметки старого.

Когда Серая Мать покинула свое ложе, слабое движение за живой стеной возобновилось. Наполовину парализованная, Алла Егоровна все еще пыталась сползти с грязной койки в несуществующей палате интерната.

5

В ушах звенело. Этот звон появился вскоре после разрыва путеводной нити и никак не исчезал. На его фоне остальные звуки – вздохи, покашливания, глотки из бутылки, шуршание песка и цокот мелких камней друг о друга – казались Олесе почти искусственными.

«Что это за нить?»

Звон нарастал. А еще снова темнело в глазах, и это было хуже всего. Слишком похоже на начало припадка.

«Только не сейчас».

«Не здесь».

Мышцы спины и ног превращались в кисель. Хотелось уступить возрастающей слабости и улечься прямо на землю. Хотелось вскочить и скорее идти дальше, сбросив с себя эту вязкую вялость. И невозможно было сделать ни то ни другое. Разнонаправленные желания терзали Олесю с равной силой.

Заметно ли, что с ней не все в порядке?

Олеся искоса глянула на остальных. Семен дремал, растянувшись на песке. Толенька сидел к ней вполоборота, прижимая к себе рюкзак с бутылками, и глядел в никуда, в пустошь. Никому не было до нее дела.

«Я справлюсь».

Стараясь дышать поглубже, Олеся оперлась на руки, чтобы подняться, и… не смогла. Ноги не двигались. Олеся ощупала их, потом ущипнула и не почувствовала ничего.

«Не может быть».

Спина покрылась холодной испариной. Олеся попыталась пошевелить ногами еще раз – бесполезно. Она снова по очереди ущипнула икры, потом ударила одну, другую. Ничего. Никаких ощущений. Ее ноги превратились в две неподъемные колоды.

«Не может…»

Пульс участился, холодные капли выступили на висках и под носом. Под курткой засаленная футболка приклеилась к спине. Оттолкнувшись руками, Олеся с трудом передвинулась назад, и пятки кроссовок, надетых на бесчувственные ноги, прочертили в сером песке две бороздки.

«Не эпилепсия».

«Паралич».

Страшное слово, которое Олеся гнала прочь, все-таки просочилось в мысли. Здесь оно означало смерть.

Звон усилился. Траурный ободок черноты по краям поля зрения продолжал расширяться.

«Эпилепсия».

«И… паралич».

«Смерть».

Перед глазами вдруг встал черно-белый образ: худощавая женщина с темными волосами, зачесанными в пучок. Строгое платье с белым воротничком, но линия губ на лице над ним – мягкая, с намечающимися морщинками от частой улыбки. Старое фото. Бабушка, жена дедушки. Она погибла в пожаре, когда Олеся была совсем маленькой.

«Паралич».

Не смогла выбраться, потому что была парализована ниже пояса.

«Смерть».

Олеся не знала, чем именно болела бабушка. Это могло быть что-то наследственное. Что-то с мозгом. Как и у нее.

Наступающая чернота сжала поле зрения до размеров светлой точки, когда рядом с Олесей взметнулся вверх столб песка. Оцарапавшие щеку острые камешки привели в чувство, заставили отпрянуть в сторону. Ноги ожили, в глазах прояснилось, и Олеся, стоя на четвереньках, озиралась по сторонам, будто видела впервые и пустошь с пляшущими песками, и своих спутников. Ощущение резкого пробуждения от сна наяву было слишком знакомым.

Семен по-прежнему спал, не реагируя ни на что вокруг. Толенька обернулся и посмотрел на Олесю. Встретившись с ним взглядом, она спросила:

– Ты уверен, что она не знает о нас?

– Не знает, ничего не знает, – Толенька помотал головой. Его мосластые пальцы исполняли беспорядочный танец по поверхности рюкзака. – Толенька чувствует, что она спит. Она долго спит. Успеем. Пойдем и успеем.

– А это? – Олеся кивнула в сторону песчаного столба, медленно и текуче собирающегося во что-то вроде детской коляски. – Ты сказал, это делает она.

– Это… – уставившись в землю перед собой, Толенька обхватил растопыренной пятерней темечко, – ее сны. Серая Мать видит сны. Она не ждет нас, не ждет… Толенька все обдумал, все рассчитал… Пора идти! – Он вскочил на ноги с ловкостью, неожиданной для существа, напоминающего ожившие песчаные скульптуры. – Надо идти, пока не проснулась!

Олеся тоже встала. В голове слегка шумело, но звона не было.

Семен продолжал лежать.

Опустившись рядом на корточки, Олеся легонько тряхнула его за плечо:

– Вставай. Надо идти.

Он открыл глаза – две выпуклые стекляшки, мутные от времени. Раньше они такими не были. Его глаза были темными, карими, может, слегка зеленоватыми, но точно не такими, не цвета застарелой пыли.

Семен сел, а потом, отмахнувшись от Олесиной попытки помочь, медленно поднялся на ноги. В своей обтрепанной одежде и с серыми пятнами на облысевшей голове он напоминал Толеньку. Только тот – ловкий и сильный, а Семен…

Зачем он вообще потащился с ними?

«Пусть идет. Поможет», – сказал Толенька. «Толенька тоже казался слабым, а на самом деле не так!» – сказал он. С Толенькой – выжившим, следопытом, охотником – так оно и было, а вот насчет Семена Олеся сомневалась.

«Да что ты знаешь о мучениях!»

Тот выкрик Семена все еще громко звучал в памяти, ощущался тычком в грудь, плевком в лицо. Олеся помнила все, о чем он тогда говорил, хоть и не смогла – не захотела – сразу осознать и представить то, о чем шла речь. Неужели все это происходило с ним на самом деле?

Но происходило или нет – Олеся по-прежнему не собиралась всерьез задумываться об этом. И тем более не собиралась переживать.

(Наркоман выдумает что угодно, наплетет с три короба, лишь бы оправдать себя).

«И почему я до сих пор думаю об этом? Есть вещи поважнее!»

Ведущий их Толенька петлял среди подвижных масс мертвого грунта. Спрессовываясь и перетекая, они принимали то один, то другой облик, словно гениальный скульптор вдруг разыгрался, как ребенок.

Только это не было игрой.

В шершавой серой поверхности воссозданных искусственно предметов Олеся узнавала тот же материал, из которого состояли копии дворов и домов. А значит – и более искусные копии всего остального, потому что ничего другого, кроме этой мертвой крошащейся почвы, здесь не было. И заставить ее принять какую-то форму… такое наверняка непросто сделать. Нужна тренировка. Создать, разрушить, создать снова, лучше…

Но разве можно тренироваться во сне?

Шаг Олеси замедлился.

Тренировка любого навыка требует внимания, требует бодрствующего сознания.

«Значит…»

Кроссовка шаркнула по песку на середине шага, и Олеся остановилась. Семен и Толенька не оглядываясь уходили вперед, терялись среди растущих и рассыпающихся копий. Олеся набрала в грудь воздуха, чтобы окликнуть их.

(Вот оно).

(Вот твоя цель).

Непрозвучавший зов увял внутри, когда облака грунта разом осыпались вниз. Двигавшая ими сила пропала, остались только безжизненные песчаные кучи.

Над ними возвышалась она. Колыбель. Олесе больше не были нужны пояснения Толеньки, чтобы узнать ее.

(Ты почти пришла).

Непослушные ноги дрогнули, а потом шагнули вперед.

(Осталось немного).

Нить снова была. Натянулась пульсирующей струной между Олесей и Колыбелью, влекла вперед. Вялость в ногах окончательно прошла, шаги становились все увереннее и быстрее, а потом Олеся побежала. Глядя только вперед, она пронеслась мимо Толеньки и Семена.

– Подожди! Стой! Олеся!

Выкрики Семена неслись в спину, но она не обращала на них внимания. Значение имела только цель. Тело вновь наполнилось силой, готовое к схватке.

Облака пыли и мелкого песка взлетали из-под подошв быстро мелькающих ног. Легкие гоняли туда-сюда наэлектризованный воздух. По сосудам неслись горячие кровяные волны. Застывшая посреди пепельной пустоши Колыбель – утопленный в почву серый овоид – приближалась мучительно медленно. Она был гораздо выше слепых подобий многоэтажек и шире, чем все копии дворов, вместе взятые. Гигантское окаменевшее яйцо, рептильно-холодное и неприступное. В его верхней части зияло круглое отверстие с неровными растрескавшимися краями, завернутыми внутрь, во мрак. Оказавшись ближе, Олеся различила такую же крошащуюся борозду, берущую начало у темной дыры и опоясывающую Колыбель по нисходящей спирали.

Едва дыша, она упала на четвереньки у подножия Колыбели. Грудь ходила ходуном, в подреберье вонзался раскаленный стержень. Фигуры Толеньки и Семена остались темными точками на фоне мглистого горизонта. Олесе никогда не приходилось пробегать такое расстояние и с такой скоростью. Сердце колотилось как сумасшедшее, но ей было все равно.

Все внимание Олеси было обращено вверх, к черной каверне – единственному входу в Колыбель.

В нескольких метрах слева спускающаяся от входа спиральная борозда рассыпáлась окончательно и уходила в песок. Обдирая торчащие из порванных джинсов колени о каменистые выступы, Олеся карабкалась вверх, как ящерица, пока крутой склон не сменился тропой, напоминающей утопленный в стену пандус. Там девушка выпрямилась и двинулась дальше, прижимаясь вплотную к стене, чтобы не свалиться с осыпающегося края.

Взгляд не отрывался от тропы. Олеся помнила росчерки крыльев и отпечатки лап птицеящеров на той крыше, помнила тоненькие цепочки следов мелких уродцев-пискунов, прячущихся в подъездах, видела оттиски четырехпалых лап нюхачей на мягком песке. Сейчас среди каменной крупы и тонких песчаных наносов она пыталась разглядеть следы Серой Матери.

Насколько она большая? Насколько толстая у нее кожа? Или ее сила только в способности внушать мысли? Нет, должно быть что-то еще, иначе Толеньке не понадобилась бы помощь. Вспомнив о спутниках, Олеся остановилась. С высоты она видела Толеньку, спешащего к Колыбели, и Семена, волочащегося в нескольких метрах позади.

Они ведь собирались сделать это вместе, разве не так?

Рука скользнула в глубокий карман куртки, пальцы обняли рукоятку ножа.

(Ты справишься и без них).

Решив, что справится и без них, она продолжила восхождение. В конце концов, Серая Мать сейчас спит, верно?

(Верно).

А справиться со спящим монстром гораздо легче. Просто подкрасться к нему и…

Когда Олеся достигла вершины, в глазах рябило от трещин и сколов, которые делили камень на отдельные чешуи. Олеся была мухой, ползущей по коже древнего ящера. И она уже не думала о том, что таится под этой кожей. Перелезая через осыпающийся край темного провала, она не думала вообще ни о чем. Достаточно было, что мышцы помнили, как заносить нож и уклоняться.

Джинсы и куртка прошуршали по камню. Кроссовки ткнулись в мягкий серый песок. Глаза, постепенно привыкшие к полумраку, различили впереди угловатую фигуру.

Что бы это ни было, оно явно не спало.

Выпрямившись во весь свой нечеловеческий рост, Серая Мать приближалась к Олесе.

6

Олеся с трудом разлепила веки. Спальню наполнял холодный алюминиевый свет пасмурного дня. Казалось, что оторвать неподъемную голову от подушки будет невозможно. Давило распластавшееся за окном равномерно-серое, почти лишенное облачных очертаний небо. На его фоне плоские крыши соседних домов выглядели уныло и безжизненно.

В такую погоду Олесе всегда хотелось поспать подольше и полениться, но сейчас подспудная тревога не давала снова закрыть глаза, заставляла беспокойно ворочаться.

Сны. Этой ночью ей снились безумные сны. Воспоминания о них стремительно таяли, растворялись, как сахар в горячем чае, но где-то на краешке сознания все еще сохранялось душное, тягучее ощущение ночного кошмара. И чьи-то имена: Семен, Толенька. И ощущение саднящих от мозолей ног, вязнущих в песке.

Откинув одеяло в незнакомом желтом пододеяльнике, Олеся спустила ноги с кровати и села. Лицо занавесили спутанные пряди. И когда ее волосы успели так отрасти? Безуспешно пытаясь вспомнить, когда последний раз была в парикмахерской, Олеся убрала их за уши. На ощупь волосы напоминали жирную паклю, да и выглядели не лучше. Нужно было принять душ, и поскорее.

Взгляд Олеси задержался на ее голых ногах, выглядывающих из-под подола непривычно длинной ночнушки. Бледная кожа ощетинилась темными пеньками отросших волос, ногти покрывали остатки нелепого зеленого лака. Олеся пошевелила пальцами, словно желая убедиться, что они действительно принадлежат ей.

С каких это пор она стала красить ногти на ногах? И с каких пор перестала следить за собой?

Она не помнила. Она слишком многого не помнила. Кажется, в том сне было что-то про сумасшествие… Сумасшествие и песок…

– О, проснулась! – В дверях спальни показался Вася. В первую секунду Олеся не узнала его из-за темной полицейской формы и короткой стрижки, но потом сообразила: это ведь его работа. А на работе нужно носить форму. – Пожрать приготовь, – по-хозяйски бросил он, – я на обед домой приду.

Прежде чем уйти, Вася окинул Олесю долгим взглядом. Губы над идеально выбритым подбородком брезгливо скривились.

– И себя в кучу собери. Выглядишь как бомжиха. Ты вообще таблетки свои принимаешь?

О чем он говорит? Беспокойство, поднявшее Олесю с кровати, холодом разлилось по телу, забилось в груди обезумевшей птицей. Она забыла что-то очень важное! Пальцы сами собой вцепились в подол сорочки. Она плохо выглядит, ненормально себя ведет…

– К-какие таблетки?

– Да откуда я знаю! – сморщился Вася. – У тебя их до фига! Которые последний раз прописали, принимаешь?

Темно-серые, цвета асфальта глаза уставились на нее. Их взгляд тоже был асфальтовым: твердым, шершавым. Под этим взглядом хотелось съежиться, слиться с кроватью, исчезнуть. Сделать что угодно, лишь бы он не смотрел так. Всего-то и нужно – сообразить, что она делает неправильно, и исправиться, снова стать нормальной, хорошей женой…

Олеся посмотрела на свои руки, по-прежнему сжимающие сорочку. Ткань увлажнилась от пота. Над побелевшей костяшкой безымянного пальца она увидела золотистый ободок кольца. Но когда?..

– Э! – Вася нахмурился, подошел и склонился над ней. – Я с тобой разговариваю! – Он обхватил ее подбородок двумя пальцами, и от ощущения жестких тисков на своем лице (Со мной нельзя так обращаться!) сердце Олеси сжалось в маленький болезненный комок. – Если узнаю, что ты снова…

Комок в груди слабо трепыхнулся (Нельзя так обращаться!). Мотнув головой, Олеся отпихнула от себя Васины руки…

…отпихнула от себя что-то, но руки ухнули в пустоту. Песок забился под задравшуюся куртку, лип к мокрой от пота спине. Висящая в воздухе пылевая смесь не давала вдохнуть как следует. По серым от пыли щекам катились слезы. Скованное судорогой тело не желало слушаться…

…не желала слушаться. Он надвигался на нее – слишком высокий, слишком раздавшийся в плечах – и шумно дышал, а ее рука, сжимающая нож, не желала слушаться!

Олеся до боли закусила нижнюю губу, расцарапав зубами заживающую ссадину. На скуле пульсировал свежий кровоподтек.

(Ну давай же, давай! Я ведь делала это раньше! Это уже когда-то было!)

Воздуха не хватало, тело все сильнее колотила дрожь. И Вася видел это. Он знал, что она ничего ему не сделает. Не сможет. Как всегда. И потому подошел вплотную, несмотря на зажатый в Олесином кулаке нож.

– Ты че, совсем с катушек слетела? – Он ударил ее по предплечью, и непослушные пальцы тут же разжались, выпустив нож. – Еще одна такая выходка, и вернешься в свою сраную деревню, поняла? Поняла, я спрашиваю?

(Это же моя квартира! Это мой дом, не его!)

– Это… – слова душили; слова, на которые она больше не имела права, раскаленными углями жгли горло. – Это моя квартира…

– Ага, разбежалась! На себя посмотри! – Вася вдруг схватил ее за руки и больно выкрутил их. – На, посмотри! Если бы не я, квартиры уже не было бы!

Олеся уставилась на свои (нет) руки. Локтевые ямки оспинами покрывали когда-то воспалившиеся, а после долго и болезненно заживавшие следы инъекций (этого не может быть) и запавшие «дороги» (только не это). Вася отпустил ее, но она не могла оторвать взгляд от этих трясущихся рук наркоманки – ее рук!

(этого не может быть)

(этого не может быть)

(этого не может…)

…не может пошевелиться. Руки и ноги беспорядочно ерзают, зарываясь в серый пепел, в серый прах, оставшийся после кремации целого мира и лишь по ошибке названный песком, и новые облака невесомой мертвой пыли скрипят на зубах, закупоривают глотку, засоряют воспаленные глаза…

…глаза цвета асфальта глядят не мигая. Они близко, так близко… Пальцы-тиски впились в горло, выдавливая воздух, и где-то сбоку тоненько бьется почти пережатая жилка.

Ее собственные глаза выпучены и тоже не смеют моргнуть. Потому что зубцы вилки, зажатой в руке Васи, отделяют от левого зрачка Олеси каких-то полсантиметра.

– Завтра. Мы едем к твоим предкам завтра, – цедит муж, не отрывая от нее асфальтового взгляда. – И если ты хоть раз пикнешь… Хоть полсловечка… Поверь, я успею выколоть тебе глаз. Или даже оба. И мамка с папкой ничего не сделают. Потому что ты – просто сраная наркоманка, а у меня есть связи наверху. Поняла?

(это по-настоящему)

Тиски встряхивают ее.

(мама и папа ничего не смогут сделать)

До вилки – четыре миллиметра… три… два…

(а он сможет сделать все, что захочет)

Все тело – от всклокоченной макушки до босых пяток – бьет дрожь. Сил хватает лишь на то, чтобы наконец зажмуриться, а потом все мышцы безвольно обмякают. Из-под домашнего халата по ногам стекают струйки мочи.

– Поняла или нет?! – скрежещет над ухом асфальтовый голос, и Олеся шепчет в ответ:

– Поняла…

7

– Подожди! Стой! Олеся!

Бежать со стреляющей болью лодыжкой (он подвернул ногу, когда споткнулся под натиском обезумевшей соседки с разорванным лицом) не получалось. Семен пытался идти быстрее, Олеся удалялась от них все больше и больше. Неслась как сумасшедшая по направлению к округлой серой горе впереди.

Значит, это и есть Колыбель?

Семен запнулся обо что-то и упал. Острая каменная крошка резанула растопыренные ладони, впилась в колени. Он сморщился от боли, и корочка засохшей крови на щеке лопнула, и глубокие царапины, оставленные ногтями Аллы Егоровны, снова открылись. От этого стало еще больнее.

– Надо идти! Надо идти! – зачастил над ухом Толенька.

Схватив Семена за руку, он ловко закинул ее себе на плечи, поставил парня на ноги и поволок дальше. И откуда в этом тщедушном тельце столько силы?

У тебя она тоже есть.

Да. Иначе он бы не выжил – еще тогда, в подвале.

Семен сжал губы так, что они побелели, и насколько мог быстро ковылял рядом с Толенькой. Он должен был попасть в Колыбель. Должен был увидеть, что там. Должен был сделать хоть что-то. Посреди этой мертвой пустоши, под чужим истлевшим небом и без возможности вернуться назад он перестал быть человеком, который сворачивает на полпути. Здесь невозможно было сделать то, что он делал всегда: убедить себя, будто в другой стороне есть окольный путь, легче и лучше.

«Толенька тоже казался слабым, а на самом деле не так».

Вот именно. На самом деле не так. Он понял бы это раньше, если бы постоянно не сворачивал с пути.

Одну за другой преодолевая неровные песчаные волны, они шли по Олесиному следу. Серые камни скрежетали друг о друга, норовили подвернуться под ногу. Песок тек в разные стороны, не давая твердой опоры. Дыхания не хватало, под ребрами горело, но Семен не останавливался и не сбавлял шаг, потому что идущий рядом Толенька – босой, истощенный – не делал этого.

«Толенька тоже казался слабым, а на самом деле не так!»

Не так.

– Не так, не так, не так, не так, не так… – беззвучно двигал губами Семен, пока пересохший рот не начал слипаться. Он уже почти не чувствовал ног. Только ступни жгло на каждом шагу и мотался туда-сюда развязавшийся шнурок. Чтобы завязать его, пришлось бы остановиться, а этого Семен сделать не мог. Он не был уверен, что после сможет снова заставить свои ноги идти дальше.

– Почти пришли… Почти… – пропыхтел согнувшийся у него под боком Толенька, и Семен наконец поднял голову. Фомка, которую он упрямо тащил все это время, выскользнула из онемевшей руки.

Гора возвышалась прямо над ними. Она не отбрасывала тени, потому что здесь не было солнца, способного ее осветить: серый безжизненный свет сочился из серых безжизненных туч на серую безжизненную землю равномерно, как дождь. Восстающая из пыли закругленная стена уходила далеко вверх, и по ее поверхности, вдавленная внутрь, как складка на коже великана, тянулась крутая каменистая тропа, по которой им предстояло идти дальше.

Глядя вверх, Семен все-таки наступил на шнурок, потерял равновесие и попытался схватиться за Толеньку. Раздался короткий треск, и Семен плюхнулся на колени, сжимая в руке оторванный от Толенькиной куртки карман. Между ними на землю упал тусклый металлический прямоугольник.

«Зиппо» отца.

Прошло одно нескончаемое мгновение, прежде чем Семен заворочал высохшим языком:

– Как она у тебя… – он поднял взгляд на Толеньку. – Ты что, украл ее?

Толенька ничего не ответил. Серый и окостеневший, как эта пустошь, он не испытывал ни смущения, ни стыда. Вместо этого Толенька потянулся за зажигалкой, но Семен опередил его.

– Это мое! – Он успел сжать зажигалку в кулаке, и на него тут же навалилось тощее тело. Костлявые пальцы вцепились ему в руку.

– Не твое! – придавив Семена к земле, Толенька силился разжать его кулак. – Не твое!

Семен попытался отпихнуть его в сторону, и оба завозились в песке, подняв тучу пыли.

– Отвали от меня! Это моя зажигалка!

Глотая пыль, Семен уворачивался от жадных Толенькиных пальцев, до крови царапающих кожу на его руке. Пересохшая ладонь начала потеть, рискуя упустить «зиппо».

– Не твоя! – рычал Толенька.

Не было никакого смысла драться из-за неработающей зажигалки. Да и из-за работающей – тоже. Безумие. Но Семен отчаянно сжимал взмокшие пальцы и, оскалившись, лягался коленями и локтями, пытаясь одновременно подняться с земли.

– Да отвали ты! Это не твое!

– Мое! Моя вещь! Теперь моя! – верещал, не сдаваясь, Толенька. – Все вещи мои! Не твои! Не твои! Не твои! Ты сам – вещь! Тебя возьмет Серая Мать! А вещь возьмет Толенька! Вещь возьмет Толенька!

Серые пальцы выдернули «зиппо» из размякшего кулака, зашарили по драной куртке в поисках целого кармана. Когда раскрытая ладонь Семена с размаху врезалась в горло, Толенька смог только захрипеть. Выпавшая из его руки зажигалка снова валялась на песке.

– Что это значит? – Снова опрокинув Толеньку на землю, Семен сдавил его горло обеими руками. – Меня возьмет Серая Мать – что это значит?!

Толенька закатывал глаза и продолжал хрипеть.

– Ты специально привел нас сюда, да? Это ловушка? Отвечай! – Семен несколько раз тряхнул Толеньку за шею, ударяя его затылком о мелкие камни. – Отвечай!!!

Толенька вяло царапал его руки.

– Твою мать! – Семен отшвырнул его в сторону, вскочил на ноги. Болезненную слабость дотла выжег взрыв адреналина и кортизола.

Он должен был что-то сделать. Сворачивать больше некуда.

– Это – моя вещь! – плевком в лицо бросил Семен кашляющему Толеньке, подобрав с земли «зиппо».

Потом взял оброненную фомку и бросился к Колыбели.

8

…хватит, хватит, хватит…

…пусть это кончится, пусть это прекратится, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста пожалуйстапожа…

Но ничего не кончается.

Пальцы зарываются в мертвый песок – порошок из мертвецов, – но тело не желает двигаться, не желает…

…не желает этого. И все же она здесь. Сидит за столом с родителями и Васей. Хвалит приготовленный мамой обед. Запихивает в себя пирожные с заварным кремом. Приветливо улыбается: родителям, Васе, снова родителям, снова ему…

Ложь или собственный глаз (оба глаза), насаженные на вилку? Вася шутит, и она смеется вместе со всеми.

Через секунду Олеся задыхается под шестипалой лапой, прижимающей ее голову к земле. Может, это закончится, если подчиниться? Она больше не пытается уползти.

Через две секунды за Васей закрываются обшарпанные больничные двери. Ему нужна передышка. Он и так слишком долго терпел ее, свою непутевую, никчемную жену. Теперь она там, где и положено быть чокнутой наркоманке.

Лекарство, от которого размякают мозги, уже начинает действовать. Прежде чем отключиться, лежа на узкой койке с застиранным до дыр бельем, Олеся повторяет про себя единственный вопрос: это временно или навсегда?

Через три секунды вытаращенный глаз глядит между растопыренными серыми пальцами. Вокруг не так уж темно. Из песчаных барханов вырастают неровные сталагмиты, лепящиеся к стенам пещеры и друг к другу, но глаз уже не видит их. Уже слишком…

…слишком поздно. И ничего не исправить.

От запахов мутит. Хлорка; липкий лекарственный дух; гниющее от пролежней тело, утратившее способность двигаться и контролировать выделения. Запах смерти.

Дедушка лежит на больничной койке с поднятыми бортами из блестящего металла, опутанный трубками. Бывший врач, когда-то помогавший другим, теперь сам оказался по ту сторону. И ему уже никто не поможет. Торчащие из подгузника полусогнутые ноги похожи на переломленные пополам спички. Он весь как выгоревшая спичка: коснись чуть сильнее – и рассыплется кучкой темной золы.

И Олеся не касается его. Не смеет поднять взгляд, чтобы посмотреть в серое лицо, в запавшие глаза, не до конца прикрытые дряблыми веками.

Она не имеет права его касаться. Только не этими исколотыми руками. И смотреть в глаза дедушке – пусть даже сквозь веки – тоже не имеет права. Он обеспечил ее местом в медицинском и квартирой,

(тут что-то не так)

а она все пустила на ветер. Сколола. Снюхала. Это из-за нее он сейчас гниет здесь.

(что-то не так)

А она даже не может заплатить санитарке, чтобы его почаще переворачивали и мыли. Не может купить нужное лекарство. Не может вообще ничего.

(не так)

– Лекарство за двадцатку? – презрительно усмехается Вася. – Ты че, слепая? Проще гроб купить! Дед не сегодня-завтра загнется…

Больно от этих слов?

(так)

– …это мои деньги, поняла? – асфальтовый взгляд давит, прижимает к неудобному скользкому стулу. – И на твоего подыхающего деда я их тратить не собираюсь! Радуйся, что тебя содержу…

Больно?

(так, так, так)

Это он во всем виноват. Твой муж. Это он делает больно.

(так, так, так)

Хочешь, чтобы он перестал?

(так, так, так)

Хочешь, чтобы он тоже почувствовал боль?

(так, так, так, так, так)

Сделай ему больно. У тебя ведь достаточно силы. Очень много силы. Помнишь?

Так, так, так, так – стучит сердце.

Как она могла забыть о своей силе?

Мышцы повинуются. Острый взгляд ощупывает внутренность пещеры, полной каверн и теней. Останавливается на знакомой фигуре.

Видишь? Вот он.

Тактактактак – колотится в груди.

Сделай ему больно.

Наэлектризованная, Олеся срывается с места. Окаменевший кулак врезается в чужую податливую плоть.

9

– Олеся! Это ловушка!

Не переставая звать Олесю, Семен перевалился через округлый уступ, ограничивающий отверстие в верхней части горы.

– Олеся! Оле…

Он успел сделать несколько шагов по пылящему песку вглубь пещеры, прежде чем замер как вкопанный.

Впереди лежала навзничь Олеся. Руки и ноги девушки беспорядочно подергивались, тело содрогалось то ли в каком-то припадке, то ли в отчаянной попытке подняться, но она не двигалась с места. Ее голову охватывала огромная каменисто-серая ладонь с длинными пальцами. Тот, кому принадлежала эта ладонь, склонялся над Олесей.

Вернее, склонялась.

Она, Серая Мать.

Семен понял это, как только большая костистая голова, продырявленная десятками зияющих ноздрей, повернулась в его сторону.

Вот ты и пришел.

Складка над ее подбородком, которая вполне могла быть ртом, не двигалась, но Серая Мать говорила с ним. Семен слышал ее голос прямо внутри своей головы, и голос этот казался знакомым. Словно где-то, когда-то…

Ты хочешь ей помочь?

Кажется, на какое-то мгновение он успел забыть, зачем пришел сюда. Руки Семена стиснули фомку, тело приготовилось к броску, и…

Ничего не произошло.

Обмякшие мышцы отказались повиноваться.

Семен с усилием отвел взгляд от продырявленного лица с мучнистыми шарами глаз, но ничего не изменилось. Дело было не во взгляде чудовища.

Брось это.

Пальцы разжались сами собой, выпустив фомку.

Тебе это не нужно.

Семен чувствовал, как кровь приливает к голове. Мозг, лихорадочно посылающий команды телу, готов был лопнуть от напряжения, но ни один мускул так и не дрогнул.

Ты собирался помочь ей? Спасти? От чего?

Язык и губы все же принадлежали ему, и Семен выдохнул:

– От тебя!

Разве я причиняю ей вред?

Шестипалая ладонь соскользнула с лица Олеси. Оно было спокойным, глаза – закрытыми. Семен вдруг понял, что ее тело больше не двигается, а расслабленно распластался на песке.

Двигалось ли оно вообще?

Разве я наношу ей раны? Калечу ее? Убиваю?

Нет. Он своими глазами видел, что Олеся просто лежит. Размеренно дышит. Ее одежда покрыта пылью и песком, но следов крови нет.

А с чего он взял, что тварь, читающая мысли, нападет как обычный хищник? Ведь ее сила – в телепатии, она может…

С чего ты взял, что я вообще нападу на вас? Посмотри, разве она страдает?

Семен снова смотрел на Олесю. Прикрытые веки, чуть изогнутые губы, легкий румянец на щеках. Безмятежное лицо спящего человека, и никакое неприятное переживание не омрачает его.

Она просто спит. Ты же видишь.

Да, но до этого… Она ведь двигалась? Извивалась, лежа на песке, под этой серой рукой?

Семен пытался вспомнить то, что недавно видел, и не мог. Такой картинки больше не было в его голове. Трещина закравшегося сомнения продолжала расширяться, превращаясь в глубокую пропасть.

Она спит. Ты и сам это знаешь. Ты видишь. Ты видел это с самого начала.

Разве?

Разве…

Да. Он это видел.

Ты просто испугался. Люди всегда боятся того, чего не понимают. Даже друг друга. Сумасшедшие, зависимые… Тебе ли не знать, что все они – такие же люди, заслуживающие поддержки, тепла, любви. Права на жизнь. Ты знаешь, каково это – быть другим. Непонятным для остальных. Но при этом ты почему-то отказываешь в праве на жизнь мне.

– Я не…

Семен опустил взгляд на фомку, лежащую у его ног.

Разве ты не собирался ранить меня этим инструментом, чтобы спасти свою подругу?

Так все и было.

Но теперь ты видишь, что ее не нужно спасать. Ты убедился, что я не причиню ей зла.

Да.

Это она хотела причинить зло мне. Поэтому сейчас она спит. Так безопаснее. И для тебя тоже.

– Почему?

Ты ведь уже понял, что этот мир изменил вас. Кто-то справляется с возникшими изменениями, кто-то нет. Тебе пришлось тяжело переболеть, но ты справился. Чувствуешь?

Семен прислушался к ощущениям тела. Оно снова подчинялось ему, могло пошевелиться. И он снова был жив. Слабость прошла, уступив место чему-то иному. Не хищной силе, которую излучала Олеся, а самому ощущению жизни, живости, живого тепла. Действительно, как после тяжелой болезни, когда ты счастлив просто от того, что выжил.

Ты справился, а она – нет.

– Но она…

Это не сила.

Серая Мать отвечала, не дожидаясь, пока он сформулирует вопрос. Она видела все его сомнения и порывы такими, какими они были на самом деле.

Это не сила. Это ярость. Ее безумие оказалось сильнее, и она не справилась с ним.

Но Олеся…

Временное улучшение, и только. Вспомни, как это было у твоей мамы.

Он помнил. Хотел бы забыть, но не мог. Помогал только метадон, но после все возвращалось обратно. Вот и сейчас картины легко всплывали в памяти, и Семен мысленно подталкивал их навстречу Серой Матери. Знал, что так она увидит их. Увидит маму, которая пекла его любимые пирожки, пахнущие сладким жаром на весь дом, а потом замазывала кухонное окно остатками теста, чтобы никто не наблюдал за ней.

Семен не рассказывал никому о маме, как и о многом другом. Не знал как. Не думал, что поймут. Но теперь он мог это сделать. Он чувствовал, что здесь и сейчас его впервые по-настоящему видят и слышат. Не было нужды в мучительных объяснениях. Не было ничего лишнего. Никаких недомолвок и непоняток. Никакой шелухи. Идеальный диалог. Идеальная… близость.

Да, все так. К сожалению, твоя подруга не способна к настоящей близости, как и твоя мама. Ее разум отравлен психической болезнью. Этого не исправить.

Семен еще раз взглянул на Олесю, лежащую прямо перед ним. Сейчас ему казалось, что они давным-давно знакомы. Она ведь нравилась ему. И он ей, возможно, тоже. Какое-то время. Но была ли Олеся похожа на его маму?

Ярость и жестокость – вот все, что в ней осталось.

Не веришь?

Тогда смотри.

В эту минуту Семен и сам не знал, во что он верит. Он просто стоял, опустив руки, и смотрел, как просила Серая Мать.

Глаза Олеси открылись. Колени и руки дрогнули первым неуверенным движением.

Когда она села и огляделась, присыпавший ее тело песок с шорохом заструился вниз. Семен следил за струйками песка и не сразу понял, что теперь Олеся смотрит на него. Он хотел позвать ее по имени, но не успел раскрыть рта.

Подняв песчаный вихрь, Олеся бросилась вперед, к нему.

В левой половине черепа расцвела ослепительная вспышка боли от кулака, с размаху врезавшегося в скулу. Следующий удар пришелся под дых. Сильный толчок опрокинул Семена на спину. В поле зрения мелькнуло осклабившееся Олесино лицо. Ледяная ярость, плескавшаяся в выпученных глазах, не походила на человеческое чувство. Это была холодная жадность глубоководного хищника, готового разорвать и переварить кого угодно, чтобы выжить.

Мгновение спустя плоский раздвоенный конец фомки, напоминающий изогнувшееся змеиное жало, обрушился вниз, на голову Семена.

10

Песчинки снова скрежещут на зубах. Рот наполняет горечь пепла, и Олеся ворочает языком, пытаясь выдавить хоть немного слюны, чтобы сплюнуть. Не получается. Песчинки попадают глубже, дерут пересохшее горло, заставляя заходиться в кашле.

Вася!

Задыхающаяся, с мутными от слез глазами, едва способная устоять на четвереньках, она сейчас совершенно беззащитна, и он может воспользоваться этим!

Тыльной стороной ладони размазав по щекам набежавшие слезы, Олеся все же поднимается. Ее качает. Нетвердо переступая широко расставленными ногами, она поворачивается то в одну сторону, то в другую в поисках Васи. Его нигде нет. В пещере пусто.

Почему она вообще находится в пещере? Что происходит?

За спиной раздается сухой посвист шумного дыхания. Олеся ошиблась. Она здесь не одна.

– Что, на все готовое?

Знакомый старческий голос приковывает к месту. Следующее за ним мерзкое хихиканье будит в памяти образ желтого берета, слезящихся глазок, размазанной губной помады. Обернувшись, Олеся видит сгорбленную, но все равно высокую фигуру, отделившуюся от бугристой стены.

Это не та сумасшедшая старуха. Голос ее, но это не она. Существо, которое говорит этим голосом… Оно даже не человек.

Существо уже рядом. Между выпученными бельмами глаз и горизонтально разрезавшей подбородок складкой – десятки раздувающихся и снова смыкающихся отверстий. Так оно… дышит?

Точнее, она. Серая Мать.

И это не просто пещера. Это Колыбель. Ее логово.

Они пришли сюда, чтобы убить ее.

Олеся лихорадочно водит рукой по измятой куртке, никак не попадая в карман. Вот он, наконец-то! Она вновь сжимает в руке нож, хотя и не чувствует прежней уверенности. Но выбора все равно нет. Она уже здесь, и она должна…

СТОЙ.

Это даже не слово. Волна низкочастотного гула ударяет прямо в голову как раз в тот момент, когда Олеся готовится к броску. Замерев, она глядит в рыбьи бельма, не в силах отвести взгляд. По краешку сознания проползает мысль, что и кровь у этой твари, наверное, тоже рыбья – сизая и очень, очень холодная.

Ты думаешь, это сила? – голос Серой Матери звучит в Олесиной голове, щель над подбородком, которую Олеся приняла за рот, остается сомкнутой. Вряд ли это создание вообще способно произносить человеческие слова. – Думаешь, это оружие делает тебя сильной?

Повинуясь внезапно возникшему порыву, Олеся поворачивает голову и смотрит на нож в своей руке.

Вот настоящая сила!

То же непреодолимое желание, появившееся ни с того ни с сего, заставляет Олесю разжать пальцы. Нож падает в серый песок. Голова поворачивается обратно.

У тебя нет силы. Ты ничто.

Кластеры круглых ноздрей расширяются, когда Серая Мать склоняется к ней.

Это я дала тебе силу. И я ее забрала. Ты больше в ней не нуждаешься. Ты ничто. Ты мясо. Ты пища. Просто дрожащий ком сытной пищи. И ничем другим ты никогда уже не будешь.

Тело не способно даже напрячься. Тело хочет находиться именно в этой позе, и только в ней, пока Серая Мать не прикажет иного. Опустевший разум гудит, как перегревшийся мотор, и любая собственная Олесина мысль распадается на части, сгорает, испаряется зловонным выхлопом.

Ты слабая.

Серой Матери больше нет. Перед ней дедушка: твердо стоящий на ногах, здоровый – такой, каким он был до инфаркта.

Ты слабая.

Короткая фраза бьет хлестко, наотмашь, оставляя обжигающие следы. Олеся смотрит в голубые глаза под кустистыми бровями, такие знакомые, такие родные.

Ты слабая.

Глаза дедушки сереют от разочарования, становятся мертвыми и холодными, как покрытый инеем асфальт. Она подвела его.

Ты ничто. Ты мясо. Ты пища. Просто дрожащий ком сытной пищи. И ничем другим ты никогда уже не будешь.

Олеся больше не может выносить его взгляд, но распяленные веки не желают смыкаться. Она хочет закричать, но затвердевшее горло не издает ни звука. Она – всего лишь марионетка. Кукла. Никто. Ничто.

И НИЧЕМ ДРУГИМ.

ТЫ НИКОГДА.

УЖЕ.

НЕ БУДЕШЬ.

Перед глазами вспыхивают черные пятна. Они сливаются, заволакивая все вокруг угольным мраком, но жесткий асфальтовый взгляд продолжает преследовать Олесю.

Это не его взгляд…

Это не ее дедушка…

Последние обрывки мыслей растворяются в жгучей черноте. Бессильная перед очередным припадком, Олеся падает в глухое ничто, и все, что было когда-то ею, отшелушивается слой за слоем, пока не остается одна только обнаженная, беззащитная, трепещущая сердцевина.

11

Толенька не смог подняться в Колыбель. Ему это и незачем. То, что происходит внутри, его не касается.

Вцепившись в лямки Семенова рюкзака, слишком большого и неудобного, он сидел над рассыпающимся склоном, в самом начале опоясывающей Колыбель тропы, такой же неподвижный, как обломки камня на ней. Невидящий взгляд буравил горизонт. Толенька ждал.

Олеся вот-вот должна была выйти наружу.

Вот сейчас она выйдет, вот сейчас.

Осталось недолго.

Вот сейчас…

Толенька вслушивался в окружающее Колыбель безмолвие, надеясь уловить звук Олесиных шагов, шорох перекатывающейся под ее ногами каменной крупы, но ничего не было слышно.

Он исполнил предназначение. Сделал все, как велела Серая Мать.

Почему же она так долго не отпускает Олесю? Почему не позволит ей поскорее уйти?

Серая Мать обещала, что Олеся спасется, обещала!

И Толенька продолжал сидеть на своем месте, горбясь под гнетом нескончаемой тишины. Надо было переждать еще немного, пережить еще раз это гнетущее одиночество, и после он, возможно, уже никогда его не испытает. Вместе с Олесей будет легче. Она сильная. С ней будет легче.

– Будет легче, будет, – пробормотал Толенька, не понимая до конца, отчего именно ему так тяжело.

Ведь раньше все было иначе. Он был один, он приводил их сюда, а потом снова оставался один, и это его не угнетало. Да, было странно, что никто из них не хочет спастись, не возвращается из Колыбели, но…

А можно ли вообще вернуться из Колыбели?

Шальная мысль окончательно нарушила душевное равновесие. Толенька заерзал на месте, принялся тереть друг о друга ладони, потом обхватил ими голову и начал раскачиваться взад-вперед.

Конечно, из Колыбели можно вернуться! Ведь он вернулся. Спасся. Он же спасся.

– Толенька спасся, спасся, – зашептал он и вдруг прекратил раскачиваться.

Безмолвие.

Пустота.

Серость.

Не в силах больше сидеть, Толенька вскочил и помчался вниз. Перед глазами плыла какая-то муть, а затекшие руки и ноги то и дело соскальзывали, не находя надежной опоры на крутом и бугристом спуске из Колыбели. Еще раз оступившись, он сорвался и кулем шмякнулся вниз, подняв облако пепельной пыли.

Пыль постепенно оседала. Боль от падения утихла, но Толенька не спешил вставать. Он снова прислушивался.

Олеся не вернулась.

Наконец Толенька зашевелился. Поднялся на четвереньки, затем, пошатываясь, выпрямился. Ноги, переступавшие все увереннее, понесли его прочь от колыбели. Но не домой, а дальше в пустошь. Прочь от Колыбели и прочь от крохотной фигурки, осторожно спускающейся с его вершины.

Вскоре он уже бежал, минуя кучи серого шлака, теперь бесформенные и лежащие неподвижно, бежал все дальше и дальше, пока вокруг не осталось ничего, кроме бесконечной голой равнины. С подрагивающих губ срывались слова, перебиваемые прерывистым дыханием:

– Тот, кто слушает… спасется… Тот, кто исполняет… предназначение… живет… Только правильные мысли… ведут… к предназначению… Тот, кто…

Нога соскочила в сторону, наступив на какой-то упругий бугор, и Толенька снова упал. В горло забились пыль и мелкие песчинки, заставляя его почти до рвоты захлебываться кашлем. Отдышавшись, Толенька подобрал с земли то, обо что споткнулся. Стряхнул пыль. Предмет непривычного, местами слишком яркого цвета был мягким на ощупь и как-то сразу удобно лег в руку. Он казался знакомым, но Толенька никак не мог вспомнить, что это. Среди вещей, требующихся для жизни, такого не было.

– Час… Часы…

Нет, не то.

Вспомнилась обувь старой Олесиной соседки, которая была на ней в ту ночь, когда он спас их всех от нюхача. Почти такого же цвета, как эта вещь. Затем розовые тапочки сменило лицо самой Аллы Егоровны. Окровавленное, без щек. Надувая пузыри розовой от крови слюны, ее непослушный рот с трудом заговорил: «У ас ищо деа-ачка ыла… Иленькая такая… С са-ачкой розо-ой ходила се ремя…».

А следом в памяти вспыхнуло слово, произносимое странным звонким голоском: «абака!». И тогда Толенька подскочил и закружился на месте, сжимая голову ладонями.

Потому что из темной глубины снова поднималось острое.

– Тот, кто слушает, – спасется! Тот, кто исполняет предназначение, – живет! Только правильные мысли ведут к предназначению! Правильные! Правильные! Правильные! Делай, что должен, и спасешься! Делай, что должен!

Грязные пальцы заскребли по подкладке куртки, отыскивая последний целый карман. Подцепив его край, Толенька запихал внутрь неопрятный ком, который когда-то был игрушечной розовой собакой. На дне кармана лежала еще одна вещь. Красивая. Олесина. Часы. Только Олесе они больше не нужны. Толенька понял это, потому что нашел их в пыли за шкафом, когда слонялся по Олесиному жилищу, пока они с Семеном собирались в путь.

– Вещи к вещам, вещи к вещам…

С этими словами Толенька зашагал обратно, безошибочно угадывая направление в мертвой пустоши, укутанной по краям сухим туманом. Его вело чутье обитателя серого мира.

Чутье, как и все остальное, дала ему Серая Мать. Она сделала Толеньку настоящей частью этого мира. И теперь нужно жить по его правилам, чтобы избежать наказания. Чтобы избежать участи пришлецов.

– Я и живу, я и живу, я и живу… – бормотал Толенька, глядя себе под ноги и вновь сжимая голову руками.

Он сделал то, что должен, сделал! Но почему тогда он чувствовал себя так, будто опасная бритва, вынырнувшая из темных времен, вот-вот полоснет наотмашь и выпотрошит его? Почему ему было так плохо и страшно? Почему никак не возвращалась Олеся?

И почему, почему, почему Серая Мать больше не отвечает на его зов?!

Из последних сил взобравшись по лестнице, Толенька прислушался. Сейчас ему не хотелось встречать других соседей. Он слишком устал, слишком. А еще ему по-прежнему было страшно.

Толенька убедился, что в тамбуре тихо, и скользнул внутрь. Взялся за ручку своей двери. Привычный изгиб улегся в ладони так же удобно, как та вещь из пустоши. А потом что-то снова вспыхнуло, так ярко и остро, что почти ослепило его, и Толенька, резко развернувшись, прижался спиной к двери.

Тамбур, схлопнувшийся до размеров его скачущего сердца, был пуст, но Толенька все равно видел их – видел внутри своей головы.

Соседи.

Те, напротив.

Не такие старые, как сейчас. Даже красивые.

– С переездом вас! – теплая и сухая ладонь Виктора Ивановича сжимает протянутую руку Толеньки. Анатолия Сергеевича.

– А кто это у нас такой хорошенький? – сюсюкает Алла Егоровна, склоняясь к…

Острое никогда еще не было так близко.

Задыхаясь в панике, Толенька перевернулся, все еще прижимаясь к двери, будто надеясь просочиться сквозь нее, а затем все-таки повернул ручку. Заперся в квартире, отсекая себя от тесного, полного режущих воспоминаний тамбура.

Без сил он сполз на пол в прихожей, но пролежал недолго. Оставался еще один ритуал, и тогда он окончательно завершит то, что должен.

– Этого нет, этого ничего нет, – шептал Толенька, пока ползком преодолевал коридор.

Абсолютно серые руки, напоминающие сушеные конечности мумии, пластались по полу и толкали его вперед. Полы расстегнутой куртки волочились по бокам, собирая годами копившуюся пыль.

– Этого нет, ничего нет, это все неправда… Толенька все доделает, Толенька доделает…

Перетащив себя через порог закопченной комнаты, он запустил руку в карман, сгреб его содержимое и припечатал к перемазанному сажей плинтусу возле выхода. Теперь все. Настоящие вещи перешли к нему, как всегда и бывало.

Зажмурившись, Толенька перевалился на бок и обхватил руками свою голову, сминая складками кожу, тонкую и сухую, как серая бумага.

– Теперь я спасусь? Теперь Олеся вернется?

Серая Мать не отзывалась.

Не в силах выносить расцветающую радужными вспышками темноту под веками, Толенька открыл глаза. Напротив его лица прямо над плинтусом из-под косяка торчал крошечный клочок обоев с поблекшим розовым медвежонком.

Эти обои они с Машей поклеили в детской перед переездом. Розовые, как любимая игрушка Светика. Дочке они очень понравились. Теперь он вспомнил это.

Из Толенькиного рта, страшно распяленного и перекошенного, вырвался вой.

Память, отнятая когда-то Серой Матерью, вновь принадлежала ему, впивалась в него свежезаточенными лезвиями, все еще покрытыми мельчайшей металлической пылью, и пыль эта оседала в глубине ран, колкая и обжигающая.

Когда Толенька понял, что Олеся не вернется, он завыл снова.

Темные времена наступили.

Темные времена

1

Ее разум отравлен психической болезнью. Этого не исправить.

Он тоже был болен, но сумел выздороветь.

Кто-то справляется, кто-то нет.

Он справился. Он выглядел слабым, но оказалось, что это не так.

Теперь ты другой человек.

Крошащаяся серая почва под ногами больше не мешала идти. Нога не болела, и Семен шагал широко. Подушечки пальцев, касающиеся щеки, ощущали ровную поверхность серой кожи вместо саднящих кровавых царапин.

Теперь у тебя новая жизнь.

Да, новая жизнь. По-настоящему новая, не имеющая ничего общего с прежними попытками «начать заново». Все они были, по сути, повторением одного и того же в разных декорациях. Но сейчас все обстоит иначе.

И за что он цеплялся все это время? За симпатию к сумасшедшей? Серая Мать права: тот, кто болен, ничего не может дать здоровому. И ни один здоровый не способен помочь неизлечимо больному.

Ты хороший человек, но только я могу позаботиться о ней. Попытаться успокоить ее разум. Рядом со мной она не будет страдать.

Семен надеялся на это. Олеся действительно напоминала маму – в тот самый момент много лет назад, когда мама, стоя у входной двери, направляла на него ножницы и кричала, чтобы он не выходил из дома, потому что там его украдут. Только у Олеси вместо ножниц оказалась фомка. И ее сплющенный конец, как и блестящие лезвия ножниц, метил ему прямо в лицо.

Все закончилось в один миг, когда шесть серых пальцев снова обхватили темя Олеси. Безвольная, как манекен, она повалилась на песок. Ее глаза закрылись, и хищное выражение сошло с разгладившегося лица.

Рядом со мной она не будет страдать. Ты ведь хороший человек. Оставь ее. Здесь ее место.

И он оставил.

А потом подумал, что хотел бы оставить здесь и маму. Она тоже заслуживала покоя, а не смерти от холода в темноте и одиночестве. Все они заслуживали чего-то большего.

Ты хороший человек.

Ноги делали шаг за шагом. Новое острое чувство направления вело Семена вперед сквозь пустошь, растворявшуюся в слепом тумане. Семену предстояло сделать кое-что важное. Серая Мать попросила об одолжении, и он согласился помочь Ей. И заодно всем, кто еще окажется здесь.

Дело было в Толеньке. Толеньке-проводнике. Толеньке-обманщике. Толеньке-убийце.

Это он ввел их в заблуждение. Втерся в доверие, а потом убедил бояться Серой Матери. Чуть не угробил Хлопочкина. Запутал Олесю, расшатал ее душевное равновесие, пробудил тягу к жестокости. И они были не первыми. Скольких людей он вынудил доверять себе, настроил друг против друга, а потом…

Серая Мать ошиблась в нем. Она верила, что он исцелился, как и Семен, позволяла ему встречать и направлять новых прибывших в мир, а он…

Образы, которые показала ему Серая Мать, будто прожгли дыру на внутренней поверхности черепа. О чем бы Семен ни думал по пути через пустошь, незаживающий ожог давал о себе знать.

Толенька – единственный перерожденный – упивался своей исключительностью. А всех вновь прибывших попросту презирал. Семен с самого начала не хотел ему доверять. Чувствовал что-то.

Как Серая Мать могла так долго не знать об этом?

Хищники. Семен и сам видел некоторых. На его глазах Толенька почти сумел подстроить «несчастный случай» с Хлопочкиным. Болезни. Толенька не слишком-то интересовался раненой Ангелиной, верно? А еще – опасности перерождения, сражение с собственным разумом. Толеньке было плевать, что происходит с Хлопочкиным и его женой.

Серая Мать объяснила, что постоянно сопровождала его (и будет сопровождать Семена) только на первом этапе. Перерожденный разум – это храм, и даже Она не имеет права вторгаться в него, когда ей вздумается. Только если человек сам пожелает. А Толенька не желал.

Серая Мать обратилась к Семену с просьбой сделать то, чего Она не могла сделать сама. Он почти поверил словам Толеньки, будто Она – хищник вроде нюхачей или той подземной твари, но на деле все оказалось иначе. Она никого не убивала. Никогда. И Она не пила ничьи страдания. Любое насилие уничтожило бы Ее дар.

Он должен был помочь. Ради тех, кого Серая Мать приведет в следующий раз, чтобы попытаться исцелить их. Впервые в жизни ему выпал шанс заняться чем-то по-настоящему важным, чем-то, что действительно может повлиять на мир и людей, и Семен собирался его использовать. Нечто высшее – смысл, предназначение, божественная сила – существовало на самом деле. Пусть не на Земле, но совсем рядом. Серая Мать существовала. Она и была этой силой. Для Нее Семен был готов сделать то, на что раньше считал себя неспособным.

Он уже кое-что сделал: прошел сквозь пустошь к домам, ни разу не сбавив шаг, не чувствуя ни усталости, ни слабости. Он задержался только у колонки, чтобы попить. От холодной воды заныли зубы, но это было даже приятно. Напившись, Семен продолжал давить на рычаг одной рукой, а другой плескал воду себе на лицо, на темя, за шиворот. Она стекала вниз такой же серой, как песчаная земля под ногами. Это не была грязь. Просто новый мир тоже стал частью его самого, наслоился сверху.

Закончив плескаться, Семен направился к своему дому. «К своему» – именно так он и подумал. Ведь должен же у него быть дом? Тем более что его путь из-за просьбы Серой Матери все равно лежал туда.

Он сделал несколько шагов и остановился.

После ухода из Колыбели его поступь была единственным источником звуков, нарушающих царящую в новом мире тишину. Но теперь появился кто-то еще.

Напрягая слух, Семен медленно поворачивал голову то в одну, то в другую сторону и пытался определить, что это за звук и откуда он доносится.

Хрусткий шорох. Как будто от трения, когда по земле медленно, с остановками волочат что-то тяжелое. Звук шел издалека, из глубины одинаковых серых дворов. Чтобы узнать, что это такое, Семен прошел через два двора и остановился на границе третьего, под аркой, соединяющей углы двух домов.

Навстречу, не видя его, двигалось на четвереньках какое-то существо с низко опущенной головой, которую опутывали грязные темные космы. Трясущиеся конечности с трудом волокли вперед свою ношу: округлившееся, безобразно раздутое тело. Нет, не тело даже, а один огромный живот.

Человек?

Слегка наклонив голову вбок, Семен стоял под аркой, разглядывая медленно приближающееся к нему нечто. Да, оно походило на человека. Судя по длинным волосам, это могла быть женщина.

«Что это?»

Мысленный вопрос, обращенный к Серой Матери, остался без ответа. Струйка невесомого песка просыпалась с арки на голый череп Семена, пощекотала за ухом и утекла вниз, под ворот куртки. Дернув плечами, он развернулся и пошел прочь. Что бы ни происходило с тем человеком (той женщиной?), его это не касалось. Серая Мать не просила его вмешиваться в чужое перерождение. Она просила о другом.

Семен подошел к нужному дому. Попытался вспомнить, как уходил отсюда вместе со своими спутниками, и не смог. Возможно, времени прошло не так уж и много, но все равно это было слишком, слишком давно. С тех пор очень многое изменилось. Для него все стало совсем иным.

Прежде чем зайти в подъезд, он запустил руку в карман джинсов и нащупал там кое-что. Но этот предмет больше не имел никакого значения: он был не более чем отголоском далекого прошлого. Семен уже не хотел помнить ни о нем, ни о его предыдущем владельце, ни о темном подвале со зловонным ведром.

Он хороший человек, и ему не место в подвале.

Тронутая свежей ржавчиной «зиппо» казалась липкой. Пачкала ладонь. Семен отшвырнул зажигалку и вошел в свой новый дом.

2

Лиля снова здесь, в пещере. И это не наркотический сон, а реальность. Странная, извращенная, но все-таки реальность.

Теперь Лиля чувствует боль. Не очень сильную, но все же мучительную. Боль переползает то в одну, то в другую часть тела, впивается в плоть, режет, надсадно ноет… Лицо тоже периодически пульсирует и саднит. Однако эта боль слабее, а значит, все не совсем плохо. Значит, муж все-таки избивал ее не в полную силу.

Это он приволок ее обратно сюда и оставил на песке, усыпанном обглоданными костями. Воспоминания путались, расплывались мутными пятнами, как сквозь рифленое стекло, но Лиля была уверена, что именно он это сделал. И новый Даня в ее животе – тоже его работа.

Куда исчез предыдущий Даня, она не помнила. Распадающийся разум был не в силах удерживать происходящее. Кажется, после его исчезновения все шло хорошо, какое-то время она даже чувствовала себя счастливой, а потом из командировки вернулся муж. И она оказалась в аду.

То проваливаясь в сомнамбулическое беспамятство, то вновь приходя в себя, Лиля кружила по пещере. Точнее – ползала раненой черепахой из конца в конец, периодически замирая, чтобы заглушить боль. Но легче не становилось, и тогда Лиля двигалась дальше, надеясь, что боль пройдет при смене положения тела. И так – снова и снова, до тех пор, пока вдруг не осознала, что осталась одна.

Нет, это не было абсолютное одиночество, ведь с ней был новый Даня. Он еще не родился, но уже мучил ее своим вечным нытьем и словесным поносом. Чокнутое радио в животе, не затыкающееся ни на минуту. Но присутствия мужа Лиля больше не ощущала. Все это время она знала, что супруг где-то поблизости, чувствовала его неусыпное внимание, а теперь оно исчезло.

Это был ее шанс. Возможно, последний.

С трудом усевшись ровно (огромный живот тянул к земле, перевешивал), Лиля огляделась в поисках выхода. Во время своих хаотичных перемещений по пещере она утратила ориентацию в пространстве. Наконец она определилась с направлением, снова согнулась и оперлась на руки.

Исколотые обломками костей ладони и колени кровоточили. На свежие ранки тут же налипал песок. Песчинки кололись, впиваясь в незащищенную кожей плоть, но Лиля продолжала ползти к выходу. Она очень хотела освободиться.

Наконец дрожащие руки и ноги вынесли ее наружу. Гноящиеся глаза закрылись, не выдержав острого дневного света. Некоторое время Лиля продвигалась вперед ощупью, понемногу приоткрывая слипающиеся веки, пока глаза не привыкли.

Первым, что она сумела более-менее отчетливо разглядеть, были ее собственные руки. Саднящие ладони серыми перчатками облепили песок и песчаная пыль, а от предплечий вверх протянулись уродливые толстые рубцы, прорастающие откуда-то изнутри, прямо из-под кожи. Эти мясистые наросты, кажется, заменяли собой мышцы Лили, уменьшая ее и без того скудные силы. Судя по слабости во всем теле, они были повсюду.

Новый Даня собирался выжать из нее все соки. Превратить в ни на что не годную мумию, а потом сбросить, словно ненужную оболочку.

Но она ему не позволит. Однажды Лиля уже совершила подобную ошибку, но больше этого не повторится. На этот раз она избавится от проклятого довеска, и не имеет значения, что скажет или сделает муж. Да он ничего и не сделает! Лиля заявит на него, как только окажется в больнице. И будет неважно, где и кем он работает. Она выложит фото своего изуродованного лица и тела во все соцсети, напишет в службы новостей, на телевидение! Может, даже подаст в суд. А потом уедет так далеко, как только сможет… Избавится от этой дряни внутри, и сразу уедет…

Поддерживаемая фантазиями, лихорадочно вспыхивающими в угасающем сознании, Лиля продолжала движение. Подламывающиеся конечности упорно волочили неповоротливое тело через пустые дворы. Копии зданий под пасмурным небом не отбрасывали теней. Немногие ориентиры сливались с окружающей серостью, но Лиля все еще помнила, где находится ее дом.

В квартире остался телефон, и она сможет вызвать «скорую». И даже позвонить матери. Пусть та примчится к ней в больницу и посмотрит, во что превратил ее дочь обожаемый зятек!

Лиля не боялась наткнуться дома на мужа. Он находился где-то еще, далеко отсюда, и чем ближе она была к дому, тем явственнее ощущала, как отдаляется от него.

Еще немного.

Рук и ног она больше не чувствовала, но подернутые мутью глаза видели, как ползет под ней земля, а значит, она продолжала двигаться. Продолжала давать выжатому телу мысленные команды: рука-нога, еще раз, рука-нога, еще…

Еще чуть-чуть, и…

Огромный живот свело невыносимой резью, и Лиля повалилась на бок, завывая от боли. Казалось, будто сразу несколько бензопил вгрызаются в воспаленное нутро, раздирая плоть на части.

Только это были не бензопилы. Это был новый Даня. Лиля знала это. А еще она знала – возможно, знала с самого начала, – что не доберется до больницы. Если ей не помогут прямо сейчас, она просто умрет здесь, на радость смеющемуся монстру внутри.

д а д а д а д а д а д а д а д а д а д а д а д а

Продолжая завывать, Лиля вонзила обломанные ногти в живот. По лицу катились слезы, впитываясь почти без остатка в корку грязи на коже.

Нет, она не позволит ему веселиться. И не позволит себе подохнуть здесь, словно она какая-нибудь больная свиноматка. Раз Лиля не может добраться до врачей, то сделает все сама! Сделает то, что надо было сделать еще с первым Даней!

н е т н е т н е т н е т н е т н е т н е т н е т н е т н е т н е т н е т

До крови прокусив нижнюю губу, Лиля боком подползла к куче камней на обочине. Бесчувственные пальцы разгребали ее в поисках чего-нибудь подходящего, но пористый серый камень не имел острых граней и крошился в руке.

Лиля взвыла от очередной нестерпимой схватки и ухватилась за низкую металлическую оградку, тянувшуюся вдоль разрушенного поребрика. С ржавым хрустом секция оградки провалилась внутрь, не выдержав Лилиного веса. Резь в животе усиливалась, заставляя Лилю орать во весь голос.

н е т н е т н е т н е т н е т н е т н е т н е т н е т н е т н е т н е т н е т н е т н е т

Когда Лиля сумела снова открыть глаза (спустя часы, дни, а может, и недели этой непрекращающейся пытки), ее окровавленный кулак сжимал металлический обломок. Корчась в муках, она с такой силой вцепилась в упавшую часть ограды, что сумела оторвать какую-то заржавленную завитушку. Некоторое время Лиля тупо таращилась на нее, а потом корка запекшейся крови на прокушенной губе треснула от улыбки.

Может, она все-таки умрет. Может, уже очень скоро. Но эта мерзкая тварь внутри сдохнет вместе с ней.

Ударить саму себя она не могла. Сил не хватало даже на то, чтобы как следует размахнуться. Тогда Лиля приставила обломок ограды к земле, острым концом вверх. Оставалось только приподняться, упереться животом, а потом расслабиться и навалиться всем весом.

Крик нового Дани взорвался в мозгу пульсирующим ультразвуком:

м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а

3

Боль исчезла тоже.

Нет ничего.

А потом снова есть.

Олеся – то, что ею когда-то было – замечает просвет впереди. Он едва толще волоса, но и она сама теперь очень тонкая. Невесомая. И она ужом проскальзывает внутрь.

Там… иначе.

Прохлада. Бесконечность. Немые намерения вместо настоящих мыслей. И воспоминания. Много, очень много воспоминаний. Их вихрящиеся потоки захлестывают Олесю и уносят с собой, все глубже и глубже. Она теряет путь, которым пришла сюда.

Она тонет.

Мимо проплывает что-то, отличающееся от всего остального. Что-то знакомое. Прямоугольник. У Олеси больше нет рук, но она помнит прохладный металл ручки в ладони.

Это дверь. Ее дверь.

Олеся тянется к ней, но поток смывает дверь в сторону, и на ее месте оказывается пульсирующая вертикальная рана – прямо в стене.

Олесю относит в сторону новым потоком, состоящим из… Слов?

«ничтожество»

«кор-рова»

«забить ему в глотку»

Олеся смещается обратно, к ране в стене. У раны нет ни определенного цвета, ни… плотности? Да, она не имеет плотности, она попросту не состоит ни из чего. Она…

У Олеси нет ответа. Но есть кое-что другое. Давно забытое, а теперь снова вернувшееся к ней ощущение. Она уже знает, что ему нужно повиноваться, и потому ныряет еще глубже – туда, куда оно влечет. В рану в стене. Там…

Жизнь.

Другая жизнь.

Пища.

Смерть.

Другая жизнь продолжается.

Смерть.

Другая жизнь продолжается.

Смерть.

Другая жизнь продолжается.

Смерть.

Другая жизнь продолжается…

Олеся по-прежнему скользит в глубинах сознания продолжающейся Другой жизни. Олеся – истончившаяся, крохотная, и ее не замечают.

Другая жизнь продолжается.

Пища.

Другая жизнь порождает Новую жизнь, становится Матерью.

Новая жизнь слаба.

Смерть.

Мать продолжается.

Новая жизнь слаба.

Пища.

Смерть.

Новая жизнь.

Новая жизнь слаба.

Инкубатор.

Новая жизнь.

Новая жизнь слаба.

Смерть.

Пища.

Новая жизнь.

Новая жизнь слаба.

Мать продолжается…

В конце пути Олеся видит еще одну Новую жизнь. Но это уже не воспоминание. Это…

м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а

Мать вдруг уходит, оставляя ее одну в черноте.

4

Это случилось снова. Увлекшись свежей пищей, Серая Мать упустила контроль.

Руки, похожие на сухие ветки с толстой корой, отпустили Олесю. Голова девушки безвольно ткнулась в песок. Спутанные волосы разметались в пыли, такие же серые, а на вывернутой шее расцвели синюшные следы – там, где ее сжимали шесть длинных пальцев.

Покинув Колыбель, Серая Мать по вертикали спустилась вниз, быстро перебирая конечностями, как огромный паук. И все-таки недостаточно быстро. Она могла не успеть.

То, что она собиралась сделать, отнимало много сил, но выбора не было. Она должна была защитить свое Дитя. Должна была оказаться рядом еще быстрее, чем в прошлый раз.

Припав к окаменевшей земле пустоши, Серая Мать и сама стала похожа на причудливый камень.

Воздух перед ней волнисто затрепетал, как от сильного жара, а затем раздался в стороны, уступая место текучему водовороту искривленного, сжатого в гармошку пространства. Серая Мать скользнула внутрь, в считаные секунды преодолев весь путь до взбунтовавшегося инкубатора.

Одинокую фигуру вдалеке, спешащую обратно к Колыбели, она так и не заметила.

5

Едва открыв глаза, Хлопочкин свесился с кровати, содрогаясь в рвотных спазмах. На пол извергся поток густой коричневатой жижи. Запахло кислым. В горле нестерпимо першило, и Хлопочкин, вцепившись дрожащими руками в край матраса, заходился в кашле. Мерзкая жижа оставила во рту неприятный зернистый след, словно он наелся песка. Более-менее прочистив горло, он вытер губы тыльной стороной ладони. На коже осели какие-то мелкие частички, и правда похожие на песок.

Но он, разумеется, не ел песок. Он…

Не в силах больше опираться на ослабевшие руки, Хлопочкин повалился на бок. Нос, ткнувшийся в мятую подушку, уловил тяжелый затхлый дух. Желудок снова свело судорогой, но рвать было уже нечем. Виктор Иванович перевернулся на спину, чтобы не чувствовать тошнотворного запаха. Он…

Сила, удерживавшая его в состоянии липкой дремы, теперь исчезла, не оставив после себя ничего, кроме обрывков каких-то снов. Они беспорядочно кружились в сознании Хлопочкина, как мелкие клочки бумаги на ветру: сколько ни лови их, написанного все равно не разобрать. Продравшись сквозь мешанину болезненно искаженных образов (да, болезненно – самое подходящее слово, ведь он определенно болен), Хлопочкин вернулся к последнему реальному воспоминанию.

Лестница, связь, запустение на улицах… Они попали в беду. А теперь он еще и заболел. Наверняка у него был жар. Отсюда и эти спутанные сны, и дурнотная тяжесть в голове…

Виктор Иванович приложил руку ко лбу. Кажется, горячий. В любом случае стоит измерить температуру. Где, интересно, Аллочка хранит градусник? Вместе с таблетками? Впрочем, он все равно не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы подняться с постели и заглянуть в «лекарственный» ящик.

Прокашлявшись еще раз, Хлопочкин позвал:

– Аллочка! Подай-ка мне градусник!

Он ожидал, что царящую вокруг тишину вот-вот нарушит торопливый топоток Аллочкиных шагов, но его все не было. Может, жена не услышала? Все-таки дверь в спальню прикрыта. Пытаясь приподняться в кровати и сесть, Хлопочкин неожиданно приложился локтем о что-то твердое.

Ящик. Из комода. Почему-то он лежал прямо на кровати – слева, на Аллочкином месте. Дно ящика напоминало перерытую детьми песочницу. Только песок был серым. Как бетонная пыль, сыплющаяся из-под сверла перфоратора. Глядя на него, Хлопочкин снова почувствовал себя плохо. Вместо тошноты пришел озноб, опутавший все тело мелкой сетью мурашек.

Прошедшийся по коже холодок постепенно просачивался внутрь, заставляя сердце неприятно сжиматься. Почему серый песок кажется таким знакомым? И как он вообще попал в ящик?

– Алла! – вновь позвал Хлопочкин и, не дожидаясь ответа, спустил ноги с кровати, чуть не вляпавшись в лужу рвоты.

Он успел забыть, что его стошнило.

Жена так и не откликнулась. Стараясь не обращать внимания на невидимую сеть, продолжающую стягивать кожу, Виктор Иванович прошаркал к двери. По полу были раскиданы пустые консервные банки. Ламинат вокруг них усеивали капли жира. Что тут происходило, в конце концов? И почему Аллочка не убрала все это? Добравшись до двери, он повернул ручку. Толкнул от себя.

Траурный свет от затянутого тучами неба за окном спальни с трудом просачивался в коридор. Слева из-за приоткрытой двери маленькой комнаты сочилось такое же холодное сияние. Впереди света было больше. Там был вход в гостиную, и за изгибом коридора – кухня.

– Алла? Ты где?

Хлопочкин очень хотел, чтобы жена ответила. Пусть она в туалете или в ванной, но ведь ответить-то можно! Впрочем, шума воды он не слышал, так что… Ну конечно! Он и не мог его услышать. Воду отключили. Или она отключилась сама? Они с соседями (девушку зовут Олеся, а парня… Семен, кажется) так и не разобрались, что же случилось.

Может, Аллочка ушла к соседям? К тем молодым ребятам или… Да, был ведь еще кто-то… Он крепко заснул, а жена решила сходить в гости, развеяться… Нет, развеяться – это вряд ли, не похоже на его Аллочку. Она бы его просто так не бросила. Наверняка пошла за чем-то. За лекарством. Да, скорее всего, так оно и есть. Но на всякий случай нужно пройтись по квартире, посмотреть. Аллочка ведь могла устать и тоже заснуть. На диване в гостиной, например. Только непонятно, почему этот ящик…

Несмотря на принятое решение осмотреть квартиру, Хлопочкин не двигался с места. Босые ноги мерзли на холодном полу. В самом намерении оглядеться, проверить все комнаты было что-то до боли знакомое. Как в сером песке на дне ящика. Из глубин памяти вынырнул образ здоровенной бледной твари без лица, выбирающейся из лифта. И это не было частью горячечного сна. Потому что это было.

Вспотевшей ладонью Виктор Иванович ухватился за дверной косяк. Он помнил, как смотрел вслед Семену и Олесе, крадущимся в их с Аллой квартиру, чтобы разведать, не притаилось ли здесь оно.

Но все ведь обошлось, правильно? Да и входная дверь должна быть закрыта, в самом деле!

Хлопочкин продолжал стоять, держась за дверной косяк, но, сколько бы он ни прислушивался, из других частей квартиры не доносилось ни звука. Наконец он сделал пару осторожных шагов по направлению к маленькой комнате. Толкнул дверь, заглянул внутрь. Никого.

Дальше – гостиная. Там тоже никого не оказалось. Ковролин на полу и вся обстановка комнаты выглядели потускневшими, как будто сильно запыленными. Возле книжного стеллажа валялась какая-то книга.

Непорядок. Подобрав книгу, Хлопочкин попытался пролистать ее, но не смог открыть. Серая обложка была пуста, и только на корешке, слегка расцвеченном бордовым, выделялись знакомые буквы: «АГ ТА КР СТИ. П АРО».

– Мистика какая-то… – одними губами прошептал Хлопочкин, отчего-то опасаясь потревожить застоявшийся воздух. Положив книгу на журнальный столик, он потер ладони одну о другую, стряхивая мелкую сухую пыль.

Находиться в гостиной становилось неприятно. Все, что Хлопочкин видел вокруг, напоминало эту странную (бракованную) книгу (дешевая краска выцвела, вот и все). Да, это была его квартира, но все здесь казалось каким-то… будто бы чужим. Не таким, как раньше. Ненастоящим. Разумеется, только казалось. Стоило взять с полки любую другую книгу – нормальную, не бракованную, – и это ощущение исчезнет, развеется, как кошмарный сон солнечным утром.

Но другую книгу он так и не взял. Держа в уме единственно возможное объяснение насчет плохой типографской краски, Виктор Иванович направился в кухню. Вдруг Аллочка все-таки там?

Нет. В ванной, в туалете – жены нигде не было. Значит, она у соседей.

В прихожей Хлопочкин сунул ноги в свои растоптанные шлепанцы. Изнутри их тоже покрывал слой пыли. Или даже песка, потому что стопы слегка покалывало. Помешкав немного у двери (она все же была не заперта, а это означало, что Аллочка отлучилась буквально на минуту), он вышел в тамбур. Оставалось только выяснить, к каким именно соседям пошла жена.

Первым делом Виктор Иванович шагнул к двери ближайшей квартиры, двадцать четвертой. Пыльная кнопка звонка (и почему повсюду эта чертова пыль?) отказывалась продавливаться под пальцем, как бы сильно он ни нажимал, словно вместо звонка тоже был какой-то… муляж.

Тоже? Хлопочкин передернул плечами, гоня прочь странные мысли.

В тамбуре было прохладно, а он… Да он же в одной майке! К тому же в грязной. И спортивки тоже не первой свежести. Хлопочкин обернулся, нерешительно глянул на дверь собственной квартиры и вдруг понял, что ни за что больше не войдет туда один, без Аллочки. Пусть у него лихорадка, пусть он бредит, но… Не войдет, и все. Подумаешь, майка! Ерунда. Он же не голый.

Мысленно уговаривая себя, Хлопочкин согнутыми пальцами постучал в дверь двадцать четвертой квартиры. Никто не отозвался, и его вдруг накрыло дежавю. В самом деле, они ведь уже ходили по квартирам! В этой никого нет. В двадцать третьей, у лифта, живут Семен и Олеся, в другом тамбуре – истеричная девица с мальцом и… вроде какая-то толстушка.

Всплывшие в памяти факты успокоили Хлопочкина ненадолго. В тяжелой голове по-прежнему копошились тревожные мысли. С чего вообще возникли эти провалы в памяти? Сколько он уже проболел? Какое сегодня число, в конце концов?

И где же Аллочка?!

Виктор Иванович покинул свой тамбур и попытался позвонить в квартиру ребят. Звонок, опять напоминающий муляж, не работал. На стук никто не открыл. Он попробовал нажать на ручку, и дверь поддалась. Не заперто.

– Есть кто дома?

В ответ – все та же тишина.

– Ау! Соседи!

Ничего. Но если в квартире пусто, почему же не заперта дверь?

Решившись, Хлопочкин зашел в прихожую и успел сделать пару шагов, прежде чем заметил за распахнутой дверью ванной неопределенное черное пятно. Конечно, это чужая квартира и он понятия не имеет, как все в ней обустроено, но ведь в ванной должно что-то быть, верно? Стиральная машина, шкафчик… Куча грязной одежды, наконец.

Следовало вернуться обратно в подъезд, но сгусток черноты в углу ванной комнаты снова и снова притягивал взгляд. Осторожно, будто приближаясь к клетке с диким зверем, Хлопочкин потянулся к выключателю. Хотелось просто посмотреть, что там такое. Убедиться, что это всего лишь…

В куцем, неохотно зажегшемся свете он увидел, что это никакое не пятно. И не куча грязного белья. Чернота оказалась провалом в полу ванной комнаты. Его серые каменистые края уходили вниз и вглубь, погружаясь во тьму – куда-то, но явно не в нижележащую квартиру. Потому что ни в одной квартире не могло быть такой плотной пещерной черноты.

От взгляда в провал начинала кружиться голова. Виктор Иванович ухватился за стену и попятился к двери. «Бездна, – крутилось у него в голове, – я заглянул в бездну». От этих мыслей муторная слабость и боль в голове отодвигались на второй план. Он больше не придумывал никаких объяснений. Ему было страшно.

Споткнувшись о порог, Хлопочкин вывалился из соседской квартиры и захлопнул дверь, ограждая себя от… чего? Что именно он увидел? Что вообще все это значит?!

– Алла! – почти бегом он бросился в соседний тамбур. – Алла, ты где?

Чтобы не прикасаться к звонку – к тому, что выглядело как звонок, – он забарабанил в первую дверь. В этой квартире жила истеричка в красном. Чувствуя непривычную слабость в ногах (а точнее, не чувствуя их вовсе), Хлопочкин привалился к двери и чуть не упал, когда та вдруг открылась внутрь.

– Алла? Есть кто?

Хлопочкин балансировал на пороге и уже понимал, что не хочет его переступать. Тишина по ту сторону была не просто отсутствием звуков, она висела в воздухе невидимой взвесью, неизвестно сколько не тревожимой никем и ничем. Законсервированная тишина. Тишина нежилого помещения.

А еще – кучки серого песка, вытянувшиеся вдоль серых стен на сером полу. Ни обоев, ни напольного покрытия – только пористый бетон и бетонная пыль.

Справа раздался щелчок, а затем – тихий скрип отворяемой двери. К обледеневшим конечностям Хлопочкина вернулась чувствительность.

– Алла! Аллочка!

С трудом дыша из-за колотящегося под самым горлом сердца, Хлопочкин поспешил в соседнюю квартиру. Звуки, движение – наконец-то!

– Аллочка! Я тебя везде…

И запах. Маслянистый, растительный, густо разлитый в душном тепличном воздухе.

Виктор Иванович не успел понять, что именно видит перед собой. Оно обвило его ноги и рвануло внутрь, так что перед глазами мелькнул потолок.

И кое-что еще. Воспоминание о бородавчатых щупальцах, тянущих его вглубь песчаной воронки.

Хлопочкин закричал и продолжал кричать до тех пор, пока нечто мягкое и обжигающее не заволокло его лицо.

6

Семен остановился под дверью двадцать четвертой квартиры с фомкой в руках. Он поворачивал инструмент то так, то этак, пытаясь ухватить поудобнее. На пол сыпались хлопья побледневшей ржавчины. Обнажившаяся серая поверхность фомки напоминала металл, но не была им. Впрочем, Семен не замечал разницы. Он готовился к неизбежному.

Выбор был прост: жизнь Толеньки против жизней тех, кого Серая Мать приведет в будущем. Теперь, когда Семен знал, что Она делает с ними на самом деле, сомнения были излишни. Чего тут сомневаться?

И все-таки Семен медлил. Дыхание, спокойное всю дорогу, теперь сбивалось. Хотелось вдохнуть поглубже. Еще глубже. От этого сердце начинало стучать чаще и натужнее, как будто ему тоже не хватало воздуха. Или крови.

Семен не был жестоким человеком. Никогда. Да, несколько раз ему приходилось участвовать в потасовках, но только в безвыходных ситуациях. Да и дрались все голыми руками. А в тот единственный раз, когда на чьей-то квартире незнакомый парень с ножом-бабочкой порезал другого незнакомого парня, Семен попросту встал и ушел. Он не хотел проблем.

Семен в очередной раз провел большим пальцем сначала по одному концу фомки, потом по другому.

Концы оказались не острые. Совсем не острые.

Может, и не будет никакой крови.

Его ладонь легла на изогнутое колено инструмента. Можно бить им. Сильно. Очень сильно. Несколько раз, чтоб наверняка. Это ведь не убийство из-за дозы или по злости. Или под кайфом. Это другое. Это… ради других.

Он попытался представить новых людей, которые придут сюда, но в голове теснились лишь знакомые лица: Олеся, Хлопочкины, толстуха из двадцать второй, Вася и Ромка. Ленка. Толенька.

«Я хороший человек. А хорошие люди поступают правильно. Даже если это… трудно».

Семен разжал один кулак, взялся за дверную ручку. Осторожно потянул на себя. Не заперто. Он бесшумно переступил через порог, прикрыл за собой дверь и точно так же, не издав ни единого звука, прокрался вглубь квартиры.

Запущенная кухня, висящие под потолком полоски темного мяса. Никого. Он двинулся дальше по пустому коридору. В комнате, где Олеся перевязывала руку раненой соседки, тоже пусто. Изгиб коридора. Полумрак. Снова никого. И в ванной, где Олеся и Толенька разделывали убитых птицеящеров, тоже.

На пороге комнаты со следами пожара и кучами мелких вещей вдоль стен Семен остановился. На полу перед ним валялся небольшой грязный комок. Кажется, старая детская игрушка. Семен подтолкнул комок ногой, потом наступил сверху, и тот легко смялся. С отвращением Семен пинком отправил игрушку в другой конец комнаты и попал в груду хлама. Посыпалась какая-то мелочь. Испугавшись, что так глупо выдал себя, Семен метнулся к последней комнате, рванул дверь.

И там тоже никого не оказалось. Только продавленная двуспальная кровать с горой засаленного тряпья.

Вздохнув, Семен отвернулся и привалился к стене коридора. Разочарование от того, что все сорвалось, смешивалось с малодушным облегчением.

Подождать, пока Толенька вернется?

Семен понял, что не хочет оставаться в его квартире. У него ведь есть свое жилище. Точнее, Олесино, но в ближайшее время девушка точно не вернется. Останется в Колыбели, с Серой Матерью. Сможет ли Олеся когда-нибудь проснуться? Хоть немного побыть прежней?

От этих мыслей становилось тяжело, как будто внутрь грудной клетки опустили увесистую гирю. Стыд, страх, гнев – все, что когда-то бушевало внутри, ушло. Он не мог ненавидеть или презирать Олесю, как Толеньку. Да, она изменилась в худшую сторону, но не по своей воле. Семен решил, что после того, как выполнит просьбу Серой Матери, обязательно вернется навестить Олесю. Принесет ей что-нибудь из дома. Что-нибудь знакомое, красивое. Может быть, это поможет?

Пыльная тишина взорвалась стуком в дверь. Тяжесть в груди Семена расширилась вдвое, запульсировала в такт судорожному сердцебиению. Вспотевшие ладони сильнее сжали оружие, не ощущая ни фактуры поверхности, ни формы.

Притаиться здесь или выйти навстречу?

Он не двинулся с места. Он пообещал помочь Серой Матери, он знал, что должен сделать, но накатившая вдруг вялость превратила мышцы в желе.

В дверь больше не стучали. Войти внутрь тоже никто не пытался. Бешеная скачка в груди успокаивалась, слабость понемногу отступала. Почему он вообще решил, что это Толенька? Зачем ему стучать в собственную дверь? Это явно был кто-то другой.

Семен прокрался в прихожую. Протер пальцем пыльный глазок, посмотрел. В темном тамбуре ничего не было видно, но ему показалось, что в подъезде слышны шаги.

– Есть кто дома?

Знакомый голос прозвучал снаружи, приглушенный дверями тамбура и квартиры.

– Ау! Соседи!

Виктор Иванович? Семен прислушался. Через некоторое время опять зашаркали шаги и Хлопочкин принялся звать жену:

– Алла! Алла, ты где?

Тихо скрипнула дверь противоположного тамбура.

Выйти и сказать ему, что Алла Егоровна… Что? Разодрала до мяса собственное лицо и ушла в неизвестном направлении? И как объяснить, почему никто ее не остановил? Семен сомневался, что нужно вмешиваться. Он… не хотел лишних проблем. У него было свое дело, и только оно сейчас имело значение. А Хлопочкин… Может, в эту самую минуту Серая Мать уже говорит с ним.

– Алла! Аллочка!

Громкий зов был отчетливо слышен даже из другого тамбура. Может, Алла Егоровна все-таки вернулась?

Раздавшиеся вдруг вопли эхом разнеслись по подъезду. Кричал Хлопочкин: дико, визгливо, будто снова угодил к той подземной твари.

Семен выскочил из Толенькиной квартиры.

Тамбур, площадка, тамбур. Распахнутая дверь в квартиру толстой Ангелины.

Глядя на то, что было внутри, он опустил руку с фомкой. Сам не понимая как, но он все-таки узнавал. И догадывался, что видит перед собой замысел Серой Матери.

Если Она решила, что все будет именно так, разве он может мешать этому? И если ему Она тоже доверила определенную задачу, разве не следует просто выполнить ее? Стать участником Замысла вместе с другими?

Пару минут спустя Семен вышел из Ангелининого тамбура. Тишину подъезда ничто больше не нарушало. В такой тишине он обязательно услышит, если придет кто-то еще.

Приняв решение, Семен вошел в свой новый дом.

7

Олеся осталась во мраке одна.

Была ли она вообще Олесей? Возможно, да. Пока еще да.

Время не бежало и не тянулось. Оно просто исчезло. Вероятно, в посмертии вовсе нет времени. Как и тоннеля, и света в его конце.

Или свет все-таки есть?

Микроскопическая белая точка впереди разрасталась, пока не превратилась в яркую вспышку, поглотившую Олесю целиком.

Исхудавшая пожилая женщина сидит, опираясь спиной на подушки, в кровати, напоминающей больничную. Но не в больнице. Комната оклеена уютными обоями в мелкий цветочек, слева небольшой лакированный столик с выдвижным ящиком, прикрытый ажурной салфеткой. На салфетке – поднос с тарелкой, ложкой и чашкой. Еда и питье нетронуты.

– Я позже поем, сейчас не хочу, – говорит женщина. На ее тонком, будто светящемся изнутри лице морщины: приветливые «гусиные лапки» возле глаз и складочки от улыбок, отпечатавшиеся на щеках. Она в возрасте, но не слишком старая. Темные с проседью волосы собраны в аккуратный пучок, поверх платья накинута шаль. Ниже пояса ноги прикрыты одеялом.

– Сашенька, тебе нужно есть.

Сбоку вплывает голова дедушки. У него нет лысины. Он говорит со светящейся женщиной, а Олеся смотрит на них с какого-то странного ракурса.

Она совсем малышка, и она на руках у мамы. Это ее собственное воспоминание, настолько глубокое, что кажется незнакомым, как никогда не виденный фильм. А женщина в кровати – бабушка, дедушкина жена. И Олеся знает, почему та не ест. Бабушка боится растолстеть, потому что тогда дедушке будет трудно за ней ухаживать. А дедушке нужно за ней ухаживать, потому что в спине у бабушки выросла опухоль, из-за которой ее ноги перестали двигаться.

– Идите уже, на елку опоздаете, – говорит бабушка, и улыбчивые морщинки на ее лице углубляются.

– Может, я с тобой посижу, пока молодежь салют смотрит? – предлагает дедушка. Олеся знает, что он волнуется, хоть и сам не понимает почему. – А они потом к нам придут…

– Идите-идите! – машет на него рукой бабушка. – Чтобы через пять минут никого тут не было! Все на елку!

Они уходят, но напоследок Олеся все-таки успевает еще раз взглянуть на бабушку. Впитывает невидимый свет.

– В тебе этого еще больше, Лесенька. Проявится, когда будет нужно, – произносит бабушка. Только губы ее не шевелятся.

Дальше – мешанина огней, голосов, чьих-то размытых лиц.

А потом другие огни, рыжие, и горько пахнет гарью, и уже другие голоса гудят со всех сторон: «газ, газ, газ… газ взорвался…». И поверх всего этого – дедушкин срывающийся шепот:

– Она знала… Всегда все знала…

Новая вспышка рассыпается вокруг белым снегом. На накатанной дороге возле дома ворчит темно-зеленая «буханка» из снов. Разговаривают и смеются мужчины. Один голос Олеся знает. Это папа. Кто-то ходит мимо. Что-то укладывают в темное, остро пахнущее нутро машины. Папа тоже должен сесть туда. Это называется «рыбалка».

– Для сугреву! – весело произносит чей-то голос, и звякающий стеклом пластмассовый ящик задвигают под сиденье.

Олеся цепляется за порог машины, заглядывает внутрь, чтобы еще раз посмотреть на него.

Тогда-то она и начинает кричать. Потому что теперь у нее перед глазами лишь чернота.

Когда чернота проходит и снова появляются папа, мама, дедушка и остальные, Олеся продолжает кричать. Ее трясет с ног до головы. И ей все еще очень страшно. Она начинает успокаиваться только по пути в больницу, когда становится ясно, что ни на какую рыбалку папа не едет.

Олеся (или то, что когда-то было ею) выныривает обратно во тьму. Вокруг парят другие огни, готовые вспыхнуть видениями из памяти, но она не касается их. Она пытается осознать то, что уже увидела.

Другая память – поверхностная, пребывавшая с ней всегда и казавшаяся единственной, – услужливо подсовывает десятки раз пересказанную семейную историю о первом Олесином припадке. О счастливой случайности, спасшей папу: трое приятелей, поехавшие на озеро без него, отравились алкоголем. Двое насмерть, один ослеп.

Сейчас, плывя в нигде и в никуда, Олеся понимает, чем именно была ужаснувшая ее чернота: чернотой слепоты, вечной чернотой смерти.

Почему все становится на свои места только сейчас, когда уже ничто не имеет значения?

Или эти светящиеся пятна воспоминаний и есть то, о чем говорят «вся жизнь проносится перед глазами»?

– Проявится, когда будет нужно, – шепчет в самое ухо бабушкин голос, и горячие крючья, впившиеся под ключицы, выдергивают Олесю из темноты.

8

– Олеся, Олеся!

После черноты небытия полумрак вокруг показался прозрачным. От света, идущего из округлого отверстия входа, становилось больно глазам.

– Олеся, Олеся!

Кто-то мельтешил рядом, то и дело перекрывая свет своим телом. Чьи-то руки тормошили ее за плечи, силились поднять.

– Уйдем, пока ее нет! Уйдем!

Сбивчивое бормотание звучало знакомо. Слова продолжали сыпаться, тонкие пальцы цеплялись за куртку, отчаянно тянули, пытаясь тащить Олесю волоком. Не в состоянии пошевелить присохшим к небу языком, Олеся замычала.

– Пока ее нет… Пока не пришла… Скорее, скорее…

Теперь бормотание прерывалось тяжелым пыхтением. Кто-то короткими рывками волочил ее по песку.

Толенька?

Проморгавшись, Олеся совершила усилие и схватилась за руки, тянувшие ее к выходу из Колыбели. Движение, сопровождаемое шуршанием песка, прекратилось, и над ней нависло костистое лицо Толеньки. Глаза, красные от полопавшихся сосудов, глядели безумно.

– Уйдем! – снова шептал он. – Уйдем вместе…

Олеся не слышала. Она продолжала держаться за его руки. Это напоминало самое начало припадка, когда окружающий мир смазывается и растекается, как опущенная в воду акварель. Олеся и вправду тонула: ухнула в проруби расширенных Толенькиных зрачков, погружаясь все глубже и глубже в темную воду, пока не увидела то, что поднималось со дна. И не перестала дышать.

– Ты…

Первые ломкие слова на выдохе вылетали у нее изо рта:

– Ты не собирался ее убивать… Ты хотел отдать ей Семена…

Это больше не было невесомостью в черноте. Олеся чувствовала, что сидит на песке, чувствовала, как под одеждой выступает пот, как пальцы сжимают тощие предплечья Толеньки, и при этом заглядывала… внутрь него. В темные воды, наполняющие его разум. Заглядывала в… темные времена?

– Ты приводил их сюда… Отдавал ей… Отдавал ей других людей…

Толенька жалко съежился перед ней, неспособный ни убрать руки, ни отвести взгляд.

Погружение, казавшееся бесконечным, на деле длилось секунды. Достигнув дна проруби, Олеся отпихнула Толеньку от себя.

– Ты отдал ей свою семью!

Ссохшийся серый человечек опрокинулся назад, даже не пытаясь сопротивляться. Упираясь руками и ногами в песок, Олеся спиной вперед отползала все дальше от него.

– Ты отдал ей всех… – продолжала шептать она, веря и не веря тому, чего никак не могла видеть собственными глазами, но все же увидела.

Подтянув под себя ноги, Толенька кое-как сел, а потом снова пригнулся к земле, раскачиваясь из стороны в сторону. Распяленными ладонями он бил себя по голове. Олеся слышала его тихий вой, лишь отдаленно напоминающий плач.

– Ты отдал их… – в последний раз еле слышно прошептала она и, ткнувшись спиной в скругленный каменный выступ, прикрыла глаза. Руки бессильно опали, ноги обмякли. Она больше не хотела двигаться. В этом не было никакого смысла.

Ни в чем не было смысла.

И никакого спасения тоже не было. Только кошмарный мертвый мир и тварь, порабощающая любого, кто тут оказался.

И она хотела во что бы то ни стало выжить здесь? Ради чего? Ей ли вообще принадлежало это желание?

Воспоминания последних дней кружились в голове безумной каруселью, и невозможно было понять, где кончались ее собственные намерения и начиналось влияние той твари.

А ведь она действительно поверила. Поверила во все: в свою «силу», в свою «правоту» и в «слабость» Семена…

Где теперь Семен? Что с ним?

Можно было бы спросить у Толеньки, но…

Олеся крепко зажмурилась, надеясь выдавить хотя бы пару слезинок, чтобы облегчить невыносимое, раздирающее в клочья отчаяние, но слезы не шли. Под веками было сухо, как в раскаленной пустыне, годами не знавшей дождя. Казалось, даже кровь в венах высохла, и теперь они наполнены прахом, серым и мертвым, как этот песок.

Вот бы она вся стала прахом. Прямо сейчас. Просто перестала быть, как тогда, в черноте. Исчезла бы. Растворилась без остатка…

Упираясь затылком в пористый камень позади, Олеся зарылась пальцами глубоко в песок, частью которого так хотела стать, и представила черноту.

А мгновение спустя она ощутила их.

Они были… внутри Колыбели? Но где именно?

Где-то глубоко, очень глубоко… Ниже этого песка, ниже самой пустоши…

Да, они были очень глубоко.

И они кричали.

Сотни голосов. Тысячи. Десятки тысяч. А еще ниже – только смерть. Тысячи и сотни тысяч, нет, миллионы смертей, наслаивающихся друг на друга, смешивающихся друг с другом, неотделимых, неопределимых, безымянных.

Но те, выше… Они еще жили. Они мыслили, помнили. И они кричали от боли.

Олеся тоже закричала, когда водоворот голосов и обезумевших умов захлестнул ее с головой. Выдернув руки из песка, она распахнула глаза и отползла прочь от камня, как до этого – от Толеньки.

– Что это за место? Что здесь? Что она с ними делает?!

Толенька не отвечал и не смотрел на нее, погруженный в свое горе. Тогда Олеся так же, на четвереньках, поползла к нему. Она знала и не знала, что собирается сделать. Вернее, знала – что, но не знала как.

И все-таки сделала. Схватила Толеньку за запястье. Снова заглянула в прорубь.

– Что это? – Она с закрытыми глазами нащупала другую Толенькину руку и приложила ее к песку. – Что здесь такое?

Толенька вздрогнул всем телом и почти сразу отдернул руки. Теперь он смотрел на Олесю. Его сухие губы, искусанные до кровавых трещин, раскрылись:

– Как это?

– Не знаю.

Согнувшись и почти касаясь лбами, они застыли друг напротив друга и уставились вниз, словно могли рассмотреть что-то сквозь толщу песка и камня.

Впрочем, Олеся действительно могла.

– Мы – ее пища… – наконец произнесла она. – Наш разум. Наши чувства. Наши… страдания. Но как долго она может питаться нами?

Она подняла взгляд на Толеньку. Тот снова молчал.

– И как она… – Олеся осторожно зашарила руками вокруг себя, пытаясь почувствовать ответ и страшась снова услышать их. И среди них – Семена.

То, что она услышала на этот раз, было иным.

Колыбельная земных недр – пронеслось и погасло в мыслях.

– Это не гора… – Олеся продолжала водить руками из стороны в сторону, и ее растопыренные пальцы чертили полосы на песке. – Там внутри нет камня… Там что-то… живое.

Ночь наступила резко, как и всегда. Только что из круглого проема еще сочился серый свет, и вдруг перестал. Потух, как перегоревшая лампочка. Колыбель погрузилась во мрак. Открыты глаза или закрыты – никакой разницы.

Или разница все-таки была?

Олеся несколько раз медленно опустила и подняла веки. Нечто невесомое, на грани материальности, касалось ее со всех сторон. Линии. Формы. Призрачные очертания внутренностей Колыбели: полостей, тупиков, куполов и плавных гребней окаменевшей плоти того, что давным-давно погрузилось глубоко под землю. Того, что удерживало кричащих в глубине.

Это не было зрением в прямом смысле слова. Олеся ощущала окружающее пространство почти физически, всем телом сразу, как можно ощутить ток воды или дуновение ветра.

«Проявится, когда будет нужно».

И она жила с этим все время, даже не подозревая? А бабушка? Она тоже? Знал ли дедушка? Знал ли хоть кто-то?!

Сколько всего можно было бы сделать… Увидеть, узнать… И эта тварь, как-то пробравшаяся в нормальный мир… Можно было бы сразу понять, что она собой представляет! Можно было бы сразу…

Сразу – что? Убить ее? По сути – зарезать где-нибудь в подворотне полоумную старуху, которой она прикидывалась? А если бы не получилось? А если, наоборот, получилось бы? Сесть за это в тюрьму или попасть в психушку? Тогда, может, не так уж и важно, там она или здесь?

«Проявится, когда будет нужно».

Разве теперь это нужно? Для чего этот дар здесь? Кому здесь помогать?

Олеся осознала, что уже давно сидит, обхватив голову ладонями, совсем как Толенька.

Толенька…

Как он смог пережить все, что было? Как он до сих пор может жить? После всего, что вернулось к нему, когда Серая Мать прекратила подавлять его память?

Олеся тяжело выдохнула. Она тоже была жива. Пока что. Неизвестно, как долго это продлится, но в одном она была уверена: что бы с ней ни случилось, она хочет оказаться как можно дальше от этого места. И от Серой Матери.

– Ты что-нибудь видишь? – тихо спросила она у Толеньки.

Он ответил после долгой паузы – то ли не сразу понял вопрос, то ли никак не мог вынырнуть из охватившей его кататонии.

– Ничего, – наконец пробормотал он. – Ничего не видно. Ничего больше нет. И Толеньки нет.

Тело отзывалось болью на любое движение. Олеся с трудом поднялась на ноги. Постояла, дожидаясь, пока перестанет кружиться голова. Со стороны Толеньки не доносилось ни звука. Он продолжал неподвижно сидеть на месте.

Должна ли она ненавидеть его за все, что он сделал? Или, наоборот, жалеть? Олеся не знала. Она не чувствовала ни ненависти, ни сострадания. А если бы и чувствовала, что это изменило бы? Остались только они вдвоем.

– Нужно уйти отсюда, – сказала она, – и никогда больше не возвращаться. Слышишь?

Толенька молчал.

– Дай руку, – Олеся наклонилась и сама потянула его за локоть. – Я тебя поведу. Я теперь вижу.

Рука Толеньки напряглась.

– Пусть она заберет меня… Пусть забирает!

– Нет. Я не оставлю тебя здесь. Ты вернулся за мной. Ты меня спас. Теперь я спасу тебя. Пойдем.

Она перехватила его за кисть, сухую и тонкую, как у глубокого старика или тяжело больного ребенка, и потянула за собой к выходу. Толенька подчинился.

Перевалившись через высокий уступ на выходе из Колыбели, они медленно заковыляли вниз по тропе. Песок и крошащийся камень шуршали под осторожно переставляемыми ногами. Спины терлись о чешуйчатую стену; оторваться от нее, рискуя приблизиться к наружному, обрывавшемуся вниз краю тропы, было страшно. Открыть глаза – тоже. Так они и шли до самого низа, схватившись за руки и не размыкая век: Олеся – потому что «видела» путь только так, Толенька – потому что не хотел видеть ничего.

Точно так же, рука об руку, они побрели через пустошь.

9

Лиля не думала, что боль может быть настолько сильной.

Удалось ли ей довести дело до конца? Она не знала. Не могла посмотреть. У нее не осталось ни зрения, ни других чувств. Единственное, что у нее было, – это боль. Но не в животе, как раньше, а в голове: в самом центре черепа, там, где мозг высшего существа – человека – соединяется с более древним и низшим.

Только теперь там было нечто еще. Сверхнечто, растущее над человеком, делающее низшим его, замещающее его собой.

Новый Даня.

Он был жив.

Он рос дальше.

А Лиля не могла даже кричать.

Она не знала, как долго это продолжалось. Теперь она тонула в нигде, постепенно растворяясь, и боль растворялась вместе с ней.

м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а

Радио покинуло ее живот и зазвучало где-то снаружи.

После этого Лиля исчезла.

10

Серая Мать знала многое. Самое главное она уяснила очень давно: их всех сдерживает страх. Мелкие опасения или подлинный ужас – неважно. Каждый из них заражен страхом. Они благоухают им. Ковырни чуть глубже, и страх хлынет наружу. И будет течь, пока не затопит их разум. Рано или поздно все люди в нем тонут, будь они отсюда или из мира, который называют Землей. А там, где властвует страх (где властвует она) не может быть настоящей силы.

И все-таки женщина по имени Лиля оказалась сильнее, чем предполагала Серая Мать. Само по себе это не было странным. Ей не раз попадались такие – живучие, как паразиты, как земляные черви, которые продолжают барахтаться, даже если разрубить их напополам. Но она слишком рассеялась, слишком много сил потратила на других, чтобы заметить это сразу.

Застыв рядом с разбухшим до неузнаваемости телом, Серая Мать наблюдала за женщиной. Ловила последние вспышки ее угасающего «я».

Да, она оказалась сильнее. Под конец ярость и отвращение все-таки затмили страх, заставили ее сопротивляться по-настоящему. И ей почти удалось. Острый обломок уже вонзался в ее плоть, когда Серая Мать, покинув тоннель из скомканного пространства, остановила женщину.

Тогда-то и начались роды.

Вернее сказать – рождение. С родами в человеческом понимании у этого процесса было мало общего. Раздвигая влажные острова новообразованной плоти, разрывая лепестки пленок, в которых больше не было нужды, Дитя медленно продвигалось наружу.

Времени на поиски подходящего убежища не оставалось, и Серая Мать отнесла инкубатор в то, которое было ближе всего.

Убежище оказалось занято. Пришлось выгнать всех его обитателей, кроме одного. Беззвучно корчась, они разбегались кто куда, по пути теряя лохмотья лопающейся на свету кожи. Этот изъян был случайностью. Так же, как у других – отсутствие ночного зрения, или мелкий рост, или… Или непригодность ее собственных предыдущих детей.

Серой Матери так и не удалось воссоздать жизнь. Она разбирала ее на мельчайшие кирпичики, копировала их с той же тщательностью, что и все неживые объекты, но построенное ею не желало жить. Жили только химеры, которых она изменяла заживо, соединяя с чем-то еще. Жили и умирали, созданные в единственном экземпляре и неспособные к размножению. Прошло слишком много времени и осталось слишком мало существ, прежде чем Серая Мать научилась смешивать необходимое в равных пропорциях. Поэтому их, цепляющихся за свои жизни и способных продолжать себя, она берегла.

Но сейчас все обстояло иначе. Дитя родится, и ему потребуется пища. А может и плоть. Этого она не знала. Сейчас их связь ослабла – Дитя полностью сосредоточилось на том, чтобы выйти наружу. И потому неподалеку лежал потомок выживших. Один из немногих обитателей этого мира, в ком еще можно было угадать черты прежних людей. Подогнув под себя руки и ноги со скрюченными, но все равно длинными пальцами, он размеренно дышал – Серая Мать приказала ему заснуть.

Оставалось только ждать.

11

Олесю разбудил холод. Он одеялом окутывал со всех сторон, затекал под ворот куртки, огрубевший от подсохшего пота и грязи, щипал голые лодыжки. Олеся лежала, зарывшись, как червь, в песчаную кучу в углу между двух серых полуобвалившихся стен. Такие же щербатые, обгрызенные стены громоздились напротив, утопая в россыпях собственного праха. А поверх серого ложилось белое: развалины без крыши не могли защитить от снега. Крупные рыхлые хлопья сыпались медленно и таяли, попадая на не прикрытые одеждой участки тела.

Холод подгонял, но двигаться все равно было трудно. Ныли суставы. Ныл набитый металлической ватой череп.

Остаток ночи Олеся почти не спала. Ослабевшее тело рухнуло в песок мертвым грузом, но разум отказывался отключаться. Что-то виделось, слышалось. Отрывочные картинки вспыхивали под веками, оборванные оклики и осколки совсем уже непонятных звуков доносились как будто снаружи, хотя в пустоши царила тишина. Когда Олеся, вздрагивая, приходила в себя, все казалось сном: пустошь, Колыбель, Серая Мать и ее изощренные пытки, пробудившийся дар… А секунду спустя Олеся снова воспринимала окружающие формы сквозь тьму, словно ее сознание отрастило щупальца и теперь шарило ими вокруг.

Незнакомое место, Толенька, свернувшийся рядом в пыли, бесконечное мертвое пространство за крошащимися стенами – все было по-настоящему.

Как долго они брели посреди ночи? Куда? Олеся понятия не имела. Шорох тяжелых шагов убаюкивал, и только ощущение Толенькиной ладони в руке и прохладное давление его пальцев напоминали, что она не одна и все еще бодрствует, побуждали двигаться дальше. Просто дальше, и все.

Неожиданно во мраке рядом раздался Толенькин голос:

– Ты далеко видишь?

Олеся остановилась. Ей казалось, он никогда больше не заговорит.

– Не знаю, – ответила она.

– Видишь старый дом?

Тогда она впервые представила те самые «мысленные щупальца», как они тянутся во все стороны. И вдалеке справа…

– Справа есть что-то…

Больше они не говорили. Руководствуясь ощущениями, не являющимися ни одним из пяти чувств, Олеся привела их сюда. Ветхие стены, осыпающиеся прорехи входов и выходов, пара сохранившихся оконных проемов. Просто заброшенная копия? Или здесь когда-то жили, принимая это строение за свой дом? Если так, то они уже давно… Если, конечно, не оказались в Колыбели. Если не стали кричащими в глубине.

Когда Олеся сумела повернуться, то увидела рядом пустое углубление в песке. Толеньки не было. От места, где он спал, в сторону пролома в стене вели две прерывистые борозды – следы тяжело волочившихся ног. Тонкий слой снега постепенно скрывал их.

«Черт…»

Морщась от боли в спине и коленях, Олеся поднялась и заковыляла по следам. Она не слышала, как Толенька встал, не знала, куда и зачем он пошел. Может, он и не сказал бы, даже если бы она спросила. После всего, что вернулось к нему из… из темных времен, он выглядел просто пустой оболочкой. Сломанной игрушкой Серой Матери. Но никого другого у Олеси не осталось. Теперь, когда Толенька исчез, она почувствовала это особенно остро.

За пределами стен следы почти терялись в снегу. Белая взвесь кружилась вокруг, оседала на щеках холодными каплями. Кроссовки окончательно расклеились, промокшие носки липли к стопам. Олеся оглянулась на собственные следы, пытаясь понять, сможет ли по ним вернуться обратно.

«Чтобы что? Спрятаться от снега?»

Вспомнив серые стены без крыши, Олеся беззвучно хохотнула. Все, что у нее осталось, надето на ней. Все, что вокруг, – пустошь, Колыбель, Серая Мать, неведомые монстры – стремится ее уничтожить. Так не все ли равно, куда идти?

Толенькин след пропал. Олеся сделала по инерции еще несколько шагов вперед, прежде чем заметила, что снежная завеса редеет. Снегопад кончился, и последние снежинки, кружась, опускались в уже подтаявшую серо-белую слякоть.

Впереди лежал невысокий, чуть припорошенный снегом холм. У его подножия сидела сгорбленная фигура в знакомой черной куртке с прорехами, выплевывающими драный синтепон. Олеся ускорила шаг.

Толенька не пошевелился, когда она подошла к нему. Похоже, он сидел так уже давно: снег белел в складках одежды, голая кожа на голове была покрыта каплями влаги. Такие же капли падали с серых рук, свисающих между согнутыми ногами. Толенька не обращал внимания ни на что.

«Сломанная игрушка… Сломанный… Сломленный».

Прервав мысленную игру слов, Олеся тоже опустилась на землю. Растаявший снег намочил джинсы.

«А разве я не сломанная?»

Ответа не было, только безразличие – тяжкое, душное и ватное, как небо над головой.

Не думая больше ни о чем, Олеся попыталась отряхнуть одежду. Бесполезно. Влажная от снега пыль въелась в ткань, прилипла к коже и волосам. Олеся раздирала спутанные волосы пятерней, но они оставались такими же серыми. Она отделила одну прядку, намочила пальцы в снегу и потерла ее. Ничего не изменилось. И не могло измениться. То, что Олеся приняла за въевшуюся пыль, оказалось сединой.

Сколько времени прошло? Меньше суток? Она пережила кошмары, в которые ее погрузила Серая Мать, и проснулась седой. Отдала этой твари часть себя.

Олеся прекратила возиться с волосами и тоже опустила руки между колен.

Седина в двадцать два года? В нормальной жизни она пришла бы в ужас. Но ничего нормального больше не осталось. А ужаса и без того было достаточно.

– Зачем она все это делает? – спросила Олеся, глядя перед собой. Как она и ожидала, Толенька не ответил. Возможно, он уже перешел ту грань, за которой реальность окончательно перестает иметь значение.

– Она ест нас, нашу боль и страхи. Сохраняет жизни тем, кто в Колыбели, чтобы продлить пытки и получить еще больше страданий. Но зачем строить эти дома, копировать вещи? Зачем создавать видимость чего-то нормального? Почему просто не заставить нас сразу прийти в Колыбель?

Толенька молчал.

– Внушать мысли, внушать, что мы не те, кто есть на самом деле… Зачем это? – продолжала Олеся, скользя взглядом вдоль туманного края серого горизонта. – Может, это как… откармливать гусей? Ну, знаешь, как подготовка. Чтобы страдания стали… вкуснее. Но почему не сделать то же самое в Колыбели? Зачем создавать столько всего, вкладывать столько сил?

«Она создает новое. Разрушает новое».

Кто это говорил? Наверняка Толенька.

«Она любит путать бестолковый ум».

– А может, в этом и есть смысл… Знаешь, я смотрела как-то передачу про дельфинов, и там показывали, как они выпрыгивают из воды и играют. И это ни для чего не нужно. Обычно животные делают то, что нужно для выживания, а дельфины… Иногда они просто дурачатся. Потому что они намного более разумны, чем другие животные. Люди ведь тоже так себя ведут: играют на компе, танцуют, рисуют, сочиняют музыку… Это не нужно для выживания, но это интересно… Это захватывает…

Олеся говорила и говорила, под монотонный ритм собственного голоса погружаясь все глубже в мысли. Плывущие в морской глубине дельфины превращались во что-то другое, виденное недавно, но так и не понятое до конца.

Олеся вдруг замолчала. Было кое-что еще, что она упускала. Гораздо более важное.

– А почему она – Мать?

Она повернулась к Толеньке. Тот продолжал таращиться на собственные руки.

– Эй! Ты слышишь меня? – она дернула за рукав куртки, и Толенька наконец повернул к ней лишенное мимики лицо с запавшими глазами. Взгляд их не выражал ничего.

– Почему она – Мать? Ты знаешь?

Лысая голова качнулась из стороны в сторону.

– Это не просто так, – Олеся выпустила его рукав. – Я что-то видела, когда упала в черноту… Там, в Колыбели… – она зажмурилась и обхватила колени руками. – Она почему-то Мать… Мать… Мать продолжается… Новая жизнь… Инкубатор… Новая жизнь слаба… Смерть… Пища… Новая жизнь…

Наплывающие воспоминания о пребывании в черноте обретали форму и ясность.

– Это не галлюцинации, – прошептала Олеся самой себе, и ее глаза задвигались под веками еще быстрее. – Это была она… Ее разум…

Воображаемую черноту разодрал визжащий вопль (м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а), и Олеся распахнула глаза.

– Я видела ее изнутри! – она снова вцепилась в безучастного Толеньку. – Я смотрела в ее разум! Так же, как в твой! У нее есть ребенок!

При слове «ребенок» что-то ожило во взгляде Толеньки. Олеся наклонилась к его лицу почти вплотную, как будто собиралась поцеловать.

– Ты знаешь что-то об этом? У Серой Матери есть еще дети? – Толенька снова ушел в себя, и она принялась трясти его, сколько хватало сил. – Ну давай же! Отвечай! Говори со мной!

– Обманщик, – тихо произнес Толенька, когда Олеся, обессилев, опустила руки. – Он как она. Показывает то, чего нет. Здесь, – согнутым пальцем он коснулся виска. – И он. – Толенька указал на холм, рядом с которым они сидели.

Олеся смотрела, но не видела ничего, кроме груды камней, спрессованных вместе такой же каменистой почвой и засыпанных с боков песком. Правда, камни лежали слишком ровно, один за другим, образуя гребень по центру холма.

– Иногда он мертв, а иногда жив, – добавил Толенька. – Показывает что-то. Но больше мертв. Тут подходящее место. Чтобы умереть.

Замерзшие ноги плохо гнулись, но Олеся все же взобралась на холм. Приложив ладони к ближайшему камню, закрыла глаза. Представила черноту. А после, резко оттолкнувшись, скатилась вниз.

– Пошли отсюда. – Она поднялась, схватила Толеньку за руку и потянула.

Ответом был прежний пустой взгляд.

– Пошли, я сказала! – в сердцах выкрикнула Олеся, дернув Толеньку за собой. – Мы еще живы!

12

Темная полость в самом центре копии маленького человеческого здания надежно защищала своих прежних обитателей от дневного света. Но, даже не выглядывая наружу, Серая Мать знала, что наступила ночь. Суточный цикл, местоположение, расслабленные умы, находящихся рядом с ней, – она ощущала все это и за пределами Колыбели. Только слабее. Сейчас – гораздо слабее. Скоро ей снова потребуется восстановить силы, но пока…

Пока Серая Мать ждала, кожа в центре живого мешка, бывшего когда-то человеком, натянулась. Выскобленная изнутри, полупрозрачная, она почти не скрывала очертаний того, кто двигался под ней.

Серая Мать медленно протянула руку навстречу ему. Оставалось разорвать последнюю преграду. Она и сама могла бы сделать это. И все же серые пальцы застыли в сантиметре от растянутой кожи. Не отрывая взгляда от силуэта барахтающегося внутри существа, она убрала руку.

Он родился сам, когда закончилась ночь.

Влажное от слизи, не вполне сформированное тело, показавшееся из разрыва, не имело никаких признаков пола, как и тело самой Серой Матери. Но это был он. Потому что он отличался. А что еще способно сильнее разграничить двух существ одного вида, если не пол? По крайней мере, именно так это было в двух известных Серой Матери мирах.

Дитя сидел напротив. Его челюсти, часто утыканные разновеликими зубами, по-рыбьи выдвигались вперед, а бугристая кожа на его теле вспучивалась и опадала, словно он никак не мог решить, какую форму и сколько конечностей должен иметь.

м а м а

Серая Мать вновь ощущала его. Слышала его.

м а м а

Он все еще был голоден.

13

Существо в земле умирало. Долго. Годами. И все-таки еще жило. Иногда мертв, иногда жив, сказал Толенька и был прав. Окаменевший позвоночник, дугой торчащий из почвы, и ссохшиеся внутренности в кожаном бурдюке – вот и все, что осталось от этого… Червя? Змея? Олеся не знала, как выглядела тварь, чей пятидесятиметровый скелет был лишен конечностей. Но она точно знала, почему однажды та перестала двигаться: ближе к головному концу позвоночник был переломлен. Предмет, перебивший его, давно распался пылью, а значит был копией.

Кто мог приблизиться к этому существу вплотную и искалечить его? Ответ давал давний отголосок безмолвного крика, эхо которого все еще металось среди угасающих угольков чужого разума: м а м а н е т м а м а н е т м а м а н е т м а м а н е т…

– Зачем ей дети, если она их убивает? – спрашивала Олеся, когда они вернулись в развалины. Толенька, приткнувшийся у стены, снова молчал, но на этот раз она не требовала от него ответа. Голову Олеси наполнял водоворот образов, слышанных где-то фраз, воспоминаний, и она бродила от стены к стене, раскидывая промокшими ногами тающие остатки снега.

«Мать продолжается».

В памяти всплывали детали пребывания в нечеловеческом разуме Серой Матери.

«Новая жизнь».

Обманщик… Умирающий в пустоши…

«Если бы можно было скопировать жизнь, вы все были бы не нужны».

– Мы не только пища, мы – строительный материал…

Олеся мерила шагами подсыхающий песок, размахивая руками, чтобы хоть немного сбросить напряжение в гудящем разуме. Лоб и виски ломило, распирало изнутри, как после долгого вынужденного застолья с полузнакомыми людьми, когда пары́ алкоголя мешаются с назойливым эхом чужих голосов, с нежеланными образами чужих лиц.

– Она – Мать, хотя не родила их, а создала… Новая жизнь на основе старой…

«Новая жизнь слаба».

– Но эти дети не похожи на нее… Слишком иные, слишком…

«Новая жизнь слаба».

– Они не похожи на нее! – Олеся остановилась и повернулась к Толеньке. – А ей нужен тот, кто будет похож! Тот, у кого будут такие же способности! Она хочет создать свое подобие. Она…

Толенька глядел на Олесю, но по его лицу невозможно было понять, слышит ли он ее.

– Кто она? – Олеся снова подошла к нему, опустилась коленями в песок, заглянула в маскообразное лицо. – Ты ведь что-то говорил, помнишь? Кто она…

«Древняя».

– Древняя?

– Древняя, – эхом повторил Толенька. Его голова качнулась в слабом кивке.

«Древняя, и все».

«Пришла… откуда-то».

– Откуда она взялась? – Олеся обхватила Толеньку за плечи, показавшиеся слишком хрупкими под складками изорванной куртки. – Ответь, пожалуйста. Я знаю, что ты слышишь меня. Пожалуйста!

Толенька прикрыл глаза, и лицо цвета пепла из безжизненного превратилось в смертельно уставшее.

– Нет-нет-нет, – вдруг перебила саму себя Олеся. – Не откуда, а как? Как она попала отсюда в наш мир? Ты ведь знаешь!

– Стена, – Толенька открыл глаза. Серые радужки на фоне желтушных, с лопнувшими капиллярами склер были мертвыми, как песок под ногами. – Она ходит сквозь стены. И дальше.

– Покажи, – Олеся обхватила его запястья. – Просто покажи мне.

Толенька несколько раз видел, как Серая Мать это делает.

Она позволяла ему смотреть.

Тут, там, но чаще всего – в его доме, на его этаже. Толенька догадывался, что проходить в одном и том же месте легче, чем каждый раз в новом.

Глядя на то, как распластывается по стене и непостижимым образом вваливается внутрь непроницаемого камня тело Серой Матери, он всякий раз замирал. Только она может ходить сквозь стены. Только у нее есть такая сила.

«Рана в стене».

– Значит, вот что это…

Олеся снова сидела на влажном от растаявшего снега песке, обхватив согнутые колени и слегка раскачиваясь. Водоворот незнакомых образов в голове продолжал кружиться, затягивая в бесконечную воронку. Олеся словно балансировала на грани сна, хотя знала, что бодрствует. Усиливающаяся боль сдавливала виски, обручем охватывала затылок и темя. Все распадалось. Все было бесполезно.

«Какой смысл угадывать замысел этой твари? Мы все равно…»

Бездумно глядя в землю перед собой, Олеся замерла. Сверху давило плотное небо.

– Ты хочешь умереть, да?

Внезапный вопрос заставил сидящего напротив Толеньку плотно сжать губы.

– Или снова забыть?

Толенькина голова поникла. Костлявые пальцы вцепились в череп, и он тихо завыл, вздрагивая всем телом. А потом замотал головой. По сморщенным серым щекам текли слезы, а он все мотал стиснутой руками головой, и распавшиеся губы выплевывали тихое:

– Нет, нет, нет, нет…

Уступив внезапному порыву, Олеся придвинулась ближе и обняла его. Когда тощие руки обхватили ее в ответ, она уткнулась лицом в засаленный ворот Толенькиной куртки и вдруг разрыдалась.

Не осталось больше ничего. Только серость. Сырая стылость. Смерть.

– Не хочу здесь умирать… – задыхаясь, выдавила Олеся сквозь слезы.

Ее щека касалась сухой кожи на шее Толеньки, но сама она не падала в черноту. Чужие воспоминания больше не приходили. Олесин дар, чем бы он ни был, истощался так же, как она сама. Оставалась только головная боль и беспорядочное мельтешение сигналов, как в неисправном радиоприемнике – чуждых, неразличимых, неподвластных. Локальная аномалия Олесиного мозга не шла ни в какое сравнение с ментальным всевидением Серой Матери.

«Только у нее есть такая сила».

Изможденные и разбитые, они сидели, вцепившись друг в друга, пока Толенька не зашевелился. Он вытащил что-то из уцелевшего кармана куртки и протянул Олесе:

– Твое. Возьми.

Потускневший браслет. Золотистые стрелки под треснувшим стеклом. Ее часы. Выброшенный в безумном порыве подарок дедушки.

Чувствуя, как дрожат пальцы, Олеся осторожно взяла их, опустила на левое запястье и со второй попытки застегнула.

– Спасибо.

Безмолвие пустоши оглушало. Посреди мертвой серой пустыни их жизни (сколько бы той жизни ни осталось) были слишком мелкими, слишком жалкими.

«Я не хочу здесь умирать».

Олеся размазала по щекам остатки слез.

– Ты знаешь, в какой стороне наш дом?

14

Перед глазами постоянно темнело. Короткие ослепительные вспышки, только вместо света – чернота. Пара долгих секунд черноты. Несколько минут ясного зрения. И снова черная вспышка. Олеся больше не опасалась припадка. Знала, что его не будет. Что это не эпилепсия и никогда не было ею.

Она шла, обхватив себя за локти. Коснуться бредущего рядом Толеньки, даже случайно, означало утонуть в пучине чужих воспоминаний (девочка, женщина, снова девочка), захлебнуться чужой ядовитой болью. Аномалия, годами дремавшая в Олесиной голове, превращалась в психоз.

Единственный способ противиться этому – не переставать мыслить, не терять связь с реальностью. И Олеся снова и снова обдумывала случившееся, а ее губы шевелились в такт проговариваемым про себя мыслям. Когда мысль обрывалась, перебитая вспышкой черноты, и найти конец не получалось, Олеся сосредоточивалась на ногах, отмеряла шаги: раз-два, раз-два.

«Семен пошел в Колыбель. За мной. А Толенька убежал и больше не видел его».

Может, Семен спасся? Ведь Серая Мать в итоге ушла. Да, его не оказалось в Колыбели (Олеся надеялась, что и среди кричащих в глубине тоже), но девушка пошла не за ним. Всю дорогу от старых развалин до копии их района в ее голове не смолкал услышанный единожды зов:

м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а м а

У Серой Матери было еще одно дитя. И Мать бросилась к нему сразу же, как только услышала этот крик. Она была… испугана? Если так, то этот ребенок дорог ей, в отличие от других.

«Сколько их вообще было?»

Раз-два, раз-два.

Не так уж и важно. Главное – добраться до дома. Оказаться в безопасности и там уже… Что будет там, Олеся не знала. Но квартира, даже ненастоящая, лучше пустых развалин. Может быть, там сейчас Семен?

Раз-два, раз-два.

Раз-два, раз-два…

Минуя укутанный туманом лабиринт серых монолитов, имитирующих дома, Олеся вспомнила о трупе собаколошади, который они нашли по пути в Колыбель.

«Тот, кто убил ее, все еще здесь?»

Олеся пробовала ускорить шаг, но натертые, гудящие ноги отказывались шевелиться быстрее. Слева с трудом волочился Толенька. Он выглядел еще более больным, чем раньше.

Раз-два, раз-два.

«Ходячие трупы. Почти трупы».

Случись что, до дома они не доберутся.

Раз-два, раз-два.

Впереди в тумане показался просвет. Широкая полоса голой высохшей почвы, а за ней – подобия настоящих домов. Рельеф окон и лоджий сгладился, но все еще был заметен. Безликие каменные глыбы остались позади.

Упав на колени перед ржавой колонкой, Олеся вцепилась в рычаг, почти повисла на нем, жадно глотая ледяную воду с металлическим привкусом. Вода успокаивала горящее горло, смывала с языка маслянистый след грибной мякоти. Грибы она нашла на краю старых развалин – как и раньше, те появились в избытке после снегопада. После Олеси к колонке припал Толенька. Грибы он не ел и воды тоже выпил немного, через силу. А после сидел, опустив голову под водяную струю, не замечая ни холода, ни капель, стекающих за шиворот.

Когда вода в колонке иссякла, побрели дальше.

– Осталось немного, – бормотала Олеся, подбадривая то ли Толеньку, то ли саму себя. – Осталось…

Вылетевшая из-за угла бледная фигура ударила тараном, вышибая воздух из груди, сбила с ног. Гладкая голова с щелями огромных ноздрей коснулась лица Олеси – вскользь, щекой к щеке, как мог бы коснуться любовник.

Прикосновение, сглаженное очередной вспышкой черноты, длилось не больше секунды. Распяленные белые пальцы рук и ног смяли тело, вдавили в ощетинившийся камнями песок…

…и оттолкнули в сторону. И ее, и упавшего следом Толеньку.

Длиннопалые конечности несущегося напролом монстра осыпали их веером мелких камней и сизых брызг. Корчась, нюхач сделал еще несколько скачков вперед, а потом повалился на землю, беспомощно загребая пальцами воздух. Светлая кожа клочьями сходила с него, обнажая серую, сочащуюся сизой кровью плоть, словно невидимый палач свежевал его заживо.

Нюхач умирал в муках.

Кашляя, Олеся и Толенька барахтались в пыли.

– Что с ним? – выдохнула Олеся, пытаясь встать на четвереньки. Ее руки и ноги дрожали.

– Н-не выносит дневной свет. К-кожа не выносит, – выдавил в ответ Толенька. После пережитого страха глаза его слегка прояснились.

– Ты говорил, они прячутся днем. Почему он здесь?

– Если только… из убежища… Если кто-то выгнал.

Из-за угла убежища нюхачей виднелись завалившиеся гаражи, до дыр изъеденные ржавчиной, а за ними – дом. До входа в их подъезд оставалось всего ничего.

– Я хочу знать, что там.

Толенька не стал возражать, просто последовал за Олесей. Когда они крадучись приблизились к приземистому двухэтажному строению, он прислонился к стене, безучастный ко всему, как и прежде.

Ладонь Олеси легла на осыпающийся рисунок кирпичей. Неподалеку в пыли скорчился труп еще одного нюхача, лишившегося кожи и истекшего кровью.

Кто мог выгнать этих тварей из логова – силой, посреди дня?

«Тот, кто еще страшнее».

Олеся прикрыла глаза. Стоило отпустить мысли, и свистопляска образов и ощущений, знакомых и незнакомых, до тошноты вещественных, наполнила внутреннее пространство разума. Головная боль становилась невыносимой.

«Пожалуйста…»

«Ну давай, пожалуйста…»

Наконец – черная вспышка.

Затаив дыхание, Олеся канула в черноту. Боль ослабла, сгладилась, отодвигаясь на задний план. Глаза лихорадочно вращались под опущенными веками, стараясь разглядеть то, чего не видели.

Алое, фиолетовое. Белое.

Истончившаяся и невесомая, Олеся просачивалась внутрь здания.

Она видела.

И, кажется, начинала понимать.

15

Серая Мать приказала нюхачу проснуться. Ощупывая почву перед собой длинными чувствительными пальцами, он двигался к Дитя.

А потом остановился, хотя этого Серая Мать не приказывала.

Дитя. Это сделал он.

Неловко переступая шестипалыми лапами, он тоже приблизился к бледному слепому существу. Сизовато-багровое, будто вывернутое наизнанку тело Дитя сочилось влагой. Между подвижными сухожилиями бугрились желтоватые головки костей. Глубоко во впадинах по бокам продолговатой головы сидели две пары молочно-белых глаз. Он не походил на Серую Мать. Впрочем, как и все предыдущие дети.

Пальцы поднятой лапы сложились в щепоть, а затем пустой оболочкой соскользнули назад, уступая место чуть загнутому костяному шипу. На фоне прежних обманчиво-неуверенных движений внезапный рывок вперед был молниеносным. Слепое существо забилось, пронзенное живым лезвием. Распахнутая пасть с многорядными гребнями зубов вгрызлась в его плечо.

Потребность в плоти – вот основное отличие. Но гораздо важнее было то, что делало Серую Мать и Дитя похожими.

16

– Там Серая Мать! И ее ребенок! Он ест нюхача! – Олеся отняла покрывшиеся пылью руки от стены и попятилась назад.

При упоминании Серой Матери глаза Толеньки, мгновение назад совершенно пустые, округлились. Челюсть бессильно отвисла, рот приоткрылся, и Толенька тоже заторопился прочь от логова. Ослабевшие ноги подвели, запнулись. Он повалился на землю, потом сел и больше не двинулся с места.

«Древняя».

«Пришла откуда-то».

«Новая жизнь».

«Ходит сквозь стены».

«И дальше».

– Она собирается отправить его дальше, – слегка покачиваясь, Олеся снова обхватила себя руками. – В новый мир. В наш мир!

Голова кружилась. Неясные цветные тени все еще мелькали перед глазами. Проникнуть глубже, присмотреться пристальнее она побоялась. Хотя Серая Мать и без того должна была почувствовать. Что она сделает с ними? Вернет в Колыбель? Скормит своему монстру?

Секунды текли одна за другой. Из логова не доносилось ни звука. Тихо было и снаружи, и внутри, в мыслях. Серая Мать не появлялась. Не говорила с ними.

– Она не заметила нас, – прошептала Олеся. – Она не знает, что мы здесь! Почему?

Толенька не ответил. Зрение опять исчезло, на пару секунд сменившись абсолютной тьмой. Морщась от нахлынувшей после головной боли, Олеся приложила руку ко лбу.

«Думай, думай, думай…»

– Слишком далеко от Колыбели… У ее силы должен быть какой-то предел…

Переборов приступ боли, она потащила слабо сопротивляющегося Толеньку за собой к дому. Содержимое чужого сознания просачивалось в мысли, путало их, стреляло и кололо изнутри, и Олеся изо всех сил старалась не замечать, не всматриваться. Значение имели только шаги: раз-два, раз-два, раз-два… Толенька мелко тряс головой, не переставая бормотать:

– Из-за меня, из-за меня, из-за меня, из-за меня… Заберет всех… Из-за меня…

Раз-два.

Куски ненастоящего асфальта крошились под ногами, как пенопласт.

Раз-два-раз.

Голые черные деревца исчезли, рассыпавшись мучнистой пылью.

Раз-раз-раз-раз…

Добравшись до «своего» подъезда, Олеся, не сбавляя хода, втолкнула Толеньку внутрь и вошла следом. Зажигалку, лежащую в пыли у входа, она не заметила.

На лестнице шаги сделались медленнее и тише. Теперь, когда Толенька шел сам, стало легче.

«Он ел нюхача. Ел, как обычный зверь».

А зверя можно убить.

Гулкое безмолвие подъезда давило со всех сторон. Кожу пощипывало от ледяных мурашек. То, что она задумала, могло оказаться последним в ее жизни делом. От этого осознания живот Олеси сворачивался тугим комом, но она продолжала переступать ногами. Ступенька за ступенькой, ступенька за ступенькой.

«Иначе никак. Иначе…»

Представить свой город (и все остальные города) стертым с лица Земли, обращенным в пустошь и прах, было невозможно. Но знание, тлеющее внутри после бегства из Колыбели, делало возможным все. Знание о том, что большая часть кричащих в глубине не пришли с Земли, а серый мир – их мир – не всегда был пустыней…

Сердце колотилось как бешеное. Поднявшись на пятый этаж, Олеся остановилась, разглядывая заросшую пылью стену. Вон тот участок сбоку – светлее и чище. Приблизившись вплотную, она провела по нему рукой, потом постучала кулаком. Твердый камень. Пыль. Ничего больше.

«Рана в стене».

Она повернулась к Толеньке.

– Здесь?

– …из-за меня… – еле слышно последовало вместо ответа. Толенькино лицо в корках склеенной слезами пыли походило на только что извлеченную из почвы окаменелость, видевшую много, но онемевшую в смерти.

Олеся приложила к стене запястье с часами. Тонкая стрелка под треснувшим стеклом не двигалась.

Это ничего не значило. Они могли сломаться после падения.

– Будем ждать тут. Она придет. И приведет его. Нельзя, чтобы он прошел дальше. Я…

Слова застряли в горле. Произнеси вслух – и выбора уже не останется.

«Его и так нет».

– Я убью его. Их обоих.

Выбор

1

Семен лежал на самом краю, свесив руку вниз, в темноту. Сначала было… волнующе. Нет, страшно. Было страшно. Казалось, что-то вот-вот приблизится снизу и коснется его руки. Но ничего не происходило. Его касалась лишь пустота. Может, она и была этим чем-то? Семен чувствовал ее прохладное, бесплотное дыхание на обнаженной коже руки. Время от времени он шевелил пальцами – чтобы убедиться, что они все еще принадлежат ему.

Куртку и футболку он снял и оставил на грязном кафеле рядом с фомкой, лежащей поперек тоненькой полоски света из-за двери. Там, где кафель обрывался, как затертый ластиком набросок, Семен прижимался голым торсом к шероховатому серому камню, за краем которого начиналась бездна.

Однажды (в прошлой жизни) он видел, как Олеся сидела перед этим провалом в полу ванной комнаты. Она смотрела вниз, в темноту, не отрываясь и не двигаясь, и не сразу услышала, когда он позвал ее. Что она видела там? О чем думала?

Может, ни о чем.

Может, потому она здесь и сидела.

Эта пустота внизу высасывала все мысли. Рядом с ее черным безмолвием не хотелось ни о чем думать, ни о чем переживать. Семен знал, что сейчас Олеся с Серой Матерью, в безопасности. Когда он сделает, что должен, то обязательно навестит ее. А пока…

Рука, висящая в пустоте, покачивалась туда-сюда. Кисть слегка вращалась, как будто перемешивала мрак провала: раз, другой, третий. Постепенно движение замедлилось. Семен задремал.

Во сне пустота говорила с ним. Пела Колыбельные. Шептала. А потом что-то все же коснулось Семена – или ему так показалось, – и он вздрогнул всем телом. Руку проткнули сотни плюющихся током иголок, и он с усилием притянул ее к себе, не чувствуя, как грубый край камня скребет тонкую кожу на внутренней стороне предплечья.

На секунду Семену показалось, что пустота продолжает шептать, но звук шел с другой стороны. Кто-то что-то тихо сказал снаружи, за дверью. Когда он прислушался, голос уже стих. А потом этот кто-то вошел в квартиру.

Распластавшись на полу, Семен задержал дыхание. Левая рука, которую все еще будто током било, омертвела, зато правая бесшумно ползла по кафелю к фомке.

Пришелец немного постоял в прихожей, затем прошел дальше. От долгого лежания в одной позе шея тоже затекла, и Семен, не сумевший вовремя повернуть голову, заметил только тень, ненадолго перекрывшую светоносную щель в двери.

Когда пальцы правой руки обхватили фомку, он мучительно-медленно поднялся с пола. От легкого головокружения повело в сторону, но Семен, уперевшись полубесчувственной левой рукой в стену, устоял. Еще одно растянутое во времени осторожное движение, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы он мог боком протиснуться в коридор.

Никакого потока воздуха, не говоря уже о настоящем сквозняке, не было и в помине, но верхняя часть тела, припорошенная спереди пылью, покрылась мурашками. Из кухни слышалась какая-то возня.

Это Толенька? Или кто-то другой?

Воображение нарисовало бледную фигуру слепоглухонемого монстра, но Семен тут же успокоил себя: нюхачи так не ходят. Шаги, которые он слышал из ванной, были человеческими. Толенька, кто же еще. Пришел проверить, можно ли здесь чем-то поживиться.

Через дверной проем в форме арки просматривалась бÓльшая часть гостиной, но зона кухни скрывалась за поворотом справа. Сперва нужно было подкрасться и заглянуть за угол, а уж потом решить, как…

Семен не успел сделать ни шагу в сторону кухни. Его остановил голос, донесшийся из-за приоткрытой на треть входной двери.

Одно и то же слово, снова и снова повторяемое громким срывающимся шепотом. Почти без пауз, без остановки.

Семен знал только одного человека, вечно повторяющего слова.

Забыв о неизвестном пришлеце на кухне, он вышел в подъезд.

2

«Если можешь, помоги мне».

«Возьми оружие и приходи».

Отзвучавшие слова снова и снова звучали в ушах, как заевшая пластинка. Их смысл потерялся, стерся. Толенька должен был что-то взять и принести. Из дома. Вот и все.

Но для этого туда нужно было войти.

Дверь тамбура открылась будто сама собой, усталые ноги перешагнули порог, а дальше…

Розовая игрушечная собачка.

Он столько раз держал ее в руке, что до сих пор помнил на ощупь. Снова помнил. Теперь она там, дома. И он знал: если войдет, то увидит ее опять. Только ее одну. И тогда…

Толеньку затошнило. Он наклонился, даже надавил руками на свой впалый живот, но его так и не вырвало. Только застучало в висках и разлился по телу болезненный жаркий озноб. Он не мог больше видеть свой дом. И эту дверь. И этот тамбур. Не мог называть все это своим домом. Не имел на то права. Ведь из-за него…

Вернувшись в пустой подъезд, Толенька прижался к изгибу перил, почти повис на нем. Распирающая тошнота не проходила. Его тошнило от самого себя, от всего, что шлейфом волочилось за ним из проклятого тамбура.

Уронив голову в грязные распяленные ладони, Толенька тяжело задышал через рот.

Он больше не мог. Он спас Олесю, как она спасала его, но больше не мог. В голове все рассыпалось, как худшие копии Серой Матери, торопливо слепленные из пепла, и Толенька уже не понимал, зачем стоит здесь и что вообще происходит. Воображаемая фигура Серой Матери удваивалась – нет, утраивалась! – перед глазами. Ее становилось больше. Она сама и еще она, рожденная недавно. Страшнее. И Олеся – третья, потому что только Серая Мать могла видеть картины в чужой голове. Только Серая Мать на это способна. Только она.

«Из-за меня…»

Но если Олеся – тоже она, почему она сама не пройдет через стену? Почему не даст Толеньке поскорее умереть? Зачем ей его помощь? Зачем?

– Зачем? – прошептал Толенька и сполз вниз на слабеющих ногах, присев на край ступеньки.

– Зачем, зачем?

Мумифицированные пальцы с обломанными ногтями прижимались к лицу, давили сквозь закрытые веки на глаза, не желающие больше видеть. Но они не могли ничего сделать с образами, огоньки которых все еще теплились внутри истощенного разума.

– Зачем? – шептал Толенька сквозь новый приступ тошноты, подкативший вместе с воспоминанием о сотнях чужих вещей (вещей мертвецов) в выжженной детской.

– Зачем? – как заведенный, повторял он, а перед зажмуренными глазами крутились поставленные на повтор кадры: розовая собака, Маша, Светик, розовая собака, протянутые к дочке руки Серой Матери, розовая собака…

– Зачем? Зачем? Зачем?!

Поток вопросов остановила разрушительная вспышка в мозгу. Толенька так и не успел осознать, что освободился.

3

– Зачем, зачем, зачем…

Семен ступал крадучись, хотя мог бы и не таиться. Толенька, скрючившийся на ведущих вниз ступеньках лестницы и раскачивающийся вперед-назад, как умственно отсталый, вряд ли заметил бы его. Похоже, единственное, что сейчас имело для него значение, – это бесконечно повторяющееся слово.

«Зачем».

В самом деле, зачем?..

Семен мотнул головой. Стряхнул глупые мысли.

Это нужно Серой Матери, вот зачем. Этот огрызок все испортил, извратил Ее замысел! Этот…

…больной раком бомж, соскочивший со спидозной иглы.

Скривив губы от омерзения, Семен сжал фомку и замахнулся.

Внезапно вспомнился треск влажной ветки и обломок кости, торчащий из ноги того парня с вахты. И его крик. Неужели сейчас будет так же?

«Делай, что должен!»

Разразившись вдруг диким воплем, Семен ударил изо всех сил.

4

Самого большого ножа не оказалось на месте.

«Он ведь был у меня».

Олеся прижала руки к карманам куртки. Пусто.

«Остался в Колыбели».

С трудом выдернув из каменеющего шкафчика выдвижной ящик, Олеся поставила его на столешницу и принялась перебирать содержимое. На черноту, в тысячный раз вспыхнувшую перед глазами, она едва обратила внимание. Просто переждала, пока та пройдет, и вернулась к ящику. Вилки, ложки, ножи для масла, для фруктов, для сыра, тупые ножницы с пластиковыми ручками… Все потускневшее, мелкое. Слишком мелкое. Слишком бесполезное.

«Кроме этого».

На дне ящика под лотком со столовыми приборами лежала по диагонали металлическая палка с ребристым утолщением шириной в ладонь на одном конце. Другой, четырехгранный, был заострен. Вертел для гриля, которым она ни разу не пользовалась. Достался в комплекте с плитой.

Плотную тишину, облепившую квартиру снаружи, разорвал крик.

Олеся замерла, точно насекомое в янтаре, парализованная вязким дежавю: давным-давно, когда она сидела на этой кухне с Семеном, из подъезда тоже вдруг закричали. Только тот крик был другим. Тогда кричала Ангелина – кричала от страха, – а сейчас…

Страха в этом крике точно не было. Скорее отчаяние. И ярость. Очень много ярости.

Янтарь размяк, и Олеся с усилием повернулась в сторону прихожей. Взгляд прошелся по серой от пыли, похожей на нутро высохшей мумии квартире, так долго прикидывавшейся ее собственной. Каждая линия, каждая пылинка врезалась в память, словно могла стать последним, что ей суждено увидеть.

Скорее всего, так оно и будет.

Снаружи больше не кричали. Вместо крика Олеся слышала другой звук: повторяющиеся хрусткие шлепки. С таким звуком ломают отсыревшее гнилое дерево. Или отбивают мясо.

Пока Олеся двигалась к выходу, руки, по инерции сжимающие вертел, теряли чувствительность.

«Я не смогу даже замахнуться».

Когда до неплотно прикрытой двери (до молота, отбивающего мясо) оставался последний шаг, Олеся все же сумела поднять руки повыше к груди. Ее губы опять шевелились, проговаривая слова, звучащие только мысленно.

«Этими руками я убила птеродактиля… Моими руками… Серая Мать может затуманить мысли, но отнять силу моих мышц она не способна… Это моя сила!»

Олеся стиснула рукоятку вертела в кулаке и распахнула дверь.

Нос обожгло запахом. Пахло кровью. Не так, как в операционной или перевязочной, где ее дух едва ощутим сквозь ткань маски и пары антисептиков, а по-настоящему. Олеся никогда не видела, как забивают животных, но инстинктивное понимание пришло само собой: так пахнет бойня. Жирно, терпко, с тошнотворной примесью металла и чего-то мускусного.

Залившая поле зрения чернота длилась дольше обычного.

С силой распахнутая дверь ударилась о стену, подняв полупрозрачное облачко пылевой взвеси, и существо, стоящее на краю лестницы, обернулось.

Темно-серое. Светло-серое. Красное. Его голова, голый торс и руки полностью состояли из этих контрастных пятен. Непривычная для серого мира краснота сползала ниже, пятная вывалянные в песке штаны.

Человек.

Это был человек.

В его руках, ближе к кистям густо-красным и влажным, была зажата какая-то палка с загнутым концом, покрытая тем же.

«Кровью».

Полосы кровавых брызг, крупных и мелких, покрывали все вокруг: пол, стену, перила, образуя тот же беспорядочный красно-серый узор. На лестнице кровь собралась в лужи, стекала вниз по ступеням…

…стекала в черноту.

Олеся мотнула головой, и в глазах прояснилось.

Раскинутые в стороны руки… Неестественно подогнутые тощие ноги в бесформенных брюках… Разметавшиеся полы драной куртки… Олеся не сразу поняла, что темная куча, лежащая в кровавых кляксах на лестнице, – тоже человек. Толенька.

«Нет…»

– Олеся?

Хриплый от недавнего крика голос заставил ее оторвать взгляд от безжалостно размозженного черепа. Этот голос Олеся знала.

– Семен? – прошептала она, глядя на стоящее перед ней серое существо, вымазанное красной – настоящей, человеческой! – кровью Толеньки.

– Олеся, ты… ты как тут?.. – существо сделало шаг навстречу, выпустив из рук палку – нет, фомку, – скользкую от крови. Его глаза смотрели на нее с тупым изумлением, бесцветные на рябом от кровавых брызг лице.

– З-зачем? – перед глазами у Олеси плыло серое и красное, слишком отвратительное, чтобы продолжать смотреть.

Она готова была снова встретить Серую Мать и ее монстра, готова была умереть здесь, в этом проклятом, истлевшем мире, и никогда больше не увидеть ни родителей, ни настоящего человеческого жилья, ни солнечного света, но это…

– З-зачем ты это сделал? – вполголоса повторила Олеся, отступая назад, потому что красно-серый Семен продолжал приближаться к ней. Вспыхнула чернота, а после он оказался еще ближе.

– Ты все поймешь, Олесь, – торопливо заговорил он, выставив вперед свои окровавленные руки (руки убийцы, не охотника). – Это все из-за него… Это не Серая Мать… Она не виновата… Это все он устроил! – Подрагивающий палец указал назад, на труп Толеньки с размозженной головой. – Ты все поймешь… Серая Мать объяснит, и ты все поймешь! Только не уходи, ладно?

Что-то коснулось спины, Олеся вздрогнула и остановилась. Дальше отступать было некуда: лопатки уперлись в двери зеленого тамбура, открывающиеся на себя.

– Ты никуда не уходи, ладно? – повторял Семен. – Я сейчас Ее позову, вот так! – Липкой от чужой крови пятерней он накрыл свое облысевшее темя. – Я вот так Ее позову, так можно… Она сейчас придет!

Дверь тамбура начала открываться, толкая Олесю в спину.

«Так быстро?»

4

Этот запах Ангелина уже знала. Он означал еду – для нее самой и, возможно, для младшего братика. Пахло изнутри дома, но она понимала: чтобы схватить пищу, одной конечности будет недостаточно. Предыдущий чуть не вырвался.

Содрогаясь всем телом, Ангелина попыталась встать, но тщетно. Как может идти тот, у кого нет ног?

Тело само подсказало выход. Вытянувшись к входной двери, она оттолкнулась от потолка и стен комнаты. Потом от пола. Плоть упруго перетекала внутри. Вместе с ней перемещался предыдущий – ее бывший сосед, тот, пожилой, казавшийся поначалу приличным человеком. У него теперь тоже не было ног. И рук. Ему они больше ни к чему. Зато все остальное Ангелина сохранила для братика. Правда, пришлось запечатать соседу рот, оставив снаружи только нос и верхнюю часть лица. Иначе он все время кричал.

Постепенно наполнив собой сначала тесную прихожую, а затем и тамбур, Ангелина надавила на дверь.

5

В следующий раз дверь толкнули так сильно, что Олесю отбросило вперед, прямо в объятия окровавленной серой мумии.

Семен в самом деле ее обнял, помогая устоять на ногах, и от влажной металлической вони Олесю замутило. Когда она попыталась оттолкнуть его, уперевшись ладонями в липкую голую грудь, в наполнившей глаза черноте закружилась свистопляска смазанных картин, и среди них – лишенное рта лицо Серой Матери. Близко-близко, как тогда, в Колыбели.

«Она в его голове. И я…»

Внезапная мысль оборвалась, когда лодыжку стиснуло обжигающее кольцо боли. Потом оно дернулось назад, и Олеся вскрикнула, упала ничком и выскользнула из кровавых рук Семена. Локоть правой руки ударился о бетон, и онемевшие от боли пальцы выронили вертел.

– Не трогай ее! – заорал Семен, пытаясь снова схватить Олесю. – Она не для тебя!

Теперь к смраду бойни примешивался новый запах: густой, пряный, душный. Запах гниющих растений, запах влажной тропической почвы, не знающей солнечных лучей. Жгучий запах просроченных травяных настоек. Как в квартире Ангелины, только гораздо сильнее.

Кипящие кольца обвили вторую ногу, и Олеся опять закричала, отчаянно цепляясь за красно-серые руки Семена. Дух гниющих джунглей усилился, и нечто потянуло в тамбур их обоих.

Осклабившись так, что стали видны серые арки десен, Семен уперся ногами в порог. Его скрюченные пальцы больно вонзались в тело Олеси, грубо сминая плоть вместе с тканью куртки и почти выкручивая ее плечи из суставов, но эта боль не шла ни в какое сравнение с раскаленным жаром, лижущим голени и щиколотки, затекающим в кроссовки.

– Она! Не! Для тебя! – Семен сопровождал каждый выкрик рывком, и после третьего рывка они оба повалились на пол.

Извиваясь, как дождевой червь, Олеся уперлась локтями в бетонный пол и поползла вперед. Вспышки черноты участились, и все это напоминало обезумевший стробоскоп. Ноги ниже колен горели, и невозможно было понять, удалось ли ей все-таки освободиться. Олеся обернулась, лишь когда достигла изгиба лестничных перил, возле которого распластался труп Толеньки, и обеими руками обхватила забрызганные кровью прутья.

Нижнюю часть ее ног покрывала прозрачная слизь. Джинсы сморщились, местами ткань буквально расползлась на нити, и в прорехах виднелась алая, пузырящаяся кожа.

«Что за…»

Мимо протиснулся Семен, чтобы схватить с пола свою ненастоящую фомку. От последнего падения она разломилась надвое. Бесполезное оружие против…

«О господи…»

Оно выпячивалось из тамбура, как поднявшееся тесто через край кастрюли. Гигантская амеба. Ожиревший полупрозрачный спрут. Три толстые ложноножки пластались по полу, ощупывая его и одновременно подтягивая безразмерное тело вперед. Невидимая плоть под мутноватой пленчатой оболочкой дрожала. На высунувшемся в подъезд конце тела не было видно ни глаз, ни еще каких-либо органов чувств, но Олесю пропитывала парализующая уверенность в том, что ее видят.

Запах отмирающих побегов и старых лекарств становился все сильнее. Такой противный и такой знакомый запах…

«Ангелина?»

– Уходи к себе!

Стоя рядом с Олесей (рядом с размазанными по бетону ошметками Толенькиной головы), Семен замахивался на огромного слизня обломком фомки.

– Уходи!

Пленчатая кожа спереди сморщилась, собираясь радиальными складками. Там, где раньше была цельная поверхность, образовалось отверстие. А потом складки резко втянулись и выпятились обратно, выплескивая вперед прозрачную струю.

– Серая Мать накажет тебя!

Семен орал что-то еще, но Олеся уже не слышала. На ее лице шипел кисло пахнущий плевок.

6

Снова чернота?

За болью Олеся не видела ее. Собственно, черноты и не было: были яркие, невыносимо-яркие сполохи на фоне какого-то марева – то ли грязно-белого, то ли коричневато-серого. И каждая вспышка была болью: жгущей, режущей, раздирающей глаза.

Такая же нестерпимая боль ошпарила ладони, прижавшиеся к лицу. В следующий миг кто-то схватил Олесю за предплечья, силой отвел ее руки в стороны. Кто-то кому-то что-то кричал, но она не понимала ни слова.

Потому что сама кричала еще громче.

Она голосила от боли, не слыша собственного крика – лишь ощущая, как дерет связки непрекращающийся вопль.

Боль, боль, боль, боль…

В горящих ладонях, под скрюченными пальцами, на кипящем лице – боль.

Кто-то куда-то ее тащил, но Олеся едва ощущала собственные ноги в ошметках джинсов, волочащиеся по полу.

Существовала только эта новая боль.

Ничего больше.

А после, наконец, пришла настоящая чернота.

7

Дитя замер, не разжимая челюстей, и сидел так, пока его первая жертва не прекратила шевелиться. Когда от разлившихся вокруг страха и боли не осталось ни единого следа, он принялся за плоть, и пожирал ее до тех пор, пока и она не исчезла.

Оставаясь подле него, Серая Мать перебирала, как четки, сотни и тысячи воспоминаний других матерей, человеческих, в сознание которых она когда-то заглядывала. За редким исключением она обнаруживала там одно и то же: безусловную любовь. Неважно, в каких муках они рожали своих детей. Неважно, кем были их отцы. И неважно, как судили об этом другие. Они все любили своих детей просто потому, что те были их частью, несли в себе их плоть и кровь.

Безусловная любовь.

Плоть от плоти.

Прошло много времени, прежде чем Дитя закончил есть и улегся на песок прямо поверх костей. Снаружи уже наступила ночь. Чувствовал ли он время и движение этого мира так же, как она? Или еще должен будет научиться? Каково это – учить кого-то тому, о чем всегда знала лишь она одна? И учил ли ее саму кто-то? Ее… ее мать?

Серая Мать не могла вспомнить. Она никогда не помнила, с чего все началось. Она… просто была здесь, и все. А люди со всеми их городами, законами, армиями и оружием – люди, истинные помыслы которых она видела насквозь, – постепенно исчезали. Они не замечали, как она строила свой дом среди их домов. Не замечали, как Серая Мать охотилась у них под носом, охотилась на них.

В новом мире ее тоже не замечали. Способен ли на такое ее Дитя? Будет интересно понаблюдать. Или ему понадобится материнская помощь? Разве не этого требует безусловная любовь?

Как любовь вообще должна ощущаться? Пока что Серая Мать не чувствовала ничего сверх того, что было всегда.

Она протянула руку. Жесткая ладонь – шесть пальцев, как у него, – легла поверх головы Дитя. Его кожа оставалась влажной, слизистой. Перепачканная сизым морда поднялась вверх. Четыре белых глаза уставились на Серую Мать.

м а м а

Безусловная любовь?

м а м а

Нет.

м а м а

Нет, все еще голод. Один только голод, и ничего больше.

М А М А

Почувствовав невидимые щупы, зашарившие в ее собственном разуме в поисках пищи, Серая Мать отдернула руку. Мысленный удар хлестнул плетью, и скользкое, цвета сырого мяса существо задрожало, свернувшись в комок. Кластеры отверстий на лице Серой Матери на миг раздулись и сомкнулись вновь, вобрав порцию горечи незнакомой, примитивной эмоции.

Чужак. Животное. Еще большее животное, чем человек. И то, что наполняло его животный разум… Неужели ее собственное бытие начиналось с того же?

Серая Мать склонилась над ним. Протянула собственные нити к чужому новорожденному разуму. Он не сопротивлялся. Был слишком испуган и слишком слаб для этого. Пока что.

Чужак.

Не ее продолжение, не она, а кто-то другой.

Кто-то иной.

Не настолько иной, как во все предыдущие разы, но все же.

Она снова накрыла ладонью опущенную вниз голову Дитя. Серые пальцы были достаточно сильными, чтобы удержать его, пока она не выпьет всю жизнь, до самого дна.

Но они так и не сжались.

Плоть от плоти. Безусловная любовь. Значит, так это работает?

У этого новорожденного было две матери. Ту, что выносила его, он уже сожрал. И точно так же, без остатка, сожрет и вторую, если представится возможность.

Значит, не следует давать ему такой возможности. Не следует затягивать то, природы чего она не понимает.

Поднявшись и сразу сгорбившись, чтобы уместиться под низким потолком, Серая Мать направилась наружу, в непроглядную ночь. За ней, как на привязи, следовал Дитя.

Она дала ему жизнь. Дала Колыбель. Дала пищу. Оставалось дать последнее: новый мир.

Безусловная любовь

1

Черное.

Серое.

Еще одно пробуждение в нигде.

«Только не Колыбель. Пожалуйста. Только не…»

Олеся лежала на боку на чем-то мягком. Мелкий песок? Пыль? Она шевельнула рукой, провела по шелковистой поверхности пальцами – самыми кончиками, где чувствительность лучше. Кажется, какая-то ткань. Ничего не было видно. Глаза застилало серое марево, в котором то и дело вспыхивали мелкие точки и линии, теряющиеся в наплывах более светлой крупы, напоминающей помехи на старом черно-белом телевизоре. Она пыталась проморгаться, но никак не могла. Не чувствовала собственных век. И заложенного носа тоже. Только собственное дыхание, горячий воздух, вырывающийся через приоткрытый рот.

«Только не это. Не снова. Мы же сбежали… Мы с Толенькой…»

Толенька.

Его больше нет.

Олеся вспомнила размазанное по бетонному полу месиво на месте его головы. Пальцы скомкали ткань, на которой она лежала, и тут же разжались. С ладонью что-то было не так. Кожа буквально горела, а под ней пульсировала боль. Когда Олеся оперлась на руку, боль сделалась почти невыносимой.

Лицо тоже горело. Не все, а только лоб, края щек и губы, особенно верхняя. И правый висок. Как только Олеся зашевелилась, по коже на виске и скуле справа будто прошлись горячим наждаком. Под головой проминалось мягкое (подушка?), и трение ткани о лицо усиливало боль. Выдохнув сквозь зубы, Олеся осторожно перекатилась на спину. Перед глазами по-прежнему ползли «помехи», утопающие в темной серости.

– Олесь, ты как?

Прозвучавший слишком близко голос испугал ее. Забыв на мгновение о боли, Олеся оттолкнулась локтями и ногами, быстро отползая к… изголовью кровати?

– Не бойся, не бойся, – голос еще приблизился. – Она больше не тронет.

«Семен?»

Красное на сером. Окровавленная фомка, с которой тягуче, как кисель, капает красное. Красное, красное, красное, красное, а под ним – облысевший, отощавший, изменившийся человек.

«Он убил Толеньку. И теперь он здесь. Рядом».

– Как ты? Тебе больно?

Вопрос, заданный с искренним сочувствием, вернул притупленные испугом ощущения. Лицо, ладони, ноги ниже колен – кожу везде жгла непреходящая злая боль. Как после сильного ожога. Только Олеся не обжигалась. Ее…

«Это был слизняк. Огромная медуза».

…схватило и держало это. А Семен ее, кажется, спас. Убийца Толеньки. Спас ее.

«Она больше не тронет» – так он сказал.

«Она?»

– Ты можешь говорить?

Кровать (да, это точно была кровать) слегка примялась под весом тела, присевшего на ее край. Во рту пересохло – то ли от близости человека, вымазанного в Толенькиной крови, то ли из-за того, что приходилось дышать ртом. Олеся сглотнула и втянула губы, проведя по ним кончиком языка. Верхнюю губу мучительно защипало.

– Пить хочешь? Тут есть немного воды.

Какое-то движение рядом, звук отвинчиваемой пробки. Рта Олеси вдруг что-то коснулось. Она отпрянула в сторону, но, уловив на губах пару прохладных капель, не сдержалась и приоткрыла рот. Когда горлышко пластиковой бутылки снова оказалось у ее рта, она стала жадно пить.

– Завтра наберу свежей, – приговаривал рядом Семен, пока она шумно глотала воду, изредка прерываясь, чтобы сделать вдох, – и поищу грибов. И… может, еще чего-нибудь.

Когда бутылка опустела, Олеся в очередной раз постаралась сморгнуть застилавшую глаза серость. Ничего не выходило. Развернув ладони тыльной стороной к себе, она пыталась потереть глаза, но почему-то никак не могла: руки бестолково тыкались по краю щек, по лбу, задевали обожженную (обожженную?) кожу, а потом натыкались на что-то… что-то…

– Не надо, не трогай, – чужие пальцы сжали запястья, отстраняя Олесины руки от лица. – Не трогай…

Одновременно с этим мир вспыхнул.

Серость исчезла, и Олеся увидела копию своей спальни в умирающем под потолком неэлектрическом свете. Она сидела вполоборота на краю кровати, а ее темно-красные руки держали за запястья женщину, сжавшуюся на смятой подушке в изголовье. У той были окровавленные ноги в клочьями оборванных джинсах, грязная куртка, взлохмаченные седые космы. Но хуже всего – лицо. На верхней губе и дальше по кругу – на щеках, скулах, висках, на лбу – кант из багровой, местами пузырящейся кожи. Ближе к центру кожу уже не различить: она сплавилась в аморфную массу, где едва угадывались углубления ноздрей и глазниц.

«Глаза. Ее глаза… Это же…»

Задохнувшись от ужаса, Олеся вырвалась из красных рук, и картинка схлопнулась, сменившись прежним серым маревом.

Красные руки. Не ее. Семена.

А лицо…

«Это мои глаза».

«Это мое лицо».

– Олесь, не надо… Успокойся… Олеся…

Руки, покрытые засохшей кровью, обхватывали ее, пытались удержать, но Олеся раз за разом отталкивала их.

– Мое лицо… Мое лицо… – Ее обожженные ладони слепо шарили по лицу, словно проваливаясь в колодец в его центре – там, где не осталось ни живых тканей, ни нервных окончаний, способных ощущать прикосновение и боль. – Мое лицо…

– Не надо! – Семен пустил в ход всю свою силу и прижал обмякшие Олесины руки к ее бокам. – Занесешь инфекцию. У тебя… большая рана. Ожог.

«Я знаю».

Голова Олеси безвольно опустилась к груди. Ворот куртки коснулся подбородка. Нижнюю губу защипало. Верхнюю обожгла усилившаяся боль. Выше – ничего. Пустой колодец. Отныне и навсегда.

В середине живота что-то мелко задрожало и, вздрагивая все сильнее, поползло вверх, через грудь и выше, к горлу, пока не вырвалось наружу прерывистым сухим рыданием.

«Навсегда?»

Тело Олеси продолжало вздрагивать, но уголки искривленного рта поползли вверх. Олеся вдруг засмеялась, продолжая сотрясаться, как будто все еще рыдала. Руки Семена сползли с ее плеч, но она не обратила внимания: хохот, давящий на горло еще сильнее, чем слезы (которых у нее никогда больше не будет), рвался наружу, затмевая боль и заставляя драть связки почти что до крика.

«Не будет никакого навсегда. Не будет больше вообще ничего!»

Издавая звуки, больше похожие на крик гиен, чем на смех, Олеся запрокинула голову. Жидкая слизь, скопившаяся в остатках носа, стекла в глотку, и гиений хохот захлебнулся кашлем.

– Думаешь, ты убил его? – сипло выдохнула Олеся, поборов кашель. – Ты убил всех: всех людей, всю Землю… – В горле снова заклокотал икающий гиений смешок.

– Ты не понимаешь, – заговорил рядом Семен. – Серая Мать помогает нам измениться! Она…

Олеся чувствовала, как какой-то невидимый радар внутри поворачивается на голос Семена, и растворялась в этом галлюцинаторном движении без остатка. Она была мертва, она вернулась к жизни, она пыталась что-то сделать, и вот она снова… Да, мертва. Плюс-минус. Так какая разница, что будет теперь? Чернота чужого разума? Она побывала в разуме Серой Матери. Она потеряла всех, кто был с ней. Она ослепла. Разве осталось еще что-то, чего стоило бояться?

Движение происходило только внутри головы. Внутри колодца. Выжженное кислотным плевком лицо по-прежнему оставалось мертвой черной дырой, но помехи на сером экране вдруг начали сглаживаться, уступая место…

Нет, это не было настоящим зрением. Она видела линии, контуры. Серое на сером. Олеся начинала ощущать пространство, как ощущала его ночью в пустоши. А еще – свет. Желтоватое сияние, наполняющее живой объект напротив. И сверху, как будто головной убор (берет; пухлый засаленный берет с козырьком) – нечто фиолетовое. Паутинки, нити. Целый клубок.

«Она оставила часть себя у него в голове».

Семен продолжал говорить, но Олеся не слушала. Она уже знала, что может увидеть все и сразу.

Наклонившись вперед, Олеся отыскала среди мешанины серых текстур руку Семена и обхватила ее, игнорируя боль в обожженной ладони.

А через пару мгновений отпустила. Все лежало на поверхности.

Семен, не понявший произошедшего, хотел удержать ее руку, но она отстранилась, качая изуродованной головой.

– Она у тебя в мозгу, – гнусаво проговорила Олеся. Из носа снова подтекало.

– Ты не понимаешь…

– Я все понимаю. Я вижу все, – Олеся опять наклонилась к нему, приблизила расплавленный колодец к осунувшемуся лицу Семена почти вплотную, заставляя его отпрянуть. – Ты убил всех. Каждого человека на Земле. У этой твари есть ребенок, и она собирается поселить его в нашем мире. Тем же путем, каким прошла к нам сама. Путь начинается прямо здесь, за этой стеной, – Олеся вытянула руку, не зная, проследит ли Семен за ее жестом. – Она уничтожила, стерла в пыль целый мир, вот этот мир, а ее ребенок сделает то же самое с нашим.

– Ты не в себе, – упирался Семен. – Т-ты… Это психическое, понимаешь? Серая Мать…

Рот снова пересох. Язык дохлой рыбиной приставал к зубам. В глубине над верхним нёбом что-то давило и зудело. Голова становилась тяжелой, и только боль в не полностью сожженных участках лица не давала Олесе отключиться.

И все же продолжать говорить было слишком трудно. И, наверное, бессмысленно.

«Смогу ли я…»

Опережая собственные мысли, Олеся снова перебила Семена, только на этот раз иначе.

«Серая Мать заставила тебя убить единственного человека, который мог помочь мне помешать ей. А я теперь… Посмотри на меня».

Семен дернулся было, но Олеся больше не отпускала его руку. Она знала: он ее слышит.

«Я – следующая. Ты убьешь и меня, если она велит. И кого угодно. Или… Ты знаешь, что она делает с теми, кого не убивает?»

Объяснить на словах у нее бы не получилось. И поэтому Олеся показала.

Замерев ненадолго, Семен вдруг резко рванулся в сторону. Застонав от боли в обожженной ладони, Олеся выпустила его руку. Сквозь помехи, снова застилающие внутренний экран, она услышала топот удаляющихся шагов и стук входной двери.

Слишком ослабшая, чтобы испытывать еще хоть какие-то эмоции, Олеся осталась наедине с болью и слепотой. И со своим бессмысленным даром.

«Проявится, когда будет нужно».

И что, все это для чего-то было нужно?

Олеся не знала, что будет делать Семен с полученным знанием, да и не хотела знать. Даже если он вдруг прозреет и сумеет каким-то образом уничтожить обоих монстров, она этого уже не узнает. Вряд ли с ее увечьем можно выжить без медицинской помощи. Вряд ли вообще имеет смысл выживать, чтобы остаться здесь.

Корча от боли растрескавшиеся, пылающие губы, Олеся улеглась обратно на ненастоящую кровать. Ноги, обожженные прикосновением изменившейся (измененной) Ангелины, прилипали к простыне. Становилось холодно, но она не знала, где одеяло и есть ли оно вообще. Под черной дырой на месте лица что-то хрупало при каждой попытке вдохнуть остатками носа. Хотелось прикрыть глаза, отсечь веками мельтешение ярких вспышек и помех на сером экране, но ни глаз, ни век больше не было.

«От чего я умру? Мы это проходили… Вроде бы гиповолемия… Потом шок…»

Больше Олеся ничего не смогла вспомнить.

«Скорей бы».

2

Семен поднялся бы выше, до самого конца, вылез бы на крышу, если б смог, но лестница упиралась в глухую стену там, где должен был находиться седьмой этаж. То, что снизу выглядело как следующий пролет, на деле оказалось сплошной каменной массой, сводом пещеры, превращенным по прихоти безумного архитектора в изнанку лестницы. Прижавшись к прохладной стене, Семен ощупал ее руками, словно не верил своим глазам, а потом сполз по ней вниз, царапая голую кожу о зернистый бетон.

Ламп здесь не было. Тусклый свет с пятого этажа едва сочился, с трудом дотягиваясь до щели между лестничными маршами. Семен оказался замурован в склепе, единственный выход из которого сторожил…

Нет, он не хотел представлять этого. Не хотел больше думать о мертвом Толеньке, лежащем на лестнице в луже крови с размозженной головой. Семен будто опять оказался на той вахте, только теперь было еще хуже. И… никакой случайности. Он сделал все сам, собственными руками. Семен снова и снова, против воли вспоминал то, что произошло, и начинал трястись, как в лихорадке.

И эта вонь… От него до сих пор смердело убийством!

В темноте Семен не видел крови, покрывающей его полуголое тело, но все равно скреб себя ладонями, пальцами, ногтями, терся о стену, как животное, чтобы стать хоть немного чище. Бесполезно. Горький железистый запах не исчезал. Наоборот, наполнял собой склеп, так что находиться здесь становилось невыносимо.

Задыхаясь, Семен почти ползком спустился на нижнюю площадку. Ноги неприятно дрожали, отказываясь его нести. Пальцы в ошметках кровавой корки забéгали по вытянутому горизонтально вдоль пола подъездному окну, ища защелку на форточке. Ее не было. Кажется, и форточки не было тоже. Только покрытые пылью стекла, сами собой выросшие из окаменевших рам.

Семен повалился на бок и ударил коленом в окно. Раз, другой. Стекло хрустнуло и раскололось, распоров штанину и оцарапав ногу. Оставшиеся осколки он выломал голыми руками, смешивая свою свежую кровь с подсохшей Толенькиной. Боль от порезов не отрезвляла, как будто принадлежала кому-то другому.

Он перевернулся на живот, высунул голову в ночь и часто задышал, пытаясь выгнать из легких остатки душного смрада. Снаружи не было ни ветерка, ни хоть какого-то намека на свежесть. Как всегда. Еще один склеп, только больше. А под серой землей…

«Ты знаешь, что она делает с теми, кого не убивает?»

Семен снова почувствовал, что задыхается.

Наткнувшись на убитого им Толеньку, он на какое-то время забыл, почему вообще выбежал из квартиры, но теперь кровавое помрачение растаяло, обнажив нечто не менее ужасное.

Ему вспомнились мученики.

Он не мог назвать их иначе, потому что они страдали – по-настоящему, невыносимо, постоянно. Безмолвные поначалу крики наполнили голову Семена, когда его насильно протащили через умы этих несчастных. Внутри…

Это невозможно было описать.

Внутри они кричали вслух. Или плакали. Или умоляли. Или выли по-звериному. Как в аду.

Это и был ад. А вход в него находился в Колыбели. Сама Колыбель была этим адом.

На какое-то мгновение (и этого было достаточно) Семен снова оказался в подвале отцовского дома. Снова лежал на сыром и холодном земляном полу, ослабевший от голода и ломки настолько, что даже не мог стянуть с себя штаны, перепачканные жидкими испражнениями. А испытываемое им страдание висело вокруг текучим облаком, окутывало его мягкой оболочкой, неосязаемое, невидимое и… питательное.

Бесконечная братская могила внутри Колыбели содержала огромный запас пищи. Консервы из боли, ужаса и отчаяния. Люди, которых Толенька привел в Колыбель, не были и тысячной долей тех, что уже находились внутри, вплавленные в гигантский живой кисель, погруженные (лишь физически) в летаргию и обреченные на мучения внутри собственного сознания.

«Она стерла в пыль целый мир».

И все это – ради пищи. Потому что…

«У этой твари есть ребенок, и она собирается поселить его в нашем мире… Она стерла в пыль целый мир, а ее ребенок сделает то же самое с нашим».

Голова готова была лопнуть от бурлящего водоворота кошмарных видений, которые Олеся каким-то непостижимым образом показала ему – в точности как это раньше делала Серая Мать. Но ведь люди так не могут!

Олеся ведь не Серая Мать с ее сверхъестественными способностями, а простая девушка… Как? Она не могла, человек на такое не способен!

«Ты убил всех. Каждого человека на Земле».

Семен высунулся из окна по самые плечи, хватая воздух широко распахнутым ртом, как выброшенная на берег рыба.

«Ты убил всех».

Продолжая задыхаться, как будто из воздуха вдруг исчез весь кислород, Семен выпростал руки через разбитое окно, не замечая режущих их мелких осколков, и обхватил голову растопыренными пальцами. Ему нужно было поговорить с Серой Матерью. Прямо сейчас. Нужно было, чтобы Она все объяснила. Он же сделал то, что Она просила. Он выполнил Ее просьбу. Сделал, что должен. А теперь Олеся говорит, что…

«Серая Мать заставила тебя убить единственного человека, который мог помочь мне ей помешать».

Но Олеся не может быть права! Не может… Зачем мешать Серой Матери, ведь Она… Она…

Она не отзывалась.

Она говорила с ним все время, пока Семен шел из Колыбели через Пустошь, а теперь молчала. И он не ощущал ее незримого присутствия за самым краешком сознания. Совсем. Как будто кроме него самого там никого и не было. Никогда.

А разве должен кто-то еще находиться в его разуме? Разве это нормально – слышать у себя в голове чужой голос?

Замерев, Семен уставился в темноту. Она больше не была абсолютной: он различал более темные контуры домов и более светлую площадку двора.

Голос в голове – это то, о чем с самого начала говорила Олеся. Голос, который заставляет… нет, убеждает делать что-то, о чем ты до этого даже не думал.

«Ты убьешь и меня, если она попросит. И кого угодно».

Семен мог различить собственные руки, вытянутые вперед, в редеющий мрак. Они казались пятнистыми из-за Толенькиной крови. Красной крови, а не сизой, как у выродков, которые здесь обитают.

Он только что убил человека.

«Ты убил всех».

Семена будто рвало на куски. С такими вещами дальше не живут. Может быть, кто-то другой – да, но не он. У его говенной наркоманской жизни и не могло быть другого конца. Жаль только, что не раньше.

Оттолкнувшись ладонями от стены, Семен протащил свое тощее тело через окно до пояса. Теперь только подтянуть ноги, и…

Внизу он скорее угадал, чем увидел два темных силуэта, пересекающих более светлое пятно двора: один побольше, другой поменьше. Кажется, большая фигура смотрела вверх.

Стой.

Руки Семена намертво вцепились в раму.

Ты ошибся. Она обманула тебя. Она ведь заодно с Толенькой, помнишь?

Да…

Да, он что-то такое припоминал…

Он вспомнил.

3

«Как много времени нужно на то, чтобы уничтожить целый мир?..»

«Мама… Папа… Они успеют дожить до старости, не столкнувшись с… с этим?..»

«Хорошо, что дедушка… наверное, хорошо, что его уже нет…»

«Интересно, от чего умрет Вася?..»

Мысли Олеси продолжали течь, сменяя друг друга, как облака в изменчивом небе.

«Мои последние мысли…»

Иногда в мозг вдруг просачивались какие-то мелкие воспоминания. Узор на скатерти в кухне у родителей. Свет старой настольной лампы и тени по стенам, когда мама читала книжку на ночь. Голубая ленточка на подарочном пакете, в который дедушка положил часы.

«Если бы он не умер…»

Олеся накрыла запястье с разбитыми часами обожженной ладонью другой руки. Сквозь боль она почти не чувствовала их.

«Если бы он не умер, все было бы иначе. Здесь был бы кто-то другой. Не я. А я бы умерла позже, когда на Землю придет та тварь. Или… не умерла бы. У нее ведь тоже будет своя Колыбель. Свой запас пищи».

«Лишь бы мама с папой… Только бы они… Пусть лучше умрут».

Олеся надеялась, что тоже успеет умереть, прежде чем Серая Мать придет сюда. Она ведь обязательно придет. Здесь место, через которое она проникла в земной мир: проход, портал – не имеет значения, как его назвать. Она придет, чтобы отправить на Землю своего выродка, чтобы…

«Хватит. Хватит. Я все равно ничего не могу изменить».

Поток сознания больше не тек произвольно. Теперь он напоминал кипящую в скалистом русле реку, вновь и вновь разбивающуюся об острые камни. Этими камнями были мысли о доме – о настоящем доме, где жили родители; об однокурсниках; о других людях, которых Олеся даже не знала; и о неизвестном мире, в прахе которого царствует сейчас Серая Мать.

«Я ничего не могу сделать. Я почти мертва. Я…»

Новые мысли обжигали едва ли не сильнее, чем боль от настоящих ожогов. От них жгло внутри. Чтобы не давать им воли, Олеся думала о бесчувственной черной дыре, о мертвом колодце, в который превратилось ее лицо. Она словно вытекала наружу из этого колодца, покидая собственное тело, скрючившееся на пыльной кровати.

«Я больше ничего не могу…»

После она покинула и комнату. Протекла сквозь оконное стекло, словно его и не существовало. Оставила все позади, сосредоточившись на том, что было вовне, снаружи.

Олеся больше не видела ни темноты, ни света, но знала, что здесь все еще ночь. Впереди по-прежнему громоздились прямоугольники искусственных домов. Угадывая их очертания сквозь серую рябь перед несуществующими глазами, она слышала то же, что и всегда: безмолвие.

А потом переменчивые серые текстуры расцветились фиолетовым. И алым.

Как фейерверк.

Как пожар.

Чувствуя, как бешено колотится сердце, оставшееся где-то далеко вместе с дрожащим телом, Олеся продолжала смотреть. Она узнала их. Серую Мать. Дитя. Они шли к дому: впереди фиолетовое, следом – алое. Если всмотреться в световые пятна как следует, возможно, она сможет уловить даже абрисы их фигур…

Но в ярких сполохах, растекающихся по серому экрану, Олеся видела иное.

Пожар.

Фейерверк.

«Я ничего…»

Пожар.

Она могла бы сгореть в нем, но не сгорела. Вместо этого она смотрит на фейерверк. Следит за цветными вспышками, еще не понимая, что это такое. Они отражаются в ее широко распахнутых глазах. И в глазах родителей. И дедушки.

А бабушка дома, в кровати. Она не может пойти с ними. Не может ничего сделать. У нее парализованы ноги.

Пожар.

Она сделала, что смогла, для них. Не для себя. Поэтому они все смотрят на фейерверк, а бабушка…

Пожар. Пожар. Пожар.

ПОЖАР.

Фиолетовое.

Алое.

Все ближе и ближе ко входу в ненастоящий дом. Ко входу в земной мир.

Олеся снова была всего лишь телом – обожженным, слабым, грязным, жалко скрючившимся в не своей кровати. Слепым.

Что может сделать эта умирающая развалина?

«Не думай, просто делай».

Олеся не помнила, чьи это слова. Их вполне мог сказать дедушка. Игнорируя мучительное жжение, она прижала указательный палец к часам (разбитым, как и она сама), провела по ободку вокруг циферблата. Часы нравились Толеньке, потому что были настоящими. Копии из праха не способны заменить настоящие вещи.

Олеся отдала бы их ему обратно, если бы могла. Но уже не сможет. Толенька лежит там, на лестнице, с раздробленным черепом, и ему больше не нужны никакие вещи. Все это имеет значение только до тех пор, пока ты жив. После – нет. После уже ничего не важно.

Люди в ее мире живы.

Она еще жива.

«Не думай, просто делай».

Как ни странно, больнее всего было ногам. Делая очередной шаг, Олеся ждала, что горячая, окровавленная кожа вот-вот окончательно лопнет и сползет с голеней вместе с мясом. Но этого не происходило.

Лица она, наоборот, совсем не чувствовала. Это было даже к лучшему: так легче проваливаться в колодец, на дне которого Олеся видела смазанные очертания стен и углов, проступающие на фоне серого шума.

Некогда короткий путь от спальни до прихожей растянулся до бесконечности.

«Успею ли я?»

За полупрозрачной преградой впереди маячило вытянутое пятно из желтого света. Когда ладони коснулись входной двери, боль пришла и к ним тоже.

«Не думай, просто делай».

Семен. Это его слова. Он произнес их на прощание, когда вот так же стоял за порогом, собираясь отправиться дальше. Хотел поддержать ее после всего, что она успела рассказать?

Теперь над его головой клубилось фиолетовое. Снова.

«А что я могу для него сделать?»

«Не думай. Просто…»

Искусственная дверь тихо распахнулась. Выскользнув наружу, Олеся шагнула к Семену, застывшему возле той самой стены. Горящие болью ладони обхватили его руку, и он вздрогнул, будто спросонья.

«Семен».

«Это я».

Семен не отозвался, но и не отстранился. Олеся видела фиолетовые нити, уходящие вглубь, пронизывающие его, как грибница. У них был даже вкус: горький, вяжущий. Но Семен не ощущал его. Опутанный невидимыми нитями, не осознающий самого себя, он ждал. И Олеся знала кого.

«Семен!»

Что-то вздрогнуло там, внутри фиолетовой грибницы. Но ответа не последовало. Возможно, отвечать было уже некому. И все же…

«Ты меня слышишь, Семен. Я знаю».

«Слушай. Слушай меня».

«Она не создаст новый мир. Не изменит ничего к лучшему. Она возьмет тот, что уже есть, и запихнет его в темный подвал. Вместе с тобой».

«Она вернет тебя в подвал, Семен. Понимаешь?»

Снова дрожь под нитями, уже сильнее. Семен помнил подвал. Страх, боль, отчаяние – Олеся видела их, чувствовала их вместе с ним. Если бы был другой способ вернуть Семена к реальности… Но его не было.

Прижав руку Семена к своей груди (как будто от этого станет легче!), Олеся нырнула глубже.

«Семен. Послушай меня».

«Я знаю, почему так вышло. Я… вижу. И я не хочу причинять тебе боль. Я хочу помочь».

«Ты через многое прошел, но ты должен кое-что понять».

«Слушай меня, Семен».

«Слушай».

«Она обещает тебе новый мир, новую жизнь, но это не правда. Есть только одна жизнь. И никакой – слышишь? – никакой мир не примет того, кто не принимает себя сам».

«Миру вообще все равно».

«Тебя принимают люди».

«Я вижу тебя, Семен. И я принимаю тебя. Таким, какой ты есть. Сейчас».

«Слышишь, Семен?»

Он слышал.

«Я принимаю тебя».

«Мне все равно, кем ты был и что делал. Все равно, где мы, там или здесь. Я принимаю тебя».

Под его безвольной рукой в растрескавшейся кровяной коросте билось Олесино сердце. Казалось, будто оно ожило только сейчас, когда Олеся сильнее прижала его руку к груди. Она уже не понимала, чей это пульс: ее или его, или обоих вместе.

«Сколько еще людей смогут принять и полюбить тебя?»

«Ты никогда не узнаешь этого, если все они умрут».

Дрожь. Вибрация, рвущая нити грибницы.

И вдруг – пауза. Остановка.

Олеся не успела.

Явились они.

4

Серая Мать чувствовала себя ослепшей.

Разумеется, это было не так. Она прекрасно видела лестницу перед собой, видела собственные ноги, шагающие по ступеням все выше и выше, вглубь воссозданного ею человеческого жилища. Обернувшись, она могла увидеть, как следом взбирается ее Дитя. Впрочем, его она все же ощущала. Но лишь его одного. На большее не хватало сил.

Первым кровь учуял Дитя. Серая Мать прочла этот запах в его оживившемся полузверином разуме, и только потом почувствовала сама.

Еще три пролета, и она увидела его источник.

Человек по имени Семен справился с заданием. Сделал, что следовало, а значит – мог пригодиться. Тем более что иного помощника у нее все равно не было.

Вот он, ждет свою хозяйку у Прохода, как и было велено. А рядом с ним…

Серая Мать остановилась, не обращая внимания на Толенькину кровь, пятнающую ее ступни, и на растущее при виде трупа возбуждение Дитя.

Ее пища. Олеся.

Не в Колыбели. Здесь.

Как…

Это уже не было важно.

Поднявшись еще на пару ступеней, Серая Мать изучала свою несостоявшуюся жертву единственным доступным сейчас способом – глазами. Много времени это не заняло. Раны, которые она видела, были слишком серьезны.

Порченая добыча. Выпить до дна и выбросить.

Серая Мать отпустила Дитя, и тот сразу же вскарабкался выше. Асимметричные челюсти с хрустом и чавканьем вгрызлись в тощее мертвое тело, растянувшееся на лестнице. Теперь Серая Мать могла коснуться Олеси. Странно, что она до сих пор не ощутила страданий девушки— с такими-то ранами.

Изнуряющая слабость выводила из себя, заставляя Серую Мать беспокоиться. Такого не было очень и очень давно. И не должно было быть. Она – не животное. Нечто большее. Высшее. Достаточно протянуть руку, коснуться – буквально, физически, – и жизнь этой изуродованной женщины перейдет к ней – вся, до последней капли. Предвкушая пищу, Серая Мать сделала шаг к Олесе.

И остановилась. Потому что вместо боли и страха ощутила нечто иное.

Решимость.

Ледяную. Непроницаемую.

Эта жалкая человеческая тварь шла на смерть. Она знала, что сейчас будет, и в этом знании растворялось все: боль, страх, инстинкты. Она готовилась к бою. Стоит только приблизиться к ней…

Серая Мать сделала бы это, если бы у нее оставались настоящие силы. Но она и так израсходовала слишком много, чтобы спасти своего нового помощника от бессмысленной гибели. Остальное требовалось для прохода.

Значит – ее слабость против человеческого умопомрачения.

…любые глаза можно выдавить

любую плоть – разорвать зубами

любую кость – сломать

если очень сильно хотеть этого…

Странные образы. Неужели она ослабла настолько, что начала мыслить, как человек? Впрочем, в этом был смысл. Руки, ноги, зубы, когти – сейчас они с девушкой были почти на равных. Не совсем, но все же. Рисковать не стоило. Для этого есть другие.

Оставив Олесю, она обратилась к Семену – беззвучно, так, чтобы слышал только он. Позвала, но он не откликнулся. Попыталась войти в его разум сама, но он…

Он ее не впустил.

Он снова не принадлежал ей. Сбросил оковы.

Могла ли она недооценить его?

Нет. Она не ошибалась. Никогда.

Сопротивление. Они все сопротивлялись, так или иначе. Сейчас это не имело значения. Она могла подождать еще, могла поесть позже, может быть – на той стороне, но эти двое перекрывали Проход. Стояли прямо напротив, почти прижавшись спинами к тому, что для них выглядело обычной стеной. Порченая добыча не значила ничего. Но второй был ей нужен.

Если бы не он, все решила бы Колыбель – вот она, слева, готова покинуть свое укрытие. Слишком большая. Слишком жадная, чтобы схватить одного и не тронуть другого.

Серая Мать надавила сильнее, чувствуя, как сминается сопротивление Семена, но нечто внешнее внезапно обрубило связь. Нечто, чего попросту не могло здесь быть, потому что Дитя был еще слишком слаб, чтобы…

Обернувшись, Серая Мать наконец увидела, что Дитя уже не ест. Морда с окровавленной пастью, не смыкающейся до конца из-за усыпавших ее зубов, смотрела в сторону людей. Глухой рык, вырываясь наружу, пузырился розовой пеной. Достаточно было его подтолкнуть…

Серая Мать сосредоточила внимание на Дитя, и он скакнул вперед.

Еще прежде, чем она успела отдать приказ.

Ощетинившиеся костяными зубцами лапы несли его совсем в другом направлении.

5

Первой на лестнице появилась серая фигура. Жилистая и высокая, она доставала бы макушкой до потолка, если бы ее спина с выступающими гребнями позвонков не была сгорблена. Вперившись в Олесю белесыми шарами мертвых рыбьих глаз, Серая Мать остановилась рядом с телом Толеньки, прямо в подсыхающей луже крови.

Олеся смотрела на нее глазами Семена, но все равно различала прозрачное фиолетовое марево, дрожащее вокруг. Единственная блеклая нить тянулась назад, к…

К красному.

Он в самом деле был красным, этот новорожденный монстр, следующий по пятам за Серой Матерью. Красный, как хлещущая из разорванной артерии человеческая кровь. Красный, как мышцы под содранной кожей. У него и не было кожи – одна только плоть, бугрящаяся отдельными влажными тяжами, не прикрывающая до конца крупных костей и суставов, вывернутых и изломанных, как неправильно собранный конструктор. По сторонам от кривых челюстей, утыканных в несколько рядов зубами – человеческими резцами и клыками – вздрагивали мелкие мышцы. Внимание монстра приковал труп на ступенях. Кровь. Смерть. Пища.

И все же мелкие глазки, утопающие в темных ямах черепа, не принадлежали животному. Как и алое сияние вокруг истекающего сукровицей тела.

Это было Дитя Серой Матери. Урод, выращенный из человеческой плоти и крови, но с психической силой, как у родительницы.

Вот она, смерть. От его зубов. От его когтей. Лишь бы только он не успел пройти сквозь стену сам, без Серой Матери…

«Мы не позволим им пройти».

«Пока живы – не позволим».

«Ты слышишь, Семен?»

Нет.

Он больше не слышал.

Нить, соединяющая Серую Мать и Дитя, растаяла, а затем возникла вновь. Только теперь она тянулась к Олесе, ползла в воздухе призрачным щупальцем с острым жалом. Немигающие рыбьи глаза пожирали ее взглядом, пока Серая Мать делала шаг навстречу.

«Нет».

Короткое непроизнесенное слово повисло в воздухе между ними, оттолкнув ползучее жало. Олеся как будто знала, что так оно и будет. Места для страха и удивления больше не было. В конце осталось лишь одно намерение, выкристаллизованное до прозрачной ясности.

«Я не позволю тебе пройти».

«Любые глаза можно выдавить».

«Любую плоть – разорвать зубами».

«Любую кость – сломать».

«Если очень сильно хотеть этого».

«А я никогда и ничего не хотела так сильно, как уничтожить тебя».

«Поэтому просто подойди. Давай. Подойди ко мне».

Серая Мать больше не двигалась. Застыла у самого края лестницы, похожая на тощего четырехлапого паука, и не сделала ни шагу.

«Я не позволю тебе пройти. Ни сейчас, ни потом».

Только… как быть с уродом?

И с ней.

Даже боковым зрением Семен не видел, как открылась дверь тамбура справа, но Олесе не было нужно его зрение, чтобы ощутить присутствие Ангелины, вязкое, как жара перед грозой.

Гигантская амеба, сжегшая кислотой ее лицо, вновь выползала из тамбура. Она тоже играла какую-то роль, стремилась к какой-то цели… К Серой Матери, к Дитя… К стене…

Невидимое простым глазом жало метнулось в сторону, к Семену, и Олеся не могла ничего с этим поделать. А если и могла… Ей очень нужно было время. Нужно было придумать что-то. Как можно скорее. Прямо сейчас!

Семен пластиковой куклой застыл рядом. Олеся по-прежнему не отпускала его руку, была с ним (и, кажется, была вообще повсюду – мозг буквально разрывался от поступающих со всех сторон ощущений), но больше не была им, не слышала того, что слышит и думает он. И все же, что бы ни предлагала ему Серая Мать, фиолетовый щуп никак не мог погрузиться достаточно глубоко.

Может, она все-таки успеет помочь ему. Но сначала…

Несоразмерный с конечностью коготь давно разорвал ветхую одежду Толеньки, отвратительная зубастая морда двигала челюстями. Урод Серой Матери был голоден. А еще он специально терзал труп, потому что желал не одной только плоти. Он хотел отыскать хотя бы крохотную непогасшую искорку жизни среди мертвых тканей, чтобы…

Чтобы причинить боль.

Чтобы получить ту же самую пищу, которой питалась его Мать: чужое страдание.

«Почему он не нападает на нас?»

Снова нырнув сквозь черную дыру, Олеся скользила в волнах алого света, стараясь быть тоньше волоса. Слишком тонкой, чтобы ее можно было заметить. Как тогда, в Колыбели.

«Мы – ее добыча. Не его».

«Он… боится ее?».

«Он еще не знает своей силы».

«И я хочу, чтобы никогда не узнал».

«Пожалуйста».

С Ангелиной все было иначе. Урод был голоден, а она… счастлива? Исследуя ее уплощенный, деградировавший разум, Олеся не ощущала ни острого голода, ни злобы. Только радость служения. Только стремление к цели.

«Колыбель?»

«Что это?»

Новая Колыбель. Она должна была стать Колыбелью для красного урода. То немногое, что осталось от Ангелины, действительно желало этого.

«А что-то осталось?»

Олеся погружалась все глубже и глубже, разматывая спрессованную спираль существовавшей некогда личности.

Всегда есть что-то, что оставляет следы. Запрятанный глубоко под землей подвал, в который возвращаешься снова и снова. У человека, согласившегося стать монстром, такой подвал точно есть.

6

Мертвая плоть. Плохая пища.

м а м а

Мать не слышит. Занята своей добычей. Не станет делиться.

еда здесь

Кто-то мягко направляет в другую сторону, куда он до этого не смотрел.

м а м а

Нет, не она. Кто-то другой.

чувствуешь?

Да, он чувствовал.

Страх. Стыд. Пахло страданием.

7

«Куда спешишь, куколка? Погоди…»

Душная горечь сигарет и перегара. Грубая мужская лапа, мнущая девичью плоть. Горячее дыхание над левым ухом: «Не ломайся, сладкая… Зайдем ко мне на минутку…»

А справа – визгливый женский голос, презренная, несмываемая печать: «А нечего вести себя, как потаскуха! Ляжки выставила и пошла! Еще бы покороче юбку надела!..»

Вот что таилось в подвале у Ангелины. Просачивалось из-за неплотно прикрытой двери, перло наверх, отравляя жизнь год за годом. Серая Мать никого не исцеляла. Наркотик, анестезия, забвение – это все, что она могла предложить.

А теперь Олеся вытаскивала содержимое подвала наружу. Отскребала от стен въевшуюся грязь. Выковыривала подробности из самых дальних уголков и выносила на свет. Заставляла Ангелину вспоминать. Так же, как вспомнил Толенька.

Желеобразное тело, успевшее выдавить из тамбура несколько опалесцирующих ложноножек, замерло на полпути. Сжалось, как улитка, стремящаяся спрятаться в панцире. Но прятаться было некуда. Олеся угрем скользила внутри, безжалостно взрезая один гнойник за другим. Невидимый скальпель был ее прямым продолжением.

Когда подвал разросся до размеров нынешнего Ангелининого разума, Олеся наконец увидела это. Тягучая сероватая субстанция – как бензиновые разводы в луже, как завитки добавленного в чай молока. Она сочилась с поверхности амебоподобного тела, окутывая его жидким облаком.

Страдание.

Пища.

Олеся поманила Дитя.

Не обращавший до этого никакого внимания на Ангелину, теперь он повернул к ней окровавленную морду. Сдвоенные щели ноздрей затрепетали, вбирая невесомые частички серой субстанции. Он был очень голоден.

Вспышка боли вырвала Олесю из чужого сознания, заставила застонать. Перед несуществующими глазами вспыхнул и исчез подъезд, сменившись пепельной рябью с цветными сполохами. Ее руку выкручивал Семен. Серые пальцы в кровавых чешуйках с силой вонзались в обожженную плоть. Сквозь помехи проступали желтоватые очертания человеческого тела с запрокинутой назад головой. В центре ее разворачивалась сеть, сплетенная из фиолетовой нити.

«НЕТ!»

Безмолвный выкрик прозвучал оглушительно, как выстрел. Отдача оттолкнула Олесю назад, прижала спиной к стене. Свободная рука в поисках опоры зашарила по бетону, сдирая с пылающей ладони сукровичные пузыри. Олеся видела, как фиолетовый щуп метнулся обратно к своей владелице, будто подрубленный топором. А еще она чувствовала головокружение. Чувствовала, что вот-вот упадет.

Она действительно упала бы, если бы не алая вспышка, стремительно метнувшаяся мимо к слабо шевелящемуся мутному пятну справа. Прозвучал еще один немой крик, чужой, и Олеся изо всех сил подалась в сторону, опрокидывая на пол и себя, и скрючившегося рядом Семена. Потому что знала: вновь оказавшись в подвале, Ангелина будет сопротивляться.

8

Серая Мать закричала бы, будь у нее рот и голосовые связки.

Алый сгусток плоти, на ходу обрастающий костяными шипами, рванулся в сторону, едва не задев ее. Она звала его, но тщетно. Для Дитя существовала лишь мягкая живая гора, истекающая питательными миазмами – такими густыми, что Серая Мать видела их, даже не присматриваясь специально.

Она не ожидала, что Дитя будет способен на подобное так скоро.

Ощетинившийся собственными костьми монстр впился в жертву. Распахнутая пасть погрузилась в желеобразную плоть, вбирая ее вместе с текучим страданием. Жидким. Жгучим. Несостоявшаяся Колыбель содрогнулась, обхватила своего хозяина бесформенными конечностями. Десятки новообразованных папул раскрылись, выплескивая едкую кислоту на не защищенное кожей тело.

В отличие от своей Матери, Дитя мог кричать.

Толстое щупальце, изогнувшееся у входа в тамбур, отбросило Серую Мать назад.

Такого не могло быть. Не должно. Но было.

Ангелина больше не слышала ее. И не собиралась подпускать к себе. Никого, никогда. Поэтому, когда Серая Мать приблизилась к ней снова, на конце щупальца раскрылась еще одна розетка. Брызнувшая жижа окропила чешуйчатую серую кожу, задымилась, прожигая насквозь.

Угрем извиваясь по полу, Серая Мать рвала когтями перила, ступени, стены, собственными руками разрушая то, что создавала с таким трудом. Горсти пыли и каменистой крошки впечатывались в обожженную кожу, чтобы вобрать в себя часть кислоты, чтобы хоть немного утолить эту невозможную животную боль…

9

Слепой удар длинной лапой вышиб воздух из легких, спихнул Олесю на лестницу, прочь от Семена. Пылающие непрекращающейся болью ладони покрылись склизким, локоть ткнулся во что-то отвратительно-мягкое, воняющее смертью.

«Толенька».

В горле заклокотало. Из дыры на месте носа снова закапало. Кашляя, Олеся скрючилась на ступенях и отвернулась к стене. С трудом вдохнула, превозмогая тошноту. К запаху смерти примешивалось кислое. От этого нового запаха все внутри немело: казалось, лицо вот-вот ошпарит еще один едкий плевок.

«Я больше не вижу… Почему я больше не вижу?»

Потемневшая серая муть клубилась перед… глазами? Нет, конечно нет. Не было больше никаких глаз. Было… что-то другое. А сейчас исчезло и оно.

«Господи… Господи, что бы это ни было, оно мне нужно! Пожалуйста!»

Что-то шумело, возилось впереди и выше нее. Затылок и спину накрыло веером каменной крошки.

Замерев, Олеся снова сжалась в комок. Ослепший, почему-то все еще живой комок, дрожащий рядом с выпотрошенным трупом. В ушах шумело. Сверху беззвучно упали еще камешки. Легкие жгло от поднявшейся пыли. В бок упирались шершавые края ступеней. Душно. Жестко. Больно. Только ноги больше не болели – Олеся просто не чувствовала их.

Кислый запах мешался с пылью, растворялся, пропадал. А может, это последние рецепторы плавились в ее изуродованном носу и тоже проваливались в черную дыру.

Зачастившее сердце болезненно распирало грудь изнутри. Казалось, оно вот-вот разорвется, не выдержав давления. Ее пугала не смерть как таковая. Страшно было умереть, так и не успев ничего сделать. Не узнав, сумела ли она помешать им. Если нет… Если все напрасно…

«Не думай».

«Просто делай».

Прижав кровоточащие ладони к груди и не смея поднять голову, Олеся медленно подтянула свое тело на одну ступеньку вверх, упираясь локтями. Вдохнула. Выдохнула, слушая взбесившееся сердце. Оно могло остановиться в любую секунду, но пока что не остановилось. Поэтому Олеся подтянулась еще.

Вдох.

Выдох.

Сердце.

Еще.

Еще.

Она добралась до конца лестницы, где нечто продолжало бесноваться, натыкаясь на стены. Где-то впереди, совсем близко, был Семен, но Олеся не могла заставить себя протянуть руку и найти его. Она не знала, что там. Не знала, куда (в кого) на этот раз попала жгучая слизь, пахнувшая кислым. Не хотела снова соприкоснуться с ней.

«Я еще жива».

«Я все еще жива».

«Где она?»

То, что Олеся слышала сквозь непрекращающийся грохот крови в ушах, не было звуком. Это был крик боли, но тот, кто издавал его, не кричал. Это было… молочной дымкой в чае. Их пищей. А теперь – их страданием.

«Она тоже жива…»

«Она не должна пройти наружу…»

«Я… не позволю ей».

Рывком задрав голову, поначалу Олеся «увидела» все то же: серые помехи на сером фоне. Почувствовала, как плечи повело в сторону – закружилась голова. Расставив локти пошире, Олеся позволила себе упасть в черную дыру.

А потом увидела фейерверк.

Желтое, фиолетовое, красное, белое…

Вспышки ослепляли, прошивали мозг иглами боли, но она знала, что если опять опустит голову, если перестанет смотреть, то может никогда больше не увидеть их снова. И Олеся смотрела. Череп трескался, как разбитый горшок, не в силах вместить в себе все, что она была способна увидеть, но она продолжала смотреть.

Желтое – справа. Сжалось почти до точки. Семен.

Красное, белое – слева. Вот-вот готовы погаснуть, сожрав друг друга.

А фиолетовое горит все так же ярко. Вертится на месте и горит. Истекает молочным. И продолжает жить.

«Я не позволю ей».

Олеся скорее знала, что движется, чем действительно ощущала, как израненные руки и ноги оттолкнулись от вымазанной кровью лестницы. Она чувствовала себя невесомой. Тонкой, как Толенька. Обесцветившейся, как Семен.

А потом, когда эти самые руки и ноги обвили то плотное, что светилось фиолетовым, она на мгновение почувствовала себя сильной, как… как она сама во время схватки с птеродактилями.

«Я не позволю ей пройти».

«Я…»

Новый фейерверк оглушил, утопил в водовороте образов: умирающий дедушка в больничной палате; Вася с ножом; Семен, разбивающий голову Толеньке; Семен, залитый кислотой и корчащийся в муках…

«НЕТ».

Этого было достаточно, чтобы отрезать лезущие в голову фиолетовые щупальца, но и только. Серая тварь, на спину которой сумела запрыгнуть Олеся, не собиралась сдаваться.

Ты умрешь здесь.

Ты уже умираешь. Разлагаешься заживо.

Сдохни!

Голос стремился ужалить каждым словом, пока мосластое, покрытое ороговевшей шкурой тело извивалось, ударяясь о стены, пытаясь сбросить Олесю.

Ты сдохнешь здесь, шлюха!

Сдохнешь сейчас!

Дрянь.

Тварь.

Мертвечина.

Гнилье!

Завернутая назад лапа полоснула когтями, раздирая куртку и ткань под ней. Потом еще раз, сильнее.

Когти пробороздили кожу на спине Олеси, впились глубже, потянули в сторону, стремясь отодрать, как паразита, как впившегося клеща.

Стиснув трясущиеся от напряжения руки и ноги, Олеся закричала. Боль – ее боль – белесой дымкой разлилась вокруг, тут же втянутая – съеденная – серо-фиолетовой тварью.

Сдохни!

Сдохни!

Сдохни, грязная шлюха!

Дерьмо!

Язва!

Узловатая лапа рванула спину еще раз. Не чувствуя боли от лопнувшей корки на обожженном лице, Олеся раскрыла рот – так сильно, как только смогла – и впилась зубами в грубую кожу, к которой прижималась все это время.

Мышцы по сторонам челюстей взбухли желваками, стискивая их, заставляя зубы вонзаться все глубже и глубже между сухих жестких чешуй.

Дрянь!

Задушенный крик боли сменился хрипом, перерастающим в рычание. Мыслей не осталось, только знание: эта тварь больше не получит ее боли, не получит от нее пищи.

Сдохни!

Белая дымка окрасилась багровым.

Олеся проваливалась глубже в черноту.

Она уже знала, что делать.

«Это ты сдохнешь».

Не слова. Импульс. Бессловесный язык, понятный только Серой Матери и ей.

«Это ты – мертвечина».

«Ты – гнилье».

«Ты – язва».

Фиолетовая субстанция, пульсирующая в черноте рядом с Олесей, замерла. Серая Мать не верила. Не понимала. Слышала ли она когда-нибудь чужой голос в своей голове?

«Ты ослабла».

«Ты постарела».

«Ты – жалкая старуха».

«Гнилье».

Серая Мать наконец поняла. Разглядела то, что не смогла увидеть с самого начала. Не патологию мозга. Аномалию.

Фиолетовый фейерверк вспыхнул и поплыл в сторону, стремясь укрыться в черноте. Бесполезно. Теперь чернотой была Олеся. Огромной черной дырой, разросшейся до самых границ чуждого разума.

«Единственный смысл твоей жизни – продолжить себя».

«Ты не демиург».

«Не божество».

«Даже не животное».

«Ты насекомое. Поденка».

«Дать потомство и умереть – вот и весь смысл».

Серая Мать сопротивлялась. Багровые нити вокруг продолжали сжиматься. Фиолетовое сочилось сквозь них, искрило тонкими молниями, но уже не двигалось с места.

«Твое Дитя мертво».

«Твое творение разрушено».

«Ты больше не повторишь этого».

«Твое существование не имело смысла».

«Ты больше никто».

«Ничто».

«Гнилье».

«Мертвечина».

Боль исчезла окончательно. Осталось только давление. И белые завитки, струящиеся из багровой ловушки.

Боялась ли Серая Мать когда-нибудь раньше?

Олеся не стала искать ответ в ее разуме. Вместо этого она глубоко вдохнула, впитывая в себя молочный дым. Пищу.

«Ты никто и ничто…».

Фиолетовые нити брызнули в стороны, но в растекающихся белых облаках Олеся уже не видела их.

«…и ничем другим

НИКОГДА

УЖЕ

НЕ БУДЕШЬ!»

Надавить еще сильнее Олеся не успела. Мир сдвинулся с места.

10

Делай, что должен.

Семен открыл глаза.

Боль. Кровь. Грязь. Пыль.

Он лежал среди всего этого на полу в каком-то смутно знакомом месте, а рядом был кто-то еще. Рядом шумели. Боролись?

Делай, что должен!

Но что именно он должен делать?

Делай, что должен!!!

Едва помня себя, Семен поднялся с пола, присыпанного каменной крошкой. Оседающая пыль каким-то образом попала ему под кожу: он видел серое сквозь прозрачные чешуйки у себя на теле, покрытые, в свою очередь, присохшими пятнами крови. Может, так и должно было быть? С чего он взял, что когда-то было иначе?

Рука в потеках свежей крови – кажется, разодрал об эти камни, когда падал, – сжимала и разжимала кулак, хватая пустоту. Что было на месте этой пустоты до того, как он упал?

Семен покачнулся и огляделся по сторонам. Поле зрения сжалось до узкого тоннеля, взгляд выхватил среди каменистого мусора какой-то металлический прут. Семен поднял его. Рукоятка вертела для гриля неудобно легла в руку: слишком узкая, слишком колючая на конце. Почти как само острие. Но пустоты больше не было.

Осмотревшись, он увидел тех, кто боролся поблизости. Один… Нет, одна – Серая Мать. Вот она – большая, хоть и припавшая на четвереньки. Другая…

ДЕЛАЙ ЧТО ДОЛЖЕН!

Занеся вертел над головой, чтобы как следует размахнуться, Семен шагнул вперед. Он уже наметил место на теле той, другой, которая взобралась на спину Серой Матери, но никак не мог вспомнить ее имя. Почему-то было важно вспомнить имя, прежде чем ударить. Может, здесь не принято убивать тех, чьего имени не знаешь?

И где это – здесь?

Семен опустил вертел, скривившись от приступа головной боли. Наверное, ударился головой, когда упал.

Почему он вообще упал? С ним говорила Олеся, а потом…

Олеся!

Вот как ее зовут!

Семен снова занес вертел для удара. Никто больше ничего не подсказывал, и он вдруг понял, что не знает, что делать. Кого он должен ударить? Олесю? Серую Мать?

«Она стерла в пыль целый мир».

«Ты знаешь, что она делает с теми, кого не убивает?»

«Она вернет тебя в подвал».

Онемевшие ладони взмокли от пота. Семен помнил подвал. Темное, холодное, страшное место.

Но ведь за пределами подвала что-то есть?

Новая жизнь.

Ему ведь обещали. Он помнил, что уже сделал что-то важное (что должен), и это хорошо. Что он…

Другой человек.

Хороший человек.

«Она вернет тебя в подвал».

Новая жизнь.

«Ты знаешь, что она делает с теми, кого не убивает?»

Застонав, Семен выронил свое оружие и обхватил голый череп руками. Внутри пульсировала острая боль, пульсировали перепутанные – чужие – мысли.

Но разве мысли могут быть чужими? Он просто упал, просто ударился головой. У него сотрясение мозга. Болезнь мозга. Чужие мысли – это болезнь. Как у Олеси. Только Олесину болезнь вызвала Серая Мать. Олеся ведь говорила, что…

Семен припал на колени, качаясь из стороны в сторону. Он по-прежнему сжимал руками голову. Он хотел закричать, но не смог, и от этого становилось еще хуже. И тогда он заскулил – тонко, на одной ноте, как смертельно раненное животное.

Делай, что должен.

«Она стерла в пыль целый мир».

Был только один способ прекратить это. Только один способ избавиться от болезни мозга. И для него, и для Олеси.

Семен с трудом отодрал ладонь от раскалывающейся головы, схватил вертел и выпрямился. Острый конец вознесся вверх, чтобы прочертить смертельную дугу над окровавленной спиной в ошметках куртки, цвет которой уже было не разобрать.

А мгновение спустя Серая Мать вместе с прилипшей к ней чужой кровавой спиной рванулась в сторону, прочь от дрожащей, залитой потеками кислоты расплавленной массы, в которую превратились Ее Дитя и Его Колыбель.

То есть монстр.

И Ангелина, толстуха из двадцать второй.

Наконец закричав, Семен скакнул следом, вложив в удар всю свою силу и вес. Острие вертела с влажным хрупом вонзилось в плоть. В следующую секунду несуществующая стена провалилась под ними.

По ту сторону

Чудо.

Вот что они все говорили – и ей, и между собой. Вот что они все думали.

Чудо, что она осталась жива.

О настоящем чуде никто не знал.

Оно осталось с ней и больше уже не уходило. Лежа на больничной койке, Олеся сберегала его. Подпитывала. Тренировалась. Она брала совсем немного и только от тех, у кого было достаточно. Не истощая, не уничтожая. Ровно столько, сколько требовалось, не больше.

Олеся разглядывала их, как экспонаты в музее. Исследовала снаружи и изнутри. Просматривала, как кадры на кинопленке. И иногда – руководила. Незаметно, по мелочам: возьми ручку, посмотри в окно, улыбнись… Только для тренировки. Просто чтобы убедиться, что это возможно.

После того раза она больше не переходила границу. Но в своих снах до сих пор ощущала, как сыплется сквозь пальцы мертвая серая пыль.

…Пыль кружила в воздухе вокруг – мельчайшая, ощутимая лишь на вдохе. Как будто искрящие телевизионные помехи перед несуществующим взором обрели плотность, заполнили собой пространство. Постепенно они начали складываться во что-то осмысленное: вертикальные, горизонтальные линии, плоскости, более сложные выпуклые формы.

Подъезд? Лестничная площадка?

А рядом, вплотную – серое, догорающее ультрафиолетом, и бледно-желтое. Они прижаты друг к другу и к ней, как любовники, переплетающиеся в страстных объятиях.

Олеся коснулась Семена, едва чувствуя собственную руку. Заставила его открыть глаза, чтобы она смогла увидеть все по-настоящему.

Серая Мать, распластавшаяся под ними на полу, не двигалась. Большая голова на вывернутой шее упиралась в основание ведущего вверх лестничного марша. Белые шары глаз глядели в пустоту. Она и сама словно опустела, выплеснув всю оставшуюся энергию в последнем рывке. Осталась только эта древняя высохшая оболочка, пронзенная вертелом между выступающих ребер. Рассыпающаяся той самой пылью.

К спине Серой Матери у того места, куда вонзился вертел, приник Семен. Оружие, оказавшееся копией, распадалось в его руках, как и тело убитого монстра, оставляя на месте рукоятки кровоточащую дыру в шее парня. Олеся чувствовала его боль. Видела, как стелется вокруг молочное облако – не пища в физическом смысле, но нечто, способное придать сил.

Семен захрипел, заставляя Олесю вернуться к своему «настоящему» зрению. Неестественно серая плоть под чешуйками отслаивающейся кожи исчезла. Теперь Олеся видела только дымку вокруг его тела. Желтого почти не осталось.

Она прислушалась.

– …в подвал… не хочу… в подвал… хочу… спастись…

Как долго сможет протянуть его раненое, изменившееся (измененное) серое тело, предназначенное для другого мира? Как долго еще протянет ее собственное?

Проглотив резанувший горло ком, Олеся вдохнула – так глубоко, как только смогла. Она продолжала жадно вдыхать, втягивая в себя молочную дымку.

Она тоже хотела спастись.

Когда на настоящей лестнице сверху зашаркали чьи-то настоящие шаги, Олеся почувствовала, как между ее пальцами просыпается то, что было когда-то Семеном.

Внезапное нападение. Жгучая жидкость, выплеснутая прямо в лицо. Амнезия.

Она была жертвой (чудом), ей верили. До сих пор искали несуществующего злодея. Подозревали Васю, но у того было алиби: в момент «нападения» он уже лежал в реанимационной палате наркологии. Неровная куча мелкого серого песка, в которой нашли Олесю, осталась загадкой, укрытой покровами мнимой потери памяти.

Пусть ломают головы. Пусть ищут. Олесе было все равно. Она наконец возвращалась домой.

В родительском доме ничего не изменилось. Мама и папа, осунувшиеся, поблекшие, вели ее под руки, но, оказавшись на веранде, Олеся мягко высвободилась. Коснулась стены, прошла вперед, к двери в прихожую. Безошибочно отыскала ручку среди мельтешения серых контуров, потянула за нее и отворила дверь. В прихожей разулась и так же, ведя руками по стенам (больше для родителей, чем для себя), прошла в комнату. Села на диван.

Одна рука привычно легла на запястье другой. Обе ладони сковывала сеть рубцов, но участки кожи между ними сохранили способность чувствовать. Олеся ощущала круглый циферблат часов – разбитых, бесполезных, но по-прежнему таких дорогих.

Почему дедушка не рассказывал никому о бабушке, о том, какая она была? Не понимал? Почему бабушка не рассказывала о себе сама? Хотя бы папе, своему сыну? Ведь тогда все могло бы сложиться иначе…

Олеся не хотела повторять этой ошибки.

Из-за натянутого лоскута пересаженной кожи говорить было трудно, но Олеся уже приняла решение:

– Я хочу вам кое-что рассказать.

Content

Анна Константиновна Одинцова
Серая мать

Задолго до

Накануне

Субботнее утро

Внутри

Снаружи

Темные ночи

Серые дни

(…)

Путь к спасению

Темные времена

Выбор

Безусловная любовь

По ту сторону