Макс Вивер

Одиннадцать коротких историй

От автора

Давным-давно, в далёкой-далёкой… Нет, эта история не из этой книги.

Когда мне было восемь, я решил, что хочу писать рассказы. И первые мои рассказы были о жизни и приключениях кузнечика Пики. Возможно, они тоже когда-нибудь будут опубликованы. И уже тогда я понял, что меня интересуют не столько действия персонажа, сколько те чувства, которые он испытывает.

Чувство восторга от «полёта» над замёрзшим прудом. Чувство счастья от осознания, что ты кому-то небезразличен, или страха, когда ты в первый раз влюбился, что это всем сразу станет очевидно.

Мы взрослеем и узнаём о настоящей любви, когда мир озаряется новыми красками. А так же об одиночестве и потере, непонимании как жить дальше без близких людей. И, конечно же, о чувстве юмора, даже если шутишь с самой смертью.

Эта книга коротких историй о чувствах.

Приятного прочтения!

Макс Вивер

Коньки

Не знаю почему, но иногда, без всякой причины, у людей всплывают, как диафильмы, картины из далёкого детства. Иногда мы им радуемся, а иногда наоборот, и вот думаешь: зачем я об этом вспомнил?

В моём детстве было много событий, которые оставили след, отложились в моей голове и периодически дают о себе знать. Есть среди этих воспоминаний, как грустные, так и весёлые. Но одним воспоминанием я дорожу больше всего: о дне, когда я впервые встал на коньки.

Мне тогда только исполнилось шесть лет.

– Самое время, чтоб научиться кататься, – сказала бабушка, вручая в подарок мои первые коньки. Тогда они казались мне пределом совершенства. Хромированное лезвие блестело и сверкало, словно зеркало, и я даже видел в отражении свой искажённый нос. Грубо, но прочно сшитые коричневые ботинки пахли чем-то неизвестно новым. Я думаю, не надо говорить, что я был на седьмом небе от счастья. Мир перестал существовать, меня больше ничего не интересовало, и я, не выпуская коньки из рук, мечтал, как я буду кататься.

На следующие утро мы с бабушкой пошли чистить лёд на озере возле дома. Озеро – это, конечно громко сказано, скорее это была большая лужа, летом от которой несло какой-то гнилью. Но в тот день это для меня было самое настоящее замёрзшее озеро.

Чистить лёд оказалось очень утомительным занятием. Если первые несколько минут эта работа шла с детским задором и энтузиазмом, то последующие для меня уже казались мукой. Я начинал капризничать и говорить, что уже можно кататься, что места много, на что бабушка мне отвечала: «Ну, давай вот ещё чуть-чуть, чтоб было, как на настоящем катке». Но её терпения на мои капризы хватило ненадолго. Наконец перед моими глазами предстал каток, и для меня он был произведением искусства, так как я его сделал сам. Мне он тогда даже не казался маленьким, хотя и был всего несколько квадратных метров.

Процедура надевания коньков была словно коронация. Я сидел на маленьком складном стульчике, заботливо принесённом бабушкой специально для этой цели, а она, согнувшись, вязала замысловатые узлы, обматывая мою голень в несколько оборотов шнурками. А потом поставила на лёд.

И вот я стою, глядя куда-то вдаль, и воображаю себя могучим завоевателем.

– Бабуль, а как дальше?..

Я действительно не знал, да и не задумывался до этого момента, как мне кататься.

– Как на лыжах, Мишенька! Помнишь, ты на них катался прошлой зимой? Делай ножки ёлочкой.

Про прошлогодние лыжи я, конечно же, не помнил, но родной, тёплый, скрипучий голос бабушки, которая стояла в полуметре у меня за спиной, убедил меня, что всё же катался.

И я поехал! Сделал шаг, второй, и мир передо мною закружился. Небо вдруг очутилось внизу, лёд наверху, и наоборот, а потом приземление. Упасть на льду оказалось не так страшно, это же не асфальт, зато не на шутку испугалась бабушка. Она подбежала, схватила меня и начала трясти:

– Мишенька! С тобой всё в порядке?! Ножке не больно? А ручке?

А я заливался смехом, смехом счастья и восхищения. И сквозь этот смех с трудом выговорил:

– Баб, ты видела, как я летел?! Как настоящий самолёт!

Бабушка посмотрела на меня весёлыми глазами, прижала к себе, и закачала, как младенца.

– Видела, Мишенька, видела, – шептала она.

Прошло много лет. Бабушка умерла. Я вырос, у меня появилась семья, дети, для которых теперь я учитель, первооткрыватель этого удивительного и многообразного мира. Но из моей головы не стирается тот день. День, когда я впервые встал на коньки и под чутким присмотром бабушки совершил свой первый полёт. Ведь я летел, как самолёт!

10 декабря 2009 г.

Когда

Когда летний зной конца июня достиг своего максимума, а солнце, соответственно, было в зените.

Когда на международной арене было затишье, если не считать вновь разгоравшегося Палестина – Израильского конфликта.

Когда Света Егорова счастливая бежала по ступенькам школы, сдав свой последний экзамен «на пять», в предвкушении золотой медали и возможности отметить окончание школы вечером с подругами заранее припасённой бутылкой красного вина.

Когда Аристарх Иванович злился и ворчал на свой старенький приёмник, работающий только в УКВ – диапазоне, за то, что тот постоянно трещит и сбивает волну. А Мария Георгиевна «дулась» на него за то, что он уделяет время только этому «гробу» и совсем забыл про неё.

Когда продавец кондитерских изделий гастронома в угловом доме при пересчёте денег в кассе не досчиталась двух рублей сорока трёх копеек, глотала валерьянку, боясь, что теперь её посадят, не догадываясь, что эти деньги можно просто доложить.

Ира Терентьева четырёх лет поцеловала Дениса Полянского пяти лет, потому что поняла: он ей нравится больше, чем его же ровесник Коля Махов, который нравился ей ещё вчера. После чего сильно покраснела и убежала домой.

22 ноября 2012 г.

В ухо дам

«Если он ещё раз так скажет, то я ему в ухо дам!»

Света испуганно посмотрела на Колю. Она испугалась не самой угрозы, а именно слов. Слов, которые говорили о многом. Слов, в которых говорилось о её защите.

Коля и Света дружили уже много лет. Их родители дружили, и поэтому они с раннего детства играли вместе. Они росли в одном дворе, ходили в один детский сад, а потом в один класс в школе.

Но только с этой осени, перейдя в пятый класс, они стали ходить в школу вместе. Они не договаривались об этом заранее, просто вышло всё как-то само собой. Коля ждал её каждое утро у подъезда, а она его после уроков, так как он вечно телился, собираясь домой. Находясь вдвоём, они могли без остановки говорить совершенно на разные темы, перебивая друг друга, или, наоборот, идти, не проронив ни слова, но им от этого не становилось скучно, им просто было хорошо.

Вокруг набирала силу осень, начались затяжные дожди, но даже это не доставляло никаких отрицательных эмоций. Они просто ещё плотнее прижимались под зонтом, и от этого становилось теплее.

После слов Коли всё сразу как-то изменилось. Первые минуты Света себя ругала за то, что она рассказала, что её брат Лёшка дразнит её и считает малявкой. Но потом она открыла для себя что-то невиданное, что бывает с другими, но ещё никогда не происходило с ней. Нет, её это не испугало и не расстроило, даже наоборот, где-то внутри стало очень тепло. Она поняла, что может быть не только другом, но и девушкой. И не страшно, что сам Коля пока этого не осознал.

Коля заметил только то, что Света вдруг стала какой-то серьёзной. Он не понимал, как его слова вызвали такую перемену в настроении Светы. Он её ещё никогда такой не видел.

Они, молча, дошли до её подъезда. И только тут Света повернулась и как-то по-новому посмотрела на Колю. Она смотрела всего мгновение, потом приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щёку. Оба залились «краской». Света, не поднимая глаз, сказала чуть еле слышно: «Спасибо», и счастливая побежала по ступенькам домой. Коля хотел спросить: «За что?», но не успел и просто стоял, смотрел на окна Светиной квартиры и потирал щёку.

09 мая 2010 г.

От сладкого бывают прыщи

– От сладкого бывают прыщи.

Наверное, с этих слов началась моя жизнь.

Нет, конечно, до этого я уже существовала 13 лет. И думала, что живу. Радовалась каким-то детским радостям и достижениям, но это, как я поняла позже, было всё не жизнь, а подготовка к ней.

– От сладкого бывают прыщи.

Да, и вообще, как он додумался сказать такое девочке, у которой вовсю идёт переходный возраст, и лицо уже покрыто ужасными прыщами. Неужели он не понимал, что этими словами может сделать больно. Или просто травмировать мою неокрепшую психику? Наверное, не понимал!

Арсений Викторович, для меня просто дядя Сеня, был коллегой и по совместительству другом моего отца, которого я видела с пелёнок. Конечно же, с моих пелёнок. Но для меня он начал существовать именно тогда – в мои прыщавые 13 лет.

Кто были его родители, я не знала, я о них даже никогда не слышала, но, возможно они были странными людьми, раз назвали в наше время сына таким необычным именем. Но о том, что его зовут именно так, я узнала, уже достаточно взрослым ребёнком. И меня это очень поразило. АР-СЕ-НИЙ! Повторяла я по слогам. Для меня он всегда был дядя Сеня, наверно потому, что он был Сеней для моего отца.

«АР-СЕ-НИЙ.» – повторяла я это имя, и влюблялась ещё сильнее. Когда-то в детстве, в до пубертатный период своего существования мне кто-то сказал, что любовь – это когда ты имя мужчины начинаешь подставлять, как отчество своим будущим детям. Но, когда я уже любила имя Арсений, я поняла, что это не так. Меня даже в жар бросало, от того, как будут ломать язык люди, выговаривая Арсеньевич, или ещё ужасней Арсеньевна.

– От сладкого бываю прыщи.

Это было летом. Он просто приехал к нам на дачу на выходные. Они с отцом любили посидеть где-нибудь под старой урючиной[1] и просто поговорить. Говорили они в основном о работе. И слышать эту инженерскую тягомотину было невыносимо. Я ничего не понимала. Да и зачем в выходные говорить о работе, от которой отдыхаешь. Но они с упорным постоянством занимались именно этим.

Признаться честно, я никогда особо не любила сладостей. Ни конфеты, ни шоколад не вызывали во мне бурю восторга, но в тот день меня просто пробило на него. Я то и дело подбегала к столу, чтоб стащить очередную порцию сладостей. Поглощала их с невероятной скоростью и отправлялась за новой.

– От сладкого бывают прыщи.

Меня словно облили водой из ведра. Я стояла и смотрела на человека, давно знакомого, но, как будто, впервые увиденного. Он был выше среднего роста, худощавого телосложения, с тёмно-русыми волосами и большими залысинами. Но самое главное – это его улыбка! Настолько тёплой и доброй улыбки я до этого никогда не видела. Она внушала доверие, силу и надёжность. В это самое мгновения я поняла, что это тот человек, о котором я только и могу теперь мечтать. Человек, с которым я готова на всё. Как я тогда была наивна…

– Ну, и пусть! – Ответила я, и побежала на улицу в страхе, что кто-то сейчас увидит, что я влюбилась.

3 – 4 июля 2011 г.

Солнце

Солнце! Почему оно сегодня такое яркое, тёплое? Какое-то необыкновенное. Хотя вчера оно с утра точно также светило в моё окно. Может, потому, что всё ближе лето, или потому, что вчера мне мама застелила чистую постель? Да нет, оно светит как-то по-новому. Я уже четырнадцать раз видел лето, а сколько раз я спал на свежевыстиранных простынях и не сосчитать, но раньше я никогда не видел такого Солнца.

Или это что-то со мной? Со мной, а солнце здесь совсем ни при чём? Может это просто я переменился. А иначе как же объяснить, что я вижу новое солнце? Даже больше, я вижу совершенно новое небесно-голубое небо. Да! Да! Именно небесно-голубое! И этот старый клён под окном! О, Боже, как же я его люблю! И не только его. Я люблю это солнце, это настолько родное мне небо. И эту подушку, что у меня под головой, которая со вчерашнего дня пахнет «Тайдом», я тоже безумно люблю. Да, и Ершову!.. Нет, Таньку я не люблю. Как можно её любить?! У неё же прыщи по всему лицу. И эти дурацкие косички, которые ей заплели ещё, наверное, в детском саду и с тех пор не расплетали. Не-е-е, Таньку я точно не люблю. Но сегодня утром и она мне очень нравится.

Может, я сошёл с ума? Ведь бывает же так, что жил человек, жил, а потом проснулся однажды утром и совсем сумасшедший. И толпы врачей потом дают ему всякие пилюли, ставят капельницы, а ему хоть бы хны, улыбается и всё. Ну, я же не улыбаюсь. Хотя сейчас, может, и улыбаюсь, но это к делу не относится. Нет, я точно не сумасшедший. Иначе я бы этого тогда не знал, и даже подумать не мог, что у меня съехала крыша.

О! я понял! Я просто вырос. Повзрослел за одну ночь. И теперь я не мальчик, я мужчина! Ох, как приятно это понимать.

Так, стоп, а сколько сейчас время? Семь пятнадцать. А чего это я проснулся в такую рань? Я же болею, по крайней мере, для Марьи Ивановны.

С этой прекрасной мыслью он повернулся набок, накрылся одеялом с головой, и с осознанием того, что он теперь мужчина, уснул детским, глубоким сном.

25 октября 2009 г.

К звёздам

Вы все, наверное, умеете мечтать, фантазировать, представлять. Так вот закройте глаза. Представьте ночь, тёплую летнюю ночь. Вы где-то далеко от города, от его шума, мелькания не всегда приятных лиц и уличного освещения. Вокруг тишина, которую нарушает разве только стрекотание сверчков. Воздух наполнен запахом воды и свежести от реки или озера, находящегося неподалёку. Вы поднимаете голову вверх и видите сияющее небо. Сияющее миллиардами маленьких огоньков. Звёзды!

Вы никогда не задавались вопросом, а для чего… нет, нет, не так… для кого они светят?

Тут, конечно, можно обратиться к науке, учёным. Обложиться пыльными фолиантами, от которых получите лишь аллергию. Перечитать собрания сочинений и библиотеки о происхождении и существовании в веках целой плеяды светил. И в скольких миллионах лет они от нас находятся, и какие имеют классы.

Изучив всё от корки до корки и почерпнув при этом, я уверен, немало полезной и познавательной информации, вы не ответите на заданный вами вопрос. Хотя ответ очень прост. Они светят для Вас.

Именно так! Они светят, чтобы вы могли выйти летней ночью, посмотреть на небо и подумать, а может даже сказать или даже закричать: «Боже! Как же красиво!»

И ведь этим мыслям и словам не одна тысяча лет.

Человек издревле воспринимал звёзды, как недосягаемую драгоценность, при этом ощущая себя её единственным обладателем. Иначе бы стал он дарить её любимой? Лунной ночью, сидя у костра в пещере, или на летней веранде, или в палатке в лесу он говорил любимой: «Вот видишь ту, самую яркую звезду? Она твоя, так как она светит настолько ярко, насколько сильны мои чувства к тебе». И абсолютно неважно, что она уже давно сгорела, а светит до сих пор так ярко только потому, что находилась очень далеко, и её свет до сих пор доходит до земли, и будет ещё идти не одну сотню лет.

Да, лень – двигатель прогресса. И толстосуму уже никак не уговорить свою капризную подругу ехать за город, чтоб пялиться на небо, да ещё в ночь, которую лучше провести в каком-нибудь крутом клубе. Да и зачем? Сейчас можно подарить звезду официально. Вам даже выдадут сертификат, что, к примеру: третья звезда созвездия название которого известно не многим астрономам, и с трудом когда-то отыскал спутник «Хаббл», носит ваше имя. Да, это конечно приятно, но это всё не то. Ну, и что с того, что теперь она носит ваше имя. Это только бумажка. И не думайте, что когда до этой звезды доберётся человек, то он, сидя у себя в космическом корабле, будет говорить, что находится у звезды «Ершовой Екатерины Иннокентьевны» или ещё кого-либо. Для него это будет всего-навсего звезда номер шесть миллионов четыреста тысяч семьсот двадцать шестая.

Конечно, можно ещё возомнить себя «звездой». Что вы, например, так же велики, как «Голубой гигант», или хотя бы «жёлтый карлик». И вы настолько ярки и неотразимы, что вам поклоняются миллионы, но давайте спустимся с небес на землю. Я вам хочу напомнить, что звёзды падают и сгорают, и самозваные чаще, чем небесные.

А теперь откройте глаза, возьмите за руку любимую или любимого и ведите его на улицу. Пусть там даже проливной дождь, он вам не помешает найти ту единственную звезду, которой вы сможете одарить самого дорогого вам человека.

Да, да, постойте, не убегайте, чуть не забыл вам сказать: только не дарите ту, самую яркую, так как она уже забронирована за мной, для моей любимой.

27 сентября 2009г.

Танец

Я смотрел на неё и удивлялся, почему она одна, это же парный танец? Может она просто пьяна? Но её чувство музыки, движения быстро разубедили меня в этом.

Сидя за столиком в дальнем углу, я наблюдал за ней и не мог оторваться. Сколько же там было жизни, желания, изящества. Не знаю, видела ли она своего партнёра во время танца, но она без сомнения желала его, чувствовала рядом с собой.

Её танец говорил то о любви, страстной любви, то о расставании и потере, за которой появлялась дикая жажда вернуть эту любовь себе.

Я не мог оторвать взгляда от этой девушки. Она завораживала и пленяла.

И тут музыка закончилась, девушка остановилась, замерла на мгновение, подняла глаза. Как я в это время желал, чтоб мы встретились глазами. Она оглядела полутёмный зал ресторан, смущённо улыбнулась и, разведя руки в стороны, печально сказала: «Всё». Развернулась, и слегка сутулясь, пошла к выходу.

Я бросился за ней, стараясь не потерять из виду, но всё же не успел. Когда я выбежал на улицу, в лицо ударил холодный ночной воздух, по дороге с шумом неслись автомобили, а тротуары были пусты. Я не успел…

***

Девушка ещё долго стояла за углом здания, тяжело дышала и смотрела в ночное небо с полной луной.

16 апреля 2011 г.

Дневник

Дорогой дядя Володя в день вашего рождения я дарю вам этот дневник, для того, что бы каждый день вашей многогранной, и, я думаю, интересной жизни был запечатлён в нём.

Искренне любящая Вас Лизонька.

Без даты.

И для чего мне эта тетрадь. Я никогда в своей жизни не писал дневников и не собираюсь этого делать сейчас. Но самое главное, чтоб этого не узнала Лиза.

В. Г.

1 июня.

Как я не люблю такие дни! Лето, вечер и нечем заняться.

Все куда-то разъехались, а идти куда-то одному совершенно не хочется.

Единственное занятие, которое я нашёл это залезть в эту тетрадь, только не зная как начать. Ведь я никогда не писал дневников. Поэтому если что извините.

Нет, я схожу с ума. Перед кем я извиняюсь? Маловероятно, что эту писанину кто-то прочтёт.

Ну, с чего?

Я, Гладков Владимир Георгиевич (наверно так), родился двадцать второго апреля тысяча девятьсот шестьдесят третьего года в небольшом провинциальном городишке. Жил в довольно зажиточной семье, но тогда думал, что так жили все.

Родители мои работали в Центральной больнице города. Причём отец там много лет был Главврачом. Из этого можно сделать вывод, что доходы семьи не ограничивались только зарплатой. Хотя и об этом узнал довольно взрослым. Вообще меня мало интересовали доходы семьи. Я всегда был на своей волне.

Учился в обыкновенной, ничем не примечательной средней школе. Учился по-разному, не скажу, что был каким-то ботаником, но учёбе отдавал немало времени и предпочтения мои были направлены на точные науки.

Вообще с самого детства, не знаю почему, я мечтал удрать со столь ненавистного мне города. Не то чтобы в нём были какие-то недостатки, думаю даже наоборот. Наверное, мне просто хотелось какой-то иллюзорной независимости. Пределом моих мечтаний была Москва. Забегая вперёд, скажу, что впоследствии я до неё добрался, но свободы мне это не принесло.

Но мою жизнь в столице пока описывать рано, так как я не рассказал ещё о самом главном событии моего детства – это любовь.

Я, так сказать, дитё улиц, ибо оттуда меня практически невозможно было вытащить. Общались и слонялись мы всегда большими компаниями по всему городу. Чего только не творили. Сейчас даже страшно вспоминать.

Так вот, в одной из таких компаний я увидел девушку. Как мне тогда казалось, она буквально светилась. Девушка была непоседа, да и улыбка не сходила с её лица.

Да! Сейчас пишу, а сам вижу всё это своими глазами, как будто не прошло множество лет, а было несколько часов назад.

И вот в тот самый день Лена, а именно так её зовут, посмотрела на меня такими глазами, что я был просто пленён.

Первая любовь. О! как она прекрасна, но всё же, как же тяжела. Не помню автора этих строк, но он оказался до сумасшествия прав. Сначала наша любовь развивалась совершенно по-детски, но с возрастом становилась всё серьёзней. Появлялись какие-то, на первый взгляд, мелочные разногласия, ссоры. И порою появлялось ощущение, что мы совершенно разные люди. Но это только порою, а в основном мы были счастливы. Так продолжалось до окончания школы. Я уже практически, благодаря доброте матери Лены, жил у неё и это можно было назвать семьёй. И вот я такой, как я тогда думал, взрослый, самостоятельный мужчина, заканчивающий десятый класс, заявил: что, собираюсь учиться в великой и могучей столице нашей Родины. И тут произошло страшное…

Тогда я думал, что моё заявление было принято в штыки, потому что Лена до безумия любила наш городишко. Это я сейчас понимаю, в силу своего возраста, что там была не любовь к городу, а страх потери. Она прекрасно понимала, что такое Москва, и что я к ней уже не вернусь, а поехать со мной она не могла, так как училась в девятом классе.

Мне был поставлен ультиматум: «Или я или Москва». Эти слова взбесили меня настолько сильно, что после страшной ссоры я хлопнул дверью. Хлопнул дверью не только её квартиры, а вообще в прошлую жизнь.

Прибыв в город моей мечты, я начал потихоньку осваиваться. Поступил в университет на экономический факультет, Начал подрабатывать. Уже во втором семестре снял с сокурсником квартиру, но всё не мог успокоиться. Лена по-прежнему была у меня в голове. Именно поэтому на втором курсе я женился, на девушке, которой позволял себя любить. И первое время мы были счастливы. Но я, наверное, большой эгоист, ибо мысли мои всё время были о другой, и я этого не скрывал. Ольга всеми силами пыталась сохранить семью. Она закрывала глаза на мои загулы. Страшно ревновала, но терпела измены. Последней и самой отчаянной попыткой скрепить наши хлипкие отношения был ребёнок. Она родила мальчика. Учитывая мою любовь к детям, это ненадолго сблизило нас. Но там где нет любви, не будет и счастья.

После развода я пытался сохранить хорошие отношения с бывшей женой, но только ради общения с сыном. Не буду описывать этот тяжёлый период моей жизни, скажу только одно: из этого ничего не вышло.

Помыкавшись в уже раздражающем меня городе я, с большими сомнениями, но все же решил вернуться домой.

Думаю надо заметить, что в это время в стране вовсю шла «перестройка», а я хотя и был экономистом, но в рыночных отношениях ничего не понимал. В институте, где я преподавал, делать было нечего, никто не интересовался плановой экономикой.

И вот трясясь в вонючей электричке. Интересно они сейчас такие же? Настроение было отвратительное. Как было тяжело возвращаться, туда, куда, думал, никогда, ни за что не вернусь. Наверное, так себя чувствовали многие мужчины тогда. Ощущение своей несостоятельности многих, даже моих знакомых привело к петле.

Так вот возвращаясь на малую родину в отвратительном настроении и ковыряясь в воспоминаниях своей невесёлой жизни я даже не сразу понял, что меня кто-то окликнул. Обернувшись, я не мог скрыть удивления, передо мной стоял «Червонец». Точнее Полицеймак Игорь. Человек с гениальнейшей головой. Человек, просчитывавший и реализующий такие финансовые операции, которые не могли просчитать и профессора, да и побоялись бы. Человек, родившийся с рыночной экономикой в голове, в стране, где таковая отсутствовала. Ещё во время учёбы на первом курсе, он не только нам, но и преподавателям по плановой экономике доказывал, что страна с таким строем, как наша, долго не просуществует. И доказывал это настолько убедительно, что преподаватели серели и замолкали, молча соглашаясь с его доводами.

Оглядев меня с ног до головы, он спросил: «Ну, как жизнь»?

Врать не было нужды, ибо и так всё было видно. И я выложил ему всё своё отвратительное положения.

Мгновение подумав, Игорь сказал: «Слушай, я, конечно, помню, что ты экономикой занимался только в научной сфере, и поэтому толку в этом от тебя никакого, но я тут собираюсь заняться одним делом, и мне нужны люди, которым, хоть немного, но я могу доверять». Я, конечно же, сразу начал отказываться, потому что из слов Игоря сделал вывод, что это делом пахнет УК РСФСР. «Не спеши отказаться. Подумай до вечера. А вечерком заезжай ко мне поболтаем» и протянул мне визитку.

Добравшись до своего дома, я обнаружил, что здесь, как и во всей стране была разруха. Кто спивался, не зная чем ещё заниматься, кто покинул этот город в неизвестном направлении оставив всё, а кто ушёл туда откуда не возвращаются.

Надежды встретиться с Леной, тоже не оправдались. Как только я приехал, мама рассказала: «Лена ещё пару лет переживала ваш разрыв, а потом тоже уехала, кажется в Москву. Но тут на днях появлялась вся такая красивая. Про тебя спрашивала». На мой вопрос насчёт адреса она только развела руками: «Не оставили, да и зачем мне её адрес в Москве, ты же здесь».

Интересно, почему наши родители с возрастом начинают напоминать детей. Я где-то читал, что в мозгу происходит смена нагрузок. Так сказать в сознательной жизни работает одна часть мозга, а в детстве и старости другая.

К вечеру я снова стал ненавидеть этот город. Меня здесь всё раздражало. Я решил сходить к Игорю, а утром вернуться в Москву и пробиваться там.

До его дома я добрался быстро. Не знаю, раньше эти пространства мне казались большими. Поднявшись на четвёртый этаж, я остановился перед массивной металлической дверью отделанной деревом. Позвонил. Мне долго не открывали, и я собрался уходить. Спустившись на несколько ступенек, я услышал звук открывающихся замков. И ещё не успел обернуться, как до моих ушей донёсся любимый, божественный голос: «Опять бежим»!

Передо мной стояла она, та, которую я так желал увидеть. Единственное родное создание на тот момент, которое мне было нужно.

Она улыбалась, и это улыбка напомнила, чего мне так хотелось вернуть: детство. Детство, в котором не было никаких проблем.

В этот вечер я узнал, что Лена жена Игоря, и у них двух летняя дочь Елизавета. Да и то, что предложение Игоря было не случайно, но об этом я узнал гораздо позже. Встретившись с моей мамой, Лена узнала, что в столице у меня ничего не получается и я еду домой. Она настояла, чтоб Игорь меня в свой бизнес. По большому счёту, такому человеку, как он, не нужны компаньоны. Но она, уже наедине, попросила не отказываться, а ей я отказать не мог никогда.

С тех пор минуло уже порядком десяти лет. Развалилась на пятнадцать кусков Великая и Могучая.… Наш бизнес, который, как и я предполагал, в начале девяностых был не совсем легальным, успешно развивался. Тогда все так жили или умирали. Но потом он приобрёл более законные рамки.

Я живу счастливо и хорошо.

Не предполагал, что описание моей жизни будет так увлекательно. Жаль, что больше писать не о чем.

В. Г.

4 июля.

Я не знаю, зачем пишу. Просто то, что произошло сегодня, очень сильно меня потрясло и взволновало.

Попробую описать всё по порядку, хотя не знаю, как у меня получится.

Итак, вчера после совещания ко мне подошёл Игорь: «Слушай, мы тут с Ленкой и Лизой на природу собрались, давай снами». Я начал отказываться, понимая, что я там буду лишним, но он меня перебил: «И не смей отказываться. Они же меня съедят. Ты же знаешь». И я это знал.

Сегодня, как и договаривались, полвосьмого я был у них. И был я явно рановато. Лена была не накрашена, Игорёк ходил в трусах, почёсывая пузо, а Лиза, увидев меня, выходя из комнаты в чём-то домашнем, сильно покраснела и мгновенно исчезла за дверью.

Сборы семьи Полицеймак заняли ещё около полутора часов.

Место куда мы направлялись, мне было известно с раннего детства. Это был полупесчаный берег реки, где она образовывала небольшой залив, который весь день не покидало солнце. Единственное, что поражало, здесь никогда никого не было.

День выдался солнечным, и всё говорило о том, что он пройдёт замечательно, если бы не одно но… Мы сидели за импровизированным столом и Игорь, весь сияя от счастья, заявил: «Елизавета, у нас с мамой есть для тебя сюрприз, с осени ты поедешь учиться в Москву в школу бизнеса».

Видели бы вы в этот момент лицо Лизы, которое мгновение назад светилось от счастья. Тут же, за несколько секунд, на нём отразился такой ужас. Она сначала посмотрела на меня, потом на мать, будто ища поддержки, но, не получив её, прошептала еле слышно: «Я не поеду». Это сильно поразило, как Лену так и Игоря, и они в один голос произнесли: «Ты что, Лиза?». Но Лиза уже не могла успокоиться, она вскочила на ноги и закричала захлёбываясь льющимися ручьём слезами: «Вы что не поняли я никуда не поеду»! Поняв, что слова эти не действуют, она бросилась в лес. Мы, соответственно, за ней.

Пробираясь сквозь заросли я слышал голоса Лены и Игоря, зовущие дочь. Я шёл один и был уверен, что найду её первым. И я был прав. Она была там – в этом старом блиндаже, а может землянке времён войны, напоминающей пещеру. Я ей сам его когда-то показал. Увидев меня, она бросилась мне на шею и сдавила так, что мне стало трудно дышать. Лиза была бела как мел, и вся тряслась периодически всхлипывая. Я прижал её к себе, и мы так вышли к реке.

Обратная дрога прошла в полной тишине.

Я довёз их до дома. Лена с Лизой сразу ушли, а мы с Игорем выкурили по сигарете в полной тишине, после чего он сказал: «Извини». Я ответил, что-то вроде, что не за что, ибо они мне тоже родные. Он крепко пожал мне руку и прохрипел каким-то не своим голосом: «Спасибо».

Добравшись до дома, я сразу сел писать.

В. Г.

7 июля.

Я не знаю, как об этом писать, но мне нужно всё это выплеснуть из себя. У меня до сих пор трясутся руки.

Как я раньше не замечал? Это же было очевидно. И тогда это было б легче предотвратить.

Придя вчера на работу, я застал Игоря в таком состоянии, в котором, пожалуй, никогда не видел. Он был не просто сер, он был чёрен. Под красными глазами огромные тёмные круги. За два дня он постарел лет на десять. Из его рассказа я узнал, что с самого нашего приезда, она заперлась в комнате и не выходит, а что касается поездки, то о ней она и слышать не хочет. «Может быть, ты с ней поговоришь? Она всегда к тебе всегда прислушивалась. А я завтра без тебя справлюсь». И я на свою голову согласился.

Сегодня я был у них. Дверь мне открыла Лена. И я понял, что эти дни ей тоже дались нелегко.

«Вов, может, Лиза влюбилась в кого, – спросила она, – я не пойму. Она даже есть не хочет». Было видно, насколько ей тяжело это непонимание. «Ладно, – успокаивая себя, сказала Лена, – проходи. Она в комнате, а я, если что, на кухне».

Пройдя по коридору до двери в комнату Лизы, я, немного подождав, собираясь с мыслями, постучал, но мне никто не ответил. Тогда я решил, что нечего ждать и вошёл. Лиза замерла посреди комнаты, на полпути к двери. Она молча стояла, пряча глаза, как будто боялась что-то выдать, посмотрев на меня. Но тогда это почему-то меня не удивило. Я вошёл в комнату, в которой был полумрак. Шторы были плотно затянуты, из освещения была только небольшая настольная лампа.

Лиза продолжала стоять на прежнем месте, не произнося ни слова.

Чувствуя себя не в своей тарелке, я дошёл до стола. На нём был бедлам, но центр был свободен от всего, кроме одного тетрадного листа. Лист был весь исписан, с множественными исправлениями и всё это напоминало стихи. Ничего, не подозревая, я сказал, чтоб прервать молчание: «Не знал, что ты пишешь стихи. Давно»?

После непродолжительного молчания она ответила, но не то, что я ожидал: «Я Вас люблю».

Она произнесла это быстро, а потом замолчала, наверное в ожидание моей реакции.

Но до меня пока весь смысл этих слов не дошёл. Я обернулся, посмотрел на неё. Она была какая-то сжатая. Мне почему-то стало так жалко это миленькое создание, девочку, которую я знал с пелёнок. И начал говорить единственное, что мне пришло в голову: «И я тебя люблю, и мама тебя любит, и…», я хотел сказать: «…и отец», но она меня перебила:

«Нет! Вы не поняли. – Она посмотрела мне в глаза. По её щекам потекли крупные слёзы, и она продолжила дрожащим голосом, еле сдерживаясь от рыданий: – Я тебя люблю».

И тут до меня дошло. Меня как током прошибло. Я увидел всё! Увидел всё в её глазах, смотрящих на меня одновременно с ужасом и ожиданием реакции, обожанием и молением.

Я подошёл к ней и, кое-как преодолевая шок, взяв её за плечи, сказал: «Нет. Нет, этого просто не может быть. Не должно».

«Но почему»!? – Умоляюще, спросила она.

И я не знал, как ответить, на этот совершенно детский вопрос. Я просто стоял и смотрел на её лицо. На её длинные мокрые ресницы, на её по-детски красный носик, который бывает или от слёз или от мороза, на её бордовые искусанные губы. Девочка, которую я знал с пелёнок, превратилась девушку, очаровательную девушку.

«Просто потому…, потому, что я старше тебя», – начал я, не зная, что говорить, но, судорожно понимая, что говорить, что-то нужно. – «Я ровесник твоих родителей, и потому такого просто не может быть».

Я хотел ещё что-то сказать, но Лиза… её рыдания стихли, лицо исказила страшная боль, она медленно начала сползать на колени и, вцепившись в мои ноги, уткнулась в них лицом. Я стоял, не шевелясь, находясь как будто не здесь, а был только сторонним наблюдателем. Я не мог пошевелиться. Её голос был ели слышен. Это был какой-то молящий шёпот: «Прошу тебя не надо! Не мучь меня! Не говори так. Я всё понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Ты единственный кто мне нужен в этом мире».

Я опустился к ней. На меня смотрели большие серые глаза, совершенно взрослым взглядом. «Не буду», сказал я, она бросилась мне на шею, сдавив её как тогда в лесу.

Скоро она успокоилась. И мы проговорили ещё больше двух часов, но этот разговор я не в силах описывать, да и не имею права.

Когда я вышел на кухню, не знаю, что выражало моё лицо, но Лена ничего не стала спрашивать, а просто предложила кофе. Мы сидели молча, прислушиваясь к тишине. Через минут пятнадцать в прихожей послышалось шлёпанье босых ног, и на кухню вошла Лиза. Её глаза были опухшими от слёз, но на лице была улыбка. Улыбка Лены, только она так когда-то улыбалось.

Я приехал домой. И почувствовал какое-то одиночество.

В. Г.

14 августа.

Позавчера Лиза уехала. И мне сразу стало как-то легче, так как я не мог смотреть на неё, на её глаза наполненные обожанием, как будто видели во мне бога. Но признаюсь, правда, мне стало теперь как-то скучно.

Сегодня впервые за десять лет я не пошёл на работу, просто не пошёл. Одна из причин я не хотел никого видеть. Сам не пойму, что со мной происходит. Я уже вторые сутки не расстаюсь с водкой и другими напитками. Наверное, просто переутомился за последнее время.

С Лизой в последний раз виделся одиннадцатого, в день её рождения. Она была очень счастлива. Увидев меня, бросилась мне на шею, за последнее время это уже вошло у неё в привычку. Начала расцеловывать меня в благодарность за то, что я не забыл о её дне рождения. Такой реакции удивилась Лена, но она, конечно, не догадывалась о настоящей причине радости дочери.

Эх, Лиза! Лиза! Надеюсь, что время залечит раны, а чувства остынут.

В. Г.

Без даты.

Сегодня, не знаю почему, вспомнилась жизнь в Москве.

Интересно, какой теперь Влад? Он же теперь совсем взрослый.

Прошло столько лет, а отцовские чувства никуда не делись.

Он наверное меня ненавидит, но в принципе будь я на его месте, то ненавидел. Эх, молодость, молодость! Сколько мы делаем в ней ошибок.

Я и с Ольгой начал жить из-за того, что хотел забыть о Лене, но из этого ничего не вышло. Я закрывал глаза и видел мою любимую. Я спал с Ольгой, а желал Лену. Даже однажды назвал жену Леной, какой был скандал.

После этого и появилась страшная ревность Ольги, она ревновала меня ко всему, как к людям, так и к предметам.

Интересно злиться она на меня до сих пор или простила.

Как бы я хотел их увидеть.

В. Г.

Без даты.

Ненавижу зиму. Когда мир умирает, и нет желания чего-то делать.

Почему-то именно в такой день, сегодня мне вспомнились дни гораздо теплее, которые я никогда не забуду. Просто такое не забывается, даже когда теряешь рассудок.

Всё, буквально всё говорило, что это произойдёт. И неожиданно начавшийся дождь, о котором не было и намёка за тридцать минут до этого. Из-за этого дождя нам пришлось нестись к ней домой, ибо мы промокли до нитки. И родители, которые неожиданно вчера собрались на дачу, и, наконец, какой-то полумрак её спальне. Всё складывалось для того чтобы между нами что-то произошло.

Почему-то не смотря на то, что с нас текло, мы сразу пошли в её комнату.

И вот в этом полумраке мы встретились глазами, а остальное было как во сне. Время остановилось, реки пошли вспять, дождь возвращался на небеса. В общем, было то, чего ещё десять минут назад никак не могло быть. Я не знаю, сколько мы так стояли, но мне показалось, что вечность.

Её глаза словно сияли, сияли божественным светом, светом, который я впервые увидел, познакомившись с ней, и больше никогда ни у кого не видел. Это свет словно притягивал, от него шло тепло, он говорил: иди ко мне, тебе здесь будет хорошо, но я стоял как вкопанный.

Она медленно, как будто в замедленной съёмки подняла руку и сняла сначала одну, потом другую бретельку и сарафан тяжёлый от воды упал на пол.

О боги! Сколько раз я об этом мечтал, сколько раз мне виделось это во сне, когда только познакомился с ней. Потом этот вопрос как-то отпал, я перестал об этом думать.

И вот теперь я стоял перед девушкой, которую до безумия люблю, перед девушкой ради которой готов свернуть горы и завоевать мир, и из одежды на ней только трусики.

Я вижу это сейчас, как наяву, несмотря на множество минувших лет.

Её темные мокрые кудри спускаются ниже плеч, её лицо светится так, как, наверное светилось лицо Евы, когда она впервые увидела Адама, а Джульетта – Ромео. Её глаза сияют, словно она сделала то, о чём так долго мечтала. Кончик её носа нежно-розового цвета, как будто она зашла только с мороза, а губы такие словно на них капнули малиновым вареньем. Её нежная бархатистая кожа и небольшая грудь, медленно подымающаяся от глубокого дыхания.

Я схожу с ума, моё сердце бешено колотится, в ушах шум океана.

Я опускаю глаза ниже, и хотя на это уходит мгновение, мне кажется вечность. Её плоский животик, без лишнего грамма жира, без лишней складки, внизу которого из-под трусов выглядывает несколько тёмных волосков.

Она осторожно переступает сарафан, делая шаг ко мне, теперь мы стоим вплотную.

Её тёплое дыхание доходит до моей кожи.

Впервые описываю настолько интимные подробности своей жизни.

Не помню, как мы оказались на кровати.

Мы впервые в жизни занимались тем, чему нас не учили.

Не знаю, почему я сейчас отвечаю за двоих, просто мне кажется, что нам обоим было хорошо.

Скоро она уснула. Я лежал, любуясь её детской улыбкой.

Не подумайте, что я фетишист, но я взял её трусики. Они сохраняли ещё её запах. Я унёс их с собой.

Каково же было удивление мамы, когда она достала их из кармана джинс, которые собиралась стирать. Она на меня посмотрела, но ничего не сказала, да и что тут было говорить.

В. Г.

5 марта.

Сегодня я нашёл этот дневник и решил восполнить пробел моей жизни.

Правда, за эти почти три года ничего интересного не произошло.

После отъезда Лизы жизнь потекла как-то медленно и скучно, как будто жизнь крутилась только вокруг неё.

Писать особо не о чем, не конечно произошло несколько событий, например, я на три года стал старше, теперь мне сорок три, я попытался отпустить бороду, но вышла она какой-то смешной и я её сбрил.

В семье Полициймак вроде как без изменений, Лена всё краше, Игорь всё толще и ленивей, да и богаче. Хотя и я не беднее. Лиза по-прежнему в Москве, учится и набирается знаний. Первое время она писала чуть ли не каждый день. Произошли ли в ней какие-то физические изменения, я сказать не могу, так как за три года она ни разу не приехала, хотя родители её уговаривали. А насчёт фото она заявила ещё в первом письме: «Фотографии своей я Вам посылать не буду, для того, чтобы, когда мы снова с тобой увидимся, ты сошёл с ума от моей красоты. Но и ты не смей присылать своё, а, то я тоже хочу сохранить ваш образ в своей памяти, таким, каким он был тогда в последний день нашей встречи. Извините, что я прыгаю с «Вы» на «Ты». Просто на «ты» мне вас называть как-то неудобно, а на «вы» я не могу, так как люблю».

Я думал, что её влюблённость скоро пройдёт. Но время шло, а поток писем не прекращался, и в каждом говорилось о любви ко мне. Ей, возможно, так было легче, говорить о любви, не видя меня. По мере возможности, на весь этот поток я отвечал. Писал о том, что все её чувства пройдут, и она встретит ровесника, которого будет любить сильнее, чем меня, но этого она категорически не хотела слышать. Просил, чтоб она писала родителям, ибо знал, что туда она писала редко, о чём переживала Лена, а мне наоборот поменьше. Не знаю, повлияли ли мои уговоры или её чувства начали остывать, но писем стало меньше. И они уже не были наполнены той страстью и любовью, как первые письма. Приведу пример нескольких. Одно из первых: «Дорогой дядя Володя, прошёл всего только месяц, а мне кажется, что вечность. Я уже ненавижу этот город, и как вы только могли прожить здесь столько лет. Я ужасно скучаю по вам. Я не знаю, как смогу быть тут без вас». И вот спустя год текст писем стал спокойней, жизнерадостней. В них появились не только слова о любви, но эта тема всегда присутствовала: «Здравствуй, мой любимый и самый дорогой мне человек. Извини, что так давно не писала. Просто у меня сейчас не хватает времени. Я просто замоталась, учёба занимает очень много времени, да ещё здесь много чего интересного, особенно вечером. Но Вы дядя Володя поймите меня правильно, ты для меня единственный и неповторимый. Да кстати, ты представляешь, один парень признался мне в любви, это было так смешно. Что этот ребёнок знает о любви! И конечно я ему отказала, потому что у меня есть ты, мой самый умный, любимый и единственный на свете мне дорогой человек. Всегда ваша любящая Лиза».

Вот такие у меня в жизни дела. Пока всё.

В. Г.

23 апреля.

У меня это в голове не укладывается. Как это могло произойти? Просто не могу поверить, хотя видел своими глазами. И, как бы мне хотелось в это не верить, но это произошло.

И виноват в этом я. И зачем я решил отмечать свой день рождения. Нужно было вообще всё отменить. Да и какого чёрта, им вчера загорелось ехать домой, я же просил!

Что теперь будет с Лизой? Как я буду смотреть ей в глаза. Она же сойдёт с ума.

Игорёк, Игорёк, почему ты меня не послушал. Я же говорил: не нужно ехать, ты был пьян, и всегда был упёрт как бык.

Послезавтра пройдут похороны, гробы будут закрыты, так как смотреть на это невозможно. А за Лизой ехать мне. Как я ей об этом скажу.

В. Г.

29 апреля.

Двадцать пятого прошли похороны. Шёл страшный ливень, но народу было много, мы еле справлялись. Лиза была просто убита.

В. Г.

Без даты.

Наконец-таки разрешился вопрос с Лизой. Правда, пришлось дать денег, но это не главное. А главное, что получилось оформить опекунство на Ирину Фёдоровну, мать Лены.

На днях так же огласили завещание. Я даже не знал, что у Игоря оно имеется. И как следовало ожидать, главной наследницей в нём значилась Елизавета, но до наступления совершеннолетия управлять её частью фирмы буду я, без права продажи, а остальным имуществом – Ирина Фёдоровна.

Лиза, вроде, приходит в себя.

Но у меня всё не выходят из головы её глаза тогда в Москве, в кабинете директора школы. Когда она вошла, они просто светились. Но через мгновение, увидев что-то в моём лице она спросила: «Что с ними!». Я не в силах был, что-либо сказать, но она всё поняла.

На кладбище она не проронила ни слова, ни слезы. Она была, как каменная, как будто не в этом мире, смотрела в никуда и до-боли сжимала мою руку.

Как обычно на поминках было много слов, что мы тебя не оставим, всегда будем рядом и поможем, не смотря ни на что. Но никто из говоривших после так ни разу и не позвонил.

Я не знал, что мне делать уходить или остаться, но эту проблему разрешила сама Лиза: «Вов, я прошу тебя, пожалуйста, останься. А то просто я без тебя сойду с ума в этой квартире». Глаза её были полны слёз, за весь день она впервые позволила болью овладеть собой. Она прижалась к моей груди, и я почувствовал тепло её слёз льющихся градом. Она плакала молча без всхлипов, без рыданий. Лиза так и уснула у меня на груди. А я сидел всю ночь и любовался этим дитём, которое за последнее время так повзрослело.

Я не ушёл в этот день, не ушёл на следующий, не ушёл и через неделю. Я просто не мог этого сделать.

В. Г.

2 июня.

Я, наверное, сошёл с ума. Да не наверное, а точно. Конечно, я мог бы сослаться на то, что был пьян, да зачем же врать самому себе. И раньше были дни, когда я был далеко нетрезвым, но на такое не отваживался.

Теперь я не знаю как себя вести, как поступать, что делать. Мне просто нужно выговориться, только некому. Не я точно схожу с ума, если начал выговариваться листам бумаги, но просто такое мне некому больше рассказать.

Вчера было сорок дней после гибели Лены и Игоря, и только поэтому я не должен был так поступать. Как обычно на поминках собралось множество народу, и если в такой день уместно такое слово, то они прошли хорошо. Одни люди приходили, другие уходили, и казалось, что этот поток не иссякнет. И все чего-то говорили в память, приходилось пить. Одним словом, я очень «набрался». Когда все разошлись мы с Лизой и Ириной Фёдоровной прибрались. После чего Ирина Фёдоровна пошла к себе, у неё квартира в соседнем подъезде, а Лиза, пожелав спокойной ночи, пошла к себе в комнату. Я остался укладываться в гостиной. Но почему-то я не мог успокоиться, мне не сиделось на месте. И тут меня как чёрт дёрнул – я как малолетний пацан решил за ней подглядеть. Через дверь это было не реально. Я вышел на балкон, ночь была тёплая. Но и с него было видно только край освещённого окна, которое закрывала тюль. И тогда я полез. Не думая ни о чём, я перелез через перила и встал на небольшой карниз, тянувшийся вдоль стены. Всё бы ничего, если бы квартира не находилась на четвёртом этаже. Между мной и комнатой была водосточная труба, в которую я вцепился, отпустив перила, и обогнув её начал медленно двигаться дальше. И вот окно, у меня даже сердце замерло. Заглянув в него, я увидел Лизу. Она только сняла джинсы, в которых провела весь вечер и стояла в плотно облегающей тёмной майке едва прикрывавшей талию. И в эту самую минуту свежий воздух так сильно повлиял на выпитый мной алкоголь, что у меня закружилась голова, потемнело в глазах, и я сорвался с карниза. Теперь я точно знаю, что в экстренные моменты вся жизнь проносится перед глазами. Я уже внутренне смирился, что сейчас разобьюсь. И бедная Лиза так и не узнает, почему я выбросился с балкона.

Я вроде прихожу в себя, если начал шутить, но моей совести это мало поможет.

Я отвлёкся.

Итак, хотя я и приготовился к смерти, моё чувство самосохранения к этому готово не было. Каким-то чудом я правой рукой схватился за штырь в стене, на который крепилась водосточная труба. Я мгновенно протрезвел. В моей голове сумасшедшим набатом била одна мысль: сейчас шум за окном услышит Лиза, но как я всё это объясню? Я поспешил, взобравшись обратно на балкон, и весь дрожа, бросился в зал. Я боялся, что Лиза всё же меня заметила и сейчас придёт вся в ярости, сама «гром небесный». Но она не пришла.

Сегодня утром, даже не завтракая, я быстро собрался и ушёл на работу. Сославшись, что там есть срочные и безотлагательные дела. По правде, говоря, я просто боялся посмотреть ей в глаза. На работе задержался, сколько мог. Когда я пришел, Лиза уже спала.

Теперь вот сижу, пишу только с включённой настольной лампой, пугаясь каждого шороха. И, поверьте, больше в жизни, в каком бы состояние не был, не полезу на этот чёртов карниз!

В. Г.

17 июня.

Это произошло! Это дитя добилось своего, то есть меня. И я об этом ничуть не жалею.

Позавчера, придя с работы в начале седьмого, дома (как странно! я теперь называю его своим домом) меня, как обычно, встретила Лиза. Ирина Фёдоровна куда-то ушла. Но сегодня Елизавета показалась мне какой-то странной. Она просто светилась от счастья. Всё же, как молодость быстро залечивает раны. И мне не пришлось долго выяснять, в чём дело:

«Гладков. – Почему-то именно так, как когда-то в молодости Лена, она обратилась ко мне. – Если я попрошу выполнить одну просьбу, ты же мне не откажешь?». На её лице появилась лукавая улыбка.

Я знал, что не откажу, чего бы она ни попросила, но мне хотелось поиздеваться: «Ну, смотря, чего ты попросишь». Она состроила совершенно по-детски обиженное лицо: «Не-ет, скажи что выполнишь!» – сказала она капризным голосом. Я не мог противостоять этим глазам. На её лице появилась улыбка победительницы: «Давай поедем на реку». Я только и спросил: «Сейчас?». И она, сменив улыбку победительницы, на улыбку соблазнительницы: «Ну, пожалуйста».

Что за дитя, просто ангел. Или она прирождённая актриса или природа наградила её даром, при котором любой будет у её ног.

Мне ничего не оставалось делать, как соглашаться, в шутку тяжело вздохнув, я сказал, чтобы она собиралась. Девочка просто засветилась и заявила, что уже собралась, как будто знала, что я соглашусь. Почему, как будто? Просто знала.

По дороге выяснилось, что лизины сборы, вообще не включали в себя еду. И поэтому нам пришлось сделать остановку.

Когда мы выехали за пределы города, солнце начало заваливаться за горизонт. Стало довольно темно, а в темноте ехать мне всегда скучно, и поэтому, на свою голову, я решил завести разговор. Но для этого я выбрал не самую лучшую тему: «У тебя в Москве, наверное, от ухажёров отбою не было». Краем глаза увидел, как на её лице появилась улыбка: «Да хватало, но таких сумасшедших, как ты, я ещё не встречала». И я, как последний дурак, попался на эту удочку, ничего не подозревая, спросил, думая, что она имеет в виду моё согласие на эту поездку: «Это почему»? Она улыбнулась ещё сильнее и ответила то, чего я боялся услышать столько дней: «Ну, наверное, только сумасшедший осмелится полезть на карниз в никакущем виде, чтобы подсмотреть, как переодевается девушка».

Как я был рад, что в машине было темно, ибо я стал просто пунцовый, у меня пересохло во рту, ладони стали влажными.

Лиза, подогнув под себя ногу, развернулась в пол-оборота ко мне и долго смотрела с какой-то странной улыбкой.

Некоторое время мы ехали в тишине, но потом я всё же набрался смелости: «Так почему же ты столько времени молчала, и сказала только сейчас»?

Я не знал, что мне ждать. И только чувствовал, что её взгляд жжёт мне висок. Она ответила не сразу: «Дурак ты! Мне просто было смешно смотреть, как ты избегаешь меня, прячешь глаза. Ты плохой актёр и у тебя всё написано на лице. Ты боялся моей реакции. Просто дурак»! Последние слова она сказала с явной обидой и отвернулась к ветровому стеклу.

До места любимого мной и семьёй Полицеймак, мы добрались около десяти. Искупавшись в ещё тёплой воде, при этом недавняя обида куда-то улетучилась, что меня очень радовало, мы приготовили ужин. Хорошо подкрепившись, за что получил благодарность от обрадованного желудка, в виде тепла по всему телу, разбавив это всё хорошим красным полусухим, мы сидели возле догорающего костра. Она прислонилась спиной к моей груди, и я механически её обнял. Сидели молча, и любовались медленно текущей искрящейся рекой. Тут я почувствовал её лёгкую дрожь, и, подумав, что она замёрзла, хотел предложить, чтоб она чего-нибудь надела, но она меня опередила: «Я тебя люблю! Люблю так же сильно, как и прежде. – Её голос дрожал и стал каким-то необычно высоким. – Я не забывала тебя ни на минуту, я жила с твоим именем в сердце и образом в голове, и мне больше никто, никогда не был и не будет нужен. – Она говорила всё быстрее и быстрее, как будто боялась, очевидно, боялась, что я не дам договорить всё то, чего она так долго вынашивала. – А когда, – её голос стал ещё выше, и казалось, что сейчас сорвётся. – Когда две недели назад я увидела, – на мою руку упала капля тёплой воды, и я понял, что она плачет. – Увидела тебя висящим на этой трубе, мне захотелось кричать и бежать к тебе, но я сдержалась. Именно в тот день, когда ты думал, что я буду зла, я поняла, что моя любовь может быть взаимной. – Я решил её успокоить её, так как чувствовал, что она сейчас разрыдается, но она мне не дала этого сделать. – Прошу Вас, только не перебивайте. И тогда, в ту самую ночь, я ни на минуту не сомкнула глаз. Я слышала, как Вы ворочаетесь, придумывая оправдания на случай моего гнева. И именно тогда я всё это и придумала».

Лиза обернулась и посмотрела на меня. Её щёки и кончик носа раскраснелись от слёз, губы алого цвета и большие блестящие глаза. В эту самую минуту я понял одно, насколько же я всё-таки сволочь, что позволяю себе столько лет мучить этого ангела, ангела которого люблю до безумия. Но она ошибалась, эта любовь появилась не в тот день, когда я полез подглядывать, а гораздо раньше. Я любил её с того момента, когда впервые увидел, и просто боялся признаться в этом самому себе.

Всё это я увидел сейчас в её блестящих от слёз глазах. Я развернул её к себё и поцеловал. Это был самый горячий поцелуй в моей жизни. Одновременно сладкий и солёный от слёз.

Потом произошло то, о чём я писать не только не имею права, но и просто не хочу. Так как об этом должны знать только я и Лиза.

В. Г.

Без даты.

Что за жизнь! Как не осень так какие-то проблемы. Я скоро так не выдержу. Хорошо хотябы Лиза рядом, а ради неё я сделаю всё, чтоб фирма её отца продолжала жить.

В. Г.

15 января.

Ещё не прошло и года, а я потеряла троих самых близких мне людей. Сначала родителей, теперь его.

У него случился инфаркт и он, не приходя в сознание, умер прямо в кабинете. Последнее время там были какие-то проблемы, о которых он не хотел говорить, но незадолго до смерти сказал, что всё разрешилось.

На похоронах было много народу, которых я мало знала. Среди этой массы я увидела серое, но до безумия похожее на его лицо, это был Влад. Теперь он единственный кто меня поддерживает.

Вов, Влад очень хороший парень, который тебя очень сильно любит, и много лет хотел тебя увидеть. Он остался один очень рано. Ольга умерла от рака через три года после того, как вы расстались, но ты, скорей всего, это уже знаешь.

Я нашла эту тетрадь почти сразу после твоих похорон, ты никогда не умел ничего прятать ни на лице, ни в жизни.

Я даже не подозревала, что ты был верен моей просьбе, и писал в него всё, что считал важным.

А теперь тебя не стало.

Долгое время я не могла ни на минуту расстаться с этим дневником. Так как это была единственная связь с тобой. Я выучила его наизусть. Но теперь я знаю, что я не одна, я ношу твоего ребёнка, твоего сына. Я уверена, что это будет сын. И поэтому я решила обнародовать его. О нашей любви должны знать все и не делать таких же ошибок. Ведь жизнь коротка.

Любите дамы и господа. Любовь это самое прекрасное, что есть во Вселенной.

Полицеймак – Гладкова Елизавета Игоревна, его Лиза.

26 марта 2003 – 20 ноября 2007 г.

Водитель

Звон будильника наполнил комнату словно вой сирены.

Пожилой мужчина, который к этому времени уже не спал, протянул руку к будильнику и вернул тишину, разбавляемую лишь ходом часов. Он не вставал, а продолжил лежать, глядя в пустоту. Его мысли уносили его взор в далёкое прошлое.

– Миш, может ты никуда не поедешь? – вернула его в реальность жена, которая лежала рядом. – Там и без тебя справятся.

Михаил тяжело вздохнул и начал подниматься

– Не могу, Тань. Надо.

На кухне он поставил старый большой чайник на плиту. А сам подошёл к окну, разглядывая чёрное небо с только загорающейся полоской света на горизонте.

Михаил стоял у новенькой Волги серого цвета. Всего пару дней назад он устроился в НИИ водителем и теперь ждал закрепления за каким-нибудь учёным.

Стрелки часов на фасаде здания показывали уже девять пятьдесят два, что страшно злило Михаила. Он не любил просиживать без работы. И если б не майское солнце, на котором он сейчас грелся, день был бы испорчен в конец.

Начальника гаража Всеволода Григорьевича в клетчатой рубашке с большими масляными пятнами и военных брюках он увидел, как только тот вышел из здания. За ним, чуть отставая, шёл худощавый человек, одетый в чёрный костюм и белую рубашку. На вид ему нельзя было дать больше тридцати.

«Значит, этот молокосос», – подумал Михаил, и настроение его испортилось ещё больше.

– Вот, знакомьтесь,– начал начальник гаража, когда они поравнялись, – это Игорь Андреевич, наш молодой специалист, а это Михаил… э-э-э. Забыл Ваше отчество.

– Просто Миша, – хмуро ответил Михаил и протянул руку.

Игорь Андреевич был почти на голову ниже Михаила, да и обе кисти учёного поместились бы в его ладонь. Что удивило, так это то, что Игорь ответил таким же крепким рукопожатием.

Так они и стояли секунд десять, сцепившись ладонями и смотря друг другу в глаза.

– Вот и славненько! – звонко сказал Всеволод Григорьевич, испуганно поглядывая на обоих, ожидая конфликта. – Вот и славненько, – повторил он и чуть ли не бегом направился в сторону гаража, периодически оглядываясь.

– Куда поедем? – прервал паузу Михаил.

–Пока никуда. После обеда. – Ответил, улыбнувшись, Игорь, освобождаясь от ладони водителя.

На кладбище помимо родных собралось человек триста. Многих Михаил знал хорошо, но были и те, кого он видел впервые.

На отпевание он не пошёл. Стоял у храма и курил, потому что считал себя там лишним. И во время похорон держался в стороне. «Кто я такой? Просто водитель, пусть и друг, но всё же водитель» – думал он про себя.

Вся эта пышность похорон раздражали Михаила. Он то прекрасно знал, что и Игорь был бы против. Знал это и Андрей, старший сын Игоря, но настоял на своём: «По-другому мы не можем: статус всё-таки».

Михаилу уже надоело жариться на солнце и он, перегнав машину под старый ветвистый клён, сидел и читал «Советский спорт». Вообще он не интересовался спортом, но не читать же «Правду».

Ровно в три часа дня дверца машины открылась, и на переднее сидение запрыгнул Игорь.

Во взгляде Михаила, видимо, отобразилось: «Наконец-то!», и Игорь этот мысленный крик прочёл.

– Ну, извини, – улыбнулся он, – раньше было не выбраться.

– Куда едем Игорь Андреевич? – специально выделил отчество Михаил.

– Да перестань ты! Какой я тебе Андреевич? Просто Игорь. Да и давай на «Ты», не один же день работать.

– Как скажешь. Так куда?

– В Бюро. Потом заедем поедим, а то я ещё не обедал.

Михаил, не сказав ни слова, завёл автомобиль и тронулся. Он вёл машину и думал, что это его последней день на этой работе. Всё его раздражало: и полдневное безделье, и этот выскочка, который до бюро мог бы дойти пешком. Даже то, что он уселся на переднее сидение. Не так представлялась ему работа в НИИ.

– А ты сам откуда? – спросил Игорь, не отрываясь от изучения бумаг, которые достал из портфеля.

– С Заводской. – Коротко ответил Михаил.

– Да ладно!– отложил он бумаги и посмотрел на водителя. – А я тебя не помню. Я жил в восемнадцатом – тот, что возле универмага.

– Далеко, поэтому и не знаешь. Я в четвёртом живу.

– А Сашку Косого знаешь? С пятого вроде.

– Сидит Сашка.

– Как! За что?

– Да батя его до горячки опять нажрался и с топором чертей гонял. А Сашка его ножом… Вроде тоже пьян был.

– М – да. Бывает же.

Они подъехали к бюро.

– Я сейчас, минут пять. – Сказал Игорь, выходя из машины.

И действительно, Михаил ещё не успел вчитаться в статью о футболе, как Игорь снова сел в машину.

– Ну что, пойдём? Посидим за знакомство в «Куполах». – Улыбнулся Игорь, потирая шею.

– Я за рулём.

– Да перестань ты. От «Куполов» до Заводской пять минут – прогуляешься. А машину завтра заберёшь. Я угощаю.

– Тогда точно нет. – Нахмурился Михаил.

– До чего же ты упёртый, Миша. Хорошо, каждый за себя.

Михаил завёл машину и поехал в сторону «Куполов». Как и во сколько он пришёл домой на утро вспомнить не мог. Но недовольный взгляд Татьяны явно говорил, что очень поздно.

Поминки проходили в банкетном зале центрального офиса, и больше походили на корпоративную встречу, только без музыки.

Здесь собралось ещё больше народу, чем на кладбище. Среди гостей был даже Сашка Косой. Правда, он был уже давно не Косой, а Александр Вениаминович, и это несмотря на то, что отца его звали Николаем. Здесь же была вся семья. Ирина, которая за эти дни очень постарела, встретившись взглядом с Михаилом слабо улыбнулась, и в глазах её был вопрос: «Зачем всё это?». Но она так и не подошла. Андрей и Толя зачем-то привезли детей, которые постоянно бегали, веселясь, между людьми.

– Михаил Кириллович, я понимаю, что сейчас не очень подходящее время, – подошёл к нему ещё в самом начале поминок Андрей, – но могли бы мы пройти в кабинет.

Пока они шли по коридору, никто не проронил ни слова. В том же молчании заходили в кабинет Игоря, и только новая секретарь на входе поинтересовалась, не подать ли кофе.

– Нет, спасибо! – коротко за двоих ответил Андрей.

«Ещё не успел похоронить отца, а уже в его кабинет перебрался» – зло подумал Михаил.

– Присаживайтесь, – указал Андрей на стул возле стола, сам же сел кресло отца и продолжил. – Я знаю, как Вы были дружны с Игорем Андреевичем. Столько лет вместе проработали…

– Поэтому нам бы не хотелось с Вами расставаться, – сказал он, немного помолчав. – Я бы хотел… мы бы хотели Вам предложить… пока, конечно… временно, пока всё не утрясётся, повозить Игорька и Машку в школу. И Вам полегче, всё-таки возраст. А я за это время что-нибудь придумаю. На крайней случай уволю к чёрту Константина и Вас возьму в свои водители, – улыбнулся он.

– Оставьте Константина. Я согласен на детей. – Тоже улыбнулся Михаил, но эта улыбка вышла совсем не радостной.

– Я написал заявление! – Выдохнул Игорь, садясь на переднее сидение. – Больше не могу работать в таких условиях.

Михаил молчал, потому что и его достало. Зарплату задерживали уже чётвёртый месяц. Про разваливающуюся машину он уже и не думал.

– Поедем где-нибудь посидим.

– А я всё ещё в твоём подчинении?

– Куда ж ты от меня денешься.

Они приехали в только открывшийся бар, переделанный из подсобного помещения гастронома. Заказали бутылку водки и салат, и прошли за столик.

– Миш, я фирму собираюсь открыть,– начал Игорь. – По сути, буду делать то же самое, только уже для себя.

– И что, твои железяки, как их там, ЭВМы, размером с этот бар, кому-то нужны?

– Наши?! Конечно, нет. Но вот в Америке эти технологии сейчас на более высоком уровне. Да не смотри на меня так. Вон, насупился весь. Я же не Родину собрался продавать. А даже как-то наоборот, покупать.

Михаил разлил водку по рюмкам и, не дожидаясь Игоря, выпил и тут же налил по второй.

– Что с тобой, Миш? Ты обиделся? Ты думаешь, мне это всё приятно? Да знаешь, будь моя воля я бы остался в институте, но мне тоже, как и тебе, впрочем, семью кормить надо. Андрею вон, еле путёвку в лагерь выбил, сейчас Толика к Зинаиде Павловне в деревню отправим и три месяца с Иркой как-нибудь протянем. А дальше что?!

Михаил по-прежнему молчал.

– Да чего ты молчишь то?!

– Ты прав, – наконец выдавил из себя Михаил. – Там делать нечего.

– Вот! Я про то же. Давай ещё выпьем.

После очередной рюмки Игорь, до этого напряжённый, расслабился, облокотился на спинку стула и расправил плечи.

– Мишань, – начал он уже слегка захмелевшим языком, – давай ко мне в компаньоны.

Михаил рассмеялся.

– Да чего ты смеёшься, я серьёзно. Организуем фирму, начнём деньги зашибать, по «шестисотому» купим.

Михаил уже хохотал во весь голос, так что с соседних столиков начали оглядываться.

– Да ну тебя! – обиделся Игорь. – Я серьёзно, а он ржёт.

Михаил прекратил смеяться, разлил остатки водки по рюмкам и поставил бутылку под стол.

– Если только водителем. – Улыбнулся он и поднял рюмку.

Оба выпили.

– Ну, каким водителем? У меня сейчас и машины то не будет.

– Вот когда будет, тогда и зови. Пошли лучше воздухом подышим, а то здесь душно.

Они вышли из-за стола, оставив на нём так и не тронутый салат.

На улице уже темнело. Дошли до набережной, облокотились локтями на забор и долго смотрели на текущую мимо реку.

– Разрешите. – Раздался за спиной женский голос.

Оба обернулись. Перед ними стояли два накрашенных парня. Михаил изменился в лице.

– Чего?! – рявкнул он.

Парни отошли на несколько шагов назад.

– Пройти можно? Вы ведь весь проход загородили, – продолжил тот же с женским голосом.

В этом месте и вправду было сложно разойтись двум встречным.

– Обойдёшь!– багровея крикнул Михаил.

– Сань, пойдём. – Второй потянул за руку того, что с женским голосом. – Видишь неадекватный.

– Я неадекватный?! Да, я вам сейчас хребет обоим переломаю! – Заорал Михаил и пошёл на парней.

Сзади его схватил Игорь. Парней как ветром сдуло.

– Угомонись! Чего ты буянишь?

– Развели тут гомосятину. – Зло крикнул Михаил и сплюнул. – Не успели статью отменить, как разгуливать начали.

– Всё, успокойся. – Повернул его снова к реке Игорь. – Они тоже люди.

Михаил бешеными глазами посмотрел на него.

– Люди! Только их в психушках держать надо!

– Миш, я тебе как учёный говорю – это не болезнь.

Михаил в прямом смысле отскочил на несколько шагов от Игоря и повернулся всем телом, будто готовясь драться.

– А ты сам-то случайно не из этих?! – пробасил он.

– Миш, ты забыл, что ли? У меня жена и дети. – Улыбнулся Игорь.

– Да кто тебя знает?– Уже успокаиваясь и улыбаясь заговорил Михаил. – Сейчас начнёшь общаться с америкосами, они тебя и завербуют в свою моду. Имей в виду, я тогда к тебе даже уборщиком не пойду.

– Не волнуйся, не завербуют.

Михаил сидел в «Вольво» представительского класса, дожидаясь детей Андрея из школы, и вспоминал, как в сентябре девяносто второго уволился из институтского гаража и пошёл работать водителем к Игорю. Тот тогда только купил первый «Мерседес 190». Автомобиль уже был сильно потрепанный, но всё равно, как небо и земля отличался от институтской Волги. Он вспоминал, как забирал Татьяну с только что родившейся Валей из роддома. Как какие-то конкуренты прошлись автоматной очередью по этой машине, от чего заднее крыло было словно сито. И как этот старенький Мерседес, в итоге, был взорван у офиса, который тогда находился в помещении бывших «Куполов».

– Здрасьте, дядя Миша! – вернул его в реальность девятилетний Игорёк, который открыл заднюю дверь и, не пропустив сестрёнку, залез в машину.

Здравствуйте. – Смущаясь, поздоровалась семилетняя Маша, которая забралась вслед за братом в машину и закрыла дверь.

Михаил завёл машину и снова погрузился в воспоминания. Когда-то Игорь уговорил его купить иномарку, а он отказывался, ссылаясь, что есть своя «шестёрка», а роскошь нужна только для работы. А потом на этой «шестёрке» он вёз Игоря с дачи в больницу с его первым инфарктом.

– Это мой планшет!

– Ну, дай мне тоже!

– Нет, ты маленькая ещё.

– Я не маленькая. Дай!

На заднем сидении разгоралась «война» и Михаила это начинало раздражать.

– Ай, больно! Вот тебе.

– Ааааааааа! – Заплакала Маша.

Михаил ударил по тормозам посреди дороги. Сзади послышались недовольные сигналы автомобилей. Он повернулся к детям и крикнул.

– Оба заткнулись!

Дети словно окаменели, смотрели на Михаила большими не мигающими глазами. Михаил выдернул планшет из рук Игоря и бросил на переднее сиденье. До дома они доехали в полной тишине.

Как только Михаил высадил детей, он сразу же направился в офис.

На входе в бывший кабинет Игоря сидела очередная новая секретарь.

– Андрей у себя?

– Да, но он сейчас…

Михаил, не дослушав, прошёл в кабинет, который не узнал. Игорь, всегда старавшийся избежать показной роскоши, имел скромный стол и несколько стеллажей с книгами. Единственной роскошью было большое кожаное кресло. Вот только оно теперь осталось, и в нём теперь сидел Андрей, даже не сидел, а практически лежал, всматриваясь в монитор. В кабинете не осталось стеллажей, вместо них стены были увешаны репродукциями картин разных столетий. Скромный стол заменил массивный из красного дерева с резными ножками.

Андрей удивлённо смотрел на Михаила. Ему уже доложили о произошедшем. Михаил дошёл до стола и положил на него ключи от автомобиля.

– Вы уверены, Михаил Кириллович?

– Да, вполне.

Впервые за много лет Михаил ехал в автобусе. Для него это всё было непонятно и непривычно. Выйдя из офиса, он дошёл до ближайшего магазина и долго разглядывал витрину. Потом указал пальцем в пол литровую бутылку, расплатился и положил её во внутренний карман пальто.

Когда автобус подъехал к остановке «Кладбище» было уже начало шестого.

– Скоро закрываемся, – предупредил его сторож.

– Я ненадолго.

Могилу он нашёл довольно быстро. Она была завалена только начавшими увядать цветами и венками. Михаил присел на уже вкопанную кем-то скамейку напротив могилы, и взглянул на Игоря, смотревшего на него с закрепленной на деревянном кресте фотографии. Достал бутылку и прямо из неё отпил чуть меньше половины.

– Здравствуй, – сказал он тихо фотографии и печально улыбнулся.– Вот и пришло время мне пить одному, предатель.

В кармане Михаила зазвонил мобильник. Посмотрев, что звонит Татьяна, нажал отбой и бросил телефон на землю. Сделал ещё один глоток.

От начавшегося ветра один из венков накренился и ещё мгновение свалился бы совсем. Михаил потянулся к нему, но потеряв равновесие, упал плашмя на могилу и зарыдал.

Он не плакал так с детства. Плакал и всё шептал «предатель».

2 – 17 июля 2013г.

Линия в девяносто пять лет

Владимир Захарович уже около часа разглядывал свою ладонь. Вглядывался в линию жизни, прикидывая, сколько ему осталось.

В свои девяносто пять он был ещё бодр, но за последний год уже второй раз попадал в больницу.

Вообще, привычка в свободное время поглядывать на линию жизни выработалась у него с раннего детства.

В шесть лет Владимир Захарович, а тогда просто Володя или Вовочка, перенёс тяжёлую ангину. И в самый пик болезни ему стало страшно, что он не поправится. Но тогда его успокоила бабушка.

Он и сейчас видел её склонившейся над ним, чтобы потрогать лоб, и в деталях помнил это доброе лицо с глубокими морщинами.

– Бабуль, а я умру? – выдавил он тогда из себя, чем озадачил старушку.

Она села рядом с ним на кровать и взяла за руку.

– Вовочка, мы все когда-нибудь умрём, – и, помолчав несколько секунд, продолжила, – но ты очень не скоро. Вот посмотри, – указала она на его ладошку, – какая длинная линия. Такие только у тех, кто очень долго живёт.

– А сколько? – Оживился и даже обрадовался мальчик.

– Я не знаю. Очень долго.

– А кто знает?

– Только звездочёты.

Владимир Захарович скоро поправился, а бабушка умерла. И он так и не успел у неё спросить, почему именно звездочёты. Что вообще общего между линиями на руке и звёздами. Повзрослев, он, конечно, понял, что и не получил бы вразумительного ответа. Его бабушка была неграмотна, и выросла и прожила всю жизнь в глухой деревушке, и поэтому звездочёты, о которых она, по-видимому, слышала в сказках, казались ей всезнающими учёными.

С тех самых пор Владимир Захарович приобрёл своеобразное хобби, которое заключалось в расчётах, насколько длинна его жизнь и как перевести года в миллиметры.

Два раза в жизни Владимир Захарович боялся, что бабушка всё же ошиблась. Впервые это произошло, когда ему минуло двадцать четыре. Самосвал, на котором его подвозил приятель, занесло на скользкой дороге, машина завалилась на бок, и её протащило ещё несколько десятков метров. Перед тем, как потерять сознание, он подумал: «Старуха ошиблась». Но через двое суток, когда пришёл в себя, ему стало стыдно за свои мысли. И, несмотря на переломы обеих ног, множество ушибов и порезов, он был счастлив и не столько от того, что выжил, сколько от осознания, что бабушка была права.

Второй раз он усомнился в пятьдесят шесть. У него случился первый инфаркт. Тогда уже не было страха смерти, но дискомфорт от ощущения, что она где-то рядом, его не покидал.

Но и этот инфаркт он пережил.

Именно тогда он занялся подсчётами всерьёз. И первым его открытием и точкой отсчёта стали две слабо видные линии на неравномерном расстоянии друг от друга, пересекающие линию жизни. Он не помнил, были ли эти линии раньше или появились после, но был уверен, что именно они говорят о том, что он пережил.

***

– Владимир Захарыч, что-то Вы к нам зачастили! – Этот высокий женский голос заставил старика вздрогнуть.

У двери палаты стояла полная медсестра, халат на животе и груди которой с трудом сходился.

– Любонька, девочка моя! – Обрадовался он. – А Вы сегодня дежурите? А я, как видите, опять к Вам.

– Что-то очень часто.– Засмеялась женщина.

– Так по Вам соскучился.

Эти слова уже давно не девушку Любовь Валерьевну заставили слегка покраснеть.

– А Вы всё считаете? – Спросила она, указав на руку старика.

Только в этот момент Владимир Захарович обратил внимание, что по-прежнему держит ладонь перед лицом, что заставило его смутиться.

– А чем тут ещё заниматься? Валяйся да рассчитывай. И Вы знаете, я уже близок к разгадке.

– Ну, тогда не буду Вам мешать. Если, что понадобится – я на посту.

***

Дежурство в выходной зимний день тянулось, как всегда, медленно и скучно. Посетители не очень рвались к родственникам в такой мороз. Люба уже перечитала все жёлтые газетёнки, принесённые с собой. Успела связать половину носка и утомиться от этого. И в пятом часу вечера начала дремать.

–Люба!

Этот крик заставил медсестру подскочить на стуле. Придя в себя она, несмотря на вес, побежала в сторону палаты. Там она застала просто святящегося от счастья Владимира Захаровича.

– Любочка! – Кричал он. – Я посчитал! Мне срочно нужна ручка и бумага, это надо записать.

– Сейчас, Владимир Захарыч, сейчас.– Ответила Любовь Валерьевна и пыхтя, уже как-то вприпрыжку побежала обратно.

Листок она отыскала довольно быстро, а вот ручки нигде не было. Она судорожно открывала ящик за ящиком, но там не было ничего подходящего. Только в последнем ящике она, наконец, нашла среди бумаг и скрепок огрызок синего карандаша. Схватив его, медсестра двинулась снова к палате.

– Владимир Захарыч, только каран…

Задыхаясь, она потерянно смотрела в палату.

28 марта 2013 г.

Гостья

«Ночь, гроза, лето. Прекрасное время для смерти. Тьфу! Что за бред сегодня лезет в голову? Не сосредоточиться».

В дверь постучали.

– Открыто! – Прохрипел седой мужчина с длинными давно не расчёсываемыми волосами, продолжая что-то писать.

Из освещения в комнате была только слабо светившая настольная лампа с красным конусовидным плафоном.

В дверь снова постучали.

– Да, открыто, чёрт возьми! – Озлобленно закричал он, тяжело поднялся с табуретки и, прихрамывая, пошёл к двери. – Кого там ещё принесло?!

Открыв дверь, в комнату ворвался, какой-то неприятный запах.

«Помер, что ли кто-то?» – промелькнуло в голове у мужчины, но эти мысли сразу, же улетучились.

На пороге стояла женщина, на вид ей было не больше тридцати.

– Не ждал? – Спросила она, иронично улыбнувшись, и решительно вошла в комнату.

Мужчина ещё несколько секунд неподвижно смотрел в темноту коридора. Потом повернулся и посмотрел гостье в глаза.

– Да нет, ждал. – Ответил он на удивление окрепшим голосом. – Но не думал, что сегодня.

– Ты один из не многих, к кому я никогда не могла подкрасться неожиданно. Ты всегда чувствовал моё приближение.

Мужчина не нашёл, что ответить, поэтому молча смотрел на гостью.

– Может, выпьем, что у тебя тут? – Спросила она, подходя к столу. – Чай! Да, ты уже не тот, что раньше.

– Мне нельзя.

Женщина широко улыбнулась. Улыбалась она красиво. Да и собой она была вполне хороша, но что-то в ней было страшное, что-то холодное.

– Сегодня можно. Сегодня уже можно всё! – Сказала она успокаивающим голосом и улыбнулась.

Мужчина ещё раз взглянул на неё, закрыл дверь и пошёл к холодильнику. Достал бутылку водки.

– У меня, только нечем закусить. Да и пить будем из стаканов.

– Из стаканов! Это даже интересней.

Они сели за стол друг напротив друга. Мужчина открыл бутылку и налил.

– Ну что, за тебя! – Предложила она, по-прежнему красиво улыбаясь

– Тогда не чокаясь! – Усмехнулся он, и выпил одним глотком.

– Да почему?! Чокаясь. За твою смелость! Ты из тех немногих, кто так смело смотрит мне в глаза.

Женщина поставила стакан на стол, не притронувшись к спиртному.

За тёмным окном поднялся ветер, и ветка старого клёна начала стучать о стекло, от чего мужчина вздрогнул.

Гостья посмотрела на него, он опустил глаза.

– А ты уже совсем старый. Сколько тебе?

– Шестьдесят два. – Ответил он, разглядывая свои пальцы и дёргая заусенцы.

– А выглядишь старше.

Мужчина резко поднял глаза.

– Так ведь жизнь…

– Да, да! Я наслышана. Там, о тебе часто говорят… в последнее время. – Перебила она.

Мужчина налил себе ещё водки и молча выпил.

– И что говорят?

– В основном хорошее! – Ответила она и снова улыбнулась.

– Так значит…

– Ты же знаешь, это я не решаю. У меня скромная роль.

Очередной порыв ветра распахнул окно, наполнив комнату свежим воздухом и запахом дождя.

Мужчина подошёл к окну, взялся за створки и долго всматривался в ночь, как тяжёлые капли дождя били по ещё зелёной листве, в спящий город. Он закрыл окно, взглянул на гостью и первые за вечер улыбнулся. Улыбнулся по-настоящему счастливой улыбкой. Улыбнулся, осознав, что у него не было такого хорошего настроения уже несколько лет.

– Странно! Прошло столько времени, а ты совсем не изменилась. Сколько мне было, когда мы впервые встретились, двенадцать?

– Одиннадцать.

– Ах, да! – Воскликнул мужчина, и глаза его странно заблестели. – У меня тогда была сильная ангина, температура под сорок. А ты сидела рядом, вот так же улыбалась, как сейчас и протягивала мне руки. А я смеялся и кричал, что не пойду.– Мужчина засмеялся, вытер навернувшиеся слезы и продолжил. – Сколько раз, потом мы ещё встречались, и я всё смеялся тебе в лицо!

– Нам пора.– Перебила она.

Лицо мужчины стало серьёзным.

– Как! Уже?

– Слушай, я и так выбиваюсь из графика.

– А у тебя есть график?

– Представь себе, есть. И работодатель, не очень любит, когда я не укладываюсь в него.

– Можно я попрощаюсь, оставлю записку?

– Валяй! – Понимающе улыбнулась она, встала и отошла к двери, чтобы не мешать.

Мужчина взял ручку, вырвал листок из тетради и задумался, потом улыбнулся. По-видимому, той мысли, которая родилась у него в голове. И написал: «Я ухожу! Прощайте!», снова взглянул не текст и пририсовал в конце улыбающуюся рожицу.

– Я всё!

– Ты краток. Обычно это длится часами. Я так это ненавижу, когда люди то бьются в истерике, то смеятся, то всех проклинают и всё это в одной записке.

Мужчина встал из-за стола и подошёл к ней.

– Ты же знаешь, я не из этих.

– Знаю! За это и уважаю.– Ответила женщина и добро улыбнулась.

– А туннель будет?

– Если захочешь.

– Хочу! – Сказал мужчина, и лицо его засветилось, как у шкодливого ребёнока.

Женщина взялась за ручку двери.

– Постой!

Он ещё раз оглядел всю комнату, как бы прощаясь с ней.

– Теперь идём! – Сказал мужчин и положил свою руку на руку гостьи, и они оба открыли дверь.

Комнату наполнил ослепительный свет из коридора. Мужчина прищурил глаза, всматриваясь в неизвестность. Потом повернулся к женщине.

– Скажи, а почему ты без косы?

Женщина рассмеялась.

– Да! Я заблуждалась. Ты всё такой же! Смеёшься смерти в лицо.

– И всё же?

– Коса сейчас не в моде. – Отшутилась она. – Ну, что?

– После тебя.

– Нет уж, на этот раз дамы пропускают кавалеров.

Они смеясь , оба вышли за дверь.

17 июля 2010 г.

.

Иллюстрации к рассказам: «Коньки», «В ухо дам», «От сладкого бывают прыщи», «Солнце», «Дневник» – выполнены, по моей просьбе, для этой книги талантливой художницей iceklubnika. Без этих работ эта книга была бы не так интересна.

Иллюстрация к рассказу: «Линия в девяносто пять лет» создана мной самим.

Примечания

1

Дерево абрикоса

Content

Макс Вивер
Одиннадцать коротких историй

От автора

Коньки

Когда

В ухо дам

От сладкого бывают прыщи

Солнце

К звёздам

Танец

Дневник

Водитель

Линия в девяносто пять лет

Гостья

.

Примечания