Дженнифер Сэйнт

Электра

Jennifer Saint

Elektra

© Jennifer Saint, 2022

© Л. Тронина, перевод на русский язык, 2024

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2024

© ООО “Издательство Аст ”, 2024

Издательство CORPUS ®

* * *

Алексу

Строптив мой дух, сомненья нет <…>

Но зато не умолкнет печальная песнь,

Моей жалобы стон,

Пока звезд я алмазных теченье,

Пока дня я сияние вижу! <…>

Дланью врагов своих

В прах обращен, в ничто,

Спит в могиле он,

А убийц чета

Мзды не знает за кровь его.

Где ж быть тут страху,

Где быть стыду в жалком роде смертных?[1]

Софокл. Электра

Пролог. Электра

Микены безмолвствуют, а мне нынче ночью не заснуть. Дальше по проходу – покои брата, он-то спит наверняка, сбросив покрывала. Когда захожу по утрам его будить, вечно лежит, запутавшись в них ногами, словно во сне бегал наперегонки. Или догонял нашего отца, которого ни разу не видел.

Это отец дал мне имя при рождении. Огненная, раскаленная – в честь солнца. Так и сказал мне, маленькой еще: ты у нас как огонек. И добавил:

– Твоя тетка славится красотой, но ты и теперь уже сияешь ярче. И еще больше славы принесешь роду Атрея, дочь моя.

А потом поцеловал меня в лоб и поставил на ноги. Отцова борода щекоталась, но мне это даже нравилось. Я ему верила.

И теперь меня вовсе не волнует, что женихи не шумят в тронном зале, требуя моей руки. Я наслушалась историй о своей тетке Елене и ничуть ей не завидую. Поглядите, куда завела ее красота. В далекий чужеземный город, откуда нашим воинам десять лет уже не уйти. Десять лет я живу без отца, жадно хватаясь за всякое известие о победе, что доносят гонцы, следуя через Микены. И от таких известий переполняюсь гордостью и ликованием, ведь это мой отец Агамемнон так долго сражается и целое войско вдохновляет сражаться день за днем, пока высокие стены Трои не рухнут, не рассыплются под тяжелой пятой завоевателей.

Все время вижу это мысленным взором. Как возьмет он наконец приступом городские ворота, как враги скорчатся у его ног. А после он вернется домой, ко мне. Преданной дочери, год за годом его ожидавшей.

Кто-то, конечно, припомнив тот его поступок, скажет, что он своих детей и не любил, иначе не сотворил бы такого. Но я помню объятия отца, стук его сердца над ухом и знаю: в целом свете не найти мне места надежнее.

Я всегда мечтала, повзрослев и став женщиной, оправдать его ожидания и, останься он, непременно оправдала бы. Была бы достойна имени, данного отцом.

Больше всего на свете хочу, чтобы он мной гордился.

Мать теперь наверняка бродит по дворцу, вперив глаза в далекий мрак. Она передвигается бесшумно – легкую поступь смягчают подошвы изящных сандалий, волосы ее перехвачены на затылке алыми лентами и пахнут измельченными лепестками да душистым маслом, лощеная кожа поблескивает в свете луны. Не хочу с ней столкнуться, потому из покоев не выхожу. Вместо этого встаю и иду к узкому окошку, прорубленному в камне. Упершись локтями в подоконник, выглядываю наружу, но ничего не надеюсь увидеть – разве что горстку звезд. И вдруг на моих глазах над дальним горным пиком взвивается сигнальный огонь, а в ответ ему другой, потом третий – и вот уже вспышки по цепочке движутся к Микенам. Сердце колотится. Кто-то там шлет нам весть. А лишь одной вести все мы ожидаем сообща.

Вихрь янтарных искр вспархивает к небесам – новый огонь зажегся, еще ближе. Слезы выступают на глазах. Не в силах поверить, смотрю на огни, и во мне самой загорается искра ослепительного озарения: вот что это значит!

Троя пала.

Мой отец возвращается домой.

Часть первая

1. Клитемнестра

Род Атрея носил проклятие. Страшнейшее, даже по меркам мучителей-богов. В истории этой семьи предостаточно было и зверских убийств, и прелюбодеяний, и чудовищного честолюбия, а людоедства – и вовсе сверх ожиданий. Все об этом знали, но когда Атриды, Агамемнон с Менелаем, прибыли в Спарту и предстали перед нами, двумя близнецовыми сестрами – а с тех пор целая жизнь прошла, – нелепые россказни о младенцах, зажаренных и поданных родителям к столу, рассыпались в сверкающую на солнце пыль.

Два брата были в самом расцвете сил и не то чтобы красивы, но притягательны. Борода Менелая отливала рыжим, у Агамемнона же росла черная, как и густо кустившиеся на голове кудри. Перед моей сестрой стояли женихи и повиднее – стены огромного зала, где все они собрались, честное слово, едва ли не поскрипывали от натуги, не в силах вместить такое множество точеных скул, прекрасных плеч, выдающихся подбородков и сияющих глаз. Елене предлагалось выбирать из лучших мужей Греции, но смотрела она на одного лишь смущенного Менелая, а тот, неловко перенося с ноги на ногу груз могучего тела, тоже молча смотрел на нее во все глаза.

Дочь Зевса – вот что рассказывали о Елене. Это я родилась на свет самым обычным, презренным образом, с визгом и пунцовым личиком, а сестра моя якобы изящно выбралась из белоснежной скорлупы, вылупилась разом писаной красавицей. Сказание украшали причудливыми подробностями – всем было известно, что Зевс способен принимать разные обличья, и на сей раз он явился в белоснежных перьях, бесшумно подплыл к нашей матери, сидевшей у реки, с намерением самым очевидным.

Такой милостью от Зевса гордиться нужно. Вот что все говорили. Если сам правитель богов счел Леду, нашу мать, вполне привлекательной, то для семьи это великая честь. И нашему отцу вовсе не позорно растить плод сего союза.

О красоте Елены и впрямь ходили легенды.

И женихи десятками стекались во дворец. Отталкивая друг друга, кидались вперед, силясь разглядеть хоть мельком за трепещущим покрывалом лицо женщины, которая называлась красивейшей в мире. Постепенно их настроение менялось, нетерпение росло, и вот уже я заметила, что руки мужчин опускаются к бедрам, готовые схватиться за мечи. Заметила это и Елена и коротко повернулась ко мне – мы лишь тревожными взглядами перекинулись.

Стражники, стоявшие вдоль стен, выпрямились и крепче сжали копья. А я гадала, как скоро бурлящая гуща толпы может выплеснуться на нас и сколько времени охране понадобится, чтобы пробиться сквозь сутолоку.

Наш отец Тиндарей заламывал руки. Этот знаменательный день сулил ему столь многое – кладовые уже переполнились богатыми дарами, коими каждый жених хотел подкрепить выбор в свою пользу. Я видела, как вожделенны для отца и добыча, и положение, приобретенные сегодня. Беспечный, он во всем положился на наших крепких братьев – они всегда нас защищали, защитят и теперь, а я вот сомневалась, что даже с их мастерством можно устоять против целой армии мужчин, явившихся завоевывать Елену.

Я глянула на Пенелопу. Сероокая и молчаливая двоюродная сестра всегда сохраняла хладнокровие – здесь на нее можно было положиться. Но Пенелопа до того увлеклась Одиссеем, что на мой отчаянный взгляд не ответила. Эти двое неотрывно смотрели друг на друга, будто гуляли наедине по благоухающим лугам, а не попались в ловушку, оказавшись в одном зале с сотней забияк, готовых вот-вот вспыхнуть от одной только искры.

Я закатила глаза. Одиссей якобы тоже, как и все, пришел свататься к Елене, но, разумеется, всякий его поступок был лишь прикрытием для чего-то другого. Вот где твое знаменитое хитроумие нам, пожалуй, и пригодилось бы, думала я, досадуя на Одиссея, так невовремя предавшегося любовным грезам.

Но я ошиблась – моя сестра и ее возлюбленный вовсе не переглядывались мечтательно, а молча замышляли кое-что, и вот уже Одиссей, вскочив на помост, где сидели мы все, громко призывал к порядку. Хоть был он невысокого роста и кривоног, однако вид имел внушительный, и голоса сразу смолкли.

– Прежде чем госпожа Елена сделает выбор, – пророкотал он, – мы все дадим клятву.

Его слушали. Одиссей владел даром подчинять чужую волю собственному замыслу. Он даже мою мудрую двоюродную сестрицу очаровал, а я-то думала, что ни один мужчина с ней умом не сравнится.

– Мы все явились сюда нынче с одной целью, – продолжил Одиссей. – Все хотим взять в жены прекрасную Елену, и каждый вправе считать себя достойным такой супруги. Эта женщина – драгоценность превыше любой вообразимой, и мужчине, который назовет ее своей, придется защищаться изо всех сил, ведь Елену непременно захотят отнять.

Каждый представлял себя на этом месте, я видела. Каждый воображал, что именно ему она достанется, а Одиссей мечту испортил. И теперь они зачарованно взирали на него, ожидая, какое же решение предъявленной головоломки он огласит.

– Посему предлагаю всем нам дать обет: кого бы Елена ни предпочла, мы будем защищать ее вместе с ним. Принесем торжественную клятву отстоять, пусть и ценой своей жизни, право избранника Елены владеть ею – теперь и впредь.

Тиндарей вскочил вне себя от радости, ведь Одиссей предотвратил беду, которой день отцовского триумфа грозил обернуться почти наверняка.

– Я принесу в жертву своего лучшего коня! – объявил он. – И все вы поклянетесь перед богами на его крови.

Так и сделали, и наш отец в тот день лишился одного только коня. Точнее, коня и дочери да вдобавок племянницы, так что сделка получилась очень даже выгодная. Тиндарей был избавлен ото всех одним махом, ведь стоило Елене сказать еле слышно: “Менелай”, как тот взошел на помост, сжал ее руку в своей, забормотал о благодарности и преданности, а уже в следующий миг Одиссей сделал предложение Пенелопе; меня, однако, привлек темноволосый брат Менелая, хмуро и неотрывно глядевший в пол, на каменные плиты. Агамемнон.

– Почему ты Менелая выбрала? – спросила я позже у Елены.

Вокруг сестры суетились служанки – расправляли складки ее платья, сплетали ее волосы в затейливые завитки, делали сотню разных мелочей, чтобы ее украсить, совершенно излишних.

Елена ответила не сразу, задумалась. Все вечно восхваляли лишь ее ослепительное великолепие, иные даже в поэмах и песнях. Никто не поминал ни вдумчивость ее, ни доброту. Не стану отрицать, что я, взрослея рядом с сестрой, вечно ввергавшей меня в тень своим блеском, ощущала иной раз уколы холодной, ядовитой зависти, восстававшей в груди. Но жестокой ко мне Елена никогда не была, меня не мучила. Красотой своей не хвастала, не насмехалась над сестрой, неспособной сравниться с ней самой. Люди глазели на нее, сворачивая шеи, и помешать им Елена не могла, как не могла обратить вспять морские течения. Я примирилась с этим, да и не хотела бы, по правде говоря, жить под бременем ее прославленной прелести.

– Менелай… – проговорила Елена задумчиво, медля на каждом слоге.

Пожала плечами, накрутила на палец прядь волос, явно раздосадовав одну из служанок, ведь от небрежного прикосновения Елены гладкий завиток напружинился, заблестел, а девушке, как та ни хлопотала, не удавалось добиться ничего подобного.

– Наверное, были там и побогаче, и покрасивее. И уж наверняка посмелее. – Она чуть скривила рот, вспомнив, может, как женихи мерили друг друга взглядами и воздух незримо вибрировал от подспудного ожесточения. – Но Менелай мне показался… не таким, как все.

Богатства Елену не заботили, Спарта была и без того зажиточна. Красота не заботила тоже – ее собственной хватило бы на двоих в любом союзе. Всякий жаждал стать ее мужем – в этом мы убедились. Так чего же искала моя сестра? Мне стало любопытно. Как она поняла? Какая волшебная искра вспыхнула между ними? Как женщина узнаёт наверняка, что именно этот мужчина и есть тот самый? Я выпрямилась: сейчас Елена меня просветит.

– Просто… – выдохнула она и взяла из рук служанки зеркальце с ручкой из слоновой кости, на обороте затейливо украшенное резной фигуркой Афродиты, выступающей из огромной раковины. Глянула мельком на свое отражение, откинула волосы назад, поправила золотой венец, уложенный поверх кудрей. Собравшиеся кучкой служанки тихонько вздохнули: оценит ли Елена их ненужные старания?

– Просто, – продолжила она, вознаградив девушек улыбкой, – мне показалось, что он будет так благодарен.

Я растерянно молчала, а долгожданные слова уже таяли в воздухе.

Не услышав ответа и, может быть, уловив в моем молчании легкую укоризну, Елена расправила плечи и посмотрела на меня в упор.

– Нашу мать, как тебе известно, выбрал сам Зевс, – сказала она. – С вершины Олимпа заметил эту смертную, так она была прекрасна. И если бы отец наш не отличался тихим и смиренным нравом… кто знает, как бы он себя чувствовал? Если бы, скажем, больше походил на Агамемнона, чем на Менелая.

Я застыла. О чем это она?

– Такой мужчина вряд ли безропотно снесет обиду, – продолжила Елена. – Сочтет он за честь, если выберут его жену, или совсем наоборот? Не знаю, какая судьба меня ждет, но точно знаю: не просто так я на свет родилась. Неизвестно, что уготовили мне мойры, но, похоже, при выборе следует проявить… – она подыскивала верные слова, – благоразумие и осторожность.

Я вспомнила Менелая: с каким обожанием смотрел он на Елену! И задумалась, права ли она, способен ли он в случае чего рассуждать, как наш отец. Настоящую ли победу одержал сегодня здесь, во дворце, и что может дальше произойти?

– К тому же с ним я смогу остаться в Спарте, – добавила она.

Вот за это я и впрямь была признательна.

– Так все решено? Вы остаетесь жить здесь?

– Менелай поможет отцу править Спартой. А наш отец взамен поможет ему.

– Чем это?

– А что тебе известно о Менелае и Агамемноне? О Микенах?

Я покачала головой.

– Я слышала об их семье. Те же рассказы, что и ты. О про́клятых предках, об отцах, убивавших родных сыновей, о братьях, враждовавших друг с другом. Но все это в прошлом, так ведь?

– Не совсем.

Взмахом руки Елена отослала служанок и доверительно склонилась ко мне. Я взволновалась.

– Сюда они прибыли из Калидона, как ты знаешь.

Я кивнула.

– Только родина их не там. Они живут у калидонского царя. Он дал братьям приют, но не может дать того, что им и в самом деле нужно, а наш отец может.

– И что же это?

Довольная Елена улыбнулась: сейчас сообщит мне нечто будоражащее.

– Войско.

– Правда? И для чего?

– Чтобы отвоевать Микены. – Елена тряхнула головой. – Забрать свое. Дядя Менелая и Агамемнона убил их отца, а их самих, детьми еще, изгнал. Теперь они выросли и заручились поддержкой Спарты.

Об этом я знала. Менелай с Агамемнон были сыновьями Атрея, убитого в борьбе за трон родным братом Фиестом, который после выгнал племянников из Микен. Но оказался не совсем бессердечным, как видно: детской кровью рук не обагрил. Ведь за такое преступление боги и прокляли этот род в прошлых поколениях, а совершил его Тантал.

Может, и неудивительно, что Менелай заинтересовал Елену, подумалось мне. Мы слыхали старинную легенду об этой семье – жуткое предание, леденившее кровь, но такое, казалось, далекое от действительности. И вот оно приблизилось: два брата искали справедливости, намереваясь одним решающим деянием исцелить раны истерзанной семьи.

– Но разве после этого Менелай не захочет остаться в Микенах?

– Нет, Микены достанутся Агамемнону. А Менелаю нравится здесь.

То есть Менелаю в награду достанется Елена, а Агамемнону – город. Наверняка оба согласились, что сделка честная.

– Непонятно только, как они поступят с мальчишкой.

– С каким мальчишкой?

– С Эгисфом. Это сын Фиеста, подросток еще – тех же лет, что были Менелай с Агамемноном, когда Фиест убил их отца.

– Наверное, тоже изгонят его?

Елена вскинула бровь.

– Чтобы он вырос, как и они? Взлелеяв те же мечты? Агамемнон не станет так рисковать.

Я содрогнулась.

– Но ведь и ребенка убивать не станет, правда?

Логику такого зверства я могла понять, но вообразить, как тот молодой мужчина, примеченный мною среди женихов, вонзает меч в плачущее дитя – нет.

– Может, и нет. – Елена поднялась, расправила платье. – Но хватит о войне. У меня как-никак сегодня свадьба.

С празднества я ускользнула пораньше. Знала, что гости до утра не разойдутся, не один час еще будут есть и пить, но сама устала и чувствовала необъяснимое опустошение. Уворачиваться от пьянеющих спартанских аристократов – обыкновенно суровых и грозных военачальников, у которых от вина краснели лица, развязывался язык, а неловкие руки, становясь осьминожьими щупальцами, лезли всюду, – вовсе не хотелось. Их прямо раздувало от самодовольства: такой союз заключен, и все влиятельные мужи Греции поклялись защищать Менелаев трофей. Узы верности связали их со Спартой.

Я пошла к реке. Широкий Эврот неспешно петлял через город к отдаленной южной бухте – лишь оттуда иноземные захватчики могли бы вторгнуться в город. К западу и востоку высились хребты Тайгета и Парнона, да и северные нагорья ни одно войско не преодолело бы. За такими крепостными стенами мы в нашей укромной долине были защищены от любого, кто явился бы с намерением разграбить Спарту, славную богатствами и красавицами. И теперь у самой прекрасной из спартанок появилось целое войско, готовое во имя нее в любую минуту выступить против любого врага. Странно ли, что нынче вечером наши мужчины, ни о чем не тревожась, пили вволю?

Долину освещали сигнальные огни, их яркое пламя во тьме знаменовало исключительную важность этого дня. И над каждым алтарем курился дым, вознося в черные небеса, прямо к олимпийцам, аромат белоснежных бычков с перерезанными глотками.

Я заметила, что Агамемнон, лишь он один, не участвовал в празднествах. Наверняка поглощенный мыслями о неминуемом походе на Микены. И молодой муж Елены оставит ее уже через несколько дней, пойдет сражаться вместе с братом. Теперь у них есть армия, а спартанцы, как всем известно, воины искусные и свирепые. Тут беспокоиться не о чем. И все же в голову вползала червячком предательская мысль. Если братья не выиграют битву, если не вернутся, то и менять ничего не надо будет. И мы с Еленой станем жить как жили, пусть хоть недолго.

Я мотнула головой, вытряхивая эту мысль. Все тем более изменится. К Елене сотня женихов явилась свататься, и место Менелая мигом займет другой.

Тут только я заметила его, полускрытого тенью.

В ту же минуту он повернул голову, и глаза наши встретились. В лице его отразилось мое собственное изумление и замешательство.

– Думал, тут нет никого.

Он уже собирался уйти. Но я спросила:

– А почему ты не на пиру?

До сих пор мы с Агамемноном и словом не перемолвились, и мне, разумеется, не следовало с ним заговаривать, тем более наедине, под покровом тьмы, удалившись от людей. Но то ли тишь ночная, нарушаемая лишь громогласным хохотом, доносившимся из дворца, заставила меня забыть об осторожности, то ли предчувствие, что прежней, знакомой жизни так или эдак приходит конец.

Он медлил с ответом.

– Разве не хочешь праздновать вместе с братом?

Он сдвинул тяжелые брови. Глядел настороженно и явно не желал разговаривать.

Внезапно потеряв терпение, я вздохнула.

– Или прежде Микены завоюешь, а уж потом отпразднуешь?

– Что тебе об этом известно?

Я восторжествовала – все-таки удалось его разговорить. Легкий ветерок взрябил воду, и мне вдруг страстно захотелось чего-то, неясного пока. Вокруг столько всего происходило – и свадьбы, и войны, – а я оставалась в стороне.

– Мне известно, что сделал Фиест – с твоим отцом и с тобой. Как он отнял у тебя царство.

Агамемнон коротко кивнул. И снова собрался уйти, вернуться во дворец. Но я опять задала вопрос:

– Только как же ты поступишь с мальчишкой?

Он глянул на меня недоверчиво.

– С каким мальчишкой?

– С сыном Фиеста. Отпустишь его?

– Что тебе за дело?

Не слишком ли далеко я зашла, не слишком ли его ошеломила? Ни к чему был весь этот разговор. Но раз уж завела его…

– С тобой идет спартанское войско. А значит, ты будешь действовать и от имени Спарты тоже.

– Войско подчиняется твоему отцу. И Менелаю.

– Просто нехорошо это, по-моему.

– По-твоему. Но оставлять в живых мальчишку, который вырастет, затаив в душе жажду мести, опасно. – Агамемнон все смотрел на реку, всем своим видом выражая неудовольствие, но тут коротко глянул на меня. – На моем роду проклятие, и нужно положить ему конец.

– Можно ли положить ему конец вот так? Не разгневаешь богов еще сильней?

Он мотнул головой, отмахиваясь от моих слов.

– Ты хочешь милосердия. Ты женщина. А война – дело мужское.

Я даже рассердилась.

– Спарта уже твоя. А скоро ты возьмешь Микены. И все эти мужи, явившиеся за моей сестрой – воители, правители, царевичи, – только что присягнули на верность твоему брату. Тебе выпал случай столько царств объединить и повести за собой! Ты станешь могущественным, так к чему опасаться одного-единственного мальчишки, каким бы он мстительным ни вырос? Что он тебе сделает? Имея под своим началом столь многих, ты уж конечно сможешь стать величайшим из греков.

Вот тут он заинтересовался. Проговорил задумчиво:

– Любопытный довод. Величайшим из греков. Благодарю, Клитемнестра.

А потом шагнул в проем между колоннами, направляясь обратно, к шуму веселой пирушки, доносившемуся из дворца, но я успела кое-что заметить. Как его угрюмый рот изогнулся наконец в мимолетной улыбке.

2. Кассандра

От меня не хотят слышать ни слова. А слова, царапая горло, рвутся наружу, ведь едва только касаясь человека, заглядывая ему в глаза, я вижу ослепительно чистую правду. Прорицания непрошеными продираются изнутри, их не остановить, и я содрогаюсь, предвидя последствия. Меня проклянут, погонят прочь, назовут помешанной, высмеют.

В детстве, однако, я не умела предсказывать будущее. Тогда меня занимало лишь настоящее с его заботами – как бы, например, получше нарядить мою бесценную куклу, ведь даже ее можно было завернуть в роскошнейшую ткань и украсить драгоценными камушками. Потому что родители мои, Приам и Гекуба, царствовали в Трое и о богатствах наших ходили легенды.

У матери, правда, бывали видения. Прозрения, ослепительно яркие, дарованные, несомненно, одним из множества богов, которые благоволили нам и помогали отвращать беды. Может, даже самим Аполлоном, ведь он, как говорили, избрал мою мать своей любимицей. Она родила отцу много детей, а еще больше подарили ему наложницы. В свое время живот ее раздуло новое чадо, и все мы готовились к семейному празднику. Накануне родов мать улеглась спать, ожидая, как обычно, прежде увидеть младенца в вещем сне – приятном, разумеется.

Но не в этот раз. Пронзительный крик разорвал ночную тишь, разбудил меня, семилетнюю девчонку, пробрав до самых косточек. Я бросилась в комнату, где корчилась мать, туда же сбегались и перепуганные повитухи: случилось что-то неладное, что-то ужасное!

Волосы ее облепили потный лоб, и дышала она тяжело, как загнанный зверь, но терзалась вовсе не от родовых мук. Отталкивая услужливые руки, пытавшиеся облегчить ей роды, еще и не начавшиеся, как позже выяснилось, мать рыдала, да с таким бездонным отчаянием, какого мне за всю мою короткую изнеженную жизнь еще не доводилось видеть.

Я опасливо отодвинулась. И робко топталась во тьме, за кругом света от тоненьких факелов, зажженных беспорядочно сновавшими по покоям суетливыми женщинами. Язычки янтарного пламени извивались, вспыхивая, и в такт их змеистому колебанию на каменных стенах нелепо приплясывали чудовищные тени.

– Дитя!

Мать еще тяжело дышала, однако приступ буйства, охвативший ее первоначально, кажется, унимался. Она доверилась заботам повитух, но когда те, удобно устроив ее на ложе, стали ласково уверять, что все хорошо, а рожать еще рано, мать лишь покачала головой и опять залилась слезами. Гекубу было не узнать – под глазами залегли тени, кудри слиплись.

– Я видела… видела его рождение, – проскрипела она, но стоило женщинам забормотать, что это ведь просто сон и тревожиться не о чем, как утраченное было царское достоинство вернулось к матери. Взмахом руки она заставила всех притихнуть.

– Мои сны – не просто сны. Это всем известно.

Комнату накрыла тишина. Я не шевелилась. Стояла, будто пристыв к каменной стене, холодившей спину. Мать заговорила вновь – из освещенной факелами середины зловещего круга.

– Я выталкивала его на белый свет, как и прочих своих детей. И снова чувствовала жар внутри, но такую боль претерпевала уже и знала, что вынесу и на сей раз. Только теперь все было иначе – жар этот словно… – Мать умолкла, и я заметила, как туго обтянуты кожей костяшки ее сцепленных пальцев. – Он рождался в пламени, полыхавшем так долго и яростно, что мне и не снилось. Кожа моя пошла пузырями, в носу стоял запах обугленной плоти, моей же собственной. – Она сглотнула, оцарапав тишину. – То было не дитя, а факел, как вот эти, у вас в руках. Вместо головы – сноп ревущего пламени, и дым вокруг, дым, поглощающий все.

Я ощутила возникшее в комнате напряжение, нарастающую тревогу. Женщины беспокойно посматривали на холмик материнского живота.

– Может, это просто сон, – осмелилась сказать одна. – Многие рожать боятся, плохие сны не редкость в такую пору…

– Я дюжину на свет произвела, – отрезала мать, устремив на несчастную темные глаза. – Родить еще одного мне не страшно. Только… может, и не дитя это вовсе, не знаю.

Вот теперь в покои просочился ужас. Женщины переглядывались в поисках хоть какого-то объяснения.

– Эсак! – вдруг решительно заявила одна, и резкий голос ее эхом отразился от каменных стен. – Провидец. Попросим провидца истолковать твой сон, царица Гекуба. Кто знает, может, в такое время его истинный смысл скрыт даже от тебя. Спросим Эсака, он объяснит, что это значит.

Кивки, согласный ропот. Женщины, казалось, к чему угодно готовы прибегнуть, лишь бы вытравить немой ужас, застывший в глазах царицы. Вдруг провидец как-нибудь да переиначит привидевшееся ей!

Эсака призвали в тронный зал. Женщины облекли раздутое тело Гекубы в платье и вывели ее из покоев. На меня внимания не обращали, и я, последовав за ними, подоспела как раз когда мать заняла место рядом с отцом – поднятый с постели, тот сидел на троне с мученическим, измятым тревогой лицом. И взял мать за руку, когда вошел Эсак.

Гладкий лик провидца ничего не выражал. Годы не иссекли его кожу морщинами, напротив, тонкая, как пергамент, она туго обтягивала череп. А глаза его заволокла, обесцветила белесая пелена. Как же он смотрит сквозь эту муть, думала я, но, может, старику и все равно было, что вещественный мир размыт, ведь мир потусторонний он видел с кристальной ясностью.

Мать пересказала ему сон. Уже овладев собой, она говорила почти без надрыва, не обнаруживая, что на самом-то деле натянута как струна.

Провидец выслушал ее. Но когда мать умолкла, не заговорил. Пересек обширное пространство зала – все провожали его глазами. Снял с каменной полки одну из бронзовых чаш-светильников, поставил на землю. Внутри горела смолистая деревяшка, и отблеск пламени плясал на украшавших заднюю стену росписях, превращая нарисованных волков в крадущихся чудовищ. Эсак поворошил пламя посохом, накрыл деревяшкой его трепещущий зев, и огонь, зашипев, угас – над тухнущими угольями взвился седой дымок. Лицо провидца скрывала тень. Я наблюдала за ним, а ветерок тем временем, дохнув из-за колонн, всколыхнул пепел на дне чаши.

Пепел осел. Я думала о материнском сне – младенце с факелом вместо головы. И о бесстрастном лице задушившего пламя провидца.

– Царевич этот уничтожит город, – промолвил он. Голосом тихим, как эхо, доносящееся из глубокой пещеры, и холодным-прехолодным. – Если ему дадут вырасти, Трою, я вижу, испепелит огонь, который царевичу суждено разжечь. Его нельзя оставлять в живых.

Никто с ним не спорил. Эсак, похоже, подтвердил понятное царице и так, то самое, от чего она проснулась с криком. В конце концов сыновей у Приама уже было предостаточно, да избыток дочерей в придачу. Лишиться одного ребенка из множества, но уберечь город от гибели – такая плата, пожалуй, выглядела сообразной.

Плата эта оказалась, однако, непосильной для матери с отцом. Когда родился мой брат Парис, они не смогли ни скинуть кроху с высокой городской стены, ни удушить тряпицей, ни даже просто бросить одного на пустынном холме. А отдали дитя пастуху, чтобы тот сам бросил Париса где-нибудь на растерзание ночному холоду или зубастым да когтистым зверям, рыщущим неподалеку.

Объяснили ему, интересно, зачем это нужно? Знал пастух, что от способности его ожесточиться и не внимать жалобному писку младенца зависит будущее Трои? Попытался он исполнить наказ, положил ли младенца под кустом, сделал ли шаг в сторону, а потом второй, прежде чем повернуть назад? Может, взглянув на крошечный носик Париса, на безволосую головку и безутешно протянутые к нему пухлые ручонки, пастух отмахнулся от слов прорицателя – мол, суеверие все это и вздор. Ну способно ли дитя разрушить целый город, наверное, подумал он. А может, жена его была бесплодна, не благословили их боги детьми. Может, он посчитал, что не будет опасности для города, если вырастить Париса вне его стен, простым козопасом. Высокие каменные башни, могучие дубовые врата с железными засовами, мощь и богатство Трои казались ему, наверное, непоколебимыми.

Мой брат вырос втайне. Из беззащитного младенца сделался юношей, а никто из нас и не помышлял о его существовании где-то там, в холмах близ Трои. О страшном сне Гекубы больше не вспоминали, да и вся та ночь представлялась уже почти что сном, вот только я не забыла, как пятилась бочком от Эсака, прижимаясь спиной к шероховатой стене. Не забыла растекшуюся по его глазам белесую пелену и запах дыма тоже. И мягкий сверточек, который через несколько дней рабыня, заливаясь слезами, вынесла из покоев Гекубы, а я, увидав это, испытала жалость вперемешку с облегчением: хорошо, что обо мне матери такого не снилось.

Я попыталась расспросить ее об этом однажды, спустя долгое время. Заговорила робко, нерешительно, чем явно рассердила Гекубу. Полюбопытствовала, какое же свойство того самого сна заставило ее довериться провидцу тотчас, какая магия убедила ее, что сон этот правдив. Я не щадила материнских чувств, как теперь понимаю, но юные объяты себялюбием: мне хотелось знать, и все тут.

– Тебя там не было, Кассандра, – отрезала мать.

Отмахнулась от меня тут же, и щеки мои заалели от обиды. Слова ее отдались во мне болью, а больше я ничего не чувствовала, не думала даже, что возвращаю Гекубу к тяжелейшим воспоминаниям, и не отступала, желая во всем разобраться.

– Была! – возразила я. – И помню Эсака и огонь, и помню, что он сказал.

– Что же? Отвечай, и погромче, девчонка! – приказала она. Терпеть не могла мой тихий голос.

В детстве мне редко давали договорить – перебивали и велели начать заново, четче и слышней.

Зато теперь дважды повторять не просят.

Я принялась было сбивчиво описывать обряд провидца и зал, где все происходило, но мать лишь мотнула головой.

– Глупости, Кассандра, выдумки опять!

Слова ее ужалили. Мать заметила, видно, проступившую на моем лице обиду и тут же смягчилась, обняла меня одной рукой, коротко к себе прижала. Заговорила ласковей.

– Все было совсем не так. Эсак пошел с моим сном к оракулу, и там услышал пророчество. А ты опять увлеклась фантазиями. Учись обуздывать буйное воображение. Может, сиди ты поменьше одна…

– Но Аполлон ведь является, только когда ты одна?

Она отстранилась, глянула на меня сурово. И до того испытующе, что я поежилась с непривычки.

– Так ты этого хочешь? – спросила она недоверчиво, и я смутилась.

Как же не хотеть? Знать, что будет, иметь возможность заглянуть в грядущее, а значит, и защититься от него – почему желание обрести такой дар кажется ей, судя по тону, нелепостью?

– Просто… я ведь твоя дочь, и если боги посылают видения тебе, то почему бы им… почему бы мне…

Я умолкла. Тревога, отразившаяся на лице матери, окончательно сбила меня с толку.

– Боги поступают так или иначе по причинам, нам неведомым, – сказала она. – Аполлон любит Трою, а я здесь царица, и видения он посылает для блага города. Это дар не мне, и я его не добивалась. Просить такого мы не вправе.

Меня затопило стыдом. Она царица Трои, а мне царицей не стать. Один из моих старших братьев будет править городом, и жена его займет место Гекубы. Может, к ней перейдут видения, сны, что посылает Аполлон во благо Трои. А мне, такой ничтожной и глупой, хотелось сквозь землю провалиться.

– Я не имела в виду… – залепетала я, но мать уже качала головой.

Разговор был окончен, да я бы и не смогла объяснить, что же все-таки имела в виду.

– Иди поиграй, Кассандра, – велела мать, и я пошла.

Но водиться со мной не очень-то хотели. Другие девочки казались до того всезнающими, до того самоуверенными. А я вечно колебалась, как тростинка на ветру, не смея высказать, что думаю, – засмеют еще или поглумятся. Однако по поводу провидца и сна Гекубы у меня сомнений не было. Может, ей и хотелось помнить иное, а я той ночи вовек не забуду, память о ней въелась в самые кости.

Меня тогда уже никто не понимал. И всегда занятая мать понять свою дочь не пыталась – не находила времени. Узри она во сне и меня, а не только Париса, узнай, какой я стану, наверняка собственноручно сбросила бы на камни еще во младенчестве. Но моего будущего в пепле не высматривали. И не вмешались, не запретили стать такой, какой я стала.

3. Клитемнестра

Атриды отправились в поход, а я места себе не находила. Дни мои, раньше всегда чем-то занятые, тянулись еле-еле, особенно в послеобеденные часы.

Пенелопа уже отправилась с Одиссеем на скалистую Итаку, остров коз. Но Елена осталась, а мы с ней все свои шестнадцать лет прожили вместе и до сих пор не скучали. Так в чем же дело? Наверное, в волнениях и суматохе последних дней, думала я: сначала Атриды явились к нашим берегам в поисках пристанища, потом собрались Еленины женихи, и наконец обе мои сестры – родная и двоюродная – вышли замуж. Неудивительно, пожалуй, что после всех этих событий жизнь кажется чуть-чуть однообразной.

Замужество не изменило мою сестру. Поразительно, но отсутствие супруга ее как будто не волновало вовсе, а я досадовала на себя, ведь больше всех, похоже, тревожилась о братьях, отправившихся в Микены свергать дядю-узурпатора.

– За ними – лучшие воины Спарты, – говорила, отметая мои тревоги, Елена, прикрыв глаза рукой от слепящей белизны солнца, отражавшегося в водах реки, у которой мы теперь лежали. – И скоро они вернутся с победой.

– А за Менелая ты не беспокоишься? – Приподнявшись на локте, я посмотрела на нее. – У Фиеста тоже есть воины. Он отнял трон у Атрея и будет его отстаивать. Что если Менелай убит?

Сморщится ли наконец этот гладкий лоб, мелькнет ли испуг в ее веселых глазах? Я любила сестру, как никого другого, и, приди она ко мне и скажи, что опасается за жизнь Менелая, все бы сделала, лишь бы ее успокоить. Но Елена оставалась безмятежной, я же, напротив, пребывала в смятении, потому и разозлилась и вдруг отчаянно захотела сломить ее.

Но сестра лишь улыбнулась.

– Вернется он. Даже не сомневаюсь.

Обессилев, я откинулась назад. Солнце светило слишком ярко, а горы, окружавшие нас с трех сторон, угнетали, будто надвинувшись вдруг. Я закрыла глаза. И подумала: скорей бы вечер и конец бескрайнему дню. Но знала, что затоскую по рассвету, едва наступит ночь.

– А когда братья и правда вернутся, – подзадорила она меня, – знаешь, что отец задумал для вас с Агамемноном?

Она не боялась спрашивать напрямик. Откровенность и даже дерзость лишь делали Елену очаровательной, и речи ее никогда не звучали бесцеремонно или возмутительно. Подспудный смех, всегда журчавший в ее голосе, и искры в ее глазах придавали словам сестры беспечную воздушность. Она ничуть не боялась получить отпор или услышать резкость. А уж меня подразнить – и подавно.

Я подобрала камушек, гладкобокий, аккуратно помещавшийся в ладонь. Повертела в руке.

– Надеюсь, братья исправят учиненную над ними несправедливость.

Я не рассказала Елене о случайном, обрывочном разговоре с Агамемноном на исходе дня ее свадьбы, у реки. Прежде у нас с сестрой не было запретных тем, но она теперь стала замужней женщиной, я же оставалась девушкой. И чувствовала непривычное стеснение.

– Ну-ну, – допытывалась она. – Что же ты о нем думаешь?

После того как Елена с Пенелопой вышли замуж одна за другой, я поняла, что вскоре Тиндарей подыщет супруга и мне. Добрый отец, он с радостью предоставил Елене самой сделать выбор, и будущий разговор о собственном браке меня не страшил. Сестры мои, казалось, вполне довольны судьбой, так почему и мне не ожидать того же? Но теперь, воображая, как некий заезжий царевич явится за мной к нам во дворец, я не испытывала больше радостного, искристого предвкушения. Вдруг он увезет меня на далекую чужбину, отлучит от всего родного и знакомого? Вдруг не будут его заботить ни слова, ни мысли мои, а лишь родовитость да богатое приданое?

Агамемнон и его брат, когда-то несправедливо изгнанные, а теперь отправившиеся бесстрашно возвращать свое, бесспорно, были притягательны.

К тому же из сотни мужчин Елена выбрала Менелая. И если она нашла с ним счастье, то и я, вероятно, могу обрести таковое с его братом? Ведь это, разумеется, лучше, чем уповать на доброту какого-то неизвестного чужеземца?

– Только представь, – продолжала Елена, – как будет славно: мы сестры, а мужья наши – братья.

Я смотрела на воды реки, утекавшие в море. Сомневаясь, в отличие от Елены, что грядущее непременно безоблачно, как и прошлое.

Но если замысел отца не воплотится? Как тогда буду я жить? Опять потянутся унылой чередой похожие на этот дни, пока другой жених, причалив к нашим берегам, не сделает мне предложение?

Поток сомнений, впущенных Еленой, наводнил мой разум. День за днем я подолгу оглядывала просторную излучину реки вплоть до отдаленной южной бухты в надежде увидеть корабль Атридов.

Лишь спустя несколько недель однажды утром наконец раздался крик, понесся эхом вдоль реки, по цепочке от стражника к стражнику:

– Атриды возвращаются!

Мы с Еленой в испуге переглянулись, на миг моя невозмутимая сестра утратила равновесие. И кинулись к дворцовым воротам им навстречу, а пока ждали, она крепко сжимала руками мою руку.

Они шагали к нам по берегу реки. Кудри Менелая рыжели на солнце, прямо как в день нашего знакомства. Вот только Агамемнон не глядел теперь, насупившись, под ноги, к нам обращал открытое и проясневшее лицо.

Счастливо соединившись, Елена с Менелаем обнялись, и я отошла в сторонку. Отец уже был тут как тут, взял Агамемнона за руку, приветствия и поздравления сыпались в изобилии со всех сторон.

Агамемнон преобразился. Куда-то подевались и суровость, и хмурый вид. Сбросив тяжесть с плеч, он выглядел совсем иначе.

– Фиест убит, – в словах Агамемнона сквозило сдержанное ликование. – Но Эгисф, сын его, жив. – Тут он глянул на меня. – Надеюсь, боги довольны, ведь невинная кровь не пролилась.

Наверное, в этом и дело. Снялось наконец проклятие, отравлявшее жизнь его рода. Потому, наверное, Агамемнон так переменился.

Воображение мое разгулялось, пока его не было. А теперь он стоял передо мной во плоти. Пожалуй, только чуть ниже был ростом, чем мне запомнилось, и чуть тяжеловесней лицом. Но дух Агамемнона просветлел и случилось чудо. Нос его не отличался изяществом, а подбородок не прельстил бы ваятеля, однако, глядя на Агамемнона, я вспоминала шкуру медведя, добытую однажды на охоте моим братом. Он принес ее домой в доказательство собственной удали, с уцелевшей головой и застывшей в оскале мордой, потом только шкуру порезали на меха для нас с Еленой – кутаться холодными зимними ночами. Вот о чем напоминали мне встопорщенные брови Агамемнона. Елена этой шкуры пугалась, меня же занимало, что обладатель ее, дикий зверь, еще совсем недавно рыскал по горам, а я теперь могу погладить его мех, лишь протянув руку.

Агамемнон снова глянул на меня, но тут отец мой, встав между нами, повесил руку ему на плечо, призывая во дворец, обещая застолье и лучшие вина. Агамемнон расплылся в улыбке.

Мужчины ушли вперед – Менелай не хотел отпускать руку жены, но возбужденный Тиндарей увлек его за собой, – а мы с Еленой последовали за ними. Сестра притянула меня поближе, сладкий запах ее волос ласково дохнул в лицо, и все сомнения забылись на время, изгладились триумфальным и благополучным возвращением братьев.

Победа, как видно, придала Агамемнону смелости, ведь позже, в разгар шумного празднества, он, не колеблясь, отыскал меня. И на сей раз не прятался в тени, напротив, беспечно, игриво почти, взял меня за руку и пригласил выйти из душного парадного зала во двор.

Я замерла в нерешительности: как лучше возразить? Одно дело – случайно встретиться наедине вне дворца, как тогда, и совсем другое – намеренно пойти с ним в укромное место. Почуяв сопротивление, он склонился ко мне.

– Твой отец разрешил.

И я пошла за ним. Предполагая, что вот теперь-то все и случится, но по-прежнему не ведая, какой дать ответ. Во дворе яркая полная луна освещала расписные колонны.

– Завтра возвращаюсь в Микены, – сказал он.

Я ждала продолжения. Весь вечер наблюдала, как он пьет и веселится с остальными, и задавалась вопросом, а правда ли Агамемнон особенный. Теперь недоставало в нем прежней серьезности, того самого груза на плечах. Пожалуй, изгнанник, измученный страдалец, нравился мне больше героя-завоевателя, во всеуслышание хваставшего победой.

– Надеюсь… – он откашлялся. – Надеюсь, явишься ко мне, если позову.

– В Микены? Зачем бы?

Кончики его ушей под густыми темными кудрями заалели.

– Я сказал перед походом, что не могу искать жену, прежде не вернув себе трон. А теперь вернул и задал твоему отцу вопрос, и он сказал, что рад будет, если мы поженимся.

Овеянная ночной прохладой, я ощущала удивительное спокойствие. Смотрела на стоявшего передо мной мужчину – властителя целого города, наследника загадочного рода, брата сестриного избранника, отцом назначенного в избранники мне. И думала: могло ведь быть и хуже.

Тиндарей спешил закрепить узы нового родства, и вскоре вся Спарта удовлетворенно загудела – начались приготовления к моему отъезду в Микены. И отец, и Агамемнон, как видно, единодушно полагали, что власть их и влияние лишь укрепятся дружбой Спарты с Микенами, а остальная Греция склонится уж конечно перед такой союзной мощью. Казалось, все пространство Пелопоннеса станет нашим.

– Скоро увидимся, – пообещала Елена. Крепко обнявшись, мы стояли на скрипучей палубе.

Сестре, разумеется, хотелось себя чем-то утешить, вот только я, увы, сомневалась в правоте ее слов. От Спарты до Микен не так уж далеко, но навещать друг друга мы, конечно, будем редко. Между нами вздыбится пространная гряда Аркадских гор. К тому же мы ни разу еще и на день не расставались. Разлуку даже в месяцы длиной никак нельзя было представить.

Ветер холодил мое мокрое от слез лицо, а за спиной вздувались, хлопая, паруса. Быстро доплывем, уверил меня Агамемнон, попутный ветер нам благоприятствует. Я сцепила руки, затосковав уже по Елениным пальцам, только что сплетавшимся с моими, и тут под крики гребцов корабль медленно двинулся по волнам с белыми хохолками. Мой статный, царственный отец, провожая нас взглядом, стоял у причала с лицом триумфатора. Елена же уткнулась в плечо Менелаю, но вдруг из-за пены, ловко срезанной взмахом весла, взглянула на меня, показала свое лицо – сияющее, лучезарное, гордое. Я почти не замечала уже ее красоты – свыклась, но в иные минуты, подобные этой, при виде Елены опять мгновенно захватывало дух. Она улыбалась мне напоследок, а я, повиснув на деревянном поручне и позабыв всякое достоинство, неистово махала рукой, полусмеясь, полуплача.

4. Кассандра

В ожидании я от неудобства переминалась с ноги на ногу, влажное от горячего пара платье липло к телу. Моя сестра Лаодика полулежа нежилась в ванне – кудри убраны наверх, взгляд затуманен, а занятые приготовлениями рабыни сновали рядом. Веки мои отяжелели – после вчерашнего пира, затянувшегося допоздна, хотелось сомкнуть их поскорей. Мы поднялись на рассвете – отец принес в жертву Гере белоснежного барашка с просьбой благословить замужество Лаодики. И сегодня еще столько всего предстояло, а мне уже хотелось улечься немедля в свою удобную, покойную постель.

Я вздрогнула: кто-то за подол дернул. Моя сестра, круглощекая малышка Поликсена, раскрасневшаяся в тепле и не сводившая большущих глаз с ванны – все сегодня было так любопытно и необычайно.

– А что будет на свадьбе? – спросила она уже раз в десятый.

Я вздохнула: все сначала объяснять не хотелось.

– Не знаю.

Сестра с досады надула губки – привыкла, что ей потакают. И стала дальше допытываться:

– А зачем люди женятся?

– Вот этого не знаю и подавно.

Мать, проходя мимо, цокнула языком.

– Узнаешь в свое время, Кассандра. Скоро и тебе придет пора.

Я покраснела. Царевичей с царевнами в Трое хватало, не нужны были родителям внуки еще и от меня, и все же вероятность замужества омрачала будущее. Моя старшая сестра Илиона вышла замуж год назад. Теперь настал черед Лаодики, и я тревожилась, как бы женихи сестры, из неудачливых, не обратили внимание на меня. Геликаон, ее избранник, казался безобидным, но других достоинств, по-моему, не имел. От мысли даже о минуте с ним или любым другим мужчиной наедине я приходила в ужас. Мне, в отличие от сестер, общительность и обаяние присущи не были. Меня вообще считали странноватой – неловкая и молчаливая, я совсем не умела поддержать разговор.

Поднялась страшная суматоха: Лаодику выводили из ванной, вытирали, одевали, обряжали в покрывало. Я отошла подальше в надежде, что со мной советоваться не станут.

Не стали. И до самого вечера я топталась в сторонке, наблюдая, как непринужденно общаются гости, блистает красотой Лаодика, а гордые родители принимают поздравления. Дурно делалось, стоило только себя представить виновницей такого торжества. За целый день я один лишь раз испытала умиротворение – рассыпая на заре ячмень в храме, после чего жрец и взялся за нож.

Я по-прежнему жаждала приобщиться к тайнам материнских видений, хоть ту давнюю ночь и вспоминала с неприязнью. Вот чего мне хотелось, а не свадьбы, мужа или детей. И вдруг меня осенило. Раз Аполлон владеет даром пророчества, то ведь, неверное, может награждать им вернейших своих последователей. Служить Аполлону – призвание достойное. Чем не годная стезя для негодной дочери?

О своем решении я объявила Приаму и Гекубе на следующий же день. Они не возражали. Осиянный чудным, золотистым светом могучего солнечного бога, наш город блистал, ибо Аполлон возлюбил Трою, как мы возлюбили его. Но манила меня не его лучезарность, и не целительная сила, и даже не сладкоголосая лира его, не ради этого жгла я благовония у ног его статуи и резала глотки жертвенным животным, истекавшим кровью в его честь. Поклявшись стать жрицей Аполлона, жуткой привилегии провидца – знать будущее – вовсе не страшилась. Мне теперь иметь детей не полагалось, и значит, вверять младенца судьбе на пустынных холмах не пришлось бы, так какими видениями Аполлон мог меня испугать? Если он одарит меня способностью видеть, как мать – а то и больше нее, – я перестану наконец лепетать, понурив голову, мой голос зазвучит отчетливо и смело. Если смогу оглашать волю богов и видеть ткань самой судьбы, то получу и внимание, и уважение. Этого я и желала всем сердцем. Быть кем-то другим, а не собой, говорить чужими словами, а не собственными.

Я была покорной, была усердной. Знала, что каждый день Аполлон видит меня, свою верную служительницу, в храме, и надеялась получить от него награду за благочестие.

День, когда все это случилось, начинался вполне обычно. О предстоящем я и не догадывалась. Перед рассветом гуляла по берегу, а потом пошла в храм, как всегда. Спела гимн у алтаря, украсила цветами шею статуи Аполлона, установленной посередине, – голова моя туманилась от запаха душистых масел, горевших в чашах, и от пряного аромата возлитого богу вина. Здесь, в безмолвном, покойном сумраке храма я находила убежище и отдых. И не было для меня места лучше во всей Трое.

Сквозь дымок просачивался свет, растворялся в нем, золотыми ручьями наводняя тени, проясняя воздух. Я почуяла что-то, но что и откуда? Приостановилась, занеся руку над пригоршней лепестков, так и не рассыпанных. Оглядевшись, почуяла движение: ветерок пронесся по пустому залу, дохнул мне в затылок.

Золотистый свет постепенно делался ярче, стягивался к центру храма, в ослепительное огненное сияние, затмевавшее все остальное. Панический страх разрастался в моей груди, я пятилась, заслоняя глаза рукой, нащупывая где-то сзади дверь.

А потом из сияния выступил он. Руки мои упали, беспомощно повисли по бокам. Он вытеснил все, его присутствие – живое, зримое – удушало, подавляло ошеломляющей мощью. Никак не мог он и впрямь сюда явиться, но явился. Аполлон, олимпиец во плоти, прекрасный и ужасающий одновременно.

Жгучее сияние угасло, остался только он, предстал передо мной. Воздух был свеж, как летний луг, ласков, как солнечный свет.

– Кассандра!

Голос его звенел нежным перебором сладкозвучных струн, журчал поэмой, совсем не то что человеческий.

Я воображала, что он явится мне во сне, с туманным и загадочным посланием, которое нужно еще истолковать. Но такого появления никак не ожидала. И утратила дар речи. Хотя к чему говорить? Аполлон глядел мне прямо в душу. Знал, чего я жажду – сто раз ведь молила об этом его статую.

Он подступал. Смотрел на меня в упор, пригвоздив к месту, а сам приближался, извиваясь по-змеиному. Я отпрянула, страшась, что он сожжет мою кожу одним прикосновением, обратит мои кости в пепел, лишь притронувшись кончиками пальцев. Он улыбнулся. А потом, стиснув мое лицо в ладонях, приложил свои бессмертные уста к моим.

На меня обрушилась мешанина образов, гул невнятных шумов – ничего не разобрать, слишком быстро, слишком громко. Не устояла бы на ногах, да он держал меня, а потом отпустил, разжав руки, и я, пошатнувшись, налетела спиной на стену.

– Вот тебе мой дар. Владей.

Я приникла к твердому камню, превозмогая дурноту от головокружительной гонки, захватившей разум. Сменялись искаженные, неузнаваемые лица, они кривлялись, молили, просили ответов, желали знать. А над ними в ярких вспышках промелькивало разное: щурилось от солнца дитя, плескались в лунных водах весла, языки пламени взметывались в небо. Казалось, череп расколется того и гляди, осыплется дождем обломков. Он вдохнул в меня способность, несовместную, конечно, с жизнью. Наградил даром пророчества, о котором мать остерегала ведь просить.

А потом его лицо опять придвинулось к моему, и я хотела закричать, но не могла издать ни звука. Он гладил мои обнаженные руки, тянулся к лентам, связывавшим мои волосы, к бронзовой застежке на плече, скреплявшей мои одежды – священные одежды девственной жрицы Аполлона. Дар его был не безвозмездным. Я поняла теперь, какова цена.

И смутилась, оцепенела, перепугалась до смерти. Одно лишь осознавала ясно. Став жрицей его храма, я должна была, отрекшись от самой себя, остаться нетронутой, девственной. И понимала, что случится, если нарушу обет целомудрия, пусть даже с самим Аполлоном. Меня изгонят из храма, а только это место в целом городе и было мне домом.

Я отчаянно замотала головой, ища спасения.

– Не надо! – прохрипела. – Прошу, не надо!

Царственные брови его сдвинулись, золотые глаза потемнели, а пальцы железными браслетами стиснули мои запястья. Лицо бога оказалось так близко, что я почувствовала невероятную нежность его безупречной кожи, сладость его дыхания. Думала, он применит силу, но только целовать меня Аполлон не стал.

Плевок его, зашипев, обрызгал мне горло. Слюна его обожгла уста, ободрала язык, стекая ручейками, извивисто корчившимися во рту и после того, как он рукой сомкнул мне губы. Его пылающий взгляд прожигал, могучая божественная воля была непреклонна.

Я глотнула. Будто бы жидкого пламени. А потом он исчез, так же внезапно, как появился.

Я осела на пол – не держали ноги, беспомощные, как те водоросли, колыхавшиеся в пене, что видела, гуляя по берегу, только сегодня утром, а кажется, в другой жизни. Он и в самом деле ушел, пространство храма опустело. Но отчего не причинил мне вреда, я не понимала.

До тех самых пор, пока не пришли другие жрицы. Я рассказала им всю правду, но мне не поверили, и тогда я стала рассказывать о видениях, лавиной рушившихся на меня. Мне открылись надежды, жизни, судьбы этих девушек, и я хватала их за руки, за одежды, такие же, как у меня, исступленно все это описывая.

Аполлон наделил меня своим даром, и теперь мне все на свете было ведомо. Но другие девушки, любившие его не менее пламенно, моих слов не понимали. На меня глядели вскользь, а друг на друга – растерянно, едва заметно качали головами, и вот тут-то, осознав, что сделал Аполлон, я завыла, терзая собственную плоть, и никак не могла остановиться, пока не явился кто-то другой, посильнее, и тогда уж меня усмирили, отнесли в покои, а в ответ на вопли мои просто заперли.

Я и впрямь овладела даром пророчества, сам Аполлон вдохнул его мне в рот. Но с тех пор никто не верил ни одному моему слову.

5. Клитемнестра

Прощание со Спартой запечатлелось в памяти ярчайшим символом, загоравшимся во тьме, стоило только сомкнуть веки. Поначалу в Микенах я ночи напролет воссоздавала мысленно те мгновения, оживляя мельчайшие подробности, неосознанно подмеченные тогда: привкус соли в воздухе, крики чаек в вышине, радуги в брызгах от солнечного света, разбивавшегося о поверхность вод, и сжатые до белизны костяшек пальцы Менелая, так крепко державшего Елену за руку, будто ослабь только хватку – и она упадет и унесется вдаль, подхваченная океаном.

Прибытие в Микены, напротив, обернулось сумбуром, невнятицей беспорядочных звуков и образов. Хорошо запомнилась могучая стена вокруг дворца из каменных глыб – таких громадных, что смертному сдвинуть не под силу. Это циклопы строили, уверил меня Агамемнон, свирепые дикари из племени одноглазых великанов, а им громадные валуны ворочать – все равно как мешки с ячменем. Он крепко держал меня за руку и светился от гордости. Явно довольный, хоть и суровый с виду. Ликовал, наверное, предъявляя завоеванной им невесте им же завоеванное царство.

В Спарте мы жили средь долины, с трех сторон окруженной горами – добрыми стражами, следившими за нами свысока. В Микенах дворец стоял на возвышенности, господствуя над окрестными холмами, и казалось, что весь мир у наших ног.

В этот самый дворец мы и вошли, миновав исполинские ворота в каменной толще стены.

Не восхищали меня ни красочные колонны, ни разноцветные росписи, ни повсеместное сияние убранства из золота, слоновой кости и драгоценных камней. Не услаждали теплые солнечные лучи, озарявшие, вливаясь сверху, сквозь световой колодец, просторный мегарон – тронный зал, откуда Агамемнон правил царством. В те первые дни я ощущала лишь болезненную пустоту внутри от тоски по скромной своей родине, Спарте.

Это в юности, дома, хихикая вместе с сестрой, я не принимала всерьез легендарное проклятие Атреева рода. А теперь оторвалась от корней, и в глубине сознания невольно зашевелились, зашуршали, будто сухие листья, прихваченные первым осенним холодком, разные мысли. В этом дворце, проклятом или нет, отец убил сына, брат поднял меч на брата, а Агамемнон перерезал горло собственному дяде и наблюдал, как растекается по мозаичному полу кровь. Разумеется, рабыни выскребли все дочиста, но розоватые следы потеков проступали, если присмотреться. Однажды я заметила их и теперь уж глаз не могла отвести от того места, против воли представляя Агамемнона, в яростном пылу свершающего месть. Никак не получалось связать этот образ с мужчиной, делившим со мной постель.

Словно было у меня два мужа, и один из них еще не показывался. Тогда в Спарте, в тронном зале нашего дворца, я почуяла беспокойство Агамемнона. И не хотела показать ему, что сама теперь, оказавшись в новых обстоятельствах, подавлена и робею. Елена всегда держалась невозмутимо и властно, только в глазах ее взыгрывало озорство, и даже самые сильные мужчины перед ней таяли. Пусть в моих жилах золотая кровь Зевса и не текла, но кое-чему я у сестры научилась и день за днем напускала на себя величавость – словно покрывало накидывала. Старалась говорить и игриво, и уверенно, как она, делать вид, что все на свете знаю и смутить меня невозможно. Хотела представляться Агамемнону загадкой и даже испытанием, а не заплаканной девчонкой, тоскующей по дому. Вообразила, что я Елена и есть, и постепенно к этому привыкла, овладела собой по-настоящему, без притворства.

И с удивлением обнаружила, что зря считала, будто никакого веса здесь не имею. Рабы относились ко мне почтительно, благоговейно даже, как и следовало ожидать, хотя вели они себя смелее спартанских. Порой так прямо, а часто и дружелюбно смотрели ни меня, что я диву давалась. И уж совсем поразилась, когда однажды рабыня, застегивая у меня на шее сверкающее ожерелье из драгоценных камней, шепнула чуть слышно:

– Благодарю тебя.

– За что?

Я повернула голову, чтобы получше ее разглядеть.

Рабыня поспешно опустила глаза. Ее немолодое уже лицо от долгой жизни в рабстве обильно покрылось морщинами.

– Это ведь ты спасла мальчика, Эгисфа, – пробормотала она. – Мы так обрадовались, что Агамемнон над ним сжалился. И знаем: это благодаря тебе.

– Откуда знаете?

Тут она посмотрела прямо на меня. Ее теплая, сухая ладонь касалась моей шеи.

– Он сам сказал, что пощадил ребенка ради тебя. После того как… убил Фиеста.

Мне хотелось узнать больше, но выяснять подробности казалось неприличным. И я просто спросила:

– Ты любила этого мальчика?

Она кивнула.

– Все любили.

Невысказанное жгло нас обеих. Что думает она об Агамемноне, гадала я, и с каким чувством глядели обитатели дворца на труп бывшего хозяина, праздновали или горевали по возвращении законного царя? Помнит здесь кто-нибудь прежние времена, еще до Фиеста-захватчика? Остались тут старые рабы, некогда молча возрадовавшиеся, что он пощадил юных Агамемнона и Менелая, позволил им бежать? От попыток составить цельную картину голова шла кругом. Столько всего надо было обдумать. Но в одном я теперь уверилась – что дала Агамемнону добрый совет.

С восторгом поспешила я сообщить ему, как верно он поступил, отпустив Эгисфа, но Агамемнон, внезапно сдвинув нависшие брови, проворчал:

– Что мне за радость от болтовни каких-то там рабов?

Такой ответ меня смутил и озадачил.

– Своим великодушием ты расположил их к себе… – начала было я, но он оборвал:

– Кого заботит их расположение? Я царь. Суждения рабов меня не волнуют.

Впервые с самой женитьбы между нами возникло разногласие, и я вдруг запуталась в словах. Заговорила осторожно:

– Ты принял мудрое решение. Никто не сомневается в твоем могуществе, но, когда сильный проявляет доброту, люди выражают восхищение и…

Он отмел мои слова властным взмахом руки.

– Убей я мальчишку, ничего бы выражать не посмели.

Ужаснувшись, я хотела уже развернуться и уйти от него прочь, но любопытство удержало.

– Предпочел бы так и сделать?

Он призадумался. А я в страхе ждала ответа. Но скоро грозовые тучи на челе Агамемнона рассеялись, он опять стал тем самым человеком, за которого я выходила замуж.

– Неважно, кто там и что думает, – сказал. – Дело сделано.

Тогда я ему поверила, но позже припомнила этот наш первый резкий разговор – нашелся повод.

Не прожив еще в Микенах и года, я родила наше первое дитя. Узнав о беременности, вздохнула с облегчением: еще мелькавшее порой чувство незащищенности младенец в моем чреве потушил окончательно, ведь ему предстояло унаследовать Микены. И ощутила к тому же сильнейший прилив благодарности – наконец рядом будет родная кровь. Без сестры я стала одинокой и неприкаянной, но, взяв ребенка на руки, вновь найду свое место в этом мире.

В час ее рождения над городом забрезжила заря, словно сама Эос провозгласила всем, что моя дочь появилась на свет. Я думала, новорожденные слабы и хрупки, но мягкое тельце было увесистым, как якорь, и казалось, оно удерживает меня на этой земле, а не наоборот.

Агамемнон доверил мне дать ей имя, и я не сомневалась ни минуты.

– Рожденная сильной, – сказала я ему в те первые, драгоценные часы ее жизни. – Вот что оно будет значить.

Мужу понравилось, ведь он решил, что подразумевается здоровый вид малышки, румянец и жизненная сила, переполнявшая ее с самого начала. Но не эту силу имела я в виду, нарекая дочь, а полученную мною от нее.

Он был горд и оттого благосклонен.

– Так что за имя?

Истерзанная и утомленная, но облитая блаженством, таким обыденным и в то же время волшебным, я набрала воздуха в грудь и впервые произнесла:

– Ифигения.

Поначалу Агамемнон был правителем веселым и великодушным, ведь давний его честолюбивый замысел – объединить всех греков, хвала богам, воплощался. Но мало-помалу мужем моим овладевала раздражительность, точило его временами какое-то беспокойство. Надменное пренебрежение суждениями рабов на деле оказалось лишь бахвальством. Нет-нет да и проговаривался он, как обеспокоен не искорененной, видимо, до конца преданностью Фиесту в своем собственном царстве. Удаленные от нас греческие племена жили разрозненно – на своих островах, со своими царями и законами. Агамемнона угнетало, что другие греческие цари, помельче, невзирая на союзную мощь Микен и Спарты, не всегда признают за ним первенство.

– Разве не считают они Одиссея мудрейшим? – вопрошал он. – А Аякса сильнейшим? И за кем пойдут, если придется выбирать?

Чем же он удовлетворится, гадала я, чем утешится сломленный мальчик, живущий в душе Агамемнона, изгнанный когда-то из собственного дворца, а прежде увидевший, как на мраморный пол льется отцовская кровь.

А мне хватало своих тревог. После рождения дочери мир показался вдруг во сто крат опаснее, исполнился угроз, только теперь мною замеченных. Это и есть любовь, понимала я, разглядывая крошечное личико, а с ней налетают роем страхи, доселе неведомые. Опрокинутый горшок с кипятком, спугнутая змея, вскинувшаяся из травы, хриплое дыхание болезни – столько всего, кажется, угрожало этому пухлому тельцу без единого изъяна. Какая поразительная беспечность, самонадеянность даже – привести беззащитного младенца сюда, в обиталище горя, насилия, проклятое самими богами! Отмахиваться от истории, частично мне известной, больше было нельзя.

Я отыскала ту рабыню. Она застала Фиеста и, наверное, сможет рассказать еще что-нибудь о семье, в которой я дочь на свет произвела.

– Хочешь узнать об Атрее? – Рабыня, похоже, не верила ушам.

Интересно, что она обо мне подумала? Почему я не разузнала побольше еще до свадьбы?

– Кое-что мне известно, – начала я осторожно. – Но… есть ведь и другие истории. Давние.

Рабыня затаила дыхание.

– В Микенах их не услышишь. От тех, кто своей шкурой дорожит.

Я помолчала. Покои освещало лишь пламя очага. В продолговатом окне темнело небо, беззвездное, пустынное, плоское.

– Здесь тебя слышит лишь царица Микен. Можешь все рассказать – беды не будет.

Она глянула мельком на Ифигению, спавшую у меня на руках.

– Царь Микен может с этим не согласиться.

– Ему необязательно знать.

Она невесело усмехнулась.

– Прошу, доверься мне. Если моей дочери угрожает хоть что-то, я должна знать. Если могу уберечь ее хоть как-то.

Сказанные вслух, слова эти звучали глупо. В Спарте я сама бы над ними посмеялась. Но в Микенах было не до смеха.

Она смерила меня долгим взглядом. Не слишком ли многого я прошу, если, раскрывая мне тайны Микен, эта женщина подвергается настоящей опасности? Она как будто и не собиралась отвечать, но, оглянувшись на запертую дверь и убедившись, что мы одни, заговорила.

– Все началось с Тантала. Он был первым. Известно тебе, что он сделал?

– Он оскорбил богов. – Я содрогнулась от одной только мысли об этом. – Хотел их обхитрить – пригласил на пир и…

Я проглотила ком в горле. Материнство, все еще непривычное, сделало меня слишком чувствительной. Не получалось, как прежде, видеть в этих историях лишь поразительные сказки из темного, дикого прошлого. Здесь, на месте событий, казалось, что жуткие призраки способны сквозь время дотянуться до меня, выкарабкаться прямо из-под земли и схватить. Нас вместе с дочерью.

Рабыня кивнула.

– Тантал, человек богатый и могущественный, удостоился дружбы богов.

Речь ее ускорялась. Рабыня уверяла, что в Микенах никто не станет об этом говорить, но получила разрешение – и заученный рассказ полился. Не раз и не два, как видно, легенды эти передавались тут из уст в уста.

– Происхождения он был благородного, но подвела злодейская натура. Жестокость и честолюбие терзали его без остановки – так зудит над ухом пойманный комар. Он жаждал славы, недосягаемой для смертного. Хотел богов посрамить, самолично унизить. Мысль о жгучем стыде олимпийцев грела Тантала сильнее жаркого очага. Насыщала подобно обильному глотку сладчайшей амброзии.

Я смотрела на нее неотрывно.

– Гнусность собственного замысла доставляла Танталу особое наслаждение. Затея эта казалась ему тем соблазнительней, чем преступней, и дошло до того, что ни совесть, ни сострадание не могли уже, пробудившись, его остановить. Одержимый жутчайшей из своих фантазий, Тантал взял родное дитя, перерезал ему горло, разрубил сыновью плоть, сварил и на пиру подал богам вместо мяса, дабы испытать их всеведение.

Безотчетно я обняла покрепче собственное дитя, силясь вытрясти из головы страшный образ.

– Но они ведь догадались, разумеется.

Богов не одурачишь.

– Мигом! Все, кроме Деметры. Она очень горевала тогда по утраченной дочери, Персефоне, и по рассеянности съела кусочек. Но остальные боги сразу поняли, что сотворил Тантал, и ужаснулись. Они вернули мальчика к жизни, и сам Гефест вырезал ему из слоновой кости новую лопатку – взамен съеденной Деметрой. Тантала же в наказание ввергли в глубочайшую бездну Тартара, где он пребывает и по сей день – стоит посреди озера, а напиться не может и вечно страдает от неутолимой жажды, не ведая ни минуты облегчения.

Об участи Тантала я слышала, но история его казалась такой невообразимой и давней. А теперь слова рабыни паутиной опутывали меня, будто она, подобно злой, горбатой паучихе, сплетала сеть, из которой мне уже не выбраться. В душном сумраке покоев древняя легенда больше не казалась далекой – напротив, я почти различала стоны измученного Тантала, оглашающие бездну.

– А мальчик? – прошептала я.

– Мальчик вырос. Но отцовская кровь и его испортила.

– Пелоп!

Имя мальчика выплыло вдруг из памяти. И почему тогда, в Спарте, я так мало уделяла этому внимания?

– Так его звали. Он повздорил с каким-то слугой и убил его.

Рабыня покачала головой.

– Не повздорил, хуже. Пелоп добивался одной девушки и, дабы отвоевать ее у соперника, замыслил подлость и убийство. Он подкупил человека по имени Миртил, слугу суженого этой девушки, и тот заменил спицы в колеснице хозяина на восковые. Колесница разбилась, жених этот погиб, однако коварства у Пелопа хватило и на большее. Вместо того чтобы наградить Миртила, как обещал, Пелоп столкнул его со скалы на острые камни. Но обманутый слуга успел отомстить – выкрикнул проклятие, умоляя богов наказать Пелопа и всех его потомков.

– Но ведь они оба убийцы! – воскликнула я слишком уж громко, не сдержалась.

Ифигения шевельнулась, захныкала, и я, вскочив на ноги, принялась поглаживать и укачивать ее, утешая и себя заодно. Потом продолжила, уже тише:

– За что же богам наказывать невинных детей Пелопа?

Вскинув бровь, рабыня взглянула на меня.

– Дети Пелопа вовсе не были невинны.

Не выпуская дитя из рук, я опустилась на место, понемногу увязая в отчаянии.

– Без всяких угрызений совести Пелоп женился на той девушке, и она родила ему троих сыновей: Хрисиппа, Атрея и Фиеста. Двое младших были безжалостны и вероломны, как их отец и отец отца. Взлелеяв обиду на Хрисиппа, они сговорились убить его и захватить царский престол. Но и на этом, разумеется, не успокоились и скоро уже восстали друг против друга. Соблазнив жену Атрея, Фиест попытался завладеть Микенами единолично.

Атрей, отец Агамемнона. Дед моей дочери. Остановить бы ее, не слушать больше, но неумолимая размеренность повествования зачаровывала меня, к тому же я должна была узнать все.

– И как Атрей отомстил?

Пламя трепетало в очаге, и по стенам метались тени, омрачая ее лицо.

– Атрей изгнал обоих из Микен, но все равно не успокоился. Годами обдумывал возмездие. И наконец позвал брата домой, вознамерившись якобы устроить пир в честь примирения. Глупый Фиест совсем забыл, какой пир устроил однажды его дед, и не заподозрил, что у Атрея на уме.

Чудовищный круг жутких повторений.

– Атрей собственноручно зарезал племянников и изжарил их нежную плоть. Фиест съел все до последнего кусочка и ни о чем не догадывался, пока в один ужасающий миг брат его не сдернул крышку с последнего блюда, обнаружив детские головы, пустыми глазницами глядевшие со стола на отца.

И за сына этого человека я вышла замуж. Уму непостижимый кошмар.

Разгромленный, убитый горем Фиест бежал из города. Но в изгнании тоже задумал отомстить. Вернулся и убил брата, однако юных Агамемнона с Менелаем пощадил – шевельнулась жалость в душе. На время установился мир. Атрей был мертв, Фиест правил. У него родился еще один сын по имени Эгисф – утешение отцу, все еще оплакивавшему старших сыновей.

Но где-то далеко, думала я, в изгнании, мужали сыновья Атрея, мечтая вернуться и отомстить дяде в свой черед. Атриды, которые явятся однажды завоевателями, во главе спартанского войска. Я почему-то самонадеянно считала, что Агамемнон разомкнул этот страшный круг, что его победа положила конец кровопролитию.

И теперь не могла побороть подползавшую предательскую мысль. А вдруг Агамемнон лишь снова раскрутил колесо? Вдруг Эгисф, подраставший где-то там, спит и видит собственную месть? Борьба за власть – дело в общем обычное, но история семьи, в которую я вошла, напоминала извитый корень древнего дерева, корявый, запутанный, перекрученный. Стоит ли верить, что Агамемнон и впрямь разрубил этот узел? Что смерть Фиеста насытит наконец алчную утробу Атреева рода?

Я глядела на спавшую в моих объятиях дочь, чистую и безвинную. И думала о детях, рождавшихся в Микенах прежде, представляла их сморщенные личики, прелестные нежные тельца. А потом прошептала:

– Все это в прошлом, – и посмотрела рабыне в глаза. – Благодарю за откровенность. И ни слова никому не скажу.

По-прежнему чувствуя ее пристальный взгляд, я осторожно встала, стараясь не потревожить Ифигению. Добавила, открывая дверь:

– Не говори и ты об этом больше.

И с благодарностью вдохнула свежий воздух за стенами комнаты, спеша уйти скорей из этой мрачной тесноты, подальше от жутких легенд.

Я теперь царица Микен. Кроме проклятой крови Атрея в жилах дочери течет и моя спартанская кровь. У нас мощная крепость и сильная армия. От любой угрозы извне моя дочь защищена.

Но ее отец и мой муж – сын Атрея. Потомок убийц, да таких гнусных, что мне и не снилось. Нет ужасней преступления, чем лишить жизни родича, это величайшее из мыслимых зол.

Да, в пределах нашего царства от внешнего мира мы защищены надежно, но как мне уберечь дочь, если враг не где-нибудь, а в самой крепости?

6. Электра

Мои воспоминания начинаются с болезни. С лихорадки, от которой ломило все кости, бросало в пот и трясло. Глаза жгло, даже в затененной комнате. Передо мной вырастали, корчась, жутковатые фигуры, вспыхивали багрово-синие пятна. Разворачивались подобные кошмарным снам картины, а затем исчезали, повергая меня, еле дышавшую, в растерянность. Чудовища поднимались над полом, и я кричала, сжимаясь от ужаса. Змеистые кольца шевелились вокруг, касаясь моего лица. Я хватала их, силилась сорвать с себя, и тут раздавался голос матери: лежи смирно, успокойся и поспи, все пройдет.

Наконец жар отступил, но в нем сгорели все мои силы, я лежала в постели и пошевелиться не могла. От еды меня тошнило, и даже голову поднять, чтобы напиться, стоило неимоверного труда. Я надолго забывалась тяжким сном, а просыпаясь, не понимала, день на дворе или ночь. Позвали целительницу. О ней сохранились лишь проблески воспоминаний: темная фигура, бормочущая заклинания в полумраке, едкий запах трав, горькая жидкость, замешанная в чаше. Однажды, очнувшись, я услышала, как родители тихо переговариваются в дверях.

– Она что, может умереть?

Это мать сказала. Тело мое оцепенело, вздох замер в груди – я ждала ответа, вытаращив глаза и изо всех сил напрягая слух.

– Мы принесли жертвы богам. – Голос целительницы заставил меня вздрогнуть. – Остается только ждать.

Отец заговорил отчетливо и не думал мямлить себе под нос.

– Они уберегут ее. Беспокоиться не о чем.

Я выдохнула, ободренная уверенностью, прозвучавшей в его веских словах. От материнской же назойливой скороговорки лишь голова сильней разболелась. Я зашевелилась под одеялами – горло совсем пересохло, казалось, слипнется того и гляди.

Заметив мое слабое движение, бдительная мать мигом оказалась у постели. Одна рука скользнула мне под голову, приподняла ее, другая поднесла питье к моим губам. Вода, на этот раз просто вода, чистая, прозрачная, вкусная. Я с удовольствием отпила немного. Отец тем временем ушел. А мне уже хотелось опять заснуть, но страшно было после материнских слов. Вдруг я умру во сне?

Мать прикоснулась к моему лицу, пригладила мне волосы, ласково и бережно уложила меня на мягкие подушки. Я еще цеплялась за отцовские слова, но сон уже затягивал.

Помню ясное утро, блестящую от солнечного света, льющегося в окно, длинную дубовую столешницу. Мать уговаривает меня поесть. Но я, поджав губы, мотаю головой, отталкиваю чашу, и та грохочет по столу. А потом со звоном разбивается об пол, и мать глядит на осколки, рассыпанные по каменным плитам. Хочет вроде рассердиться, но в конце концов смеется и целует меня в лоб.

– Далеко отбросила – видно, силы к тебе возвращаются, – только и говорит она, а потом, кликнув рабыню, приказывает все убрать.

А вот самое счастливое воспоминание: мы с отцом во дворе, он берет меня на руки. Я восхищенно разглядываю золотую застежку у него на плече, что скрепляет края тончайшего шерстяного плаща пурпурного цвета, – как сверкает она на солнце! В середину врезан драгоценный камешек, а рядом высечены два крошечных воина, вступивших в поединок.

Еще у отца была пара бронзовых ножей, которыми я часто любовалась. С узорами из золота и серебра на клинках. Один украшали фигуры морских существ, их блестящие щупальца петляли по лезвию. На другом, моем любимом, изображалась охота на львов. Я поглаживала пальцем маленькие копья, сияющие золотом, серебряные щиты, оскаленную морду зверя. А отец, замечая мое любопытство, одобрительно смеялся.

Однажды вечером мне не спалось. Где-то в дальних покоях дворца спорили родители, потом мать выбежала вон из комнаты. Одно только слово я услышала отчетливо: Елена.

7. Кассандра

Быть в Трое белой вороной я привыкла. Но каково приходится отверженным, до сего дня не знала. Другие жрицы сначала жалели помешанную, однако вскоре мои бредни о встрече с самим Аполлоном им надоели. Они уже кривились, глядя на меня, сочувствие в их глазах иссякало. Сменяясь недоверием, досадой и, наконец, ледяным равнодушием. Наверное, они думали, что я хочу привлечь внимание, потому и лгу, и устали меня слушать.

А тогда уж повели, взлохмаченную, во дворец.

– Кто это сделал? – спросил Приам. – Что с ней случилось?

Встревожившись, он готов был сию минуту послать стражей в погоню за злодеем, кем бы тот ни был. Я представила себе нелепую картину – войско Приама берет приступом Олимп – и разразилась хохотом.

– Она не в себе, – сказала Гекуба, заламывая руки. – Уложите ее в постель, кликните лекаря.

Вовсе не желая уходить, я оттолкнула женщин, уже заботливо бравших меня под руки.

– Мне явился Аполлон.

Я старалась изо всех сил держаться прямо, хоть ноги и подкашивались. Среди женщин пробежал взволнованный ропот с ноткой раздражения: сколько можно повторять эту бессмыслицу!

– Правда. Явился мне в храме. Он был там.

Я понимала, что кажусь умалишенной, но язык никак не хотел выражаться убедительней. Рассказ мой казался нелепым и невероятным даже мне самой, но чем больше я пыталась сделать истину правдоподобней, тем несуразнее она звучала.

– Он поцеловал меня. А потом…

Едва не задохнувшись, мать с застывшим лицом уставилась на меня.

– Он передал мне свой дар. И я столько всего сразу увидела!

– Чего же именно? – спросил Приам.

– Точно… не знаю. Все было как в тумане, неотчетливо.

Отец уже отводил глаза.

– Может, провидец растолкует, что тут к чему? – с сомнением обратился он к матери, но та покачала головой.

– Бог не приходит вот так. Он по-другому с нами общается. И нечего тут провидцу растолковывать. Будь это сон, тогда еще ладно, но тут ведь просто… просто выдумки. Говорить такое – значит оскорблять Аполлона. Он и на нас может разгневаться, выслушивающих подобное.

В груди моей разгоралась паника.

– К тебе он приходит во снах, а мне явился по-другому – разве не может такого быть? – воскликнула я.

– Нет! – Она резко вскочила. – Молчи, не повторяй! – Потом расправила подол, глубоко вдохнула и на мгновение закрыла глаза, призывая невозмутимость обратно. – Я уже говорила тебе, Кассандра: это не подарок. Я служу богу. Да, порой он делает меня вместилищем своих посланий, дабы провидец мог истолковать их и понять, о чем Аполлон хочет нас известить, но я в жизни не посмею утверждать, что бог сам пришел ко мне, что мне показался.

Ответ застрял у меня в горле. Почем знать, отчего он показался мне, а не ей? Я оглядела одно за другим недоверчивые лица собравшихся и вновь повернулась к родителям. С болью прочла в их глазах смешанное с любовью разочарование. А еще сильнейшее желание, чтобы я ушла и оставила эти безумные выдумки при себе. Больше я не сопротивлялась, доверилась заботам окружающих и лекарям, призванным, дабы меня успокоить, излечить овладевшее мной, как все считали, безумие. И, лежа в покойной тьме своей спальни, гадала, притупятся ли воспоминания, станут ли зыбкими, померкнут ли от зелий из трав, которыми меня напичкали, сумбурные видения.

Нет, этого не случилось. Я знала тверже всего на свете, что Аполлон приходил в тот день. Схватил меня бессмертною рукой. Ядовитой слюной обжег мне рот. Память об этом вошла в мою кровь, прикосновение Аполлона клеймом отпечаталось на теле, видения, доставшиеся мне от него, вспыхивали и гасли, переплетались, стремясь одержать друг над другом верх и никак не складываясь в четкую картину. Но из любви к обеспокоенным родителям я старалась заглушить воспоминания, придержать язык, остановить поток непрошеных пророчеств, никому не нужных и послуживших бы в лучшем случае доказательством моего безумия, а в худшем – непочтительности к богу.

Но видения по-настоящему яркие будто отверзали в сознании ревущую пропасть, наполненную светом, и тогда уже я просто распадалась на куски. От дара Аполлона воспламенялся рассудок, и я, ослепнув от явленных им озарений, в муках каталась по полу и кричала. Словом, на люди лишний раз показываться не стоило.

И в спальне у себя не было мне ни покоя, ни защиты. Никакого спасения от Аполлона, вторгавшегося в мой разум. В целом городе не находила я убежища, а теперь и в собственных мыслях уже не хозяйничала. И жила в страхе даже в передышках между приступами, не в силах предугадать, когда мною опять овладеют видения.

В час затишья я лежала без сна под мягким светом серебристой луны. С воспаленными глазами и без сил, зато в полном покое. На столе стоял нетронутый поднос с едой – юная рабыня принесла его уже давно, а потом пятилась к двери, потупив взор и явно стремясь поскорей от меня уйти. От горки блестящих оливок в рассоле исходил пряный, густой аромат и, смешиваясь с солоноватым запахом раскрошенного сыра, напоминал о темных клубах водорослей у морского берега, где я любила гулять. От кувшина с вином веяло сладостью, и приходил на память храм, безмолвные часы служения богу. Там я и правда чувствовала себя на своем месте, а больше никогда и нигде.

Я по-прежнему его жрица. Я дала обет. И обязана служить ему до самой смерти. При мысли о возвращении в храм сердце колотилось от страха, но и другую мысль отринуть не получалось: вдруг только там и можно положить конец моим мучениям? В ночной тиши я пробовала с самой собой договориться. Если вернусь, то докажу ему свою покорность и преданность, и может, он надо мной смилуется. Может, прекратит казнить меня за дерзость и пресечет эти видения. Дрожь пробирала, стоило представить, как вновь ступаю я на тот каменный пол и преклоняю колени перед его статуей. Но он наложил на меня проклятие, и только он мог его снять.

Той ночью голова от мучительных видений не раскалывалась, и к утру я, не найдя другого выхода, решила вернуться в храм. Родители вздохнули с облегчением, увидев, что дочь вновь облачилась в священные одежды, приняла свой прежний облик. Может, в храме меня видеть и не хотели, но заявить об этом царевне никто не посмел. Я вновь принялась за свои обязанности. Возлагала, как прежде, подношения к подножию статуи Аполлона. Он оставался безучастным: немой, неподвижный, каменный.

Покинув храм, я убегала за городские стены, на берег моря. Лучше уж с волнами говорить, шептать свою правду порожнему ветру с прибоем да сгусткам водорослей, что колышутся в пене, будто соглашаясь со мной.

Вечно меня плохо слышали и не понимали – я к этому привыкла. В детстве была застенчивой, в девичестве стала неловкой, всю жизнь безуспешно старалась выражаться смелей и четче. Прекрасно знала, каково это – не ладить с собственной речью, замиравшей в гортани, стоило кому-нибудь не меня посмотреть. И теперь с горькой ясностью понимала, что окружающие считают сумасшествие, постигшее меня, лишь очередным проявлением моих странностей: я и раньше-то жила в выдуманном мире, а теперь стало еще хуже. Да, всем остальным моя мнимая встреча с Аполлоном казалась лишь новой причудой, я же осознавала, что день его явления в храме, подобно удару молнии, раздробил мое бытие прямо посередине и трещины разошлись во все стороны. Это не безумие, нарастая, достигло пика, скорее причиненные Аполлоном разрушения эхом отозвались как в будущем моем, так и в прошлом. Такова сила бога: он мог поломать всю жизнь – от начала и до конца.

В ночь накануне возвращения Париса в Трою я засыпала урывками, еще хуже обычного. Наутро веки воспалились, глаза, словно засоренные песком, болели, ведь я пролежала без сна в утробе тьмы не один час. В тот день все казалось призрачным, будто город соткан из колышущейся материи, будто древние основания могучих стен вот-вот исчезнут в зыбучих песках. Так хотелось выйти за городские стены, к соленой свежести, тихому лепету ветерка и ласковым морским волнам, оставлявшим на песке темные наплывы. Но обязанности жрицы задержали меня в храме намного дольше обычного – неловким пальцам никак не удавалось воскурить фимиам, расплавить душистый воск, измельчить цветы, дабы сладким благоуханием умилостивить бога-мучителя. Если задобрю его, может, свой же собственный дар Аполлон позволит мне использовать в помощь сородичам-троянцам, ведь он любит нас так горячо. Удушающий сумрак окутал меня подле алтаря Аполлона, глаза его статуи сузились в молчаливом презрении, и я, растерявшись, рассыпала цветы по каменному полу.

Судя по ослепительному блеску солнца на мостовой, оно уже полыхало в зените, а стало быть, меня ждали во дворце, но ноги сами шли в другую сторону. Тяга, сильная как никогда, заглушающая чувство долга, влекла меня из города, на берег моря.

Хотелось уединиться в покое безмолвного песчаного простора с проблеском воды вдалеке, а город позади пусть жарится на солнце, шумит, гомонит, суетится. Но глянув вниз с высокой городской стены, я заметила движение. Некто – мужчина – направлялся к воротам Трои.

Что-то оборвалось внутри, накренилось, качнувшись, – так обычно наступало озарение. Захотелось, чтобы он развернулся и ушел, но незнакомец уверенно, размашисто шагал к воротам. Рвотная горечь обожгла горло, и я зажмурилась, а только видела все равно, как следует он к Трое и за собой ведет беду.

Уже разъезжались створы ворот, впуская его, хоть я и стонала: стойте! Меня не слышали, а и услышав, не послушались бы, не приняли бы всерьез. Шероховатый камень оцарапал щеку – я сползала по стене, в отчаянии схватившись за голову, не зная, как все это остановить. Не разглядев еще ничего определенного, понимала одно: этот человек несет нам конец света.

Бежать из города? Но впереди ничего нет, лишь обширные равнины, за ними песчаный берег и бескрайнее море. А позади – редкие, заросшие кустами возвышенности. Стану добычей диких зверей, и стервятники расклюют мои кости, или задохнусь в водной толще, и рыбы обглодают мой скелет.

И потом, если убегу, кто предупредит родителей, да и всех остальных, о надвигающемся? Затем-то Аполлон наверняка и наградил меня своим даром предвидения. Мне выпал случай спасти Трою. Случай заслужить наконец благодарность соплеменников и свое место среди них.

Не видно было никакого пожара, но я чуяла привкус пепла в воздухе. Брела во дворец, едва переставляя ноги. Я опоздала. Щека моя, изодранная о камень, была в ссадинах, белое платье испачкалось. Неудивительно, что встречные отводили глаза: царская дочь явилась на пир как оборванка, взгляд затравленный, сама не своя. Но я чувствовала в груди биение силы, наконец-то нашедшей согласие с разумом. Так и представлялся мне всегда дар прорицания: могущество, знак исключительности.

Мой брат Парис, возвратившийся в лоно семьи, сидел между отцом и матерью. Сверкали темные его глаза, лоснилась от избытка здоровья и жизненных сил ореховая кожа, блестели густые гроздья кудрей. Рука Гекубы лежала на столе, накрыв руку Париса и отодвинув чашу, – вместо вина мать впивала близость сына. Отец беззаботно смеялся, обнимая Париса. За столом собралась вся моя обширно разветвленная родня – сыновья и дочери Приама заняли передние места рядом с матерью, остальные теснились дальше, на длинных деревянных скамьях.

Я пробиралась к ним по переполненному залу. Понимала, что совершаю ошибку, что не надо бы мне подходить вот так, что делаю я не то, совсем не то. Но ноги шли сами. Парис поднял голову, увидел меня.

– Сестра моя! Ведь ты Кассандра? Ну конечно, наверняка.

Я пристально смотрела на него.

– Правду говорят о твоей красоте.

Он встал, протянул ко мне руки.

Такую сердечность излучал этот Парис. При виде моих опухших век и спутанных волос не ужаснулся и мельком. Не смутила Париса немая сестра, возникшая, как призрак, посреди торжества по случаю его триумфального возвращения. Изучив его лицо, я обнаружила лишь честность. И все равно слышала вопли, несущиеся ему вслед, отчаянные стоны, оглашающие дымные развалины Трои. Глядя в ласковые глаза брата, за спиной его видела всполохи безудержно бушевавшего огня.

Я не тронулась с места, и он опустил руки.

– Понимаю, ты изумлена. Меня ведь считали мертвым. Когда я пришел во дворец сегодня, все удивились не меньше твоего. Ты позже всех узнала эту новость и потрясена, но я объясню, Кассандра, кто таков и откуда…

– Ты Парис. Мой брат, брошенный умирать во младенчестве. Выходит, пастух пожалел тебя и спас от гибели?

Здесь он, волей-неволей, слегка оторопел.

– Ты очень проницательна.

А поначалу, видно, решил, что я совсем дурочка.

Приам взял меня за локоть, сделал знак садиться. Но я не двигалась с места.

– И в самом деле, Парис снова с нами, – сказал отец. – Теперь мы счастливы всецело – наш сын, считавшийся мертвым, вернулся в отчий дом.

– Но ему ведь полагалось умереть, – сказала я. Резче, чем намеревалась. – Умереть непременно – так гласило пророчество.

Гекуба нахмурилась.

– Пророчество велело оставить его в горах, – возразила она. – Мы не ослушались, и боги в награду за нашу покорность, за жертву спасли Париса.

Мать сама себя обманывала, уж я-то видела. Излагала она убедительно, вот только неправду. Я хотела уже так ей и сказать, но прежде еще раз глянула на Париса. Разлад между его изящной фигурой, утонченными чертами прекрасного лица и ужасом, который он вызывал во мне, был резчайшим, но теперь жуткий гул отчаяния и страха начал распадаться на отчетливые звуки, и я, отвлекшись, промолчала. Столь многому еще предстояло проясниться, но одна ниточка скорби выдернулась мгновенно. Я увидела мысленным взором женщину, а на руках у нее – гукающего младенца. В волосы незнакомки вплетались цветы, рядом сочувственно журчал родник, а узловатые ветви оливы бережливо простирались сверху. Не смертная это была женщина: по ее жилам разливался дух самой горы. Ореада – вот под каким названием она мне явилась. Горная нимфа. И слезы она проливала по мужу своему Парису. Я знала уже, что придет время и из-за этого мужчины тысячи женщин будут криком кричать от горя, заламывая руки, но эта нимфа плакала уже сейчас. Младенец потянулся неловкой пухлой ручонкой к материнскому лицу, и я увидела его распахнутые глаза, большие и темные, точь-в-точь как у отца.

Он-то и глядел на меня пристально теперь, а вовсе не младенец. Видение рассеялось, и только имя нимфы осталось. Энона. Вот назову сейчас вслух его жену, покинутую вместе с новорожденным сыном, и посмотрим, всколыхнет ли вина прекрасную невозмутимость этого лица. Слово, сочившееся ядом, почти сорвалось с языка, но застряло во рту – не смогла я вытолкнуть его из уст.

– Выпей вина, Кассандра, – сказал Парис. С неподдельной заботливостью. Почему же он так добр и так страшен одновременно?

К явному облегчению родителей я, усевшись в мягкое кресло рядом с ними, взяла пододвинутую Парисом чашу. Поблескивала бронза, сверкали каменья на ножке, и к крепкому винному духу примешивалась медовая сладость. Принудив себя глядеть лишь на темную жидкость в чаше и никуда больше, я понемногу успокаивалась, а разговор за столом тем временем продолжался.

– Так объясни же, почему ты нацелился на Спарту? – спросил отец.

Парис откинулся в кресле.

– Я расскажу, но должен предупредить, что история это престранная.

Беспечно он это сказал. Вовсе не опасался, что ему не поверят. Родители же, братья и сестры уговаривали Париса продолжать и слушали с жадностью.

Все бы отдала, лишь бы он исчез в складках гор, которые должны были стать ему могилой много лет назад. Но улыбчивый, жизнерадостный Парис блистал, как путеводная звезда, и даже я невольно тянулась к нему, в то же время содрогаясь от ужаса в его присутствии.

– Я жил на склонах горы Иды простым крестьянином, – начал он. – Пас коз и в этот огромный город за стеной даже не мечтал попасть. Считал себя всего-навсего пастушьим сыном. До тех пор, пока однажды не явились мне в холмах три женщины – но не смертные, а богини. Что это создания небесные, я сразу понял, – такое они излучали сияние, а красота их была несравненна.

В ответ на мой рассказ о встрече с Аполлоном они смеялись, а потом и гневались. А Парису внимали с улыбкой. Может, не верили и ему, но слушали с удовольствием.

– Оказалось, это Гера, Афина и Афродита, и явились они, поскольку прослышали о моей честности и непредвзятости суждений. Богини предложили мне назвать прекраснейшую из них, и каждая вожделела золотого яблока, назначенного в награду моей избраннице. – Парис вздохнул, и по лицу его расплылась мечтательная улыбка. – Сбросив одежды, они обнажились передо мной, чтобы я судил верней.

За столом взволновались. А Гектор, мой брат, едва сдержал смешок, но Парис, без сомнения, возбудил всеобщее любопытство, и слушатели подались вперед, желая подробностей.

Мой разум прояснялся. Резкий свет не вспыхивал уже по краям поля зрения, клинок осознания не вонзался в темя. Парис плел дальше свою повесть, а я оценивала его слова. И находила легковесными, безосновательными. Он вроде бы говорил искренне, однако, похоже, склонен был предаваться мечтаниям и приукрашивать действительность. Такой человек, подменяя правду поэзией, излагает, как ему кажется, высшую истину, а на самом-то деле просто выдумывает. Он не то чтобы откровенно лгал, но я, ощутившая грозную мощь Аполлона, не могла представить трех богинь, препиравшихся вот так перед смертным.

– Каждая старалась склонить меня на свою сторону, – продолжал Парис. – Гера обещала царский трон в великом городе, Афина – военную удачу. Но правителем я не рожден и славы на поле боя не ищу. – Парис тряхнул головой, и огненные блики, отразившись от нагромождения бронзовых чаш на столе, заиграли на его угольно-черных волосах. – Я обратился к Афродите, и впрямь прекраснейшей из всех, и объявил победительницей ее.

– И чем же вознаградила тебя богиня любви? – спросил Гектор. Защитник нашего города, стремительно становившийся искуснейшим воином, какого только видел свет – по крайней мере, так считали все мужчины, женщины и дети в Трое. Интересно, как он отнесся к пренебрежительным словам младшего брата о войне.

– Рассказала, как принести Трое мир, – Парис осторожно подбирал слова. – Как подружиться с вероятными врагами.

Я до сих пор ему не верила, но думала, что сам-то Парис верит своему рассказу – хотя бы отчасти. А теперь услышала, как пронзительно возвысился его голос, и уверилась: брат перешел уже к совершенной лжи.

– Так это Афродита дала тебе совет отправиться в Спарту? – с сомнением спросил отец.

– Она самая! Она открыла мне, как я родился и кто на самом деле такой. Сказала, что Троя, как прекрасная жемчужина, искушает греков, и прежде всего Агамемнона, чей брат Менелай правит Спартой, Агамемнона, приводящего в подданство свое разрозненные греческие племена. Афродита, несущая мир, любовь и согласие всем, велела мне отправиться в Спарту вместе с другими послами из Трои и протянуть грекам руку дружбы, чтобы в будущем избежать столкновений. Мы все станем богаче, если вместо войны объединимся.

Скажи он, что Афина такое посоветовала, пожалуй, еще можно было бы поверить. Но Афродиту ни мир, ни согласие не заботили, и не любовь между народами волновала ее – это все знали. Зачем же Парис, интересно, так старается утаить правду? Обычно я страшилась мучительных видений, насылаемых Аполлоном, а теперь жаждала этой боли – так хотела узнать, что мой братец затевает на самом деле, какие замыслы выносил под сенью горы Иды.

Приам подал знак рабу, прислуживавшему за столом, налить еще вина и заявил высокопарно:

– Не мне оспаривать мудрость богини.

В рассказ Париса он поверил не больше моего. Однако все так радовались моему новоявленному брату, красивому, притягательному и наконец сидевшему среди нас после долгих лет изгнания, что и не заботились, кажется, правду он говорит или нет. От такой несправедливости у меня заныло в животе.

– Что скажешь, Гектор? – спросил Приам.

Гектор задумчиво потягивал вино.

– Явиться в Спарту друзьями – это разумно. Менелай человек достойный, я слышал. Можно посетить его, вреда в том не вижу.

Парис торжествующе улыбнулся.

– Не надо вам туда, – сказала я.

Но никто не обратил внимания, и тогда я повторила.

Мать предостерегающе качнула головой: молчи, мол. Но никакие мои слова не повредили бы ее радости от воссоединения с сыном. За столом и дальше говорили о Спарте, обсуждали все известное у нас об этом городе, его богатства да легендарную красоту спартанской царицы.

Я пила вино, а будто помои хлебала. Хоть кричи им что есть мочи об опасности, царапая себя ногтями, хоть чашей запусти в Париса, они и тогда не остановятся, словно я пустое место. Безумие не охватило меня на этот раз, бездна истины не отверзлась в сознании. Была лишь смутная уверенность в надвигающейся беде, предчувствие непоправимого, взвалившееся мне на плечи в тот самый день в храме. Я страшно устала и так хотела спать.

Но когда посольство отправлялось в путь, я все же истошно вопила и стонала вслед отплывающему кораблю. Не могла остановиться. Каталась по земле, царапая себя ногтями, и кровь моя стекала в песок. Никто и не подумал меня удерживать. Все пошли обратно к городским воротам, а я кричала, валяясь по берегу, пока безумие не иссякло и глазам не открылось вновь настоящее вместо будущего. Потом лежала, опустошенная, без сил, на жестком сыром песке, испуская судорожные вздохи, и молилась, молилась, молилась, чтобы корабль, еще не достигнув Спарты, затонул и тело брата, опустившись на морское дно, там и истлело.

Но меня не слышали – в том и заключалось мое проклятие. Ни родня, ни уж тем более боги.

Незачем было Аполлону разыгрывать передо мной, застлав мне белизной глаза, картину случившегося после, ясную и так. Елена прожила замужем за Менелаем пятнадцать лет. А когда-то сотни мужчин, отчаянно добиваясь ее руки, осаждали Спарту. Но эти волнения остались в прошлом. Всем окружающим она была давно знакома. Так неужто никто и никогда не ахнет уже от восхищения, увидев ее? Познает ли она вновь, что значит пленять, ослеплять и заставлять взрослых мужчин заливаться краской и терять дар речи от ее великолепия?

И тут Парис, троянский царевич, прелестный снаружи и возвышенный внутри, Парис, считавший себя достойным разрешать споры олимпийских богинь, Парис, веривший, что заслуживает любви, которую долго потом будут воспевать потомки, сошел с корабля на спартанский берег. Последовали долгие взгляды, тайные пожатия рук, перешептывание в укромном уголке. И когда незадачливый Менелай, положившись на священную традицию дружбы между гостем и хозяином, отправился на охоту, оставив свою прекрасную жену и троянца во дворце, что еще могло из этого выйти?

По прибытии в Трою прелюбодеи высокопарно говорили о могуществе Афродиты, о необоримых силах, о божественном вмешательстве, затуманившем им разум, не оставив никакой возможности поступить иначе. В городские ворота они вошли величавой процессией, словно тут была царская свадьба, достойная восхищения, а не позор и бесчестье для родни с обеих сторон. Махали руками из колесницы в знак приветствия, не замечая, кажется, ошеломленных лиц и встревоженного гула в рядах зрителей, гадавших, чем все это обернется для Трои, для всех нас. Когда, прошествовав по улицам, они подошли наконец к тому месту, где стояли мы с родителями, братьями и сестрами, мне нестерпимо захотелось увидеть лицо Елены, завешенное покрывалом. Не для того, чтобы выяснить, правду ли говорят о ее красоте. Проступит ли и в ее чертах предвестие беды, как на лице Париса в день его возвращения, – вот что мне нужно было знать.

Покрывало ее прошивали мерцающие золотые нити, а на блестящих кудрях его удерживал изящный венец из золотых же перевитых лоз. Оно было так прекрасно, а мои руки – перепачканы илом с приморских камней, ведь корабль их я завидела на горизонте от берега и поплелась, пав духом и обессилев, в город их встречать. Мои покусанные, обломанные ногти иззубрились, кожа вокруг них облупилась. Трогать такими пальцами столь изысканную ткань казалось святотатственным, однако я все равно протянула руку и сорвала покрывало с ее лица. Все, разумеется, ахнули от ужаса. Но мне нужно было на нее посмотреть.

Другая отпрянула бы, а то и закричала. Но не Елена. Мне еще предстояло узнать, что помимо нечеловеческой красоты эта женщина и выдержкой обладала непревзойденной. Она бесстрашно смотрела на меня, а я на нее.

В глаза эти, как будто стеклянные. Ждала раскатов надвигающихся разрушений, а видела лишь ореховый блеск в бахроме густых ресниц. Где-то позади выходила из себя моя мать, но Елена оставалась невозмутимой, омывая и меня безмятежностью. Выпорхнув из моих пальцев, покрывало опустилось в придорожную пыль.

Прервав это долгое мгновение, Парис взял Елену за руку и повел в обход меня к истерзанным тревогой, судя по их лицам, Приаму и Гекубе. Как им теперь быть? Если и вернуть Елену мужу, оскорбление уже нанесено. Даже беззаботно-очаровательный Парис, так складно сыпавший оправданиями – видно, речь свою хорошо разучил, – не мог прекратить их мучений, победить их страхов.

Но слова его были сейчас безразличны, как и действия остальных. Предчувствие непоправимого не навалилось при виде лица Елены. Я ожидала сокрушительного приступа, который откроет мне ярчайшие, кровавые подробности бури, уже надвигающейся на нас из-за моего самолюбивого, заносчивого братца, но не дождалась. И испытала короткий прилив горячечной радости: может, предощущение всеобщего конца все же ошибочно и никакой беды не будет?

А потом меня осенило. Я ничего не разглядела в глазах Елены, потому что все знала и так. Мы все знали уже много лет, с той самой ночи, когда мать увидела сон. Вспыхнет пожар и сметет наш город. Троя падет. Скажи я теперь об этом вслух, никто не поверил бы, но в глубине души все несомненно знали правду.

8. Электра

Во дворце царила суматоха. Отец отсутствовал несколько недель – изъездил Грецию вдоль и поперек. А когда вернулся – все пришло в движение: он беспрерывно принимал гостей, привлекал к себе кого только мог. Я спросила у матери, отчего в наш тронный зал без конца заходят строем чужаки, а отец потом стоит среди них с сияющим лицом и что-то объясняет, перстом пронзая воздух, но та лишь покачала головой. Мне сестры объяснили.

– Это все из-за Елены, – пробормотала Хрисофемида, выводя меня из комнаты. – Ее увезли в Трою, а они вернуть обратно хотят. Наверное, будет война.

Какое страшное слово! Отец, похоже, не сомневался в успехе, смеялся, обнимал за плечо мужчин, наводнивших наш дворец, будто речь шла о большом приключении. А я еще не оправилась от недуга. И хотела вновь укрыться в покоях, где столько проболела, от этого мира, перевернувшегося вверх дном. На глаза навернулись слезы.

– Не плачь, Электра, – велела Ифигения. – Незачем отцу видеть, что ты огорчена.

Веселость и решительность отца, однако, вселяли в меня мужество. Однажды рано утром я наблюдала со двора, как отряды гостей с ним во главе устремляются по равнине к лесу, а впереди несется свора собак – и те и другие ликовали, предвкушая охоту. На закате они возвратились, я выбежала навстречу. Отец шагал впереди остальных, сияющий, довольный. Взъерошил мне волосы, проходя мимо, а возбужденный пес, бежавший за ним по пятам, подскочив, опустил тяжелые лапы мне на плечи, жарко дохнул в лицо. Я почувствовала, что отец следит: испугаюсь или нет? И рассмеялась.

– Вся в меня! – сказал он, и от похвалы этой я согрелась до глубины души.

А когда пес опустил лапы, даже, осмелев, потянулась погладить его. Он был почти с меня ростом, но склонил голову, и я провела ладонью по густой, темной шерсти. Гордая собственной смелостью.

– За мной, Мефепон, – велел отец, и пес послушно затрусил следом.

Когда мужчины проходили мимо, направляясь во дворец пировать, один из них поздравил отца с удачной охотой, а тот ответил:

– Нынче я был не хуже самой Артемиды.

И там, на ступенях у входа во дворец, когда сгущались сумерки, а по ветру носился аромат жасмина, я преисполнилась восхищением и благоговейно обмерла: какой же мой отец важный человек!

А тем временем приготовления к его отъезду продолжались. Я старалась улыбаться, храбрилась ради отца. Молила богов принести ему скорую победу. Повстречав меня однажды с охапкой полевых цветов, собранных в садах, мать спросила, зачем они мне, а я сказала: отнесу на алтарь Афины, богини войны.

Она опустилась на колени, взяла меня за подбородок.

– За отца не волнуйся. Он вернется домой цел и невредим.

Мать улыбалась, ласковые глаза ее поблескивали, волосы переливались на солнце. Все говорили о красоте ее сестры, но я не могла поверить, что есть на свете кто-то прекраснее матери.

– Пойду с тобой, – сказала она, и я вложила ладонь в ее руку.

И вот настал день провожать отца в Авлиду – сестры мои плакали, но я решила твердо, что не буду. Он поцеловал их, а наклонившись и меня поцеловать в лоб, шепнул:

– Вот, – и передал мне под плащом, чтобы никто не видел, нож со львом на рукояти. – Возьми себе, но только спрячь хорошенько.

Я крепко прижала отцовский подарок к бедру: как бы мать не увидела да не отняла! Она, конечно, решит, что это опасно, и не позволит мне оставить нож у себя. Но мать на меня не смотрела, а глаз не сводила с возглавлявшего шествие отца, сама на себя не похожая, с застывшим, натянутым лицом. Мефепон завыл вслед хозяину, но я погладила его по шерстистой холке, и пес ткнулся носом мне в руку, будто почуяв и мою нужду в утешении.

Отец сказал когда-то, объясняя смысл моего имени: “Ты у нас как огонек”. Я это запомнила и теперь старалась сиять для него изо всех сил. Надеясь, что на войне он будет вспоминать мое яркое лицо и стремиться домой как можно скорее.

9. Клитемнестра

– Мама! – окликнула она нерешительно, робко.

Я подняла голову, щурясь от солнца и почти ожидая увидеть Электру, но между двух колонн, как в раме, стояла Ифигения. Голос старшей дочери прозвенел совсем по-детски, будто принадлежал ее младшей сестренке. В пальцах одной руки Ифигения крутила тонкую золотую цепочку ожерелья, другой ухватилась за гладкий каменный бок колонны, словно не могла устоять без поддержки.

– Поди сюда.

Я похлопала ладонью по подушке, приглашая ее занять место рядом со мной на приземистом ложе. Где давно уже сидела, созерцая со двора далекое море на горизонте, хоть в последнее время это зрелище уже не успокаивало. В смятение поверглось все вокруг. Как уезжал Агамемнон и какими словами мы обменялись на прощание, не хотелось и вспоминать.

Ифигения не двигалась с места. А я на миг ощутила восхищение, от которого по-прежнему захватывало дух. Всплеск ослепительной материнской гордости и восторга, бурного до болезненности. Я произвела на свет троих дочерей, а четвертый младенец толкался в утробе, но родительское сердце до сих пор переполнялось чувствами от самых обычных картин: стоит, например, моя дочь четырнадцати лет в лучах солнца. Порой в ней уже проступала женщина. Пухлые детские щечки – неописуемо нежные, целовал бы, кажется, и целовал – исчезли, обрисовались точеные скулы, в глазах появилась задумчивость, сменившая прежнее неуемное любопытство, вызывавшее сотни вопросов. Но в иные минуты, когда она смеялась, взвизгивая, вместе с младшими сестрами, на миг забыв, отбросив напускное изящество, усвоенное ею в последнее время, я вновь видела в ней маленькую девочку, дитя, которое качала на руках, впервые чувствуя приливы неистовой и сладостной материнской любви.

В эту минуту она как раз, казалось, колеблется между двумя состояниями. Щеки Ифигении раскраснелись от крайнего возбуждения, но и отчаяние в глазах читалось тоже, мелькала и растерянность, и страх, и обращенный ко мне призыв о помощи.

– Что такое?

Я села прямей.

– Вестник, – ответила она растерянно, скрутив цепочку на шее тугим узлом. – Тебе нужно в тронный зал, принять его.

– Об отце известия?

Я поднялась, а по спине всползла змея тревоги. Хотят сообщить, что он вышел в море наконец? Армия его собралась, все воины Греции съехались в Авлиду и приготовились тронуться в путь. Чтобы выманить их туда, не одна неделя понадобилась – Одиссей, я слышала, доставил немало хлопот, – однако в последнем донесении говорилось, что ждут только попутного ветра, который домчит греческий флот до Трои. Непредставимо это – столько кораблей! Больше тысячи, как нам сказали: тысяча кораблей с высокими изогнутыми носами, и каждый забит разгоряченными молодыми мужчинами, доспехами и оружием.

И все это затем, чтобы мою сестру обратно привезти. Елена теперь где-то за морем, в неизвестной нам крепости. Я не могла представить ее там и потому старалась от этих мыслей избавиться. Сестра ведь всегда жила в Спарте, и я прекрасно знала, что она ест, с кем разговаривает, что носит и где бывает, а теперь кто ее окружает и каково ей, как знать?

– Я тоже подумала, – сказала Ифигения, – что они, верно, отплыли и извещают об этом, вот и решила сама за тобой сходить. Тебе ведь будет легче вместе со мной?

Моя добрая дочь знала, как страшилась я этой минуты. Менелай явился в Микены, сгорбившись от тоски и даже не сдерживая слез. Грудь его ходила ходуном, пока он, глотая рыдания, изливал нам все: как исчез троянский царевич и пропала Елена. Так убивался, что за него стало стыдно. Я даже слов утешения не нашла, до того неприятен был вид сломленного горем мужчины. Такое сотворила с ним моя сестра, и воспоминание о ней выплыло, сверкнув, из глубины: как она размышляла вслух, сколь блестящую судьбу, вероятно, уготовили ей боги, и улыбалась, довольная своими рассуждениями. Так что же, этой самой судьбы и искала Елена с Парисом?

Я предоставила мужу утешать уязвленного брата, и когда той ночью они вернулись поздно, источая винное зловоние, Менелай совершенно преобразился. Уж не знаю, что наговорил ему Агамемнон, но зять мой был объят жутким бешенством. Рот дергается, борода забрызгана пеной, в глазах бушует ярость. Я, разумеется, желала мужу победы на войне и ничего больше, но боялась за сестру: какая кара ждет ее, попади она в руки этому человеку, вдруг сделавшемуся неузнаваемым? Исчез нежный влюбленный, боготворивший избранницу и такой довольный, что она ему досталась, вместо него явился униженный царь, озлобленный и жаждущий мести, а в его распоряжении – все греческие войска.

– Благодарю тебя, – сказала я, скрепившись, и собралась уже последовать за ней, но Ифигения все не сходила с места.

– Но только я услышала, выходя из зала, что говорили женщины… – начала она. – Они-то думали, меня уже нет. И сказали… сказали, что войско не выйдет в море прежде свадьбы, будто бы отец пообещал…

Что за чувство проступало на ее лице? Полувосторг, полуиспуг. Она как будто не могла сделать и шагу – сразу и растерянная, и обрадованная. И сияющая отчего-то.

– …Будто бы отец пообещал выдать дочь за Ахилла и за мной посылают, чтобы я отправилась в Авлиду и стала… стала его женой.

Со всхлипом хохотнув, она ошеломленно покачала головой.

Ахилл. Столько переговоров да уговоров потребовалось, чтобы собрать воедино такую мощь – мужей со всех греческих островов. Но ни об одном из великих воинов, славных силой и искусством в бою, не рассказывали ничего похожего на истории об Ахилле. А тот словно бы и вовсе на время исчез с лица земли. Бессвязные обрывки слухов до Микен доносились, но уж больно нелепые и причудливые: будто мать Ахилла, морская нимфа Фетида, спрятала сына среди танцовщиц, переодев девушкой, но его каким-то образом перехитрили (Одиссей, разумеется, в этом мы не сомневались) и обнаружили. Я все гадала, отчего Ахилл в конце концов передумал и согласился воевать. Так, может, вот она, причина: мой муж посулил ему в обмен на службу нашу старшую дочь.

Я испытала разом столько чувств, не понимая, какое сильней. Дочь казалась мне совсем еще юной, и, хотя она вполне повзрослела для замужества, я все-таки надеялась, что Ифигения еще побудет с нами, прежде чем ее уведет супруг. Так, стало быть, моя нежная дочь достанется не кому-нибудь, а воителю Ахиллу? Для Агамемнона он, конечно, завидный зять, но хорошо ли будет Ифигении за ним замужем? Я попыталась представить его: здоровяк с выпирающими мускулами и зажатым в громадном кулаке копьем. Говорили, однако, что он красив. И если Ахилл смог сойти за девушку, спрятаться среди танцовщиц, значит, вовсе он не безобразный великан, как мне подумалось.

Кроме того, он ведь сразу отправится на войну. А война – дело непредсказуемое: постыдная мысль, но пресечь ее я не смогла. Он ведь, вполне возможно, не вернется. По крайней мере, вернется не скоро, и пока что моя дочь останется со мной.

– Мама? – опять окликнула меня Ифигения. Голос ее дрожал, в глазах стояли непролитые слезы.

Пока еще сама не понимая, как отнестись к таким известиям, я понимала зато, что дочь моя напугана и растеряна и успокоить ее мне по силам. Сколько времени провела я с детьми, отгоняя страшные сны во мраке, обтирая жар с горячих лбов, напевая колыбельные и облегчая горести? Мой муж отправлялся убивать врагов в погоне за властью и славой, но я сражалась с чудищами уже давно, расчищая путь своим детям, чтобы они уверенно шагали в будущее. И сейчас самое время снова этим заняться.

Я обняла Ифигению, прижала к себе. Сказала:

– Это великая честь. – И почувствовала, что она дрожит. Как хрупки ее плечи, как сердце колотится! Будто я птичку держу в руках. – Подошло уже время тебе замуж выходить. Признаюсь, я не думала, что это случится так скоро, но Ахилл – великий человек. О твоем муже легенды сложат, не сомневаюсь даже. Это подарок судьбы – выйти за него. А еще, – я отстранилась, повернула к себе ее личико, – мать очень его любит. Из-за нее Ахилл почти пропустил войну. Он добр, как видно, раз ради матери готов был от славы отказаться.

Она кивнула. Сделав шаг назад, распрямила худые плечи и крепко зажмурилась. Слезы, грозившие пролиться вот-вот, высохли, и на губах Ифигении мелькнула легкая улыбка.

– Раз ты одобряешь, то все и правда будет хорошо, – сказала она, и сердце мое опять перевернулось. До брака она доросла, но не вышла еще из того возраста, когда мать считают способной разрешить любые трудности.

Хвала болтуньям, выдавшим тайну! Когда вестник зачитывал всему двору послание – Агамемнон вызывает к себе старшую дочь, дабы выдать ее замуж за Ахилла-воина перед отправлением в Трою, – мы с Ифигенией лишь безмятежно улыбались. Ехать нужно было уже на следующий день, и в суматохе навалившихся дел нас подхватило волной радостного возбуждения, которое ни с чем не перепутаешь. Десятилетняя Хрисофемида, услыхав о свадьбе, пришла в восторг и огорчилась до слез, узнав, что ехать с нами ей не позволено, но в послании Агамемнона все оговаривалось четко, к тому же путь в Авлиду предстоял изнурительный, по пыли и жаре.

– Останься и присмотри за Электрой, – сказала я, а она закатила глаза.

– Вечно за ней нужно присматривать!

На укоры времени не было. Моя младшая дочь и впрямь росла болезненной, всякий детский недуг ею, кажется, овладевал. Угрожая, и не однажды, отнять у нас Электру. Я молилась за ее спасение, призывала целителей и выхаживала дочь с неистовым упорством, неожиданным для себя самой. Не раз за ее короткую жизнь я понимала, что стою у края пропасти, но нам удавалось оттащить Электру от обрыва и сохранить ей жизнь. Бледная, хилая, совсем не похожая на крепких, непоседливых сестер, она все же выжила. Мы берегли ее, как хрупкую амфору, особенно Агамемнон. И я радовалась, что из всех наших дочерей именно Электра – его любимица. Она и сама отца боготворила, а тот не мог устоять перед таким обожанием. Даже я умилялась, наблюдая, как мрачноватое личико Электры светлеет, когда отец берет ее в охапку, сажает себе на колени, что-то рокоча, а она в ответ хихикает тоненько. В такие минуты легко было отмахнуться от рассказов рабыни о роде Атрея. Я похоронила их в глубине сознания и наружу не допускала. Давно уже никто не вспоминал этих историй. И мы забудем, твердо решила я, не дадим им над нами властвовать.

Электра по малолетству не понимала еще, зачем мы с Ифигенией уезжаем, но, провожая нас на следующее утро при первых лучах зари, сохраняла невозмутимость – держала за руку Хрисофемиду, а с другого боку стоял Агамемнонов пес. Мы и за ворота выехать не успели, как она, зевнув, повернулась к старшей сестре спросить, будут ли на завтрак свежие фиги.

Восходящее солнце едва позолотило небеса над горными вершинами, когда мы взобрались на колесницу. Путь впереди лежал долгий и ухабистый, и даже гора подушек на сиденьях вряд ли могла нас спасти. Надо бы использовать время в дороге для полезных материнских советов относительно предстоящего Ифигении, думала я. Но задавалась вопросом, что же такое могу поведать дочери о браке.

Я понимала теперь, как простодушны были мы с Еленой, рассуждая тогда еще, в Спарте, о наших мужьях, стремясь постичь всю многосложность женского бытия, но плохо представляя, что ожидает нас. Любовь не поминали почти, даже и в шестнадцать лет. О ней пели сказители, но эта самая любовь, казалось, скорее в мифах и легендах бывает, чем в настоящей жизни. Может, мое юное сердце и переполнялось чувствами от песен об Орфее, который до того обожал свою невесту Эвридику, наступившую на ядовитую змею в день их свадьбы, что последовал за ней в бездну подземного царства и, хоть трясся от страха, а сыграл Аиду на лире, да так красиво, что тот отпустил Орфееву жену. Может, и лила я слезы, слушая, как выводил ее Орфей наверх, на белый свет, – шел впереди, не утерпел и оглянулся один раз, всего один! Увы, Аид предупредил, чтобы Орфей ни в коем случае не смотрел на Эвридику, пока та не возвратится благополучно в мир живых, и теперь девушка, уже начинавшая мало-помалу обретать плоть, рухнула к ногам мужа и вновь стала зыбким воздухом. Утраченная для него навсегда.

Но то были возвышенные истории для девиц. Суть брака иная. А значит, не о любви мне следовало говорить с дочерью. Оставалось только надеяться, что, встретив Ахилла, она увидит в нем некое родство – вероятный залог миролюбивой совместной жизни и довольства друг другом. Радость истинной любви настанет, когда возьмешь на руки первенца – вот как я могла бы ей сказать – и даже раньше, когда почувствуешь, как он ворочается и извивается внутри, когда станешь песни петь своему растущему животу, поглаживать натянутую, теплую плоть и изумляться невообразимому чуду, которое с тобой произойдет. Но я прекрасно помнила, в каком ужасе была сама, размышляя о ребенке, ведь счастье здесь неотделимо от страха, а радостный образ будущего завешен тенью. Оглядывая гибкую, худую фигурку дочери, я волей-неволей начинала беспокоиться. За ребенка ведь можно и жизнь отдать, и каждая из нас во время родов стоит на берегах великой реки, отделяющей живых от мертвых. Несметная армия женщин совершает этот полный опасностей переход без щитов и доспехов, вооружившись лишь собственной силой и верой в победу.

Вряд ли стоит обсуждать с невестой такое по пути на свадьбу.

К счастью, Ифигения заговорила первой.

– Как хорошо, что мы еще раз увидим отца перед отправкой на войну.

– И я так думаю. Мы попрощались совсем нехорошо и теперь, надеюсь, помиримся перед разлукой.

– А почему?

Ей стало любопытно, меня же наш путь наедине отчего-то располагал к откровенности, и вертевшееся в голове само высказалось.

– Елена моя сестра. А мужчины такое говорят о ней…

Колесницу нещадно трясло на ухабах, а солнце всходило все выше, опаляя уже прикрывавший нас тонкий навес. Из-под колес летела пыль, и я представляла себе, в каком виде будут наши наряды к концу пути. Ифигения поерзала на подушках.

– Да, я кое-что слышала, – отозвалась она осторожно.

Еще бы. С тех пор как мы узнали обо всем, других разговоров и не было.

– Менелай в ярости, – продолжила я. – Оно и понятно. Но твой отец, если любит меня, должен был бы как-то защищать мою сестру. А он не стал, поэтому я и разозлилась на прощание. И напутствовала его не самыми добрыми словами.

– Отец сказал, что война закончится победой в считаные дни. И даже если бы теперь мы его не увидели, вы все равно смогли бы помириться очень скоро.

Моя добрая дочь во всех видела только хорошее. А вот я в скором примирении сомневалась. Очень уж остра была на язык, когда мы в последний раз говорили с Агамемноном, и отчасти сожалела об этом, хоть слова его и теперь считала несправедливыми.

– Подумал бы как следует, выбирая невесту, – сказал он насмешливо.

Дело было в наших покоях, снаряженный флот Агамемнона уже стоял в порту, и я предвкушала тишину, которая наступит наконец после его отплытия. Однако же от беспокойства за свою заблудшую сестру места себе не находила, голова моя огнем горела от вопросов, остававшихся без ответа. Как же мне хотелось с ней поговорить, оказаться тогда в Спарте и самой посмотреть на этого Париса, дабы не питать теперь свои фантазии одними только дикими догадками.

– Все мужи Греции добивались Елены, – сказала я. – Ты ведь этого не забыл, разумеется.

Он глянул на меня сердито.

– Раз так добивались, что ж теперь не рвутся возвращать ее домой?

Знакомое ворчание. Они с Менелаем повторяли это все время, собирая войска.

– Не так-то просто решиться воевать, – возразила я. – У них ведь тоже жены есть, и о детях подумать надо…

Он фыркнул.

– Троя, считай, уже наша. Они вернутся домой с богатствами, о каких и не мечтали, и эти самые жены с детьми будут в роскоши купаться. – Агамемнон подошел к окну, уставился в него сосредоточенно. – А они смеют уклоняться от собственного долга, когда я призываю их к оружию – я, их царь! Одиссей безумцем прикидывается. Ахилл женщиной переодевается. Да они бегом должны бежать на эту войну, если я велю!

– Но Одиссей с тобой и Ахилл тоже.

Меня пронзила печаль при мысли о Пенелопе. Наверняка они с Одиссеем вместе все это задумали: чтобы он притворился помешанным и засевал поле солью, изрекая всякую бессмыслицу. Проницательному Паламеду, которого послал Агамемнон, пришлось выхватить из рук Пенелопы новорожденного Телемаха и положить младенца под плуг. И когда Одиссей свернул в сторону, чтобы спасти сына, притворство было разоблачено. У меня, помню, чуть сердце не выскочило от этой истории, а руки сами собой обхватили раздувшийся живот. Подумать страшно – беззащитное и уязвимое дитя лежало на земле, совсем рядом с острыми железными зубьями, – я прямо почувствовала содрогание перепуганной Пенелопы. А под этим чувством таилось другое – зависть, как ни странно. Она хотела, чтобы муж остался дома – пусть даже под угрозой бесчестья, пусть даже в нарушение клятвы, которую сам же Одиссей и предложил когда-то принести. А я перед скорой разлукой с мужем никак не могла испытать того же самого. Наоборот, чуть с ума не сошла, пока Агамемнон войска собирал – от его бесконечных жалоб.

– Ахилл-то хоть не обязался защищать права Менелая, – рассуждал он дальше. – Но остальные слово дали тогда, в Спарте, так пусть держат клятву да радуются уже тому, что не им такая жена досталась.

Тут я рассвирепела.

– Достанься она кому другому, так, может, тоже свою клятву держала бы и не сбежала никуда.

Лицо Агамемнона потемнело.

– Если она вообще сбежала, – усомнилась я.

Ведь догадок слышала уже сотню. Бесстыдница Елена сама на Париса бросилась, а как он мог устоять перед такой красотой? Или ее Афродита одурманила, чарами ввела в соблазн, а в себя Елена пришла уже на корабле, на полпути к Трое. Или Парис сам схватил ее, одолел и отволок на корабль, а она благочестиво кричала всю дорогу, звала мужа, но того рядом не оказалось. Последнее предположение многие мужчины обсуждали охотней всего, представляя, может быть, как он безжалостно рвет на ней платье, а она умоляет о пощаде. Я зажмурилась на миг, отгоняя этот образ.

Но в основном о Елене говорили так, словно доказано первое. А будь иначе, кому какое дело? Все равно она уже порченый товар, потускневший трофей, который Менелай хотел вернуть – Менелай, считавший себя счастливейшим из греков, а нынче превратившийся в посмешище. Все теперь знали, что Елена не лучше блудницы какой-нибудь, всю Грецию предала и опозорила. Они упивались этой мыслью, заглатывая вино и хвастливо заявляя, что стены Трои рухнут под могучими ударами крепкой греческой бронзы. А я хранила молчание. И понимала, как ошиблась, наблюдая тогда, у нас в тронном зале, за всеми этими женихами, шумно требовавшими Елениной руки, и полагая, что они ее любят. Нет, они ее ненавидели. За красоту, заставлявшую их так вожделеть мою сестру. Не было для них ничего приятней, чем опорочившая себя красавица. Они, как стервятники, разбирали по косточкам ее доброе имя: какой бы еще лакомый кусочек отхватить?

Я содрогнулась, представив, что может случиться, если Троя и впрямь легко сдастся. И ухватила уже собравшегося уходить Агамемнона за край одежды.

– Что с ней будет?

Мужу пришлось обратить ко мне лицо, и я всмотрелась в его темные глаза в надежде отыскать там сострадание.

– Если Троя падет, что будет с моей сестрой?

Лицо его ничего не выражало.

– Это Менелаю решать.

– Менелай твой младший брат. Повлияй на него.

Агамемнон только головой качнул.

– Елена его жена. И мы намерены, во исполнение клятвы, помочь Менелаю ее возвратить. А дальше он поступит как сочтет нужным, имеет право.

– Значит, ты не вмешаешься?

Он вздохнул.

– Чего ради?

Да ради меня, разумеется. Ради собственной жены. Как он об этом не думал, я не могла понять. Впрочем, с тех пор как речь зашла о взятии Трои, он, видно, ни о чем не думал, кроме победы.

– Тебе нет дела до Елены, а ведь она моя любимая сестра. – Понизив голос, я заговорила жестко и яростно. – Да и до клятвы тебе дела нет. Ты рад случившемуся! Рад, уж я-то знаю. Только войны и хочешь, желая доказать, что ты среди греков главный.

Взгляд Агамемнона оставался непроницаемым.

– И величайший из них, – добавил он спокойно.

– Напрасно говорила так, – прошипела я. – Не станешь ты величайшим из греков. А если пальцем не пошевелишь, чтоб помешать своему брату убить мою сестру, то будешь худшим и трусливейшим из всех.

Вот так он и отправился на войну. И обсуждать это с дочерью опять не следовало, как и все остальное, уже приходившее на ум. А вдруг, размышляла я, пока царская колесница тряслась по кочкам в Авлиду, вдруг он все же обдумал мои слова? Нашу дочь решил выдать замуж – разумеется, дабы скрепить свой собственный союз, привязать покрепче Ахилла, преданность которого сомнительна. Но, может быть, лишь может быть, отчасти и для того, чтобы со мной помириться. Ифигению удостоить выдающегося мужа, пусть и раньше, чем мне того хотелось бы. И увидеть нас обеих снова.

Откинувшись на подушки, я уселась как можно удобнее. Невзирая на жару и пыль, взметавшуюся из-под колес и клубившуюся вокруг, Ифигения была свежа и прекрасна, как едва распустившийся цветок.

– Ты права, – сказала я. – Проводим наших мужчин на войну большим торжеством, ведь свадьба веселит и вселяет надежду, как ничто другое.

Дочь улыбнулась, приободренная моими словами.

Над Авлидой висела цельная, безоблачная синева. Всю дорогу я предвкушала, как мы, усталые, измученные жарой, прибудем на побережье, но ни малейшее дуновение нас не освежило. Ноги судорогой свело, едва я ступила на песок, а тугой барабан живота болел, будто безжалостно стянутый веревкой.

Никто нас не встречал, к моему удивлению. Перед нами, на равнинах, раскинулся лагерь – ряды шатров без конца и края. А позади храпели и ржали, шаркая копытами в пыли, мучимые жаждой кони. Сопровождавший нас вестник, тот самый, что привез распоряжение Агамемнона, пробежал мимо, не успела я и слова сказать, и исчез в лабиринте шатров.

Вся греческая армия тут, но вокруг – зловещее безмолвие. Тишина, ни окриком, ни беседой не нарушаемая, ни единым звуком, выдававшим бы присутствие тысяч воинов. Может, их жара одолела – страшная, убийственная жара вкупе с необычайным безветрием?

Мы с дочерью ждали. Наконец среди шатров показался некто, приблизился, и я разглядела невысокого широкоплечего мужчину. Которого почти сразу узнала.

– Одиссей! – приветствовала я его.

Изо всех сил стараясь голову держать высоко, а спину ровно, пусть и растрепанная и покрытая дорожной пылью. Ифигению тоже ткнула в бок тайком: не сутулься! Мы страшно утомились и хотели пить, но царские особы должны выглядеть достойно во что бы то ни стало.

Одиссей коротко поклонился. Мы давно не виделись, но я помнила его веселые глаза – бойкий, ликующий взгляд человека, который всегда на несколько шагов впереди соперника. Но теперь Одиссей помрачнел, был бледен и угрюм. Видно, тяжко ему в разлуке с новорожденным сыном и умницей-женой, подумалось мне. Может, и нескоро они встретятся снова.

– Клитемнестра! – ответил он. – Надеюсь, дорога была приятной. А тебя, госпожа, – обратился Одиссей к Ифигении, – все здесь ждали с большим нетерпением.

– А где мой муж?

Разумеется, перед самой войной не до веселья, это я могла понять, и все-таки накануне свадьбы собственной дочери хотелось хоть немного порадоваться, попраздновать и воспрянуть духом.

– Царь Агамемнон с советниками обсуждают стратегию, – сказал Одиссей невозмутимо. – Как поведем войну, одним словом. Идемте, я провожу вас и помогу разместиться, нужно ведь отдохнуть перед завтрашним днем. Обряд состоится на рассвете, – добавил он, – а вскоре после этого мы собираемся отплыть.

У меня возникло столько вопросов – в голове не умещались. Почему Одиссей, хитроумнейший из греков, не участвует в военном совете? И почему свадьба на заре? Устроили бы нынче вечером, раз им нужно пораньше отправиться, тогда бы и на торжество осталось время. И разве это не странно – свадьбу сыграть – и сразу на войну? Я глянула на Ифигению. В этой чуждой обстановке она казалась совсем уж юной. Может, мне, наоборот, благодарить Агамемнона надо, что принял такое решение, ведь зять отбудет в Трою, не притронувшись к моей дочери, и хотя бы до его возвращения она останется невинной.

– Надеюсь, завтра подует попутный ветер, – заметила я. – В такую погоду, как сегодня, далеко вам не уплыть.

– Ветра нет уже много дней, – откликнулся Одиссей.

И пошел вперед, а мы двинулись за ним сквозь ряды шатров. Тут-то я и увидела воинов, отдыхавших под навесами. Они провожали нас глазами. Сверлили пристальными взглядами.

– Но завтра утром боги над нами смилостивятся. Уверен, что после обряда желанные ветры подуют и помчат нас к Трое.

Так вот в чем дело? Этой свадьбой они надеются умилостивить богов, чтобы те дали дорогу? Нехорошо, если Агамемнон использует нашу дочь для сделок с бессмертными. Я понадеялась, что это не так.

– Ваш шатер, – указал Одиссей.

Стоял этот шатер в стороне от остальных, и я рассчитывала найти в нем хоть какую-то защиту от зноя. Но ветра не было по-прежнему, ни легчайшего дуновения, и внутри оказалось еще душней, чем снаружи. Я посмотрела на Ифигению. Щеки ее раскраснелись, веки отяжелели.

– Нельзя ли воды?

Накатила дурнота, и я поспешно присела на край убогой, хоть и широкой лежанки, устланной мягкой тканью, где нам, как видно, предстояло спать. Наши сундуки уже внесли и поставили в угол, под провисшую кровлю.

– Вот, набрали сегодня для вас из источника, – ответил Одиссей.

На низеньком столе стояли два кувшина – один, наполненный до краев водой, другой – душистым вином.

– Нынче вечером вы ни в чем не будете нуждаться, ваша забота – только отдыхать.

Безупречно учтивый, он все же был неестественен, натянут. Ему явно хотелось оставить нас, и как можно скорее, а отчего, я не могла понять. Похоже, Одиссей против воли взял на себя обязанность нас встречать, и от дружбы, пусть мимолетной, завязавшейся между нами тогда еще, в Спарте, не осталось и следа. На непочтительность нельзя было пожаловаться, и все-таки столь сдержанного приема я не ожидала.

– А муж мой? – спросила я. В голове стоял туман от жары, растерянности и необъяснимости всего происходящего. – Когда закончит свои дела с советниками, придет сюда?

Одиссей по-прежнему говорил без запинки, начисто стерев с лица всякое выражение.

– Они могут совещаться допоздна, так что не ждите его. И я должен вас покинуть – мне нужно быть с ним на совете. Но не бойтесь – ваш шатер охраняют стражники. Нынче ночью вам ничто не угрожает.

Большего я узнать не успела – он ушел. Мы с Ифигенией недоуменно переглянулись.

– Твой отец наверняка придет, как только сможет, – предположила я неуверенно.

Она пошла налить воды из кувшина в одну из чаш, которую передала мне. Я взяла с благодарностью: может, утолю жажду, и гудящая голова хоть немного прояснится.

А где же Ахилл? Должен ведь он нас поприветствовать, взглянуть на невесту. Его ждет битва, я понимаю, но разве нельзя на один только вечер отринуть мысль об этом, принести хоть самую скудную жертву во имя любезности?

Ифигения пошла к деревянному сундуку с нашими вещами, перетянутому кожаным ремнем. Дернула застежки, откинула крышку. И наружу вырвался обильный аромат мельченых лепестков, наполнив шатер пьянящим благоуханием. Дочь вынула тщательно свернутое платье шафранного цвета, встряхнула, расправляя складки. Текучая ткань тонкой работы, яркая, как желток, струилась в ее руках. Бережно, благоговейно Ифигения повесила платье на высокую спинку одного из двух стульев, осмотрела его с гордым блеском в глазах. Ах как же восхитительна она будет завтра! И когда выйдет к воинам, к своему отчужденному отцу, к жениху, ныне загадочно отсутствующему, они затаят дыхание и пожалеют, что так пренебрежительно обходились с нами накануне.

Солнце уже садилось, кусочек небес в проеме входа постепенно темнел, и из лагеря потянуло дымом костров, а затем и ароматом жареного мяса. Вечер не принес облегчения от беспощадного зноя, но вода, вино и надежда на скорый отдых меня слегка приободрили. Я поднялась и выглянула наружу.

Нас и в самом деле, как обещал Одиссей, окружали стражники. С полдюжины стояли навытяжку по краям шатра. Острия длинных ясеневых копий колко поблескивали в свете восходящей луны. На меня они не глядели.

От какой угрозы хочет защитить нас Агамемнон? Не может ведь быть, что он совсем не доверяет собственным воинам и опасается нападения на жену и дочь у себя же в лагере? Но как еще объяснить вооруженную охрану у нашего шатра?

– Скоро ли ужин? – спросила я, обращаясь ко всем сразу, раз уж на меня никто не смотрит.

Ближайший ко мне склонил голову.

– Вам принесут еду.

– А царь ваш будет ужинать с нами? – спросила я, резковато с досады.

Он не ответил. Я молча вскипела – от собственной глупости и в то же время беспомощности. Привыкла дома, что приказываю и мне подчиняются. А здесь все было чужое, ни одного знакомого лица не видно, или хотя бы приветливого, и я, растеряв уверенность, не знала, как себя вести.

Отпустив полу шатра, вновь скрывшую нас от чужих глаз, я уселась обратно. Ужин и правда подали – еще один безмолвный незнакомец принес поднос с хлебом, мясом и фруктами. От Агамемнона не было ни слуху ни духу. Я сдерживала раздражение, не желая еще больше огорчать дочь.

– Впервые мы ужинаем наедине, – заметила она и улыбнулась, заглушив мое недовольство и барабанную дробь тревоги, звучавшую чуть слышно где-то в отдаленных глубинах сознания. – Без Хрисофемиды и Электры, без слуг…

– Редкий случай, – согласилась я.

– Кто, интересно, будет ужинать со мной во Фтии?

– Прежде надо еще войну закончить, – возразила я нерешительно.

Не нравилось мне, что она будет так далеко, но Ахилл по возвращении, конечно, заберет жену к себе.

– Что ты о нем знаешь? – спросила Ифигения, понизив голос.

– Что он великий воин, только и всего. И большое подспорье твоему отцу в этой войне.

Что ей еще сказать?

– Ты, верно, боишься…

Ифигения покачала головой.

– Не боюсь. – Она глядела мне в глаза, и на открытом, нежном лице ее трепетали отсветы пламени. – Меня ведь ждет приключение – новые люди и новые края.

Я вспомнила, как невестой еще покидала Спарту, переселялась в Микены, к мужу. Менялось все, и перемены эти страшили, но и будоражили тоже: вот кости и подброшены, а что же выпадет?

– Мать его – морская нимфа, – продолжала Ифигения. – Интересно, увижусь ли я с ней однажды и как это будет? – Дочь говорила все быстрее, и голос ее уже вибрировал от возбуждения. – Говорят, как-то раз, еще в раннем детстве, мать натерла Ахилла амброзией и положила в костер, чтобы выгорело в нем все смертное и только бессмертное осталось. Но тут вошел отец его Пелей и помешал ей, побоявшись, что дитя и вовсе заживо сгорит.

– Или в Стикс его окунала, держа за пяточку, чтобы сделать неуязвимым, – сухо подсказала я. – Об этом человеке легенд в избытке.

– Насколько же они правдивы, интересно? – проговорила Ифигения почти мечтательно.

Я едва сдержала вздох. Чудесным рисовали Ахилла рассказчики, настоящий бы вот только не разочаровал.

– Узнаешь однажды. А твой отец, похоже, и правда не придет сегодня, так что давай-ка спать. Завтра ведь такой день!

Какие-то звуки снаружи пробудили меня от глубокого сна. На смятой постели рядом было пусто. Я села, высматривая Ифигению в серых сумерках. Разглядела смутно, как она натягивает платье через голову.

– Слышишь? – тихонько спросила дочь.

Шаги снаружи, множество, и тихие мужские голоса. Я стряхнула остатки сна. Казалось, еще глухая ночь, но Ифигения подвязала занавесь над входом, и я увидела, что тьма понемногу сползает с неба. Шаги и голоса удалялись – мужчины, должно быть, пошли готовить обряд.

Я поднялась с трудом – неловкая, неповоротливая из-за тяжкого чрева. Позвала дочь:

– Иди-ка сюда, помогу.

Мы облекли Ифигению в желтую ткань – собранная у плеча, она складками ниспадала к ногам. Затем я расправила кудри дочери, так чтобы обрамляли шею, и сказала ласково:

– Красавица!

Тусклый свет, сочившийся через входной проем, померк на мгновение. На пороге возникла смутная фигура. Раздался мужской голос:

– Пора!

– А где Агамемнон? – спросила я требовательно.

Должен же он явиться наконец!

– Царь ожидает дочь у алтаря.

Напрасно, выходит, надеялась, что он придет пораньше и мы увидимся перед свадьбой. Я торопливо оделась, молча сетуя, что у нас так мало времени. К чему вся эта спешка, и разве годится она для приличной свадьбы? Но я держала язык за зубами. Ифигения и без того вся трепещет, ей ведь такое предстоит – ну как не выдержит?

– Я буду рядом, идем, – шепнула я, взяла ее за руку и вывела наружу.

Туман и сырость раннего утра подарили наконец желанную передышку от вчерашнего палящего зноя. Увидев сквозь дымку измороси, сколь неистовым волнением полыхают ее глаза, я прижала дочь к себе и поцеловала в лоб. Мы не сказали друг другу ни слова.

Окружавшие наш шатер стражники теперь обступили нас со всех сторон. И мы двинулись в путь по незнакомой местности, минуя шатры на окраине стана. В полной тишине я напряженно вглядывалась в даль: что там впереди?

За границей лагеря трава под нашими ногами сменилась песком. Оставшиеся позади шатры смутным полчищем темнели в сумраке. Впереди же из-за зеркальной глади моря уже показывалось солнце, едва-едва, и на песчаном берегу я увидела временный алтарь, воздвигнутый на помосте. А рядом с ним – фигуры, пока неясные, но Агамемнон наверняка был среди них.

Рука Ифигении стиснула мою. Мы поглядели друг на друга – она улыбалась, хоть и едва сдерживая угрожающие слезы, – и хором выдохнули странноватый, но веселый смешок.

И только я собралась заговорить, как чья-то рука, обхватив меня за шею, сдавила горло. Я отчаянно забилась в железных тисках, силясь повернуть голову, понять, кто меня держит. Тем временем два воина взяли Ифигению за локти, и ладошка ее выскользнула из моей – дочь уводили к алтарю. Ужас обуял меня: что все это значит? Стягивая руку, сжавшую меня крепко-накрепко, я выцарапывалась на волю, но тщетно.

Поднявшееся выше солнце разлило янтарь по небу и осветило собравшихся у алтаря. Мой муж был среди них. Он стоял неподвижно. Младенец зашевелился в утробе, будто ощутив мои страдания, – он лягался и ворочался, и я билась тоже, силясь сбросить камнем придавившую меня незыблемую тяжесть.

А Ифигению уводили все дальше – уже не дотянешься. Агамемнон смотрел на нее. Туман рассеивался в золотистых лучах солнца. Лицо мужа было бесстрастно.

Мотая головой, я озиралась по сторонам. Воины со всех сторон, стоят и наблюдают. Угрюмая армия мужчин, собравшихся у моря на заре, немая, неподвижная, как и сам воздух.

Одиссей стоял рядом с моим мужем, а по другую руку – Менелай. И кто-то еще, незнакомый. Я хрипела, я задыхалась. Высматривала Ахилла, хоть не узнала бы его все равно. Вопреки очевидному, я искала подтверждений, что мы все-таки на свадьбе и сейчас происходящее разъяснится как-нибудь.

Агамемнон вынул нож. Лезвие блеснуло в лучах светила, встававшего позади.

Тут только дочь моя начала осознавать, что задумал отец – я по лицу увидела, – и в глазах ее взметнулся страх. Вопль, вырвавшийся из моей груди, огласил застывшее пространство.

Он уже схватил ее, развернул лицом к войску над алтарем, крепко прижимая к себе. И почуял, наверное, запах ее волос, грудью ощутил их мягкость. Тут она взглянула на меня, моя дочь, намертво стиснутая отцовской рукой. А я в этот цепенящий миг, когда замерло все, по-прежнему думала: нет-нет, неправда, не может такого быть!

Рука его была молниеносна. Неуловимым взмахом взрезала воздух, а потом и шею, ее прелестную, нежную шею. И дочь моя рухнула на деревянный алтарь с желобками, а прежде кровь залила красивое желтое платье, и у меня даже мелькнула мысль, что оно теперь совсем испорчено – не отстираешь, сколько ни скреби камнями у реки. У той реки, дома, в Микенах, куда Ифигении никогда уж не вернуться.

Не знаю, какой я издала звук, только державший меня за шею вдруг ослабил хватку. Ноги подкашивались, и я кое-как поползла по песку к изломанному телу дочери. С одной только мыслью – скорей обнять мою девочку, увидеть проблеск жизни в ее глазах, вот только темная кровь уже капала на песок, стекая к основанию алтаря. Ухватившись за него и все пальцы изранив о нетесаные доски, я поднялась на ноги.

Вихрь налетел, швырнул мне волосы в лицо, залепив полные слез глаза. Я услышала, как ветер взволновал воду и у берега плеснула вдруг волна. Как зароптали вокруг, осознавая, что случилось. И вознося хвалу.

Тело Ифигении скатилось с алтаря, с глухим стуком упало на помост. Я отбросила волосы с лица. Кровь, всюду кровь – размазалась по бледной коже, сгустилась в волосах, которые я только утром сегодня расчесывала пальцами.

А он уже удалялся. И возникший ниоткуда ветерок развевал плащ у него за спиной. Так и ушел, не сказав ни слова.

Войско вышло в море немедленно. Все было готово, они, как видно, собрались еще до нашего прибытия в Авлиду. Мы тряслись под палящим солнцем по пыльной дороге, а они нагружали корабли, предвидя скорую награду от богини – благословенные ветра, которые умчат их подальше от запятнанного кровью берега.

Много позже я услышу, как сказители, повествуя о Троянской войне, воспевают и смерть моей дочери. Часто сообщали, что будто бы в тот самый миг, когда Агамемнон занес нож, Артемида сжалилась над Ифигенией и подменила ее ланью. Если верить такому изложению, дочь моя стала жрицей и любимицей богини и живет до сих пор на каком-то острове. То есть, и это самое главное, Агамемнон не сделал ничего плохого, всего лишь животное убил. Славная история, поэтичная и такая невинная.

Но я-то видела, как дочь моя билась от предсмертных судорог в руках отца, перерезавшего ей горло. Я обнимала ее, еще теплую и истекающую кровью, но мертвую уже, там, на берегу, пока солнце взбиралось по небу все выше, а вокруг взвивался хлесткий ветер. Помню, как трепетал над ее лодыжками подол шафранового платья, испачканного кровью, и как я долго-долго всматривалась в лицо дочери, не в силах поверить, что эти глаза не откроются больше и она не взглянет на меня, не скажет “мама”, не поцелует.

Сколько я просидела так, не выпуская из рук свое дитя, не знаю. А сколько времени провела когда-то, не двигаясь с места, отягощенная легчайшим грузом ее младенческого тельца? В те ночи, когда веки ее, затрепетав, смыкались наконец, но я не смела опустить дочь на ложе – проснется еще! – а потому оставалась в кресле до утра, слушая ее дыхание и наблюдая в небе перемещение луны. И вот теперь, сидя на окровавленном песке, удивлялась, что моя собственная грудь опадает и вздымается, и сердце бьется, и жизнь продолжается даже после такого.

В оцепенении смотрела я, как они приближаются. Женщины. До сих пор в Авлиде мы видели только мужчин, но теперь по берегу ко мне шли женщины. Может, жительницы соседней деревни, обслуживавшие воинов, пока тут лагерь стоял. Я не знала, да и не спрашивала. Следом за смертью отчего-то всегда приходят женщины. Мне и самой случалось среди них бывать, ухаживать за некой матерью, сраженной горем, мягко разнимать руки, обнявшие труп. Не так уж редко гибли дети – от оспы, чумы и прочих бед. Ласковые пальцы коснулись меня, утешая, зазвучали тихие слова, какие я и сама сказала бы, наверное, другой матери и в другой жизни. Женщины пытались поднять меня на ноги, все повторяя “дитя, дитя”, а я противилась сначала, но поняла наконец, что речь не об Ифигении. Ради младенца в моей утробе нужно было укрыться в тени и выпить воды. Голова Ифигении покоилась у меня на коленях, а теперь я уложила ее на грубые доски – осторожно, будто в колыбель, будто опасаясь, что она проснется. И покорно поднялась с их помощью. Поистине невероятным казалось, что волны как плескались у берега, так и плещутся и ноги мои способны сделать шаг, а за ним и второй. Две женщины поддерживали меня, остальные опустились на колени вокруг тела дочери. Подняли ее без труда, такую маленькую и хрупкую, взяли бережно, как стеклянную, и я, пусть и сокрушенная горем до глубины души, утешилась хоть этим.

Лагерь оставили в разоре. Земля выжжена кострами, тут же брошены шесты от шатров, и прочее, сочтенное ненужным, раскидано по щетинистой траве. Спеша, должно быть, поскорей уйти, воины с безжалостной расторопностью ободрали тут все.

Но шатер, где ночевали мы с Ифигенией, остался нетронутым. К нему, как видно, не хотели приближаться. Туда и повели меня теперь женщины. Усадили на стул, обрызгали водой мое измазанное кровью лицо и дали напиться. Лежанку, где еще недавно дочь, тихо и размеренно дыша, спала рядом со мной, переставили, освободили от покрывал и положили на нее тело. Но когда принесли тряпицы и воду, я от помощи отказалась. Это сделаю сама.

Я обмывала ее в одиночестве. Мягкой тканью, теплой водой. Сняла испорченное платье – свадебное платье. Прикоснулась губами к чистой коже. Малышкой она визжала от смеха, стоило мне уткнуться носом в пухлые складки ее ручонок, в ямочки коленок. Теперь она была длиннонога, как юная кобылица, длиннорука. А еще холодна и недвижна – целуешь все равно что безответную землю.

Мне принесли душистые масла – умастить ее тело. Помогли завернуть ее в чистое белое полотно. Подали венок – корону из перевитых цветов – возложить ей на голову. И монетку на уста. Вот и все, что мне осталось сделать для дочери. Помочь ей упокоиться с миром, пусть и чувствуя, что сама я распадаюсь на куски, никому ведь не под силу, вместив столько горя, уцелеть.

Когда я, отступив, оглядела ее, суровую и прекрасную, обернутую мягкой тканью, обрамленную лепестками и кудрями, чуть колыхавшимися от издевательского, беспрерывного ветерка, то не смогла постичь, как это солнце светит до сих пор, то самое солнце, взошедшее в час ее смерти.

Закопаться бы в сырую землю – пусть удушит меня. Пусть тьма сомкнется надо мной навечно. Но мы еще не проводили Ифигению, дело еще не сделано. В Микенах есть огромные гробницы, вырубленные в скале, – последнее пристанище царя и его родных. Но дочь моя не ляжет рядом с ними. Не истлеют ее кости вместе с костями убийц, чей род так неумолимо свелся к Агамемнону. Павших в бою под Троей греки будут с почестями сжигать на костре. А моя дочь, первая жертва этой войны, сгорит прежде всех.

Позже я заставлю себя вспомнить все подробности того дня. Буду перебирать их с мрачной решимостью, дабы ничего не забыть. Но имена пришедших мне на помощь женщин Авлиды неизвестны, даже если и назывались. Дочь моя погребена под песни незнакомок, их слезы окропляли песок, их молитвы вверяли прах ее змеистым струям ветра и разносили над океаном.

Помню, как под темнеющим небом мы орошали землю вином, водой, молоком и медом. Я взяла прядь волос, своих волос, и вложила ей в руки, скрещенные на груди. Помню великолепный закат – огненный шар, тонувший в море, подпаливая облака пурпуром и золотом. Помню, как затрещало пламя погребального костра и я, сжав кулаки, впивалась ногтями в ладони до крови, лишь бы не броситься в огонь вытаскивать ее тело. Не знаю, как позволила я пламени истребить лицо, что когда-то осыпала поцелуями, волосы, что когда-то расчесывала, – все это, почернев, превратилось в уголья, а потом и они рассыпались в прах.

Мои дети вышли из меня – плоть от моей плоти. Ко мне первой протягивали руки, меня звали в ночи, а я подхватывала их и, заключив в объятия, вдыхала чудный аромат безволосых темечек. Дети росли, но для меня все равно оставались отражением младенцев, которыми когда-то были. Телу не объяснишь понятного разуму, оно изнывало в разлуке.

Ее замужество страшило меня, ее собственное материнство. Расставание по этой причине и то казалась мучительным. Наблюдая, как костер выбрасывает искры в ночное небо, я думала, где же она теперь. Одна спускается извилистой тропой в царство мертвых, сквозь сырость и хлад? Я всегда шла впереди, протаптывала дорогу, убеждаясь прежде, что отпускать ее одну безопасно. Так как могла отпустить теперь, неизвестно куда, и не сопроводить?

Но если последую за ней, как же отомщу? В часы ночного бдения эта холодная мысль отчетливо выступила из хаоса тоски и боли. Боли, когтями раздиравшей нутро, отрывавшей от меня куски, нечего не оставляя. Кроме одного. Твердой веры где-то в самом моем средоточии, веры с привкусом железа и крови в самой моей сердцевине: он испытает то же самое, и даже хуже.

Не младенец, до сих пор остававшийся во чреве, дал мне силы подняться наконец с песка, после того как пламя давно уж поглотило мою дочь, оставив лишь горький пепел. В лучах восходящего солнца я молила вернуть мне мужа с войны живым и невредимым. Не дать какому-то троянскому воину присвоить принадлежащее мне, не позволить честолюбцу в погоне за славой вонзить меч Агамемнону в сердце. Пусть вернется, – зловеще шептала я пустынным небесам. – Пусть вернется, чтобы я увидела, как угасает жизнь в его глазах. Пусть вернется, чтобы пасть от руки своего злейшего врага. Пусть вернется, чтобы я созерцала его муки. И пусть мне удастся их продлить.

Часть вторая

10. Электра

Из Авлиды Клитемнестра вернулась без Ифигении – на лице ее залегли борозды, глаза опухли, спутанные волосы висели плетьми. Хрисофемида повела меня встречать повозку, но увидев вместо матери женщину, едва ли на нее похожую, я отвела глаза и уткнулась в сестрин подол. Даже голос ее изменился – стал низким, охрип, погрубел, она плевалась словами, будто брызгая на нас ядом.

Однажды Хрисофемида взяла меня в порт, там рыбаки таскали огромные бочки с улитками, и гребни ракушек постукивали друг о друга. Я спросила, зачем они нужны, а сестра рассказала, что их раздавят и выжмут из мясистых телец пурпурную краску.

– Вот откуда у нас красивые одежды, – добавила она с издевкой, щелкнув пальцем по яркой кайме моего платья.

Украшение, которым я прежде так гордилась, внезапно вызвало отвращение. Густой красновато-лиловый оттенок – символ роскоши и богатства – вдруг показался кровавым, а от мысли о лопающейся под прессом, разбрызгивая вязкую, темную слизь, плоти скользких существ никак не удавалось отделаться. Раньше я считала себя красивой и изящной, теперь – грязной и испорченной. Вот о чем напомнили мне слова матери. Извергшись из нутра ее как злая отрава, как горькая желчь, они облили нас с ног до головы.

Ифигения умерла. Я силилась постичь, что же это значит. Она не вернулась и не вернется никогда. Я не услышу уже легкий перестук ее шагов, она не сядет играть со мной в куклы. И мне не позволят больше, взобравшись на табурет, водрузить ей на голову венок, а я так любила плести их, прежде нарвав цветов в саду.

И мама сказала, что во всем виноват отец. Это и подавно в голове не укладывалось.

Я глянула на Хрисофемиду. Понимает она что-нибудь? Побледневшая сестра слушала мать, округлив глаза. Я крепче сжала ее руку: ну посмотри же на меня! Страшно стало: все сами не свои.

– Нас обманули, – сказала мать. – Свадьбы не было. Он перерезал ей горло ради попутного ветра.

И сморщилась – вот-вот заплачет. Я протянула к ней руки, ничего не понимая и страшась видеть ее такой – раздавленной, чужой совсем. Но она лишь пристально посмотрела на меня долгим взглядом, как будто не узнавая. И ушла, а мы остались.

Обняла меня Хрисофемида. И утешила, и все, как могла, объяснила, хоть старше была совсем ненамного.

– Ему Артемида велела, – сказала охрипшая от слез сестра уже потом. – Отец должен был пожертвовать чем-то дорогим, чтобы доказать свою отвагу.

Я задумчиво кивнула. Если боги приказали, то выбора нет. Даже я это знала. Даже я могла понять.

– И никто не мог его заменить, – продолжала сестра. – Он ведь предводитель войска, так что должен был все сделать сам.

– Он не виноват, – прошептала я.

Выдохнула это – и полегчало: тяжкий груз, который мать на нас взвалила, разом упал с плеч, потому что наступило прозрение, открылась истина. Артемида повелела – Ифигения и умерла.

Но мать-то не умерла, и я понять не могла, почему она теперь все равно что мертвая. Сидит одна взаперти, а если и выходит, плавает среди нас привидением. Жутко становилось от ее бессмысленного лица, пустых глаз. У меня болела голова, ныли ноги, а никто и не замечал. Где же мама? Почему не придет омыть мне лоб, не сядет у постели?

Я стояла во дворе, спиной ко дворцу, и глядела на горные перекаты – там, за долиной, в которой помещалось здание под куполом. Усыпальница, где однажды найдет последний приют вся моя родня. Но Ифигению не привезли обратно, она теперь недосягаема, и даже попрощаться нельзя – вот какая мысль не давала покоя. Я возвела глаза к легким облачкам, венчавшим вершины гор, обратила ладони к небу и прошептала:

– Артемида!

Вспомнила жриц за молитвой, будто покидавших свои тела – такими отрешенными становились их взгляды, такими обмякшими лица. Как понять, слышит ли она? Я смотрела в облака, пока не поплыло перед глазами. Как к ней обратиться, как попросить желаемое? Об Артемиде я только и знала, что она охотница, носится по лесам, свирепая и буйная. Зачем она забрала мою сестру и какое ей дело до нашей семьи – неизвестно. Я думала только об одном: пусть бы на этом все и кончилось. И в отчаянной надежде, что она слышит меня – дитя, пробующее с ней договориться, сказала вслух:

– Дай отцу вернуться домой. Прошу, не забирай и его.

Не знаю, разжалобила я богиню или нет, но отец теперь был далеко, за морем, а где – и представить невозможно. Ифигения – в царстве мертвых, куда мне тоже дороги нет. А мать – за закрытой дверью и, как ни странно, еще дальше от меня, чем отец и старшая сестра. Я не могла понять, отчего Клитемнестра не выйдет, отчего не улыбнется нам как прежде, не расскажет что-нибудь. Стучалась даже в крепкую дубовую дверь и звала ее, но мать не отвечала и не давала знать, слышит ли меня.

Вернись отец – уж конечно заставил бы ее выйти. Во дворце ведь все его слушаются. Уж отец бы приказал ей, будь он здесь. Каждый вечер я доставала из тайника под кроватью завернутый в тряпицу нож, который он мне оставил. Бережно взяв в руки, обводила пальцем фигурку льва. И надеялась, что отец вот так же рычит в лицо врагам. Не испугают его ни боевой клич, ни копья троянцев – Агамемнон всех повергнет на своем пути и, разумеется, вернется домой победителем. Я всякий день глядела в морскую даль, высматривая в пустынных водах длинные борта его кораблей. Но день этот сменялся другим, точно таким же, а отец все не возвращался.

11. Клитемнестра

Никогда еще предстоящие роды так меня не пугали. Но не боли страшилась я. Не опасалась за жизнь – свою или даже младенца. А до смерти боялась, что в новорожденном увижу Ифигению. Может, я тогда и утешилась бы, но теперь испытывала один только мучительный страх: вдруг во мне таится лишь новое, еще неизведанное горе, и буря материнства швырнет меня о скалы позубастей? Предвидя такое будущее, я трусливо и безвольно сжималась от ужаса.

Когда пришло время, я силилась побороть нараставшую внутри волну. Ходила взад-вперед до последнего, упиралась кулаками в стену, проглатывая стон. Скулила, обливалась потом. Предотвратить это было невозможно, как и вернуться на тот берег, мерещившийся мне, едва глаза закрою, и вызволить оттуда дочь.

На это раз родился сын. Малыш, чье появление на свет, казалось, разрушит холодную раковину нынешнего моего существования, оставив меня, беззащитную, будто лишенную кожи, корчиться под жестоким солнцем. Но на самом-то деле случилось, пожалуй, еще худшее: приготовившись заново страдать от боли и любви, я взяла младенца на руки и не почувствовала совсем ничего.

С ним вернулось хотя бы подобие обычной жизни. Лежать целыми днями, отупев от боли, я уже не могла. Мне было жаль его: едва родился, вся жизнь впереди, но какая жизнь! Прежде я и не воображала, куда ввожу детей – в мир, способный однажды на рассвете выпить их кровь, не дав им еще и пожить. Как не переполниться сочувствием к невинному младенцу, произошедшему от нас с Агамемноном: отец – чудовище, какого свет не видывал, а мать не в силах наскрести для него и крох той любви, что расточала дочерям. Я, конечно, заботилась об Оресте, но без души. Баюкала его, кормила, целовала в крошечные щечки, но о будущем сына не мечтала. И при первой возможности отдавала его нянькам. К дымившимся в городе алтарям не обращалась, умоляя подарить ему жизнь. Все равно этих молитв не услышат. Всякая мать в Микенах договаривалась с богами, горячо упрашивая не только своих детей избавить от чумы и лихорадки, но и мужей возвратить домой из Трои. О последнем вместе с ними просила и я. А больше мне теперь от богов ничего было не нужно. Лучше бы Ифигения умерла от болезни какой-нибудь еще раньше, чем заговорила, чем сама размечталась о собственном будущем.

Словом, я ухаживала за младенцем по нужде и покидала свои покои ради других, забытых на время, материнских обязанностей, хотя Электра с Хрисофемидой видели, наверное, что скрывается за моими вялыми попытками их исполнить: сердце, окутанное саваном бесчувствия. К чему учить дочерей ткать, петь да танцевать? Как знать, не ращу ли я и других детей на убой? Если течение обратится вспять у троянских берегов, если войско Агамемнона отбросят, не возьмет ли толпа опять дань со дворца невинной кровью, дабы заплатить алчным богам? Мысль о новой подобной муке жгла раскаленным клеймом. Лучше сразу оградиться, спрятаться за тем единственным щитом, который мне под силу выковать. Я больше не смотрела на детей, а только мимо, поверх их голов, и не слушала, что они говорят. К чему нежные воспоминания? Только сердце будут рвать на куски потом, когда лишусь и другого ребенка.

Кроме того, Агамемнон, как водоворот, утянул за собой все. Не только царь покинул Микены, но и каждый мужчина, способный сражаться. Мой муж забрал их с собой, вознамерившись создать мощнейшее воинство, лучше которого у ахейцев еще не было. В Микенах одни деды остались, не годившиеся уже для войны, да мальчишки, слишком юные и неопытные. Однажды я услышала мимоходом причитания обеспокоенных старейшин. Как, скажите на милость, править царством, как споры разрешать, как припасы заготовить на предстоящую зиму, если и тогда мужчины из Трои не вернутся? Как уберечься от грабителей, прознай они, что царь в своем стремлении славу завоевать на чужом берегу оставил нас без всякой охраны? Я помедлила, остановившись за колоннами, внимая тревожному вою мужских голосов. Где-то рядом, в проходе, рассыпался эхом смех дочерей. Я прислушалась, пытаясь уловить и голосок Ифигении – не успела себя остановить, не успела защититься. Вздрогнула, попятилась, а потом, круто развернувшись и не раздумывая, широким шагом вошла в просторный, величественный тронный зал.

Мужчины уставились на меня – сразу и с мольбой, и с подозрением. Легкие шаги детских ног порхнули мимо – девочки прошли, оставив за собой благословенную тишину.

Если уж Агамемнон управлял Микенами, при своем-то ранимом самолюбии и лютом тщеславии, то и я, разумеется, как-нибудь смогу.

Голос мой зазвенел и, эхом отразившись от сводов, прозвучал даже жестче и повелительней, чем я рассчитывала.

– Микенам трудно приходится без мужчин.

Осторожно выверяя каждое движение, я заняла свое место рядом с пустовавшим троном Агамемнона. Расправила подол и, переводя взгляд от одного выжидающего и неуверенного лица к другому, продолжила:

– Городу нужен правитель.

Подождала: пусть в головах уложится.

– Посему предлагаю самые неотложные дела доводить до меня, а я дам распоряжения.

Они вполне могли воспротивиться, встать на дыбы. Но лица их выдавали лишь облегчение. Никто не хотел, представ однажды перед взбешенным Агамемноном, держать ответ, почему в отсутствие царя богатства его разграблены, а влияние утрачено. Они радовались, что нашелся желающий взять всю вину на себя. И я радовалась, с горячей благодарностью готовясь приступить к задачам, имеющим ответ, занять свой разум чем-то осмысленным, решаемым, лишь бы только не брел он без конца во тьме, по извилистым подземным ходам к месту недостижимому в поисках недоступного.

Мгла, окутавшая меня тогда, в Авлиде, начала понемногу рассеиваться. Но решимость, возникшая на том берегу, у погребального костра моей дочери, не ослабла. Горела в груди неугасимым пламенем. Я сберегла царство Агамемнона, но не для того, чтобы потом передать ему обратно, а для того, чтобы оставить себе.

12. Кассандра

Сначала Парис держал Елену взаперти. Может, испытал наконец хоть какой-нибудь стыд, неловкость, увидев, как лицо нашего отца, и без того покрытое морщинами, еще сильней измялось от тревоги после сотворенного этим своевольным сыном Трои. А может, мой брат опасался, что Елену похитит кто-нибудь еще, воспользовавшись случаем, которого и сам он в Спарте не упустил. Но скоро он вывел ее в свет, не смог побороть искушения. Зачем брать в жены прекраснейшую из женщин, если никому ее и показать нельзя?

Она к тому же умела очаровать. Я наблюдала, как Елена ведет себя во дворце, как непринужденно с каждым вступает в беседу. Замечала, с каким почтением она относится к Приаму и Гекубе, и видела, что отец мой с ней уже не слишком строг, а вот взгляд матери по-прежнему омрачен подозрением. Елена и Гектора вовлекала в разговор, а тот улыбался, и, кажется, искренно. Хотя не раз размышлял, наверное, не погрузить ли ее на корабль вместе с горою золота и не спровадить ли назад, к мужу, с самыми усердными извинениями. Наверняка такое приходило брату в голову. Но Приам, наш царь, ее принял. Шли дни, а горизонт был пуст: никаких признаков надвигающегося возмездия.

Я избегала ее. Стыдилась, что тогда, в день их прибытия, сорвала с Елены покрывало, тем самым, несомненно, подтвердив в первый же миг нашего знакомства все слухи о сумасшедшей сестре Париса, какие могли уже до нее дойти. Кожей ощутив тепло ее взгляда и заподозрив, что она собирается со мной заговорить, я спасалась бегством. Только когда она явилась в храм Аполлона, мы впервые за все время побеседовали.

Ни с кем нельзя было спутать Елену, направлявшуюся по дорожке ко входу. Я наблюдала за ней, спрятавшись в тени, позади колонны. Подол ее платья колыхался от ветерка, струился, обтекая ноги. До чего легка она – будто облачко по городу плывет, вылепленное в совершенную женщину, но бестелесное, как воздух. Того и гляди унесется, подхваченная дуновением, и не поймаешь, и не догонишь. Я не могла отвести от нее глаз. Идет, благопристойно потупив взор, в руках охапка цветов – видно, подношение богу. Разумно с ее стороны искать милости нашего бессмертного покровителя, связать себя с Троей и защитниками города. Не уберегут их с Парисом одни лишь прихоти Афродиты.

По-прежнему не поднимая глаз, она дошла до ступеней. А тут улыбнулась удивленно, будто не ждала меня увидеть, хотя наверняка догадывалась, что я следила за ней от начала дорожки и до самого конца.

– Кассандра! – приветствовала она меня. С такой неподдельной теплотой.

Я хотела заглянуть ей в глаза, но взгляд мой сам собой увильнул. Отвлекся на ящерку, бежавшую по нагретым солнцем камням, сквозь чересполосицу тени и света, сочившегося меж колонн. Замерев вдруг и сохраняя полную неподвижность, она как будто тоже ожидала моего ответа. А я не знала, как с Еленой и заговорить.

– Прости, если отвлекла тебя от обязанностей, – сказала она.

Я покачала головой и ответила, все не поворачивая к ней лица:

– Входи.

Мимо проплыла ее улыбка, волосы, всколыхнувшиеся от ветерка, сладкий аромат принесенных ею цветов. Оказавшись внутри, я часто заморгала, смигивая огненные клейма солнца, отпечатавшегося в глазах, привыкавших теперь к сумраку.

– Красиво, – сказала она, то ли имея в виду весь храм, то ли статую Аполлона, к которой возвела глаза.

Я представила на миг, как взгляд бога обращается к нам, как изгибается, отрываясь от подножия, стопа из слоновой кости, как вздувается над его плечом резное одеяние. Интересно, она и тогда осталась бы стоять на месте все с той же непоколебимой уверенностью?

– А в Спарте есть такие храмы? – спросила я неожиданно для самой себя, и даже испугалась.

Елена задумалась.

– Есть нечто похожее. Но Троя совсем другая. – Она вздохнула. – В последний раз я покидала Спарту в детстве. Здесь иной мир.

Я хотела спросить, где же она тогда была, но колебалась. В словах ее послышалась печаль, о причинах которой, наверное, нельзя было, да и не стоило, допытываться.

– Много тебе Парис о Трое рассказывал? – спросила я наконец и тут же вздрогнула, представив их на борту его корабля, увозящего Елену из дома.

Хочется ей к этому возвращаться или тяжко и вспоминать? Я и не догадывалась. Совсем иной мне представлялась Елена – самодовольной и безмятежной перед лицом беды, которую навлекли на нас эти двое. Она же, напротив, была тиха и задумчива, не то что Парис. И возненавидеть ее теперь, стоя лицом к лицу, оказалось не так уж просто.

– Опишешь ли другому для него непредставимое? – усмехнулась она. – Да Парис и сам Трою едва знает. Почти такой же тут чужак, как я.

Однако держался он совсем иначе. Во дворце вел себя как дома, был непринужден, словно вырос тут и всю жизнь сидел, развалясь, в креслах с нарядной резьбой, потягивал вино из чаш с драгоценными каменьями, облачался в тончайшие ткани, неизменно улыбчивый и красноречивый.

– В Спарте меня каждый знал, – продолжила Елена. – Меня и сестру, Клитемнестру.

Сквозняк холодной змейкой обвил скругленные колонны, пощипал меня за руки.

– И я знала каждого. А здесь все знают мое имя, но я не знаю их имен и ничего о них не знаю. – Она глянула на меня через плечо, и наши глаза наконец встретились по-настоящему. – Но о тебе немного знаю – о твоих видениях.

– Если ты слышала об этом, то знаешь и что мне никто не верит. Думают, я с ума сошла.

Она пожала плечами.

– Как я и сказала, трудно описать другому для него непредставимое. Если самому тебе бог не являлся, проще не верить. Когда моя мать рассказывала, что ее Зевс навестил, люди тоже поначалу думали: лжет.

– А почему передумали потом?

– Я родилась.

Ее нечеловеческая красота стала доказательством – увидев Елену, все сразу поверили в неземного родителя. Я опустила глаза. А где мне взять доказательства? Даже если предостережения мои сбывались, люди, кажется, о них и не помнили. Слова мои не весили ничего, сказала – как на ветер бросила.

– Когда Парис повстречал Афродиту, та пообещала, что я стану его женой. И вот я здесь.

Елена улыбнулась, а я вспомнила, как злилась на брата, слушая вместе со всеми эту историю, хоть и не всю. О назначенной в награду Елене он умолчал.

– Но если Аполлон передал тебе дар, людям непонятный, им проще, наверное, считать это безумием.

– Дар, – повторила я.

Золоченый лик статуи оставался бесстрастным. Я прикусила щеку, чтобы еще чего-нибудь не сказать. Любовь, красота – вот это, наверное, дар, хоть красота Елены убийственна – подстрекательство к войне и смуте. Но скажи ей об этом – отмахнется, как и остальные, несмотря на всю сердечность своих слов. Посему, сложив руки на груди, я хранила молчание. Она вроде бы все понимала, но начни ей только объяснять, приоткрой хоть краешек видения, потрясавшего мой разум, сумела бы, конечно, как-нибудь обойти правду, уклониться от истины и вместо этого услышать совсем иное.

– Ты пришла с подношением, – сказала я. – Это мудро – прибегнуть к Аполлону, едва прибыв в наш город. Будущей троянской царевне почтить его полезно.

– Ты права.

Она вскинула голову, и хоть осталась невозмутимой и дружелюбной, а все же некая дверь между нами закрылась. Я вернулась к роли жрицы, занялась обрядами, известными наизусть, изо дня в день одними и теми же, которых могла держаться, даже когда все вокруг, кажется, менялось, шаталось, шло вкривь и вкось. Постоянство – вот настоящий дар. Прочный каменный пол – лбом приложиться, да стены вокруг – мое убежище, пусть лишь на время, пока не ворвется буря, а она близится, я-то знала.

Елена ушла, я не смотрела ей вслед. Не сомневалась, что она вернется, и, вопреки самой себе, испытывала неугасающее любопытство и тягу к ней – посторонней в этом городе, как и я.

Знала ведь, что так оно и будет, и все же не смогла подготовиться к той минуте, когда на горизонте показался греческий флот – необозримый строй длинных кораблей с изогнутыми носами, перекрывший край света. Кораблей во множестве, доселе невиданном.

Даже Елена поразилась – Елена, продолжавшая навещать меня в храме и после первого нашего разговора и беседовать со мной, как с обычной родственницей, сестрой своего мужа, подобно, скажем, Андромахе, жене Гектора.

– Собрали, похоже, всех боеспособных мужчин до единого со всех до единого островов, – сказала Елена, накрутив на палец завиток, выбившийся из прически и колыхавшийся у прекрасного лица.

Воздух в сгустившихся сумерках был неподвижен, в небе оживали, разгораясь, звезды. Вдали от городских стен, на морском берегу, греки разбивали лагерь. Не верилось даже, что их так много. А в Трое панический страх смешался с необычайным возбуждением – кипела работа: мы готовились. Наконец-то напряжение спало, ожидание возмездия подошло к концу. Прежде чем напасть, греки отправили к Приаму послов, и вся Троя, затаив дыхание, ждала, пожертвует ли он Еленой, но он не пожертвовал. И вот явилось войско. Дрогнет царь, увидев, сколь оно велико? Мучил ли Елену этот вопрос? Что он отдаст ее им, вернет мужу? Даже если бы отдал, они не ушли бы, конечно, этим удовольствовавшись. Тысячам мужчин, явившимся из-за моря, покинув свои дома, явно посулили много больше, чем одна-единственная женщина. Тут незачем предвидеть будущее, ясно и так, что этого недостаточно.

– Почему их так много? – спросила я.

Слегка наморщив лоб, она качнула головой.

– Не знаю.

Боится она, интересно? И что с ней будет, когда войско сокрушит городские стены? Моя судьба, подобно судьбам прочих троянок, представилась гораздо отчетливей. И ужасала. Здесь мне с моим проклятием, вызывавшим лишь всеобщее презрение и досаду, жилось несладко, но это пустяк в сравнении с тем, что ожидает меня, если город падет – или когда падет, ведь именно такой исход я увидела в день возвращения Париса.

Дни напролет над равниной оглушительно звенела бронза – а ведь когда-то можно было, покинув изжаренный солнцем город, выйти туда и под крики чаек, круживших в вышине, подставить щеку свежему морскому ветерку. Теперь мы все стали узниками Трои – все, кроме мужчин, которые, натянув на заре доспехи, змейками, будто полчища муравьев, выползали на берег. К ночи возвращались – избитые, покалеченные, все в крови. Поле брани усеяли мертвецы – пронзенные мечами и копьями, они лежали, глядя в никуда остекленевшими глазами, а в ранах их загустевала кровь и вокруг роились, жужжа, тучи мух. Время от времени заключалось перемирие, и греки с троянцами уносили трупы. Дым погребальных костров душил небеса, вздуваясь над раскинувшимися на побережье греческими станами и извергаясь из нашего осажденного города. Теперь Трою покидали лишь покойники.

13. Клитемнестра

Явившись, он назвался просто путником. Я на него едва взглянула. Распорядилась, махнув рукой девушкам-рабыням, чьих лиц не различала больше:

– Приготовьте ему пищу, ванну и постель.

Поначалу – мягким ли изгибом руки, блеском ли волос – мне напоминали Ифигению все девушки, даже вовсе не нее непохожие. Увидев рабыню или юную аристократку из какой-нибудь семьи микенских богачей, я мучилась равно, они ведь живы, а моя дочь умерла. Юношескую исполненность надеждами, упоение жизнью на самом ее пике – вот что узнавала я в них, наверное. Но не только в девушках, во всякой встречной – взволнованной невесте, преобразившейся матери и даже трясущейся старухе – я видела женщину, которой Ифигения могла бы стать. Но никогда уже не станет. А потому избегала смотреть на них вовсе.

До проезжих путников, ищущих приюта, мне дела не было. Одни лишь гости заботили меня – гонцы с вестями из Трои. Вот тут я навостряла уши и слушала внимательно. Сначала, не придумав другого способа подготовиться, полагалась лишь на вестников, способных обогнать греческий флот и предупредить, что муж мой возвращается домой с победой. Но после распорядилась протянуть по островам, отделявшим нас от Трои, цепь сигнальных костров, а при них поставить часовых, чтобы тут же, едва город падет, зажгли огни один за другим и дали мне знать. Пока, правда, сообщать было не о чем. Греческое войско стояло лагерем на берегу под Троей, однако крепкие стены защищали город по-прежнему.

Я полюбила гулять во дворике по ночам, после проведенного в государственных заботах дня. Малыш Орест с удовольствием спал в колыбели, не то что сестры когда-то, но бодрствовать часами, прислушиваясь к его тихому дыханию, было невыносимо. Я жаждала одиночества – жаждала, как ничего другого или почти ничего, ведь сердце мое колотилось быстрее от известий о войне и разнообразных смертях, какие могли бы постичь и Агамемнона во время нее или, что было бы всего приятней, после. Однако чаще всего я просто желала покоя. Болтовня других людей, пусть даже дочерей моих, допекала нестерпимо. Хотелось предаться раздумьям о собственных замыслах, единственной оставшейся мечте. Ради этих часов в ночной тиши я жила, когда слышишь лишь далекое море, с шипением всасывающее волны, осязаешь лишь холодные ласки темного ветра.

Никто меня здесь не беспокоил. Никто, скорей всего, и не знал, что я прихожу сюда по ночам. В этом всегда уединенном дворике мы с Агамемноном давным-давно, молодоженами еще, сидели под звездами, здесь я водила за ручку неугомонных малышей, здесь находила краткий отдых, умаявшись от хлопот с тремя непоседливыми дочерьми и наконец уложив их спать. А теперь проводила одинокие часы в безмолвной тьме, обретая единственное утешение, доступное еще моей истерзанной душе.

Словом, явление посторонних здесь было до того нежданным и неслыханным, что, различив шаги, я сначала решила: показалось. Не насторожилась, не приготовилась к опасности. Прежде я не замечала угроз из-за благодушия. А теперь мне стало все равно.

– Клитемнестра! – раздался из сумрака тихий, глуховатый голос.

Я резко обернулась. Поверив на миг, что это Агамемнон – явился ни с того ни с сего, а я даже не знала, что война закончилась. И захвачена врасплох: цепь сигнальных костров не зажглась во тьме, меня не предупредили. Отпрянув, я сжала руку в кулак, задышала хрипло. Стенка рядом низкая – дворец стоит над крутым обрывом, а внизу камни – ему хватит. Страх смешался с восторгом – едкий, железный привкус крови обжег мне горло.

– Прошу, не бойся, я не причиню тебе зла.

Странные слова, ведь мне уже бояться нечего, подумала я в замешательстве. Но тут он сделал шаг вперед, и ясно стало, что это вовсе не мой муж. В тусклом свете луны, пробивавшемся меж колонн, стоял мужчина помоложе. Худощавый, выше Агамемнона ростом, но неуклюжий какой-то, будто вытянулся слишком быстро и не знал, куда ему, такому длинному, теперь деваться. Мысль о том, что я могла бы испугаться человека, столь робкого с виду, поразила меня – какая нелепость! – а когда он еще и вздрогнул от моего нечаянного резкого смешка, все это показалось совсем уж несуразицей.

– Закричу – и стражники к нам со всего дворца сбегутся, – сказала я ему.

Защиту дворца я сочла одной из первостепенных задач, и для этой работы мы наняли мужчин из соседних земель. Мужчин, не присягавших на верность Агамемнону. И признававших правительницей только меня.

– А ты и с одним-то вряд ли справишься.

И со мной-то вряд ли справишься, добавила я про себя.

– Знаю. – Хоть и явно источая тревогу, он упорно смотрел мне в глаза. – Стражники твоего мужа уже однажды изгнали меня из этого дворца.

– Ну, значит, глуп ты, раз вернулся.

Никаких его просьб выслушивать не собираюсь. Однако и стражу звать смешно. Он не опасен, надоедлив только. Ушел бы сам, нет сил шум поднимать.

– Я никого тебе не напоминаю? – спросил он меж тем.

И с чего только взял, что мне хочется его рассматривать?

– Кого же это? – услышала я свой собственный голос.

Он сделал шаг вперед, я напряглась сильнее. Но так и не закричала – все же незнакомец больше на добычу походил, чем на охотника. Не то чтобы он меня разжалобил. Скорей, вопреки моей воле, заинтересовал слегка.

– Я-то думал, родство не скроешь, – сказал он тихо. – Думал, проклятие Атрея как эмблема на лице – все равно что шрам, всем заметный. Но я вошел в твой дворец, а никто и внимания не обратил, твои слуги дали мне приют по первой просьбе, ни о чем не спросив.

– Что?

Оплетавшие колонну цветы, сонно качнув во тьме тяжелыми головками, заблагоухали сильнее, и мне припомнился смутно давний-предавний разговор с Агамемноном, медвяным вечером, в Спарте, на берегу реки. Мы обсуждали, чего стоит жизнь ребенка. Все сразу встало на свои места. И я выдохнула:

– Эгисф?

Никакого сходства я не увидела. Ни следа тяжелых мужниных черт в этом худом, встревоженном лице. Волосы Эгисфа не вились буйными кудрями, а висели плетьми, глаза глядели мрачно, недоверчиво.

– Он самый. Твой муж, мой двоюродный брат, убил моего отца прямо здесь, во дворце. А меня, мальчишку, выгнал из города, обрек скитаться в одиночестве.

Во рту пересохло. Я-то думала, миру нечем больше удивить меня после возвращения из Авлиды. Удивляется лишь полагающий, будто все на этом свете идет размеренно, обычным порядком, как шло всегда. А я сожгла тело собственной дочери на чужом берегу и обнаружила, что муж мой прогнил насквозь. Чему же оставалось удивляться? Но это открытие ошеломило меня.

– И вправду, это сделал мой муж, – прохрипела я, досадуя на собственный голос, выдававший слабость, мне теперь несвойственную. Глубоко вдохнула, выпрямилась. – Но он на войне своей, в Трое. И если хочешь с ним поквитаться – не выйдет, увы. – Я оглядела его внимательней – вооружен или нет? – и продолжила еще тверже: – А если надумал отомстить ему через жену и детей, так знай, что толку в этом мало. Он не муж и не отец; не уязвишь Агамемнона, нам повредив, уж очень невысоко он нас ценит.

Тут Эгисф, кажется, слегка успокоился.

– Именно это я и надеялся услышать.

Он придвинулся ближе, сократил расстояние. Его бледный, покрытый испариной лоб блеснул в лунном свете. В груди у меня что-то сжалось, будто в безотчетном желании защититься.

– Ни у кого в целом свете, – продолжил он, – не было причин ненавидеть Агамемнона сильнее моего, пока он не совершил совсем уж гнусное убийство, на какое я не считал способным даже этого распоследнего негодяя.

Я содрогнулась. О поступке Агамемнона и упоминать почти не осмеливались. Женщины, с которыми я зналась со времен переезда в Микены, кидались прочь от меня, растворялись в толпе, исчезали за углом, лишь бы не смотреть мне в глаза, не видеть моей боли. Но что говорили без меня, я знала. Жертва – вот как это называли. Невообразимая мука, чудовищный выбор: возлюбленная дочь или царство и даже вся страна, одна-единственная девичья жизнь против притязаний целой Греции. За моей спиной его деяние называли доблестным: Артемида запросила страшную цену, и изо всех воинов лишь у Агамемнона хватило духу ее уплатить.

– Услышав, что он убил Ифигению… – продолжил Эгисф.

Никто больше не называл ее имени. Ни любившие ее рабыни из нашего дворца, ни даже родные сестры не произносили его вслух. И теперь, в устах незнакомца, оно ошеломило меня, как ледяная вода, пролитая на ожог.

– Говори, – прошептала я.

– Он ворвался в этот дворец, убил отца на моих глазах, хоть я кричал и молил о пощаде, и все же мне не верилось, что даже такое чудовище способно зарезать собственное дитя ради попутного ветра.

Эгисф не закончил, а по моим щекам уже бежали слезы. Такого никто не говорил. Этот юноша, возникший из ниоткуда, будто озвучивал бушевавшую внутри меня ярость и боль.

– Не хотел снова причинять тебе страдания…

Он осекся. Я замотала головой, не в силах исторгнуть ни слова, но сделала ему знак рукой – продолжай, мол, прошу, продолжай, – надеясь, что он поймет.

– Прости за такие слова о ней. Но когда я узнал, какой злодей на самом деле этот самозваный царь… – Обеспокоенность на его лице мгновенно сменилась негодованием. Он проглотил застрявший в горле ком и, бурно дыша, попытался взять себя в руки – …то подумал, что может быть, теперь есть на свете та, у кого причин его ненавидеть даже больше моего.

Не похож он был на злодея, этот до крайности встревоженный молодой человек, но я все поняла. Ненависть, пересилив страх, привела Эгисфа из неведомой дали, по неведомым морям, а может, из безвестного убежища ко мне, в то место, где у него, беспомощного, на глазах умирал отец, где и сам он до сих пор мог лишиться жизни. Но он решился на это не раздумывая, я-то знала, ведь ненависть проясняет все вокруг, делает простым и понятным.

– Мне не нужна твоя помощь, – сказала я ему.

– Но мне нужна твоя.

Голос его мучительно надорвался – казалось, старый рубец вот-вот вскроется и Эгисф распадется на части. Я чувствовала себя каменной глыбой с тех пор, как на моих глазах Ифигения обратилась струйкой дыма. Живые дочери плакали в моих объятиях, а я и слова утешения не могла исторгнуть из сомкнутой гортани. Оставалась безразличной даже к новорожденному. Но дрогнула почему-то от страданий этого чужака. Может, потому что увидела его насквозь, вплоть до самого отверстого передо мной сердца, точь-в-точь похожего на мое. Услышала вопль наших истерзанных душ, способных утешиться лишь одним. Местью.

Задумчиво смотрела я на его хрупкий кадык, ходивший ходуном. И захотела вдруг прикоснуться к этому юноше. Хоть близости чужой теперь не выносила. Обнимая дочерей, бросавшихся мне на шею, осязала лишь холодные, безжизненные тела, видела лишь пустые, остановившиеся глаза, представляла лишь, как плоть их плавится в погребальном костре. Эгисф же, казалось, уже умер. Я чувствовала это, ведь и сама умерла. А как иначе, если душа моя давно уже спускалась сырым, холодным, извитым ходом в царство мертвых, неспособная разрушить узы между мной и моей милой дочерью, словно пуповина, нас связывавшая, осталась неразрезанной? Лишь тело мое еще пребывало здесь и мешкало только ради одного. В этот двор мы с Эгисфом явились как призраки, а раз так, кто может нас судить?

Он сотрясся, оторопев, когда я обхватила ладонями его лицо и приблизила к своему. Сладок был этот поцелуй. Не кислое от страха дыхание его, конечно, доставило мне удовольствие, и не сухость тонких растрескавшихся губ. А нечто иное. Я целовала двоюродного брата мужа. Сына его соперника. Врага, скопившего больше ненависти к Агамемнону, чем вся Троя вместе взятая, и жаждавшего его крови настойчивей, чем любая живая душа. Не считая меня, разумеется.

14. Электра

Будь у меня другая жизнь, в которой отцу не пришлось бы идти на войну, а родных интересовали бы мои занятия, может, я и не заговорила бы никогда с сыном пахаря. Но коварный троянский царевич явился в Спарту, увез с собой мою вероломную тетку, и жизнь пошла совсем иначе, чем предполагалось. Поэтому я с ним заговорила. Со мной ведь никто больше не водился. Думали, я целыми днями сижу во дворце и не посмею уйти украдкой. А я свои прогулки, дорогие сердцу, хранила в тайне как нечто сокровенное.

В тот день, самый первый, я наблюдала за упорно трудившимся под палящим солнцем мужчиной, погружаясь в полусон от монотонной размеренности его движений, и тут кто-то ткнул меня пальцем в плечо, заставив подскочить. Волосы у него были темные, целая копна, руки худые. Он не улыбнулся, и я тоже. Грязный, оборванный – сын какого-нибудь пахаря, конечно, совсем непохожий на тех, с кем мне приходилось общаться. Его звали Георгос, и очень скоро мы подружились. Не встречайся я с ним тайком, так и сидела бы, наверное, одна день-деньской. Слишком занятой и обеспокоенной Хрисофемиде некогда было поговорить со мной. Она хлопотала вокруг младенца, пеклась о матери, веля рабам то мясной отвар принести Клитемнестре, то вино, то блюдо с фруктами, лишь бы выманить царицу из немой тоски. Об Ифигении мы обе молчали, и обе тяготились этим. Хрисофемида плакала тайком по нашей утраченной сестре, они ведь очень дружили. А я ее, как видно, не могла заменить. Так часы одиночества и скуки наслаивались друг на друга, образуя гнетущий груз времени, и лишь верный Мефепон всегда был рядом. В те бесконечные дни, в обществе одного только пса, я словно внутрь росла, углубляясь в извилистые лабиринты разума, нагромождение мыслей. Я убегала в поля, не замеченная родными, – ждать, пока Георгос тоже ускользнет из дома. Прислоняясь к нагретым солнцем громадным камням крепостной стены, обводила пальцем щели между ними и чувствовала себя под защитой.

– Эти стены циклопы построили, – сказала я Георгосу.

Он вытаращил глаза и тоже потянулся потрогать камень. Я разглядела его руку – черноту под ногтями, въевшуюся в морщинки на костяшках пыль.

– Так твой отец их видел? – спросил Георгос.

Я рассмеялась.

– Нет. Это, наверное, очень давно случилось.

– Может, тогда отец отца?

– Может.

Трудно было представить времена, когда отец здесь еще не царствовал. Когда циклопы, неуклюжие великаны, таскали в гору каменные глыбы, дабы обезопасить дворец от захватчиков. Вообразив их лица, корявую твердь обширных лбов, прерванную одним лишь выпученным глазом, я ощутила дурноту. Но отец мой, разумеется, циклопов не испугался бы. И ведь кто-то наверняка приказал им это сделать – царь, правивший тогда Микенами, чья кровь и до сих пор, пожалуй, течет в наших жилах. Даже на солнце меня озноб пробрал от этой волнующей мысли.

– Можно пса погладить? – спросил Георгос.

Я пожала плечами.

– Если даст.

После отъезда отца пес был никому не нужен, так что я теперь стала его хозяйкой. Георгос потрогал широкий лоб Мефепона, сначала опасаясь его большущей пасти и вообще свирепого вида, но пес блаженно прикрыл глаза, и мой друг осмелел. Я рассмеялась.

– А ты ему понравился.

На другой день Георгос спросил, знаю ли я, скоро мой отец вернется или нет. Я покачала головой.

– А скоро ли кончаются войны?

Ни он, ни я не имели понятия.

– Почему твой отец остался?

– Он пахарь, а не воин.

Разумно, подумала я. Сутулая фигура его вечно утомленного отца казалась не слишком-то внушительной по сравнению с уверенной, медвежьей статью моего. Ничего у них не было общего. Не повезло Георгосу.

– Но он говорит, война долго не продлится, – добавил Георгос, и я воспрянула духом. – Говорит, такой огромной армии свет не видывал, так что они скоро победят.

Я улыбалась, охваченная ликованием. И так благодарна была ему за эти слова. При матери имя Агамемнона не произносили. Я не смела спросить ее, скоро ли он вернется, хоть только об этом и думала.

– Отец не понимает, правда, зачем они отправились за Еленой. – Георгос глянул на меня с любопытством – знал, может, что она моя тетка. – Говорит, она ведь обыкновенная девка.

Девка. Я недоуменно нахмурилась.

– А что это значит?

Он пожал плечами.

– Я думал, ты знаешь.

Я не знала. Но сказал он это слово таким тоном – как видно, подражая отцу, – что мне понравилось. Едко сказал. Оно было похоже на плевок, и досаду содержало, и подспудный гнев. Тетку я никогда не видела, но даже имя ее вызывало отвращение. Потребуй Артемида Елену вместо моей сестры, отец остался бы дома. Так и буду теперь ее называть, хотя бы про себя.

И вот однажды Клитемнестра снова вышла к нам. Не тень ее, словно тоже умершей в Авлиде, проплыла по проходу, свесив голову. Явилась мать, в которой я узнала ту, прежнюю: волосы переливаются на солнце, ожерелье на шее сверкает, мерцает шитое золотом платье. Я даже подскочила, увидев ее, мигом вырвалась из западни своих снов наяву. Открыла было рот, но не заговорила – слов не нашла. Бросила взгляд на Хрисофемиду, озадаченную не меньше моего. Незнакомое чувство взбурлило во мне при виде матери: проблеск надежды и узнавания, вихрь нежданной радости. Но не успев еще обрести дар речи, я заметила, что она не одна. Какой-то убогий, тщедушный мужчина следовал за матерью, будто имел такое право. Мефепон рядом со мной сделал стойку, шерсть на его загривке вздыбилась.

Мать представила гостя. Эгисф. Разглядывая его, я ощутила шевельнувшееся внутри беспокойство. Но ничего не сказала.

Позже я отыскала Хрисофемиду во дворе. Опустившись на колени, она держала Ореста за руки, а тот, обхватив ее пальцы пухлыми кулачками, стоял кое-как на вихляющих ногах, с яростно сосредоточенным личиком.

– Что за гость был с матерью, ты его знаешь? – спросила я.

Она кивнула. Хрисофемида щурилась от слепящего солнца, и выражение ее лица я не могла понять.

– Надолго он останется?

– Неизвестно.

Я протянула Оресту руку, и тот, отпустив Хрисофемиду, схватился за меня. Ощутив тепло его мягких ладошек, взглянув на округлые щечки и беззубую улыбку, я рассмеялась, хоть и была встревожена:

– Видел бы отец! Сын ходить учится. – Орест взвизгнул – я слишком крепко сжала его кулачок. – Прости! – проговорила я успокаивающе. – Этот Эгисф привез вести о войне? Отец возвращается домой?

Хрисофемида покачала головой.

– Вряд ли. Но, может, он здесь, чтобы помочь, пока нет отца. – Она подозрительно глянула на Мефепона. – Не лучше ли держать этого пса подальше от Ореста?

– Это же отцовский пес. Ореста он ни за что не обидит.

Я крепко закусила губу. Что-то мне в этом Эгисфе не нравилось. То ли стоял он уж слишком близко к матери. То ли волнение от него исходило очень уж явное – прямо воздух вокруг звенел. Он ничем не походил на моего отца. Агамемнон – тот мужчина важный, крупный. Плечи шириной в дверной проем. Громовой голос. Это я помнила, за это держалась. Он ушел на войну до рождения Ореста, а сейчас мой брат делал первые шаги, и лицо отца уже затуманивалось.

Я колебалась: стоит ли говорить о Георгосе? Может, он знает что-нибудь или сумеет выяснить у отца. Но рассказывать о нем сестре не очень-то хотелось. Вряд ли она одобрит нашу дружбу, а кроме того, я на нее сердилась: ни о чем не допытывается и благосклонна, как видно, к этому незваному гостю, потому что доверяет матери.

Орест споткнулся, скривился, покраснел – вот-вот разразится бурей слез. Я поскорей освободилась, отцепив пальцы брата от своих, и подтолкнула его к Хрисофемиде.

– За мной, Мефепон.

Сестра обрадовалась, похоже, что мы уходим.

Я не ошиблась: Георгос и правда смог рассказать кое-что об Эгисфе.

– Он жил тут раньше, мальчишкой еще. Мой отец его помнит.

– Здесь? У нас во дворце?

Георгос кивнул.

– Пока твой отец не вернулся, Эгисф жил тут со своим отцом. – Мы оба помолчали, разбираясь в путанице замешанных в этой истории отцов. – А потом твой отец явился, чтобы занять трон. – Георгос понизил голос, посмотрел на меня пристально. – И убил его отца.

– Почему?

– Отец Эгисфа сам виноват. Он присвоил трон. Хотя царем должен был стать Агамемнон, поэтому твой отец пришел и убил его.

Холодный страх всполз по позвоночнику.

– Так не пришел ли тогда Эгисф убить нас? – Я оглядывалась, впадая в панику. – И знает ли мать?

Георгос встревожился.

– Об этом я не подумал.

Обернувшись, я окинула взглядом величаво распростершийся позади дворец. Хрисофемида с Орестом остались во дворе – вдруг он уже до них добрался? Зря мы с Мефепоном ушли – пес всех бы защитил. Коленки затряслись – смогу ли побежать, возникни такая нужда? Ах если бы только отец был здесь! Чуть не плача, я сделала глубокий, судорожный вдох, и тут услышала кое-что. Чего не слышала с тех пор, как мать уехала в Авлиду, – звук этот будто исходил из старинного прошлого. Смех Клитемнестры.

Я вжалась в стену рядом с Георгосом. Ощутила лбом его дыхание, а сама и вовсе не дышала, стараясь не издавать ни звука. Мать подошла ближе, и я услышала тихое журчание ее голоса – не натужного, каким иной раз, находя в себе силы, она говорила с нами, а бойкого и живого, словно ручеек. Собравшись с духом, я выглянула из-за угла и увидела Клитемнестру с Эгисфом, гулявших вместе по дворцовым угодьям. Он указывал на впадину долины и горы вдалеке, окидывая взмахом руки широкую дугу, вбиравшую все обозримое пространство. Оба улыбались. А я похолодела, даже под теплым солнцем. Она так давно не смеялась вместе со мной. Я позабыла уже, как звучит этот смех.

Охвативший меня ужас сменялся более устойчивым страхом. Эгисф не кидался на мать с мечом, а прогуливался с ней, будто они лучшие друзья и нет у них никаких забот. Отец же, где-то там, за морем, и знать ни о чем не знал. Все это отчего-то пугало меня еще сильней.

15. Клитемнестра

Как повела бы себя Елена? Вот о чем задумалась я, впервые проснувшись рядом с Эгисфом. Моя сестра, глубокой ночью взошедшая к Парису на корабль, а сейчас сделавшаяся троянской царевной? Иной раз мне представлялось, как ее тащили насильно, а иногда – как она невозмутимо и с достоинством вступила на скрипучую палубу и, высоко держа голову, обозрела новые горизонты. В память о любви, которую когда-то, в Спарте, мы питали друг к другу, я надеялась на последнее, но когда вспоминала, чего стоил мне Еленин побег – жизни дочери, истекшей на песок, в то время как дочь моей сестры была жива и здорова и покинута ею вместе со всеми нами, – то мириться с этим становилось сложнее. Изменилось бы что-нибудь к лучшему, если бы она тогда сопротивлялась, но ее одолели, если бы все дело было в оплошности Менелая, оставившего ее без защиты и покровительства, глупого Менелая, не заметившего алчного блеска в глазах троянского царевича? Если бы она кричала беззвучно под горячей рукой, зажавшей ей рот, пыталась разодрать зубами эту руку в отчаянной попытке вернуться к Гермионе, обнять дочь, остаться с ней и не брать на себя вины за гибельную войну?

Как бы там ни было, в одном я не сомневалась. Пусть даже, когда ее увозили из Спарты, она боролась, лягалась и царапалась, но на чужой, далекой пристани вновь сошла с корабля бесстрастной, царственной Еленой. Я не знала, что бурлит под этой видимостью, и бурлит ли хоть что-нибудь, но чуяла нутром: другим она и шороха не даст услышать. Будет ходить по улицам Трои, словно все там вечно ей принадлежало как законной царевне, и даже если красота ее не заставит горожан падать ниц, жара их подспудно тлеющей злобы она не почувствует, а и почувствует – не встревожится.

Я не понимала уже, любовь испытываю к ней, или ненависть, или то и другое, смешавшись, прокисло, но хотела обрести присущее ей самообладание. Ее уверенность в себе, чтобы идти по жизни безмятежно, не сомневаясь в собственной правоте, как делала она.

Если бы Елена тайком провела во дворец любовника, пока муж на войне, то не лежала бы теперь в тревоге, не решаясь пошевелиться и не зная, что делать дальше. А вошла бы вместе с ним в тронный зал и всякому, посмевшему бы задавать вопросы, ответила лишь надменным изгибом брови.

Рядом шевельнулся во сне Эгисф, повернул ко мне голову. Я затаила дыхание: пусть лучше спит пока. Лицо Эгисфа скрывала тень, под глазами темнели провалы. В мыслях всплыл непрошеный образ: череп его, размозженный топором Агамемнона, – кожа висит лохмотьями, насекомые ползают по оголенным костям.

Сочившийся из окон сквозь занавеси свет теплел, из серого делался золотым. Глаза его, моргнув, открылись. Не Агамемноновы глаза. Хоть Эгисф с моим мужем и делили бремя собственного рода, но похожи не были.

Он протянул ко мне руку. Не Агамемнон, не Ифигения. Я как будто до сих пор оставалась на том голом берегу: рядом горит в костре ее тело, а корабли ушли давно в пустынную морскую даль. Даже передвигаясь по дворцу в Микенах, пробуя выслушать дочерей или внимая плачу маленького сына, я все равно стояла там – в бессильной ярости, не зная, как дальше быть. Зато знала теперь.

– Как будем действовать? – спросил он. Тихо спросил. Кротко. Совсем не по-царски.

– Агамемнон забрал с собой воинов. Всех забрал.

Эгисф глядел на меня пристально.

– Всех до единого?

– Не хотел он, чтобы слава досталась Ахиллу, или Одиссею, или еще кому-нибудь. А только ему. И забрал всех мужчин, способных сражаться, одни старики и мальчишки остались. Никто не сможет нам противостоять.

Он нахмурился.

– Вряд ли здесь все так уж слабы. Наверняка у них достанет сил помешать нам при желании. Агамемнон для них – царь. А вдруг война скоро закончится? Не захотят подданные, чтобы он по возращении обнаружил их неверность.

– Агамемнон, говоришь, для них царь? – переспросила я. – Для всех ли? Здесь ведь остались старики, которые помнят еще Фиеста, помнят тебя. Верность одному они сменили когда-то на верность другому и могут сменить опять. Не сомневаюсь, в Микенах есть еще те, кто любил твоего отца. Кто из-за участи твоей жалел тебя и с радостью примет обратно. Нам остается только найти их.

– А как же остальные?

– Агамемнона не очень-то любят. А теперь, когда он всех мужчин с собой забрал, и того меньше. Мужей, отцов, сыновей как не бывало, а кто знает, сколько продлится эта война? И многие ли вернутся? Среди троянцев тоже есть могучие воины, как и у нас, есть боги, им благоволящие. – Поколебавшись, я добавила: – И все это, скажут, из-за женщины. Изменницы, сбежавшей с заморским царевичем. Стоит ли она тысячи наших кораблей и жизней десятков тысяч наших воинов?

Он хотел верить мне. Мои слова звучали убедительно, даже для меня самой. Я будто слышала голос Елены, мягкий, но уверенный, и головокружительное возбуждение захватывало меня, чего давно уже не случалось, с тех самых пор, как к нам явился потрясенный, серый от горя Менелай с ошеломляющими новостями о Елене. Да ради одних только выражений лиц всех и каждого стоило рискнуть!

И правда стоило, но лишь дождавшись своего часа. Эгисф проник в Микены неузнанным, и важней всего пока было скрывать его и дальше. Нам следовало опереться на некую силу. Он явился в город безрассудно, воспламененный жаждой мести, намереваясь разделить ее со мной, но я хотела действовать осторожней. У меня уже были охранники, однако мы призвали новых – мужчин молодых и крепких, издалека, не забранных на войну.

Я открылась рабыне – той самой, что рассказала мне еще в самом начале замужества о проклятии, – и лицо ее просветлело.

– Так Эгисф жив? – спросила она, а когда я ответила, что да, жив-здоров и находится здесь, глаза ее радостно засияли.

Мальчика, некогда выставленного из дворца, по-прежнему любили, сострадали его горю и гневались на изгнавших его. Мы с Эгисфом были в Микенах не одиноки. Осмотрительная рабыня покрывала нас, помогала отправлять послания, и когда мы тайно набрали людей, пришло время действовать.

Введя Эгисфа в просторный зал, где он когда-то видел гибель отца, я подняла, и не без удовольствия, переполох среди придворных старейшин, на которых Агамемнон оставил царство. Ощутила остро, как лезвие клинка, не волнение, которого ждала, а приятное возбуждение. За нашими спинами высилась стража.

– Многие из вас видели смерть Фиеста и были его подданными, пока Агамемнон, вот здесь, не перерезал ему горло. – Я помолчала – пусть обдумают: человека, им не чужого, зарезали прямо при них и на глазах у его собственного сына. – Вы видели, как росла моя дочь, махали ей рукой, провожая в новую жизнь, к мужу, и знаете, чем все обернулось – бесчеловечной уловкой, которую придумал Агамемнон, лишь бы только увезти наших мужчин, ваших сыновей и племянников на эту войну. Скажу вам, что убил он Ифигению, не дрогнув и нимало не колеблясь. Милую и всеми вами любимую Ифигению. Он бросил город на произвол судьбы, убил прелестнейшую из микенских царевен и уплыл.

Сказанное повисло в воздухе, а я тем временем пристально смотрела на всех по очереди. Кто-то, скрестив руки на впалой груди, тоже смотрел на меня, другие – в пол, третьи, сощурившись, вглядывались в даль, будто бы скрытую густым туманом. Позади грозно нависала наша стража – молчаливый плотный строй. Стоявший рядом Эгисф застыл, моя же речь изливалась гладко, как жидкий мед. Вот так-то, и Еленой становиться не нужно.

– Я помню, – промолвил один. И поднял на Эгисфа слезящиеся глаза. – Помню тебя.

Зашаркали сандалии по каменному полу, послышался кашель, шорох одежд – кто-то невнятно поддержал говорившего. Прочие не двигались, хранили молчание. Я их заметила. Но значения не придала. Недовольные побоятся противостоять нам теперь, а потом им будет и того сложнее.

Что ж, эту битву мы, кажется, выиграли без труда, но предстояла другая.

Когда я привела Эгисфа к дочерям, Хрисофемида оглядела его растерянно и недоверчиво, Электра же, хоть была еще совсем мала, сразу враждебно ощетинилась. Стояла с непреклонным видом, пока я их знакомила, а стоило мне коснуться его предплечья, крепче сжала кулачок, ухватившийся за сестрин подол.

Хрисофемида открыла было рот, но заговорить не решилась. Сама того не ожидая, я опустилась перед ними на колени и взяла ее за руку. Отогнала мелькнувший образ: холодная, мертвенно-бледная рука Ифигении в последний раз лежит в моей.

– Это имя тебе знакомо, – сказала я, и Хрисофемида, хоть и смущенная по-прежнему, глянув на меня, кивнула.

Электра же сузила глаза. Насупилась, прямо как Агамемнон когда-то, в день первой нашей встречи, в зале, полном женихов. Сглотнув ком в горле, я продолжила:

– Он двоюродный брат вашего отца, но ваш отец жестоко обошелся с Эгисфом, совсем еще юным тогда – ненамного старше тебя, Хрисофемида. Обошелся жестоко, как и с вашей сестрой. Он и его бы убил, да я упросила пощадить.

Электра пробормотала себе под нос какую-то невнятицу.

– Что-что? – переспросила я, но она не стала повторять – уставившись в пол, помотала головой. Я вздохнула. – Агамемнон жестокий человек. А Эгисф – добрый.

Как тут еще объяснишь? Вряд ли я найду другие слова, им понятные. Да и потом, разве этого недостаточно?

– Не поиграть ли вам во дворе?

Я поднялась, разгладила измявшийся подол.

Хрисофемида досадливо цокнула языком.

– Электра говорит, солнце слишком яркое и у нее голова разболится.

Я едва сдержала новый вздох. Вечно они сидели взаперти, росли совсем иначе, чем мы с Еленой в Спарте. Мы с сестрой, помнится, часами гуляли у реки, беспечно делились друг с другом своими тайнами, ничуть не опасаясь, что нас подслушают, что нам запретят. Моим дочерям здесь выпало совсем иное детство, но они, похоже, совсем не тосковали по свободе, которой были лишены, это-то и расстраивало меня больше всего. Из дворца не выходили, с удовольствием учились ткать да петь. Будто бы и не любопытствуя, что там снаружи.

Хрисофемида поймет, решила я, а Электра еще совсем мала и легко забудет прошлое. Агамемнона они больше не увидят, об этом я позабочусь. Их ждет новая жизнь, лучше прежней. И очень скоро они к ней привыкнут.

Той ночью я выскользнула из постели и опять направилась во внутренний дворик, где так часто бодрствовала во мраке, пока остальные спали. Лишь однажды меня здесь потревожили – Эгисф, когда явился впервые. Теперь во дворце узнали о его присутствии, и он, должно быть, осмелел, ведь пришел сюда снова – я стояла, вглядываясь во тьму, и вдруг почувствовала, оторопев, как он обнял меня за плечи. Вздрогнула, резко обернулась.

– Зачем ты здесь?

– Зачем ты сюда приходишь по ночам?

Я отстранилась.

– Не спится.

– А может, стережешь?

Я крепко обхватила себя за предплечья.

– Стерегу. Мне нужно сразу узнать, когда война закончится, сразу увидеть сигнальные огни.

– Пусть рабы постерегут. И разбудят тебя, если это случится.

Я покачала головой.

– Никому другому это не доверю.

Он промолчал. Ушел бы уже! Эти часы принадлежали мне, и даже с ним их делить не хотелось.

– Может, вернешься в постель? – спросила я, когда молчание слишком уж затянулось. И почувствовала его обиду, хоть лицо во тьме видела смутно.

– Об Ифигении думаешь?

Я резко вдохнула.

– Всегда думаю о ней.

– И я об отце, – сказал Эгисф, тоже не видевший, к счастью, моего лица. Я опасалась, что презрение на нем отразилось очень уж отчетливо.

Да соизмерима ли утрата родителя с утратой дочери? Не нужен он мне здесь: будет еще сравнивать свое горе с моим!

– Снова и снова вижу эту картину, – продолжил Эгисф.

Как муж мой резко притянул дочь к груди и волосы ее стегнули воздух, как он крепко зажал ей рот рукой, и в глазах Ифигении вспыхнул панический страх. Я видела мысленно его нож, опускавшийся снова и снова, и не было этому конца.

– Но вспоминая убийство отца, я заставляю себя представить нечто иное. Как сам встаю, с топором в руке. Уже не плачу, лежа на полу, а заношу топор и целю Агамемнону в голову.

Мое раздражение поубавилось.

– Продолжай.

– Представляю, как он, встав на колени, молит о пощаде. – Эгисф дышал неровно, говорил все быстрей. – Но щадить его я и не думаю, только смеюсь в ответ. И кончаю с ним тотчас.

Зажмурившись, я ощутила в руках крепко сжатую деревянную рукоять, тяжесть лезвия и замах – сокрушительный, мощный. И не отстранилась, когда Эгисф опять подошел, стиснул пальцами мои предплечья.

– О том, что он сотворил, не думай. Думай лучше, как мы его за это накажем.

Я потянулась к нему, приблизила его лицо.

– Это должна сделать я. В Авлиде еще поклялась после… после всего. Только потому и не бросилась к ней в костер.

Он не спорил. Жарко дышал мне в лицо.

– Возвращайся в постель, – сказала я, уронив руки. – Я тут еще постерегу.

Он чуть помедлил.

– Только не долго.

– Разумеется. Ступай. Я скоро приду.

Но я не пришла. Ночь принадлежала мне, она одна меня утешала. Сближала с Ифигенией, плававшей теперь во мраке подземелий. Но вторжение Эгисфу я простила. Он ведь нарисовал мне столь приятную картину, дал вкусить собственной ненависти. Не так одинока я уже в скорби, не так одинока во гневе.

16. Электра

С тех пор как появился Эгисф, Клитемнестра не сидела больше целыми днями в своих покоях. Все время была на виду – в тронном зале, за длинным пиршественным столом, в просторном внутреннем дворе под ярким солнцем. И он вечно вертелся рядом, к матери вплотную, будто связанный с ней незримой нитью. По малолетству я не понимала сначала сплетен, косых взглядов, недоброго шепота у них за спиной. Но со временем все больше ужасалась бесстыдству Клитемнестры. Не боится разве, что ее разденут донага и протащат по улицам, а там уж народ камнями закидает? Пошатнется ли хоть тогда, интересно, непоколебимое самообладание матери? Да только есть ли на это способные? Видно, в том-то и дело, что нет. Отец на войну ушел, всех воинов с собой забрал. И Клитемнестра имеет право царствовать, пока муж не вернется или Орест, возмужав, не примет бразды правления. Наказывать мятежную жену предстояло по возвращении самому Агамемнону. Будь Эгисф силен, я бы еще поняла. Возьми он дворец приступом, завоюй свое место, подчини нас всех своей воле, я бы смогла, наверное, ее простить. Но этот трусливый, робкий призрак, тень моей матери, да и только, этот человек с крысиной мордочкой – он теперь подле нее, он осмелился усесться на трон Агамемнона, могучего правителя?

Первое предательство случилось вскоре после появления Эгисфа – обрушилось на меня потоком ледяной воды. Однажды во дворе Хрисофемида, расправив яркое полотно, вытканное собственноручно, показывала его матери. Изумить этим Клитемнестру не составляло труда – сама она так и не удосужилась толком выучиться ткать, поэтому раздавшееся затем восхищенное бормотание, пожалуй, и не было притворным. Но не только ее неподдельный интерес разозлил меня. Выглянув из-за колонны, за которой пряталась, я заметила его. Эгисф стоял у низкой ограды и кивал, соглашаясь с похвалами. У меня сжалось сердце. А Хрисофемида, моргнув, растерялась слегка, а потом улыбнулась застенчиво – ему улыбнулась.

Я проглотила возмущение. Но сделать к ним хоть шаг не посмела. Стояла как вкопанная: только бы один из них не глянул в мою сторону, только бы не заметили, что я за ними слежу. А отважившись наконец двинуться с места, постаралась ускользнуть как можно тише. Позже я прекрасно овладею этим искусством – крадучись передвигаться по дворцу, сливаться с тенью, будто и нет меня вовсе.

Что я могла поделать? Он вечно был тут как тут, и пусть с матерью мы теперь виделись часто, но наедине – никогда. Поначалу я просыпалась по утрам, рывком садясь в постели, с бешеным сердцебиением – от страшных снов, которых не помнила: какие-то бесформенные призраки тянулись ко мне из мрака. Но дни проходили один за другим без событий, сменялись, выцветая, времена года, ноги Мефепона ослабели и затряслись, тогда как Орест вытягивался вверх и уже уверенно ходил на своих, а война в Трое бушевала по-прежнему – и Эгисф, хоть это казалось невероятным, оставался в Микенах.

Разумеется, я обратилась к Георгосу – к кому же еще? Он ведь мог расспросить отца. Так постепенно все и выяснилось. Оказалось, что среди придворных нет единства. Одни хранили втайне преданность убитому Фиесту и его сыну-изгнаннику, другие были ярыми приверженцами моего отца. Отец Георгоса поддерживал последних. И рассказал сыну, а тот потом – мне, как Фиест обманом завладел Микенами и изгнал Агамемнона с Менелаем и как те, годы спустя, пошли на него войной вместе со спартанской армией и другими войсками, которые собрали вокруг себя, пока жили на чужбине, чтобы в конце концов вернуть свое. Рассказал и что лишь благодаря моей матери, сжалившейся над Эгисфом, мальчишку не убили вместе с коварным отцом.

Но самым захватывающим был рассказ о проклятии.

Я слушала завороженно, а после оглянулась и увидела родной дом другими глазами. Мало того, что дворец наш заложили циклопы, так здесь еще и олимпийские боги бывали, гостили у моих предков. Оказывали праотцам такую честь. В моих жилах и впрямь текла великая кровь, доставшаяся мне от Агамемнона. Но как и во многих прославленных семействах, в моем тоже была нездоровая ветвь, глубоко проросшая и переплетшаяся с благородством. Моего отца боги любили, в этом я не сомневалась. Взирали на него ласково, он ведь повел на войну огромнейшую армию, доселе невиданную. Но недостойные родичи, притязавшие на чужое, запятнали и его. Тантал поддался гордыне, однако его пример не удержал ни Пелопа, ни Фиеста от того же. Агамемнону предстояло устранить эту больную ветвь, отсечь от здорового древа, чтобы наша семья пребывала и дальше в целости и сохранности, не утратив величия живших до нас и избавившись от их подлости. Но отец допустил ошибку. Дал Эгисфу, этому безобразному заморышу, позорившему наш род, вырасти. А теперь Эгисф поселился у нас дворце. И ложится в постель с царицей.

– Почему же мать никогда об этом не говорила?

Георгос важно поглядел на меня.

– В Микенах об этом говорить не дозволено.

Я шумно вдохнула.

– Значит, она хранит это в тайне, надеясь, что люди позабудут. – И покачала головой. – Когда-то боги были нашими друзьями и могут снова стать. Как она могла скрыть от меня такое?

– Одно знаю: говорить об этом запрещено.

Будто стыдное что-то. Благодарность к Георгосу, столько мне поведавшему, не смягчала, однако, пронзительной злости на скрытную мать. Острое жало обиды кололо грудь. Она утаила от меня правду об отце, об испытаниях, выпавших нашему роду. Что еще, интересно, держит она при себе, чего еще я не знаю, а рассказать никто не осмеливается?

– Благодарю тебя, – сказала я Георгосу, надеясь, что он распознает неподдельную искренность моих слов, поймет, как много сделал для меня.

Разумеется, из Авлиды мать вернулась, с головой погрузившись в скорбь. И тогда ей не осознать было того, что осознавала я теперь: боги предназначили нечто роду Атрея. Артемида выдвинула отцу жуткое требование, и Клитемнестра, конечно, обезумела от горя. Это я могла ей простить. Понимала теперь, оглядываясь назад, что не от бесчувствия она пренебрегала мной тогда, просто мука саваном спеленала ее – и не вырвешься. И даже появление Эгисфа… Может, сделав усилие, я и заставила бы себя поверить, что утрата лишила мать рассудка, а он воспользовался этим и обманул ее, зажатую в лютых лапах горя.

Но с тех пор годы минули, так почему она не пришла в себя? И если не пришла по сей день, придет ли когда-нибудь? Я молилась, чтобы отец явился, чтобы война завершилась и победители вернулись домой, – тогда бы он все исправил. Меня грызли сомнения. Что он сделает, узнав обо всем? Тяжесть ее преступления усугублялась день ото дня.

Досада на собственное бессилие клокотала в моей груди, неослабная, неизбывная. Я ничего не могла поделать. От Эгисфа отворачивалась, едва увидев его, ни разу словом с ним не перемолвилась. Поначалу волновалась, как бы мать не начала укорять меня за неучтивость, но она и не подумала, и тогда я поняла, что даже хочу этого. Почему она невозмутимо улыбается и продолжает в том же духе? Вскоре он и сам перестал любезничать, лишь поглядывал на меня молча и с недоверием, а я с отвращением отводила глаза, мать же не замечала ни того, ни другого.

Он осмелел, разгуливал по дворцу как полноправный хозяин. На пальцах его посверкивали золотые перстни отца, на плечах красовались мантии из дорогого сукна, купленные на отцовское золото. Теперь, когда у Мефепона не осталось сил рычать на него и лязгать зубами, Эгисф уже не обходил нас стороной. А как-то раз, проходя мимо пса, дремавшего на солнышке, вдруг пнул его под ребра, прямо в седеющее брюхо.

– Да как ты смеешь? – выпалила я, даже подумать не успев об осторожности.

Мать уже была тут как тут.

– Что такое, Электра?

– Он Мефепона пнул!

Грудь моя возмущенно колыхалась.

– А зачем же пес лежит здесь, прямо на дороге? – сказала она и, взяв Эгисфа за локоть, поскорей увела.

Я рассвирепела от такой несправедливости. С отцовским псом дурно обращаются в отцовском же доме – новое оскорбление вдобавок ко множеству прочих. Я знала, что Мефепон вместе со мной упорно ждет возвращения хозяина, но за годы войны он постарел, и биться его верному, доброму сердцу осталось немного. Когда пес испустил дух, я долго рыдала, поливая его шерсть горькими слезами, пока труп Мефепона наконец не унесли.

Совсем осиротев, я стала избегать их всех еще старательней. Увидев как-то во дворе беседовавших наедине мать и сестру, незаметно отошла в сторонку. Они были так похожи – темные волосы, лоснящиеся на солнце, правильные черты повернутых ко мне вполоборота лиц, – но Клитемнестра держалась прямо, Хрисофемида же почтительно склонила голову. Оживленная мать жестикулировала – одной рукой заправляла выбившуюся прядь и взмахивала другой, подчеркивая сказанное. Хрисофемида стояла неподвижно, слушала внимательно, не поднимая глаз.

– Чего она хотела? – спросила я после.

– Обсудить… мое будущее.

– Будущее?

Сестра покраснела.

– Замужество.

Да разве можно жить дальше как ни в чем не бывало, когда отец наш до сих пор на войне, когда все отложено до его возвращения? Мысль об этом отвращала.

– И кто он?

– Не знаю, пока не знаю. Она просто сказала… сказала, что уже пора.

Хрисофемида беспомощно пожала плечами.

– Что значит “пора”? – Я не могла устоять на месте – пересекла дворик и, подойдя к низкой ограде, оглядела далекие горы. Дыхание участилось, возбуждение и ярость боролись во мне – даже говорить было трудно. – С какой стати она намечает что-то? Выбирает кого-то? Это право отца!

Сестра вздохнула.

– Не могу же я сказать им нет.

– Им?

– Матери с Эгисфом.

– А он-то тут при чем?

Она сердито усмехнулась.

– Он правит Микенами вместе с ней. Как я могу им перечить?

– То есть на кого Эгисф укажет, за того и пойдешь? – взвизгнула я, и она, обхватив себя руками, попятилась.

– А куда деваться?

Я скрипнула зубами.

– Я бы скорей умерла.

Она опустила глаза.

– А я не собираюсь.

Я отвернулась от нее. Вот так и Хрисофемида покинет меня. Выйдет за какого-нибудь дружка Эгисфа и слова не скажет, до того покорная. Одна оставалась надежда, неизменная с тех самых пор, как он ушел, – что Агамемнон поспешит домой. Но, может, Хрисофемида, в отличие от меня, в отца не верила.

С того дня начался у нас с сестрой разлад. Я не надеялась больше, что мы трое будем заодно: Хрисофемида, я и Орест. Орест, сын нашего отца, юный Агамемнон в доме. Только родителя он не помнил, ни разу не видел. А Хрисофемида помнила даже лучше меня, однако же отступилась от него, так смогу ли я Оресту внушить живую мысль об Агамемноне? Брат рос без отца, а мать занималась им редко, чаще мы с сестрой. И именно я должна была объяснить ему, откуда мы произошли, что пережили и чего ждем теперь. Чтобы Агамемнон, вернувшись домой, смог гордиться своими детьми, пусть и не всеми.

Я стала пересказывать брату разные истории, повести о войне – из тех обрывочных известий, что дошли до нас за эти годы. В них многого не хватало – приходилось самой заполнять пустоты.

– Наш отец возглавляет целую армию, – говорила я. – Он так силен и отважен, что все греческие воины до единого пожелали следовать за ним.

Орест, округлив глаза, неотрывно глядел на меня.

– Боги сражаются вместе с ним, – продолжала я. – Они всегда нашей семье благоволили.

– Если и боги сражаются, почему он до сих пор не победил? – спросил Орест.

Я нахмурилась.

– Не знаю. Не всегда все идет как надо. Скажем, у нас в Микенах. Богам угодно, чтобы здесь Агамемнон царствовал, но явился Эгисф. Отнял принадлежащее нам. Такое с нашей семьей уже бывало.

Орест явно растерялся.

– Не волнуйся! – Я крепче прижала его к себе. – Я буду за тобой присматривать. Пока отец не вернется. А когда вернется, избавит нас от этого Эгисфа. И все наладится.

Он устроился поудобнее у меня на руках, положил мне голову на плечо.

– Расскажи еще про войну. Про отцовские победы.

Я призвала на помощь все свое воображение.

Война шла уже десятый год, невообразимо долгая война. Мальчишка, с которым я встретилась у лачуги пахаря и подружилась, теперь сам работал в поле – мужчиной стал. Не таким, как Агамемнон – статный, горделивый царь со сверкающим взглядом и блестящими кудрями, чьи крепкие объятия я помнила до сих пор. От тяжкого труда глаза Георгоса потускнели, руки, хоть и жилистые, обвитые жгутами мускул, исхудали, спина согнулась от многочасовых стараний. Он, может, потому и выслушивал меня снова и снова, что выучился терпению за изнурительной работой. Я сидела на каменном уступе позади дворца, над раскинувшимися внизу покатыми холмами – дворец стоял на самом высоком. Тут и там виднелись крапинки низких деревьев, и предвечернее солнце заливало все вокруг золотистым сиянием. Ах если бы эта красота трогала меня, возбуждала хоть какие-то чувства! Мне не хватало пса. Я по привычке тянулась вниз рукой – погладить его, и только тут вспоминала, что Мефепона больше нет.

– О чем думаешь?

Я глубоко вздохнула. И не поворачивая головы, знала, с каким лицом он усядется рядом. Сощурится от косых солнечных лучей, но глаз ладонью не заслонит. Для кого-то простой селянин, скажем для матери моей и ее любовника, а для меня – единственный друг, иного не было, да и не нужно было. Он один рассказал мне правду о моей семье.

Он хотел бы, разумеется, хоть иногда поговорить о чем-то еще. Я и сама хотела бы думать о чем-то еще, кроме собственной ярости. Порой будто слышала себя со стороны и морщилась – так монотонно и злобно гудел мой голос. Но все равно разражалась гневными речами, которые душили меня, как в узел завязавшиеся в горле ползучие стебли, – извивались, выкручивались, стремясь выйти наружу. И мысленно благодарила Георгоса, всегда готового выслушать.

– Думаю, будь здесь отец, проделал бы в этом Эгисфе дыру, а лучше бы тогда еще проделал, двадцать пять лет назад.

– Твой отец проявил милосердие, – повторил уже в который раз Георгос. И нахмурился. – Мой отец говорит, при Агамемноне было намного лучше. Эгисф никудышный царь, а люди, которых он пригласил, грубы и алчны или работать не умеют. Все теперь не то, все не то.

Ах если бы мне посчастливилось родиться сыном, а не дочерью! Сама бы напрочь отсекла это проклятие, так глубоко укоренившееся в Микенах. Отрубила бы больную ветвь от семейного древа, чтобы мы очистились, исцелились наконец. Но я выросла в тени, невидимкой, без внимания, вместо того чтобы блистать, как хотел отец, и теперь могла лишь уповать на его возвращение.

– Есть вести из Трои?

Мы получали с гонцами сухие донесения о битвах и потерях, но в среде мастеровых, селян, рабов о войне говорили свободнее, и именно там можно было разузнать хоть что-нибудь ценное.

Георгос вздохнул.

– Не порадуют они тебя, Электра.

– Что такое?

Во рту пересохло. Пугавшее меня больше всего просто не могло произойти, не мог Агамемнон потерпеть неудачу… и все же я, по малодушию, страшилась этого.

Георгос сдвинул брови.

– Говорят, Ахилл не воюет больше за греков.

Я облегченно вздохнула.

– И все?

– А этого мало?

– Ахилл – всего один человек, – возразила я. – Его мирмидонцы – лишь небольшой отряд. И без него воинов достаточно. Великан Аякс. Хитроумный стратег Одиссей. И мой отец во главе войска.

– Троя будет стоять, пока жив Гектор. А с ним, кроме Ахилла, никому не справиться.

Шумно вдохнув, я взглянула на него с грозным укором. Помолчала, удержалась от резкого ответа. Спросила сквозь зубы:

– И почему же сей великий воин покинул греков?

– С твоим отцом повздорил. Царь Агамемнон забрал Ахиллов трофей – невольницу.

Я пожала плечами.

– На войне все трофеи принадлежат царю, и он распределяет их по своему усмотрению.

– Однако эту девушку, Брисеиду, Ахилл не хотел отдавать. Он обижен и не станет сражаться, пока не получит ее обратно. Греки терпят поражения, одно за другим, – добавил он, мрачнея. – Им трудно приходится, Электра.

Я покачала головой.

– Течение войны меняется часто. Сколько раз мы уже слышали, что Троя вот-вот падет, потом – что греки отброшены, но опять переходят в наступление. В конце концов отец одержит победу.

– Может, мне тоже пойти? – сказал он вдруг решительно, немало удивив меня.

– Куда пойти?

– На войну, в Трою. Я могу сражаться. Взрослый уже.

– Да как ты туда попадешь? – Я вскочила. – Путь в Трою долог и опасен. К чему эта затея?

Он тоже встал, положил руку мне на плечо. Смотреть в его честное, открытое лицо не хотелось. Сколько раз я представляла себе поле битвы! Довольно намучилась, воображая каждый день, как меч или копье троянца пронзает моего отца и так и эдак, а мысль о Георгосе в гуще боя была уж и совсем невыносима.

– Твоему отцу нужны люди, Электра. Я крепкий. Пойду и помогу ему победить. Чтобы он возвратился домой, к тебе.

Глаза защипало от слез.

– Нет.

– Но почему?

Обхватив себя руками, я упорно глядела в сторону.

– Ты же не воин.

– Научусь.

Я покачала головой.

– Это безумство.

– Безумство – пытаться помочь, вместо того чтобы сидеть здесь и смотреть, как ты страдаешь день за днем?

– Ты и помогаешь. Именно потому, что ты здесь.

Я представила жизнь без Георгоса. Как день за днем, в сокрушительном одиночестве, приходится терпеть Эгисфа, занявшего место отца, а друга нет и обратиться не к кому.

– Ты не можешь покинуть меня.

– Я вовсе не хочу тебя покидать. Но если могу помочь…

– Тогда не говори об этом больше. Мой отец победит, с Ахиллом или без него.

Он задумчиво кивнул.

– Не буду, раз ты так огорчаешься.

И я кивнула, сморгнув подступавшие слезы. И понадеялась, что поступаю не слишком себялюбиво, лишая отца добровольца-воина. Ведь, как я сказала уже, от одного человека на войне мало что зависит. А здесь, в Микенах, Георгос был так нужен мне – я и сама не понимала насколько, пока не представила, что его нет. Отсутствие отца отверзло в моей жизни зияющую пустоту. Еще и потерю друга пережить я, пожалуй, не смогла бы.

В сгущавшихся сумерках я нехотя побрела домой. Бесшумно передвигаясь по проходам, умело сливаясь с тенью, приблизилась к материнским покоям. И услышала приглушенный голос матери – с ним беседовала, не иначе. Обычно до ее разговоров мне дела не было, но на сей раз стало интересно: донесли ли и ей о том, что передал мне Георгос. Рада ли она расколу среди греков?

Я подошла к приоткрытой двери.

– …меня, разумеется, не удивляет, – говорила она резко, быстро. – И все же… не пойму я, как такое может быть.

Эгисф пропищал в ответ что-то успокоительное.

– У него ведь есть дочери, – сказала она. С ноткой отчаяния. – Я знаю, что таковы законы войны. И помню, что он сотворил. Но эта девушка, невольница, которую они поделить не могут, как два пса, дерущихся за кость, – понимает он хоть, что она человек, чья-то дочь и самому ему в дочери годится?

Теперь я услышала Эгисфа отчетливей – он, видно, подошел к двери, где я таилась, и может, ближе к Клитемнестре.

– На войне я не был, но…

Мать оборвала Эгисфа, будто и не услышав.

– И почему это я думала, что его могут заботить чувства женщины, пусть даже собственной дочери, пусть даже троянцы будут гнать его теперь вместе с войском по морю до самых Микен? Ему важно одно – самолюбие потешить, но такое бессердечие… – Воцарилась долгая тишина. Продолжила она уже другим, упавшим голосом: – Он вовсе не казался чудовищем. Когда я выходила за него, то не знала, и представить не могла… А теперь он отбирает у другого женщину, будто вещь, ставит под угрозу исход целой войны – войны, ради которой зарезал свое дитя, как скотину, и все затем только, чтобы Брисеида ему принадлежала, а не Ахиллу. – И добавила холодно: – До чего бедная девушка, должно быть, презирает его.

Дальше я слушать не стала. Отошла и, крадучись, бесшумно, направилась к себе – призрак в собственном доме. Лишь много позже, не раз прокрутив в голове обрывок разговора между матерью и ненавистным Эгисфом, сумела я выдернуть ядовитое жало ее слов.

Мать чувствовала родство с этой далекой женщиной, Брисеидой, отцовой невольницей. Воображала, что та презирает царя, объявившего ее своей. Я повернулась на бок, уткнулась в мягкие покрывала. Медленно, глубоко вдохнула, жарко выдохнула себе же в лицо. И так, угнездившись в постели, стала думать о ней. Какая она, эта женщина, остановившая войну? Высокая и статная, должно быть, волосы волнистые, глаза большие. Глаза, способные взглянуть на моего отца. Ему в лицо, мне видевшееся лишь в тумане давних воспоминаний. Брисеида, конечно, красива. Каково ей пришлось? Сначала она пленница знаменитого Ахилла, грозного молодого воина, вселяющего страх в сердца троянцев. Потом в стан мирмидонцев является стража Агамемнона, песок хрустит под подошвами, – ее забирают, ведут к царю.

Клитемнестра жалела ее: Агамемнону досталась! Я зажмурилась. И почти ощутила, как утопают ступни в песке троянского побережья. Представила, что янтарные вспышки на изнанке сжатых век – от пламени факелов в руках греческих воинов. Они вели ее к шатру, крепко схватив за предплечья. Когда приблизились, Брисеида, верно, опустила голову, и распущенные волосы упали ей на лицо – так она и шла, пока не предстала наконец перед ним.

Видение рассыпалось. Я силилась припомнить его облик: темную бороду, густые кудри – может, уже сединою тронутые, ведь столько лет прошло, да и войну вести – дело нелегкое. Но живые темные глаза, конечно, сверкают по-прежнему, разве что усталость в них заметнее.

Отцовы тяготы мать не заботили, а ведь, наверное, ожесточенные битвы не проходили для него даром. Она не признавала за ним права на малейшее утешение и даже на трофеи, принадлежавшие ему по закону, а сама меж тем нежилась подле предателя, самозванца, посмевшего занять постель Агамемнона.

Грудь уже разрывалась, и я, сбросив покрывала, вынырнула из самодельной безвоздушной пещеры. Влажные волосы прилипли к скользким вискам. Я ощутила вдруг великое, безумное нетерпение, нерастраченную силу в членах и пожалела, уже в который раз, что нас от Трои отделяет море. Да будь вместо него самая суровая и засушливая на свете пустыня, пешком бы ее перешла, лишь бы вновь увидеть отца.

Как и положено царевне, я спала на устланном тончайшими покрывалами ложе, в украшенных росписями, убранных пышными занавесями покоях, где на окнах висели резные ставни, защищавшие от жара полуденного солнца, но пропускавшие свежее дуновение ночного ветерка, а на столике посверкивала груда драгоценностей, венцов и ожерелий, – словом, располагала всеми мыслимыми удобствами. Однако каждая жилка моего существа изнывала от тоски, каждая частичка моего горемычного тела жаждала быть там – в дыму походных костров, под холщовым пологом шатра, – поменяться местами с обездоленной невольницей, которой, однако, доступно было самое на свете для меня желанное. Объятия моего отца.

17. Кассандра

Войне этой не было конца: недели превратились в месяцы, а месяцы – в годы. И как у них духу хватает сражаться до сих пор, не понимала я. Возможно ли вставать каждый день ради все одной и той же упорной, безжалостной резни, после, выпив, ложиться спать, а утром начинать сначала? Трупы павших не давали покоя и без того уже жирным воронам, пронзительно и алчно вопившим в вышине, но противник был силен, и мы с городских стен наблюдали, как греки постепенно превратили свой наскоро разбитый лагерь почти что в город.

Однако стены эти держались. Я не могла больше их покинуть, но каждый день подолгу глядела сверху вдаль, где за кипучей схваткой армий виднелось безмятежное море. Глядела, пока не зароятся, мерцая, перед глазами черные пятнышки, пока не застучит в висках и взор не помутится. Но хотела иного ослепления – света из отверстой пропасти, знания о грядущем.

Только с того дня, как Парис отплыл в Спарту, Аполлон со мной больше не общался. Мучительная боль не раскалывала череп, вспышки жгучей белизны не ослепляли, озарение не пронзало. Истина открывалась порой: резвившееся на улице дитя виделось мне, например, в поту и лихорадке, потом – застывшим, будто мраморным. И на следующий же день мать его рвала на себе волосы, сдирала ногтями кожу со щек, выла, понапрасну взывая к Аполлону. Я смотрела на угрюмого воина, совсем еще юного, который слегка трясущимися руками затягивал ремни своих лат, готовясь ступить на пропитанную кровью землю, и видела, как лежит он, размазанный по песку, глядит, задыхаясь, в пустынное небо. Эта малая правда одолевала меня день за днем, но чего искала я, вглядываясь в даль за кровавым побоищем, чего просила каждую зарю, припав к ногам Аполлоновой статуи, того не получала.

Я даже начинала сомневаться в собственных прорицаниях: может, тогда, при встрече с Парисом, мне открылось лишь, что война произойдет? Троя уже понесла столько ущерба, жизнь в городе замерла, все мы стали пленниками без конца осаждаемой крепости. Вопреки мне самой и отчаянию, камнем лежавшему где-то внизу живота, в скорбь мою упрямо вплетался зеленый росток коварной надежды: а вдруг Троя все-таки устоит?

Каменный лик Аполлона, стоявшего в храме, оставался гладким, бессодержательным, пустым. Нарисованные глаза слепо смотрели вперед. Он ничего не говорил мне.

В первые дни осады Трою накрыла беспросветная жуть и отчаяние. В кои-то веки не мне одной за каждым углом мерещились разрушения и смерть. Всякий алтарь возносил к небесам ароматы, всюду курился фимиам, и мычание ведомого к жертвенникам скота сливалось с тонкоголосыми песнопениями, обращенными к богам. Лица горожан были мучительно напряжены. Мужчины гибли день за днем – мужья, братья, сыновья и отцы, – искалеченные, истерзанные, захлебывались в собственной крови там, за стенами. Окрестности Трои греки постепенно захватили, забрали урожай и скот. Грозное предчувствие голода кралось по домам. Казалось, мы этого не вынесем – жить день за днем в ожидании жуткого грядущего, которое наступит вот-вот, опрокинет, раздавит.

Но оно все не наступало. Троянской армией командовал мой брат Гектор. Если воины поддавались унынию и страху, он воодушевлял их хладнокровным руководством, вселял надежду и веру в победу. Мы научились обходиться тем, что имеем, и понемногу стали забывать свежесть морского ветра, прикосновение плещущей у ног волны. Грекам и того хуже, соглашались троянцы: живут вдали от дома и родных, на берегу, изо дня в день бросаются на наши прочные стены, а так и не добились ничего. Дольше нашего им не продержаться. Все кончится, надо только крепиться и ждать.

Мы и ждали, уже десятый год пошел, а мы все ждали. Жизнь устоялась в жутком распорядке, столь привычном уже, что я иной раз забывала ужасаться творившемуся вокруг, пока осознание не накатывало с новой силой, заставляя потрясенно цепенеть. Невероятно, но для нас происходящее стало обыденностью. И вот однажды утром, на десятый год войны, я проснулась под небом, затянутым тучами, и учуяла в воздухе привкус железа. Липкие обрывки распавшегося сна, дразня, ускользали.

Что-то переменилось. Поспешно одевшись, я выскользнула из спящего дворца на улицу – даже спутанных волос не расчесала, не заплела.

Он явился. Я ощутила остро и болезненно его грозное присутствие – ярость Аполлона, с той же безошибочной твердостью, как когда-то в храме, под давящим напором его губ. Сердце мое заколотилось, вступая в разлад с нежным спокойствием утра. Хотелось бежать, но я, будто в зыбучие пески попав, приросла к месту, беспомощная и беззащитная. Обхватив руками голову, бросилась наземь, ощутив скоблящую жесткость камня, разодравшего колени. И, задыхаясь, ждала удара.

Мгновенье минуло, еще одно. Он как будто отступил, и я осмелилась оторвать голову от земли. Подползла к стене и, упав на нее, поглядела на греческий лагерь за полем битвы.

Тут боль расколола череп вспышкой молнии. Силясь сохранить его в целости, я стиснула виски ладонями. Луч света врезался в сознание, и меня, уже почти бездыханную, вновь качнуло к холодной, сырой от тумана стене.

Зрение мало-помалу возвращалось. И я смотрела, разинув рот, как удушающий смрад чумы, едкие миазмы заразы сходят на греков мне одной видимым облаком, вылетавшим из совершенных уст самого Аполлона и разраставшимся, полнясь всеми подвластными его лечению болезнями. Он наложил на них проклятие незаживаемых гнойных язв, надрывающих плоть, жгучей лихорадки, испепеляющей тела, свистящего и хриплого удушья и безответных молитв. Греки будут просить у него пощады, исцеления. А он – глядеть, как они умирают.

Десять дней мы все наблюдали за ними. Греки лихорадочно жгли умерших, но множились тела быстрей, чем разгорались погребальные костры. Зараза носилась по лагерю, незримая и смертоносная. Даже издали, с умягченных подушками лож – рабы перенесли их к краю внутреннего дворика, чтобы и родители наблюдали вместе со мной, – я чуяла отчаяние и ужас наших врагов. Андромаха с сыном на руках тоже была здесь, исполненная надежды и натянутая как струна.

Гектор, разумеется, скакал впереди троянцев. Наши воины воспрянули духом, опьянели от такой удачи. Некому теперь дать им отпор. Греки истощены, столь многие из них больны и умирают или умерли уже от насланной Аполлоном чумы. Держатся еще, но из последних сил, и вряд ли смогут дальше сопротивляться. Прекрасное видение вставало перед нами – конец войны, до которого остался лишь шаг. И только я одна, во всей семье и во всем городе, в это не верила.

Курившимися ли во славу него алтарями или другим чем греки Аполлона умилостивили, но одиннадцатый день народился свежим и ясным. Мерзкие миазмы, окутавшие греческий стан, выжгло восходящее солнце. И мой неустрашимый брат вновь повел отряды в бой с измученным врагом.

В тот вечер Гектор возвратился на закате и сообщил, ликуя, что хоть недуг и не терзает больше греков, однако же Ахилл воевать за них отказывается. Он и мирмидонцы его в битве не участвовали. И правда, летучая колесница Ахилла, узнаваемая безошибочно и неизменно оставлявшая за собой обезображенные, изрубленные тела наших мужей, сыновей и братьев, на поле битвы теперь не появлялась.

Если Ахилл от войны устранился, победа за нами – это знали все троянцы. Недели минули, но уверенность наша лишь возрастала. Пусть греки пережили чуму, без Ахилла им ни за что не победить. Ждать осталось недолго. Измученный взгляд Андромахи засветился, робкая улыбка приподняла уголки ее губ. Мать не сидела уже с деревянной спиной, отпивая из чаши. А прекрасное лицо Елены оставалось безмятежным, как и всегда.

Я же в тревоге обкусывала сухие, потрескавшиеся губы. Не предвидя избавления, объятая едким ужасом перед какой-то нежданной бедой.

На призрачной заре мы вновь заняли крепостные стены – ряды бесполезных зрителей, ожидающих решения собственной участи. Десятилетнее каждодневное однообразие войны, беспомощность и безысходность, пригвождавшие нас к месту наблюдателей, – прервутся ли в конце концов?

С берега вместе с приливом накатывал туман, стелился белым дыханием взволнованного моря. Он окутал вражеский стан, протянул свои щупальца к кострам троянцев, рассеянным у крепостных стен. Мы приготовились, весь безмолвный город сплотился в этом нескончаемом мгновении. Каждый из нас, наверное, затаил дыхание, когда воины встали в строй, готовые к бою.

Но вокруг по-прежнему царила зловещая тишина, нарушаемая лишь сиплым криком одинокой птицы, парившей прямо у нас над головами, да пугающе громкими хлопками ее крыльев.

А потом из мглистой мути донесся грохот колесницы. Стоявшая рядом Андромаха замерла. Мы ждали наступления троянской армии, но, похоже, греки, хоть и трудно было в это поверить – истощенные, разбитые почти греки, – опередили нас, не дав и шагу ступить. Из редеющего тумана надвигалась, ширясь, тьма, и вдруг раздался оглушительный многоголосый вопль, отразившийся от древних троянских камней. До жути памятный шлем сверкнул в первых бледных лучах солнца, блеснули доспехи, всем нам знакомые.

Судорожно схватив меня за руку, Андромаха ахнула.

– Ахилл вернулся!

Я покачала головой, вгляделась, прищурившись, в могучего воина, горделиво правившего колесницей, понукая лошадей, в окружении мирмидонцев, чай отказ воевать мы сочли было своим спасением.

– Нет, Ахилл сейчас один, – прошептала я.

Потому что увидела, как сидит он в уединении, погруженный в раздумья, такой же угрюмый, как дотлевающий рядом костер. И решительно смотрит в сторону моря, а мать его нимфа наблюдает за ним, и черные глаза ее светятся радостью.

– Это не Ахилл, – выдохнула я слова Аполлона, обжегшие гортань.

Но Андромаха меня не слышала – оцепенела, в ужасе округлив глаза.

– Гектор.

Разумеется, мой брат первым бросился наперерез колеснице, разумеется, не стал смотреть, как косят его воинов. Я ощутила серебристую гладкость угрозы, подрагивавшей, будто бы на тугой тетиве Аполлонова лука, нацеленного вниз, на воюющих, и поняла, что один из двух мужчин, схватившихся тотчас внизу, на песке, непременно умрет.

Я ощутила, как в далекой тиши опустевшего лагеря мирмидонцев вдруг замер, напрягшись, Ахилл, как, резко обернувшись, глянул он туда, где под стенами нашего города кипел далекий бой. И в тот же миг увидела невозможное – как щит Ахилла повалился в пыль, а сам он, не устояв на подогнувшихся ногах, упал навзничь, и знаменитый оперенный шлем скатился с его головы.

На мече Гектора блеснула кровь – алый отсвет даже мы со стен увидели.

Я замерла. Порой во сне, понимая, что сплю, я будто попадала в ловушку событий, развертывавшихся в дремлющем сознании, и никак не могла вырваться. Теперь, когда все вокруг ошеломленно переглядывались, глазам своим не веря, возникало похожее чувство.

Не успел Гектор там, внизу, снять с него доспехи, как налетели мирмидонцы, засуетились вокруг беззащитного тела, намереваясь уберечь его. Вокруг мертвеца закипела новая битва – грубая, отчаянная схватка за изодранные, окровавленные останки неизвестного, бившегося в Ахилловых доспехах.

Уяснив, какая весть разнеслась среди воинов, Приам сокрушенно повесил голову.

– Это не Ахилл, – сказал он.

Я пошла прочь – устала, да и тошно сделалось. Мочи не было уже смотреть на эту бойню. Брела, уставившись под ноги, на мостовую, силясь отыскать истину, затерявшуюся в заглушающей разум боли, от которой трещала голова. Она таилась где-то там – сверкающая жемчужина, дразняще близкая, но недосягаемая. Ах если бы только Аполлон показал мне отчетливо, дал проследить, откуда придет к нам погибель, понять, какой облик примет наша судьба.

Снова я молилась в его храме. Но не о нашем спасении. Хотела лишь узнать, как долго еще продлится пытка ожиданием. Но окутанный благовонным дымом каменный Аполлон бесстрастно смотрел в никуда, поверх меня, павшей ниц к его ногам. А на поле битвы свирепствовала война. Мгновения растягивались в вечность, и все же время как-то шло. Вне сумрачных пределов храма вечерело – гряда тяжелых облаков понемногу рассеивалась, а за ними в темнеющем небе брезжили уже бледные звезды. Войска отходили опять, оставшиеся в живых ковыляли обратно – омывать раны, оплакивать друзей и клясться отомстить врагам поутру, когда взойдет солнце. А жадные, голодные шакалы под покровом тьмы подкрадывались ближе.

Явился Гектор. Прошел между колонн, мимо меня, встал у могучих бронзовых ступней Аполлона. Поднявшись, я наблюдала за ним.

Кудри брата промокли. Видно, прежде чем предстать перед богом, он смыл с себя пыль и грязь смертоубийства. Затылок его был обнажен, перья огромного шлема не колыхались над головой. От вида этой оголенной полоски беззащитной плоти сердце мое сжалось. Он пышет здоровьем и жизненной силой, руки его упруги и мускулисты, грудь вздымается и опадает, кровь бежит по жилам – сегодня. Я закрыла глаза, и веки защипало от слез.

Звякнул металл, полилась жидкость. К благоуханию фимиама примешался сладкий аромат вина – Гектор совершил возлияние. А после, верно, встал перед статуей, распростер руки и начал молиться.

Вместе с дымным воскурением по телу моему равномерно разливался покой, сознание очищалось от дребезжащего сумбура. Открыв глаза, я увидела, что Гектор смотрит на меня.

– Пришел узнать, чего ждать завтра? – спросила я, разомкнув высохшие губы, охрипшая от долгого молчания. Не открывала рта с тех самых пор, как там, на стенах, над полем битвы, объявила, никем не будучи услышанной, что от меча Гектора пал не Ахилл.

– Это одним богам ведомо, – ответил Гектор.

И как он только может глядеть столь добродушно и задумчиво? Наверняка ведь пришел выведать у Аполлона, какой будет Ахиллова месть. Я взглянула на бога, безмолвно возвышавшегося у брата за спиной. И наконец почувствовала, что бег невнятных мыслей замедлился и все они, одна за другой, встали на свои места.

– Вижу! – прошептала я.

Никогда он не высмеивал и не бранил меня. Грекам Гектор нес смерть – грозный воитель, не знавший ни пощады, ни слабости. А для троянцев был защитником и к полупомешанной сестре относился по-доброму, как ко всем остальным.

– Что станет со мной, не имеет значения, – сказал он. И опустился на колени рядом. – Этого мне знать не нужно.

– Воин, которого ты нынче убил… – начала я.

– Нынче я убил множество. Как и во всякий день этой десятилетней войны. Но того, о ком ты говоришь, надевшего доспехи Ахилла, звали Патрокл. – Он глянул на меня. – И за его жизнь Ахилл захочет взять мою – это мне известно. Патрокл, умирая, проклял меня и предупредил, что будет дальше.

Патрокл. Белизна расползалась уже по краям поля зрения, но я, проглотив одновременно подступившую к горлу желчь, заставила себя глядеть на Гектора, и только на него.

– Но Ахилл – всего один человек, – спокойно продолжил Гектор. – Мы греков вчера еще почти одолели. И погоним их до самых кораблей, а он пусть буйствует сколько хочет, обрушивая на нас свой гнев. Может, с горя забудет об осторожности.

Я протянула руку, обхватила его предплечье. Такое теплое, под кожей бьется жизнь. А завтра к закату обмякнет, покроется пылью, волочась по земле за колесницей Ахилла. Я рассматривала нежную изнанку его запястья, узор из сине-зеленых жилок. И видела, что тьма уже приближается к нему и скоро поглотит моего терпеливого брата.

– Идем, – сказал он, поднимаясь, и легонько потянул меня за собой. – Нечего одной здесь сидеть. Идем во дворец, побудь сегодня с нами.

Никто другой меня туда не позвал бы. А от жалости Гектора становилось еще больней. Я последовала за братом без возражений, ведь больше он меня ни о чем уж не попросит. Напоследок оглянулась еще раз на Аполлона, на вино, которым Гектор почтил его, багровевшее в чаше у подножия статуи. Завтра вечером Троя будет скорбеть, как никогда еще за десять лет войны. А я шла за братом и уже горевала по нему, все сильнее с каждым шагом.

18. Клитемнестра

– Ну-ну, – поторопила я, так стремительно подавшись вперед, что чуть вино не выплеснула из чаши.

Он посмотрел на меня с опаской. Натянутый как струна жилистый юноша явно робел, хоть и понимал, что вести мне принес хорошие. С тревогой он поглядывал и на Эгисфа, сидевшего рядом со мной в высоком и раззолоченном до безобразия кресле со слишком широкой для узких его плеч спинкой. Из-за Эгисфа-то гонцу и не по себе, догадалась я, ведь о победах греков в Трое он докладывает незнакомцу, занявшему трон Агамемнона.

– Ахилл, говорят, сражался как одержимый, – продолжил он, слегка запинаясь. Я ободряюще кивнула. – Он… врывался в ряды троянцев, как засушливым летом пожар врывается в чащу.

– Кого же он убил, расскажи, – велела я.

– То был не человек, а лев…

– Ясно, ясно, бушевал пожаром и рычал львом, но расскажи же, что он сделал.

– Гектор надел похищенные доспехи Ахилла, с убитого Патрокла снятые, но Ахилл облачился в другие, поистине превосходные, каких не видывали еще, – наверняка подарок его бессмертной матушки, достойный кузницы самого Гефеста. – Уловив отразившуюся на моем лице досаду, юноша осекся. – Троянцы от ярости его пришли в ужас, царица Клитемнестра, и побежали. Но он преследовал их неотступно.

Я с наслаждением отхлебнула вина.

– Снова и снова он разил бегущих копьем. Стаскивал воинов с колесниц, спрыгнув со своей, а те хватали его за ноги, моля о пощаде, но жалости он не знал. Вонзал мечи под ребра, отсекал головы, рубил на части и топтал конями тела, пока колесница его не разукрасилась запекшейся кровью, брызгавшей из-под молотящих колес и грохочущих копыт. – Он разошелся, понял, что такого-то рассказа мне и нужно было. – Ахилл преследовал троянцев до самого берега Ксанфа, а там обагрил воды реки их кровью. Лишь двенадцать воинов оставил он в живых…

– Зачем оставил? – спросил Эгисф.

Как видно, тоже захваченный повествованием, он все-таки не мог спокойно усидеть на троне. Не разделял моего удовольствия.

– Поклялся перерезать им глотки у погребального костра Патрокла. Но не мог сжечь тело любимого друга, не утолив жажду мести, а для этого годилось лишь убийство Гектора.

– И где же был Гектор? – спросила я.

– Ахилл никак не находил его в несметной сутолоке боя, но искал неустанно, всех выкашивая на своем пути. У ног его гибли, задыхаясь, иные сыновья Приама, и реку завалило трупами. Он так рассвирепел, так безоглядно возжелал кровопролития, что с самим Аполлоном, пожалуй, сразился бы. Побежденные троянцы бежали в город, отчаянно стремясь укрыться от Ахилла в крепости, пока он всех не перебил.

Я откинулась на подушки, потягивая вино. В Авлиде я Ахилла не видела, а если и видела – не знала в лицо. Боевыми подвигами его не интересовалась, не волновали они меня до тех самых пор, пока он не озлился на Агамемнона за похищенную невольницу. Тогда я стала опасаться, что Ахилл, отказавшись воевать, преподнесет победу троянцам и кто-нибудь, может, сам прославленный Гектор, лишит меня привилегии убить собственного мужа. А теперь, узнав, как Ахилл лютует вновь на поле боя, прониклась к нему почти приязнью. Вообразила ярость и скорбь, теснившие его грудь, и безжалостное упоение, с каким шагал он, должно быть, сжимая копье, по троянской земле, готовясь выместить свой гнев на целой армии. Зависть терзала меня. Если бы и я могла, вооружившись мечом и копьем, отправиться вместе с ахейским воинством, когда-то глядевшим молча, как гибнет моя дочь, то удовлетворялась бы тем же и, подобно Ахиллу, остановилась бы, лишь отыскав того самого убийцу. Я сделала знак гонцу: продолжай.

– Сначала Гектор не собирался бежать. Стоял совсем один перед городскими воротами, а царь Приам глядел на сына со стен и истошно кричал.

Эгисф тихонько сглотнул. Представил, может, как отец наблюдал смерть сына, подобно самому Эгисфу, наблюдавшему когда-то смерть отца. А царь Приам, этот старец, тем знаменитый в наших землях, что пятьдесят сыновей родил, скольких из них уже оплакал? На один ошеломляющий миг передо мной разверзлась суровая истина: все загубленные дети, все муки и скорби сплелись в один жуткий клубок, эхом из прошлого докатилось до нас насилие, пронизавшее легенды о праотцах Атрея, вновь поднималось оно приливной волной, необоримо затягивая всех.

– С сотнями лучших наших воинов сразился Гектор и выжил. Но Ахилл взошел над полем битвы как могучее, яростное солнце, и когда он ринулся в бой, отвага изменила Гектору. Он бежал от Ахилла, как в страшном сне, сломя голову мчался вдоль городской стены в поисках убежища, которого не было. Напрасно метнул он в Ахилла копье, без толку упавшее на землю, скользнув по огромному щиту. А когда Гектор, призвав все свои силы и мужество, бросился на Ахилла с мечом, стольких греков отправившим в мир иной, тот вогнал ему копье прямо в горло.

Я выдохнула.

– Благодарю за такие вести. Раз Гектор убит, значит, скоро встретим наших воинов дома.

Но не теперь, уж это точно. В проемах окружавших зал колонн я видела столбы ночного неба, освещенного лишь звездами. Сигнальные огни не зажглись пока. Троя держится. А когда падет, я первой в Микенах узнаю об этом.

– Но это не все, – сказал гонец.

Когда я упомянула о встрече воинов, он вновь вскинул глаза на Эгисфа. Но высказывать свои мысли, конечно, не отважился бы.

– Да? А что еще?

– Испуская дух, Гектор просил Ахилла отдать его тело отцу. Но гнев Ахилла не умалился еще, хоть поверженный к его ногам убийца Патрокла истекал уже кровью на песке. Он сорвал с Гектора доспехи. Проткнул его ступни, в отверстия продел ремни из воловьей шкуры и привязал мертвеца к заднику колесницы. А потом потащил по земле на глазах у родителей Гектора, так и стоявших на городских стенах. Вопли царицы, говорят, до самого моря доносились, до наших кораблей. Ахилл поклялся скормить труп Гектора собакам, а если бы мог, сам бы, наверное, сырьем его съел.

Я сохраняла полную невозмутимость.

– Что ж, превосходные вести. Сегодня ты непременно останешься здесь и отдохнешь – все удобства дворца к твоим услугам, мы же весьма благодарны тебе за подробный рассказ. Сообщи еще только одно, если знаешь.

Он глянул на меня. Я видела, каким усилием иссечено лицо этого юноши – он принужден был называть меня царицей и делать, что велю, а сам, посматривая на Эгисфа, занявшего трон его царя, все время лихорадочно гадал, наверное, как накажет Агамемнон по возвращении такое вероломство.

– А уже завтра, – поспешно добавила я, – можешь отправляться в путь, взяв золото от нас в благодарность. Торговое судно с гончарной посудой и драгоценностями на продажу отплывает в Этрурию, наверняка на борту отыщется место для столь находчивого молодого человека.

Узнав, что скоро сможет отсюда убраться, он чуть заметно вздохнул с облегчением. И спросил:

– Что еще ты желаешь знать?

Я подалась вперед.

– Есть вести о Елене? Не слышал ли, жива моя сестра, видели ее?

– Греки иной раз замечают ее. На городских стенах, среди троянцев, но узнают безошибочно даже издали. Она жива, а большего мы не знаем.

Иного я и не ожидала. А позже, отправившись бродить по спящему дворцу, все время возвращалась к ней мыслями. Дочь, покинутая Еленой в Спарте, превратилась уже в молодую женщину, тогда как моя блуждает теперь во мраке подземного царства. Думала сестра о Гермионе, которая совсем еще малышкой была, когда они с Парисом крались под покровом ночи к поджидавшему их кораблю? Нынешнего возраста Гермионы Ифигения не успела достичь – младшая двоюродная сестра переросла старшую, навечно оставшуюся четырнадцатилетней. Мать Гермионы тем временем прохлаждалась зачем-то при заморском дворе, годы утекали сквозь пальцы, а их ведь не вернешь. Да если бы моя дочь обитала в этом мире, я добралась бы до нее всем армиям и океанам вопреки. А Елена жила в разлуке со своей, и ничего.

Я досадливо вздохнула. И тут откуда-то из пустоты донесся поспешный, настойчивый шепот. Я застыла и, не двигаясь с места, обратилась в слух.

Низкие, хриплые мужские голоса. Не дрожащие от старости и не высокие, как в юности. У меня перехватило дыхание. Послышался глухой стук, затем шорох – что-то неживое поволокли. Попутные проклятия, всхрап сдавленного смешка, грубого, безрадостного. А после – звук затихающих во тьме шагов. Вздох ветра над морем и воцарившаяся вновь тишина.

Я провела во дворе всю ночь, пока рассвет не просочился тусклым призраком из-за горизонта.

А после проспала допоздна. И, когда встала, деловитая суматоха утра уже улеглась, сменившись, как обычно, тихим гудением дня. Направляясь в тронный зал, я миновала столпившихся в проходе стражей Эгисфа. Оглядевших меня, сверкая глазами. Утробный рык да свирепая осанка этих здоровяков служили предостережением всякому жителю Микен, надумавшему бы задавать вопросы о моем новом супруге, поселившемся во дворце. Меня заверили, что они будут защищать нас, пока длится ожидание. Но ожидание уж очень затянулось. Я сомневалась уже, что в их все удлиняющихся взглядах вижу почтение – почтение к царице, благодаря которой они стали стражами царя. Что же замечала я? Жажду действия?

Уверенность моя была тверда. А вот выдержка поизносилась. Так, может, и с ними происходило то же, может, всеобщее терпение уже растянуто до предела бездействием, ютясь в котором мы ожидали конца битвы, дабы начать свою собственную?

Я проскользнула в помещение перед тронным залом. В проеме колонн увидела Эгисфа, сидевшего на троне, откинувшись на подушки.

– Клитемнестра?

Он выпрямился, прищурился, выглядывая меня за колоннами.

Я вошла. Между нами трепетало пламя – в круглом очаге посреди зала. Очаг окружали четыре столба, и дым поднимался прямо вверх, к голубому квадрату открытого неба, нарушавшему затейливое, красочное однообразие узорчатого потолка. На столбах этих, нежно-сливочных, поблескивала легкая позолота. А плиты пола, каждую в отдельности, украшала янтарно-теплая, огненная кайма. Вдоль стен, выписанные искусным мастером, скакали звери и чудища, вскидывали головы, били копытами, вздымались посреди океанов застывшие, будто во льду, волны, и через все это гордо шагали люди и боги, в раме ярких витых орнаментов. Заполнявшая тронный зал история подступала ко мне со всех сторон – деяния предков, изображенные как подвиги и победы, достойные самой широкой славы. Пятно крови на полу перед очагом давно поблекло, но мы оба изо дня в день видели его отчетливо, будто кровь пролилась только что.

– Что же, сел наш гость утром на корабль? – спросила я. – Путь до Этрурии неблизкий, он не вернется раньше… словом, нескоро вернется.

Эгисф улыбнулся.

– Он до утра еще исчез.

Я помедлила. Непривычным каким-то тоном он это сказал, или мне почудилось? Посмотрела на него пытливо.

– Гонец принес нам желанные вести. Скоро войне конец.

И нашему ожиданию. Сжав опущенные руки в кулаки, я добавила:

– Приятно было наградить его за это.

– Его наградили как следует.

Теперь уж он не улыбался, ухмылялся скорей.

Хотела заговорить, но тут взгляд его метнулся ко входу. Я быстро обернулась.

– Электра?

Она стояла смущенно в обрамлении колонн.

– Электра? – повторила я. И собственную резкость различая, и досаду, но не в силах сдержаться, как всегда.

Мы только и делали теперь, что ждали, так почему надо еще испытывать чужое терпение, вечно медля перед началом разговора? Мои оголенные нервы не выдерживали, и я вела себя грубовато, хоть твердо решала всякий раз, что впредь буду мягче, терпеливей.

– Гектор правда мертв? – спросила она.

– Правда, – ответила я.

– Значит, война завершится наконец.

Голос ее сорвался.

– Без этого величайшего воина Трое не выстоять.

Она подняла на меня глаза.

– Стало быть, отец вернется домой.

– Вернется.

Она перевела взгляд на Эгисфа, и я спиной почуяла, как тот подобрался. Тишина затянулась до предела, завибрировала. Я оборвала ее, не вытерпев:

– Всё?

– Всё, – глядя на Эгисфа, Электра чуть заметно улыбнулась уголками губ и вышла.

Разболелась голова. Я повернулась к нему. Забраться бы снова в постель и проспать весь день. От едкого очажного дыма слезились глаза, и на Эгисфа я смотрела сквозь влажную дымку.

– Итак. Слух о… происходящем в Микенах до Агамемнона дойти не должен.

Серый дым, прядями струясь к отверстию в потолке, улетал к небесам.

– Не дойдет. В этом я уверен.

Он перевел взгляд на скопившихся у входа стражников, мимо которых я шла сюда.

Вспомнилось, как глухой ночью под дворцовой стеной шептались неизвестные. Как, судя по всему, что-то тяжелое тащили по земле.

А ведь Эгисф изменился. Ожидание подходило к концу, но особой тревоги он не выказывал, хоть я и опасалась этого. От задуманного не уклонялся. Похоже, был готов.

Только спокойствия от этого почему-то не прибавлялось.

19. Кассандра

– Парис ранен! Он ранен! – эхом разнеслось по улицам Трои в густеющих сумерках. Услышав из храма этот возглас, я испуганно обернулась.

После смерти Гектора Парис превратился в живого мертвеца. Он пережил минуту славы на поле битвы в тот день, когда стрела его каким-то чудом вонзилась в ступню Ахилла. И смазанный ядом наконечник сделал свое дело. Впервые этот холеный красавец отличился в бою, и случилось это на исходе войны, когда всеми уже, казалось, овладело безразличие к происходящему. Ахилл, после того как гнев его выгорел дотла, сражался угрюмо и бесцельно. Он излучал скорбь, сердце зловещего светила рассыпалось в белый пепел. Он блуждал по полю боя в поисках смерти, потому-то стрела Париса и попала наконец в цель. Ахилл сам того хотел. Мы скромно чествовали Париса во дворце, за скудным столом – остатком былых пиршеств, которые Приам с Гекубой все еще тщились воссоздать. Но пустующее кресло Гектора, безучастное лицо Андромахи и остекленелые взгляды родителей лишь усиливали разительное отличие нынешнего празднества от прежних.

Недавно я потеряла счет дням. А теперь, когда выкрики сложились в четкие слова, все поняла. Итак, настал день смерти Париса. С опозданием на целых десять лет.

Родители, должно быть, убиваются. Ради них пойду во дворец, хоть слов утешения уже и не осталось. Выйдя из портика в вечернее тепло, я увидела Елену.

– Куда он бежал? – спросила она.

Я задумалась, но ненадолго.

– Явившись в Трою, он прежде оставил жену. Энону, речную нимфу. Они жили вместе в горах, пока он не отправился за новой добычей.

Елена твердо поглядела на меня.

– Она ему поможет?

Энона. Я видела ее истерзанное рыданиями лицо, после того как он ушел. И искаженное гневом, после того как ей ясно стало, куда ушел и зачем. Видела, как окровавленный Парис ковыляет по тропинкам, где они гуляли когда-то, и молит нимфу, брошенную им десять лет назад, применить свою целительную силу.

Я покачала головой.

– Не поможет.

Елена отвела глаза.

– Он должен был умереть на той горе еще младенцем, – сказала я.

Слова эти неприятно задребезжали на ласковом ветру. Я совсем не то хотела сказать.

– И умрет там сегодня, – закончила она.

А я натужно, отрывисто кивнула.

Она протянула руку, коснулась моего плеча. Я рассматривала ее тонкие пальцы, блестящие овалы розовых ногтей. Ощущала теплоту ее прикосновения. Сердечность. И удивлялась, что Елена как будто утешает меня, а ведь это она только что овдовела, это ее положение в Трое сделалось шатким как никогда – без опеки мужа и защиты деверя. В случае смерти Париса, я слышала, ее хотели выдать замуж за Деифоба, одного из немногих уцелевших сыновей Приама, одного из последних оставшихся у меня братьев. Неясно было, что об этом думает сама Елена. Ни опасение, ни беспокойство, однако, не сминали ее чела, а в глазах отражалось лишь сочувствие.

Десятилетие боролись на полях сражений перед Троей герои легенд, но все они уже погибли. Битва превратилась в изнурительный, тяжкий труд. Великолепные фонтаны крови не вскипали больше алой пеной под колесами Ахилловой колесницы, лишь измученные войной, казалось, длившейся вечность, мужчины устало брели день за днем биться снова.

Когда все только начиналось, я думала, что война завершится великим пожарищем, чудовищной вспышкой неукротимого насилия, что ворота наши возьмут приступом, а башни разрушат. Но схватка близилась к концу еле-еле. Казалось, победители придут изничтожать нас, устало перебравшись через горы трупов, а мы примем медленную и неминуемую смерть, закрыв глаза и склонив головы.

Словом, исчезновение греков всех застало врасплох. Весть принеслась к нам из-за поля битвы – собравшись на стенах, мы увидели, что песчаный простор вплоть до самого мерцающего моря пуст. И ни одного корабля. Лазутчики, возвратившись, это подтвердили. Армия пропала так же внезапно, как явилась.

Мои ошеломленные сородичи-троянцы не смели в это поверить. По толпе разбегались искрами изумленные улыбки, радостные вздохи. Ворота Трои распахнулись, и горожане хлынули наружу.

Последовав за ними, я ощутила, как почва уходит из-под ног. Уж не разверзнутся ли недра, не затянут ли весь город, не задохнемся ли мы под землей, вместо того чтобы сгинуть в пламени, как увиделось мне и как предрек Гекубе сон о проклятом сыне?

Прибрежный ветерок овеял меня, взлохматил волосы. Я набрала соленой свежести в грудь. И глаза защипало от слез. Все завораживало – рябь волн и блеск воды, сырой от пенного прибоя песок и купы спутанных водорослей, носимых течением. Я смотрела вокруг и наглядеться не могла, даже глаза заслезились от морской соли.

Заметив коня, кажется, сразу его узнала. Будто завидела вдали знакомого, а потом, когда он вышел из ослепляющего солнечного света, различила его лицо как следует. Так вот она, подумала я. Уловка. Вот наконец наша смерть.

Громадный, он высился над нами, склонив бессмысленную морду к морю. Огромные доски, связанные вместе в ноги-столбы, вверху соединялись внахлест с тщательно подогнанными пластами округлых боков, длинной покатой спины и согнутой шеи. Как они сделали его, откуда здесь, на берегу, набрали столько дерева, гадали мы во-первых, а второй вопрос – зачем они его сделали – и вовсе захватил умы до дрожи возбужденного собрания. Сработан нескладный конь был грубовато, однако мастера не поленились и гриву ему сплести из тростника, и обтесать его, сделав хоть и пугающим, но в своем роде красивым.

Мой согбенный летами и истерзанный горем отец Приам приблизился к коню. Прошелся мимо взад-вперед, осмотрел его внимательно и уже хотел было потрогать, но в последний миг, засомневавшись, отдернул руку.

– Антенор?

Советы Антенора в Трое чтили, но не я одна помнила, как настойчиво он просил Приама десять лет назад вернуть Елену грекам в придачу с любыми дарами, какие только найдутся, лишь бы выторговать мир, и как отец мой, обернувшись к Парису, увидел в глазах сына тлеющую обиду. В тот день Антенор, взмахнув плащом, гордо удалился из дворца – мудрость его отвергли в угоду царскому сыну, не желавшему расставаться с похищенной у другого женой.

Я подумала обо всех, погибших с того дня, и содрогнулась, вдруг ощутив холодный напор их безмолвной густой толпы, дымными взорами созерцавшей коня вместе с нами.

– Дар богам, – изрек в конце концов Антенор. – Их покровительнице Афине, могу поспорить. В честь нее греки поставили его здесь, дабы купить милость богини и благополучно вернуться домой.

Вздох облегчения всколыхнул толпу. Как ласкали слух и утешали эти слова, как всем хотелось в них верить, как все благодарили мудрого Антенора за столь знаменательное высказывание, за ручательство, что греки и правда ушли!

– Заберем его! – крикнул кто-то из собравшихся, и возглас эхом разнесся по рядам, люди дружно закивали, заулыбались, представляя себе, как это будет. – Заберем его в город и сами принесем в дар Афине, пусть нам благоволит, а не им!

Видимый мир засосало в черную воронку ужаса. Увязая в нарастающей панике, я ринулась вперед через довольную толпу, ощупью протискиваясь к отцу, дыша все тяжелей и чаще.

– Глупцы! – раздался крик, но не мой.

В стянутом в узел сердце толпы я остановилась, разыскивая голос, так внезапно выступивший против всеобщего безумия. Возмущение на лицах окружающих, раздосадованных моим вмешательством, переплавилось в изумление и растерянность, а потом внезапно перешло в испуг, ведь тотчас над нашими головами мелькнуло, рассекая воздух, тяжелое копье, да так близко, что сопутствовавшее ему дуновение взлохматило мне волосы.

Нет, греки не напали из засады, хоть сначала с испугу вокруг завопили именно об этом. Покрутив головой в поисках кричавшего, я увидела жреца Лаокоона, стоявшего поодаль от остальных троянцев спиной к берегу, так и не опустив вскинутых над головой рук, хотя копье его уже торчало, дрожа, в деревянном боку гигантского коня.

Потрясенная толпа смолкла, и он повторил:

– Глупцы! Да неужто вы ослепли? Сразу же видно, что это уловка!

Лицо его исказилось от гнева, грудь вздымалась, а слова летели в нас, как плевки. С собой Лаокоон привел двух малолетних сыновей, и те глядели на отца изумленно, будто и не узнавая.

Надежда занозой вонзилась в грудь. Я не одна, не одна все поняла и, испытав от этого горячечное облегчение, вдруг разразилась благодарным смехом, да таким хриплым и резким, что и сама не ожидала. Окружающие отпрянули, знакомое презрение скривило их лица, и вокруг меня образовалась пустота. Ну и пусть. Главное, что Лаокоон тоже почуял опасность, а ему поверят. Я уповала на это отчаянно, лихорадочно, до ломоты в костях. Ему должны поверить, поверят непременно.

И тут в темя вонзился белой вспышкой клинок света, да так, что череп затрещал. Я извивалась, словно рыба на крючке, а Аполлон опять взламывал мой разум, и лучи прозрения, терзая и сводя с ума, прожигали нежную ткань мозга, открывая мне в череде разрозненных образов, что будет дальше.

Лаокоон гневается. Толпа колеблется. Все застывает на миг: на чаше весов наша судьба. А после раздается вопль, крик боли и ужаса, высокий, тоненький, и исходит он от младшего из сыновей Лаокоона. А старший бьется безмолвно – крик его задушен гнетом чешуйчатых колец, уже обвивших детское тельце.

Я что-то кричала в песок, силясь подняться, но, вновь ослепленная пронзительной вспышкой, опрокинулась, ударилась головой о камень, и затылок смочился теплой кровью. За скопищем напуганных людей я не видела происходящего, однако знала все и так: две гигантские змеи, взметнувшись из моря, обвили сыновей Лаокоона. И его самого, бросившегося разнимать блестящие, переливчатые кольца, схватили тоже. Я почуяла тот миг, когда лица мальчиков средь шевелящихся чешуек, побледнев, застыли, когда и Лаокоон увидел это, а после клыки пронзили шею жреца и по жилам его растекся яд.

Крики. Топот убегающих ног. Объятая страхом и паникой, толпа бросилась прочь от воплощавшей ужас живой скульптуры. Два сына и отец посередине, отчаянно протягивающий к ним руки, безнадежно запутались в смертельном клубке могучих змей. Слепота моя понемногу рассеивалась, из раны за ухом толчками вытекала кровь.

Шипение стихло. Сделав свое дело, змеи ускользнули обратно под воду. А троянцы, один за другим, обратили осуждающие взгляды к копью Лаокоона, все еще дрожавшему у коня в боку.

Может, этим бы все и кончилось: боги ясно дали понять, что причинившего хоть какой-нибудь вред коню немедленно накажут. Потащили бы его троянцы по полям сражений в город, если бы не Синон, не знаю. Этот грек клялся, хныча, что сбежал от своих же, собиравшихся принести его в жертву богам ради попутного ветра. Я слушала его внимательно, в каждом слове распознавая губительную ложь. Жертву греки и правда принесли, это я знала. Видела девушку, трепетавшую над сколоченным наспех алтарем, и нож, сверкнувший в рассветном солнце над ее голой шеей. Но они не стали бы приносить в жертву этого человека с бегающим взглядом, убеждавшего нас забрать коня себе и отнять таким образом удачу у отплывших греков, дабы их корабли затонули, а мы зажили бы в благоденствии.

Схватив отца за локоть, я взмолилась:

– Не верь ему!

Приам стряхнул мою руку, будто муху назойливую отогнал.

– Греки плохо с ним обошлись, – сказал он. – Видишь, раны от побоев на ногах, на запястьях – рубцы от веревки.

– Уловка это, чтобы мы ему поверили!

Успокоив частое от испуга дыхание, отбросив спутанные волосы назад и расправив плечи, я попыталась принять царственный вид. Андромаха бродила по песку, а рядом топал неуклюже Астианакс – ее мысли наводняла скорбь, он же, пропуская песок сквозь пухлые пальчики, повизгивал, радуясь новым ощущениям. Елена созерцала коня. Верила она, что первый муж и впрямь возвращается теперь в Спарту, оставив ее вдовой в чужой земле, куда однажды Елену привез Парис? Или тоже подозревала, что все это великий обман и греки нападут из засады в последний раз, дабы вернуть ее наконец-то домой? По прекрасному лицу Елены было не понять.

А Приам с Гекубой, будто ссохшиеся от боли, больше всего на свете, кажется, хотели верить словам Синона и наставлениям Антенора. Столь многие их сыновья плавали теперь бледной дымкой в подземном царстве. Как горько, должно быть, сожалели отец и мать, что одна я у них осталась, безумная дочь, норовящая теперь уничтожить надежды родителей на победу, хоть какую-то.

Я разжала пальцы, оставив вмятины на хрупкой, морщинистой отцовской руке. И сделала еще попытку:

– Можно же оставить коня здесь, на берегу. Здесь, при свете солнца посвятить его Аполлону, он ведь смотрит на нас сверху, а на ночь запереть ворота – вдруг кто-то из греков остался.

Диски из чеканной бронзы, украшавшие ворот Приамова хитона, блеснули в резком свете.

– Стало быть, за этого коня они хотели получить расположение Афины, – проговорил отец задумчиво. – Но, если вместо греков этот дар преподнесет ей Троя, почему бы богине не обратить свою благосклонность к нам, в конце-то концов?

Глаза обожгло слезами бессилия. Отец так увлеченно разглядывал коня, а я понапрасну бросала слова на ветер, невесомые, как перышки.

Вокруг загудели, принялись за дело – обвязали гигантского коня веревками и, поднатужившись как следует, поволокли. Палило солнце, голые руки мужчин, дружно тащивших тяжкий груз, смеясь и морщась одновременно, лоснились от пота. Беспечность всколыхнула троянцев, сладостное дуновение счастья: избавившись от войны и осады, вновь можно было, утопая ступнями в песке, говорить о вольной жизни. Я держалась в стороне.

Задумай я бежать, вот был бы удобный случай. Предостережений моих и слышать не хотели, знать не желали того, что могло бы нарушить хрупкое, едва обретенное беспамятство, всеми вдруг овладевшее. В городе, столь безрассудно поддавшемся легковерию, одна я, сумасшедшая пророчица, сохраняла ясность мысли.

Возмущение поднималось в моей груди, переходило, закипая, в ярость. Я делала для блага Трои что могла. Заботилась о храме Аполлона, молилась и исполняла обряды, ублажая нашего небесного покровителя. Годами изо всех сил прикусывала язык, чтобы не изречь никому не угодных прозрений. Побороть их, сдержать. Аполлон так жестоко покарал меня, а я ни разу слова против него не шепнула, не возроптала на несправедливость, лишь старалась служить ему усерднее, дабы удостоиться прощения. А от меня все отвернулись. Меня, дочь Приама и Гекубы, троянцы не жаловали, поносили или просто не замечали, как ни пыталась я им помочь. Так, может, пора предоставить их судьбе, пусть примут разорение Трои с распростертыми объятиями.

Я открыла глаза. Толпа уже взбиралась по склону, понемногу продвигаясь к городским стенам. Ветер доносил их возгласы: ворота узковаты, кричал кто-то, нужно разобрать стены по бокам, чтобы втащить коня внутрь без единой царапины. Стены, которые армия невиданных доселе размеров не смогла пробить за десять лет, разрушат теперь сами троянцы, из-за собственной глупости. Я покачала головой. И сделала шаг вперед, прочь от них всех. Потом еще один. И еще.

– Ты куда?

Я закусила губу. Уставилась на море и ей не отвечала.

– Кассандра?

Легко шагая по песку, она шла за мной. Дернув плечом, я стряхнула ее прикосновение.

– Кассандра, опасно здесь оставаться.

Голос ее, панически звеневший, заставил призадуматься. До сих пор Елену, кажется, ничто так не тревожило. Даже явление греческого войска. А уж гибель Париса и подавно.

– Опасно туда возвращаться, – ответила я.

Елена опять взяла меня за плечо. И подошла вплотную, но я упорно смотрела в сторону, не хотела видеть ее лица.

– Не знаю, зачем нужен этот конь, – тихо сыпала она словами. – Почему греки тут его оставили и стоит ли тащить его в город. – Ногти ее больно впивались в руку. – Но оставаться здесь одной, без защиты нельзя. Если кто-то из воинов остался, если кого-то бросили здесь…

Всхлип застрял в горле. Где-то там, в отдалении, если бы только туда дойти, найдется безопасное место, я точно знала. Видела его отчетливей, чем это самое море. Мягкие холмы, поросшие приветливым лесом. Тихий сельский дом с завитком курящегося дыма над трубой. Там, в покойном уединении, череп мой не будет раскалываться от боли, там не происходит ничего примечательного, а потому и предвидеть нечего.

– Все равно идти некуда, – сказала Елена.

Я посмотрела на нее. Свободной рукой беспокойно потирает затылок, брови сдвинуты, взгляд исполнен тревоги. Тревоги за меня, вдруг поняла я. Мои родители, сестры, братья, оставшиеся в живых, – все были уже далеко, двигались к воротам, вместе с конем и горожанами. Одна Елена осталась – ради меня. А чего ей это стоит, я видела – по мечущимся, оглядывая пространство в поисках опасности, глазам. Если, помимо Синона, на берегу остались дозорные, что сделают они с Еленой, обнаружив ее тут, беззащитную? Привидевшийся домик испарился, и на меня опять низверглась действительность. Дыхание перехватило. Я сама испытала ее заразительный страх, ощутив натиск тысячи зорких глаз, незримое присутствие безмолвной армии, выстроившейся против нас, ожидая удобного случая.

Она была права. Мне не добраться до ближайшего селения – все деревни по соседству греки сровняли с землей. Умирать тут одной не хотелось. Оглянувшись в последний раз на пустынный берег и притихшее море, я пошла по песку за Еленой. Если смерть и в той стороне, и в этой, что делать? Куда идти? И кто нам теперь поможет?

Мой брат Гектор был защитником и хранителем Трои, пока не сразил его Ахилл. Задумавшись над этим, я приостановилась, замерла на миг, не обращая внимания на раздосадованную Елену.

Гектор, царевич троянский, мертв.

Кроме меня, городу теперь надеяться не на кого.

Я одна предвижу угрозу, одна знаю, когда и от чего падет Троя. Не просто так Аполлон наградил меня проклятием. Которое Елена назвала однажды даром и, может, права была? Я проглотила слезы, желчь и боль от терзавших меня видений. Сегодня наконец все обретет смысл. Мне одной Аполлон открыл истину, а значит, я одна стою между Троей и участью ее, мною же предсказанной, когда Парис так беззаботно явился с гор и принес с собой нашу погибель. Я, Кассандра Троянская, могу спасти город. Спасти свою родню и себя спасти.

20. Кассандра

Город праздновал неистово. Увитый лентами конь стоял на центральной площади, а вокруг, крича и радуясь от всей души, плясали троянцы. И плакали тоже, и вопили, и восклицали что-то, обращаясь к усеянному звездами небу, – пьянящая смесь изумления, изнеможения, восторга кружила головы людей, так внезапно освободившихся от десятилетних страданий. Трою обуяло безумие, столь искусительное, что и я чуть ему не поддалась, чуть не решилась в кои веки не чураться семьи и сородичей, забыться вместе с ними в хмельном ликовании.

Вот только душа болела от горя, ведь я знала грядущее. Их иллюзорное счастье – ложь, сплетенная нашими врагами, так терпеливо ожидающими своего часа.

Лишь глубокой ночью, уступив наконец усталости, гуляки направились к своим постелям – вкушать долгожданный отдых, заплаканные лица горожан сияли от облегчения, ведь завтра, впервые за много лет, их не разбудят воинственные крики под крепостными стенами и жуткий лязг бронзы, оглашающий пространство.

Я спряталась, забившись в закоулок с краю площади перед храмом Афины, где установили коня. А когда все наконец ушли, унося за собой обрывки последних песен, размяла затекшие, ноющие ноги и бросилась через площадь бегом. Поднесла факел к неугасимому священному огню у входа в храм, и просмоленное его навершие на вытянутом конусе рукояти, скользившей в моей влажной ладони, распустилось цветком трескучего пламени. В другой руке я держала раздобытый заранее топор. Орудуя им, Гектор держал в страхе греков, пока даже его не сокрушила мощь Ахиллова гнева. В руках моего брата топор этот, казалось, не весил ничего, для меня же был тяжел и неудобен, но зато, оказавшись между лезвием его и пламенем, притаившиеся греки не спасутся.

Конь сделан из сухого дерева, а тростник, которым обвязаны его ноги снизу, прекрасно горит. Надо действовать быстро, нанести побольше высушенных дров из очагов здесь, на площади, обложить ими все четыре ноги у основания, а потом уж поджечь факелом. После того как запертые в конском чреве учуют запах гари, придется им в панике, в слепящем дыму спрыгивать на землю – тут я их и встречу с топором.

Но мешкать нельзя: кто знает, долго ли они промедлят, выжидая, пока троянцы погрузятся в туман оглушающего сна и можно будет выйти из засады, их не растревожив. И надо постараться, чтобы огонь занялся побыстрей – в бушующем пламени воинам не спуститься на землю. Сделав глубокий вдох и подняв повыше факел, я устремилась к вздымавшейся посреди площади громаде.

Поспешно разбросав по земле побольше дров и щепок, я опустилась на колени у передней ноги. Подняв голову, взглянула на округлое деревянное брюхо, вообразив на миг, что глаза мои способны пронзить его толщу и различить внутри скорчившихся воинов, готовых предать спящий город разорению.

Опустила факел, а когда пламя лизнуло деревянную ногу, удовлетворенно стиснула зубы.

– Кассандра! Нет!

Он налетел на меня вслед за раздавшимся воплем, через долю мгновения, выдавил воздух из груди, навалившись всей тяжестью, а после оставил лежать, ошеломленную, на каменных плитах. Сам же стал затаптывать костер, а я хватала его за ноги, силясь оттащить, но меня уже держали, и держали крепко – бесполезно было кричать и вырываться. Зажатый в руке моей топор вырвали, факел затушили, отшвырнули в сторону. Меня отволокли подальше, а от костра осталась уже жалкая струйка дыма.

– Что все это значит?

Голос отца.

– Сожгите его! – кричала я, вырываясь из рук стражников. – Сожгите скорей!

Это Деифоб затоптал пламя, Деифоб оттолкнул меня. Теперь он повернулся, чуть запыхавшись от усилия, к Приаму. Сказал сурово:

– Ты был прав. Она пряталась во тьме и хотела навредить ему.

Я все пыталась вывернуться, но меня держали за предплечья мертвой хваткой.

– Там греки внутри! Верьте мне! Молю, сожгите его, молю!

– Хочешь прямо здесь, посреди Трои, навлечь на нас гнев Афины?! – Отец схватился за голову, будто, осерчав на меня, вырвать хотел остатки своих седых волос. – Мало тебе случившегося с Лаокооном и его сыновьями?

Я закричала вновь, захваченная истой яростью, на моих губах запузырилась пена. Тогда брат ударил меня кулаком – в виске звездой вспыхнула боль, и я потрясенно притихла, вопль перешел во всхлип.

– Ты правда думаешь, что там внутри воины?

Ее прохладный голос выплеснулся из сумрака, всех нас застав врасплох.

– Елена?

Она вышла на площадь. Волосы рассыпаны по плечам, серьезный взгляд устремлен на коня. Пламя факелов отсветами трепетало на ее лице, задумчиво обратившемся кверху.

– Конь неприкосновенен!

Голос Приама прерывался от злости, а еще я уловила в нем усталость и отчаяние – отец старался как мог отвратить новое бедствие, готовое, взбурлив, излиться на нас и всех поглотить. – Мы доставили его сюда, чтобы обрести защиту, и не станем рушить по велению мертвого жреца и сумасшедшей!

Елена покачала головой.

– Рушить ни к чему, мы и так все узнаем, – сказала она спокойно. И размеренным, целеустремленным шагом двинулась к коню.

Я наблюдала за ней, и грудь моя бурно вздымалась – заперший горло страх затруднял дыхание.

Приложив ладонь к ноге коня, она закрыла глаза. Шепнула:

– Менелай? Менелай, я здесь совсем одна посреди Трои. Ты пришел за мной, Менелай, муж мой. Десять лет минуло, а я все ждала тебя. – Так давно уже она не говорила по-гречески, но слова легко слетали с ее уст. – Не заставляй же меня больше ждать.

Елена застыла, в сумерках полуоборот ее лица резко очертился на фоне темнеющей деревянной громады. Молчание не прерывалось. Все замерли в ожидании: шевельнется кто-нибудь, откликнется из пещеры конского нутра?

Она заговорила опять, но иначе. Тон другой и выговор тоже, голос низкий, дребезжащий, будто старуха какая-нибудь явилась вместо сладкоречивой Елены.

– Диомед? Диомед? Как тоскую по тебе, сынок, как хочу узреть тебя снова перед смертью! Покажись, Диомед, старой матушке своей Деипиле, еще хоть раз!

Деифоб крепче сжал рукоять меча, наблюдая за Еленой, та же, обходя коня по кругу, взывала к бесчувственным доскам, изливая водопад все новых голосов и интонаций.

– Одиссей, – говорила она звонко и внятно, с легким нетерпением. – Я, Пенелопа, прошу тебя покончить с этим, покончить сейчас же и вернуться домой, ко мне и сыну твоему Телемаху, он ведь уже совсем не тот младенец, которого ты оставил. Довольно медлить, скрываясь во тьме. Нападай! – Затем обращалась к другому голосом юным и ласковым: – Выйди, Антикл, к Лаодамии, жене твоей, истомившейся в одиночестве. Не прячься от меня, Антикл!

Мы зачарованно наблюдали за ней, огибавшей немое создание, и сверхъестественный хор самых разных голосов всех нас опутывал чарами, на притаившихся греков действовавшими наверняка во сто крат сильней. Десять лет воевали они вдали от дома, и перед соблазном этих манящих призывов ни один из них не устоял бы, разумеется.

Однако все вокруг оставалось недвижным, кроме Елены, и никто не издавал ни звука, кроме нее. Наконец, замкнув колеблющийся круг и выкликнув по именам всех, кто мог бы скрываться в конской утробе, она остановилась и повернулась к нам. Глаза ее сияли в свете факелов.

Отца она явно убедила, Деифоба со стражниками тоже.

– Видишь, Кассандра? – прошептал Приам. – Внутри пусто, и никакая это не уловка.

Я отвела глаза, уставилась в землю. Скоро эти улицы зальет кровь троянцев.

– Сожги его, – повторила я. – Дерзни. Пусть лучше боги мстят, ведь греки обойдутся с нами хуже.

Он печально вздохнул, отчаявшись победить в этом споре, протер утомленные глаза.

– Греки от нас уж за полморя, – сказал и устало махнул рукой Деифобу: – Уведите ее. Да проследите, чтобы не сбежала.

Стражи потянули меня прочь, глухие к мольбам. Мотнув головой в сторону, я увидела фигуру Елены на фоне коня и принялась, задевая волочившимися ногами камни мостовой, осыпать проклятиями и бранью и саму гречанку, и чары ее, и светящийся сочувствием взгляд.

По извилистым проходам дворца меня притащили в покои. Я кричала всю дорогу, кричала до хрипоты, а будучи наконец отпущена, схватила за руку брата, пока тот не успел уйти. Взмолилась:

– Прошу, Деифоб! Ты теперь единственный защитник Трои. Ты царевич. Гектор мертв, а Приам не видит правды, и ты должен сжечь этого коня, предотвратить нашу погибель, спасти нас, только ты можешь…

Но он, мельком взглянув на меня с отвращением, лишь покачал головой.

– Поспи лучше.

Взяв меня за запястье, оттолкнул, быстро вышел и захлопнул тяжелую дверь между нами. Я бросалась на неумолимую дубовую плиту, хоть и слышала, как повернулся в замке ключ, как стихли шаги.

Я вопила отчаянно, царапала дверь, едва ли ощущая боль, хотя занозы, вонзаясь под ногти, рвали плоть и по пальцам стекала кровь. Обернувшись, кидалась к узкой прорези окна, сквозь которое вливалась ночная прохлада и виднелся клочок темного недостижимого неба. Силилась остыть, приникнув лбом к каменной глади стены. Ждать было невмочь, мгновения растягивалась за пределы вообразимого, утекая при этом как песок сквозь пальцы. Последние мгновения перед концом света.

Перемена настала разом, без единого звука. Воздух загудел, озноб пробежал по затылку, и я воздела глаза к небесам, всколыхнувшимся всем своим чревом.

Сначала, казалось, ураган обрушился или гигантская волна, а потом все взревело, будто какое-то чудовище, разинув огненную пасть, издало громоподобный рык, и разверзся тартар. Видно, греки рассеялись по спящему городу и, повинуясь некоему тайному сигналу, одновременно запалили сразу сотню пожаров.

Сквозь щель окна я видела, как, взбираясь все выше и выше, весело обгладывая деревянные башни и кровли, скачут языки пламени. Рыжее зарево разливалось по небу, ширилась жуткая, буйная пляска алчного огня, а поверху стелился густой черный дым.

Вот теперь в охваченном паникой дворце зашумели. Хлопали двери, слышался топот, вопли, призывы спасаться, бежать как можно скорей. Ветер сменился, загнал в окно поток раскаленного воздуха, едва не задушив меня жаром и пеплом, и тут кто-то, повернув ключ в замке, толкнул дверь. Согнувшись пополам, задыхаясь, я услышала только, как крикнули “выходи!” и побежали дальше.

Греки ворвутся во дворец. Сердце болезненно сжалось при мысли об отце и матери, об Андромахе и малыше Астианаксе. Здесь не укрыться.

Я крепко зажмурилась. Прошептала пылко:

– Аполлон! Я служила тебе верой и правдой, наказание сносила без жалоб. Прошу, помоги, пощади нас.

Много лет, с тех пор как я отвернулась от него в храме и на себе испытала его гнев, он не покидал меня. Издеваясь, истязая, жил в моем сознании, нападал безжалостно и внезапно, всякую частицу моей плоти пропитывал собственной злобой, ядом разливавшейся по жилам, заставляя меня корчиться в муках.

Но теперь я была одна. Озарение не пронзало мучительной судорогой, гладкая угроза не колыхала, мерцая, воздух, не вился хвостом позади издевательский смех.

Он ушел. Не задержался даже, чтобы в последний раз полюбоваться на мои страдания. Он оставил меня.

Лихорадочный топот стих. Дворец как будто опустел. На вместилище хаоса снизошел безлюдный, гулкий покой.

Но нельзя же стоять тут беспомощно и дожидаться греков. Не зная, куда направляюсь, я, пошатываясь, вышла из комнаты. За колоннами внутреннего двора увидела город в огне, объятый удушающим пеплом. Закашлявшись, оторвала от подола длинный лохматый лоскут, прижала ко рту.

Царило жуткое смятение. Я силилась разглядеть хоть что-то за густой завесой дыма, но тщетно. В реве пламени слышались визги, вопли, из поднебесья с могучим грохотом валились, не устояв не прогоревших бревнах, громады башен.

Пусть одна из них упадет на меня, молилась я. Раздавит вмиг и избавит от иной участи. Хоть на скорую, милосердную смерть можно надеяться? Остатками охваченного паникой разума я осознала, что нет, не уготовили мне боги такого благодеяния. И бросилась в гущу столпотворения, не ведая, куда бегу и зачем.

Снова оказалась я на той самой площади, где до сих пор стоял конь, только теперь в боку его зияла дыра, сквозь которую греки просочились прямо в сердце затихшей, уснувшей Трои. Остальные воины укрылись, видно, в какой-нибудь потайной бухте, а под покровом ночи незаметно пробрались к городским стенам и ждали, когда откроются ворота.

Пламя лизало деревянную оболочку, да что теперь проку? Сквозь засасывавший страх пробивалась, нарастая, гневная дрожь. Я ведь знала, все знала наперед и не смогла этого предотвратить. Меня скрутило жестокой мукой, захлестнуло невыносимым отчаянием и яростью: ну почему я не спалила этого коня, пока они сидели, скрючившись, в темном брюхе, не сожгла их заживо, всех до единого? Отец и брат остановили, и что с ними теперь? Уже нашли свою смерть где-то в пылающем городе, или греки взяли их в плен и злорадно заставили наблюдать гибель всего дорогого нам, прежде чем отправить в подземное царство?

Жар вставал плотной стеной, давил со всех сторон, грозя истребить и меня, если останусь стоять тут в напрасном, бессильном гневе. Но зачем я так стремлюсь выжить? Если Приама, Деифоба и всех наших мужчин зарежут, как жертвенных баранов, так то истинное милосердие по сравнению с уготованным мне, моей матери, сестре и всем троянкам. При мысли об этом кровь стыла в жилах, однако я не осмеливалась, бросившись в огонь, покончить с собой сейчас, не дожидаясь предстоящего.

Храм. Храм Афины, покровительницы греков, не чей-нибудь. Больше всех бессмертных чтят они ее, сероокую богиню войны, так щедро награждавшую их благосклонностью в десятилетней битве. Если есть в них хоть капля благоговения, так это перед ней. И именно ее храм, не тронутый огнем, стоит на этой самой площади. Может, хоть там я найду убежище, хоть там меня пощадят.

Вбежав в колоннаду, уже у входа я обернулась, взглянула еще раз на остающееся позади. Ужасающее. Немыслимое. Исхоженные мною улицы, обрамлявшие небо башни – все, привычное с детства, расплавлялось в ничто, в черные от сажи руины. Душа болела, слезы текли ручьями, голова шла кругом от непостижимой чудовищности происходящего. Я видела все это в безжизненных образах, насылаемых Аполлоном, но не могла тогда прочувствовать нутром, не ощущала жара, опаляющего плоть, сжигающего волосы.

Спотыкаясь, я вошла в каменные врата, и саднящую от ожогов плоть обдало ошеломляющей прохладой. Статуя Афины помещалась в центре: лицо невозмутимо, невидящий нарисованный взгляд неподвижен и прям. Я бросилась к алтарю у ее подножия, зажмурилась, приникнув к нему лбом. “Если рухнет на меня свод, – взмолилась лихорадочно, – пусть рухнет поскорей. И позволь мне оставаться в неведении. На этот раз, прошу, не дай узреть беду заранее”.

Глаза воина, ворвавшегося в храм и оттащившего меня от алтаря, были пусты. Ни следа человечности, к которой можно было бы воззвать. Под пристальным взором Афины я кричала ему: остановись, подумай, где ты, это священное место в разгар войны, запретное для надругательства!

Когда-то в храме мне явился Аполлон, я поняла его намерение и воспротивилась. Гнев бога был ужасен, а расплата моя – немыслима. Но этот смертный, этот грек, этот воин, перепачканный кровью и всякой мерзостью, не обладал ледяной, безжалостной выдержкой Аполлона. Бог не опорочил свое же святилище, свой же храм насилием, он отомстил мне иначе, и с тех пор я ни дня не прожила без страданий. Может, поэтому теперь и не могла поверить в происходящее, поэтому оцепенела, когда мужчина повалил меня на пол, и все думала: сейчас, сейчас он осознает, где находится, что на него взирает священная статуя Афины, и этого не случится, не может случиться.

А потом все заглушил стук крови в висках. Придавленная к полу, задыхаясь под его тяжестью, я вскидывала глаза на Афину. Говорить не могла, но безмолвно молила ее прекратить это, остановить святотатца божественным гневом, ведь не может же она такого допустить в собственном храме.

Нарисованные черным зрачки уставились на меня, бездонные, как холодный океан. Стальной взор богини, полный ледяного презрения, пронзал сердце.

Я все смотрела на нее беспомощно, и наконец стеклянные глаза Афины закатились к небу, не желая больше этого видеть.

Согнанные на берег женщины рыдали, сбившись в стайки. А ведь только вчера утром они слетались сюда, переполненные радостным изумлением, вне себя от счастья, в которое нельзя было поверить.

Вдруг кто-то из женщин, всхлипнув, хрипло окликнул меня:

– Кассандра!

Конвоир толкнул меня к ней, и я, споткнувшись, едва устояла на ногах. Мать. Сгорбленная, припавшая к земле и разом постаревшая, будто за ночь пережив еще одну войну. Мои сестры вокруг. Я отвела глаза, сморгнула жгучие слезы. Андромаха. На моих глазах она овдовела, принуждена была смотреть на волочившийся в пыли труп Гектора, измерив, как мне казалось, глубины женского отчаяния до самого дна. Но, оказалось, бывает и много худшее, чем я могла помыслить. Потрясенная, замечала я все новые пронзительные подробности.

Увидела руки Андромахи – опустевшую колыбель.

Душераздирающе юную сестру свою Поликсену, дрожавшую, как тростинка.

И Елену, стоявшую здесь же, среди нас. В трепещущих лоскутьях порванного платья. Невольно посматривая на греков, я не могла не заметить, как медлят взгляды их на ее полуобнаженном теле, а в глазах, за алчным блеском, – нечто темное, не высвобожденное еще. Жестокая мука, медленная пытка ожиданием: скоро воины решат нашу судьбу.

Чего они ждут, я поняла, увидев вышедшую из дымящихся развалин города четверку. Решительно устремившуюся прямо к нам. Я оглянулась на Елену. Та, побледнев, старалась держаться как можно прямей, а все-таки дрожала. За моей спиной осела на землю Андромаха, огласив рыданиями зловещую рассветную тишь. Где же Астианакс? Нет, нет, лучше не знать.

За четверкой следовали остальные воины, рассеивались по берегу. Вчера, высыпав из города, мы узрели необъятный простор пустынного океана. Сегодня отмель загромоздили длинные корабли, вокруг которых, загружая награбленное в Трое, сновали греки. А ведь, наверное, многих из них ждали дома жены, матери и даже дочери. Что подумали бы они, увидав, как мужчины их стерегут уцелевших троянок, заплаканных, убитых горем? Желая выяснить, да поскорее, кого из нас можно взять в придачу к остальной добыче, грудам каменьев и золота. Узнали бы гречанки своих сыновей, коих младенцами прижимали к груди, любящих мужей, коих целовали на прощание, да гордо качавших их некогда на руках добрых отцов?

Мне не увидеть, разумеется, как все они воссоединятся, и не узнать, вернутся ли нелюди, разграбившие мой дом, поубивавшие всех мужчин и мальчиков в моем городе, к прежней жизни, словно ничего и не было. Но спартанский царь, явившийся за женой из-за моря, предстал перед нами теперь – для Елены наступил час расплаты. Окружающие расступились, Менелая она дожидалась в одиночестве.

Из-за нее мы все здесь оказались. Но я помнила, как настойчиво она взяла за плечо меня, собиравшуюся бежать, как пыталась спасти мою жизнь. И теперь, глядя на Елену, совсем одну посреди учиненного во имя нее побоища, хотела бы ответить ей тем же самым.

Менелай наконец заговорил.

– Я повезу ее обратно. Правосудие свершится в Спарте.

Кто-то фыркнул. Резко обернувшись, греки сомкнули обличительные взгляды на Гекубе. Мать с трудом поднялась, тяжко опираясь на руки Поликсены и Андромахи.

– Домой, значит, – выплюнула она. – Домой возвращается после всего этого.

Менелай подобрался.

– Правосудие над Еленой свершится в Спарте, – повторил он.

Гекуба рассмеялась, вернее хрипло гоготнула, так что меня передернуло.

– Вряд ли.

На родном берегу, пред тлеющим пепелищем, оставшимся от Трои, мы ждали, когда нас поделят между греками, и думали, что худшее свершилось. Дальнейшая жизнь простиралась перед нами, пленницами ненавистных врагов, принужденными впредь изо дня в день видеть лица убийц наших отцов, братьев, мужей, сыновей. Достоинство было утрачено, свобода осталась в давно забытых мечтах. Мы верили, однако, что кровопролитие окончено. Что родных и любимых не станут больше убивать на наших глазах.

Однако самый молодой из четверки был недоволен. Расхаживал по берегу взад-вперед, сердито поглядывая на море.

– Чем ты встревожен, Неоптолем?

Это Одиссей спросил. Именно к нему, Неоптолему, сыну Ахилла, греки обращались с вопросами, а за советом – к Одиссею. Не к царю Агамемнону, красовавшемуся в пурпурном плаще, раздуваясь от собственной важности.

– Мой отец жизнь отдал за эту победу, – ответил Неоптолем.

И мрачно окинул нас взглядом, ледяным, как недра океана, черным, как придонные пески, никогда не видавшие солнца.

– И мы вечно будем его чтить, – откликнулся Одиссей.

Он переступал с ноги на ногу, даже в крайнем изнеможении желая поскорей отправиться в путь.

– Этого мало.

Агамемнон фыркнул, он явно прислушивался к разговору.

– Мало? – рявкнул. – Ахилл принял смерть почетней некуда. Сразил величайшего воина Трои, а после уж погиб и сам. За отца ты отомстил многократно. Сбросил Гекторова сына с городской стены. – Тут я отвела глаза от Андромахи – духу не хватало глядеть в эту минуту ей в лицо. – Можешь взять себе жену Гектора. Троя завоевана. Каких еще Ахиллу почестей?

Молодой человек смерил его долгим, надменным взглядом. Щеки Агамемнона вспыхнули от жаркого гнева, но царь ничего не сказал. Может, не осмелился. Тягостное молчание затянулось. Наконец Неоптолем нарушил его.

– Я слышал, как ты добрался до Трои, – сказал он тихо. – Какой ценой попал сюда, как добился у богов попутного ветра. Моего отца надлежит почтить так же. Тогда только тень его взглянет на нас благосклонно из царства Аида.

Одиссей вздохнул.

– Ахилл не потребовал бы…

– Мой отец на погребении Патрокла двенадцати троянцам глотки перерезал. Так разве сам не заслуживает того же?

– Двенадцать хочешь забрать?

Рябь ужаса всколыхнула троянок, но каждая, наверное, подумала, не лучше ли лечь с перерезанным горлом в родную землю, чем покинуть ее закованной в цепи.

– Одной хватит. Отец удовлетворится и одной.

И взгляд его упал на Поликсену.

Мать моя сдавленно вскрикнула, а ее младшая дочь ответно глянула на Неоптолема. Кровь отлила от лица Поликсены, но она, вздернув подбородок, не отводила глаз.

Воины времени не теряли – двое тут же подхватили сестру под локти.

– Совсем юная, – сказал Неоптолем. – Наверное, как дочь твоя тогда. – Он улыбнулся Агамемнону. – Ифигения, говорят, даже не взвизгнула.

И мою младшую сестру повели вдоль берега, а Неоптолем обнажил свой нож, троянцев резавший без счета.

Я закрыла глаза.

Немыслимо, но даже после этого день тянулся дальше. Солнце, взбираясь по небу, не рассеивало серой мглы, а над городом все курился дым. Пронзительно крича, кружили над морем птицы. Мы же, сидя на песке, ухаживали друг за другом, врачуя порезы и ушибы, хоть ни лечебных трав не имели, ни мазей, облегчающих боль. Кто знает, когда вновь изведаем прикосновения родных, заботливых рук, подумала я. И, ни слова не говоря, взяла за руку мать.

– Она осталась нетронутой, – говорила тем временем Андромаха Гекубе. – И теперь уж спасена от них всех.

Мать закивала, вздохнула прерывисто. Сумерек Аида бог солнца Аполлон никогда мне не показывал – не проникал туда его свет. Узри я царство мертвых в видениях, смогла бы в кои веки хоть чем-то утешить мать – если бы та, конечно, поверила. Вот бы увидеть младшую сестру в этом темном, но покойном краю, в этом мире, недосягаемом для разрушителей-захватчиков, – омытую серебристыми водами Леты и тут же забывшую о страданиях.

В густевших сумерках густела и толпа мужчин, смыкаясь вокруг нас враждебным кольцом. Нас стали выстраивать рядами. Один схватил за локоть и меня, рывком поставил на нужное место. Гекубу увели, потащили в другой конец того же ряда. Она не оглянулась уходя.

Агамемнон в крикливом пурпурном плаще вышел вперед, окинул нас оценивающим взглядом. Ему стали разъяснять, кто мы все здесь такие. В вечерней мгле мерцали разведенные костры – усеявшие берег пятна света. И откуда они все это знают, гадала я в смятении. Кто назвал им наши имена? Переписали они, что ли, нас всех, оценив наши достоинства и положение в обществе, приняв в расчет, кому мы раньше принадлежали, дабы поделить между собой как можно справедливее?

Тут я услышала собственное имя:

– Кассандра, дочь Приама и Гекубы, жрица. По-видимому, хороша собой.

Тон деловитый и бесстрастный. Я-то надеялась, что меня, растрепанную, перепачканную в грязи и запекшейся крови, в запыленном платье, не разглядят, но это не помогло. Он услышал, кто я такая, и, наверное, не обратил уже внимания на внешний вид.

– Эту, – сказал Агамемнон, и темные пустоты его глаз напомнили мне нарисованный взгляд Афины. – Возьму ее.

Попрощаться нам не дали. Мать потянулась ко мне, но уж очень далеко была, да и греки сразу вернули ее в строй, схватив за плечи. Лишь на один мучительный миг глаза наши встретились, и пронеслось перед ними наверняка одно и то же. Как в ужасе встает она с постели, глядит, цепенея, на свой раздутый живот, и содрогается от страшного сна, открывшего ей правду о младенце. И мысль между нами порхнула одна и та же. Решись мать сбросить его с высочайшей городской башни, не стала бы теперь эта башня горой камней посреди пепелища. Парис был бы мертв, как мертв и теперь, зато вся Троя выжила бы.

Я уперлась пятками в песок, но греки, уводившие меня прочь, даже не заметили сопротивления. Мне оставалось лишь, повернув голову, глядеть на троянок, пока хватало мочи лицезреть лицо матери, скорбь, разрывавшую ей сердце, и немое страдание, объединившее нас всех в эту минуту. В Трое между нами были различия, и эти самые женщины когда-то от меня отворачивались, а теперь мы все сравнялись. Они жалели меня, забранную первой после Поликсены, окатывали рваными волнами сострадания, хотя каждая переживет то же самое. Троя лежала в руинах, но в эти страшные мгновения я как никогда чувствовала себя троянкой. Родной город останется жить лишь в нашей памяти, между всеми нами вдруг возникла необъяснимая связь – именно теперь, когда нас вот-вот оторвут друг от друга и мы, рассеявшись по морю, разлучимся навсегда.

И сердце мое, даже стиснутое холодными щупальцами ужаса перед предстоявшим еще, тоже болезненно сжалось, горюя по ним. По всем и каждой, ведь я прощалась с каждой.

Только Елена двинулась с места – и ее не удержали, как Гекубу, – Елена кинулась вперед и обвила меня руками. Напрасно Менелай грозился судить ее в Спарте – все понимали, что она возвращается домой, к обычной жизни, где-то еще продолжавшейся. Обняв меня, Елена шепнула:

– Моя сестра Клитемнестра – царица Микен. Она тебя не обидит.

Я содрогнулась. Елена напоследок утешала меня чем могла, но в горячих словах ее звенела пустота. Я знала уже, что прибежища в Микенах не найду. Елена отступила, и меня обуяло отчаяние: ах если бы можно было взойти на ее корабль, вместе с ней отправиться в Спарту! Возникло жгучее желание взмолиться, и вопль поднялся уже к горлу, но я сжала губы. Не доставлю им удовольствия отвергнуть униженные просьбы троянской царевны.

У себя в шатре Агамемнон распивал вино и хвастал. А я, уставившись на сверкающее золотое блюдо, наблюдала, как переливается оно, лощеное, на свету. И гадала, из Трои это блюдо или нет, не стояло ли еще вчера во дворце, не попадалось ли мне на глаза сто раз, до сих пор оставаясь незамеченным.

– А знаете, она ведь жрица Аполлона, – говорил он, казалось, и не обо мне вовсе, а все-таки обо мне. – Аполлона, покровителя Трои. – Агамемнон хрипло хохотнул. – За нее, однако, он чуму не насылает.

Услышав это, воины беспокойно зашевелились. Десять долгих лет выцарапывали они победу в затяжной войне, лишь удлинявшейся из-за гордыни да самодурства Агамемнона и ему подобных, и вот теперь собирались домой. А он в самом конце, накануне возвращения, смеет говорить такое! Встревоженно поглядывали они на пустые небеса в проеме входа, будто опасаясь, что разъяренный бог поразит их сейчас на этом самом месте.

Да только зря, я-то знала. Боги оставили Трою. Это прежде, когда война лютовала всего беспощадней, ступали она на поле боя. Даже Афродита ради любимца своего Париса замарала девственно чистые ступни в кровавой грязи под Троей. Бок о бок с нашими воинами буйствовал Арес, и клич его, леденящий кровь, вселял ужас в сердца греков. Над их головами, скрежеща, простирались чернотой кожистые крылья Эриды, а вслед за ней развертывалась бойня. И лощеный, текучий Аполлон вместе с яростной своей сестрой Артемидой тоже стоял за нас. Но и это не помогло. И боги покинули побежденных.

От Аполлона мне осталась лишь головная боль, глухое биение в болезненно надорванном мозгу. Подобные прожилкам жгучих молний на небе вспышки, оставлявшие отпечаток на изнанке век. Они мелькали, когда Агамемнон прикасался ко мне липкими руками, затхло дыша в лицо. И при мысли о последних словах Елены, сказанных ею, прежде чем нас отторгли друг от друга, на меня, освободившуюся от проклятия, так отравлявшего жизнь, от дара, внушавшего мне гордость, но погибельного, снисходила легким утренним туманом покойная убежденность.

Я знала, что ждет его в Микенах.

Часть третья

21. Электра

Загораются сигнальные огни, неоглядной цепью от Трои до Микен, и я восхищенно замираю у окна. Никогда еще не испытывала я подобного. Огни пламенеют во тьме ярче и прекрасней всякой зари, возвещая Микенам новый, золотой день, осиянный светом, блистательный. Обновленная, счастливая до головокружения, я, сбросив разом все тяготы, становлюсь невесомой и готова воспарить в небеса без всяких Икаровых крыльев. Я так долго ждала, что и не чаяла уже дождаться. В отцовскую победу, разумеется, верила безоговорочно. Но привыкла жить в бездеятельном ожидании и не знаю, как действовать теперь, когда оно на исходе.

Итак, он возвращается. Я не отступилась, и вера моя вознаграждена. Не стану больше предаваться печали, вылепившей меня. Думать о все взрослеющем Оресте, живом свидетельстве уходящего времени. О закутанной в свадебное покрывало Хрисофемиде, покинувшей нас ради мужа, избранного Эгисфом, этим шелудивым псом, который занял место моего отца и все вынюхивает что-то, прячась за материн подол, все скулит по дворцовым покоям, – мороз по коже как увижу эту вытянутую, недовольную мордочку. О матери, напротив, безмятежной, с непоколебимо сияющим лицом, без следа морщин или беспокойства, чью легкую поступь ничуть не отягощает бремя вины. Все это в прошлом.

Наскоро одеваюсь, выбегаю из притихшего дворца в прохладу утра, на лету огибаю повороты петлистой тропинки, ведущей к лачуге пахаря. Приближаясь, кричу:

– Георгос! – и радостно смеюсь от звука собственного голоса.

Он выглядывает в дверь из темноты, озадаченно морщит лоб, щурится спросонья.

– Электра?

– Георгос, он возвращается! Конец войне!

– Правда?

Бросаюсь ему на шею, и пораженный Георгос чуть не падает навзничь. Ни разу еще я его не обнимала. Он легонько отстраняет меня, кладет мне руки на плечи. А я все улыбаюсь.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает. – Что случилось?

– Огни! Сигнальные огни горят, вся вереница, сколько глаз хватает!

Не дослушав еще, он качает головой.

– Даже если войне и правда конец, откуда тебе знать, что победили греки?

– Разумеется, греки, – говорю я, помедлив.

Высвободившись, отступаю назад. Даже глядеть теперь на него не хочу.

– Ну конечно, – торопливо поправляется он. – Я не имел в виду… конечно, греки победили. Просто подумал… мало ли…

– Десять лет близился этот день, – говорю я резко, даже чересчур. – Мы знали, что он наступит, и он наступил.

Георгос кивает, поспешно отрекаясь от минутных сомнений.

– Твой отец величайший герой в истории, – говорит он явно искренне, и я слегка смягчаюсь. – Без него Микены бедствовали. А как он вернется, мы все опять прекрасно заживем.

– Не все, – замечаю я, помолчав.

Георгос смеется.

– Ты ведь не тревожишься за Эгисфа, правда?

– Еще чего!

Я отвожу глаза. Не знаю, как выразить чувства, что корчатся в груди вопреки счастью.

Георгос вздыхает.

– Она изменила ему.

Она совершила страшное преступление и знает, какова расплата, и Георгос знает, и я, и всякий в Микенах. Но она моя мать, хоть подчас я всей душой желала бы иметь другую.

– Может, покарав Эгисфа, – говорит Георгос, – он смилостивится над ней.

– Она того не заслуживает.

Эгисф ее не принуждал. Все совершенное совершено ею по доброй воле. Они с Еленой обе – творцы собственных трагедий. Что, интересно, Менелай сделает с моей теткой или сделал уже? Это, впрочем, не слишком меня заботит. Из-за Елены я на десять лет лишилась отца. Но отделаться от сжимающей временами сердце тревоги за мать не могу, пусть она того и не заслуживает.

– Упроси отца ее пощадить, – предлагает Георгос. – Он мог бы, ради тебя. Если сама этого хочешь.

– Думаешь?

– Уверен. Агамемнон добрый царь и добрый человек. Так мой отец всегда говорил.

– Это правда.

– Он отвоевал Микены, и мы зажили в благоденствии, – продолжает Георгос. – Объединил всех ахейцев и повел на войну. Он великий вождь. И как бы там ни было, поступит правильно.

Слова его – бальзам на душу. Обуреваемая сотней лишающих равновесия чувств, я смаргиваю вдруг нечаянные слезы благодарности. Всегда Георгос был рядом, всегда находил для меня доброе слово и неизменно верил в Агамемнона.

Останемся ли мы друзьями после отцова возвращения? Когда обычный жизненный уклад восстановится, вряд ли вождь всей Греции одобрит поведение дочери, тайком сбегающей из дворца, чтобы беседовать наедине с бедным пахарем.

Это, впрочем, не главное. Главное, он возвращается.

Пока меня не было, дворец ожил. Весть о сигнальных огнях всех расшевелила: рабы суетятся, всюду гомон бурлит. А вот и придворные старейшины, подчинившиеся когда-то матери с Эгисфом, спешат в тронный зал в полнейшем замешательстве.

Сама она, разумеется, тут как тут – стоит среди них, невозмутимая, собранная, и разъясняет. А Эгисфа не видно, и я, возликовав уже, думаю, не сбежал ли, но потом замечаю его, забившегося в дальний угол.

– Война окончена, – заявляет мать. – Но домой флоту идти еще много недель. Мы должны приготовиться. Я выставила стражей – от дворца до самого залива, они известят нас, едва завидев корабли.

Эти слова я прижимаю прямо к сердцу. С мучительной почти надеждой. Мы так близки к исходу.

Мать отдает указания, говорит о предстоящем великом пире и обо всем, что предстоит еще обдумать до прибытия царя. Гадаю, посмеет ли кто спросить о ее собственных намерениях, но нет, никто не смеет.

Огни зажигают снова и снова. Ночами я смотрю на их зарево, пока не выгорят они дотла, оставив за окном лишь звездную тьму. Воображаю, как флот его приближается с каждым восходом солнца – Эос проводит розовыми перстами по небу над нашими с ним головами, и наступает новое утро, а значит, до возвращения отца остается на день меньше. Я прождала его много лет, но именно эти последние недели тянутся дольше всего, эти последние дни, когда нетерпение мое особенно алчно и разъедает душевный покой, разрывает в клочья даже видимость выдержки.

Но хоть ожидание и невыносимо, есть сладость в этой муке, блаженство в предвкушении. День за днем проходит время, и всякая заря, нарождаясь, сближает нас.

И вот наконец однажды, лежа без сна и в который раз наблюдая, как тает за окном ночная тьма, приоткрывая призрачную бледность небес, я слышу переходящий из уст в уста крик рассеянных по холмам часовых. Резко сажусь, не смея поверить ушам. Но ошибки быть не может. Это та самая, долгожданная весть. Греческий флот благополучно причалил к родному берегу. От столь сладостной мысли распирает грудь, и в этот миг острейшего, чистейшего восторга я ощущаю прилив сил, душа моя пробуждается после долгой зимы. Вскакиваю, одеваюсь в утренних сумерках. Наконец-то я увижу отца, он дома, вправду дома, в самом деле. Какой покажусь ему? Узнает он меня? Пальцы не слушаются. И я безжалостно дергаю тончайшее сукно: растянется – и пусть. Только, может, и зря. Много лет я не заботилась о внешности, но Агамемнон так давно меня не видел, с тех пор как я девочкой была. Хочу ведь, чтобы он мной гордился. Силюсь успокоиться, унять дрожь в руках. Приглаживаю волосы, дышу как можно глубже.

На сей раз хлопочут во дворце еще пуще. С того дня, когда зажглись сигнальные огни, это утро не раз уже репетировали, а потому работают складно и слаженно. Рабыни торопливо завешивают стены великолепными, расшитыми золотом полотнами, увивают деревянные колонны затейливыми гирляндами из цветов и папоротника, уставляют длинные столы начищенными до блеска чашами и блюдами, укладывают на скамьи узорчатые мягкие подушки. Пошатываясь от усталости после бессонной ночи, я на минуту теряюсь посреди суеты. А потом думаю: “Ведь это все правда!” – и вновь переполняюсь восторгом.

Вижу мельком, как вплывает в широкую арку тронного зала Клитемнестра – голову держит высоко, спину прямо, как всегда, ничем не выдавая ни страха, ни даже тревоги. Не сбежала, не забилась в угол. Я в нерешительности: а вдруг вести и правда плохие? Но к чему тогда готовятся, если не отца встречать? Мать просто идет напролом, как и все это время, думаю я и на миг восхищаюсь ее непреклонностью. Может, она и сумеет выйти сухой из воды. Может, после отцова возвращения мы снова заживем одной семьей.

Следую за ней.

– В чем дело? – спрашиваю, и мы пристально глядим друг на друга. Чувствую, как близится нечто неведомое, оно вот-вот раскроется, вот-вот соединит нас.

Но тут взгляд ее темнеет. Не успев раскрыться, нечто захлопывается, и меня, не понявшую еще, что к чему, хватают. Рука зажимает мне рот, я давлюсь, желчь подступает к горлу, а мать отдает приказ.

– Заприте ее в покоях, – велит она.

Мне же никак не закричать, не издать ни единого звука, и меня тащат прочь, стискивая до синяков, до удушья, а потом вталкивают в комнату, я падаю и с треском бьюсь коленями об пол. Кое-как набрав воздуха в грудь, с пронзительным криком кидаюсь на закрывшуюся дверь, снова и снова, пока от собственных же воплей на начинает раскалываться голова.

Никто не приходит.

Измучившись и обессилев, я отворачиваюсь, сползаю на пол, прислонившись спиной к крепкой двери, – во рту привкус крови, по щекам текут напрасные слезы.

И понимаю, кажется, что она задумала. Но мне никак не выйти из комнаты, никак ей не помешать.

22. Клитемнестра

Электру запирают, обитая железом дубовая дверь глушит ее крики, и я, испустив слабый, прерывистый вздох, провожу рукой по глазам. На миг отдаюсь исходящему от нее страданию, но тут же, взяв себя в руки, заталкиваю его поглубже, топлю в ярости, которая бродит в животе. Вот что питает меня, вот от чего крепнет решимость и твердеет рука. Пусть это я отдаю приказы стражникам Эгисфа, но мучается дочь не по моей вине. Нельзя дать Электре все испортить. Она, конечно, злится, но я ведь защищаю ее. Ифигения тоже верила отцу, а что из этого вышло? Придет день, и Электра поблагодарит еще за то самое, что я вознамерилась сделать и обязана сделать ради всех нас.

Я готова. Столько раз уже проделывала это мысленно, ночь за ночью. В моих ровных, спокойных движениях – безупречная плавность. Я будто вновь вернулась в детство, в Спарту, где мы с сестрой плавали по-лягушачьи в кристально чистых водах. Под волнами, в толще моря скрывался совсем отдельный, безмолвный мир – тайное место, где можно было выделывать что угодно, не стесняясь и не притворяясь, – пока не вынырнешь. Дворец в волнистых тенях походит на подводное царство, но в этот раз, всплыв на поверхность, я окажусь в иной действительности. Которую сотворю сама.

В которой даже цари получают по заслугам.

Провал во времени. Кажется, только вчера я держала ее за руку и в предрассветных сумерках глядела в ее распахнутые глаза, невинно сияющие, – за миг до того, как мы вышли наружу и разлучились навсегда.

А потом Ифигения сливается в моем сознании с Электрой, и я отгоняю образ младшей дочери, которая стоит перед мной в тронном зале, вдруг преобразившаяся – сияет, как никогда прежде, осанка ее смягчилась, а на лице обнажилась уязвимость, заставившая меня содрогнуться, будто мимолетная ее надежда разбередила вроде бы уже зажившую рану. Затем, когда дочь хватают, на сей раз по моему приказу, в глазах ее, неотрывно устремленных на меня, проявляется ужас. До сих пор этот обвинительный взгляд, будто сдирающий кожу, связывает меня по рукам и ногам. Но не стану об этом думать, не теперь.

Не дам воли чувствам перед самым явлением Агамемнона. Не позволю себе выйти из равновесия сейчас, всю свою выдержку и хладнокровие призову на помощь. Дрогнуть нельзя, ведь десять лет я мечтала только об одном, и вот наконец вожделенное близко, наконец досягаемо. Приготовления завершены. И в ванной, куда я захожу теперь, все по местам. Не сдвинуто, не тронуто. Вдыхаю пьянящее благоухание цветов, крепкий аромат, стекающий с развесившихся головок. Эти цветы я срезала собственноручно и, принося сюда день за днем, внимательно осматривала каждый: не вянет ли? Каждый лепесток бархатист и плотен, каждое налитое соцветие жаждет раскрыться. Ими уставлены все натертые до блеска мраморные плиты в купальне, этот дурманящий сонм призван отяготить сознание. В расставленных среди цветов блюдах поблескивает, золотисто темнея, масло со взвесью измельченных лепестков, тоже источающих аромат, незримым облаком растекающийся по купальне. Огонь в маленькой чаше горит лишь в одном углу, отбрасывая слабый свет, и на дальней стене – одной лишь, не окаймленной цветами, – вырастают, трепеща, смутные тени. Она ничем не загорожена, дабы возлежащий в глубокой низкой ванне, помещенной рядом, мог, откинувшись назад, оценить по достоинству настенную роспись.

А роспись эта изображает деяния рода Атрея. Божественных олимпийцев, заполнивших наш тронный зал пред пиром Тантала. Почтивших наш дворец своим присутствием, не заподозрив даже, сколь гнусный, сколь злодейский замысел сгноил душу сего безжалостного отца. Прекрасные золотые лики богов, запечатленные на гипсе, светятся – живописец, действовавший по моему указанию, вдохнул в них блистательную жизнь. Да к тому же не задавал мне лишних вопросов – ума хватило. Да, об этом все молчат, но я хотела, чтобы кровные родичи мужа красовались тут – и их деяния, увековеченные в красках на гипсе. Не убийство ребенка, не отвращение богов. Это ни к чему. Все знают и так, что за страшный пир предстоит.

От Тантала живописец перешел к Пелопу, а после – к Атрею с Фиестом, убившим собственного брата Хрисиппа в борьбе за трон. Роспись изображает воцарение Атрея в Микенах, но не детей Фиеста, сваренных, разделанных и скормленных родному отцу родным же дядей. Изображает восходящего на трон Агамемнона, а подле – его жену и троих дочерей, но не убийство на рассвете. Я велела мастеру живописать лишь победы, лишь события, возвысившие род моего мужа над остальными, прекрасно зная, что любой созерцатель все равно будет думать о совершавшихся в промежутках мрачных беззакониях, проступавших сквозь эти безобидные картины так же беззвучно и неумолимо, как аромат цветов, напитывавший воздух купальни.

Обвожу пальцем нарисованную фигурку Ифигении. Думала, сердце заколотится, вскипит в жилах кровь, думала, затрепещу в предвкушении развязки. Но мной, напротив, овладевает удивительное спокойствие, уверенность, заставляющая держаться задуманного. Снова вспоминаю себя в надежных объятиях безмолвного подводного мира – жизнерадостную, беспечную девчонку, что плавала, толкаясь ногами, в морской глубине и ведать еще не ведала о роде Атрея.

Глажу нарисованную дочь по волосам, по дуге изогнутых кверху губ. Надеюсь, она знает, что я собираюсь сделать ради нее, и там, среди мрачных теней подземного царства, улыбается снова.

Стремительно передвигаясь по дворцу, на ходу отдаю приказы. Растерянность вокруг осязаема, в паническом замешательстве все мечутся туда-сюда. Но не я. Вижу себя со стороны, плавно скользящую посреди хаоса. Улыбаюсь встревоженным лицам, отмахиваюсь, если кто-то, заикаясь, начинает задавать вопрос, не осмеливаясь, впрочем, его докончить. Но отчетливо слышу настойчивый стук, будто бой барабанный. Где же Эгисф?

Не знают они, эти старцы, зовущиеся советниками, к чьим словам я никогда не прислушивалась, чьим явным осуждением беззаботно пренебрегала, – не могут понять, почему царица так тщательно готовится встретить мужа. Гадают небось, собираюсь ли я сделать вид, что этих десяти лет попросту не было, растает ли Эгисф в воздухе, будто не было и его. Они не забыли, разумеется, как молодые Агамемнон с Менелаем, а с ними спартанская армия явились бросить вызов Фиесту в этот самый величественный тронный зал, стены которого я велела теперь, к возвращению царя, увешать тканями тончайшей работы.

Осматриваю великолепное убранство. Хмурю бровь. Нет, так не годится.

– Эй! – нетерпеливо взмахнув рукой, обращаюсь я к рабыне, и та, вздрогнув, встает навытяжку. – Эти ковры со стены снимите. – Она замирает, растерявшись на миг. – Царь десять лет воевал и по возвращении домой заслуживает всяческих почестей. Постелите их снаружи, на землю – пусть ноги его после каменистой почвы утопают теперь в лучших микенских коврах. В песках Трои он не знал удобств, так встретим нашего царя по-царски, и даже сверх того. Воздадим ему должное.

Ей хватает ума не увиливать. Слышу в собственном голосе пронзительные нотки – приметы истерики, грозящей вот-вот прорваться сквозь внешнее спокойствие. Рабыня бросается выполнять приказ, шипит на остальных, чтобы помогли ей с тяжелыми коврами, я же отстраняюсь от суеты.

Все на местах, как я и задумала. Эгисф где-то прячется, стражи его охраняют Электру, а больше никто и не подозревает о моем замысле, и от меня требуется лишь твердая решимость и спокойствие, чтобы довести дело до конца. Силюсь унять неистовое сердцебиение, забыть взгляд младшей дочери и думать лишь о следующем шаге.

В отдалении победоносно трубят рога.

Царь возвращается.

Оглаживаю платье, изображаю улыбку.

Пора оказать ему радушный прием.

23. Кассандра

Склеп, а не дворец. Вижу громаду его из гигантских каменных глыб, вросшую в землю, чую смертный смрад, расползающийся из-под самого основания, перебивая соленый запах ветра.

Вчера я встречала утро на палубе, где собрались в рассветном зареве уцелевшие после долгого путешествия, угрюмые, изможденные. Рдели воды за кормой, в небе разгоралось чудовищное пламя. Мы причалили, и я страшилась сойти на берег. До сих пор ноги мои ступали лишь по троянской земле. Я и представить не могла, что окажусь однажды так далеко от дома. Было худо и тяжко, одолевала безнадежная тоска по прохладным камням Аполлонова храма, по родной его тиши.

Не знаю, на которой неделе тягот морского пути разразилась буря. Даже воины поняли, что вызвана она божественным гневом – ярость, скопившуюся в небесах, ни с чем нельзя было спутать. Запоздалое негодование Афины из-за осквернения храма.

Безумствуя под плетью воющего ветра, вокруг бурлил, вставая на дыбы, мрачный океан, а вспышки молний озаряли кровавую расправу – один за другим корабли разбивались о коварные скалы, людей смывало в море. Вопли гибнущих носились над безбрежными водами, пока ярость богини не иссякла. Но этот берег страшил меня сильнее бури – я лучше б отдалась на милость гневных волн, чем ступать на микенскую землю.

Теперь, когда дворец его завиднелся вдали, Агамемнон вновь собирает переживших бурю и обращается к изможденным воинам с нудной речью. Говорит о славе, ожидающей на родине героев-завоевателей, наконец возвратившихся домой.

Он величаво расхаживает туда-сюда, но воины не глядят на него. А жадными глазами прочесывают берег, высматривая согревшие бы душу струйки дыма, вьющегося над родными усадьбами, холмы, усеянные зелеными деревьями, столь приветливые после голых песчаных равнин, где они жили и сражались так долго, да за такую скудную награду.

Агамемнон вещает о победе, а сам ожесточенно, угрюмо сжимает зубы. Он явно злится, но не потому, что разрушительная буря в щепки разнесла его могучий флот на триумфальном пути домой. Разгневан не из-за гибели множества воинов, последовавших за ним к стенам моего города и осаждавших нас целых десять лет, все время мечтая об этом дне. Нет ему дела до тех, кто не изведает больше объятий своих седовласых матерей, долготерпеливых жен и детей, выросших без отцов, так давно уже находившихся в отлучке.

И даже не от того он в ярости, что корабли потопила, ополчившись на греков, сама Афина, давняя их покровительница. Что награбленные на родине моей сокровища погружаются теперь, кружа в воронке, на дно и всей этой сверкающей роскоши суждено истлеть, померкнув, на песке где-то там, на больших глубинах. Едва ли это его волнует.

Он злится потому, что злость у него в крови. Опять он обижен, опять видит, что его не уважают. Гибель воинов ему нипочем, лишь бы воины эти перед ним преклонялись. Не выносит он их уклончивых взглядов, мрачных, кривых ухмылок, их обыкновения сторониться меня, помешанной, вместо того чтобы с завистью смотреть на царскую пленницу.

Но этот человек, вождь всех ахейцев, и раньше был гневлив, задолго до войны. Вот стоит он, молодой еще, в обширном зале среди других мужчин, шумно оспаривающих один-единственный трофей, и, уязвленный, закипает от бешенства. Вот заносит он блеснувший меч и с размаху перерубает шею человека, простиравшего к нему руки, моля о пощаде, а мальчик, рыдающий тут же, отворачивается, не в силах смотреть на окровавленное тело отца. Свистящим шепотом мечутся в моих ушах отголоски его гнева.

Ветерок лохматит волосы, ну и пусть, его ласковое дуновение будто заживляет мое побитое лицо. Вспоминаю, как умерла Поликсена, молча отказавшись плакать и молить о пощаде. Теперь ее свободная тень бродит по подземному царству, а значит, сестре моей повезло больше, чем нам, всем остальным.

Наше долгое путешествие ко дворцу завершается. Когда буря выдохлась и Агамемнон понял, что все еще жив, да и я, его троянский трофей, цела тоже, то решил: это знак – не без причины боги его пощадили. И был прав, я-то знаю, только об этой самой причине вовек бы не догадался. Извилистой тропой он ведет меня ко дворцу, не терпится ему явиться туда победителем. Знаю, жену он не видел десять лет. Знаю, не осталось в нем и крупицы жалости – последнюю задавил, наверное, дабы, вконец ожесточившись, перерезать горло собственной дочери. И все же удивляюсь: как может он возвращаться в родной очаг вот так, без всякого почтения к Клитемнестре, шествовать в их общий дом вместе со мной, наложницей, идущей по пятам? Слепо веруя в высокомерии своем, что расчеты его оправдаются в точности.

Я же не возлагаю надежд на будущее, знаю ведь, как все обернется.

24. Клитемнестра

Золотой диск солнца поднимается выше, подсвечивая перья облаков бледнеющим румянцем. В теплом воздухе витает надежда.

Где-то там, в окружении холодных теней, ждет предстоящего моя недосягаемая дочь.

Он величаво шагает ко входу во дворец, по бокам стража, позади – войско. Кто-то, спотыкаясь, идет следом за ним – может, раненый спутник, думаю я, но тут внезапно налетает ветер, и за спиной ее взметается темное знамя длинных волос. Зубы сжимаются сами собой.

Я не представляла, какие испытаю чувства, увидев опять его квадратные плечи, властный выступ скрытой бородой нижней челюсти, летящую по ветру мантию, нелепую слегка на предводителе отряда столь утомленных, истощенных, потрепанных мужчин. Опасалась, что сокрушительная скорбь вновь захлестнет, затянет, отбросит меня в то, другое утро. Что не совладаю с яростью и отвращением. Но нет. Он будто незнакомец. Уже не тот молодой человек, когда-то в Спарте просивший моей руки, затаив дыхание, и не тот забравший меня в Микены новоявленный царь и муж, которому так весело кружила голову победа. И даже не та смутная фигура с зажатым в кулаке ножом, выступившая из тьмы на рассвете, – фигура человека, понятного мне как будто бы, но лишь до той минуты, пока он одним ударом не уничтожил самое дорогое.

За десять лет в Микенах он не постарел, не поседел, не помрачнел бы так сильно, хотя, спору нет, воины за его спиной одичали и износились еще поболее вождя. Но даже если он руководил сражениями, не покидая удобств царского шатра, пусть и относительных, и редко украшал поле боя своим присутствием, война все-таки взяла свое, изрезав лицо его морщинами, окрасив сединой щетину на подбородке. Нет, впечатления прошлого не накатили при виде него: тяжести ее обмякшего тела не чувствую, воспоминание об опустевших ее глазах, о запрокинутой к безжалостному небу голове не тянет на дно.

Напротив, ощущаю нарастающее побуждение к действию, прилив сил, горячащий кровь. Я боялась растеряться, не справившись с волнением, но вместо этого, изготовившись, выпрямляю спину, изгибаю рот в улыбке, надеясь, что она сойдет за радушную.

Не медля, не оглянувшись даже по сторонам, он стремительно входит в квадрат высоких ворот из массивного камня, увенчанных двумя резными львицами. И вот мы уже друг против друга и наконец-то встречаемся взглядами.

– Добро пожаловать домой! – говорю я. Задумавшись на миг, уж не решит ли он меня обнять, еле сдерживаю дрожь, представляя, как снова окажусь в его руках, прижатой к его телу, и, сделав шаг назад, указываю на довольно скудное собрание придворных старейшин и рабов, выстроившихся в ряд, дабы его приветствовать. – Хвала богам за вашу славную победу и благополучное возвращение.

Тут по крайней я не кривлю душой.

Он слегка склоняет голову, признавая благосклонность богов, но не выражая явно благодарности. Раздосадован, чувствую, уязвлен, что хвалят не его, хоть вслух, конечно, этого не скажет. Я и после десяти лет разлуки знаю, чем разжечь его гнев, сколь болезненно и ранимо его самолюбие.

– Мы устали неимоверно, – говорит он, и меня снова передергивает, на сей раз от его голоса.

– Разумеется, – отвечаю я поспешно. – Служанки для всех приготовили ванны, пищу и вино. Прошу, позволь и воинов твоих принять во дворце.

Оглядев собравшихся его встречать, Агамемнон хмурится.

– А где мои дочери?

Невысказанное проносится меж нами, вибрирует в воздухе, и он это, конечно, чувствует, но только гуще хмурит бровь и встряхивает головой, будто отмахиваясь от назойливой мухи.

– И сын мой, которого я еще ни разу не видел. Отчего он меня не приветствует?

Не даю улыбке сойти с лица. Да как он только смеет упоминать своих детей?

– Еще так рано, – говорю я как бы беспечно. – Наверняка ты хочешь омыться, поесть и отдохнуть сначала? Мы все для тебя приготовили.

Он недоволен и все же делает шаг вперед. Пересилив себя, беру его за руку.

– Ты царь, – шепчу. – Так войди же, как не дано войти простому воину. – И отступаю. – Мы постелили тебе под ноги наши лучшие ковры.

Тут эта женщина, что стоит за спиной Агамемнона, в каком-нибудь шаге, полускрытая его могучим торсом, тихонько ахает. До сих пор я упорно на нее не смотрела. Ясно ведь, кто она, и у меня в голове не укладывается, как может он вести ее во дворец при всех, стоять лицом к лицу с женой, когда женщина эта жмется сзади. Теперь, однако, можно на нее взглянуть. Темные волосы спутаны. На виске цветет синяк. Откуда он взялся, не хочется и думать. Большие темные глаза опущены долу, вернее были опущены, но тут, не сдержавшись, наверное, она взглядывает вверх. И что-то в глубине этих глаз трогает меня, бередит незаживающую рану моей души. Смаргиваю навернувшуюся вдруг слезу.

Заметив, что я смотрю на нее, Агамемнон улыбается мельком.

– Троянская царевна, – говорит. Со смаком растягивая слова. – Кассандра, жрица Аполлона, великого покровителя города.

И невесело смеется, но женщина не вздрагивает даже. Остекленевшими глазами смотрит на вышитые полотна под ногами, явно ничего не понимая. Проследив ее взгляд, мой муж видит их тоже, и досада вкупе с растерянностью проступает на его лице, стирая самодовольство.

– Это зачем? – рявкает он.

С трудом оторвав взгляд от женщины, я говорю:

– Ковры расстелили, дабы уважить тебя, а что такое?

Слова мои льются нежнейшими сливками.

Агамемнон возмущенно фыркает и до того смешон, что от мысли о телесной близости, существовавшей ведь когда-то между нами, свертывается нутро.

– Ковры, Клитемнестра? – переспрашивает он недоверчиво. – Да я и в мыслях не посмею топтать ногой такую роскошь, они богам предназначены, и не смертному их осквернять, кем бы он ни был.

Едва успеваю сдержать чуть не выскочивший от неожиданности смешок. Что это он вдруг – осознал свое место? Поскромнел? Набрался все-таки ума на войне?

Откинув волосы назад, говорю ему льстиво все с той же улыбкой:

– Как мало в тебе себялюбия, как много почтения к богам! Не сомневайся, они видят твою скромность. Но ты ведь не обычный человек, Агамемнон, не чета прочим. – Я ненадолго замолкаю. – Ты руководил войсками в величайшей за всю нашу историю войне и вернулся с победой. Тлеют развалины Трои, неприступной крепости, разгромленной тобой и твоими воинами, богатства ее теперь ваши. Кому до тебя такое удавалось? Ни одному простому смертному, уж это точно. – Принудив себя, опять подхожу ближе, обращаю к нему ясный, уверенный взгляд. – Ты привез с собой дочь самого царя Приама. Подумай, как поступил бы он, одержав победу. Без колебаний ступил бы на бесценный пурпур. Приняв это как положенное победителю по праву. Так сделай то же, Агамемнон. Не лишай себя почести.

На протяжении одного глубочайшего вдоха он тоже смотрит на меня. Стук сердца отдается в висках. Наконец Агамемнон пожимает плечами.

– Что ж, приму свое по праву, – говорит он. – Только сапоги надо снять, поганой троянской землей перепачканные.

С победоносным шипением выдыхаю. Перехватив взгляд рабыни, кивком указываю на его ноги, и та кидается развязывать кожаные ремешки сапог, разувать царя. С ликованием наблюдаю, как ступает он по плотной парче. Топчет замысловатое шитье, повествующее об утехах бессмертных. Давит ступней мельчайшие детали узора, и из-под ног его винной рекой течет густой, драгоценный багрянец. Старейшины отводят взоры, опускают глаза лишь бы не видеть этого. А я упиваюсь – душистым утренним воздухом, игрой солнечного света на пряжках, скрепляющих накидку у плеча Агамемнона, и каждым его неспешным шагом, оскорбляющим богов. Безмолвно возношу молитву Зевсу, носителю справедливости.

А троянка приросла к месту. И не представить, какой она уже натерпелась жути, какие муки предвидит дальше, в величавых стенах сего пышного дворца. И думать невмоготу о пережитых ею обидах, об оскорблениях, снесенных прежде от мужа моего, и о теперешнем унижении: вывести ее вот так передо мной и всеми здешними наблюдателями. Да и некогда мне о ней думать. Велю все той же рабыне отвести троянку во дворец, принять ласково, как гостью. Еще обкатывая языком слова, понимаю их неуместность. Что мы с ней сделали, того лаской не поправишь, и никакая она тут не гостья.

Отворачиваюсь от пустоты ее лица, и чужестранка эта в мыслях моих мешается с Ифигенией. Лицо дочери уже размылось, поблекло в памяти, но тело не забыло, как нежным бременем лежала она у меня на руках – дитя, перед которым, казалось, распахнуто светлое будущее. И эта юная троянка, Кассандра, жила, наверное, в любви и заботе, тоже отнятых у нее теперь. Где нынче мать ее, гордая царица Трои, навсегда разлученная с детьми, думает ли, подобно мне, что если бы только могла вернуться в прошлое, увидеть вновь лицо малютки, доверчиво забывшейся сном у материнской груди, то прижала бы ее покрепче, взобралась на высочайшую городскую башню и спрыгнула, дабы уберечь дочь от страшной участи. Заранее и раз и навсегда избавить от страданий.

Однако виновник всех наших горестей здесь, во дворце, ждет воздаяния за содеянное. И я, я и никто другой, должна свершить его.

Бешеный стук сердца выравнивается. Не оглянувшись, не дрогнув, вхожу во дворец.

25. Электра

Давно уже смотрю неотрывно в щель окна, костяшки прижатых к камню пальцев побелели, будто я стену вознамерилась сокрушить мощью собственной боли. Представляю даже, как вскипающая в груди волна, вырвавшись наружу, все сметает на своем пути. Но стены крепки, и мне остается лишь разглядывать полоску неба.

Они приближаются, слышу. Встав на цыпочки, подтянувшись как можно выше, вижу мельком головы воинов, взбирающихся на холм, и сердце мое мучительно колотится.

Который из них он? Ведет ли за собой остальных, или глашатаи идут впереди, или другие воины ему прокладывают путь? Я не знаю. Каждый день, целую жизнь представляла себе все это, а не знаю, как выглядит шествие возвращающихся домой и что предпочтет мой отец. Ничего не знаю.

Кручу головой, вытягиваю шею, силясь разглядеть хоть что-нибудь еще, и напрасные слезы сочатся из глаз. Подпрыгивают головы, поблескивают шлемы, колышутся перья, а потом войско скрывается из вида совсем, минуя ворота, и я крепче хватаюсь за каменный выступ: сейчас они пройдут напрямик по тропе, свернут ко входу во дворец и наконец окажутся в поле зрения. Приникнув к стене, мигнуть не смея, смотрю в окно во все глаза.

Они истомлены, угрюмы и оборваны сверх ожиданий, не похоже это на марш триумфаторов. Короткий отрезок пути, видный мне, минуют так скоро, что лиц не различить. Ладони стали скользкими от пота, сбивчиво, часто дышу и начинаю уже отчаиваться, тщетно силясь увидеть отца хоть мимолетным промельком.

Слишком быстро, ничего не разобрала. Взметнулась над плечом его пурпурная струя плаща, мелькнула копна темных кудрей – и он исчез. Места себе не нахожу. Это он, разумеется, но лица я не видела. Опять гляжу туда же и вижу другую фигуру. Женщина, это ясно по распущенным волосам, обтекающим ее стан. Идет она медленнее мужчин, но прямо позади Агамемнона.

Вспоминаю ту рабыню, Брисеиду, которую они с Ахиллом не поделили. Но это не она, ее отец вернул. Стало быть, другая – может, пленница, захваченная в Трое. С этой мыслью замираю, а потом, размахнувшись, бью кулаками в стену. Запястья гудят от удара, но мне все равно – оторвав кулаки, бью снова, еще и еще. Она следует за ним, была с ним всю дорогу домой, Клитемнестра встречает его у дверей, а я тут сижу, взаперти. Ничтожнейший рабыне доступно недоступное мне, мать же заперла меня тут, как зверя в клетке, будто я пустое место. Ярость снедает меня: растерзала бы и мать, и троянку, и каждого, кто стоит между мной и отцом.

Но ритмичные гневные всплески, их кроваво-красная острота, перемежаются паникой. Клитемнестра не хочет снова быть женой Агамемнону. Хотела бы – не посадила бы меня под замок. Они с Эгисфом собираются напасть на отца, вот что задумали. Агамемнон, конечно, силен и храбр, он троянцев победил, и все же я опасаюсь ее коварства.

Порывшись под кроватью, вытаскиваю завернутый в тряпицу нож со львом, который отец держал в руках, прежде чем меня покинуть. Гляжу на этот нож и вспоминаю последние слова Агамемнона – эхом доносятся они из далеких лет. Клинок совсем тупой – не оружие это, просто красивая вещица. Бесполезная, даже если бы я и выбралась отсюда.

И тогда я снова кричу, давясь царапающим горло хриплым воплем, в закрытую дверь. Мне остается лишь верить, что отец услышит, что она не убьет его, исхитрившись как-нибудь, снаружи, не успеет он и во дворец войти. Кричу изо всей силы и, пока хватает сил, колочу в дверь в отчаянной надежде достучаться до него, предостеречь, но крепкий дуб глушит мой голос, и снаружи никто не отзывается.

26. Клитемнестра

Он дожидается в купальне. Придвигаясь ближе к стене, рассматривает изображенных на ней сквозь завесу легкого тумана и тяжелых ароматов. Все мои опасения, как бы он не заподозрил чего-нибудь, рассеиваются в теплом, помрачающем разум дыхании бархатистых цветков. С лица его не сходит глупая, самодовольная улыбочка, лишь обостряющая лезвие моих намерений. Десять лет я только об этом и думала, но все же вряд ли предполагала, что буду так наслаждаться. Считала это своей обязанностью, долгом перед дочерью. Однако теперь, вспоминая затравленный взгляд той троянки, следовавшей за мужем моим, бессмысленно уставившись вперед, я понимаю, что окажу услугу всему миру. И окажу с большим удовольствием.

– Позволь помочь тебе лечь в ванну, – шепчу я.

Он хоть понимает, что в последний раз я видела его на песчаном берегу Авлиды и разделяло нас вскрытое тело дочери? Неужто по скудоумию да себялюбию своему полагает, будто такое можно простить или забыть? И я соглашусь обойти произошедшее молчанием, раскрою ему супружеские объятия, притом к тому же, что за стенкой трепещет его драгоценная пленница? Похоже на то, ведь заботу мою он принимает, не сказав ни слова, и с моей помощью разоблачается. Сходит по ступеням в теплую душистую воду, а я, чувствуя на себе его взгляд, нагибаюсь и подаю ему чашу с нашим лучшим вином, в которое подмешала сок здешних полевых маков.

– Расскажи же, как все окончилось, – прошу я. – Чем завершилось наконец? Что было после взятия города?

Агамемнон откидывается назад, взрябив присыпанную лепестками воду.

– Рассказать тебе про разорение Трои?

Он долгим глотком отпивает вина.

– Не целиком. От неприятных подробностей избавь. Хочу, однако, знать… – Я запинаюсь.

– Что же?

– Хочу знать, что сталось с моей сестрой.

Расспрашивать его противно. Противно, что он владеет нужным мне и понимает это. Но неведение уже невыносимо, мне нужно знать.

– Менелай ее?..

Агамемнон фыркает.

– Годами об этом только и говорил. Что сделает с ней, когда отнимет у Париса, как перережет ей горло у всего войска на глазах.

Тут только он на миг меняется в лице, осознавая сказанное. Но стряхивает краткое смущение, возбуждая в ванной маленькие волны.

Я стараюсь говорить ровно.

– И сделал это?

– Нет, конечно, – ухмыляется он. – Твоя сестра предстала перед ним среди троянок, которых мы собрали за стенами города. Менелай увидел ее, и у него…

– Рука не поднялась, – заканчиваю я.

Агамемнон кивает.

Стало быть, Елена, избежав наказания, вернулась в Спарту с Менелаем. Не нашел ее супруг в себе сил убить любимую, даже во имя этой войны, – не то что брат его. И когда она сойдет с корабля, покинутая однажды дочь будет ждать ее, живая и теплая. От этой мысли бросает одновременно в озноб и жар и сжимаются зубы.

Молчание простирается между нами. Успеваю на миг усомниться, что мы вообще когда-то беседовали. Да нет, помню ведь и нашу праздную болтовню, и разговоры обо всяких мелочах – дружеское общение, вселявшее веру в безмятежное будущее. Мир изменился до неузнаваемости, рельеф нашей жизни изрыт, все вроде бы знакомо, но чуждо, и возникает неведомое прежде чувство, будто на самом-то деле ничего и нет, протяни только руку – и кажущееся незыблемым попросту исчезнет.

Я стою на распутье. Рядом нежится в глубокой ванне муж мой, царь. Он скоро встанет, и можно взять его за руку и отвести за пиршественный стол, в честь него же накрытый, или в царские покои. Вернуться к прежней жизни, назначенной мне в тот день, когда я сказала Агамемнону “да”, и могла ли не сказать? Определила свой жребий с беспечностью игрока, мечущего кости на мостовой. Если оставлю задуманное, скроется Эгисф в темном углу? Или восстанет на Агамемнона в одиночку, предательство мое вскроется, и тот расправится с нами обоими? Этого я не страшусь. Но мысль моя уносится дальше, я уже вижу себя пред Аидом, средь прочих тусклых теней, выискиваю дочь в призрачном сонме, и вот тогда мой позвоночник схватывается ознобом. Я не смогу взглянуть в лицо старшей дочери, не принеся ей весть о долгожданном отмщении.

– Клитемнестра? Ты что, заснула?

Голос его уже слегка невнятен – маковый сок действует, – но все равно ворчлив. Я и не заметила, как закрыла глаза.

– Разумеется, нет. Ты закончил? Позволь подам тебе ризу.

Он полулежит в воде. Самое время. Наклоняюсь к оставленному в сторонке, и плотная ткань скользит под пальцами, как гладкие кольца змеи. А под ней, скрытое от глаз Агамемнона, прощупывается нечто другое, надежное, крепкое.

Встряхиваю ризу, держу перед ним навесу, а он тем временем встает из полумрака, из клубящегося пара. Наклоняет косматую голову, и я натягиваю на него плотную парчу. Он вертится, не может отыскать отверстий – попался вдруг и с толку сбит, обескуражен внезапной слепотой в непроницаемых тенетах, мною наброшенных, одурманен вином, мною подкрепленным.

Запутавшись и растерявшись, он сосредоточенно, но тщетно пробует выбраться из ризы, только руки его напрасно шарят в поисках рукавов – я зашивала их кропотливо. Он тянет там, дергает тут, силясь высвободить голову из обременительных одежд, еще сильней отяжелевших от воды, ведь подол утонул в ванной и утягивает вниз. Пора мне доставать другую вещь, спрятанную внизу, у ног.

Крепка деревянная рукоять. И гладко ложится в ладони, когда я, обхватив ее обеими руками, замахиваюсь что есть силы, прицелившись прямо в макушку шатающейся фигуры собственного мужа.

До чего он мрачно смехотворен, до чего неуклюж – спеленутый одеждами, на разъезжающихся ногах – в тот миг, когда сражает его, блеснув, острое лезвие железного топора. Он ревет от боли под удушающей тяжестью материи, но как-то глухо, и я замахиваюсь снова. Топор опускается с тупым и тяжким стуком. Хватило ли силы кость размозжить, не пойму и, скрежетнув зубами, превозмогая боль в плече, вновь заношу свое оружие и вновь обрушиваю, а потом еще и еще. Он валится под градом ударов, оседает в воду, но я молочу и молочу, всю ярость прилагая, полыхающую в груди. Он еще издает невнятные звуки, задыхается где-то под зашитым капюшоном, тогда я целю в это самое место, и вот наконец топор с тошнотворным треском проламывает череп, и кровавая жидкость брызжет из ванной прямо мне в лицо.

Тело его, обмякнув, замирает в притихшей после бурного волнения темной воде. Испачканные лепестки плавают вокруг. По лбу моему стекают капли его крови, и я оживаю, будто высушенное убийственным зноем поле под дождем. Уронив руки, слышу, как ударяется об пол топор.

Он недвижим. И я не в силах постичь, как и тогда, прижав труп Ифигении к груди, что живой еще мгновение назад теперь мертв. Я ожидала наплыва чувств. Ведь при мысли об этой минуте непрошеные слезы всякий раз застилали глаза. Я думала, меня охватит ликование, захлестнет свирепая радость. Окатит нас с Ифигенией вместе, и я почувствую ее благодарность даже через бездну, нас разделяющую, пойму, что она наконец удовлетворена.

Но тишина вокруг по-прежнему тяжкая, не колышет ее холодное дыхание Аида. Обратившийся в изрубленную тушу Агамемнон медленно погружается в побагровевшую воду. Не врывается стража, не волокут меня вон, закованную в цепи. Я здесь хозяйка и могу беспрепятственно выйти отсюда в любую минуту.

Наверное, то же самое чувствовал Агамемнон, удаляясь прочь от Ифигении в лучах той страшной зари. Я убила его, и возмездия не будет.

Отбрасываю вползшую змеей мысль об Электре. Что она тут может поделать? Я оказала ей благодеяние, пусть дочь пока и не понимает этого.

Воины Агамемнона уж потому благодарны, что возвращаются домой, к женам и детям, много лет прибавившим в их долгое отсутствие, к старикам-родителям, своим хозяйствам и мирному, благополучному бытию. Вся их воинственность наверняка иссякла. Мы, микеняне, забудем о войне, оставим ее горести прошлому. И жуткие деяния Атреева семейства прогоним туда же, добавляю я про себя. Убивавшие родных, дабы власть удержать, все мертвы, и без них, под моим началом, город станет лучше. Агамемнона забудут с радостью, и Трою вместе с ним.

Все, кроме одного человека, вдруг понимаю я, поднимаясь на ноги. Отхожу от изувеченных останков Агамемнона, от разбитых упавшим топором плит. Есть в Микенах женщина, которой Трою не забыть.

27. Кассандра

Сквозь щель окна под потолком каморки, где меня заперли, проходит лишь узкий солнечный луч. Недра дворца взрезает пронзительный звук – девичий крик. Не знаю, правда ли он раздается или то лишь отголосок в моем сознании – дар лучезарного Аполлона. Самой мне вопля не исторгнуть. Вспоминаю Трою, сестер своих, рассеянных по несметным греческим судам и плывущих теперь – если пережили, конечно, бурю – во все стороны света, и не верится. Не осознать, что Троя утрачена, они утрачены и некуда нам возвращаться.

А завоеватели наслаждаются ли победой? Скоро постигла их небесная кара, и самая очевидная. Афина ясно все дала понять, когда в разгар бури и в самой сердцевине ее мы увидели на фоне озаренного молниями небесного полотна одного-единственного воина, повисшего на иззубренной скале посреди бурлящих вод. Того самого, что в храме Афины взял меня силой. Промокший до нитки от стылых брызг, он обращал к богам дерзкие вопли. За его злодеяние истреблялись греки, свершалось возмездие, отложенное ею напоследок.

Помню, буря стихла на мгновение: небо озарилось зловещим сиянием, внезапно улегся ветер, установилась жуткая тишина. И я увидела, как побелевшие пальцы его соскальзывают с ослизлой скалы, а рот разевается в страшном крике. Снова грянула молния, высекла двузубцем в вышине голубое пламя, высветив отчаянные попытки преступника спастись: он появлялся над водой, хватая воздух ртом, и снова погружался. Опять пронзали тьму зигзаги света, и видно было, что всплывает он уже из последних сил, а его вновь швыряло вниз, еще и еще, пока не перестал всплывать. И теперь в Микенах, во дворце врага, я представляю, как распухший труп его, понемногу объедаемый рыбами, погружается во тьму, и в конце концов одни только кости ложатся на мрачный песок.

Он умер на моих глазах, но гибель Агамемнона я тоже вижу – вспышками: резко-белые, пульсируют они в голове в такт тошнотворным толчкам. Поработитель мой мертв, забит, раздавлен, вдребезги и череп, и честь. Она вооружилась топором, лицо ее победоносно светится – явила наконец зверскую месть. И я теперь добыча мертвеца, имущество трупа. В дрожь бросает от облегчения: больше он ко мне не притронется.

Клитемнестра, жена его, сестра Елены, затем придет ко мне. Она не ослепляет, как Елена, но в повадке их есть сходство. Обе отчуждены от окружающих, будто ходят по какой-то отдельной земле, не то что все мы. Елена всегда казалась отстраненной, даже с Парисом. И сама, наверное, чувствовала это расстояние. Может, потому и пришла ко мне тогда – как один изгой среди горожан к другому.

И здесь, в Микенах, я встретила ее сестру-близнеца, но только эта гораздо опаснее. Сразив Агамемнона, она придет ко мне, к той, кому нет места здесь, во дворце, ей подвластном. Нигде нет места. Должно быть, это дочь ее кричит, оставленная Агамемноном в живых. Каково же иметь такого отца? Думаю о Приаме, павшем от Неоптолемова меча. Отец не внял мне, хоть я умоляла, но человеком он был добрым, жалел меня и тяготился раскаянием, умалчивая о младенце, собственном сыне, которого не поднялась рука убить. Всем отличный от Агамемнона царь.

Мне оплакать бы его и нас всех, да не могу, онемела, будто обернутая уже в саван тумана, заволакивающего царство Аида, испаряющегося от вод великих мрачных рек, что текут под землей и смывают, обращая в ил, воспоминания умерших, дабы те блуждали по серым берегам, забыв оставленное ими на земле. Как покоен, наверное, этот сырой, холодный край! Край, недоступный беспощадному свету Аполлона. Край безмолвия и пустоты, населенный существами, чье сознание подобно тончайшему покрывалу, трепещущему на ветру. Бескрайняя полость тьмы, куда бог солнца заглянуть не посмеет.

Знаю, она придет, и все же, увидев ее за распахнутой дверью, ко встрече не готова. Она невозмутима, спину держит прямо и с ног до головы забрызгана мужниной кровью. Я видела все, вплоть до этой минуты, и такую горестную терпела муку, что для страха не оставалось места.

До сих пор. Вся исколотая иголочками озноба, я оживаю. Дверь закрывается, и мы теперь одни. Умытая кровью, она глядит на меня в упор.

Бросаюсь к ее ногам, еще сама не понимая зачем. Ужас обуял меня, страх перед тем, что хочет она предложить. Обняв ее колени, обращаю к ней лицо.

Она отшатывается, ведь волосы мои спутаны, тело грязно и оживлена я не иначе как отчаянной вспышкой безумия. Но ей не отойти, не высвободиться.

Она говорит, осторожно пробуя разжать мои пальцы, но те лишь крепче смыкаются. Слов не перевести – я в таком исступлении, что перестала понимать греческий. Но яростно мотаю головой, ведь она наверняка намерена меня помиловать, а этого я не вынесу.

Она смотрит мне в глаза. Знаю, Клитемнестре неприятно, неловко всматриваться в меня, но теперь уж никуда не деться, глаз не отвести, а я пытаюсь показать ей, что вижу сама.

Пустоту. Небытие. Мой разрушенный дом и разрушенную жизнь. Прах, развеянный по ветру над бесчувственным океаном.

Не заставляй меня жить дальше здесь, безмолвно умоляю я. Не обрекай на бытие среди чужаков. Не делай из меня, изгоя в собственной семье, изгоя и в этих местах, где я никто, лишь поверженный враг, принужденный доживать свой век в бесплодной тоске по иному миру, утраченному навсегда.

Лицо ее озаряется пониманием. За кровью, размазанной по ее щекам, за сажей и пеплом, приставшим к моим, мы видим друг друга насквозь, до безмятежных сердцевин наших душ.

Отпускаю ее подол, беру ее за руки. И теперь уже сама осторожно разнимаю пальцы Клитемнестры, обнаруживая зажатое в ее ладони.

Она взяла с собой нож. Жизнь цареубийцы ненадежна, судьба ее висит на волоске, как и моя. Она постоит за себя, сумеет дать бой, свирепа, как оскаленная львица на каменной рукояти ножа. Но я ищу в ней сострадания и вижу за чудовищным обличьем, что ее переполняет жалость, и знаю: она поможет мне. Жалости-то я и опасалась, жалости, которая, пожалуй, подвигнет ее посулить мне будущность, попытаться меня утешить, призвать жить дальше, склеив хоть какую-то судьбу из оставшихся осколков. Но нет, я заставлю ее понять, что мне нужно.

Я направляю ее руку, и она качает головой, но лишь слегка. Заношу нож над собственной грудью – и пульс трепещет под острием готового к удару клинка, – а другой рукой все сжимаю в мольбе ее колено.

– Нет, – говорит она с дрожью в голосе.

И отдергивает руку.

Скручиваю край ее подола в кулаке. Он влажный после ванны, где в отчаянных судорогах барахтался напоследок Агамемнон. Она убила главу всей Греции, предводителя флота из тысячи кораблей, так долго заполонявшего троянский берег. А с женщиной и подавно не убоится покончить.

От знакомой, монотонной боли ноет голова. Увечью этому зажить не дадут, вечно зиять рваной ране, которую неумолимый Аполлон вскрывает вновь и вновь, насилуя мой разум. Ищу способ показать ей это, объяснить. Мне бы просто прекратить эту муку. Клитемнестра добра, уверяла Елена. Из последних сил надеюсь, что так и есть.

Она отступает на шаг, и я, разжав пальцы, отпускаю ее измятый подол. В окошко за спиной Клитемнестры падает мягкий утренний свет, а она лишь черная тень, смутная фигура. Поворачивает голову, вижу лицо ее сбоку – бесстрашное, свирепое. Потом опять глядит на меня, поблескивая белками глаз, и слова застревают в пересохшем горле, да они и ни к чему.

28. Клитемнестра

Отступаю от троянки, нацелившей мой нож себе в грудь, в безотчетном ужасе отвожу глаза. Но даже в тусклом свете, украдкой льющемся в окно, вижу лишь безысходность на ее лице. Думаю об Ифигении: она стояла на пороге будущего, принадлежавшего ей по праву, но разбитого вдребезги, как сосуд о каменную плиту.

А эта женщина уже мертва. Постигаю это в труднообъяснимом озарении, мгновении бредового спокойствия. Она призрак Трои, уроженка иного мира, погибшего в огне, обращенного в пепел. Ифигения, лишенная жизни, бродит по темным недрам земли. Электра заходится криком от ярости, тоски и боли, которую я не могу исцелить, не знаю, с чего начать даже. Но вот благодеяние, мне посильное. Избавление от мук, мне подвластное.

Бережно касаюсь ее лица. Ласково беру ее за трясущийся подбородок. Вспоминаю, с какой внезапностью Агамемнон свершил насилие: рывком притянул дочь к своей груди, и тут же брызнула кровь – я и вскрикнуть не успела.

Бережно закрываю Кассандре глаза, большим пальцем приглаживая веки. Ладонь обдает ее теплым дыханием. И, не позволив руке дрогнуть, лезвием рассекаю ей горло. Все кончено, от слез плывет в глазах, а тело Кассандры, прислонившись ко мне, оседает, но я не отпускаю ее, держу на коленях, как когда-то – спящих дочерей. Держу, хоть подол уже вымок в теплой крови. С нежностью глажу Кассандру по голове, и темные кудри ее струятся сквозь пальцы, будто она забылась просто сладкой дремой – так обнимала я в последний раз и Ифигению.

А во дворце разразился уже переполох: пронзительно кричат, хлопают дверьми, топают ногами. Пора мне выступить вперед, провозгласить свой триумф. Глубоко вздохнув, укладываю голову Кассандры на пол и поднимаюсь, отринув скорбь, уже волной встающую, грозя затянуть меня именно сейчас, в миг окончательной победы. Ни к чему мне уже сидеть во тьме и оплакивать мертвую девушку. Моя дочь отомщена. И где-то там теперь свободна.

Дверь с грохотом распахивается, и древняя стена вздрагивает от тяжкого дубового удара. Глаза Эгисфа округляются: он разглядел меня, забрызганную кровью, но правую во всем. Увидев труп у моих ног, он столбенеет и, похоже, теряет дар речи, посему начинаю первой.

– Его нашли?

Эгисф кивает. Сглатывает ком. Окидывает мечущимся взглядом представшую ему картину.

– Зачем ты?.. – не договорив, мотает головой. – Нам нужно выйти, открыться и прекратить панику.

Почти десять лет тому назад мы возмечтали об этом, все продумывали, таясь во тьме, и с тех пор еженощно обсуждали подробности. Наша общая цель, объединившее нас намерение, наша горечь и гнев наконец воплотились.

Но он не касается меня. Не заключает в объятия, не берет за руку, дабы вывести на белый свет, а там уж вместе со мной объявить о долгожданной победе. Напротив, отводит глаза, и худое лицо его кривится, выражая, пожалуй, даже легкое отвращение. Я же чувствую подступивший к горлу шальной хохоток, а что Эгисф подумает, если не сдержусь, могу только догадываться.

Под зловещим гнетом всеобщего ужаса движемся мы по проходам, в воздухе сгущаются смятение и жуть. А я, кажется, улыбаюсь, подавленное веселье бурлит во мне по-прежнему, того и гляди наружу прорвется, но это не от счастья. Окружающий мир отдалился, приглох. Слышу, как Эгисф отрывисто велит молодой рабыне, мной и не примеченной, созвать всех в тронный зал, как та убегает прочь, и только глаза ее, вытаращенные от страха, помнятся мне еще долго. Все теперь будут от меня шарахаться, думаю я, и смех разбирает пуще прежнего. Но в самой глубине, в сердцевине ощущаю пустоту, яму с оползающими краями и опасаюсь вовсе пропасть. Иду дальше. Вот в чем дело. Вот что поддерживало меня после ее смерти – я шла вперед, упорно стремясь к этой минуте, и наконец дошла, а дальше лучше и не заглядывать.

Я не видела ее. Не чувствовала. Не она направляла мою руку, сбившую его наконец с ног.

Отбрасываю эту мысль. Сейчас не время.

В тронном зале – настороженное сборище рабов и старцев. Глядят на нас с Эгисфом, стремительно вошедших, ожесточенно, но что им остается? Эгисф в ответ на их враждебность тоже ощетинивается – расправляет узкие плечи, надувает тощую грудь, – но это лишнее. Мы можем себе позволить великодушие. Я дам им уверенность в завтрашнем дне, и постепенно ненависть с недоверием вместе сойдет на нет.

Тело Агамемнона внесли сюда же, оно лежит посередине, до сих пор в зашитой ризе. Лежит немым обвинением – покалеченное, окровавленное. Втягиваю щеки, чтобы только не улыбнуться, и выступаю вперед.

– Я несу вам правду после десятилетней лжи, – голос мой звенит отчетливо и праведно. – Нет больше в Микенах обмана, нет подспудных тайн. Кровавая история этого рода уходит корнями в поколения, но я сегодня положила ей конец. Свершился справедливый суд. Я свергла Агамемнона. Привела приговор в исполнение.

Они знают это и так, но всеобщее потрясение осязаемо. А у меня от прилива гордости трепещет грудь, голос гудит от возбуждения.

– Он убил нашу дочь ради попутного ветра. Невинную девушку. И не остался, не понес наказания. Я ждала его назад, чтобы взыскать за преступление, то самое, что совершали еще праотцы его – убийство беззащитного родича.

Понимаю, что мне их одобрение не нужно. Не волнуют меня их суждения. Уверенно и не спеша перевожу взгляд от одного лица к другому. Некому здесь бросать нам вызов. Они слабы, а мы сильны. Между нами – труп предводителя греческого войска, и пал он от моей руки. Радость от собственных речей угасает, спадает возбуждение. Хочу уйти, остаться с мыслями наедине. Найти покойное место, чтобы наконец услышать ее в тишине, различить долетающие из иного мира отголоски благодарности.

В наступившем гнетущем безмолвии откашливается Эгисф.

– Не только за убийство родной дочери поплатился сегодня Агамемнон, – говорит он. – Голос его, скрипучий и совсем уж тихий, не покрывает обширного пространства. – О чудовищных злодействах отца его против моего отца и говорить не стану, до того они были ужасны и при этом хорошо известны всем вам. Но Агамемнон зверств отцовых искупать и не подумал, напротив, вернулся сюда, чтобы изгнать меня и убить Фиеста у меня на глазах, прямо здесь, в этом самом зале. Я терпеливо дожидался дня, когда свершится правосудие.

Ему как будто бы хотят ответить. Чувствую среди глядящих на него шевеление. Он может заявлять о справедливости, но топором не взмахивал. Я взмахнула, никто другой, и это всем здесь известно. После слов Эгисфа старейшины еле удерживаются, но тут он бросает взгляд по углам. И со всех сторон, размеренно, неторопливо, подступает его стража.

– Отвечать необязательно, – говорю я, указывая на кровавый сверток, сваленный на полу. – Дело сделано. – И обращаюсь к Эгисфу: – Идем наводить порядок.

Рабыня взглядывает на меня, но тут же в страхе отводит глаза.

– Что? – спрашиваю.

Она колеблется.

– А тело?..

Запинается.

– Выкиньте собакам, – усмехается Эгисф.

Но я, схватив его за край хитона, слегка качаю головой. Улыбаюсь девушке:

– Готовьте к погребению.

Эгисф следует за мной, источая недовольство, но мне до его чувств дела нет.

Устроить похороны отца – вот и все, что я могу сделать для Электры.

29. Электра

Кричу, пока не иссякает голос, до полного опустошения, а после скрючиваюсь на полу, истощившись, онемев. И в этот миг слышу восклицания – разрастающийся перепуганный хор, сквозь который отчетливо прорезаются страшившие меня слова. Царь мертв, царь мертв. Эхом носятся они по проходам, звучат поспешные шаги, хлопают двери, и наконец водворяется жуткая тишина. Долго еще, после того как все стихает, после того как он исчез безвозвратно, лежу без движения, усваивая нутром, что только мимолетный образ его за окном мне и достался, а больше ничего уже не достанется.

Когда меня выпускают наконец, дворец по-прежнему зловеще тих. Встречные рабы опускают глаза, старцы отворачиваются. Лишь стражники Эгисфа держатся самоуверенно. Лишь они смотрят мне в глаза, дерзко, нахально, будто забыв, что я царевна, а они тут незваные гости.

В свете огней, зажженных в мелких чашах светильников, на стенах трепещут тени. Дверь в покои Ореста открыта, и я, как во сне проплывая мимо, вижу, что они пусты. Мне бы забеспокоиться, но вытолкнуть эту мысль на передний край сознания не могу.

Стражники расставлены повсюду, их много, как никогда, но к выходу меня пропускают беспрепятственно. Неужто это она приказала не мешать? Стала ли утруждаться, вспомнила хоть раз обо мне, посаженной под замок?

Ноги сами несут прочь из крепости. Никогда еще не выходила я сюда так поздно одна, но никто не выступает из безмолвного мрака, не хватает меня, не тащит назад. Слышу лишь собственные шаги да дальний крик совы. Далеко ли уйду, прежде чем меня нагонят? Рядом шепчется ветерок, тусклый свет луны едва освещает дорогу. Если бы не факелы впереди, чернота уже поглотила бы меня, но я не спускаю глаз с теплого янтарного свечения и не даю страху, подступающему с окраин сознания, взять верх.

Кто-то оставил эти факелы гореть, высветляя путь к громадному проему входа в гробницу, вырубленную в могучей скале, прямо в горном склоне. Знаю, что вход этот виден из тронного зала, и коротко оглядываюсь на крепость. Смотрит, интересно, мать из окна в долину, следит за мной?

Пред исполинской каменной аркой с затейливой резьбой и росписью чувствую себя ничтожной. В сумрачные недра горы ведет длинный ход, стены его выложены гладким камнем, а за ним открывается обширный сводчатый зал, подавляющий своими размерами. Тут они его и оставили.

Я не приближаюсь, дальше идти не хочу. Другие все уже сделали: облачили его в пышный наряд, обложили сокровищами – на полу сверкают в свете пламени каменья, высятся амфоры, поблескивает меч. Отворачиваюсь: вдруг накатывает дурнота. Если ближе подойду, увижу его лицо и золотую монету на устах, наверное, но нет, мне слишком страшно. Неизвестно ведь, какие раны она ему нанесла. В последний раз лицо отца я видела в детстве, когда он уезжал в Авлиду, отправлялся на войну, которая сделает его величайшим из греков. Хотела бы я набраться смелости и вновь взглянуть ему в лицо, но ползучий страх в животе не дает.

Невмоготу мне подойти, положить подле него прядь своих волос, пролить над телом его слезы. Все эти годы, почти с тех пор как помню себя, воображала я его возвращение. Победоносно светящийся лик. Раскрытые навстречу мне объятия.

Круто разворачиваюсь. Нечего мне тут делать, и утешения не найти, хоть, может, легковерные глупцы, помещая его тут, на это и рассчитывали. Женщины, обрядившие тело и устроившие его здесь, дабы оплакать, должны ведь были понимать, что почетное погребение, дозволенное Клитемнестрой, будто бы скорбящей и впрямь, всего лишь пародия. Если бы только знал он заранее, какова она, а зная, удавил бы немедленно, едва увидев вновь! И после я сказала бы ему: выбрось ее тело за городом. Она что же, расположив его здесь, хотела выторговать, спохватившись, хоть чуточку благопристойности?

Но я не дам ей изобразить это гнусное и подлое убийство в возвышенных, героических тонах. Не дам ей никого одурачить показным великодушием, будто, устроив царю достойное погребение, можно искупить содеянное. Знаю одно: ничего я не найду под сводом этой огромной гробницы, кроме бесчувственного тела – прошагав по полям сражений под Троей, его обладатель завоевал целый город, а теперь лежит безмолвный, недвижный и от моих прикосновений не шелохнется, даже соберись я с духом и посмей приблизиться. Так зачем стоять подле и горевать? В гробнице этой, как и везде, вот уже десять лет, мне не найти ни отца, ни утешения.

Опять выхожу в ночную прохладу и вижу свой дом. Луна, выкравшись из-за облаков, обливает акрополь серебристым сиянием. Пустота со всех сторон, безликая тьма, простирающаяся в бесконечность. Родись я сыном своего отца, пошла бы по его стопам. Отомстила бы за Агамемнона, как он за своего отца когда-то. Воздала бы ему должное. Не взять ли горящие факелы, не разметать ли по дворцу? Пусть жадное пламя с ревом пожирает ковры и бревна, замыкая убийц в яростном пекле.

Сумей я набраться смелости и совершить такое, повернулась бы после спиной к горящему городу и ушла в черноту. Смогла бы я выжить в холмах, перебиваясь кое-как? Питаясь ягодами, сжигая ветки для обогрева? Представляю себе, как иду и иду без остановки, пока не измозолятся ступни, не облезет кожа, пока тело не износится вовсе, обратившись в серый призрак, каковым я себя и чувствую. Но как ни жажду отсюда уйти, а страшусь зубов и когтей, подстерегающих там, на горных склонах, хищных зверей да отчаянных людей, только и ждущих, наверное, когда попадется на пути легкая добыча вроде меня. С содроганием вообразив, какую погибель встречу там, в пустошах, совсем одна, понимаю, что на такое не решусь.

Если бы можно было сойти в подземное царство быстро и безболезненно, я так бы и сделала. Отпила бы из Леты, и пусть бы ее усыпляющие струи смыли все мои воспоминания. Но я не могу.

Поглощенная размышлениями, не слышу шагов, а между тем он подошел уже почти вплотную, надвинулся из тьмы. Стражник Эгисфа, думаю, сейчас меня схватит, но страх отступает: узнаю Георгоса. А после кто-то еще, отделившись от тени, ступает в полосу света, льющегося из гробницы. Худой и маленький, он крепко обнимает себя руками.

– Орест! – шепчу я.

– Уйди со света, – говорит Георгос тихо.

А я холодею, такой меня страх берет. Ищейки Эгисфа, должно быть, рыщут неподалеку, нагонят нас того и гляди. Так зачем Георгос привел сюда моего братишку, зачем подвергает опасности?

– Орест! – зовет Георгос.

Зовет настойчиво, но лицо брата обращено ко входу в гробницу, в глазах его – тоска. Он ведь нашего отца даже ни разу не видел.

– Поди сюда, Орест, – говорю я, и он идет к нам, под защитный покров тьмы. Обнимаю его рукой за плечики. – Зачем ты здесь? – спрашиваю Георгоса. – Зачем на такое отважился?

– Оставаться во дворце твоему брату опасно. Я увел его поскорей, пока не…

Георгос не договаривает – нет нужды, – и я молча благодарю его за это, Ореста ради. А сама вспыхиваю от стыда. О брате я вспомнила лишь мельком, выскальзывая из дворца, влекомая сюда необоримой силой горя.

Эгисф прекрасно знает, сколь опасно забывать о сыне, если убиваешь отца.

– Что будем делать?

Даже в ночной прохладе лоб пощипывает от пота.

Георгос глубоко вздыхает.

– У отца есть друзья неподалеку. Если удастся нам нынче сбежать и туда добраться, уговорю их увезти его подальше от Микен. Сыну Агамемнона наверняка посочувствуют, многие в ужас придут от поступка Клитемнестры. Мы найдем ему новый дом, убережем от Эгисфа.

Георгос говорит, а я, все еще обнимая Ореста за плечи, чувствую, как тот поеживается. Утыкается в меня носом.

– Не хочу уходить, – говорит он, до того жалобно, что я боюсь не выдержать.

– Так будет лучше. И я не хочу, чтобы ты уходил, но Микены теперь – место дурное. Пока мы ждали отца, можно было потерпеть, но…

Орест, не сдержавшись, всхлипывает, и я обнимаю его покрепче. Разрываюсь на части: и отпускать его не хочу, и тороплюсь отстранить поскорее, чтобы отправить в безопасное место, как можно дальше от Эгисфа и его людей.

– Вот, – бережно придерживая брата одной рукой, другой отстегиваю серьги и отдаю Георгосу. – Вдруг придется расплачиваться. Было бы время, принесла бы из дворца что-нибудь еще.

Но он уже качает головой. Золотые колечки, изогнутые затейливым завитком, коротко сверкнув в свете факелов, исчезают в сумке под плащом Георгоса.

– Нет времени. Орест, идем.

Братишка, сопя, берет себя в руки, и от этого мне почему-то еще больней – уж лучше бы опять разрыдался. Орест рос без отца, без наставника. Не с труса же Эгисфа, вечно скрывавшегося у моей матери за спиной, брать пример. Может, я проявляла излишнюю нежность, из-за меня он ведет себя как девчонка и до сих пор не повзрослел, но причинять ему лишние страдания было невмоготу. И хотелось бы мне теперь видеть в нем больше твердости, больше сходства с воинственным Агамемноном, да поздно. Я отправляю его неведомо куда и могу лишь надеяться, что там он найдет друзей, которые справятся лучше меня, воспитают его согласно предназначению. Он старается, как может, держаться с достоинством, проглатывая горечь, и это обнадеживает.

– Вот еще что возьми, – достаю из-за пояса бронзовый нож и отдаю ему. – Он принадлежал отцу.

Последнее, что мне осталось от Агамемнона. Целую Ореста в лоб, как отец целовал меня.

– Но непременно верни.

Он вертит нож в руках, зачарованно наблюдая, как поблескивает в свете факелов золотой орнамент.

– Непременно.

Лица Георгоса за чернильной тьмой не видно, но в наступившей тишине он пристально глядит на меня, в этом нет сомнений. Кажется, вот-вот заговорит, и я предчувствую со смущением, что он, по-видимому, собирается заявить. Быстро отвернувшись от них обоих, неловко отхожу, поближе к могиле отца.

– А ты не пойдешь с нами? – спрашивает Георгос.

Но я уже качаю головой.

– Эгисф мне не навредит. Не видит во мне угрозы – ни теперь, ни в будущем. Во дворце я в безопасности. А за его пределами… тебе меня не защитить.

Георгос не воин, не имеет людей в подчинении и в битвах никогда не участвовал. Я же сама его об этом и просила. Только бежав с ним, Орест может спастись, а девушка лишь привлечет к ним ненужное внимание. Уж лучше поживу еще с матерью, чем всех нас подвергать смертельной опасности.

– И потом, – продолжаю я, – если сбегу, то не буду знать, чем она занята. А здесь находясь, смогу подготовиться к возвращению Ореста.

Клитемнестра десять лет вынашивала тут свой замысел, но Орест возмужает быстрее.

– А как ты во дворец вернешься? – спрашивает Георгос, и я опять качаю головой, спеша прервать его, пока не предложил что-нибудь.

– Как и сюда пришла. Я им не нужна. А вот Ореста будут разыскивать, так что уводи его, пока нас не выследили.

Он и сам все понимает.

– Тогда прощай, Электра. Брата твоего буду беречь пуще себя самого, клянусь…

– Знаю. Орест… – Я не нахожу слов. Колеблюсь, не желая упускать этой минуты. – Мы увидимся снова. А тогда уж оба будем готовы.

Слова мои не сразу тают в ночи. Георгос уводит Ореста, и напоследок я слышу, как тот судорожно вздыхает, а после тьма вмиг поглощает обоих.

Этим утром я думала, что наконец-то снова увижу отца, теперь же стою на пороге его гробницы, не изведав отрады хоть одного объятия. И нет утешения, никакого, кроме мстительной искорки, которую надо взлелеять в груди, а в свой срок дать ей разгореться яростным пламенем и сжечь все ненавистное мне дотла.

30. Электра

– Где он?

Я готовилась к встрече, но увидев ее под каменными львицами, отвращения сдержать не могу. Как сильно, оказывается можно ненавидеть! И вместе с тем бояться. Раньше нас хоть что-то останавливало. Всегда казалось – возвращение отца не за горами, и потому я придерживала язык, по крайней мере старалась. И мать, наверное, тоже. Но теперь она совершила невообразимое. Так что никаких ограничений не осталось.

– Куда ты Ореста, брата, увела?

Гляжу на нее пристально.

Думала, вид у нее будет самодовольный, а улыбочка такая, что захочется содрать эту маску безмятежности с ее черепа и посмотреть, что же там внутри. Но в неверном свете факелов, озаряющих путь к дому, она выглядит обезумевшей. В глазах ее, едва ли не впервые, замечаю испуг. А ведь это истерзанное лицо мне знакомо. И этот надломленный голос я слышала – когда она сообщала нам о происшествии в Авлиде.

– Он почему не с тобой?

Голос ее возвышается.

– Я его с собой не брала.

Сегодня эта женщина убила моего отца. Хочу сказать ей это, прокричать в лицо – пусть скорчится, но неожиданное начало разговора сбивает меня с толку.

– Ты убила его?

Еле сдерживаю смех. С чего мне убивать собственного брата? Убийца тут не я. С ней, похоже, говорить бесполезно. Нет смысла: стыда она не ведает и, кажется, теряет связь с действительностью. Отворачиваюсь, хочу мимо пройти, не коснувшись ее, но она преграждает дорогу.

– Убила? Отвела в гробницу и?..

Она того и гляди в меня вцепится, теми самыми руками, лишившими жизни отца, и мысль об этом непереносима.

– Не говори глупостей.

Хочу насытить каждый слог презрением, питаемым к ней, но безбрежных его океанов три слова не способны вместить.

– Тогда где он?

Качаю головой.

– К чему притворяться, что тебя это волнует? Когда ты в последний раз хоть в сторону его глядела? Надо же, ты помнишь о его существовании! А то живых своих детей как будто и не замечала.

Она вздрагивает, как от пощечины. Хотелось бы мне эту пощечину дать. Хотелось бы набраться смелости.

– Она ведь сестрой твоей была. – Теперь ее голос чуть слышен. – Он сестру твою убил.

Фыркаю. И, извернувшись, пытаюсь снова обойти ее, но опять она встает на пути.

– Дети умирают каждый день, – говорю. – Сколько скорбящих матерей породила война? Но они ведь не восстают и не мстят. Так почему твоя трагедия особенна? По-моему, нет разницы.

– Нет разницы? Твой отец перерезал горло собственной дочери, а по-твоему, нет разницы?

Как скоро она сыплет словами. И впрямь утратила равновесие, чуть ли не впервые на моей памяти.

– Он принес Ифигению в жертву. Боги порой требуют тяжкой платы, и вносить ее – почетно. Чего, интересно, они захотят от тебя во искупление содеянного? Если оно вообще возможно.

– Неужто тебе все равно? Сестра твоя убита, брат пропал, а тебе все равно? Да может ли такое быть?

– Единственная угроза для Ореста спит с тобой в одной постели. Ты поселила его в нашем доме. Ты его привела.

Она потрясенно таращит глаза.

– Ты разве совсем глупа и не видишь этого? Можешь поверить хоть на минуту, что Эгисф, этот трус, оставит сына Агамемнона в живых?

Она все прекрасно знает. Вижу сквозь ее тревогу и попытки защититься, что истина, заключенная в моих словах, для нее не нова. Может, потому она и в ужасе от обнаружившейся уже пропажи Ореста. Не думала, что Эгисф нанесет удар так скоро. Может, даже сама собиралась отослать Ореста подальше и боится, что любовник ее перехитрил. Что в конце концов и ее обыграли. И верно, обыграли, но не тупица Эгисф.

Получив преимущество, наседаю дальше – удержаться не в силах.

– Ты так погрузилась в думы о смерти Ифигении, что сама же открыла дверь будущему убийце сына. – Усмехаюсь. – Не поздновато ли разыгрывать любящую мать? Притворяться, будто тебя волнует происходящее с Орестом… или со мной?

Она в замешательстве. Не ожидала такого. Не знаю, что за жуткие события она измыслила, откуда взяла извращенную выдумку, будто я, желая, видимо, ей отомстить, убила брата, которого как раз таки отправила в безопасное место. Неужели сочла меня способной на такое? Совсем не знает дочери, да это и неудивительно, ведь большую часть моей жизни она провела, вглядываясь в никуда, словно силясь каким-то волшебством вернуть мою сестру из подземного царства.

Как хотелось бы ранить ее еще больней, найти подходящие слова! Но мать я знаю гораздо лучше, чем она меня. Оправится вмиг и вновь овладеет собой. Эта внезапная уязвимость скоротечна, и если продолжу с наслаждением мучить ее, то очень скоро увижу прежнюю Клитемнестру, холодную и недосягаемую, а в такую словами швыряться – все равно что кулаками молотить в эту вот крепкую каменную стену.

Оттолкнув ее, прохожу мимо. Содрогаюсь от соприкосновения с ней, но длится оно лишь мгновение – можно вытерпеть. И, наконец освободившись, бегу по тропе к дому, почти столь же ненавистному мне, как и она.

Остаюсь в своих покоях почти безвылазно. В Микенах мне и раньше жилось невесело, но теперь впереди нет никакой надежды, а без Ореста я одинока как никогда. Час могу просидеть просто так, разглядывая узор на полу – пока не размоется он перед глазами, не сольется пятном, – и размышляя, когда же соберусь с силами и встану. Но к чему утруждаться? Незачем вставать и выходить, не на кого там смотреть. Нет смысла, перегнувшись через ограду внутреннего двора, вновь и вновь оглядывать морскую даль в поисках устремленных к дому парусов, победоносно реющих на фоне голубого неба. Гадаю, удалось ли Георгосу доставить Ореста к своим друзьям, спрячут ли его эти друзья и увижу ли я брата снова, но мысли эти блуждают безнастоятельно. Может, увижу, а может, и нет – тягостное безразличие одолевает меня, хоть должна бы, знаю это, снедать яростная жажда мести. Всякий раз на рассвете я хочу лишь одного – наступления заката.

Во дворце теперь все по-иному. Эгисф не таскается, не прячется больше за матерью. Вижу, как он, осмелев, уже шагает первым. Слышу, как голос его разносится по залам, все громче и громче. И вижу, как она глядит на него, непроницаемая, ровная. Надежно скрывая за улыбкой, что думает о приободрившемся любовнике. А что именно, я и предположить не могу.

Мне же попросту противно смотреть на него, закутанного в пурпурные мантии, обвешанного драгоценностями, принадлежавшими человеку, которого этот своими руками и убить-то не посмел. Он Агамемнону в подметки не годится и должен это понимать, но понимание не встает ему поперек горла, не мешает набивать рот жареным мясом за столом моего отца и сидеть развалясь в кресле моего отца, сияя самодовольством.

А мой желудок не принимает пищи. Я думала, скорбь, как горькое море внутри, будет терзать меня бурями, бесконечно наполняя сосуды слез, а не засядет тяжким камнем в гортани. Есть не хочется, не идет кусок в горло. Говорить – тяжкий труд, так что я умолкаю. Да и с кем тут говорить, без Георгоса и Ореста? Даже плакать нет сил, лишь иногда скупые капли по щекам сами катятся. Смотрю на нож, всегда поблескивающий у Эгисфа на поясе – осторожность ведь совсем не помешает, если жена твоя только и думает, как бы мужа убить, – и размышляю безучастно, какие будут ощущения, если в меня вонзится клинок. Растечется моя кровь багровой рекой? Не верится даже, что она еще бежит по жилам, до того я теперь вялое, иссохшее существо. Думаю об Ифигении, принявшей смерть на широкой отцовской груди, и от зависти тлею на медленном огне.

Женщину, что шла за ним тогда, погребли. Мне не сообщили, отчего она умерла. А как хотелось бы с ней побеседовать, послушать, может быть, рассказы об отце. Рабы говорят, это троянская царевна. Повезло же ей – стала избранницей царя, величайшего в Греции, который привез ее сюда, во дворец, не менее прекрасный, наверное, чем у нее на родине. Нет, прекраснее. Какими бы Троя ни обладала сокровищами, а у Микен был Агамемнон. И у нее был Агамемнон, пусть недолго.

Но она мертва, как и очень многие из знавших его. Война собрала обильную дань. И даже у меня, родной дочери, так мало сохранилось о нем дорогих воспоминаний. Агамемнон, наследник рода Атрея – могущественного семейства, познавшего бы небывалое величие, не сражай его раз за разом фамильное проклятие. Которого этим убийством не выжечь. Ведь я осталась в живых, и Орест тоже. Но я так истомлена и придавлена унынием, а Орест еще так мал и далек теперь, что и неясно, удержим ли мы двое на своих плечах бремя судьбы.

Не замечаю смены дней, но однажды после обеда, глядя в прорезь окна на опаленный свирепым оком солнца, угнетенный зноем простор долины, различаю вдалеке, над лачугой пахаря, завитушку дыма. Георгос вернулся.

Во дворце ни единой душе нет дела, где я и чем занята. Узнаю, что Эгисф послал своих людей на поиски моего брата. Тут-то в первый и последний раз наружная непроницаемость Клитемнестры и дает трещину, тревога вспыхивает в ее глазах, когда они возвращаются ни с чем. Даже не знаю, страшит ее больше успех этих поисков или окончательное исчезновение сына. Но когда сообщают вновь, что известий никаких, она, кажется, вздыхает с облегчением. Опасаясь, как видно, сына Агамемнона, все, похоже, начисто забыли про меня. И все же я оглядываюсь по сторонам, выкрадываясь из дворца и направляясь к сельскому домику.

Знакомая узкоплечая фигура Георгоса – внезапная отрада для глаз, нежданное утешение. Он тоже видит меня, и к лицу его приливает нежность, а я впервые с того утра, как вернулся отец, чувствую проблеск счастья.

– Электра! – он спешит мне на встречу.

– Орест?.. – спрашиваю я, быстро оглянувшись: не идет ли кто следом?

Георгос кивает.

– Доставил его к друзьям. А они переправят мальчика в Фокиду. Там царствует Строфий, муж сестры твоего отца, и Ореста наверняка примут радушно.

Эти слова отзываются болью. Орест поселится среди нашей кровной родни, у сестры отца. Интересно, похожа она на него? И что могла бы о нем рассказать? Мысли мои, как видно, ясно написаны на лице, ведь взгляд Георгоса исполняется сочувствия. Страшно подумать, чем отвечу, заговори он сейчас слишком ласково.

– Значит, буду ждать.

– Возвращения Ореста?

– А что мне остается?

Георгос вздыхает.

– Орест мал еще. Годы пройдут, пока он сумеет, вернувшись сюда, бросить вызов Эгисфу. Сможешь ли ты столько времени прожить здесь, во дворце, бок о бок с ним и царицей?

Отвожу глаза, смотрю неотрывно вдаль, на выжженные холмы, пустынные и побуревшие от неумолимого летнего зноя.

– Мне больше некуда идти.

– Правда думаешь, что ты вне опасности? – спрашивает он, проглотив ком в горле. – Что Эгисф и освоившись на троне будет терпеть твое присутствие?

Сияет жаркое солнце, но я, будто озябнув, обнимаю сама себя.

– Он не убьет меня.

– Ему и не придется. Решит от тебя избавиться – выдаст замуж за кого захочет. Отошлет куда-нибудь на окраину Греции или еще подальше, с глаз долой.

Но ведь если я поселюсь где-то там, за ширью моря, то уж конечно никак не смогу вернуться и увидеть торжество правосудия, месть за отца.

– Никуда я не поеду, – говорю. Только знаю и сама, что это пустые слова.

– Думаешь, тебя спросят?

По-прежнему не обращаю к нему взгляда. Упорно смотрю вперед, но вижу не разбросанные тут и там холмы. А безмолвный сумрак отцовской гробницы.

– Электра?

Его веской, многозначительной интонации нельзя уже не замечать. Знаю, кажется, что он скажет, и очень хотела бы его остановить.

– Эгисф со временем лишь осмелеет. Это пока власть для него нова. Словом, если хочешь избежать уготованного им для тебя, то не теряй времени.

– И как избежать?

Мой голос безжизнен.

Он переводит дух. Кладет руку мне на плечо. Придвигается вдруг близко-близко.

– Сама выбери мужа, Электра. Объяви об этом матери. Не совсем же каменное у нее сердце – пожалеет, наверное, тебя, скорбящую по отцу. Если настоишь на своем, сможешь здесь, в Микенах, дождаться возвращения Ореста.

– И кто же этот муж? – спрашиваю, уклоняясь от его руки.

– Я, разумеется, лишь бедный пахарь. А ты должна бы выйти замуж за царя. Смею предлагать потому лишь, что только так смогу уберечь тебя в Микенах до возвращения брата. Я бы не… Никогда бы не…

Он запинается, спутавшись окончательно, и тогда я наконец взглядываю на него. Задубевшее от солнца лицо Георгоса напряжено, а легкий румянец на щеках выдает смущение, уже переполняющее и меня. Он все верно говорит. И предложение, конечно, делает по доброте душевной.

Но я вовсе не собиралась замуж, а если бы и собралась, то уж точно не за подобного Георгосу. Выходит, мать победила? В груди вновь вспыхивает ярость. Лишила меня отца и вынуждает искать защиты в браке, которого он никогда бы не одобрил. С мужчиной, ничуть не похожим на Агамемнона. Все мое существо восстает против этого.

Однако… может ведь быть гораздо хуже, откажи я ему. От натянутых нервов Георгоса даже воздух гудит. Меж тем ни ветерка, жара гнетет меня. Надо дать ему ответ. Если скажу “да”, то покину этот дворец, сбегу от Клитемнестры, но при этом останусь поблизости и буду наблюдать за ней, считая годы до возвращения Ореста. Может, только так я и в самом деле почту память отца.

– Хорошо, – говорю. – Мы поженимся. И расстроим все замыслы Эгисфа.

Да, не так обычно дают согласие выйти замуж. Тяжестью ложится оно на сердце, громоздясь поверх других печалей, увлекающих на дно, все дальше и дальше от света. Он предлагает избавление, а у меня такое чувство, что еще одна дверь в будущее захлопнулась.

Вынуждаю себя продолжить, сказать и остальное, даже понимая, что слова мои обидны.

– Но соглашаюсь только поэтому. При других обстоятельствах ответила бы иначе.

– Разумеется. Я понимаю, – он кивает. – Просто будем вместе ждать возвращения Ореста.

Беру его за руку. Мой друг, единственный за всю жизнь. Хотелось бы отблагодарить его за доброту чем-то большим, но измученная душа моя пуста, и на большее я не способна.

31. Клитемнестра

Все в Микенах разладилось, все не как надо. Жизнь пошла кувырком, когда старшую дочь, которую я замуж повезла выдавать, вместо этого зарезали у меня на глазах, словно скотину. В этот миг течение событий, вроде бы вполне понятных, вдруг резко повернуло, будто кони, шарахнувшись в сторону на пустой дороге, понесли и волокут мою колесницу по грязи да ухабам с кочками. Стезя, рисовавшаяся впереди – воображаемая мной тихая, благополучная жизнь, – исчезла, и я освоила перемещение в неведомых доселе областях страдания и гнева, изучив каждый камень и каждую яму, дабы не оступиться вновь.

Но теперь я убила царя, и наказывать меня некому. Мой тайный любовник не прячется больше, расхаживает у всех на виду. Однако мне снова кажется, что мир пошатнулся, что вожжи выпадут вот-вот из ослабевших рук, а впереди опять неизвестность. Ведь снова передо мной стоит дочь, объявляя о предстоящем своем замужестве – непредвиденном и разрушающем всякий порядок.

Сообщает она об этом без радости. Не слышно нежности в голосе, не оттенен мечтательностью взор. Смотрит на меня угрюмо и холодно, как всегда, и лишь одно в ней различимо чувство – горькое торжество.

– Пахарь? – переспрашиваю я. А она уже ощетинилась, готовится к стычке. Тоном умышленно бесстрастным продолжаю: – Вот неожиданность.

Глядит на меня сердито. На счастливую невесту похожа не очень-то. Но тут и все не как должно бы быть. Наше семейство попирает обычаи, и не мне, памятуя о собственном поступке, спорить с этой нелепицей: она, мол, сама может выбрать себе мужа, притом последнего бедняка. Запретить ей? Я вот вышла за царя, и что со мной стало? Благородство его крови не смягчило загрязнившего эту самую кровь проклятия. Богатства не добавили ему ни достоинства, ни доброты. Так к чему же дочери хоть в чем-то следовать моему примеру? Если Электра сделала выбор по любви, пусть выходит за кого угодно. Я и сама в Микенах обильная пища для сплетен, еще и дочь мою осудив, меня не напугать.

Она ждет моего порицания. Кажется, мысль об этом будоражит ее гораздо больше предстоящей свадьбы. А я так устала враждовать с ней. И, кроме того, обдумала ее слова, прозвучавшие под каменными львицами, когда я, увидев опустевшие покои Ореста, перепугалась и допустила, пусть лишь на минуту, что она совершила страшнейшую из всех вообразимых месть. Но Электре, конечно, и в голову не пришло причинить брату вред. А вот Эгисф… Я снова и снова вертела в голове сказанное ею о нем. Не могла от этих мыслей отделаться. Если есть угроза моему сыну, то исходит она наверняка от захватчика Агамемнонова трона. Выходит, я опять связалась с мужчиной, который лишит жизни мое дитя.

Десять лет я была одержима убийством Агамемнона, то есть с самого рождения сына. Ходила как во сне и грезила смертью мужа, перепутавшейся со смертью Ифигении. А теперь проснулась, осмотрелась и встревожилась. Сын мой исчез и для меня недосягаем. Дочь знает, разумеется, где он, но из ненависти ко мне не скажет. Если хочу когда-нибудь его увидеть, надо смягчить Электру. Показать ей, что содеянное содеяно ради нее.

Если она выйдет замуж за микенского пахаря, то хоть одно мое дитя при мне останется. И, даже не вынося меня, все-таки будет поблизости. К тому же это означает, что бежать она не собирается.

– Тебе нечего сказать?

И не заметила, как долго тянулось молчание.

– Выбор необычный. Начнутся толки.

С глубочайшим презрением она сверкает на меня глазами.

– Обо мне?

– Но если тебе все равно, то и я не возражаю.

Доброта моя приводит ее бешенство.

– Не верю.

– Выходи за него, если и вправду хочешь. Надеюсь, будешь счастлива.

– Не могу я быть счастлива.

Глядя мимо меня, она закипает от злобы. Кто хоть такой этот Георгос? Я и не думала присматриваться к людям, работавшим в окрестностях дворца, и не замечала, чтобы Электра тайком уходила в поля или беседовала с кем-то. Не знала, что у нее есть друг, а уж тем более возлюбленный. Чем, интересно, пленила его моя сердитая и мрачная дочь?

– А Эгисф? – повышает она голос. Надеясь, очевидно, от него получить ответ, которого, похоже, добивается. – Что скажет он?

– Тебя это разве волнует?

Она, кажется, изумлена моей откровенностью. Годами мы обходили острые углы. Но с тех пор, как Электра выплеснула гнев там, под каменными львицами, обе, думаю, оставили осторожность. Это, может быть, безрассудство и дерзость – говорить так прямолинейно, но хитрить и дальше не вижу смысла.

– Надо полагать, он тебе перечить не будет, – замечает она, уничижительно глянув на меня вскользь, но тут же слегка улыбается. – Или как? Подчиняется ли тебе беспрекословно и теперь, когда себя возомнил правителем Микен?

– Эгисф царь, – говорю я безмятежно. – Но наверняка не откажет, если я попрошу за тебя, поскольку сострадает твоему горю. Если в избраннике своем ты найдешь утешение, мы не будем против.

Ответа она не дает, хоть в гортани у нее, похоже, клокочут тысячи. И круто развернувшись, удаляется. Теперь благодушная улыбка сходит с моего лица. Я заявила, что Эгисф согласится, а сама в этом вовсе не уверена. Сомневаюсь уже в своем сообщнике, с которым все эти годы замышляла убийство. Он так не похож на мужа, отправленного мною на тот свет, – здоровяка-грубияна. Нет в нем властной кичливости, есть тихое коварство. Неожиданно начал самоутверждаться, сделавшись царем. А я, по правде говоря, считала, что он в точности играет отведенную мной роль. Это я все продумывала, просчитывала, как именно действовать. И не помышляла, что приведу во дворец мужчину, который станет угрозой моим детям. В одиночку Эгисф с Агамемноном никогда не поквитался бы. Не обошелся бы без меня. Посему я и решила, что у него кишка тонка взять дело в свои руки и самому что-нибудь замыслить. Но отмахнуться от сказанного Электрой не получается. Орест исчез, и хвала богам. Небезопасно ему было оставаться в Микенах. Я попалась в свою же собственную ловушку: вознамерившись отомстить за смерть ребенка, заручилась помощью запуганного человека и наделила его властью. А он ведь может и наброситься от страха, как загнанный в угол зверь.

Надо внушить Эгисфу, что такое замужество выгодно для него самого. Обдумывая, как это сделать, отправляюсь его искать. День жаркий, и он наверняка растянулся на ложе во внутреннем дворе. Чутье меня, как обычно, не подводит. Улыбаюсь его вездесущей страже, проходя мимо, и ничего не получаю в ответ. Примерно так же меня встречает Электра. Похоже, мне совсем никто не рад в моем же собственном доме. Присаживаюсь на край его ложа.

– Хорошие новости, – говорю с улыбкой, стремясь и его увлечь своей веселостью.

– Орест нашелся? – спрашивает он, приподнимаясь на локте.

Сдерживаю пробравшую дрожь.

– Нет, об Электре. Она нашла себе мужа.

– Что?

Эгисф сдвигает брови.

– Пахаря выбрала по имени Георгос. Сегодня мне сообщила.

– Ты что, шутишь?

– Почему же?

Упорно улыбаюсь, будто слова мои не чистейшая нелепица, будто одним лишь беззаботным тоном можно его убедить.

Подтянувшись, он садится прямо, сцепляет руки.

– Как это выбрала мужа? Что за глупости?

– И правда… – начинаю я, но он, к изумлению моему, прерывает:

– Не выбирают девушки мужей! И не может твоя дочь выйти за пахаря! Или боги начисто лишили тебя рассудка? – Он таращится на меня, понемногу багровея. – Знаю, твой отец дозволил Елене выбирать из женихов, но так не делается, да с твоей сестры и вовсе не следует брать пример.

– Не делается, – соглашаюсь я. – Но поступай я всегда как положено, передала бы тебя стражникам в ту ночь, когда ты пробрался во дворец. Покорно дождалась бы возвращения мужа и ни словом не упрекнула бы его в содеянном. – Глубоко вздохнув, добавляю: – Я не возражала, узнав, что Ифигению выдают за Ахилла. Знала свое место. И вот к чему привело меня послушание.

Заговорив было, он озадаченно смолкает.

– Можно, конечно, устроить ей выгодный брак с достойным человеком – богатым царем из дальних, пожалуй что, земель, – продолжаю я, и Эгисф яростно кивает. – Наверняка отыщется тот, кого не смутят наши… своеобразные обстоятельства. – Готовый заключить союз с убийцами Агамемнона, добавляю я про себя. Отыщется, глядишь, и без особого труда, ведь чем больше слышу, как муж вел себя на войне, тем верней понимаю, что ненависть мою к нему, должно быть, разделяют очень и очень многие. – Но тогда Электра останется без нашего надзора, приобретя меж тем и богатства, и власть. – Об Оресте молчу, не желая лишний раз напоминать Эгисфу об угрозе в лице моего сына. Здесь нужно пройти по тончайшему льду. – Там она может завести друзей, те выслушают ее с сочувствием. Что если ей удастся убедить мужа пойти войной на Микены и отомстить от ее имени за отца? – Подаюсь вперед, накрываю его руку ладонью. – А этот ее брак с пахарем – лучше не придумаешь. Войска у нее не будет, да и вовсе никаких возможностей. Останется у нас под боком, под присмотром. Хочет оскорбить нас таким образом, а сама, того не понимая, делает нам подарок.

– Всего этого я не учел, – говорит он задумчиво.

– Оно и понятно. Ты поразился, и не без оснований. Но если обдумаешь без спешки все последствия…

Подвешиваю окончание в воздухе.

– …то увижу, что все это нам на руку, – завершает он, переплетая пальцы.

Не тороплю его. А тем временем молча за ним наблюдаю. Агамемнона не стало совсем недавно, и Эгисф не успел еще привыкнуть к власти. Мы оба прекрасно помним, что это я взяла в руки топор, а он тем временем отсиживался в дальнем закоулке дворца. Но не изменит ли Эгисф со временем представлений о произошедшем, вообразив, что и сам сыграл тут далеко не последнюю роль? Ну гоже ли царю Микен вспоминать, как десять лет он цеплялся за мой подол или куда он забился от страха, когда череп Агамемнона разбивали вдребезги? Он чувствует исходящую от моих детей угрозу, однако пока еще помнит об осторожности. Но может ведь и осмелеть, утвердившись на троне. Головная боль уже поддавливает на виски. Он хочет убрать Электру с дороги. Я хочу уберечь ее. Она хочет наказать меня. Стало быть, этот причудливый брак – единственный выход для всех нас?

– Не нужно дочери Агамемнона выходить за царя, – размышляет Эгисф вслух. – Пусть лучше свяжет жизнь с простолюдином. – Лицо его светлеет. – Ну разумеется, все правильно, и почему я сам сразу этого не понял?

Призываю на помощь все свое терпение.

– Значит, так тому и быть.

Встаю, опасаясь, если задержусь подольше, не совладать с возмущением: такое говорить о моем ребенке! Электра сама себя низводит, а он и рад – так, мол, и надо дочери его врага. Но она и моя дочь тоже.

Он отсылает меня взмахом руки, хоть я уже и сама ухожу. Выйдя со двора, следую по верху длинной стены, выходящей на долину, посреди которой стоит, господствуя над местностью, эта несуразная гробница. Снова чувствую внутри пустоту. У меня было четверо детей. Как хорошо, что тихая Хрисофемида на стала мне перечить и избавлена теперь благодаря легко устроенному браку от опасности. Кроткая нравом, Эгисфа она не пугает. Ее не тронут. Но Электра слишком вспыльчива и ожесточена. Я думала, что после смерти Агамемнона смогу ей все объяснить, но она лишь отдалилась еще сильней и, утратив всякое благоразумие, обрекает себя на жизнь в низах – лишь бы от меня сбежать? Или до того презирает мать, что готова унизиться сама, дабы вкусить наслаждение, унизив и меня заодно? И Орест… Орест, с которым я как следует и не познакомилась, будучи всю его жизнь поглощена тоской по Ифигении. Исторгнутый из дома, он теперь неведомо где, и Эгисф, боюсь, оставлять его в покое не намерен.

Как быть с Электрой, не знаю. Не знаю даже, как к ней подступиться. А вот сына уберечь смогу одним только способом – обнаружив его первой.

Гляжу на гробницу Агамемнона вдали, помпезную до нелепости. Он заслужил свою смерть, и даже сотню таких. Но ведь и Ифигения не ожила. А я, отомстив за гибель ее, лишь навлекла новые страдания на живых своих детей, и мысль об этом мучает. Только теперь начинаю понимать, сколь многое в их жизни упущено мною безвозвратно за безвозвратно отданные скорби годы.

Однако надо как-то подготовиться к свадьбе Электры. Не знаю, как именно. Будем мы праздновать? Устроим пир в честь столь диковинного союза? Шафранное платье Ифигении трепещет в памяти. Вижу – в сумраке перед рассветом – ее большие серьезные глаза.

Мотнув головой, развеиваю видение. От меня Электра все равно ничего не примет. Нет сомнений, что наибольшее удовольствие ей доставит беднейшая свадьба из вообразимых. Однако после этой свадьбы, какой бы там ни было, мне нужно разыскать Ореста. Нельзя поручать это стражам, да и любому, чью преданность можно перекупить или выбить кулаками. Сама отправлюсь на поиски – и первым приходит на ум дом моего детства, куда брат Агамемнона вернулся с победой и заново отвоеванной женой. Отправлюсь в Спарту.

Часть четвертая

32. Электра

В день свадьбы я думаю не о Георгосе. Иду ему навстречу, а перед собой вижу лицо матери, хоть и старательно избегаю на нее смотреть. Как хочу я досадить ей, да посильнее. Как надеюсь, что стыд за все происходящее сжигает ее изнутри. А сама меж тем стыдиться и не думаю. По-человечески Георгос, пусть он безродный бедняк, лучше Эгисфа, а значит, в качествах, действительно важных, мой избранник превосходит мужа матери.

При Георгосе я буду им казаться безвластной, слабой, неспособной, отыскав союзников, учинить месть, и Эгисф не запретит мне жить в дворцовой округе, где можно будет следить за ними ежедневно. И готовиться, ожидая своего часа.

К тому же он мой друг. И предан моему отцу. Вместе с Георгосом мы не дадим памяти об Агамемноне угаснуть, и однажды я верну величие нашему роду.

Не знаю только, сохранило ли сердце мое способность любить. Я будто много старше своих лет и опустошена утратой. И ноги-то, кажется, хватает сил переставлять лишь от ненависти. Она питает меня, движет мной, ревет во мне, истребляя все, что было или могло бы быть.

После свадьбы мы вместе идем к гробнице Агамемнона. Стоим снаружи, под звездами.

– Он был отважнейшим из воинов, – говорит Георгос торжественно. – Пусть Эгисф сколько хочет распускает лживые россказни, мы, микеняне, знаем правду. Мы помним.

Сам Георгос, однако, его не помнит, не лучше моего. И не видел-то, наверное, Агамемнона ни разу. Просто повторяет по привычке слова собственного отца. Но я и за это благодарна. Алчу любых хвалебных слов об Агамемноне, из уст всякого, смеющего вспоминать законного царя с любовью. А таких немало, уверяет меня Георгос, они таятся, пока Эгисф у власти, но очень хотят видеть на троне сына Агамемнона. Заставляю его повторять это снова и снова.

В день свадьбы Хрисофемиды было торжество и пир. И от каждой улыбки, веселого слова и звука музыки меня передергивало, бросало в дрожь. Да как может наша семья изображать даже радость, и счастье, и любовь? По мне так лучше здешняя тишина и уединение. Мелькает мысль о дне предполагаемой свадьбы Ифигении. Моей сестры, оставшейся лишь расплывчатым воспоминанием, смутным образом из колышущихся волос да ямочек на щеках. Тот день завершился для нее во тьме, тиши и пустоте. В покое. И может быть, ей повезло больше нас всех.

Озноб пробирает на холоде, и Георгос, протянув руку, обнимает меня. А я не свожу глаз со входа в отцовскую гробницу.

В первые месяцы после свадьбы я и правда стараюсь. Из благодарности, ведь мне не нужно больше входить в свою старую спальню, смотреть в окно на то место, по которому отец прошествовал навстречу смерти. Я кричу, чтобы остановился, повернул, не ступал на расстеленные ею ковры, и просыпаюсь, а Георгос всегда рядом и, как может, утешает меня.

Из нашего дома виден дворец. Сияет на солнце, переливается. И в иные дни я, к стыду своему, невольно вспоминаю тенистую прохладу двора в летний день, яркие краски настенных росписей, аромат пекущегося мяса и сладость меда, растворенного в вине.

Раньше я думала, что жить в бедности уж точно лучше, чем видеть каждый день Клитемнестру с Эгисфом. Что по сравнению с необходимостью созерцать их самодовольные ухмылки жизнь в лачуге – упоительная роскошь. Что, согласившись на бедность, я зато приобрету достоинство. Но в бедности нет достоинства. Это изматывающее, истощающее существование, и каждое утро, пробудившись, я вижу скучные стены без всякого узора, как будто еще теснее сдвинутые, чем вчера.

Разумеется, за что я ни возьмусь, ровным счетом ни к чему не пригодна, и снисходительные улыбки Георгоса сменились уже молчаливым унынием, ведь хлеб у меня опять подгорел, вода не наношена и паучьи семейства завесили паутиной все углы. Сам он целыми днями в поле, работает на износ, а когда, приходя домой без сил, видит меня, как и прежде, увязшую в тоске, то времена нашей дружбы и легких бесед кажутся невозвратно далекими. Он, наверное, сожалеет уже, что связался со мной и моим несчастьем, думаю я, хотя Георгос это и отрицает.

Она сюда больше не приходит. А несколько раз была и так нелепо смотрелась, разодетая, лощеная, непоколебимо хладнокровная, как всегда, на пороге моей лачуги. Приносила мне всякое – драгоценности, золото, дорогие безделушки. Всегда свои. И ничего, принадлежавшего отцу.

– Мне это не нужно.

Я устала уже ей повторять. Георгосу о посещениях ее не говорила, о приношениях – тем более.

– И ты тут не нужна.

Сдвинув брови, в складку собрав безупречный лоб, она предприняла последнюю попытку:

– Что еще мне сделать?

Замкнувшись, обхватив себя руками, я устремила взгляд на небо в дверном проеме за ее спиной.

– Уходи. И не возвращайся.

Она вздохнула судорожно. Надолго замолчала. А потом сказала холодно:

– Он бы и тебя убил. Хрисофемиду. Ореста. Да любого из вас. Или всех, если бы война его того стоила.

Я покачала головой. Ничего нового, доводы все одни и те же. Но говорить об этом уже не хватало сил.

– Лучше бы так и сделал.

– Я думала, ты все поймешь. Когда его не станет. Поймешь, что я защитила тебя.

– Защитила? Как Ореста?

– А он под защитой? – прошептала она. – Ты что-нибудь знаешь?

Тут я взглянула на нее. После стольких наших перепалок прекрасно зная, как присыпать солью ее рану и дать ей распробовать боль, которая долгие годы мучила меня, ожидавшую вестей об отце и безразличную собственной матери.

– Нет. Он, может, мертв уже. А и знай я что-нибудь, тебе бы уж точно не сказала.

Лицо ее окаменело.

– Это только твой выбор, Электра, – отрезала она. – Еще не поздно передумать.

И, круто развернувшись, удалилась.

– Неправда, – сказала я уже не занятому ей пустому месту.

Не было у меня выбора.

33. Клитемнестра

– Да Менелай убьет тебя, едва появишься в Спарте!

Эгисф качает головой, ушам своим не веря.

– Возьму с собой стражу для защиты. А к Елене обращусь тайком. Менелай о моем приезде и не узнает, – упорствую я.

– Если он укрывает Ореста…

– А больше Оресту негде быть. Моя сестра там царица, так что я вне опасности. И прекрасно знаю Спарту, смогу укрыться от глаз. Но Орест там, это точно.

А если так, Елена наверняка поможет мне отыскать для него укрытие понадежнее. Вместе мы тайком переправим его подальше от людей Эгисфа.

– И ты привезешь его обратно в Микены?

– Ну разумеется.

Обманут ли он, интересно, думает ли, что я вполне ему доверяю и потому привезу сына сюда? Если извлек урок из случившегося с Агамемноном, то, пожалуй, не посмеет навредить моему ребенку. Да и не глупо ли считать его на это способным? Позволять ядовитому семени, посеянному Электрой, пустить в моих мыслях корни? В ней говорила злоба, и все же с ходу отвергнуть ее слов не могу. Нет, здесь нельзя полагаться на удачу. Может, Эгисф и думает, что я выполню обещание и привезу Ореста домой, а может, знает, что я собираюсь спрятать его получше. Или понимает, что ему выпал случай перехитрить меня и со всем этим покончить, когда я же и выведу его на Ореста. Не угадаешь. Я и не помышляла, что Агамемнон способен убить нашу дочь, так как пойму, не таится ли такой же лютый зверь под личиной Эгисфа? Он на многое был готов, лишь бы убить моего мужа, так почему не сына заодно? И годы совместной жизни тут не защитят, ведь Агамемнона, занесшего нож, тогда ни жалость не остановила, ни уважение ко мне, своей супруге. Считаю ли я, что Эгисф намного лучше него? Считала, как видно, но, боюсь, снова ошиблась. Пальцы мои вжимаются в ладони.

– Раз думаешь, что он и правда там…

– Куда ему еще деваться?

Эгисф пожимает плечами.

– И ты сумеешь тайно поговорить с Еленой? В самом деле оставшись незамеченной?

Смеюсь.

– Менелаю и в голову не придет, что я в Спарте.

– Тогда, конечно, стоит все выяснить.

И вот опять я сажусь в колесницу, на сей раз закутанная в неприметный плащ, и отправляюсь в Тиринф. В сопровождении стражей, людей Эгисфа, которым, очень может быть, приказано убить Ореста при первой же встрече. Но кто-то должен охранять меня в пути и передать капитану торгового судна в порту Тиринфа увесистый мешочек с монетами, чтобы тот спрятал меня на борту и доставил в Гитион незаметно даже для собственной команды. Совсем иначе я теперь путешествую, чем много лет назад, отплыв из Спарты царской невестой. На этот раз меня тайком грузят на борт, как куль с зерном, и очень скоро голова уже гудит от грубых мужских возгласов да шлепков воды о деревянные борта. Но наконец – о облегчение! – судно причаливает, и капитан, дождавшись, пока оно опустеет, выпускает нас. Осмелившись выглянуть из-под глухого капюшона и обратить лицо к небу, ловлю благословенную свежесть соленого ветерка. Палуба под ногой поскрипывает в такт прибою, рядом почтительно замер капитан, а я оглядываю коротко горизонт, выбравшись, хвала богам, из тесноты своего укрытия.

– Вон тот остров, – говорит капитан, кивая на крохотную полоску земли, поросшую деревьями, в море, совсем неподалеку от нас, – называется Краная. Сюда троянец привез царицу, похитив ее у Менелая. А потом уж они отплыли в Трою.

Интонации его многозначительны.

Значит, вот как они тут об этом рассказывают. Раз Менелай решил простить мою сестру-прелюбодейку, то, видно, принято считать, во всяком случае публично, что ее забрали силой. Как же она, интересно, себя чувствовала, имела ли выбор, и какой? Хоть мы сестры, а я и представить не могу. Смерть и разорение придут вслед за ними из-за моря, их побег будет стоить многих лет беспощадной войны. Неужели она об этом не догадывалась? Как широко распространится горе, сколь многих опутает, протянув свои извивистые щупальца? Кровью моей собственной дочери оплатят попутный ветер, дабы армию к ним примчал.

Приближаясь к Спарте, начинаю размышлять, что скажу Елене при встрече. До сих пор я думала только об Оресте. Теперь же в голове громоздится сотня других вопросов. Повозка останавливается, а я пока не решила даже, с чего начать. Дворец еще не близко, и мы не привлечем внимания. Дальше буду пробираться пешком, совсем как Эгисф в Микены в начале всей этой истории. Выхожу в густеющие сумерки, на берег полноводного Эврота. Вокруг покой и неподвижность, а разлитое в воздухе благоухание переносит меня на много лет назад, накрывая мгновенно волной тоски. И это ностальгия не только по отчему дому, но по тем временам, когда война не разрушила еще наших жизней, когда женихи не заполонили еще наш дворец, шумно оспаривая руку Елены, когда в отсутствие значительных событий дни порой пролетали незаметно и можно было лежать с сестрой у реки, болтая об одних лишь пустяках.

Мы приближаемся ко дворцу, и я велю стражам спрятаться где-нибудь у входа и ждать меня – дальше пойду одна. Они с неудовольствием мнутся, однако я настаиваю. Ведь, прожив тут много лет, прекрасно знаю это место. Дворец надежно защищен от захватчиков, но я, некая безымянная женщина, могу проникнуть внутрь незамеченной, тайными ходами, известными лишь здешним обитателям.

Спустилась ночь, но в дворцовых угодьях кипит жизнь – факелы горят, рабы снуют туда-сюда. Поодаль, в конюшнях, ржут лошади, а откуда-то из глубины дворца ветерок доносит обрывки смеха и песен. Скрываясь в складках плаща, внимательно смотрю по сторонам, выбирая мгновение, чтобы юркнуть в потайное отверстие в стене, памятное по озорным нашим детским вылазкам и, к великому моему облегчению, никуда не исчезнувшее. Под видом обычной рабыни, не поднимая глаз и ни в ком не возбудив любопытства, стремительно пересекаю двор и вхожу в открытую дверь. Больше двадцати лет меня здесь не было, но все так знакомо – кажется, только вчера мы с Еленой секретничали в этих самых проходах. Силюсь подавить нахлынувшие чувства.

В сердце дворца царит суета, рабы между кухнями и парадным залом кишмя кишат, но я пробираюсь тихими, укромными ходами. Путь в покои царицы знаю и, если пройду к ним незамеченной, там и дождусь сестру. Дождусь, пусть даже засидится она за вином и яствами до раннего утра. Однако, приложив ладонь к массивной деревянной двери, за которой располагались когда-то комнаты матери, слышу: внутри кто-то есть.

Я не боюсь. Толкаю дверь и не задумываюсь даже, что там ведь может быть и кто-нибудь другой, не Елена, а посему, увидев обернувшуюся ко мне сестру, ничуть не удивляюсь. Чего не скажешь о ней – так явственно она потрясена, глазам своим не верит.

– Только не кричи, – говорю.

Елена охватывает меня мечущимся взглядом.

– И не собиралась.

Она неподвижна, пристыла к месту. При слабом свете огня, горящего на столе в мелкой чаше, вижу в руке ее пучок перевязанных целебных трав и маленький фруктовый нож.

– Что… что ты тут делаешь?

– Сама как думаешь?

– Решила навестить меня, теперь? – говорит она, стряхнув оторопь. – Под угрозой смерти?

Сердце мое колотится.

– А что такое? Ты напугана? Хочешь выдать меня своему мужу?

Она ошеломленно смеется.

– Нет, конечно! Однако же не верится! Уж не снишься ли ты мне? Подойди же.

Отбросив нож и раскинув руки, она делает шаг мне навстречу.

И обнимает меня, а я не противлюсь. Волосы ее мягко касаются моей щеки. Менелай десять лет жил в шатре безо всяких удобств на чужом берегу, чтобы снова заключить ее в объятия, ради этого же гибли без счета другие, мой муж убил родную дочь за право отвоевывать Елену. За эти долгие годы она переросла сама себя, превратившись из одной-единственной женщины в нечто большее. С моей сестрой все это кровопролитие никак не вяжется.

– И все-таки что ты тут делаешь? – Она отстраняется. Глядит на меня пытливо. – Опасно тебе здесь появляться вскоре после…

– А тебе не опасно было? Возвращаться сюда? Не думала, что Менелай привезет тебя домой, даже если и оставит в живых. Где он?

– Пирует в парадном зале. Опять они вспоминают Трою, как всегда, становясь плаксивыми во хмелю. Вот я и ушла потихоньку.

– Не хватятся тебя?

Она изящно, с ленцой пожимает плечами:

– Я уходила ненадолго. – Бросает взгляд на рассыпанные по столу сухие листья. – Но если и задержусь, Менелай вопросов задавать не станет. И даже если тебя обнаружит – наверняка не тронет, послушав моих просьб. – Сестра улыбается и в мягком свете пламени вновь кажется шестнадцатилетней – так она смела и самонадеянна. Елена Спартанская, за которую толпившиеся в нашем дворце, тесня друг друга, мужчины готовы были все отдать. Замужество, материнство, десять лет кровавых битв, суровой осады и последствия всего этого словно бы совсем на ней не отразились.

– Присядь, – велит она, – я пошлю за вином.

Сажусь на ложе, а она неслышно идет к двери и шепотом отдает распоряжения проходящему мимо рабу. И возвращается с кувшином вина, разливающего в воздухе густую сладость, а в моей груди корчится досада. Я ведь пришла к ней за помощью. Мой сын – вот сейчас самое важное. Увидев принесенный заодно рабом и хлеб, чувствую голод. Отрываю кусочек, сетуя на слабоволие свое, мешающее отвергнуть ее гостеприимство. Ем, а она, снова взявшись за нож, ловко и быстро мельчит свои травы, сметает со стола в мешочек и привязывает его к поясу. Затем, пододвинув табурет, садится рядом, глядит на меня выжидающе. Бремя предстоящего разговора кажется вдруг неподъемным, и я ищу повод его отложить.

– Что за травы? – спрашиваю.

– Успокоительная смесь. Если растворить в вине, поднимает дух и помогает выпившему забыть свои печали.

Представляю, как Менелай на пиру проливает слезу над павшими в Трое. Гляжу на мешочек, свисающий с пояса Елены, и, набрав воздуха в грудь, выпаливаю:

– Зачем ты тогда сбежала?

Я сомневалась, что задам, проявив тем самым слабость, вопрос, ответа на который отчаянно хотелось всякому, но ведь и мне хочется не меньше.

– Зачем спрашиваешь? – Она твердо глядит на меня. – Думаешь, не сбеги я, наши воины не отправились бы однажды в Трою?

Я молчу.

– Те самые воины, возвратившиеся домой на кораблях, груженных трофеями и женщинами. Сказители каждый вечер поют о храбрости их, триумфе и заслуженной славе. И о Трое, стертой с лица земли, а прежде считавшейся неприступной. Неужели ты веришь, что тысяча кораблей везла мужчин, желавших лишь вернуть жену мужу? – Она усмехается. – Я каждый день наблюдала за ними с троянских башен. Сколько великих воинов сражалось на поле боя! А боги, говорят, шагали рядом с любимцами-героями.

– О тебе сказители поют тоже.

И в сердцевине их сказаний – женщина, дочь Зевса. Она – причина троянской войны, по крайней мере для меня. Войны, прежде всех погубившей мою дочь. Не хочу произносить ее имени здесь, в этой комнате, где когда-то – кажется, дюжину жизней назад, а то и больше – наряжалась мать, а мы с Еленой играли.

– Не сомневаюсь. Но разве только для того ты явилась, чтобы спросить меня об этом?

Вздыхаю. Немало сыновей Зевса сражались на том поле боя, дабы заслужить упоминание в легендах. А чем его дочь заслужила того же? Там бы ее и оставила, будь моя воля. Принимай я решение, ни одна мать не лишилась бы детей. Пусть бы Елена и не возвращалась из-за моря.

– Мой сын, Орест, он родился вскоре после… после того как греки отбыли в Трою. А теперь пропал. Я понадеялась, что он отправился сюда.

Но Елена уже качает головой.

– Мы ничего об Оресте не слышали.

Сердце падает.

– Совсем ничего?

– Нет. Мы слышали, разумеется, что произошло с Агамемноном, – продолжает она, помедлив. – Но твой сын не искал здесь убежища. Этого я от тебя не скрыла бы ни на миг.

Гляжу в сторону. Слезы обжигают глаза, но я не дам им пролиться. Мог он погибнуть по пути сюда? Ну разумеется, мог. Разбойники, дикие звери, какой-нибудь приверженец Эгисфа, предприимчивый вор, а то и мнимые друзья, готовые предать ради золота или услуги… Его могли второпях зарыть у дороги, бросить в море или оставить на земле воронам на растерзание где угодно по дороге от Микен до Спарты.

Или похитили и увезли куда-нибудь – мир за пределами наших царств огромен. Скрывают на крохотном острове или прячут в обширнейшем городе. Как отыщешь в целой Греции одно-единственное дитя?

– Где бы он ни был, мы о нем услышим, – говорит Елена. – Мужайся, со временем все выяснится.

Я вяло киваю.

– Если он явится сюда, то не захочет, чтобы ты мне сообщала.

– А я ему ничего не скажу. Но тебе пошлю известие сразу, как узнаю о сыне твоем хоть что-нибудь, обещаю. – Она берет меня за руку. – Он, вполне возможно, и правда прибудет сюда, обратится за помощью к брату отца. Но, поверь мне, у Менелая нет больше охоты воевать. И мстить за Агамемнона тоже. Если Орест явится, я вступлюсь за тебя, приведу доводы в твою защиту. – Поколебавшись слегка, она продолжает: – Услышав, что у тебя родился сын, я подумала о собственной дочери – они могли бы пожениться, однажды и снова сблизить наши семьи.

Пробую себе это представить. Елена с легкостью набрасывает грядущее и видит, заглядывая далеко вперед, как все может сложиться в нашу пользу. А у меня после Авлиды был один только замысел, и он воплощен. Дальше смотреть не хватает духу, нет веры воображать благоприятный для меня исход.

– Мои стражники ждут за стенами дворца, – говорю я и встаю, вынимая руку из ее ладоней. – За чем я пришла, то получила, а теперь пора возвращаться, пока меня не обнаружили.

– Рада, что ты явилась, – говорит она ласково. – Отважилась на столь опасный шаг.

Прикусив язык, говорю только:

– Возвращайся на пир. Я уйду незаметно, так же как пришла.

Она встает.

– Попробую разузнать об Оресте. Выясню хоть что-то – сообщу тебе.

Опять не противлюсь ее объятиям. Мне нужно было здесь побывать, увидеть все своими глазами. Она не лжет, о сыне моем и правда ничего не знает, однако острая нужда, повлекшая меня сюда, иссякла, осталась лишь громадная усталость и разочарование.

– Прощай! – шепчет она мне на ухо и выскальзывает из комнаты.

Выглядываю за дверь: нет ли кого поблизости? И едва не подскакиваю, услышав чей-то голос, но это не Менелай гудит. Интонации нежные, девичьи.

– Мама!

В конце прохода появляется молодая женщина, берет Елену за руку.

– Гермиона, ты меня искала?

Елена просовывает руку дочери под локоть, на ходу притягивает ее ближе, и они удаляются, унося за собой постепенно смолкающий щебет.

Гермиона, покинутая Еленой дочь. Так и жила здесь, в Спарте, все эти годы ожидая возвращения оставившей ее матери. В груди моей расцветает ярость, хоть гневаться, конечно, бесполезно. Что проку клясть счастливую судьбу сестры? Детей моих этим домой не вернешь.

34. Электра

– Электра! Есть новости.

Георгос стоит на пороге, а с ним еще кто-то – не узнаю издалека. Гостей у нас не бывает. Едва не выронив кувшин с водой, осторожно ставлю его наземь, силясь унять заколотившееся сердце. Разолью – придется снова идти набирать, а проделывать весь этот путь опять совсем не хочется. Не смею надеяться, что это Орест. Направляясь к ним, стараюсь держаться спокойно, а сама силюсь разглядеть незнакомца получше. Одет неприглядно – селянин, как Георгос, да я и сама теперь селянка. Нет, он мне незнаком, и в его глазах тоже – ни проблеска узнавания.

– Пришли известия об Одиссее.

И Георгос внезапно очень этим взволнован. А я не пойму, что тут такого важного.

– Об Одиссее? – растерянно качаю головой. – Он разве не погиб?

– Жив, как выяснилось через столько лет после войны. Все только и обсуждают, кто да что об этом слышал.

– Мы тут при чем? – спрашиваю я, а сама думаю: счастливцы жена и сын Одиссея – спустя столько лет после войны все-таки с ним соединились. С какой бы радостью ждала я и вдвое больше, лишь бы отец вернулся живым.

Незнакомец откашливается.

– Одиссей где только не побывал. Историй об этом множество, но в Микенах их рассказывать не позволено.

– Почему же?

Он понижает голос, хоть рядом с нашей сиротливой лачугой не видно ни души.

– У царицы с Эгисфом везде ищейки, добывают сведения о твоем брате. И иной раз ведут себя неосмотрительно, особенно когда вино развязывает им язык. Один такой на днях вернулся из Спарты, где они за царем Менелаем непрестанно следят – вдруг тот Ореста приютит, – так вот он подслушал всю историю Одиссея, пересказанную царю вестником.

Я уже едва дышу.

– Одиссей нашел Ореста? Так?

Он мотает головой.

– Ореста не нашел, нет. Но повидал, говорят, кое-чего подиковинней: и Посейдон его хотел убить да потопил его корабли, и с чудищами он сражался, и искал убежища у нимф, а в конце концов домой его привела сама Афина.

Георгос перебивает.

– Одиссей утверждает, что был в подземном царстве. И разговаривал с мертвыми.

Меня пробирает озноб.

– Да может ли это быть?

– Не знаю. Но он, говорят, беседовал с Агамемноном.

Это удар под дых, его слова поражают так сильно, что подгибаются ноги.

– Он видел моего отца?

Не поверю, неправда это. А если правда – не вынесу. Ну почему Одиссею, которого много лет уже почитали мертвым, довелось увидеть моего отца, выжить и вернуться домой триумфатором? Пламя ярости потрескивает в груди.

Подходит встревоженный Георгос, протягивает руку, чтобы поддержать меня.

– Думал, ты захочешь об этом узнать.

– Я хочу! Прошу, расскажи остальное, – говорю я второму, всецело завладевшему моим вниманием. Правда это или нет, а мне нужно знать, что говорят об отце.

– Одиссей пересек океан и нашел то место, где уходит под землю река, текущая до самой обители Аида. Там он совершил возлияния и принес в жертву барана, чтобы выманить мертвых. Духи вышли на поверхность напиться крови, и Агамемнон был среди них.

Закрываю глаза, силясь совладать со столь сокрушительной мыслью. Мой отец, царь, вождь величайшей из известных миру армий, умалился до призрака и препирается с себе подобными из-за бараньей крови.

– Продолжай.

– Он поведал Одиссею, как умер, как постыдно это – погибнуть от руки вероломной жены. Молил рассказать о своем сыне, но Одиссей ничего не знал ни об Оресте, ни о случившемся в Микенах вовсе. Оба не могли сдержать слез.

– Электра!

Георгос озабочен.

– Все знают.

Опять вокруг об этом судачат, опять возбуждаются сплетни и жгут меня клеймом. Уж сколько лет прошло, как отец убит, но до сих пор смерть его не отомщена, и Орест до сих пор в бегах, и не смеют о нем говорить даже шепотом. А теперь еще и этот слух. Агамемнон, мол, из рода Атрея, глава нашей семьи, оплакивает утрату своего доброго имени, которое тем больше тускнеет, чем дольше сын его не возвращается карать убийц.

– Все знают, как мы его подвели.

Георгос яростно мотает головой.

– Никого ты не подвела. Ни ты, ни Орест. Ничего такого не имелось в виду. Клитемнестра предала Агамемнона, и только ее осудят за его страдания.

– Как же им не судить и нас тоже? – Слышу сама, что срываюсь на крик. – Мой отец изнывает в подземном царстве, отчаянно нуждаясь в правосудии, не свершившемся до сих пор!

– Ты в этом не виновата.

– Он не может обрести покой, – шепчу я, и Георгос обнимает меня. А лучше бы не обнимал. Не хочу утешения. Ведь отцу моему утешения не дано, лишь горькая жажда мести, муки хуже доставшихся Танталу, стоящему посреди того одинокого озера.

Поднявшись на заре, стою в дверях, гляжу на тающие в тусклом небе звезды. Он подходит сзади, кладет руки мне на плечи, но, не чувствуя ответного движения, никакого отклика, вздохнув, отступает. Из головы не выходит та яма, у которой тоскует призрак отца. Устало возвращаюсь в дом, ищу во тьме нож, нужный мне только для одного. Георгос, чувствую, следит за мной, а я отсекаю лезвием, сначала натянув, прядь волос. Вижу неровные, рваные кончики и испытываю злое удовлетворение: ну и одичалый у меня, наверное, вид! Много лет уже служанка не расчесывала моих волос, не хлопотала над моим нарядом, пытаясь превратить меня в кого-то другого. Платье мое теперь невзрачно, волосы спутаны, а я упиваюсь этим, ведь, увидев меня, вокруг шепчутся: до чего же Клитемнестра довела свою дочь, как позволяет ей жить! Гнушаясь жалостью прочих женщин, о своих страданиях им не рассказываю, и они уверены, что это мать выдала меня за простолюдина, дабы изгнать из дворца, удалить из семьи. В добровольный мой уход никто в жизни не поверит.

– Опять пойдешь с приношением в гробницу?

Тон Георгоса спокоен, выдержан.

– Мой отец мертв. И большего я для него сделать не могу.

– А когда срежешь все волосы, что будешь делать?

– По-твоему, мне уже не следует чтить его память?

– Конечно, следует. И я его память чту.

– Почему тогда не одобряешь?

Вид у него совсем усталый.

– Зря я позволил тебе услышать этот рассказ об Агамемноне в подземном царстве. И мне об этом тяжко думать.

Опускаюсь на табурет напротив него.

– Ты ведь и рассказал мне правду о моей семье. Кто мы есть, что вынесли и как были прокляты. Боги не простят нас, пока все не исправим. Не заставим убийц поплатиться.

Он опускает глаза, глядит в стол.

– Уже не уверен в этом.

Выдыхаю со свистом.

– То есть?

– Этого ли хотят боги? Удовлетворятся ли, если поступим так?

– Не понимаю.

– Это проклятие омрачило всю твою жизнь. Из истории своего рода ты усвоила, что за кровь надлежит платить кровью. А я всю жизнь пахал, возделывал землю, принадлежавшую твоему отцу. И от своего отца узнал, что все на свете умирает, а потом возрождается, сначала мы сеем, потом пожинаем плоды. Что времена года чередуются равномерно и за каждой зимой, даже самой суровой, непременно следует весна. – Он расправляет плечи, садится прямей. – Круговорот всегда разнообразный, но неизменный. Так и с твоим родовым проклятием. От самого Тантала твои предки поступали друг с другом одинаково. Вначале ужасающее злодеяние и непереносимая боль, потом безудержная месть, и дальше по кругу. Знаю, это нелегко постичь, как в яростную бурю нелегко представить, что мертвая земля однажды снова родит хлеба. Однако так и будет, так бывает всегда.

– Но если не отомстим, если брат оставит убийц нашего отца безнаказанными, что сделают боги тогда? Это наш долг. – Сжимаю в кулаке отстриженную прядь волос – то единственное, что способна дать отцу в отсутствие Ореста. – Выходит, жена может убить мужа, а узурпатор – захватить трон и оба – избежать расплаты? Разве это не оскорбляет и богов, и наш род – да все и вся?

– Но где же этому конец? – Его запальчивость даже пугает. Таким я Георгоса еще не видела. – Неужели не видишь, что все это длится, повторяясь снова и снова? Боги требуют справедливости, а страдаем каждый раз мы.

– Ну а что нам, по-твоему, делать?

– Будь счастлива, и все. – Потянувшись через стол, он берет меня за руку. – От матери с Эгисфом ты освободилась. Живи от них независимо.

Я отдергиваю руку.

– Из-за них мой отец мертв.

– У многих мертвы отцы, Электра.

Примерно то же самое я бросила когда-то Клитемнестре. Выплюнула тот же упрек: многие матери теряют дочерей, такое сплошь и рядом случается, так почему для нее смысл жизни свелся к мести? Досадливо ерзаю. Ненавистно вспоминать, что я ее дочь, а значит, у нее всему и научилась.

– Может, у них зато есть другая родня, – говорю я наконец. – А я и брата потеряла. Все потеряла.

– Мы отправили Ореста к дяде его, царю, – говорит Георгос. – В безопасное место, где тоже можно счастливо жить.

Меня охватывает раздражение.

– Откуда нам знать? Даже если он живет как царевич, разве это – залог безопасности? Вдруг конь на охоте сбросил его, или пронзил рогами вепрь, или вылетел он из колесницы на скачках и раздавлен колесами? Или забрала его болезнь, ведь от чумы никакие богатства не излечат. Он, может, в земле уже, погребен без прощального прикосновения сестры.

А не погиб, добавляю я, но про себя, так, может, слишком наслаждается роскошной жизнью, чтобы подвергать ее опасности. Подобно никогда не перечившей матери Хрисофемиде, которая так уютно спряталась за спиной богатого мужа и никогда бы не отважилась, как я, переносить тяготы. Мы не виделись со дня ее свадьбы, с тех пор как супруг увез Хрисофемиду к себе во дворец, далеко отсюда, разлучив нас, а значит, не оставив мне никакой возможности убедить ее занять мою сторону, как и положено сестре. Она тоже все равно что мертва, все они тлеют в земле, а Клитемнестра тем временем, смеясь, попивает вино с человеком, облачившимся в одежды Агамемнона, воссевшим на трон Агамемнона и взявшим в руки его скипетр.

– Знать неоткуда, это верно, – говорит Георгос. – Но ты-то жива, а жизнь твоя проходит мимо. Ты как Атлант, неспособный пошевелиться под чудовищным грузом небосвода, застыла на месте и ждешь, когда придет Орест и снимет его с тебя. – Печаль его почти осязаема. – Но я здесь, я рядом, как и всегда, и могу разделить с тобой это бремя, если позволишь. Если сможешь с ним расстаться.

И слушать этого не хочу. Вот в чем разница между мной и Георгосом, вот где пропасть, что разделяет нас и только ширится. Он не из рода Атрея. Его отец скончался мирно, незаметно переместился из земной юдоли, будто просто заснул. Георгосу нет нужды представлять отцовскую тень, стенающую в царстве мертвых, моля о правосудии, иначе он знал бы, что об этом можно горевать всю жизнь. Стиснув в кулаке срезанную прядь, решительно шагаю к двери.

– Может, ты и устал ждать, а я не отступлюсь.

Снаружи безмолвие и тьма, земля еще недвижна. Слышен лишь печальный птичий щебет, мелодичный, сиротливый. Грустна эта песнь. Помнит птаха, интересно, прежнюю, человеческую жизнь? Юная Филомела, которой овладел муж ее родной сестры, а после вырвал ей язык, чтобы никому не рассказала. И тогда она выткала свою исповедь на ковре, а сестра, узнав обо всем, убила собственного сына и подала на ужин мужу в наказание. Теперь Филомела вновь обрела голос, превращенная богами в печальную птицу-отшельницу, одиноко причитающую во тьме перед самым рассветом. Ее семейная легенда так похожа на истории о моих предках, но только надо мной боги не сжалились, не дали перьев и крыльев, и никак мне отсюда не улететь. Мой голос тоже способен выражать одну лишь скорбь, но выносить ее приходится в этом теле.

Снова и снова влечет меня к гробнице. Раз за разом приношу я маленькие жертвы: прядь волос, чашу вина для возлияния на землю, первые весенние плоды, разлагаясь, опадающие в свой водянистый тлен. Сама не знаю, отчего упорствую. До боли хочется верить, что отец, пребывая где-то там, в пустотах земных недр, знает, как я чту его, и хоть немного утешается этим в унылом сумраке глубин. Но преклонение мое и верность не вознаграждаются.

Сколько раз уже я подолгу рыдала в голос у безответных каменных ворот в гробницу, царапая лицо ногтями и скрежеща зубами от тоски. Но сегодня слезы выступают сами собой и тихо капают на землю, без ярости, без надрыва. Моего отца здесь нет. А останься он в живых, меня бы здесь не было. Я и сама бы уже родила детей, не попав в ловушку столь унизительного брака. И брат не воспитывался бы в далеком краю у чужестранцев. Слишком долго я с этим жила, и бремя страданий сокрушает меня.

На темный небосвод уже всползает заря. Совсем не хочется сегодня заходить в гробницу. Отвернувшись от арки входа, обращаюсь к зареву рассветного солнца. Сияющая янтарная полоса, ярчайшее огненное свечение, восходящее над горизонтом, на миг ослепляет, и я щурюсь. И тут из нестерпимого блеска зари выступает темная фигура. Мужская. На миг успеваю поверить, что это отец – восстал из мертвых, вернулся ко мне, цел и невредим.

А когда фигура приближается, содрогаюсь всем телом. Следом идет кто-то еще.

– Ты оплакиваешь здесь царя? – спрашивает первый. И, обежав меня пытливым взглядом, замечает прядь волос, так и оставшуюся в моей руке.

Киваю, не решаясь заговорить.

– Ты что же, работница какая-то при дворце и хранишь царю верность?

В голосе его звучит сомнение.

Гляжу на него во все глаза. Это неучтиво, знаю, но учтивость теперь так мало меня заботит. Мысленным взором вижу перепуганного мальчика и велю памяти показать его отчетливей – хочу сличить с этим незнакомцем. Ведь кто это, если не он? Меня, однако, не узнает. Неужели я так сильно изменилась за прошедшие годы? Разумеется, они меня не пощадили. О нем же этого не скажешь. Передо мной уже не мальчик, а пышущий силой и здоровьем муж, но овалом лица и чертами он будто бы напоминает знакомое мне некогда дитя.

– Я вовсе не работница, – говорю. – Хоть таковой, конечно, и кажусь. – Делаю глубокий вдох. – Я оплакиваю здесь отца, Агамемнона, он покоится в этой гробнице.

Он распахивает глаза.

– Так ты Электра?

Я тоже не в силах глаз от него оторвать, но все же бросаю беглый взгляд на его спутника. Успеваю заметить, как тот красив, как уверенно и смело держится. И щеки тут же согреваются румянцем стыда – я смущена, ведь упиваясь собственным бесчестьем, позволила себе превратиться в растрепанную замарашку.

– Я Электра.

Распрямляю плечи, с вызовом вздергиваю подбородок.

– Тогда прими это свидетельство: ты моя сестра, и я вернулся, как обещал!

Сияющий, взволнованный, он вытягивает руку вперед.

И в раскрытой его ладони я вижу бронзовый нож, а на кончике клинка – золотого оскаленного льва. К которому подступают, вооружившись щитами и копьями, так хорошо мне памятные охотники.

– Орест! – шепчу я.

Он кивает, глаза его горят.

– Мы вернулись в Микены вместе с Пиладом.

Он указывает на второго, и тот почтительно склоняет передо мной голову.

От радости меня лихорадит. Я ведь только об этом и мечтала, только этим жила с тех пор, как не стало отца, – и наконец мечта моя сбывается.

– Присядь-ка, а то упадешь, – говорит он и, взяв меня за локоть, подводит к низкой каменной ограде у края тропы. Мысленно поблагодарив его, сажусь. – Нужно принести жертвы на могиле отца, поэтому сначала мы сюда пришли.

– Я прихожу сюда каждое утро, – отвечаю растерянно.

Жду их, а теплый свет дня тем временем разливается по земле, одинокой соловке подпевают уже другие птицы. Бредовый смешок, пузырясь, вырывается из гортани, и я зажимаю рот рукой. Обращаю лицо к расходящимся все шире солнечным лучам, силясь придать ему глубокомысленную серьезность.

– Электра! Тебе нехорошо?

Плотно смыкаю губы, не осмеливаясь заговаривать вовсе.

– Наверное, не может прийти в себя, – тихо говорит Пилад. – Никак такого не ожидала.

Орест, потоптавшись, садится рядом со мной. Видно, заботливость борется в нем с неуверенностью, уж очень давно мы не виделись.

– Отчего теперь? – выдавливаю я наконец. – Я уже оставила надежду, думала уже… Почему ты явился?

– Потому что готов, – говорит он. Бросает взгляд на друга. – Куда бы нам пойти? Знаешь безопасное место, где можно поговорить?

– Можем пойти ко мне домой. Только…

Он глядит на меня вопросительно.

– Что?

Расправляю плечи, приказывая телу не выдавать смущения.

– Только ты к таким домам не привык. Это не дворец.

– Но это дом моей сестры, – говорит он ласково. – А значит, я предпочту его любому другому.

И все же хочется сжаться в комок, когда ввожу их в наше маленькое, убогое жилище. И на дом-то не похожее. Темное, мрачное, ничем и никому оно не мило. Я думала, что давно уже далека от этих суетных суждений, но теперь смотрю на свой дом и вижу его глазами гостей. Когда появляется Георгос, съежиться хочется еще сильней.

– Электра!

– Мой брат, – объявляю я, – Орест – вернулся наконец.

Оторопелая радость расплывается по лицу Георгоса, чистосердечная улыбка. Давно уже я его таким не видела.

Орест, робко почти, выступает вперед. Не пытается ли он скрыть отвращение к нашему дому, думаю я. Но Орест, кажется, тоже от всего сердца рад встрече с искренне довольным Георгосом.

– Не забыл меня? – спрашивает он.

Георгос, смеясь, широко раскрывает объятия.

– Нет, конечно!

И оба, сияя, хлопают друг друга по спине.

Я же, обхватив себя руками, говорю:

– Выйдем на воздух.

Не желаю показать им, как взволнована сама.

– Да-да, – говорит Георгос. – Сядем снаружи, здесь уж очень темно. Принесу вам еду и питье, устали вы, наверное, с дороги.

Он выводит нас за дверь, обратно на солнце, а сам исчезает. Мне положено, конечно, привечать гостей, их потчевать, но я и тут промахиваюсь, и тут забываю учтивость.

– Сожалею, что приходится принимать вас вот так, – говорю я, отыскав вместе с ними клочок тени под раскидистыми ветвями большого дерева.

Орест качает головой.

– Сожалею, что с тобой такое сталось.

Кровь приливает к моим щекам, и он спохватывается, понимая, как прозвучали его слова.

– Сожалею, что тебя заставили уйти из дому, хотел я сказать. Но тут, с Георгосом, ты, уверен, гораздо счастливее, чем там, с ними. Однако так не должно быть. Не должны они жить во дворце нашего отца, изгнав оттуда нас обоих.

Проглатываю ком в горле. Я скорее беглянка, чем изгнанница. Она не вынуждала меня уходить. И все-таки лишила возможности остаться – нас обоих с Орестом. Он окидывает взглядом все вокруг, впитывает, а я за ним наблюдаю. Робея почти, ведь брат стал мужчиной и столько всего уже самостоятельно испытал. В первые десять лет жизни я творила его мир. А теперь он незнакомец.

Выходит Георгос и подает горький черный хлеб, при виде которого я морщусь. Орест, однако, принимает его с неподдельной благодарностью. Я же смущенно отмахиваюсь. Все не так. Мой муж подает нам еду, а я сижу с гостями и с ужасом понимаю, как криво сама себя остригла. Ах если бы успеть подготовиться! Если бы знать, в какой день он явится. И не утратить веру, что явится вообще.

Георгос, общающийся с Орестом гораздо непринужденней моего, выясняет то самое, чего я не смогла.

– Почему же ты теперь явился? Что побудило тебя отправиться в путь?

Орест сдвигает брови.

– В Фокиде хорошо жилось. Добрый царь относился ко мне как к родному сыну – как к Пиладу, и мы росли словно братья. – Мельком глянув на друга, он глубоко вздыхает. – Но в моем новом доме, пусть полном любви и гостеприимном, я помнил и о доме родном. Мысль о Микенах вечно жгла меня.

Тут мои напряженные плечи обмякают.

– Так ты нас не забывал.

Он округляет глаза.

– Как я мог? Электра, я думал о тебе каждый день, гадал, как ты тут живешь. Ты так отважно переправила меня тайком из Микен, спасла от Эгисфа, сделавшего бы известно что. Я должен был вернуться и отдать тебе долг.

Глаза мои наполняются слезами. Сцепив пальцы, впиваюсь ногтями в тыльную сторону ладоней. Резкая боль скрепляет, не дает мне расползтись.

Орест беспокойно ерзает.

– И все-таки я мучился мыслью о возвращении – что будет оно означать, что от меня потребуется.

Да, дело им здесь предстоит непростое. Хотя в эту минуту мне думается: а может, не такое уж и сложное? Если всю силу своего страдания вложить в удар топора, представив, что опускается он на Эгисфа и Клитемнестру тоже… Приостанавливаюсь и, ужаснувшись на миг, задаюсь вопросом, не то же ли самое почувствовала мать, увидев свои сигнальные огни. Яростно мотаю головой: общность с ней отвратительна, даже кратковременная.

– Она опоила отца зельем, поймала в свитые ею тенета. – Слова мои горьки. – А потом зарубила топором. Собственного мужа. Не могут боги терпеть совершившую такое.

Однако с тех пор она живет безмятежно, но об этом я умалчиваю. Зевс не метнул в нее молнию, и другие боги не вмешались. В Трое, говорят, олимпийцы шли в самое пекло битвы – спасать своих возлюбленных смертных и наказывать их обидчиков. И я не могу понять, почему Клитемнестра живет и живет себе в полном покое так много лет уже после сотворенного злодеяния.

– Ты права, – отвечает Орест. – Каждую ночь, закрывая глаза, я видел нашего отца. Как тень его в подземном царстве стенает о своем бесчестии. – Он проглатывает ком в горле. – В конце концов я отправился к оракулу Аполлона просить ответов.

– И что сказал оракул?

Сосредоточенно гляжу на брата. И он глядит мне в глаза.

– Я объяснил жрецам, о чем хочу спросить. Они наставили меня, как действовать, как обращаться к пифии. Я прошел обряд очищения, принес жертвы и, взяв лавровые венки, явился к храму. Она сидела в полумраке, окутанная дымом. Я думал, что совсем лишусь дара речи, но как-то нашел слова. Мне нужно было знать. Закатив глаза, она слушала бога. И наконец дала мне ответ. – Все вокруг смолкает, замерев в ожидании его последующих слов. – Наш отец не упокоится, пока живы его убийцы. Если уклонюсь от долга, если не сумею отомстить за него из малодушия, тогда, предупредила жрица Аполлона, бог покарает меня. Он приказывает сделать это. – Уронив голову, Орест прячет лицо в ладонях. – Выбора нет.

Брат вернулся совсем уже возмужавшим, но, когда сидит вот так на земле, подтянув колени и всем своим видом выражая отчаяние, я снова вижу мальчика, которого однажды услала прочь, и сердце мое переворачивается. В слова оракула верю безоговорочно. И даже жалея брата, чувствую, как в груди вздымается волной нечто близкое к возбуждению.

– Она не была тебе матерью, – говорю ему тихо. – Знаю, столь жуткое деяние тебе противно, ты ведь добрый человек. Но ты один способен дать покой нашему отцу. Ты один можешь восстановить справедливость в роду Атрея.

Он поднимает голову.

– Могу ли?

Прежде моего ответа Пилад, протянув руку и взяв Ореста за плечо, говорит:

– Ты не один.

Глаз не оторвать от них обоих. Хранящих мужество перед лицом тяготеющего над ними бремени долга. Содрогаюсь от неведомого прежде трепета, будто чувствуя, как разматываются корни, как тянутся к свету ветви. И на этот раз смотрю Пиладу прямо в лицо, не отвожу взгляда, а он смотрит на меня.

Он настоящий воин, думаю я. Широк в плечах, а из-за темной бороды и густых бровей выглядит гораздо старше своих лет и серьезней Ореста. Может, он даже похож на моего отца в молодости, когда тот во главе спартанской армии шел на Микены – отвоевывать обратно трон. Подобного этому храброму герою, пустившемуся вместе с другом в поход ради правого дела, отец, конечно, для меня и выбрал бы, живи я жизнью, для которой была рождена.

– Мужайся, Орест, – шепчу я. – Ты ведь сын Агамемнона.

Оно вибрирует меж нами, чувствую, связывает нас троих – жуткое и потому непроизносимое, но жизненно важное и потому неизбежное.

– И как вы это сделаете?

Мгновение прерывается голосом Георгоса, и я подскакиваю от неожиданности.

Наблюдая за Орестом, замечаю, как влажно блестят его глаза и подрагивают губы, но очень скоро сметающая все решимость опустошает лицо брата. И это так напоминает Клитемнестру, что желудок мой взбалтывает тошнота.

– Мы вернулись тайно, – говорит Орест. – Не хотели крови… лишней.

Он мелко сглатывает, глядя в землю.

– Мы задумали явиться в Микены под видом чужестранцев, – подхватывает Пилад. – Чужестранцев, которые хотят сообщить Эгисфу о смерти Ореста и ожидают от царя награды за столь благоприятную весть. Под этим предлогом мы попадем к нему на прием. Он ведь захочет узнать все подробности. Эгисф решит, что угрозы для него больше нет – раз сын Агамемнона мертв, то он наконец вне опасности. Тут-то нам и представится удобный случай.

Слушаю его и киваю на каждом слове.

– Может, этого и хватит? – вырывается у Ореста. – Сразим Эгисфа на месте, и хватит?

Он тут же стыдится собственных слов, но подбородок вперед выставляет упрямо. Весь в Клитемнестру, снова думаю я. И с ужасом вижу в чертах его большое сходство с матерью, а не с отцом.

Наступает долгое молчание.

– Пифия сказала: отомстить убийцам отца, – говорю я. – А ты знаешь, кто взял в руки топор. Больше того! Ты ведь помнишь, не так ли, что из них двоих она всегда была главной и замышляла все она?

– А если она просто сделала, как он велел? – предполагает Орест.

И обращает исполненный надежды взгляд ко мне, вновь взывает к старшей сестре – спасительнице. Мягко говорю:

– Ты знаешь правду.

– Электра! – вступает Георгос, и я вздрагиваю. Уловив выражение моего лица, он колеблется, но все же продолжает. – Она твоя мать.

Между нами все еще висят прежние его слова – о тщете мести, приводящей лишь к новым несчастьям. Однако он ошибается, я знаю. Мы сможем покончить с этим, если только не струсим.

– Аполлон приказал, – говорю я. – Наши предки пренебрегали уже словами богов, и все мы теперь из-за этого страдаем. Зачем испытывать судьбу?

– Она права, – говорит Пилад, и я, облегченно вздохнув, приободряюсь.

– Ослушаться оракула не хотелось бы, – задумчиво откликается Орест.

Едва смею дышать, пока он размышляет над нашими словами. Предостережение, полученное Орестом в Дельфах – что он заслужит кару Аполлона, не тронув убийц отца, – подтверждает правоту наших намерений, пусть намерения эти и ужасны. Одного не говорю я во всеуслышание: если Орест убьет ее, вместо Аполлона за ним придут эринии. Змееволосые, мрачноглазые эринии, чья жажда карать родителеубийц неугасима. Аполлон может наказать сына, не отомстившего за отца, а они станут преследовать сына, убившего мать. Погонят брата моего до пределов земли, взмахами крыльев застя свет солнца. Он будет глохнуть от их гарканья денно и нощно, а они – истязать его с неослабной охотой.

Но зато ее не станет наконец, вместе с любовником. Оресту легко увиливать. Усланный мною подальше, он жил в довольстве, я же существовала здесь в нищете и бесчестье. В одиночку несла бремя мук за содеянное ею, а остальным не приходилось. До сих пор.

– Думаешь, только так можно исполнить наказ Аполлона? – спрашивает он меня.

Сижу на земле, одичалая, растрепанная, – простая селянка, однако трое мужчин повернулись ко мне и ждут моих слов. Я ведь дочь Агамемнона. И наконец-то в это верится, и будущее развертывается передо мной, а нынешняя жизнь, в которую я угодила случайно, кажется лишь временной. Впереди надежда и долгожданные перемены. Обращаю лицо к солнцу, как готовый распуститься цветок.

Орест всегда доверял мне. Много лет назад именно я объясняла ему устройство мироздания и ни разу не давала повода в себе усомниться. Если велю ему, подвигну его, то все исполнится.

Впервые в жизни власть в моих руках.

– Только так, Орест, – подавшись вперед, накрываю ладонью его руку. И содрогаюсь, встретившись с ним глазами и заглянув как будто бы в расселины его души. – Ты должен убить ее.

Условились, что Орест с Пиладом переночуют в нашей укромной лачуге. Они беседуют, готовятся, молят богов об удаче. А удача, без сомнения, на нашей стороне. Мы справимся.

Георгос, как всегда, очень занят, работает день-деньской, а я с гораздо большим, чем обычно, рвением пытаюсь приготовить еду и навести в нашем доме хотя бы подобие порядка. Подметаю пол, распугивая пауков, поспешно разбегающихся от щетки, с которой я и обращаться-то толком не умею. Размалываю ячмень для хлеба, безвкусного и твердого – другого у меня не выходит – и режу сморщенные овощи для похлебки. Презренные домашние дела сегодня выполняются с охотой, изумляющей меня не меньше, чем несчастных пауков. Работаю порывисто, неуемно, возбужденно. Дым и запахи сбиваются в тошнотворную смесь, учащенное сердцебиение громко отдается в висках. Время от времени поглядываю на Ореста с Пиладом, а они то расхаживают по двору туда-сюда, то заходят в дом и садятся друг против друга в одном и том же положении – упершись локтями в колени, подавшись вперед, – увлеченные беседой. Но хоть они и очень заняты, а я и отвернувшись чувствую спиной задержавшийся взгляд Пилада. И даже, улучив минуту и скрывшись, раздираю гребнем криво остриженные волосы, заплетаю в опрятную косу и закручиваю ее на затылке – пальцы мои вспоминают последовательность давно забытых движений, из тех времен, когда меня еще заботил внешний вид. Расправляю лохмотья юбки. И успеваю даже пожалеть, что не взяла от Клитемнестры ни куска тонкой ткани, ни единой драгоценности. Но к чему эти мысли? Как бы я сидела рядом с братом в одежде, ею подаренной? Пусть я стесняюсь их обоих, но не утратила достоинства. Не запятнала себя, приняв из ее рук хоть что-нибудь. Нетерпеливо барабаню пальцами.

Георгос возвращается на закате. Войдя, оглядывает лачугу: в очаге горит огонь, пахнет кипящей похлебкой, мой брат с Пиладом сидят за нашим столом, а посреди него – блюдо с собранными мною спелыми фруктами и кувшин с вином. Губы его изгибаются в полуулыбке, вдруг так берущей меня за душу, что слезы наворачиваются, затуманивая взгляд.

Похлебка, которую я тем временем помешиваю, выплескивается из горшка, обжигающие капли брызжут на руку.

Услышав мои проклятия, Георгос спрашивает:

– Все хорошо?

– Чудесно, – отрезаю я. – Неловкость, только и всего.

– Пойдем-ка.

Он берет меня за неошпаренную руку и уводит прочь. Выхожу за ним в наступающие сумерки. Дует ветерок, разнося обильную сладость жасмина, над исполосованным краснотой горизонтом загораются звезды. Лучше бы не заводил он разговоров и мы бы всего этого не высказывали.

– Послезавтра, – говорит он.

Потом откашливается, уставившись в землю, не поднимая на меня глаз. А я приковываю взгляд к заходящему солнцу. Все вокруг обагрено его свечением, плавится, объятый пламенем, весь мир.

– Когда все кончится…

Он не договаривает.

Не стану вынуждать его произносить это. Отплачу ему за все хотя бы тем, что не буду затягивать.

– Я не вернусь сюда.

Почти что слышу в тишине, как сердце его разлетается на куски. Мой старый друг Георгос. Ты один понял, один запомнил Агамемнона, каким я его сотворила. Мы создали его вместе – царя, своим отсутствием, как ваятель резцом, высекшего наши судьбы.

– Я прекрасно знал, когда женился на тебе, что ты заслуживаешь много большего, чем мне по силам дать, – говорит он тихо.

Я и рада была бы обрести счастье в бедности, с Георгосом, честным и добросердечным человеком. Но я из Атреева рода. И если Орест в ответе за воздаяние убийцам отца, то и мне нельзя уклониться от обязанности вести жизнь, которой хотел для меня Агамемнон. Он надеялся, что дочь к вящей славе всей семьи вступит в блистательный брак, заключит выдающийся союз.

– Мне очень жаль, – говорю я Георгосу, и слова эти, хоть и совсем скупые, искренни.

Оставляю его одного в густеющей тьме. Возвращаюсь в дом, где мой брат, в дом, где так долго не бывало чувств. А теперь он возродился и полон жизни. Наконец-то настало наше время, и хоть непомерность предстоящего заставляет меня, пошатнувшись, схватиться за дверной косяк, сочувствию, утягивающему назад, не поддамся. Слабости нет места, больше нет.

35. Клитемнестра

Теперь я засыпаю без труда каждую ночь. Больше не брожу по дворцу, не гляжу подолгу в черную пустоту, высматривая далекие огни. Только сон мой не мирен, он опускается тяжким покровом, из складок которого не выбраться. Омертвевшие, бесполезные члены не действуют, а разум бешено мчится куда-то, по-стрижиному барабаня крыльями. Лежу, оцепенев, и тут приходят жуткие сны.

Снова я в освещенной факелами комнате, слушаю рассказ старой рабыни о проклятии, ползущем по нашему дому, оплетающем наше семейство, всех нас опутывая по рукам и ногам. Передо мной вздымается мой собственный живот, тугой и круглый, но, наблюдая беспокойное шевеление младенца под тонкой тканью платья, я не различаю очертаний пяточки, лягающейся из моей утробы. Будто бы во мне копошится увесистый ком кольчатой плоти, нечто нечеловеческое, змееподобное. Затем оказываюсь у себя в покоях, в колыбели – запеленутый сверток, только в складках его извивается клубок юрких тварей, а потом они, киша, выбираются наружу и раздирают меня, немую, слепую и недвижимую, на части, прогрызая до самых костей. Головокружительно качнувшись, картинка меняется, и вот я уже на равнинном просторе, вдали дымятся развалины, а земля под ногами липкая, и пальцы утопают в лоснящейся малиновой жиже. Рядом река, но воды ее побагровели, земля завалена трупами, а кровь выливается прямо в океан, замутняя обширные воды.

Просыпаюсь под утро, тяжело дыша, облепленная испарениями ужаса.

36. Электра

Заснуть этой ночью нет никакой возможности. Орест с Пиладом расстелили плащи на полу, посреди нашей хижины, в надежде хоть как-то передохнуть. Георгос, вернувшийся наконец со двора и старательно избегающий смотреть на меня, ложится рядом с ними. А я, усевшись на нашей жесткой узкой постели, беспокойно слушаю их дыхание. Нарастающая в груди тревога не дает мне ни минуты покоя. Когда и сидеть уже невмоготу, бесшумно встаю и прокрадываюсь мимо них на воздух, в сад. Со всех сторон наплывают смолисто-черные тени. Кровь стынет в жилах от страдальческого скрежета совы, озноб покалывает руки. Вот такая древняя, первобытная ночь и породила, наверное, мстительных эриний. Из такой вот глубочайшей тьмы они и вышли первоначально, из бесформенного океана хаоса, пребывавшего в буйном, неуемном движении. Или поднялись, заливаясь мстительным лаем, из пропитанной густеющей кровью земли, после того как титан Кронос взрезал серпом плоть собственного отца. Как бы там ни было, а они теперь здесь – чую их смрад, доносимый ветром, слышу их змеиное скольжение и леденящий свист прямо над ухом.

Пусть приходят за мной, если хотят. Какую бы пытку они ни измыслили, нет хуже уже пережитого мной.

Смелая в мыслях, вскрикиваю все же, когда на локте моем смыкаются чьи-то пальцы, и резко оборачиваюсь, бурно дыша.

– Прости, – говорит он.

Не Георгос и не Орест.

– Пилад?

– Услышал, как ты встала. Тоже уснуть не могу.

Нужно сейчас же вернуться в дом. Но мною овладело безрассудство. Он доверенный друг моего брата и меня не обидит, да к тому же весьма мне любопытен, дольше уж нельзя отрицать.

– Зачем ты прибыл в Микены?

Мне нужно знать.

– Мы с Орестом друзья. – Голос его, ровный и размеренный, так успокоителен в черной пустоте. – Я видел, в каком он отчаянии после слов оракула. И понял, что не могу не помочь ему в этом деле.

Силюсь разглядеть его лицо во мраке. Сделавшись под покровом ночи вольней и отважней.

– Ты когда-нибудь видел нашего отца?

– Нет. Я был совсем еще мал, когда воинство его отплыло в Трою. И даже мать моя, хоть она и дочь Атрея, Агамемнона никогда не видела.

Стало быть, Пилад не расскажет мне ничего нового об отце. Но я не огорчена почему-то. Сегодня ночью, когда все в моей душе в тревожном предвкушении сдвинулось с места, мне вдруг больше не хочется погружаться в прошлое. Ведь завтра уже мы двинемся в будущее.

– Напугана? – спрашивает он.

Смеюсь.

– Чего мне пугаться? Боятся, когда есть что терять, а у меня и нет ничего.

Он не отвечает, и тугое молчание между нами потрескивает почти, натянутое до неведомой мне прежде грани.

– А испугайся я, так подумала бы о тени отца, умоляющей нас об отмщении, – говорю наконец. – Представила бы дух его, не способный упокоиться. Только это меня пугает.

– Агамемнон завтра упокоится. А вот Орест…

– Ореста мы не бросим. – Я решительна и непоколебима, твердо стою на своем. – Что бы там ни было после, позаботимся о нем.

– А как же твой муж?

– Он взял меня в жены, только чтобы вызволить из дворца, от Эгисфа. Этот брак не настоящий.

О Георгосе думать не хочу, только об отце. Но ведь рядом со мной стоит сын его сестры – ближайшее подобие Агамемнона в мире живых после Ореста. Мысль эта взметывается на миг языком голодного пламени, обжигающая и в то же время сладкая.

– Пора возвращаться, – говорит он.

Впервые с той ночи, как пришла весь о возвращении отца, не могу дождаться рассвета. Мир снова полон сладкозвучных обещаний, а надежды мои хрупки, но осязаемы, как стекло, и на этот раз матери их не разбить. Теперь сила на нашей стороне, так что она ничего не сможет поделать. Последовав за ним обратно в дом, укладываюсь на комковатую постель и, сомкнув трепещущие веки, забываюсь невозможным, как представлялось, сном.

37. Клитемнестра

Одеваясь в янтарной рассветной тиши, с удивлением спрашиваю себя, почему я до сих пор здесь. Что держит меня в Микенах? Удобства и роскошь этого дворца – прогнившая видимость, великолепие его ветшает изнутри. Ушла бы отсюда бесстрашно, пусть и в одиночку. Мнение других меня никогда не заботило, и прожить одной ума хватит – где-нибудь как можно дальше отсюда.

Раньше я беспрестанно думала об Ифигении, затерянной в царстве мертвых, скитающейся по его мрачным землям, не находя покоя. А теперь нахлынули воспоминания: вот она, малышкой еще, повизгивая от смеха, бегает по двору, среди колонн с развевающимися за спиной волосами. Вот, сосредоточенно наморщив лоб, учится управляться с ткацким станком, а после сияет от гордости за свои ковры. Я думаю обо всех матерях Трои. О Гекубе, своими глазами видевшей, как сыновей ее рубят на поле боя, как дочерей волокут на греческие корабли. О младенце Андромахи, вырванном из материнских рук и сброшенном с троянской башни на немилосердные камни. Надеюсь, до них дошел слух о смерти Агамемнона. Надеюсь, они, пусть немного, но утешились вестью о жестоком конце военачальника, приведшего армию к их берегам. Хоть что-то я смогла для них сделать. Но после этого пропало побуждение двигаться дальше. Освободившись от гнева, туманившего разум, от жажды мести, обжигавшей нутро, переживаю свою печаль во всей ее холодной, кристальной чистоте.

Теперь, когда ярость отступила, я смотрю на спящего Эгисфа и не могу понять, а чем мы, собственно, связаны. Обсуждали хоть когда-нибудь что-то кроме возмездия? Если и было такое, не припомню, не чувствую с ним никакого родства, не нахожу никакой общности. Глядя на него, вспоминаю лишь о своих живых, но утраченных детях. Теперь уже болезненней переживая разлуку с ними, чем с Ифигенией.

Поможет мой уход Электре обрести наконец хоть какой-то покой? Может, для своей ожесточившейся дочери я могу сделать лишь одно – исчезнуть?

Потихоньку собираю украшения: увесистые золотые браслеты, серьги, мерцающие в сумраке комнаты, сверкающие ожерелья из сердолика и лазурита – в обмен на такие богатства меня на этой земле переправят куда угодно. Электра с презрением отвергла их, выйдя замуж, но когда я уйду, то, ей, пожалуй, и надоест выставлять свою бедность напоказ, ведь унизить этим и меня заодно с самой собой она уже не сможет.

Солнце взбирается выше, свет заливает комнату, и я уже готова уйти, бросить все это. Но не успеваю сделать и шага, как тишину разбивают громогласные мужские крики у стен дворца. И в этом гомоне я с ужасом разбираю слова, страшащие меня более всего.

38. Электра

– Электра, вставай.

Услышав тихий голос Ореста, в кратком недоумении выплываю из сна, но осознание случившегося накануне накатывает тут же, и я резко сажусь.

– Пора? – спрашиваю. – Уже светает?

– Пора. Нам надо отправляться. Но, послушай, Электра, тебе вовсе не обязательно идти с нами. Мы вернемся за тобой после.

Сбросив изношенное покрывало, поднимаюсь на ноги.

– Я иду с вами. – Оглядываю комнату. – А где Пилад?

– Ждет во дворе.

Георгос наблюдает за нами, сидя за столом. И поспешно отводит глаза, когда я взглядываю на него. Увидев, что Орест хочет выйти, хватаю его за плащ.

– Я готова.

Брат переводит вопросительный взгляд с меня на Георгоса, но я решительно встряхиваю головой. Меньше всего сейчас мне нужны прощания – нельзя нарушать ясность ума. Мимолетно задаюсь вопросом, заговорит ли все-таки Георгос, однако он сидит молча, уставившись в истертую столешницу. Сердце сжимается от жалости, но я, затолкнув ее поглубже, покидаю лачугу вслед за Орестом, теперь уж навсегда.

Ухожу налегке. Ничего мне отсюда не нужно.

В молчании поднимаемся извилистой тропой ко дворцу. Небо светлеет, распуская розовато-золотистые перья. Бдительный Пилад не сводит с Ореста внимательных, заботливых глаз. Мрачное лицо брата, будто высеченное из камня, застыло в выражении, вызывающем в чреве моем легкую дрожь. Мы уже близко, и я, крутнув головой, закатываю глаза к дворцовой кровле.

Они там. Черные горбуньи, притаившиеся сверху, на распростертой махине дворца. Три фигуры на фоне неба, уродливые пятна на светлом румянце зари. В панике кидаю взгляд на Ореста, но вижу все тот же гранитный лик и устремленные вперед глаза. Способен, интересно, Пилад, даже голову подняв, их разглядеть?

– Ну что ж, нападайте, – шепчу сквозь стиснутые зубы. – Нападайте, раз так.

И кажется, вижу, как одна из них, обернувшись, вытягивает шею. Лицо ее обрамлено беспокойным шевелением шипящих завитков с приплюснутыми головами, снующими, как челноки, взад-вперед. Ее свирепый взгляд связывает по рукам и ногам, своим безжалостным блеском размазывая по земле, сдирая кожу и оголяя душу, сжавшуюся от страха. Но мы не останавливаемся, и ледяные взоры сопровождают каждый наш шаг.

Просто наваждение, думаю я почти в припадке истерики, вскипающей в горле, но прекрасно знаю, что это не так. Мы подходим к воротам, и Пилад с Орестом, переглянувшись, кивают друг другу. Колени подгибаются, я хватаюсь за колонну, а они начинают кричать, снова и снова повторяя слова, которые наверняка выманят Эгисфа наружу.

Хочу держаться храбро и с достоинством, хочу, чтобы перед смертью он увидел и меня, но выступить вперед нет сил. А он уже бежит к моему брату, и ненавистное лицо его светится надеждой, Орест же не испытывает колебаний. Твердо стоит на ногах и за колонну для прочности не цепляется. И не слышит, наверное, как скребутся, развертываясь, крылья о змеиную чешую, не улавливает зловонного дыхания, а они меж тем, изготовившись, замерли над нашими головами. Чувствую привкус их страстного желания и волны удовлетворения, колышущие воздух, – и вдруг мой взор проясняется, алый оттенок, окрасивший все вокруг, стекает, и вот я уже стою без поддержки. Ощущая их голод как свой собственный.

39. Клитемнестра

– Орест мертв! – кричат они снова и снова, колотя в ворота дворца.

Я потрясенно цепенею, Эгисф же движется молниеносно. Вскакивает с постели, натягивает мантию на плечи и бежит к дверям. В лихорадочном волнении не дождавшись своих стражей, охраны, повсюду его сопровождающей.

Бросаюсь за ним, тоже накинув мантию поверх платья, бегу с распущенными волосами, струящимися позади, по дворцу, в котором царит безмолвие, только эти жуткие голоса гомонят у парадного входа. И все вдруг понимаю.

Мой сын жив. Он стоит перед Эгисфом, подняв меч, и лицо его искажено гневным оскалом. Эгисф же пристыл к месту, вытянув вперед руки, – живая картина растерянности. Все стихает и замирает разом, осязаемая угроза повисает в воздухе.

Орест наносит удар.

Клинок вонзается в шею Эгисфа. Смотрю, онемев, как он отступает, пошатнувшись, с ярчайшим изумлением на лице, а потом, в последний раз взглянув на меня обезумевшими глазами, падает.

Гляжу, как кровь расплывается по земле. Слышу оцарапавший горло Ореста резкий вздох. А из глубины дворца – суматошный топот опоздавших стражников.

Насилу оттянув взгляд от зрелища передо мной, рукой заграждаю путь подступающим Эгисфовым охранникам.

– Ваш хозяин мертв, – говорю. Донельзя спокойно. – А сыну моему вы не причините вреда.

Чую их негодование и в то же время страх. Узурпатор повержен, а как нас обоих в Микенах ненавидят, им известно. Агамемнона-то, может, и немногие оплакивают, но его сын-победитель, возвратившийся из изгнания, разумеется, найдет здесь гораздо больше сочувствующих и приверженцев, чем стражники Эгисфа. Они явно примериваются: биться или бежать.

Наконец их вожак, хоть и с ненавистью, но отворачивается от нас и уходит. Следом за ним, по одному, удаляются остальные.

И вот я остаюсь один на один со своими детьми. Чувствую внимательные взгляды дворцовой прислуги, рабов, скопившихся в залах дворца, у окон, и, затаив дыхание, ожидающих исхода, но лицом к лицу с Орестом, Электрой и их спутником оказываюсь совсем одна. Некому выйти вперед и сказать слово в мою защиту, нет друзей, способных вступиться за меня или помешать моим детям свершить их правосудие. И хорошо. Мне не нужны сторонники в мире живых.

Орест на меня не смотрит. Руки его крепко сжимают рукоять меча, костяшки пальцев побелели, а взор непоколебимо устремлен в сторону. Делаю шаг к нему, потом второй. И вижу на лбу его блеск проступившего пота.

Если взмолюсь о пощаде, думаю я, он не откажет. Смогу уговорить его, сказав, что я его мать, а содеянное мной – лишь воздаяние, не более, что он покарал уже захватчика отцовского трона и совершать чудовищного преступления перед лицом богов, в свете нарождающегося дня не должен. Смогу сломить его и так нетвердую решимость. Того-то все от меня и ждут. Потому-то он на меня и не смотрит.

Электра, должно быть, все это понимая, окликает его по имени. И с предостережением, и с упреком в колебаниях. Бросив взгляд на дочь, вижу, как пылает она праведной ненавистью.

Нет, никакими драгоценностями жара этого не умерить. Поистине мне нечем хоть на малую толику облегчить муку дочери. Она будет пожирать Электру изнутри, пока я жива. С дрожью вспоминаю клубок тварей из собственного сна, гложущих мои кости, и тут картинка перед глазами отодвигается. И из прошлого выплывает Кассандра, безмолвно молящая, впившись в меня глазами, об избавительной смерти.

Десять лет я желала для Ифигении лишь одного – покоя. Электра жила вдвое дольше в кипучем, неослабном смятении, не ведая ничего другого. От той же муки разрывается надвое мой сын. Нынче утром, вознамерившись бежать, я поняла, что могу преподнести своим детям один лишь дар – исчезнуть навсегда.

Надеюсь, теперь им полегчает, думаю я, закрывая глаза.

40. Электра

Все еще гляжу завороженно, как истекает алыми ручьями жизнь Эгисфа, и тут мать велит стражникам удалиться. Поднимаю голову. Что она задумала? Решила пощады просить? И не хочет слабость проявлять при свидетелях? Думает договориться с нами, разжалобить нас, наболтав чего-нибудь?

Я недвижима, подобно этим ведьмам, черным как ночь, этим безобразным старухам, следящим за нами, нависая над карнизом.

Ну же, понуждаю его молча. Чего ты ждешь? Покончи с этим.

Но он не трогается с места. Смотрит ей в лицо, невольно притягивающее и мой взгляд. Ее истинное лицо. Без ухмылки, без гладкой маски равнодушия и хладнокровного самодовольства. Словно сбросив годы, передо мной предстает мать из прежних времен, до смерти Ифигении и до всего остального. Которая омывала в болезни мой горячечный лоб, молила богов о здоровье своих детей, пела нам песни и рассказывала сказки. И любила нас, а после любовь эта, как видно, сгорела в погребальном костре вместе с телом моей сестры.

Орест той матери не помнит, не суждено им было познакомиться – из-за нее же самой. Опять я в плену запертой комнаты, и мой отец шествует к дому, но мне не увидеть его, не познать его объятий вновь. И ему не узнать, какой я стала, повзрослев, а стала я совсем не такой, как надо. Не имела возможности, подобно всем нам, обобранным матерью. Помню свой восторг в ожидании отца и потрясение, испытанное после, когда крепкие руки стражников по ее приказу поволокли меня прочь.

– Орест! – говорю.

А большего говорить не нужно. Мы ведь не раз уже все это повторили, я уже сказала ему все. Скрепившись, он выпрямляет спину, изготавливается.

Я не отвожу глаз, ни на миг. Истираю кулак о каменную стену, и кровь сочится сквозь пальцы, но смотрю на брата упорно. Думала ведь, что он сломается, не хватит у него духу. Да к тому же Орест тоже слышит, наверное, шорох расправляемых кожистых крыльев, злобный змеиный шип, стекающий с дворцовой кровли. В голове моей неумолчным барабанным боем стучит оглушительный пульс. Хочу крикнуть ему – не подводи меня, как ты можешь! – но слова уже не нужны.

Вижу ее конец. Слышу звон меча, выпавшего из рук Ореста да так и оставшегося лежать на полу рядом с ней.

А после они поднимаются в воздух. Тяжеловесные, нескладные, камнем падают на нас с высоты. С визгливым лаем делают круг над двором, устремив свирепые взгляды на убийцу. Брат взывает к Аполлону, а они уже кидаются вниз и проносятся так близко – еле успеваю отшатнуться, – что волосы мои взметываются им вслед, а в ушах звенит от их воя. Быстро пригибаюсь, но они пролетают мимо, нацелившись на одного лишь Ореста.

Зажмурившись изо всех сил, все же чувствую рядом Пилада. От тепла его руки, легшей мне на плечо, прихожу в себя, бешеное сердцебиение и бурное дыхание выравниваются.

– Вот и все, Электра, – говорит он, и я заливаюсь слезами.

Все позади наконец, все позади.

Выпрямляю спину, и рука Пилада крепко сжимает мою. Сначала все трепещет перед глазами, а потом картина проясняется. Черные фигуры посреди двора. Орест стоит на коленях, схватившись руками за голову, глядит безумными глазами, кривит растянутый рот, будто претерпевая самую что ни на есть немыслимую муку. И тут твари исчезают из виду, теперь для нас с Пиладом они за пределами зримого. Оресту нести эту ношу, но мы будем рядом. Поднимаем его на ноги, и он не противится, хоть и стонет.

Пилад хочет уже увести нас, но я, поколебавшись, стряхиваю его руку. Орест, ссутулив трясущиеся плечи, закрывает лицо плащом, а я глаз не могу отвести. От ее мантии – прежде лишь небрежно наброшенная на плечи, теперь она слетела и лежит на земле рядом с матерью ярким озерцом тончайшей ткани. Завороженно разглядываю затейливую вышивку, густые переливы пурпурных складок. Тихий голос Ореста, непрерывно и горячечно бормочущего невнятицу, панически взвивается, когда я делаю к ней шаг, а потом другой.

Подхожу все ближе, а мир вокруг так ярок и отчетлив, земля под ногами так непоколебима. Поднимаю с пола мантию, и в теплом воздухе разносится аромат материнских духов. Вдыхаю его, закрыв глаза. А потом накрываю тело мантией и, аккуратно расправив складки, отступаю.

И вскоре, ощутив спиной нежное прикосновение Пилада, отворачиваюсь. Теперь я увидела все. В небесной синеве блистает золотистый диск солнца. Мы подхватываем Ореста с обеих сторон и все вместе идем навстречу светилу.

Эпилог

В воздухе сегодня холодок, и резковатый, пронзительный ветер взбивает на волнах белые шапки. Вода окатывает мои лодыжки и отливает, огладив темное золото песка. На горизонте облака сливаются с морем в бледную дымку.

Для меня это лучшее время. В тихие, бесплодные месяцы, когда земля не рождает ничего, потому что Деметра бродит в тоске по дочери, я чувствую единение с миром. После стольких лет безотрадного бдения тишина и безмолвие по-прежнему успокоительно привычны.

Но, как сказал однажды Георгос, ничто не длится вечно. Хотя я вовсе так не думала, когда мы покидали царство, гонимые разъяренными эриниями, бессильные перед ними. Нам с Пиладом оставалось лишь отирать слюну и пену с подбородка Ореста, омывать его пылающий лоб да бормотать слова утешения, пока он кричал и корчился, не сводя перепуганных глаза с невидимого нам. Обезумевший брат, разумеется, не мог сесть на трон. В Микенах воцарился разброд, мы же бежали в Фокиду просить помощи у отца Пилада, но тот прогнал нас, придя в ужас от нашего злодеяния.

Если прежде я считала себя изведавшей хулу и презрение, то глубоко ошибалась. Никто из друзей не принимал нас, оскверненных матереубийством. С горечью узнала я, что верных моему отцу не осталось вовсе, ведь детям его в помощи отказывали все. Даже Менелай осудил нас, поскольку Елену любил больше, чем давно почившего брата. Казалось, все двери в Греции для нас закрыты.

Сколько времени занял путь в Дельфы, не хочется и вспоминать. Всю дорогу мы с Пиладом поддерживали брата под руки. И каждую ночь сон нарушался воплями и стонами Ореста, молившего их оставить его наконец в покое. Мне хватило времени обдумать слова Георгоса – о проклятии, отравлявшем в нашем роду жизнь каждого поколения, о безжалостных богах, требующих от нас все больше и больше. В те мрачные дни я и правда думала, что этому не будет конца.

И вот наконец у оракула – передышка. Воспоминания об этом мутны: окутанная дымом пещера, блестящие белки закатившей глаза жрицы, поток непонятных заклинаний. Кровь и огонь, обросшие жиром кости на горящем алтаре, ревущее пламя и струйки искр, возносящихся к самому Олимпу. Прохладная вода, омывшая мое лицо. Мельченые лепестки в масле, душистый от сладких благовоний воздух. Тихий рассвет и безмятежное лицо Ореста, обращенное к восходящему солнцу.

Но и после обряда очищения, искупившего наше злодейство, я не смогла вернуться в Микены. Ведь, кроме тоски и страданий, ничего там не видела. А значит, и возвращаться было незачем. Орест, свободный теперь от преследовательниц, отправился один. А Пилад привез меня сюда, чтобы основать наш собственный дом, осесть в уединении, подальше от тех мест, где нас могли бы узнать.

Недвижная мгла на горизонте напоминает о тени отца, обитающей в подземельях. И не мучимой больше все никак не свершающимся отмщением. Мы упокоили его, и мысль об этом утешительна. Боль в груди пока не проходит, но теперь это лишь память о былых ранах. Так хорошо заживших, что я и о ней могу думать, если заставлю себя. Как плывет она в мутном сумраке земных каверн, вдоль темной реки, прорезаемой серебристыми стрелами ряби, а рядом – тень девушки. Мне представляется, что они идут рука об руку, и девушка мелодично смеется, точно как в моих воспоминаниях. А наша мать улыбается в ответ.

Малышка, припеленутая к моей груди, шевелится, веки ее трепещут. Потом вздыхает, убаюканная покачиванием, прижимается ко мне тесней. Так она спит крепче всего, рядом со мной, и не гнетет ее сознание содеянного матерью. А кто ей теперь об этом расскажет? Орест правит Микенами честно и справедливо. Он дал Георгосу должность при дворе, и этот голос разума и милосердия помогает ему объединить расшатавшееся царство, отстроить заново и сделать сильнее прежнего. Мой некогда скромный друг вознесен из низменного своего состояния к могуществу и власти, он теперь царский советник. Тем временем я, надежда семьи, как говорил отец, веду здесь неприметную жизнь и счастлива быть преданной забвению всем миром.

Принимается дождь – неторопливый пока, он быстро усиливается. Краем накидки прикрываю головку дочери от ветра, надвигающегося с востока, и, прижав ее покрепче к сердцу, направляюсь домой.

Благодарности

Написать второй роман, как известно, дело зачастую нелегкое, а “Электра” к тому же создавалась во времена всемирной пандемии и неоднократных локдаунов, что, конечно, лишь добавляло трудностей. И без поддержки очень и очень многих у меня ничего не вышло бы.

Во-первых, благодарю моего агента Джулиэт Машенс, полюбившую роман с первого черновика и меня заставившую в него поверить. Спасибо тебе также за совет по поводу заголовка! И спасибо всей команде литературного агентства Mushens Entertainment, эти выдающиеся женщины – голубая (или нет, леопардовая) мечта им же подобных.

А также моим редакторам Кейт Стефенсон и Кэролайн Блик: вы в точности поняли, еще раньше меня, какой надлежит быть этой книге, и я глубоко признательна вам за проницательность и чутье. Благодаря вам процесс редактирования был таким плодотворным и радикально изменил все.

Благодарю всех в Wildfire и Flatiron за веру, поддержку и неустанный труд. Издаваться у вас – большая честь! Отдельное спасибо Алексу Кларку, Элле Гордон и Серене Артур.

Громадное спасибо Джоанн О’Нил и Микаэле Алькайно – художницам, создававшим обложки моих книг, ведь это самые настоящие произведения искусства. Восхищаюсь вашим талантом.

Я была просто ошеломлена энергией и рвением специалистов по рекламе и маркетингу, работавших еще с “Ариадной”. Спасибо огромное Амелии Посанце, Кейтлин Рейнор, Люси Шарп и Вики Беддоу – благодаря вам выпускать роман в свет во время пандемии было так увлекательно!

Благодарю сотрудников отдела авторских прав, а также моих издателей, переводчиков и читателей во всем мире. Изумительно и прямо-таки невероятно, что мои книги переводят и читают во многих странах, которые я надеюсь посетить в будущем и увидеть все своими глазами.

Книготорговцы, книжные блогеры, обозреватели и читатели, пропагандировавшие мой роман, проделали нечто невероятное. Спасибо большое-пребольшое всем и каждому, ваш энтузиазм и поддержка попросту незаменимы. Отдельно упомяну Дэна Бассетта, ни одного покупателя, по-моему, не выпустившего из магазина без экземпляра. Спасибо, Дэн! Признательна и магазину Waterstones в Лидсе, который особо дорог сердцу: так приятно было зайти и увидеть мою книгу в вашей витрине и на полках – спасибо за радушие.

Безмерно признательна и онлайн-сообществу любителей античности – авторам виртуозных подкастов: Лив Альберт (Let’s Talk About Myths, Baby) и Генн Макменеми и Дженни Уильямсон (Ancient History Fangirl). Во время локдаунов я прослушала множество серий, запершись в кухне с бокалом вина и пазлом после нелегкого дня попеременной работы над романом и удаленного преподавания, и благодаря вам вдохновлялась, просвещалась и развлекалась вовсю. А приглашение на обе программы в качестве гостя и вовсе стало для меня ярчайшим выходом в свет!

Сообщество писателей-дебютантов 2021 года подобралось просто изумительное, и я весьма признательна его создательнице Кейт Сойер и всем авторам-участникам – за неизменную поддержку. Спасибо тебе, Элоди Харпер, за дружбу и наши совместные мероприятия – было так весело!

А лучшим подспорьем в это престранное время стало наше сообщество писательниц-северянок. Би Баркер Хортон и Стеф Помфрет! Йога и переписка, комедии и звонки в зуме, а также группа поддержки – все это было просто блистательно, и я жду не дождусь, когда весь мир узнает, как сказочно вы обе талантливы.

Джо Марикан, звездный фотограф и друг, спасибо, что помогал мне с сайтом и не только распивал вместе со мной шампанское и джин, но и разделял многочисленные передряги удаленного обучения.

Благодарю всех моих родных, милых племянников и особенно племянницу! Эван, Люк, Томас, Оуэн, Тиа – спасибо вам и за волнение, и за любопытство, и за вашу гениальность. Спасибо, Салли, Гэбриэл, Кэтрин, Алан, Люси, Тим, Джемма, Стив и Линн, за все-все.

А что касается моих родителей, Тома и Анжелы, то здесь безграничную мою любовь и благодарность не выразить словами.

Алекс, Тед и Джозеф, с вами посильно все, и я всегда писала и пишу для вас.

Примечания

1

Перевод с древнегреческого Ф. Зелинского.

Content

Дженнифер Сэйнт
Электра

Пролог. Электра

Часть первая

1. Клитемнестра

2. Кассандра

3. Клитемнестра

4. Кассандра

5. Клитемнестра

6. Электра

7. Кассандра

8. Электра

9. Клитемнестра

Часть вторая

10. Электра

11. Клитемнестра

12. Кассандра

13. Клитемнестра

14. Электра

15. Клитемнестра

16. Электра

17. Кассандра

18. Клитемнестра

19. Кассандра

20. Кассандра

Часть третья

21. Электра

22. Клитемнестра

23. Кассандра

24. Клитемнестра

25. Электра

26. Клитемнестра

27. Кассандра

28. Клитемнестра

29. Электра

30. Электра

31. Клитемнестра

Часть четвертая

32. Электра

33. Клитемнестра

34. Электра

35. Клитемнестра

36. Электра

37. Клитемнестра

38. Электра

39. Клитемнестра

40. Электра

Эпилог

Благодарности

Примечания