Луиза Эрдрич

Срок

Louise Erdrich

The Sentence

© 2021, Louise Erdrich

© Тарасов М., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Портрет старшеклассника

Прежде чем расстаться с моим школьным парнем, я вставила в рамку его портрет. Наши пути разошлись, но я оставила фотографию на полке. Мы мирно расстались, просто пошли дальше и пообещали оставаться друзьями. Я не думала об этой фотографии до тех пор, пока однажды не стала прибираться в комнате, готовясь к поступлению в колледж. Я почувствовала покалывание от того, что кто-то пристально на меня смотрит. Я обернулась и заметила старую фотографию. Потянувшись, чтобы снять ее с полки, я заметила на поверхности каплю воды и попыталась смахнуть ее. Но ничего не вышло. Капля присутствовала на самой фотографии. Я была поражена, потому что никогда прежде не замечала, чтобы мой бывший парень плакал на своей выпускной фотографии. Поскольку мы все еще были друзьями, я позвонила в дом его матери, чтобы спросить об этом моего бывшего парня, но ее голос по телефону был расстроенным… Произошел несчастный случай. Он лежал в больнице в Фарго[1], в коме. Я сразу же поехала к нему и у постели держала его за руку, хотя новой девушке моего бывшего это не понравилось. Кома длилась четыре дня, и когда он вышел из нее, то рассказал матери, что все это время плакал, стучался в стеклянную дверь и умолял, чтобы вернуться в эту жизнь.

Всем, кто работал в «Берчбарк букс», нашим клиентам и нашим призракам

Каждое произносимое слово в течение всего срока нашей жизни – это часть одного длинного предложения.

Сунь Юн Шин[2]. Невыносимое великолепие

Туда и оттуда

Земля к земле

Сидя в тюрьме, я получила словарь. Его передали мне с запиской: «Эту книгу я взяла бы с собой на необитаемый остров». Я ждала и другие книги. От моей бывшей учительницы. Но как она, верно, знала, именно словарем можно пользоваться бесконечно. «Срок» – первое слово, которое я в нем нашла. Немыслимый срок длительностью шестьдесят лет прозвучал из уст судьи, верящего в загробную жизнь. Итак, слово с зияющей «с», рокочущим «р» и воинственной маленькой «к», окружающими человеческое «о», изолированное и округлое. Это слово присутствовало в моих мыслях каждый миг каждого дня. Без сомнения, если бы не появился словарь, это легкое слово, которое так тяжело давило, размозжило бы меня – а вернее, то, что от меня осталось после невероятной странности всего, что я совершила.

А совершила я преступление, находясь в опасном возрасте. Хотя мне было за тридцать, я все еще цеплялась за физические занятия и умственные привычки девочки-подростка. Шел 2005 год, но я веселилась, пила и употребляла наркотики, как будто 1999-й не миновал и мне было семнадцать, хотя печень то и дело напоминала, что стала на десять лет старше. По многим причинам я еще не знала, кто я такая. Теперь, когда я лучше разбираюсь в подобных вещах, скажу вот что: я женщина уродливая. Я имею в виду, что я не одно из тех уродливых созданий, о которых пишут книги и снимают фильмы, где героиня внезапно преображается под воздействием ослепительной красоты. Я не говорю о ситуациях, которые учат людей жить. Я некрасива внутренне. Например, мне нравится лгать, и я хорошо умею продавать людям бесполезные вещи по ценам, которые они не могут себе позволить. Конечно, теперь, когда у меня больше такой возможности нет, я продаю только слова. Подборки слов между картонными обложками.

В книгах есть все, что стоит знать, кроме того, что в конечном счете имеет значение.

В тот день, когда я совершила преступление, я растянулась у тощих белых ног Данаи, моей тайной возлюбленной, пытаясь справиться со своими тараканами. Зазвонил телефон, и Даная поднесла трубку к уху. Она прислушалась, вскочила, завизжала. Сжала телефон обеими руками и зажмурилась. Затем распахнула наполненные слезами глаза.

– Он умер на руках у Мары. Боже, о боже. Она не знает, что делать с его телом!

Даная отшвырнула телефон и запрыгнула обратно на диван, завывая и размахивая тонкими паучьими руками и ногами. Я заползла под кофейный столик.

– Туки! Туки! Где ты?

Я забралась на кожаные подушки и попыталась успокоить помешанную подругу, укачивая, прижимая ее голову с растрепанными соломенными волосами к своему плечу. Хотя Даная была старше меня, она была тщедушной, как девочка-подросток. Когда она прижалась ко мне, я почувствовала, как мое сердце забилось сильнее. Я стала щитом, заслонившим ее от всего мира. Или, может быть, слово «бастион» подойдет точнее.

– Все в порядке, ты в безопасности, – произнесла я хриплым голосом.

Чем сильнее она плакала, тем счастливее я себя чувствовала.

– И не забывай, – добавила я, довольная ее жалобным сопением, – у тебя теперь куча денег!

Два дня назад Даная сорвала в казино куш, который выпадает раз в жизни. Но о прекрасном будущем говорить было еще слишком рано. Даная хваталась за горло, пытаясь вырвать трахею, билась головой о кофейный столик. Преисполненная сверхъестественной силы, она разбила абажур и попыталась вскрыть вены кусочком пластика. Даже несмотря на то, что у нее было все, ради чего стоило жить.

– К черту выигрыш. Я хочу его! Баджи! О, Баджи, душа моя!

Она столкнула меня с дивана.

– Он должен быть со мной, а не с ней. Со мной, а не с ней.

Я слышала этот бред в течение последнего месяца. Даная и Баджи планировали сбежать вместе. Абсолютный отрыв от реальности. Оба утверждали, что по части своих желаний попали в другое измерение. Но потом старый мир обрушился на них. Однажды Баджи протрезвел и вернулся к Маре, которая была не таким уж плохим человеком. Например, она завязала, после чего старалась оставаться в ясном сознании. По крайней мере, я так думала. Увы, сейчас можно было сказать, что попытка Баджи снова стать нормальным потерпела неудачу. Хотя умирать – это нормально.

Даная завыла:

– Не знает, что делать с его телом! Что, что, что это значит?

– Ты обезумела от горя, – сказала я и дала подруге кухонное полотенце, чтобы она утерла слезы.

Это было то же самое кухонное полотенце, которым я пыталась убивать тараканов, хотя и знала, что они галлюцинация. Даная приложила его к лицу, раскачиваясь взад-вперед. Я старалась не смотреть на раздавленных тараканов, просачивающихся между ее пальцами. Они все еще подергивали крошечными ножками и размахивали хрупкими стебельками усиков. Какая-то идея пронзила Данаю. Она вздрогнула и замерла. Затем повернулась, уставилась на меня большими розовыми глазами и произнесла леденящие душу слова:

– Мы с Баджи единое целое. Одно тело. Я должна получить его тело, Туки. Мне оно просто необходимо, Баджи, душа моя!

Я скользнула к холодильнику, нашла пиво, принесла ей. Она оттолкнула мою руку.

– Время сохранить головы кристально ясными!

Я залпом выпила пиво и сказала, что время вырубиться.

– Да, нас вырубило! Чистое безумие то, что у нее, которая целый год не занималась с ним сексом, теперь есть его богом данное тело.

– У него было обычное тело, Даная. Он не был богом.

Она не услышала моих слов. Укусы тараканов обжигали. Я расчесала руки до крови.

– Мы идем туда, – решила Даная. Теперь ее глаза пылали огнем. – Мы идем туда, как чертовы морские пехотинцы. Мы должны вернуть Баджи домой.

– Он дома.

Она ударила себя в грудь:

– Я, я, я дома.

– Я ухожу.

Я поползла к сломанной двери. И тут-то начался главный прикол.

– Подожди. Туки. Разве ты не поможешь раздобыть Баджи? Привезти его сюда? Забирай мой выигрыш. Это примерно годовая зарплата учителя, милая. Может, директора школы? Это двадцать шесть тысяч.

Я застыла на четвереньках на липком коврике у входа.

Даная почувствовала мой благоговейный трепет. Я дала задний ход, развернулась и уставилась на ее сладкую, как сахарная вата, улыбку.

– Я отдаю тебе деньги просто так. Просто помоги мне, Туки.

Я столько всего видела на ее лице. Видела светящиеся искры, вращающиеся чертовы колеса, покрытые фольгой, и много чего еще. Я видела, как четыре ветра путешествуют по зеленеющему пространству тканого мира. Видела, как листья выступают из этой фальшивой ткани, закрывая обзор. Но никогда не видела, чтобы Даная предлагала мне деньги. Любую сумму. А эта сумма могла бы поставить меня на ноги. Так волнующе и трогательно. Это было самое важное, что когда-либо между нами происходило.

– О, детка.

Я обняла ее, и она задышала, как нежный щенок, приоткрыв пухлый влажный ротик.

– Ты моя лучшая подруга. Сделай это для меня. Привезти Баджи. Мара тебя не знает. Она никогда тебя не видела. А кроме того, у тебя есть авторефрижератор.

– Больше нет. Меня уволили из «Норт Шор Фудс», – призналась я.

– О нет! – воскликнула она. – Как так вышло?

– Иногда я фрукты себе брала.

Я прятала в лифчик дыни, когда доставляла продукты. Огурцы – в джинсы. Ну, что в этом ужасного? Мои мысли понеслись вскачь. Нанимаясь на новую работу, я всегда делала для себя копии ключей. Когда меня увольняли, возвращала старые, а запасные хранила в коробке из-под сигар с ярлычками, на которых было четко написано, к чему они подходят. Сувениры с работы. Это была просто привычка. Никаких мыслей о нарушении закона.

– Послушай, Даная, думаю, у тебя должна быть карета «Скорой помощи», или катафалк, или что-то в этом роде.

Она умоляюще погладила мою руку.

– Но Туки! Слушай. Все ясно. Слушай! Все же ясно.

Я сосредоточилась на другом. Поглаживание было таким приятным. Наконец ей удалось приковать к себе мой взгляд, и она заговорила со мной, как с неразумным ребенком:

– Итак, Туки, милая? Мара и Баджи снова пустились во все тяжкие, и он умер. Что, если ты принарядишься? Она позволит тебе положить его в грузовик.

– Даная, грузовики, о которых ты говоришь, разрисованы сливами с беконом или стейками с салатом.

– Не показывай ей рефрижератор! Ты вынесешь тело и погрузишь. Оно… – Какое-то мгновение Даная не могла продолжать. Она давилась словами, как трехлетка. – …Сохранится в холоде. А потом деньги…

– Да.

Мой мозг яростно заработал от адреналина, связанного с денежными знаками, и мысли бешено закружились. Я чувствовала, как искрятся мои нейроны. Голос Данаи стал сладким и вкрадчивым.

– Ты сильная. Ты сможешь его поднять. Баджи у нас легкий.

Я добавила, что Баджи был жалкий, как крыса, но Даная не обратила внимания на мои слова. Она сияла сквозь слезы, потому что я согласилась выполнить ее просьбу. В тот миг работа, которой я занималась, взяла верх. Ридер контрактов, вот какую должность я занимала в то время. Помощник юриста на полставки, который читает контракты и проверяет условия их исполнения. Я заявила Данае, что хочу заключить сделку на бумаге. Подписанную нами обеими.

Она устремилась к столу и что-то написала. Потом сделала кое-что получше. Выписала чек с множеством нулей и помахала им у меня перед носом.

– Надень платье. Приведи себя в порядок. Съездишь за Баджи – чек твой.

Она отвезла меня на Северный берег. Я направилась к складу. Пятнадцать минут спустя я выехала из него на грузовике для доставки продуктов. На мне были туфли на каблуках, до боли обтягивающее черное коктейльное платье и зеленый жакет. Волосы были зачесаны назад и спрыснуты лаком. Макияж, быстро нанесенный Данаей, был безупречен. За последние годы я не выглядела лучше. Я держала записную книжку и папку, из которой только что вынула стопку школьных заданий дочери Данаи. В сумочке лежала ручка.

Что Даная собиралась делать с Баджи, когда я его к ней привезу? Я задавала себе этот вопрос, гоня по дороге. Что, черт возьми, она собирается с ним делать? Ответа не было. Тараканы снова забрались мне под кожу.

* * *

Баджи и Мара жили к западу от Шагега, городка, выросшего вокруг казино, на границе между Висконсином и Миннесотой, в покосившемся сером домишке. Я припарковалась на улице, где грузовик не так бросался в глаза. Тощая псина в конуре рядом с домом подняла голову. Но не залаяла, и это заставило меня похолодеть. Раньше у меня случались стычки с такими безмолвными тварями. Однако эта попятилась. Ее бесцветные глаза закатились, когда я нажала на дверной звонок, установленный, должно быть, в лучшие времена. Изнутри донеслось цивилизованное пиликанье. Мара повозилась с замком и распахнула дверь.

Я встретила взгляд ее опухших красных глаз с искренним сочувствием:

– Соболезную вашей утрате.

Мы протянули руки и сцепили пальцы, как это делают женщины, делясь друг с другом эмоциями посредством неухоженных ногтей. Мара была на диво убедительна для женщины, не знающей, что делать с телом. Она тряхнула лохматой ретрошевелюрой в стиле Джоан Джетт[3]. Оказалось, у нее имелись на то причины.

– Конечно, я думала позвонить в пожарную службу[4], – призналась она. – Но я не хочу слышать сирену! Он выглядит таким умиротворенным и довольным. И мне не нравятся похоронные бюро. Мой отчим был гробовщиком. Я не хочу, чтобы Баджи накачали консервантами и он выглядел, как экспонат музея восковых фигур. Я просто подумала, что положу его где-то там… во вселенной… сделаю несколько звонков…

– Потому что вы знали: вселенная ответит, – подхватила я. – Возвратить человека природе – это естественно.

Я направилась в дом, когда Мара посторонилась. Она моргнула и недоумевающе посмотрела на меня ничего не подозревающими зеленовато-карими глазами. Я кивнула с мудрым сочувствием и перешла в режим продавца, когда слетающие с губ слова – лишь догадки относительно того, чего действительно хочет покупатель. Обычно я выгляжу заслуживающей доверия – отчасти благодаря суровому лицу. Оно хорошо служит мне в старании угодить людям. Но в основном помогает мой лучший навык – умение ориентироваться на глубинные потребности другого человека. Нужные подсказки я извлекала из вопросов Мары.

– Что именно вы подразумеваете под возвращением человека природе?

– Мы не используем химикаты, – пояснила я. – Тело разлагается под воздействием микроорганизмов.

– Что потом?

– Возвращение в землю. Это предполагает наша психодуховность. Отсюда и название: «Земля к земле». И деревья. Мы окружаем любимого человека деревьями. Так что вырастает роща. Наш девиз: «От могил к рощам». Вы можете пойти туда и помедитировать.

– Где это место?

– Когда придет время, я отведу вас туда. А сейчас мне нужно помочь Баджи начать его путешествие. Не могли бы вы показать мне, где он покоится?

Я поежилась при слове «покоится» – может, оно слишком раболепное? Но Мара уже показывала мне, куда пройти.

Задняя спальня в доме Мары и Баджи была забита нераспакованными товарами – похоже, у них имелась проблема, с которой я могла бы помочь, – но я оставила это на потом. Баджи лежал с отвисшей челюстью на грязных подушках, озадаченно косясь на пирамиду пластиковых контейнеров в углу. Как будто перед смертью он был слегка удивлен ее видом. Я дала Маре бумаги. Это были бланки разрешений на экскурсии в классе дочери Данаи, которые я прихватила с ее стола. Мара внимательно их прочитала, и я попыталась скрыть панику. Мало кто читает официальные бланки. Иногда мне кажется, будто я единственная, кто это делает, да и то, конечно, из-за моей нынешней работы. С другой стороны, иногда люди читают их напоказ, глазами, а не мозгом. Мара делала именно это. Она поморщилась, вписывая имя Баджи в первый пробел, а затем подписала бланки внизу с видом несчастной обреченности. При этом она сильно нажимала на палочки буквы М.

Эта искренняя деталь тронула меня. Я не бессердечна. Я подошла к грузовику и порылась за холодильниками для молочных продуктов, где, как я знала, имелся брезент. Принесла его в дом и положила рядом с телом Баджи. Он еще не успел окоченеть. На нем была футболка с длинными рукавами под потрепанной лжевинтажной рубашкой «Уайтснейк». Я завернула его в брезент, выпрямила ноги и сложила руки на груди, как если бы он был, скажем, последователем Гора. Потом опустила веки на вопрошающих глазах Баджи, и те остались закрытыми. Проделывая все это, я подумала: «Быстрее. Думать будешь потом». Но, проведя пальцами по его лицу, чтобы закрыть веки, я похолодела. Вечно не видеть ответа. Мне требовалось чем-нибудь подвязать его подбородок. В грузовике у меня был только буксировочный трос.

– Мара, – проговорила я, – вы хотите, чтобы я пошла к машине и принесла профессиональные крепления, или предпочтете пожертвовать Баджи свой шарф в знак вечной любви? Не в цветочек, если возможно.

Мара принесла длинный синий шелковый шарф со звездами.

– Подарок от Баджи на день рождения, – произнесла она очень тихо.

Я удивилась. Насколько я знала, Баджи был прижимист. Возможно, шарф был «о-го-го каким» подарком от виноватого супруга, вернувшегося к жене. Я обернула голову Баджи шарфом, чтобы подвязать его челюсть, и отступила. А я еще спрашивала себя, есть ли у меня призвание. Внезапно лицо покойного приняло сверхъестественно мудрое выражение. Словно при жизни он только притворялся мудаком, а на самом деле был великим шаманом.

– Как будто он… всезнающий, – прошептала впечатленная Мара.

Мы снова сплели наши пальцы. Все это начинало грозить нешуточными переживаниями. Я чуть не сломалась и не оставила Баджи на месте. Теперь, конечно, я жалею, что не сделала этого. Но вездесущий продавец, сидевший во мне, взял верх и продолжил гнуть свое.

– Все в порядке, Мара. Я собираюсь сопровождать Баджи на следующем этапе его путешествия, и обычно все проходит лучше, если скорбящий выпьет чашку чая и помедитирует. Вы же не хотите удерживать его.

Мара наклонилась и поцеловала мужа в лоб. Затем выпрямилась, глубоко вздохнула и пошла на кухню. Я услышала шум воды, наполняющей предположительно чайник, и взвалила Баджи на плечи, как пожарный – пострадавшего. Пока Мара заваривала чай, я протащила его через дверь, мимо молчащей псины и положила в кузов грузовика. Мне пришлось сбросить туфли на каблуках и запрыгнуть в рефрижератор, чтобы втащить тело внутрь. Адреналин помог, хотя платье порвалось. Я села за руль и повезла Баджи к Данае.

Она ждала на переднем крыльце. Я вылезла из грузовика. Она бросилась ко мне, но, прежде чем отдать ей Баджи, я потерла большой палец об указательный. Даная достала чек из заднего кармана джинсов, развернула его, но сказала, что сначала должна увидеть тело. Затем она улыбнулась и облизнула мясистые губы, словно обсасывала карамельку.

Моя любовь к Данае сползла с меня, как старая кожа. Иногда достаточно одного взгляда, чтобы все понять. Баджи обрел задумчивое достоинство. Даная была безумно нетерпелива. Соединить эти два факта у меня не получалось. Мы подошли к задней части грузовика. Я протянула руку и откинула брезент, но удержалась от желания посмотреть на Баджи и Данаю. Она протянула мне чек, а затем села рядом с Баджи. Я убедилась, что чек подписан правильно. Затем с облегчением отошла от грузовика. Из моих дальнейших действий вы поймете, что я не профессиональный похититель тел, как утверждали позднее. Я просто ушла. Бросила ключи на водительское сиденье грузовика и села в свою маленькую «Мазду». Я оплошала по двум пунктам. Во-первых, я должна была помочь занести Баджи в дом, а во-вторых – тайком вернуть грузовик. Погодите. Мне вообще не следовало забирать тело Баджи. Но то, что я оставила его тело в рефрижераторе, в конце концов навредило мне больше всего.

Это – плюс то, что я не заглянула ему под мышки. Увы.

Была еще только середина дня, а потому я отправилась прямиком в банк и депонировала чек. За вычетом суммы наличными, которую мой счет покроет до того, как чек будет оплачен. Шестьдесят долларов. С этими двадцатками в сумочке я поехала дальше, приказывая себе дышать и не оглядываться. Я вошла в нечто среднее между стейкхаусом и баром, место, которое часто посещала, когда у меня водились деньжата. Заведение находилось в лесу в нескольких милях от города вниз по шоссе. В «Счастливой собаке» я заказала виски и шикарный рибай. К нему прилагались зеленый салат и запеченный фаршированный картофель. Восхитительно. Мои чувства ожили. Еда и деньги вылечили меня. Виски убил тараканов. Я стала новым человеком, той, кому не уготована судьба закончить земную жизнь, косясь на кучку толстяков. Той, чья судьба сложилась при необычных обстоятельствах. Мой творческий порыв послужил поводом для дальнейших раздумий. Бизнес, который я придумала на лету, – «Земля к земле», – мог иметь успех. Люди искали альтернативы. К тому же смерть была устойчива к рецессиям и не могла быть легко передана на аутсорсинг другой стране. Я знала, что будут законы, правила и другие препятствия, но с помощью куша, сорванного Данаей, я могла наладить жизнь.

Пока я сама себе излагала свое многообещающее будущее, он приземлился в кресло напротив. Мой заклятый враг. Моя альтернативная страсть.

– Поллукс, – обратилась к нему я. – Моя индейская совесть. Где твой симпатичный наряд полицейского племени?

Поллукс был когда-то остроглазым боксером. Нос искривлен, левая бровь помята. Один зуб вставной. Костяшки пальцев – шершавые бугорки.

– Я не на дежурстве, – ответил он. – Но здесь не просто так.

Мое сердце дрогнуло. Я боялась, что Поллукс пришел, чтобы оказать мне особую услугу.

– Туки, – сказал он. – Ты понимаешь, о чем я.

– Мы должны прекратить встречаться?

– Я понял, что это ты, как только увидел рефрижератор. Инновационный подход.

– Я мыслитель, этого у меня не отнять.

– Племя не зря отправило тебя в колледж.

– Да, – согласилась я.

– Вот что я скажу. Я куплю тебе еще виски, прежде чем мы поднимем шумиху.

– Я собиралась начать прекрасный бизнес, Поллукс.

– Ты все еще можешь. Максимум лет через двадцать. Ты на славу поработала. Подозревали твоих подруг. Увы, они впали в истерику и начали хвастаться знакомством с тобой.

(Даная, Даная! Ох, моя ненаглядная.)

– Шутишь насчет двадцати. У-у-у, мне страшно. Ты разговаривал с Марой?

– Она похвалила твое обслуживание, сострадание и не отказалась от своих слов даже после того, как мы ей сказали, что за тобою стоит Даная.

– О, правда?

Я радовалась даже при таких обстоятельствах. Но мой приятель пока не признался, что нарочно запугивал меня.

– Поллукс, дай твоей старой приятельнице Туки передохнуть. И послушай-ка, почему двадцать?

– Я умею слушать, что говорят вокруг, – отозвался Поллукс. – Ты могла бы… я имею в виду, с твоим послужным списком. Тут никогда не знаешь наверняка. Срок может увеличиться и вдвое.

Я постаралась справиться с нехваткой воздуха. И все же чего-то недоставало. Преступления.

Поллукс уставился на меня – темным печальным взглядом из-под искалеченных бровей. Тот проникал в глубину моего нервного раскисшего сердца. Но теперь я видела, что он говорит всерьез.

– Как это? Почему двадцать гребаных лет?

– Не мое дело выяснять, знаешь ты или нет, что нашли на теле у Баджи.

– Что у него могли найти? Какую-нибудь фигню. Но ты не ответил на мой вопрос.

– Ты знаешь правила, которым я подчиняюсь. Но было бы лучше, если бы ты не депонировала этот чек.

– Я не дура. Конечно, я его депонировала.

Поллукс промолчал. Мы посидели еще немного. Его поврежденная бровь опустилась. Он пригубил виски и с грустью заглянул мне в глаза. Иногда при определенном освещении я выгляжу поразительно, напоминая девчонку-оторву, Поллукс при любом освещении уродливый окончательно и бесповоротно. Но как мужчина, боец, он не теряет от этого много очков. Суровый, так его называют. Он отвел взгляд. Когда он на меня смотрел так выразительно, я понимала: это слишком хорошо, чтобы продлиться долго.

– А теперь скажи, – велела я. – Все-таки двадцать?

– Ты наконец добилась успеха, Туки.

– Это был солидный чек. Я подумывала о благотворительности, понимаешь? После деловых расходов…

– Дело не в чеке, хотя и в нем тоже. Послушай, Туки. Кража трупа? И того, что было на нем? Это больше, чем крупное воровство. Плюс рефрижератор…

Я чуть не поперхнулась. Нет, я действительно подавилась. Даже слезы навернулись. Я даже не считала свои действия преступлением. Слова «хищение в крупных размерах» звучат шикарно, если только вам сказать больше нечего.

– Поллукс, я не воровала! Я перевозила тело. Делала одолжение подруге. Ладно, для этого я позаимствовала грузовик. Ну, что мне оставалось, когда она кричала во весь голос: «Баджи, душа моя»?

– Да, Туки. Но ты депонировала чек. Кроме того, грузовик был рефрижераторным. Как будто ты собиралась расчленить тело.

Я потеряла дар речи.

Поллукс заказал мне еще виски.

– Ты единственный в своем роде, – наконец выговорила я. – А кроме того, потаватоми[5]. Родня по племени.

– И друг, – подсказал Поллукс. – Мы, разумеется, провели вместе целую вечность. Мы росли вместе на Черепашьей горе. О, Туки, моя бесконечная…

– Бесконечная что?

Он не ответил. Я спросила опять.

– Мы добьемся сокращения твоего срока, – сказал он наконец. – Я попробую привести аргументы в твою защиту. Может, заключим какую-нибудь сделку. Я не думаю, что кража тела должна быть таким уж серьезным преступлением. И ты не знала…

– Продолжай. Почему это преступление? Это был просто Баджи.

– Я знаю. К тому же история с расчленением…

– Это глупо. И он был недостаточно свеж, чтобы его можно было продать.

Поллукс посмотрел на меня серьезно и сказал, чтобы я не вздумала ляпнуть это в суде.

– Власти племени не станут этим заниматься, – продолжил он. – Это дело федерального уровня. Люди в этой системе не знакомы с твоим чувством юмора. Твое обаяние не подействует. Для них мы просто большие злобные индейцы, ты и я. Хотя…

Он вроде как собрался меня обнадежить, но я его перебила:

– Только ты стал нашим племенным полицейским. Мудрый выбор.

– Ты можешь быть кем угодно, – вскипел Поллукс. – Ты заставляешь мой мозг кипеть. Заставляешь мое сердце (он осторожно коснулся своей груди) переворачиваться. Скручиваешь его в узел. Как будто никогда не слышала, что именно наш собственный выбор приводит нас туда, где мы есть.

Более правдивых слов еще никогда никто не произносил, но я не смогла ответить. Мысли в голове метались.

Мы пристально посмотрели друг другу в глаза. Я закатала рукава зеленого жакета и положила руки на стол. Вот тогда-то он вытащил наручники и арестовал меня. Прямо на месте.

* * *

Я не очень люблю смотреть телевизор, а потому, ожидая суда в тюрьме, воспользовалась правом на телефонный звонок, чтобы попросить Данаю привезти книги. Ее номер был отключен. Тогда я позвонила Маре – то же самое. К моему удивлению, на помощь пришла учительница, преподававшая в седьмом классе школы при резервации, когда я там училась. Я всегда думала, что Джеки Кеттл проявляла ко мне доброту, потому что была очень молода и первый год работала с детьми. Но оказалось, что она следила за своими учениками. Она узнала, что меня посадили в тюрьму, пошла на распродажу и за доллар купила целую коробку толстенных фолиантов. В основном это были жизнеутверждающие книги, то есть, по правде, казались комичными. Но среди них нашлось две или три, по-видимому, выброшенных студеном-первокурсником, некогда купившим их для программы обязательного чтения. Книги минувших лет. Мне позволили обзавестись старой «Антологией английской литературы» Нортона. Она помогла мне пройти через обрушившиеся испытания. Меня нечасто навещали посетители. Однажды пришел Поллукс, но мне показалось, что он вот-вот заплачет, и на этом все. Даная накликала на меня беду, сочинив историю, превратившую мой поступок в нечто особенное и все такое. Она заявила, что действовала необдуманно. Я простила ее, но не хотела больше видеть. Как бы то ни было, антология помогла скоротать время, и довольно скоро мне пришлось встретиться с Л. Роном Хаббардом. Собственно, у нашего племени имелся адвокат-защитник, который был саентологом. Так бывает с исконными обитателями нашей земли. На самом деле его звали не Л. Рон Хаббард. Просто мы его так окрестили. Его настоящее имя было Тед Джонсон. Мы с Тедом встречались в унылой комнатенке, отведенной для встреч с адвокатами. Тед Джонсон был самым невзрачным человеком на свете, грустным недотепой в мешковатых костюмах из магазинов готовой одежды, предпочитающий мягкие галстуки в духе восьмидесятых. Картину дополняли большие залысины и кудрявый чубчик, который он постоянно зачесывал назад. У него было круглое пустое лицо, совершенно непроницаемые зеленые глаза с крошечными зрачками, холодными, как сверла. К сожалению, он не скрывал своей сверхъестественной проницательности.

– Туки, я удивлен.

– Вы удивлены, Тед? Удивлена я. Кто назвал это преступлением?

– Это кража тела!

– Это была не кража. Я же не оставила тело себе.

– Хорошо. Я воспользуюсь этой информацией. Вы, однако, приняли платеж в размере более двадцати пяти тысяч долларов, что, если рассматривать дело как случай со статуей и так далее…

– Со статуей? Вы, верно, хотели сказать – статут?[6]

– Я сказал то, что сказал.

Тед стоял на своем. Я была в беде.

– Само человеческое тело стоит девяносто семь центов, – сообщила я ему. – Это если продавать составляющие его минералы и прочее.

– Хорошо. Я воспользуюсь этой информацией.

Он сделал паузу:

– Откуда вы это знаете?

– От моего школьного учителя химии, – ответила я.

Только потом мне пришло в голову, каким идиотом был мистер Хрункл, а еще и то, что на каком-нибудь черном рынке органов Баджи, возможно, стоил бы намного больше. Меня зазнобило, но я продолжила говорить.

– Послушайте, Тед. Деньги от Данаи – простое совпадение. Я взяла их на хранение. Она горевала, и я боялась, что она сотворит с ними какую-нибудь глупость, а я ее лучшая подруга. Я хранила эти деньги для нее. Как только вы меня вытащите отсюда, деньги вернутся на ее счет, где, не сомневаюсь, долго не пролежат.

– Конечно. Я воспользуюсь этой информацией.

– Итак, какова наша стратегия?

Тед заглянул в свои записи:

– Вы не оставили себе тело, стоимость которого сводится к девяносто семи центам.

– Может, не стоит упоминать про «сводится к». И вероятно, сейчас оно стоит немного больше. Инфляция.

– Хорошо. Деньги вы взяли у Данаи на хранение, чтобы та не потратила их, пока была не в себе от горя.

– Она сошла с ума от горя. И я ее лучшая подруга. Запишите это.

– Да. У нас все будет хорошо! Я вас вытащу!

Он выглядел так, словно ему нужно было вздремнуть. Но прежде чем заснуть, он прошептал что-то странное:

– Вы знаете, что было приклеено к его телу, верно?

– Я полагаю, какая-нибудь бирка. Например, D.O.A.[7].

– Нет, под рубашкой.

– Рубашкой «Уайтснейк». Классической. Старые кассеты?

Лицо Теда сморщилось в попытке понять, что я имею в виду. Он опасливо огляделся по сторонам, а затем покачал головой:

– Для меня об этом слишком рискованно говорить. Вас посетят люди из управления по борьбе с наркотиками или кто-то в этом роде. Не знаю, может быть, только местные. В деле кроется нечто большее, чем вы думаете. Или, может быть, вы сами это знаете. Но чур, я в этом не участвую.

– Не участвуете в чем?

Он встал и поспешно засунул свои бумаги обратно в пластиковый портфель.

– Не участвуете в чем? – вскочив, крикнула я ему вслед. – Вернитесь, Тед. Не участвуете в чем?

* * *

Тед вернулся через несколько дней и выглядел еще более сонным. Он продолжал тереть глаза и зевать мне в лицо.

– Итак, – сказал он, – Даная и Мара наконец-то сломались.

– Они были убиты горем, каждая по-своему, – заметила я.

– Нет, сломались не в том смысле. Я имею в виду, что они заговорили.

– Это здорово! Они должны пережить свою потерю. Хорошо, что теперь они есть друг у друга.

– Я начинаю думать, что вы действительно ничего не знаете.

– Не знаю о чем? О том, что у него была передозировка? Я знаю.

– Дело не только в этом. Вас допрашивали.

– Да, но я не виновата.

– Туки, – произнес он очень мягко, – вы перевезли человеческое тело с подмышками, полными крэка, из Висконсина в Миннесоту, то есть за пределы штата.

– Но послушайте, коренные жители не признают границ штатов. И зачем мне было проверять его подмышки?

– Даная и Мара уже договорились и заключили сделку. Дело в том, что они клянутся, будто перевозка наркотиков в подмышках – ваша идея, а деньги, которые вы приняли, – ваша доля в будущей прибыли. Туки, мне очень жаль.

– Они хотят сказать, будто я обналичила чек, выданный в счет будущей прибыли от продажи наркотиков? Как думаете, насколько глупо я выгляжу?

Меня расстроило, что Тед не ответил.

– О, ради бога, Тед, никто меня не слушает! Я понятия не имела!

– Все вас слушают. Просто вы говорите то, что говорят все. Слова «я понятия не имела» слишком часто используются в качестве аргумента защиты.

* * *

Потом наступил период, подобный пустым страницам в дневнике. Я не могу сказать, что произошло за это время. Затем меня притащили на допрос. На нем-то из меня и выудили доказательства, которые упрятали меня в тюрьму. Моим камнем преткновения стала клейкая лента. На этот раз меня допрашивали мужчина со стальными глазами и неестественно темным загаром и стройная женщина с безгубой улыбкой.

– Ваши подруги говорят, что вы были вдохновительницей этой идеи.

– Какой?

– Транспортировка крэка, приклеенного к мертвому телу. Чем вы обесчестили этого беднягу. Вы довезли его до места, где жила ваша маленькая белокурая подруга. Она заплатила вам за доставку. Дала вам долю от последующих продаж. Потом сняла контрабанду и позвонила в похоронное бюро, чтобы оттуда приехали и забрали Баджи.

– Крэк? Там ничего такого не было. Я увезла тело Баджи для Данаи. Она была влюблена в Баджи. У них была благословенная любовь, предопределенная богами, понимаете, и она хотела, чтобы он был с ней. Какого черта, я ничего не знаю.

– Там были крэк и клейкая лента.

Клейкая лента. Кичливая всезнайка, я не нашла ничего лучшего, как спросить, была ли это серая клейкая лента. Допрашивающие отличались развязностью и цинизмом школьных футбольных тренеров. Они посмотрели друг на друга с бесстрастным, как у игроков в покер, выражением лица, а затем мужчина многозначительно изогнул бровь.

– Что? – не поняла я.

– Вы спросили о клейкой ленте.

Я сказала им, что не знаю, как реагировать на полученную информацию. Поэтому и задала иррелевантный вопрос. Это означает «не имеющий отношения к делу», если вы не поняли.

Мне возразили, что вопрос был не ирреверентным, а вполне уважительным.

– Я сказала иррелевантный.

– Как скажете. Можете догадаться почему?

– Может, лента была не серая?

– А какая?

– Понятия не имею.

– Вы уверены?

– А зачем еще мне спрашивать?

– Это очень странный вопрос.

– Не думаю. На мой взгляд, интересоваться – это нормально. Сейчас делают клейкую ленту разных цветов.

Снова многозначительно изогнутая бровь.

– Разных цветов, – повторил мужчина.

А потом задал вопрос, который привел меня в ужас:

– Если бы вам пришлось выбирать, какой цвет вы бы выбрали?

– Не знаю. Внезапно у меня во рту пересохло, – проговорила я. – Нельзя ли мне выпить воды?

– Конечно, конечно. Как только вы ответите на вопрос.

Я пробыла в той комнате очень долго. Они вышли и вернулись, но не для того, чтобы дать мне воды. У меня начались галлюцинации. Мне казалось, будто язык стал таким толстым, что я не могла полностью закрыть рот. На моих губах появилась отвратительная коричневая корка. Женщина держала в руке картонный стаканчик с водой. Она вылила передо мной немного воды, и все во мне устремилось к ней.

– Вы запомнили цвет ленты?

У меня было время все обдумать. Что, если я выберу какой-то определенный цвет и угадаю? И я решила выбрать все цвета сразу. Да. Таким образом, я не ошибусь.

– Это были все цвета, – объявила я.

Они кивнули, одарили меня острыми одобрительными взглядами и вместе сказали: «Бинго».

Кто вообще мог подумать, что клейкую ленту делают радужной? И почему ни с того ни с сего Мара использовала именно ее, чтобы приклеить крэк к подмышкам Баджи?

В тот день, когда судья Рагник приговорил меня к шестидесяти годам заключения, все в зале суда оцепенели от ужаса, но что касается меня, то я не могла стереть с лица озадаченного выражения. Оно у меня было такое же, как у Баджи. Однако многие в зале суда не удивились. Приговоры по федеральным делам всегда суровы. А наличие кокаиновой темы раздувало важность процесса до сумасшедших размеров. И наконец, у судьи была свобода действий – кража Баджи была отягчающим обстоятельством, и этот служитель закона был искренне потрясен тем, что я сделала. Он говорил о святости и неприкосновенности мертвых, о том, насколько они беспомощны в руках живых. Как его решение по данному делу может создать прецедент. Всплыл мой нелепый контракт с Данаей – черт бы побрал мою умную задницу. А кроме того, позвольте привести статистику. Нечего говорить, что она не в мою пользу. Так вот, среди коренных американцев процент тех, кто сидит за решеткой, самый высокий по сравнению с другими народами. Я люблю статистику. Она наглядно демонстрирует, что происходит с такой крошечной частью человечества, как я, в мировом масштабе. Например, только в Миннесоте заключено в тюрьму в три раза больше женщин, чем во всей Канаде, не говоря уже о Европе. Есть и другие статистические данные. Я даже не могу в них влезть. Вот уже много лет я спрашиваю себя, почему мы находимся на самом дне или на худшем уровне из всего, что поддается сравнению. Потому что я знаю: у нас как у народа есть величие. Но возможно, оно заключается в том, что не поддается измерению. Может быть, мы и были колонизованы, но недостаточно. Не обращайте внимания на казино или мое собственное поведение, большинство из нас не зарабатывают деньги на своей судьбе. Мы недостаточно колонизованы, чтобы стереть любовь предков. А еще мы недостаточно колонизованы, чтобы приспособиться к мышлению на доминирующем языке. Несмотря на то что большинство из нас не говорит на родном языке, многие из нас действуют, руководствуясь унаследованным от предков чувством этого языка. Присущей ему щедростью. В нашем анишинаабемовине[8] присутствуют сложные формы человеческих отношений и бесконечные шутки. Так что, пожалуй, мы обитаем на изнанке английского языка. Думаю, это возможно.

И все-таки подноготная одного английского слова облегчила мое отчаяние. В тюрьме временного содержания, где я сидела в ожидании приговора, мой словарь просветили рентгеном, оторвали обложку, поковырялись в прошивке, перелистали страницы. В конечном счете мне пообещали разрешить им пользоваться за хорошее поведение, на что я немедленно согласилась. Плохое поведение испарилось, когда приговор был оглашен. По крайней мере, настолько, насколько я могла себя контролировать. Случалось, что порой я срывалась. Я была Туки[9], хотя иногда излишне. К лучшему это или к худшему, но факт оставался фактом.

Словарь, попавший мне в руки, был «Словарем английского языка “Американское наследие”», изданным в 1969 году. Джеки Кеттл прислала мне его вместе с письмом, где сообщила, что Национальная футбольная лига подарила ей этот словарь в качестве приза за эссе, которое она написала о причинах поступления в колледж. Она взяла этот словарь в колледж, а теперь доверяла его мне.

Срок сущ. 1. Ограниченный или установленный период времени, в течение которого что-то должно длиться, например, школьное или судебное заседание, пребывание на государственной должности или тюремное заключение. Пример: Срок вышел, вы свободны!

Впервые прочитав это определение, я поразилась примеру, выделенному курсивом. Это не просто предложение, подумала я. Срок вышел, вы свободны. Это самое красивое предложение из когда-либо написанных.

* * *

Я провела в ветхой, разрушающейся тюрьме восемь месяцев, потому что другие были переполнены. В Миннесоте было слишком много женщин, сделавших, как любили говорить приходившие ко мне психотерапевты, неправильный выбор. Поэтому мне не нашлось места в женской тюрьме Шакопи, которая в то время даже не была окружена настоящим забором. Я хотела, чтобы меня отправили туда. Но как бы то ни было, я сидела за федеральное преступление. Васека, ныне федеральная женская тюрьма общего режима, находящаяся в южной Миннесоте, еще не начала принимать заключенных. Поэтому меня перевели из Тиф-Ривер-Фоллз в местечко за пределами штата, которое я назову Роквилл.

Именно перевод туда привел к дальнейшим неприятностям. Перевод обычно организуют ночью. Я обнаружила, что единственные случаи, когда меня будили в тюрьме, приходились на те редкие минуты, когда мне снился по-настоящему хороший сон. Однажды ночью, все еще находясь в тюрьме, я как раз собиралась откусить огромный кусок шоколадного торта, когда меня буквально вырвали из сна. Мне велели надеть бумажные рубашку и брюки, а затем шаркать к автобусу-фургону в картонных тапочках. Все заключенные женщины были закованы в кандалы, и каждая из них сидела в отдельной секции. Когда я увидела, что мне предстоит войти в эту крошечную клетку, я упала в обморок. В то время у меня была смертельная клаустрофобия. Я слышала о святой Лучии[10], которую Бог сделал такой тяжелой, что ее нельзя было поднять. Я попыталась сделать себя такой же тяжелой, а также внушить этим транспортным гунам[11], что страдаю клаустрофобией. Я умоляла, как помешанная, и они обращались со мной соответственно. Двое мужчин потели, напрягались, били, толкали и затаскивали меня в клетку. Наконец им это удалось. Потом Баджи вошел в нее вместе со мной, дверь закрылась, и я начала кричать.

Я слышала, как они говорили о том, чтобы вколоть мне дозу снотворного. Я начала умолять их об этом. Но поблизости не оказалось медсестры, чтобы сделать укол посреди ночи. Мы тронулись с места, и дела пошли еще хуже. Баджи злорадствовал, звездный шарф, завязанный узлом на макушке, все еще поддерживал его челюсть. Другие женщины ругались на меня, а парни из службы безопасности орали на всех нас. По мере того как мы катили вперед, дела становились все хуже. Как только адреналин, выработавшийся в результате панической атаки, попадает в организм, вы уже не можете остановиться. Мне рассказывали, будто интенсивность панической атаки означает, что она не может длиться вечно, но вот что я вам скажу: она может тянуться часами, как это было, когда Баджи начал шипеть на меня сквозь гнилые зубы. Не помню, что я делала в те часы, но, по-видимому, я решила покончить с собой, разодрав то, что могла из бумажной одежды, скомкав кусочки штанин и рукавов, набив ими нос и рот. По словам очевидцев, когда я замолчала, все испытали такое облегчение, что никто не захотел проверить мое состояние. Так что я могла умереть от кусков бумаги, если бы у одного полицейского вдруг не проснулась совесть. Если бы на той бумаге имелись слова, стала бы моя смерть стихотворением? Времени обдумать этот вопрос у меня было предостаточно.

Как только я очутилась в тюрьме, меня заключили на год в изолятор. Из-за моей попытки удавиться бумагой мне не разрешили читать книги. Однако я вдруг обнаружила, что у меня в голове есть целая библиотека, о существовании которой я сама прежде не подозревала. Там были все книги, которые я прочла, от начальной школы до колледжа, плюс те, которыми я была одержима позже. В моих извилинах хранились длинные сцены и отрывки – все, от «Рэдволла» до «Гека Финна» и «Выводка Лилит»[12]. Так прошел год, в течение которого я каким-то образом не сошла с ума, потом миновала еще пара лет, прежде чем меня перевели в новую тюрьму. На этот раз, по дороге в Васеку, я была опять закована в кандалы, но не заперта в тесной клетушке. Как бы то ни было, время, проведенное в Роквилле, излечило меня от клаустрофобии. Я отсидела семь лет в Васеке, а потом однажды меня вызвали в кабинет начальника тюрьмы. К тому времени мой настрой резко изменился. Я держала голову опущенной. Училась в колледже по программе дистанционного образования. Выполняла порученную работу. Так что же, черт возьми, я натворила? Я вошла в кабинет, ожидая какой-нибудь катастрофы, но услышала только два предложения, от которых у меня остановилось сердце: Время вашего пребывания здесь закончилось. Ваш приговор заменен.

Затем наступила тишина, похожая на раскат грома. Приговор заменен отбытым сроком. Мне пришлось сесть на пол. Я выйду, как только закончат с формальностями. Я не задавала вопросов на случай, если окажется, что они выпускают не того человека. Но позже я узнала, что совершенно недооценила Теда Джонсона. Он не сдавался. Да, он каждый год заставлял меня просить о помиловании, я это знала. Но не думала, что это к чему-нибудь приведет. Он подавал апелляцию за апелляцией. Он передал мое дело группе в университете Миннесоты. Я привлекла внимание из-за экстремальных взглядов Баджи и судьи. Тед Джонсон также получил признания от Данаи и Мары, которые теперь, отбыв свои короткие сроки, не видели смысла упорствовать и признали, что меня подставили. Он рассказывал о моей истории везде, где только мог.

Я написала Теду Джонсону, поблагодарив его за то, что он дал мне шанс на свободную жизнь. Мое письмо не дошло до него, потому что он был теперь в мире, где нет адресов. Он умер от обширного инфаркта.

В ту ночь, когда я узнала, что выхожу на свободу, я не смогла уснуть. Хотя я мечтала об этом моменте, реальность наполнила меня смесью ужаса и эйфории. Я поблагодарила своего крошечного бога.

Когда я находилась в изоляторе и сидела на кровати в состоянии полного беспамятства, меня посетил крошечный дух. В языке оджибве есть слово «манидунс» – насекомое и крошечный дух. Однажды мне на запястье села переливающаяся зеленая муха. Я не двигалась, просто смотрела, как та поглаживает похожее на драгоценный камень брюшко лапками-ресницами. Позже я узнала ее название. Это была всего лишь зеленая мясная муха, Луцилия сериката. Но в то время она была эмиссаром всего, что, как я думала, никогда больше не будет моим – обычной и в то же время необыкновенной красоты, экстаза, удивления. На следующее утро она исчезла. Улетела обратно на мусорную кучу или на чей-то труп, подумала я. Но нет. Она размазалась по моей ладони. Я прихлопнула ее во сне. Я облажалась. Конечно, я потеряла всякое чувство иронии, потому что жила в мире жестких клише. Но в полной отчаяния рутине любое отклонение от нее – это сияющий сигнал. В течение нескольких недель после того случая я горячо верила, что этот маленький дух был зна́ком того, что я когда-нибудь выйду на свободу. И вот я убила его.

И все же боги смилостивились.

Я вышла за тюремные ворота в комбинезоне с рисунком подсолнуха, белой футболке и мужских рабочих ботинках. Словарь все еще был при мне. Меня приютила социальная гостиница, пока в конце концов я не нашла себе скромное жилье.

В период с 2005 по 2015 год телефоны эволюционировали. Первое, что я заметила, – люди теперь ходили, уставившись в светящийся прямоугольник. Я тоже хотела заполучить такой. Но для этого мне требовалось устроиться на работу. Хотя теперь я могла управляться с промышленной швейной машиной и печатным станком, самым важным навыком, который я приобрела в тюрьме, было умение читать с убийственным вниманием. Тюремные библиотеки были завалены пособиями по любому ремеслу. Сначала я читала все, даже инструкции по вязанию. Время от времени случались неожиданные поступления пожертвованных томов. Я прочитала все «Великие книги мира», все произведения Филиппы Грегори и Луи Ламура. А еще Джеки Кеттл каждый месяц добросовестно присылала новую книгу. Но я мечтала выбрать книгу в обычной библиотеке или купить ее в книжном магазине. Я разнесла свое так называемое резюме, лживое насквозь, по всем книжным магазинам Миннеаполиса. Ответил только один, потому что Джеки теперь там работала закупщицей и менеджером.

Ее скромный магазинчик располагался в приятном районе, напротив кирпичного здания школы. За его бронированной синей дверью находилось пахнущее душистыми травами пространство площадью около восьмисот квадратных футов, заставленное стеллажами, наполненными книгами, между которыми стояли разделители: «Художественная литература коренных народов», «История коренных народов», «Поэзия коренных народов», «Языки коренных народов», «Мемуары» – и так далее. Я поняла, что мы куда более гениальны, чем мне казалось. Владелица сидела в находящемся на задворках магазина узком кабинете с высокими окнами, сквозь которые проникали лучи мягкого света. На Луизе были винтажные овальные очки, а в волосах виднелась заколка, украшенная бисером. Я знала ее только по ранним фотографиям на обложках ее книг. С возрастом лицо и нос стали чуть шире, щеки более округлыми, в волосах появилась седина. И вообще прожитые годы, казалось, сделали ее терпимей к чужим мнениям, которые ей не нравятся или с которыми она не согласна. Владелица магазина призналась, что он убыточен.

– Я могла бы помочь, – ответила я.

– Как?

– Продавая книги.

У меня в ту пору был самый устрашающий вид, и я говорила с полной уверенностью, основанной на опыте давних продаж. Сбросив комбинезон с подсолнухом, я создала великолепный брутальный образ – густая черная подводка для глаз, кровоточивая рана губной помады, руки тяжелоатлета и широкие бедра. Мой повседневный наряд состоял из черных джинсов, черных кроссовок с высокими берцами, черной футболки, кольца в носу, пирсинга на брови, обтягивающей черной банданы, удерживающей волосы. Кто бы осмелился не купить у меня книгу? Луиза все это восприняла и кивнула. У нее в руках было мое резюме, но она не задала мне ни единого вопроса.

– Что вы читаете сейчас?

– «Альманах мертвых»[13]. Это шедевр.

– Так и есть. Что еще?

– Комиксы. Графические романы. Э-э, Пруста?

Она скептически кивнула и словно просканировала меня взглядом.

– Сейчас мрачное время для маленьких книжных магазинов, и мы, вероятно, закроемся, – проговорила она. – Вы хотите получить работу?

Я начала с вечерней смены и постепенно добавляла часы. Я снова подружилась с Джеки Кеттл. Та прочитала все, когда-либо написанное, и научила меня продавать книги. У прежней Туки имелись свои представления о возможностях розничной торговли. Но я устояла перед искушением заимствовать деньги из кассы, узнавать информацию о кредитных картах и присваивать товары, продаваемые в дополнение к основному ассортименту, даже клевые украшения. Иногда мне приходилось кусать пальцы. Со временем сопротивление вошло в привычку, и желание грешить уменьшилось. Я добилась повышения зарплаты, потом еще одного. У нас всегда были льготы, в том числе книги со скидкой и издания для продвинутых читателей. Я жила по дешевке. Разглядывала витрины магазинов, вместо того чтобы тратить в них деньги. Бродила. После работы ездила на автобусе туда-сюда, останавливалась, где хотела, и снова трогалась в путь, объездив Города[14] вдоль и поперек. Все изменилось там с тех пор, как я была ребенком. Мне казалось захватывающим ехать по улицам, не имея ни малейшего представления о том, куда направляюсь, и попадать в районы, населенные удивительными людьми. Женщины в развевающихся одеждах цвета фуксии и в фиолетовых головных платках бродили по тротуарам. Я видела представителей народности мяо[15], эритрейцев, мексиканцев, вьетнамцев, эквадорцев, сомалийцев, лаосцев. А также отрадное множество чернокожих и моих соплеменников – коренных американцев. Вывески магазинов на разных языках, начертанные плавным шрифтом, а затем особняк за особняком – нарядные, ветшающие, пришедшие в упадок, с запертыми воротами под парящим пологом деревьев. Затем шли заброшенные районы – железнодорожные станции, акры асфальтированных площадок, мрачные торговые центры. Иногда я замечала крошечный ресторанчик, который мне нравился, тогда я слезала на следующей остановке, заходила внутрь и заказывала суп. Я устроила для себя настоящую дегустацию супов мира. Самбар. Менудо. Эгуси с фуфу. Ахиако. Борщ. Баварский суп с печеночными кнедлями. Гаспачо. Том ям. Солянка. Несселсоппа. Гамбо. Гамджагук. Мисо. Фо га. Самгьетанг. Авголемоно. Я вела в дневнике список супов, где рядом с каждым названием писала цену. Все они были удовлетворительно дешевыми и очень сытными. Однажды в кафе я слышала, как сидевшие рядом со мной мужчины заказывали суп из бычьего пениса. Я тоже попыталась заказать его у официанта, но тот грустно посмотрел на меня и сказал, что они готовят только один пенис в неделю, и суп быстро заканчивается.

– Им он достался, – уныло произнесла я, указывая на стол, за которым сидели несколько щуплых, но в то же время пузатых мужчин.

– Им это блюдо нужно, – заметил официант вполголоса. – Оно полезно при похмелье и сами знаете для чего. – Он согнул руку в локте и сжал пальцы в кулак.

– Ах, это.

– Их посылают сюда жены.

Он подмигнул. Но вместо того чтобы подмигнуть в ответ, я одарила его убийственным взглядом. Я хотела, чтобы у него подкосились колени. Этого не произошло, но бесплатный суп был превосходным.

Однажды я вышла у кафе «Трудные времена» и по дороге к нему остановилась у разместившихся прямо на тротуаре рядов, торговавших всякой всячиной на Сидар-авеню в миннеаполисском районе Риверсайд. В глубине предназначенных для альпинистов Среднего Запада рядов был огорожен цепочкой участок, заставленный байдарками и каноэ. Они были ярко-голубыми – такими голубыми, что едва не светились – и еще счастливо-красными, с желтыми бирками. Когда я шла к заднему входу, чтобы поискать там уцененную парку, выставленную на продажу в августе, почувствовала на себе чей-то взгляд и обернулась.

Эти широкие плечи. Квадратная голова. Он выделялся на фоне стайки пастельных лодок с мотором. Его ноги стали стройнее, и на нем была пара светящихся белых кроссовок. Он казался черным силуэтом на фоне солнца, светившего из-за его спины. Искривленной, израненной тенью, каковой был с давних времен, еще до бокса и работы племенным копом. Он вышел на свет и вспыхнул в солнечных лучах. Простодушный, глупо улыбающийся, домашний. Поллукс обнял меня, как большого ребенка, и отступил. Он прищурился и со странной силой уставился на меня.

– Ты на воле?

– Давай просто скажем, что я не в тюрьме.

– В бегах?

– Нет.

– Тогда скажи это.

– Что именно? Как поживает моя индейская совесть?

– Нет, другое.

– Тогда что?

– Скажи, что выйдешь за меня замуж.

– А ты возьмешь меня в жены?

– Да.

Срок вышел, вы свободны!

Теперь я живу своей жизнью, как обычная женщина. Работа с фиксированными часами, после которой прихожу домой к обычному мужу. У меня даже есть обычный маленький домик с большим, хотя и нестандартным, двором, красивым, но запущенным. Я живу так, как живет человек, который перестал бояться ежедневного хода времени. Я живу тем, что можно назвать нормальной жизнью, только если вы всегда ожидали именно такой жизни. Только если вы считаете, что имеете на нее право. Работа. Любовь. Еда. Спальня, перед окном которой растет сосна. Секс и вино. Зная то, что знаю об истории моего племени, помня то, что могу вынести, вспоминая о своей собственной, я могу назвать ту жизнь, которой живу сейчас, жизнью поистине райской.

С тех пор как я поняла, что эта жизнь должна быть моей, я хотела только одного – чтобы ее драгоценная рутина длилась вечно. Так оно и было. Несмотря ни на что. Однако порядок ведет к беспорядку. Хаос крадется по пятам наших слабых усилий. Нужно всегда быть начеку.

Я усердно работала, наводила порядок, подавляла внутреннюю тревогу, оставалась спокойной. И все же беда нашла мой дом и выследила меня. В ноябре 2019 года смерть забрала одну из моих самых докучливых клиенток. Но та не исчезла.

История женщины

Ноябрь 2019 года

Прошло пять дней после смерти Флоры, но она по-прежнему приходила в наш книжный магазин. Обычно я не слишком рациональна. С чего бы мне отличаться таким качеством? Я всего лишь продаю книги. Тем не менее мне было трудно принять этот факт. Флора приходила, когда магазин был пуст, всегда в мою смену. Она знала часы, когда в книжной торговле царит затишье. В первый раз, когда это случилось, я только что узнала печальную новость о ее кончине, и меня было легко сбить с толку. Я услышала, как она что-то бормочет, а затем шуршит по другую сторону высоких книжных полок в разделе художественной литературы, ее любимом. Нуждаясь в помощи кого-то, обладающего здравым смыслом, я взяла телефон, чтобы написать Поллуксу, но что я могла ему сообщить? Я положила телефон, глубоко вздохнула и громким голосом обратилась к пустому магазину.

– Флора?

Послышалось скользящее шарканье. Это была ее тихая, легкая походка. Одежда, которую она носила, всегда издавала легкий шум – шелковые или нейлоновые жакеты, стеганые в это время года. Раздавалось едва уловимое позвякивание сережек в дважды проколотых мочках и приглушенное позвякивание множества замысловатых браслетов. Каким-то образом эти знакомые звуки успокоили меня настолько, что я смогла продолжить работу. Я не запаниковала, хорошо зная, что не виновата в ее смерти. У нее не было причин сердиться на меня. Но я больше с ней не заговаривала и с несчастным видом работала за прилавком, пока ее дух просматривал книги.

* * *

Флора умерла второго ноября, в день поминовения усопших, когда ткань между мирами тонка, словно паутина, и легко рвется. С тех пор ее призрак приходил в магазин каждое утро. Когда умирает постоянный покупатель, это и без того выбивает из колеи, но упрямое нежелание Флоры исчезнуть начало меня раздражать. Хотя это и так понятно. Она бродила по магазину. Флора была преданной читательницей, страстной коллекционеркой книг. Наша специализация – книги на родном языке, и они, конечно, интересовали ее в первую очередь. Но вот досада: она была охотницей – выискивала все, что касалось индейцев. Может быть, охотница – это слишком сильное слово. Давайте лучше назовем ее очень настойчивой фанаткой.

Этого слова нет в моем старом словаре. В те времена это был сленг, но, похоже, в середине семидесятых оно вошло в разговорную речь. Первоначально оно означало «спортивный болельщик», и в этом значении я слышала его много раз. Но потом слово стало означать «человек, чрезмерно увлекающийся чем-либо» и даже породило глагол, как, например, в предложении «Я фанатею от всего индейского». Обычно так говорит тот, кто хочет, чтобы вы знали: в детстве он спал в типи, сделанном из одеял, сражался с ковбоями, привязывал сестру к дереву и так далее. Человек гордится тем, что отождествил себя с аутсайдером, и хочет получить какую-то похвалу от настоящего коренного жителя. В эти моменты я киваю и пытаюсь продать такому человеку какую-нибудь книгу, хотя люди, которые рассказывают подобные истории, редко покупают что-то. Но я все равно сую им в руки книгу Пола Чаата Смита[16] «Все, что вы знаете об индейцах, не соответствует истине». Фанаты. В своем наиболее пылком проявлении это раздражающее свойство «я фанатею от всего индейского» становится своего рода расстройством личности. Оно превращается в описательное существительное, если увлечение сохраняется и во взрослой жизни. Со временем Флора погрузилась именно в эту ревностную, необъяснимую, упорную, уничтожающую личность манию.

Флора говорила людям, что в прошлой жизни была индианкой. Во всяком случае, поначалу она гнула эту линию. Никакие аргументы не могли ее разубедить или сбить с этой мысли. Позже, осознав факт, что «индианка в прошлой жизни» становится комичным клише, она сменила пластинку. Флора вдруг обнаружила размытый снимок прабабушки и показала мне эту фотографию с застывшей на ней мрачной женщиной в шали.

Женщина на фотографии выглядела как индианка, а может, просто была в плохом настроении.

– Моя прабабушка стыдилась того, что она индианка. Она никогда об этом не говорила, – заявила Флора.

Эта стыдливая бабушка была еще одним распространенным способом идентификации. Я спросила о ее племенной принадлежности, и Флора ответила туманно. Оджибве[17], дакота или хо-чанк[18], она все еще занимается исследованием этого вопроса. Я была почти уверена, что Флора вытащила фотографию из мусорного бака, хотя она настаивала на том, что ее ей подарили, изменив затем это утверждение на «передали по наследству». Я подумывала над тем, чтобы усомниться и в такой версии, но в течение долгого времени Флора не давала повода усомниться в своей честности. Она возилась с убегающими из дома индейскими подростками, собирала деньги для приюта для индейских женщин, работала в общине. Ну и что с того, что ей нужна была, пусть и фальшивая, связь с племенем? Она появлялась на каждом пау-вау[19], митинге или собрании. Она появлялась на пороге своих любимых индейцев без предупреждения. Дело в том, что у нее всегда был припасен для них подарок – книга, конечно, или пакет с выпечкой, кофеварка, которую она купила на дворовой распродаже, ленты, материя. Кроме того, она была милой, добродушной – не просто дружелюбной, но и всегда готовой помочь. Я имею в виду, что она была готова постирать вашу одежду, если понадобится. Почему ее умение быть полезной так меня задевало? Она покупала еду, ссужала деньги, помогала шить одеяла для церемоний. И у нее всегда имелись билеты на предварительные просмотры фильмов, новые спектакли, встречи с артистами – обычно все это имело отношение к индейцам. На каждом мероприятии она оставалась до победного конца. Всегда. По крайней мере, до меня доходили такие слухи. Уходила последней.

Вот и в смерти она оставалась такой же, как в жизни. Не понимала намеки.

Однажды утром в магазине я потеряла терпение и сказала незваной гостье то, чего, по всей видимости, ей при жизни никто никогда не говорил, – что она загостилась. Я обратилась к воздуху. Пора уходить! Она затихла. Затем ее шаги зазвучали снова, скользящие и вкрадчивые. Создалось ощущение скрытого негодования. Мне было трудно дышать, и я немного боялась, как бы Флора не материализовалась прямо передо мной. Она была поразительной женщиной – лет шестидесяти с небольшим, комфортно чувствовавшей себя в своем теле. У нее было широкое лицо с яркими и крупными чертами. Прямой нос, выступающие скулы, розовая полоска губ. Седеющие светлые волосы были собраны в неряшливую прическу. Флора была хорошенькой женщиной, привыкшей к тому, что на нее пялятся, и не способной расстаться с подобным к себе вниманием. Ее расположения добивались многие индейские мужчины, но почему-то она так и не вышла замуж. Флора любила участвовать в пау-вау и даже сшила себе индейский танцевальный наряд из оленьей кожи, украшенный пурпурным бисером. У нее было много знакомых, которые верили в подлинность бабушкиной фотографии или потакали ее мании, потому что Флора была им полезна. Она радостно улыбалась, покачиваясь в кругу танцующих.

У Флоры была приемная дочь, которую она неофициально удочерила в подростковом возрасте – Катери, названную в честь Лилии Мохавков, Катери Текаквита[20]. Святая Катери была канонизирована в 2012 году. Она единственная индейская святая в католической церкви. Современная же Катери приехала в Города как беглянка, и у нее все еще оставалась семья в Гранд-Портидже[21]. Около десяти лет назад ее появление стало главным событием в жизни Флоры. После окончания средней школы Катери поступила в колледж при университете Миннесоты. Сейчас она трудится над получением ученой степени, требующейся, чтобы занять должность учителя. Когда она позвонила, чтобы сообщить о смерти Флоры, я не стала задавать много вопросов, только справилась о похоронах. Катери сказала, что пышных похорон не планируется. Об отпевании она даст знать. Я уже начала задаваться вопросом, состоится ли эта церковная служба по Флоре, и надеялась, что достойное отпевание удовлетворит моего призрака и решит проблему.

Примерно через неделю после того, как она мне позвонила, Катери вошла в магазин. Я подумала, что она явилась, желая передать приглашение на поминки по матери, которые, как я ожидала, должны были состояться в Центре американских индейцев. (Я знаю, что Флора, если бы могла, принесла бы на них запеканку.) Катери – импозантная молодая женщина. Атлетичная, немного агрессивная. Ее длинные волосы были очень коротко подстрижены – знак скорби у индейцев. Ее одежда была простой – легкая черная ветровка и джинсы. Никакой косметики, на помаду не было даже намека. Затуманенные глаза казались усталыми, лицо выглядело спокойным. Может быть, она уже воспитывала в себе терпение, готовясь к предстоящей работе. Катери станет учительницей средней школы, человеком, которого невозможно обмануть. Хотя мне кажется, что большинство людей полагает, будто ей не хватает теплоты, я нахожу ее холодность обнадеживающей. Она преданная делу профессионалка. У нее дисциплинированная манера себя держать и резкий голос. Если бы она была начальницей, я бы держалась от нее подальше. Я спросила себя, что бы ей можно было продать в сложившихся обстоятельствах. Но она уже держала в руках какую-то книгу.

– Я подумала, она должна быть у вас.

Она протянула мне книгу. Обширная библиотека Флоры включала редкие издания старинных книг, рукописи, книги по местной истории. Еще она любила покупать романы, изданные для продвинутых читателей, и мы иногда из любезности разыскивали их для нее в интернете. Все книги, которые собирала, Флора оборачивала бумагой – кремовой, архивной, – чтобы защитить оригинальную обложку. На обложке стоял экслибрис – оттиск специального штампа Флоры. Она никогда не была сторонницей прозрачной защитной пластиковой пленки. Я много раз видела ее библиотеку. Книжные полки цвета белой яичной скорлупы в ее белом доме в стиле навахо, заполненные белыми кремовыми книгами, украшенными почти невидимыми печатями, сводили меня с ума.

Катери объяснила:

– Мама умерла около пяти утра, в постели. Рядом с ней лежала вот эта раскрытая книга.

– Раскрытая!

– Она умерла мгновенно, – сказала Катери, подразумевая, что у Флоры не было времени воспользоваться закладкой. Катери добавила, что одну из наших закладок она нашла в покрывале на кровати. Дочь Флоры осторожно подняла книгу с постели, не закрывая ее, а потом заложила нашей синей закладкой, чтобы обозначить последнюю страницу, на которой остановился взгляд матери.

Я подумала, что порыв Катери отметить эти последние слова выглядел нездоровым. Однако, если кто и мог показаться нездоровым, так это я, страдающая от тревожных визитов из другого мира. Я поймала себя на том, что смотрю на Катери слишком пристально, и отвернулась. Катери не стала задерживаться. Ходили слухи, будто она переезжает в отделанный камнем коттедж матери на юге Миннеаполиса, и я понимала, что у нее много дел.

Оставшись одна, я стояла, держа книгу. Ее защитная обложка была слегка надорвана, но в остальном нетронута. Я остро ощутила присутствие ее владелицы. Обычно я наклонялась к Флоре через прилавок. В ее голосе зачастую звучала обманутая надежда. Несмотря на всю ее щедрость, люди редко делали ее счастливой. Но книгам это удавалось. Вот и сейчас я бессознательно наклонилась, когда услышала – я была в этом уверена – ее голос. Слова звучали неразборчиво, но голос принадлежал Флоре. Я была поражена и вскрикнула, а потом обрадовалась, что в магазине нет ни одного покупателя. Я откинулась назад, все еще держа книгу. Это был увесистый том, хорошо переплетенный, отличающийся приятным весом и теплом. У него был сухой, едва уловимый запах ухоженной старой бумаги. Я не открыла его. Меня смутила внезапная радость, которую я испытала, услышав голос Флоры, хотя ее живое присутствие так меня раздражало. Когда Флора не погружалась в исследования индейского фольклора, она предавалась литературе – в почти мистическом смысле. Жадная до нее и верная ей, Флора прочитывала литературные серии до конца. Она покупала книги своих любимых авторов в твердом переплете и придирчиво относилась к изданиям в мягкой обложке. Мы обменивались впечатлениями и много спорили. Я скучала по нашему общению. Я скучала по тому, как она следила за появлением новинок. Ее предварительные заказы были знаком того, что и мы должны увеличить наши собственные. Пару раз, когда Флора была нездорова, она просила нас доставить заказ к ней домой. Обычно книгу приносила именно я, и, если Флора была сама собой, а не находилась в состоянии одержимости чем-то индейским, мы часто садились выпить чаю или пару бокалов вина. Мы беседовали. Ах как мы беседовали о книгах!

– Тебе не обязательно уходить, – прошептала я и добавила в порыве тоски: – Токарчук, что ты о ней думаешь?

Я поставила книгу Флоры высоко на полку, где мы демонстрируем корзины оджибве, и решила забрать домой в тот же вечер. Поскольку я одна ощущала присутствие Флоры, когда та приходила, я подумала, что, возможно, мне следует оставить книгу себе. Кроме того, она со мной говорила. Собственно, со мною одной. Я испытала на себе всю жуткость слуховых галлюцинаций. Кроме того, как выяснилось, темное время года обострило их. Деревья стояли голые. Духи оживали в их обнаженных ветвях. Ноябрь, по всей видимости, истончал завесу, разделяющую миры.

Книжный магазин: образ оборванки

Примерно через час после ухода Катери в магазин влетела одна из наших молодых сотрудниц, одетая в рваные черные брюки-палаццо и черную толстовку с капюшоном и логотипом нашего книжного магазина. Почти у всех, кто здесь работает, есть альтернативная жизнь, так вот Пенстемон Браун – художница и писательница. Ее синие без оправы очки испачканы отпечатками пальцев, а волосы собраны в роскошный пучок. Как всегда, на ней была завидная пара ботинок – черные, на шнуровке, с металлическим ярлыком «Ред Уинг». Большую часть времени она не замечает ничего. Порой замечает все. Сегодня она критически осмотрела книги на нашем большом прилавке. Пен – одна из массы молодых индианок, которые увлекаются книгами и ведут насыщенную читательскую жизнь. Она истинная индигерати[22]. Пен занимается книжным прозелитизмом, поддерживает стенд «Мы рекомендуем», тщательно принимает книги и следит за тем, чтобы наши витрины и прилавок притягивали взгляд покупателей. Друг нашего магазина соорудил широкий прилавок из поэтических останков разбитой парусной яхты, и Пен предъявляет высокие требования к книгам, которые на нем размещает.

– Почему бы нам не выставить книги Клариси Лиспектор? – спрашивает Пен.

– Ты влюбилась в ее глаза, помнишь? И себе взяла экземпляр.

– Там был еще один. Мы его продали. Но ты права. Я думаю, мой все еще в моем рюкзаке.

Пен начала работать здесь, потому что у нее развилась одержимость женщинами-авторами, живыми и мертвыми, и с мая по декабрь у нее был роман с рассказами Исак Динесен. Вначале она сказала мне, что намеревается сделать на груди татуировку в стиле горы Рашмор с изображением своих любимых авторов-женщин. Клариса, Октавия, Джой. Дальше она сомневалась, не в силах сделать выбор между Исак Динесен, Зиткала-Ша и Сьюзен Зонтаг. Я подумала, что это нелепая идея, и потому смутила ее, превознося Маргерит Дюрас. Выбрала бы она молодое лицо Дюрас из «Любовника» или ее сексуальное, но не пощаженное годами лицо? Наконец я сказала, что татуировка помешает ей в дальнейшем заниматься сексом. Кто захочет столкнуться в постели с пятью парами чужих глаз?

– Кто же собирается заниматься сексом с бабушками, разглядывающими твой додушаг, – крикнула Джеки из офиса.

– С чего ты взяла, что я занимаюсь сексом на спине? – спросила Пен.

– И подумай о том, что делает с грудью время, – добавила я чопорным голосом. – Когда тебе исполнится шестьдесят, лица на татуировке будут выглядеть как на картине «Крик».

– Боже мой, – воскликнула Пен, – вы, тетушки, оставите меня в покое!

Но она тоже смеялась.

На самом деле Пенстемон безнадежно романтична, глубоко привязана к традициям, и я беспокоюсь о ее нежном сердце. Недавно она отправилась в очередное таинственное духовное странствие. Или, может быть, снова влюбилась и держит это в секрете. Каждый раз, когда Пен влюбляется, она влюбляется очень сильно. Сегодня, судя по состоянию ее одежды, она побывала в мусорном баке. На толстовке виднелись меловые подтеки, на манжете – яркое пятно от кетчупа. Ее глаза, казалось, ввалились от недосыпа.

– Ты вчера вечером не пошла домой, или теперь это твой образ для работы в книжном магазине? – поинтересовалась я.

– Образ оборванки. – Она задрала ногу и посмотрела на манжеты драповых брюк. – Я встретила парня.

– Здесь? – спросила я.

Она кивнула и оглядела магазин, словно желая убедиться, что мы в нем одни.

– Он белый, – прошептала она.

– С ним еще что-нибудь не так?

Я была саркастична, но Пен восприняла мой вопрос всерьез. Она обожает мужчин с внешностью Иисуса Христа и наивными глазами лани.

– Он не любит острый перец, – сказала она и продолжила работать с серьезным, рассеянным видом. – Но у него борода и длинные каштановые волосы.

– Вот так…

В маленьких книжных магазинах царит романтика обреченных сокровенных пространств, которые вот-вот будут стерты с лица земли безжалостным капитализмом. Многие здесь влюбляются. У нас даже было сделано несколько предложений руки и сердца. Пенстемон побрела из торгового зала обратно в офис, чтобы забрать книги с автографами и расставить их на полках. Вошел посетитель, бросившийся к прилавку из останков яхты. Потоптавшись немного, человек спросил, не Луиза ли я. Я ни капельки не похожа на Луизу. Она намного меня старше. Но каждой женщине и даже некоторым парням, которые здесь работают, задают этот вопрос. Я дала стандартный ответ, который обычно является правдой:

– Вы только что с ней разминулись.

– Ну что ж, я здесь из-за Кларис Лиспектор, – продолжил посетитель. – Я мог бы купить ее книгу на «Амазоне», но сказал себе… хотя живу за много миль отсюда, на другой стороне Сент-Пола… сказал себе, что мне следует поддерживать маленькие независимые книжные магазины. Итак, я проделал неблизкий путь, и, знаете ли, у меня на это ушел час, потому что шоссе I-94 снова перешло на движение по одной полосе.

– Минутку, – сказала я гордому своим поступком клиенту, которому тем не менее была благодарна. – Эта книга, вероятно, есть у нас на складе.

Я вошла в офис и нарушила уединение Пен, которая виновато вздрогнула. Она читала книгу Лиспектор.

– Надеюсь, ты не заламывала корешок?

– Конечно, нет. Нет, нет. Я ее только что открыла.

Пен осмотрела книгу.

– Она в идеальном состоянии. Послушай-ка вот это. «Из всей жизни, клянусь Богом, иногда единственное, что спасает человека, это ошибка, и я знаю, что мы не будем спасены до тех пор, пока наша ошибка не станет для нас бесценной».

Моя ошибка. Моя бесценная ошибка. Поразмыслю об этой цитате позже.

– Это из рассказа «Минейриньо». Спор автора с самой собой о справедливости. Потрясающая вещь!

– В зале ждет посетитель, который приехал сюда из Сент-Пола и хочет купить эту книгу.

– Давай дадим ему скидку, поскольку я книгу открывала и все такое. Можно, я принесу ее сама?

Ничто не делает Пенстемон счастливее, чем возможность вручить любимую книгу тому, кто хочет ее прочитать. Я такая же. Пожалуй, можно сказать, что мы испытываем от этого восхищение, хотя слово «восхищение» я использую редко. «Восторг» кажется мне несущественным, «счастье» – более обоснованным, «экстаз» – это то, к чему я стремлюсь, но «удовлетворение» достичь труднее всего.

Клиенты

Впервые начав продавать книги, я была жестокосерда. Я возмущалась теми, кто приходил в магазин, мешая моему общению со стоящими на полках книгами. Но люди, которые любят книги, смягчили меня. Обычно тех, кто приходит в книжный магазин, зовут клиентами, но я вкладываю в это слово нечто большее. Когда вы рекомендуете книгу и клиент ее покупает, он рискует, доверяясь вам. Доверие людей заставляет меня нервничать. Я могу слишком громко рассмеяться или неловко задеть прилавок. Трудно сохранять в таких случаях самообладание, потому что в глубине души я думаю: «Если бы ты узнал, кто я такая, то выскочил бы за дверь». Но никто не убегает. Лучше всего, когда клиент возвращается и хвалит книгу, которую вы рекомендовали. Этим насытиться невозможно.

Мальчик: «Я сэкономил деньги, заработанные стрижкой газонов, чтобы купить эту книгу».

Я: «Понятия не имела, что дети все еще так делают».

Мальчик: «Дети все еще используют диванные подушки. Для разнообразия. Видишь?»

И он протянул мешочек с монетами и мелкими купюрами.

Я: «Ты меня разыгрываешь».

Девочка-подросток: «Вы все еще открыты? О, слава богу. Я бежала всю дорогу. Я пообещала себе».

Я: «Пообещала себе что?»

Девочка-подросток: «Эту книгу. Сегодня мой день рождения, и это мой подарок самой себе».

Она берет в руки биографию Джоан Дидион.

До конца недели я наслаждаюсь этим моментом.

Женщина в спортивном костюме: «Мой сын – подросток, и он хочет знать, как стать феминистом. Можете порекомендовать какую-нибудь книгу?»

Я вручаю ей книгу Чимаманды Нгози Адичи «Мы все должны быть феминистками». Хотелось бы знать, понравилась ли та ее сыну, но женщина больше не появлялась.

Женщина: «У меня на это ушли годы, но я прочла всего Пруста. Мне нужно что-то сложное».

Я: «Вы читали русских писателей?»

Женщина: «Боже мой, неужели до этого дошло?»

Молодая девушка: «Что вы посоветуете для той, кому нужно, так сказать, препоясать свои чресла? Я имею в виду, есть такое выражение».

Я: «Это связано с каким-то особым случаем?»

Молодая девушка: «Да. Встреча родственников. И большинство из них злы на меня».

Я: «Если позволите, я спрошу…»

Молодая девушка: «Они давят на меня, требуя, чтобы я рассталась с женихом. Они хотят, чтобы я вышла замуж за кого-то, кто не… В общем, это расовый вопрос. Они не говорят напрямую, но это так».

Я: Я бы предложила «Маковое море» Амитава Гоша. В книге есть потрясающая романтическая сцена, где влюбленные, которым запрещено принадлежать друг другу, оставляют погребальный костер без вдовы и сбегают из огня за море…»

Бумажные полотенца

После того как Катери отдала книгу и я принесла ее домой, зачастивший к нам дух придерживался обычного распорядка. Но вскоре я начала подозревать, что Флора приходит и ночью. Однажды, когда я вошла в магазин утром, то обнаружила груды бумаг и книги, лежащие криво, как будто в них кто-то рылся. Мне пришла в голову странная мысль: может быть, Флора пыталась найти свою книгу, ту, что отдала мне Катери. Я отбросила эту мысль. Но осторожные обыски не прекратились. Я привыкла приводить себя в порядок и пополнять запасы по утрам. Открывать магазин должна была Асема Ларсон.

Асеме двадцать два года, она изучает историю и язык оджибве в Университете Миннесоты. Она по большей части оджибве, ее дедушка наполовину сиссетонский дакота, а в остальном в ней течет норвежская и ирландская кровь. Она рассказала об этом однажды, когда мы разбирали мое происхождение. Но вчера она сказала, что заболела.

– Мои крови снова воюют друг с другом, – объявила она.

– О чем ты говоришь?

– Исторический детерминизм. Проявившийся физически, – продолжила Асема. – У меня сильные судороги. Извини, но не могла бы ты подменить меня в мою смену?

Я согласилась, а сегодня она вернулась.

– Как твой исторический детерминизм? – спросила я.

– Немного лучше, – ответила она. – Вчера я весь день пила чай из листьев малины.

– Хорошо, я по тебе скучала.

– О-о-о. Ты такая сентиментальная.

– Спасибо. На самом деле дел по горло. В магазине было оживленно. Разве вы, молодежь, ничего не знаете о спазмолитиках?

– Эй, если бы я действительно была привержена традиционной культуре, может, я и уединилась бы где-нибудь в лунном домике, почесывая спину длинной палкой, чтобы не осквернить себя.

– Не заставляй меня начинать.

– Ха-ха, – сказала Асема. – Ты знаешь мое мнение на этот счет.

– Как у тебя сложились языковые отношения с твоим стариком? – спросила я.

– Безумно хорошо. Мы с Хэнком разъезжали по общине на гольф-каре, доставляя еду.

Я заметила у нее на запястье нарисованный чернилами контур.

– Как будет на оджибве «татуировка»?

Асема взглянула встревоженно:

– Понятия не имею!

Некоторое время она бормотала о возможных вариантах, а затем написала Хэнку и на мгновение уставилась на телефон.

– Мазинижага’эбии’иган, – сказала она.

– Ужасно длинное слово.

– У оджибве все намного длиннее.

Она бросила на меня многозначительный взгляд, который я проигнорировала. По части татуировок Асема намного опережает Пенстемон. На левом плече у нее вытатуирован ястреб, ныряющий вниз, чтобы догнать голубых ласточек в районе запястья. Она копит деньги, чтобы голубые ласточки взлетали по ее правой руке и кормили птенцов в верхней части плеча. Таким образом, когда она сложит руки, на ней будет изображена история их спасения. Ее длинные каштановые волосы собраны в два детских хвостика над ушами. Она безжалостный критик. Готова осуждать все. Не только книги, но и историю, напыщенность американской политики, местных деятелей, музыку, белых, других индейцев, а также работу магазина. С некоторой надеждой я ожидала, что она упомянет о ежедневном утреннем беспорядке, так как открывала магазин несколько дней назад, но она молчала. Когда я спросила, все ли было на месте, когда она пришла на работу, Асема ответила, что я всегда по вечерам оставляю вещи в полном порядке.

Итак, наш призрак обладал способностью читать график работы персонала, и по какой-то причине я была объектом его внимания.

– Наши шелфтокеры[23] в полном беспорядке, – заметила Асема, убирая книги, которые мы только что получили.

– С ними работала Пен, – отозвалась я.

– Я доделаю.

Хотя Пен – наша самая дотошная сотрудница, Асему всегда раздражает то, как все, по ее мнению, через день катится под откос.

– Плюс нам нужен хороший пылесос, – заявляет Асема. – Меня сводит с ума, что все мухи, оставшиеся с лета, дохнут, а потом зимой из их яиц вылупляются новые, тоже дохнут, и в результате мух становится все больше и больше. Целое скопище.

– Скопище дохлых мух. Я знаю, о чем ты говоришь.

– Нам нужен маленький ручной пылесос, – продолжает Асема. – У нашего магазина проблемы с пылью.

– Меня приводит в восторг, когда такая юная девушка, как ты, говорит о проблемах с пылью!

– О, мама-медведица.

– Не называй меня так!

– Плюс оконные стекла. Мерзость.

Асема побрызгала водой с разведенным в ней уксусом на окна, вытерла их дочиста, а затем принялась за туалет.

– Дерьмо! – услышала я ее голос.

– В буквальном смысле?

– Нет, опять повсюду бумажные полотенца. Кто-то продолжает вытаскивать слишком много полотенец из дозатора, и они разлетаются по всему туалету.

– Подожди.

Я пошла к ней, чтобы помочь. Дешевые бурые бумажные полотенца были разбросаны по полу. Точно так же, как их всегда оставляла Флора – по небрежности или в спешке.

Форель с розовой мякотью

С утратой Флоры мы потеряли и дневной свет. С переходом на зимнее время наш график работы сместился, что всегда меня расстраивает. Утром снова было светло, но темнота наступала в самый приводящий в уныние час. Небо было черным, когда я закрыла магазин в шесть и голодная пошла домой. Запах бульона писту[24] в течение последнего часа просачивался сквозь стены магазина, долетая из соседнего ресторана. Окна в домах, мимо которых я проходила, были похожи на маленькие декорации, освещенные мягким золотым светом. Сначала мы с Поллуксом терпеть не могли проходить мимо светящихся окон в этот час. В детстве мы жили в Миннеаполисе и были вечно голодны. Но теперь переехали в пригород внутри окружной дороги и привыкли заглядывать в окна, наблюдая за маленькими драмами и сценками домашнего уюта. Вот женщина, оживленно жестикулируя, выговаривает что-то ребенку, перегнувшемуся через перила лестницы. Вот мужчина уставился в монитор компьютера. Только что вошедший в комнату мальчик любуется новыми джинсами. Головы сидящих на диванах членов семьи на фоне ярких экранов с движущимися изображениями. Эти маленькие живые картины видны только в этот час – перед тем, как люди лягут спать. Снег еще не выпал, и в городе не по сезону тепло. Проходя по тихим улицам, я испытывала ностальгию, чувство мечтательного беспокойства, переходящего в отчаяние из-за того, что изменение климата слишком легко меняет наш мир и разрушает то, что ценно, нормально. Однако сам факт прогулки по красивой ноябрьской улице в тонком свитере, в котором не замерзнешь, был своего рода заразительным удовольствием.

Наш дом – один из немногих небольших коттеджей, оставшихся на нашей улице. Несколько ветвистых вязов все еще затеняют бульвар, и старомодный дворик густо зарос. На втором этаже есть одна полностью оборудованная ванная комната, а другая примыкает к крошечному кабинету/гостевой спальне за кухней. Мы встроили еще один крошечный туалет под лестницей, чтобы им воспользоваться, нужно согнуться и присесть. Поллукс для него слишком велик. Его дядя-строитель купил этот дом в конце 1990-х, когда рынок жилья упал. Дело в том, что ему хотелось жить рядом с озером. Входная дверь открывается в уютную гостиную, а кухонная зона отделена от нее тяжелым старым столом из красного дерева, купленным на одной из многочисленных распродаж, которые то и дело происходят в округе. У нас даже есть кукольный домик ручной работы – копия одного из пошедших с молотка домов, украшенный двухэтажными колоннами. Наш дом обставлен содержимым близлежащих домов, которые пустеют по мере того, как их жильцы переезжают или умирают. Кресла-качалки, бесконечные застекленные шкафы и резные кровати, диваны и потертые письменные столы. Перенесенные из чужой жизни в нашу, эти предметы мебели напоминают о бывших владельцах то случайной наклейкой с касаткой, то следами собачьих зубов на ножке, то, как мой собственный стол, открыткой с изображением Будды и иллюстрированной инструкцией по искусственному дыханию, приклеенными скотчем к ящику.

Мы с Поллуксом притворялись, что у нас обоих выдался тяжелый день и нам нужно рухнуть на разные стороны дивана. Принимая во внимание сверхъестественное присутствие Флоры, о котором я не могла забыть, расставляя книги по полкам, проверяя инвентарные записи и обзванивая клиентов, можно было не сомневаться, что у меня день выдался действительно напряженный. Но я почти уверена, что с Поллуксом все обстояло иначе. Он был на рыбалке. После смерти матери моего сонного потаватоми с серебряным конским хвостом воспитывала горячо любимая им Ноокомис, бабушка Ноко. Потому что отец мог оставить его одного в квартире на целую неделю. А однажды потерял его в лесу. Потом забыл в торговом центре. Наконец, оставил его с другом, у которого случился сердечный приступ, и он умер, пока Поллукс ползал по его ногам. Ноко взяла Поллукса под опеку, и они переехали в северную Миннесоту. Впоследствии она вышла замуж за индейца-оджибве. Дела у них пошли лучше. Поллукс ходил в обычную среднюю школу, а затем начал карьеру боксера. Как только он бросил бокс, начал работать в полиции племени. Сразу после моего ареста он уволился из полиции и вернулся в Города. Дядя Поллукса взял его в свою строительную компанию, а затем оставил ее вместе с домом ему в наследство. В начале 2008 года, перед самым кризисом, Поллукс продал строительную компанию и два новых дома. На вырученные деньги он купил акции, когда рынок резко упал. Какой индеец играет на фондовой бирже? Однажды я задала ему этот вопрос. Он прямо сказал: «У белого человека беда с мозгами. Я просто пользуюсь своим преимуществом». Акции восстановили прежнюю стоимость и даже превысили ее. Сейчас они приносят скромный доход. Поллукс делает дизайнерскую мебель в гаражной мастерской. На деньги, вырученные от продажи мебели, он покупает принадлежности для своих церемониальных нарядов и украшений из орлиных перьев. А еще он подал заявление и теперь ждет, когда Служба охраны рыбных ресурсов и дикой природы пришлет ему орла. Он прождал птицу большую часть года. Поллукс посещает множество церемоний оджибве в качестве ошкаабеви, то есть помощника. Мы можем – почти – позволить ему разгуливать с ручным барабаном, а мне работать в книжном магазине.

У нас нет собственных детей, но мы воспитывали племянницу, дочь брата Поллукса, пока та не выросла. Принято считать, что дети однополых братьев и сестер бывают очень близки со своими тетями или дядями. Поллукс называет ее дочерью, а она его папой.

– У меня вести от Хетты, – сказал Поллукс.

Мое сердце подпрыгнуло. Я тоже привязалась к Хетте и думаю о ней как о нашей дочери, хотя и не нравлюсь ей. Поллукс увидел выражение моих глаз.

– Не паникуй, с ней все в порядке. Она не согласилась на эту роль.

– Ах, слава богу, роль казалась мне такой поверхностной.

Хетта бросила Институт искусств американских индейцев и работает официанткой в Санта-Фе[25]. Ее часто просят сняться в фильмах или видео, особенно когда город переполнен художниками и коллекционерами, посещающими Индейский рынок[26]. Я боюсь за нее, потому что она невероятно яркая, упрямая и немного дикая. Она дружит с Асемой.

– Сомневаюсь, что ее пригласили сниматься в порнофильме. Как бы то ни было, от роли она отказалась! Не волнуйся. Если бы она согласилась, я бы съездил за ней и привез домой.

Хетта не разговаривает со мной вот уже почти восемь месяцев, но, по крайней мере, общается с Поллуксом.

– Я знаю, ты так бы и поступил. Я ужасная мать.

– Не начинай, – погрозил пальцем Поллукс. – Вот, посмотри: я поймал шесть форелей.

Осень была такой теплой, что несколько ручьев все еще были открыты для ловли. Поллукс рыбачил с приятелем примерно в часе езды от дома, в Висконсине, и обычно приносил домой выпотрошенную одиннадцатидюймовую форель в мешке на молнии. Улов всегда был идеальный, и я заподозрила, что муж наведывается в один из тех туристических прудов с форелью, где установлены садки с рыбой, которую специально приставленные работники разделывают, как только та бывает выловлена, но он клянется, что это не так. Он спросил, что произошло в магазине. Я рассказала Поллуксу о книжном клубе женщин в кардиганах с практичными стрижками, которые купили книгу Марлона Джеймса «Черный леопард, красный волк» и полны решимости существовать в лихорадочно-мечтательной ауре ее повествования. С трудом сдерживая волнение, они читали друг другу понравившиеся отрывки.

– Какие-нибудь еще новости от Хетты?

– Больше никаких.

Я знала, что это неправда. И все же я откинулась назад и закрыла глаза. Мы с мужем давно договорились, что Поллукс готовит мясо, а я рыбу. Фирменные супы мы стряпаем по очереди. Я думала только о том, как буду готовить форель, а остальные мысли выбросила из головы. Надо выйти в сад и нарвать побольше петрушки, орегано, эстрагона и розмарина, которые уже должны были замерзнуть, однако прекрасно себя чувствуют под легким покрывалом сосновых иголок. Я мелко нарежу травы, нафарширую ими рыбу, добавлю чеснок, обжарю форель на сливочном масле. Морская соль, вино. Ах какою восхитительной она будет, эта форель с розовой мякотью, все еще сверкающая, словно река.

Так и оказалось.

После ужина мы отправились на прогулку. Яркий луч моего налобного фонарика прорезал пенисто-серую городскую тьму. Это была негустая, человеческая темнота, совсем не похожая на разрывающую сердце черноту севера. За спальней наш двор спускался под уклон у высокой белой канадской сосны. Двор заканчивался тупиковым переулком, скорее грунтовой тропой. Спустившись по тропе и перейдя бульвар, вы неожиданно попадали в таинственный лес из ясеня, сибирского вяза, клена, самшитовой бузины, ежевики, крушины и лопухов – страну потайной красоты. Велосипедная и пешеходная тропа прорезала колышущийся полог тополей и берез, а затем сворачивала на полосу восстановленной прерии, которая излучала травяной свет и все лето гудела от насекомых. Там, внизу, ночную тишь иногда нарушал далекий грохот неуклюжего товарного поезда. Чтобы попасть в лес, мы пересекли строительную зону. Город решил провести скоростной трамвай по покрытой листвой велосипедной дорожке. Однажды наши улицы с коттеджами, многие из которых некогда были пансионатами, превратятся в многоквартирные дома, а дикие леса будут приручены и благоустроены.

Или, возможно, со временем они станут еще более заброшенными.

Эти земли – родина индейцев дакота, территория народа Облачного Человека[27]. Его деревня находилась где-то рядом с Бде-Мака-Ска, озером Белой Земли. Местность была болотистая, здесь в изобилии рос дикий рис. В его угодья аккуратно вклинивались кукурузные поля индейцев. По болотам пробирались лоси. Может быть, волки обитали там, где сейчас находится наш двор. Медведи расхаживали по дубовой роще, объедаясь желудями. Сегодня вечером мы шли тихо, прислушиваясь к крикам сов.

В шепчущей темноте я размышляла о дакота, народе Асемы со стороны ее отца. Они бежали отсюда в 1862 году, когда штат Миннесота предложил скаутам-добровольцам вознаграждение в двадцать пять долларов за скальп индейца. Возможно, ее предки до Дакотской войны[28] были связаны с этим участком земли или с землей под самим книжным магазином. Я вгляделась в деревья, тонкие кончики ветвей шуршали на легком ветру. Кустарник вокруг нас был полон царапающими таинственными шумами. Сюжеты многих книг и фильмов перекликались с моими тайными встречами с Флорой. Места, посещаемые беспокойными духами индейцев, походили одно на другое. Как правило, это были отели, где кости аборигенов лежали под цементными фундаментами и полами – аккуратные, обладающие сверхъестественными способностями останки, символ тревоги американцев по поводу их жестокой истории. Многое из происходящего со мной уже случалось в художественной литературе. Неупокоеные индейцы. А как насчет таких же поселенцев? Беспокойных фанатов? По словам Пенстемон, магнетизм земли направляет многие действия обитателей невидимого мира. Возможно, сам книжный магазин располагается на клочке земли, где пересекаются магические линии. Их невидимые руны соприкоснулись во время какого-то… сдвига, возможно, космического… солнечной бури – в общем, чего-то, изменившего реальность. Возможно, родственники Облачного Человека недовольны мной из-за того, что я сплю с потаватоми.

Я схватила мужа за руку и спросила, знает ли он традиционных врагов потаватоми.

– Мы были крутыми парнями, разжигающими огонь, – ответил он, – а потому нравились людям.

Название людей будаве, которые, возможно, позднее стали потаватоми, на языке оджибве означает «разжигающие огонь». Некоторые старейшины считают их индейцами, искони добывавшими огонь.

– Может быть, твои предки были поджигателями, – предположила я. – Иначе почему бы они прославились тем, что может сделать каждый?

– О, мы были особенными. Мы могли разжечь огонь голыми руками.

Он остановился, сильно потер руки и взял мое лицо в горячие ладони. Мы стояли на небольшом участке земли прямо рядом с пешеходной тропой. Мой налобный фонарик светил ему прямо в глаза. Я подняла руку и нажала кнопку выключателя. Мы замерли во вздыхающей темноте города. Я прислонилась к нему. Позволила себе вплыть в Поллукса. Я чувствовала биение его сердца у своей груди, чувствовала, как пробираюсь по тропинкам внутри него, без света. Если бы я шагнула с обрыва в его сердце, он бы меня поймал. Вернул бы меня на солнце. Я вспомнила о том, как Поллукс стоял на фоне сияющих разноцветных байдарок, о его черном силуэте и о солнце, светящем из-за спины.

– Ты веришь в призраков? – спросила я.

– Ты же знаешь, что нет. Или, во всяком случае, знаешь, что я о них думаю.

– Я надеялась, что ты передумал.

– Нет.

– Ну, если бы ты передумал и призраки существовали, кого бы они навестили в первую очередь? Стали бы они навещать нормальных людей? Хороших? Или таких, как я?

Поллукс включил свой налобный фонарик, схватил меня за плечи и поставил перед собой. Я прикрыла глаза рукой.

– Выключи свет, слышишь?

– Я просто хочу посмотреть, с кем разговариваю. Что это за «такие, как я»?

– Люди, которые бесчестят мертвых.

– Он уже был обесчещен, – возразил Поллукс.

– Знаю. Он был хорьком. Но я все равно сожалею о том, что сделала. И больше всего раскаиваюсь, что не проверила подмышки Баджи.

Поллукс взял меня за руку, и мы молча пошли домой.

Я знаю, он думал, что у людей, которые видят призраков, проблемы с головой. Они верят во всевозможные вещи, которые его раздражают. Вредоносные огненные шары, например, или странные существа, которых он даже не считал уместным обсуждать. Я не могла смириться с тем, что Поллукс может посчитать меня чокнутой, во всяком случае, по части призраков.

Когда мы вошли в дом и сняли пальто и перчатки, он заговорил:

– Ты должна перестать думать о призраках, Туки. Ты уже не та чудачка, которая похитила старину Баджи. Ты интеллигентный книжный червь, знающий тысячу способов приготовить рыбу.

– Спасибо, нинаабем[29], – поблагодарила я. – Но что, если? Что, если бы меня побеспокоил призрак?

Поллукс бросил на меня раздраженный взгляд, которого я так боялась, но потом смягчился:

– Будем считать, что это говорю не я, ладно? Так вот, если бы это когда-нибудь случилось, моя бабушка посоветовала бы поговорить с призраком, попросить его не беспокоить тебя, окурить место его появления шалфеем и можжевельником, оставить для него табаку, немного утешить беднягу, поладить с ним.

– О’кей, – отозвалась я. – Спасибо. Я собираюсь лечь спать пораньше.

Поллукс поцеловал меня в макушку и закрыл дверь спальни. Он знал, что иногда мне нужно уединение. Я разделась и голая забралась в нашу кровать королевских размеров с поролоновым матрасом и натянутым сверху наматрасником. С тщательно подобранными подушками из магазина уцененных товаров. С дешевыми белыми – ну, очень белыми – простынями и наволочками. Забираясь в нашу постель, я испытываю радость и облегчение человека, входящего в тайное измерение. Здесь я буду бесполезна. Мир может продолжать вертеться без меня. Здесь меня будет удерживать любовь.

И все же довольно часто в этом идеальном убежище мое сознание отказывается отключаться. Джеки, страдающая бессонницей, сказала мне, что и с ней случается то же самое. Она говорит, у нее повышенная бдительность, которая сопротивляется потере сознания. Я лежала без сна и думала о Флоре. Я окурю весь магазин. Отмечу привычный маршрут ее перемещений по нему. Мне казалось, что они подчиняются некой закономерности. В конце концов Поллукс зашел в спальню, залез под одеяло и сразу же отключился. Я не боролась с бессонницей. Я слушала, как дышит муж, пока он не погрузился в глубокий сон и не начал похрапывать, лежа рядом. Товарный поезд медленно тащился по лесу в конце бульвара. Перекликались совы, затявкала лиса. Люди проходили по улице, пьяно смеясь. Вдалеке послышались сирены. Порыв ветра заставил ветки белой канадской сосны зашуметь – мой любимый звук. Я начала чувствовать одинокую напряженность, дрожь бытия, переходящего в небытие. Наконец я забеспокоилась о деньгах, и мой мозг сдался.

Миигвечивигиижигад (День, когда мы выражаем благодарность)

Настал день нашего ежегодного делового совещания перед Днем благодарения и Рождеством. Мы собрали все стулья в магазине и уютно устроились, расставив их между стеллажами с книгами для молодых читателей. Наш закупщик Ник, всевидящий веб-гуру, компьютерщик и специалист по устранению неполадок подключился удаленно.

– Вот оно, снова, – произнес он.

– Звезда приближается с востока, – сказала Луиза.

– Денежная звезда, – добавила Асема.

– Наша судьбоносная звезда, – уточнила Джеки.

На Джеки была пара сережек в виде серебряных перышек, из тех, что мы продаем. Она сидела с серьезным, обескураживающим видом туземной женщины определенного возраста, занимающей руководящее положение. Обычно мы покрывали большую часть наших текущих расходов в течение года за счет продаж в рождественские праздники. Хотя бывали времена, трудные времена, когда нам это не удавалось.

– Пока мы катимся вниз, – сообщила Джеки.

– Потому что снег еще не выпал, – рассудила Асема. – Только снег заставляет миннесотцев тянуться за кошельками. Первый снег вызывает у них мини-панику.

– Ненавижу Рождество, – призналась я.

– Мы все так говорим. Но мы работаем в розничной торговле, – драматично вздохнула Пен, как это делает человек, уставший от жизни.

– Ты снова смотришь «Галактику», да? Опять рассталась с парнем? – бросила на нее острый взгляд Джеки.

– У него ничего не получилось, – вздохнула Пен.

– Невероятная текучесть кадров.

– Он остриг волосы и сбрил бороду.

– Давайте вернемся к Рождеству, – предложил Ник.

Он дал разумный подробный отчет обо всех значимых моментах, и отключился.

Все посмотрели на телефоны. Пен помахала рукой.

– Можем мы все работать сверхурочно? – спросила Джеки. – Грюн?

Грюна, друга Асемы, мы позвали на полставки в прошлое Рождество, но все сложилось так хорошо, что он перешел практически на полный рабочий день. Грюн – немецкий студент, приехавший сюда по программе обмена и влюбившийся в языки коренных народов. Он учится на преподавателя языка оджибве. Асему это одновременно и возмущает, и радует. Мы рассчитали наши часы работы. Единственное, чего мы опасались, так это того, что наш маленький магазинчик не сможет вместить всех клиентов во время ажиотажа. Но в то же самое время мы беспокоились, что посетителей у нас может оказаться меньше, чем обычно. Под конец мы перестали волноваться и съели печенье, которое принесла Джеки. Овсяное с изюмом. Мы пили теплый сидр, обсуждали наш сложный протокол почтовых отправлений и даже договорились поставить еще один стол для упаковки подарков, хотя он мог заблокировать дверь в туалет. Потом завязался долгий спор о том, сможем ли мы использовать детскую игровую зону для хранения книг.

Я не следила за дискуссией: мысли витали где-то в другом месте. Не следила я за темой доставки, хотя изначально вопрос о ней подняла именно я. Что-то связанное со сроками выполнения заказов на книги? Я оглядела друзей. Они замолчали, ожидая, когда я заговорю. Печенье было мягким, его было приятно жевать. «О, какого черта», – подумала я и обратилась к собравшимся:

– Я насчет Флоры.

Джеки откинулась на спинку стула. Пен сложила руки и опустила глаза. То ли была расстроена, то ли молилась. Грюн явно хотел убедиться, правильно ли меня расслышал. Асема медленно распахнула и без того широко раскрытые карие глаза и коснулась плеча Луизы, чтобы привлечь ее внимание.

– Что? – переспросила Луиза.

– Флора, – напомнила я.

Грюн обвел присутствующих выжидающим взглядом. Ему было интересно все, что я бы ни сказала. Для него это стало бы одним из проявлений верований коренных народов. Я собралась с духом, чтобы произнести: «Клянусь, она все еще приходит и навещает меня каждый день…»

– Ты права, – опередила меня Луиза. – Мы должны каким-то образом отдать дань ее памяти. Подписать открытку и послать Катери. Может быть, организовать в ее честь крупное пожертвование книг об индейской культуре и передать их какой-нибудь организации.

Асема потянулась к стойке и взяла карточку с изображением волка работы Карли Бордо[30].

– Она была из клана волка? – спросил Грюн.

– Из клана енота, – ответила Асема, передавая карточку вместе с ручкой Пенстемон, у которой уже была своя, фиолетовая. Девушка наклонилась, чтобы написать сообщение.

– Клан енота? Это интересно?

Грюн выжидающе посмотрел на Асему, но та проигнорировала вопрос, прозвучавший в его голосе.

– Она тебя разыгрывает, – улыбнулась Джеки. – Нет никакого клана енота.

– Вы не все знаете, – возразила Пенстемон, протягивая карточку. – Держу пари, есть какое-нибудь племя с кланом енота. Эдакие всеядные маленькие обманщики.

– Флора была всеядной, – заметила Асема. – Я имею в виду, всеядной читательницей.

– Она была моей самой надоедливой и любимой клиенткой, – вставила наконец я. – На самом деле Флора бывала здесь так часто, что я все еще, поверьте, все еще буквально слышу, как она приходит каждый день в одно и то же время в поисках очередной книги.

Мое сердце бешено заколотилось. Я только что сказала правду. Но то, как я им все рассказала, прозвучало слишком правдоподобно. Я не использовала слова «дух», «призрак» или «привидение».

– О, Туки! Черт.

Луиза много лет прожила с привидением в доме, но его присутствие было полезным. При жизни она не знала этого человека. На самом деле, поскольку призрак чаще всего появляется в оборудованном на чердаке кабинете, она думает, что он помогает писать книги.

Джеки потрясла тарелкой с печеньем передо мной и сказала:

– Давай, возьми два.

Это был ее способ утешить, и обычно он срабатывал.

Асема достала раковину морского ушка, которую мы храним под прилавком, и скатала маленький шарик из степного шалфея. Грюн передал ей зажигалку, шалфей вспыхнул и задымился. Увидев раковину с горящим шалфеем, мы все помахали руками, направляя дым на себя, а затем Асема прошлась по магазину, разгоняя дым по углам. Пока она это делала, я решила поговорить с призраком, как посоветовала бы бабушка Поллукса.

– Флора, тебе пора двигаться дальше, – произнесла я вслух.

Брови моих коллег поползли вверх, но особенно встревоженными они не казались. Я ждала. На этот раз ответа от Флоры не последовало.

– Что бы ты ни искала, этого здесь нет, – крикнула я. – Ты слышала, Флора? Тебе пора двигаться дальше.

Асема отвернулась от полки художественной литературы, с которой с резким шлепком упала книга. Все мы подскочили на стульях и застыли, словно замороженные. Наши глаза бегали туда-сюда, рты открылись.

– Это я уронила ее с полки! Не надо паники! – сказала Асема.

Она разрушила чары, но ее голос прозвучал скрипуче и резко. Она и близко не стояла с полкой, откуда свалилась книга. Звук падения показался мне сердитым. Он в точности напомнил мне те времена, когда, вместо того чтобы со мной препираться, моя мать просто швыряла что-нибудь в стену или на пол. Я подошла и подняла упавшую книгу. Это была Лили Кинг. «Эйфория». Я вернула книгу на полку. Постучала по ней.

– Ничего страшного! – прохрипела я сдавленным голосом и попыталась рассмеяться, но сердце бешено колотилось в груди. – Она лежала лицом вниз, а значит, была готова упасть.

Что было неправдой.

Тропки меж книжными стеллажами

Сознание продавца книжного магазина часто пользуется теми же тропами, по которым движутся покупатели, просматривающие литературу, выставленную на стеллажах. В течение дня маршруты перемещений клиентов формируют особые карты, лежащие воображаемой стопкой в уголке сознания. Когда день заканчивается, книги, оставленные на стульях, подоконниках и в тому подобных местах, нужно вернуть на полки. Лично я всегда знаю, откуда взялась та или иная книга. Я знаю, какой клиент и где оставил ее. Я знаю, какая книга была снята с полки каким человеком, потом взявшим еще одну, а потом другую, оставив прежнюю на стуле или «чужой» полке.

Как и в случае с другими посетителями, призрак Флоры оставлял за собой книжный след. Прошуршав в закутке, который у нас известен как «исповедальня», она всегда начинала со своего любимого раздела «Художественная литература», затем переходила к «Научной литературе и мемуарам» и, наконец, проводила тихие исследования в области «Художественной литературы, связанной с творчеством индейцев». Если меня поблизости не было, гостья изучала литературу, разложенную на прилавке. Затем она проходила мимо «Поэзии» и «Кулинарных книг». В конце концов из исповедальни доносилось еще больше шуршащих звуков. Затем наступала тишина. Флора была чрезвычайно набожной католичкой, и, возможно, исповедальня давала ей утешение.

Однажды Флора снова сбросила книгу Лили Кинг с полки. Она повредила ее – как мне показалось, в припадке досады, и мне стало ее жалко. Разве что своим эктоплазменным взглядом Флора могла читать книги, не снимая их с полок. Ей было очень трудно читать книги, не имея возможности открывать их и просматривать страницы. Возможно, она могла разбрасывать бумажные полотенца и сдвигать книги с полок, но у нее не было сил поднять книгу, почувствовать ее тяжесть, взвесить в руках, прежде чем открыть и посмотреть на слова. Мысль о том, что наша обитательница книжного магазина проводит руками по книгам, бесполезно хватаясь за страницы, обеспокоила меня так сильно, что я начала оставлять книги открытыми, если их страницы были достаточно плотными, чтобы оставаться на месте. Страницы так и не перевернулись. В ту же ночь я открыла для Флоры книгу и закрепила каждую страницу одним из гладких базальтовых камней, которые мы держим в магазине в качестве питомцев. Книга представляла собой подарочное издание «Флоры и фауны Миннесоты». Я выбрала ее, потому что она была большой и достаточно гибкой, чтобы открытые страницы можно было удерживать двумя камнями. Позже, однако, я подумала, что, возможно, эта книга была выбрана для меня самой Флорой, потому что ее имя было в названии.

Вторая натура Пенстемон Браун

Пен необычайно худа. Порой создается впечатление, что, вместо того чтобы дать ей нормально расти, ее медленно растягивал какой-то талантливый художник. Талантливый, так как сделал ее руки, ноги, туловище и шею идеально пропорциональными и стройными. Она выглядит грациозной, хоть на самом деле грациозностью не отличается. Пен двигается по-детски нетерпеливо, рывками, особенно когда возбуждена. Она всегда в восторге от Рождества, потому что любит все, связанное с обрядами, ангелами, выдумками, шоколадом и подарками. В эти дни она светится так, словно ее освещает изнутри горящее полено, сжигаемое в сочельник.

– Какой у тебя рождественский ритуал в этом году? – спросила я.

– Буду общаться с ангелами, – ответила она мне. – Особенно с серафимами. А также с духами снега.

Пенстемон живет в гармонии с множеством потусторонних существ. Она эклектичный коллекционер и исследователь всего, что имеет отношение к ее собственному племенному происхождению и другим людям. Теперь, когда речь зашла о праздничных ритуалах, она рассказала мне, что на нынешний Хэллоуин оделась во все черное (что для нее не редкость; так, сегодня на ней была черная футболка, юбка-карандаш, черные браслеты на ногах и черные полуботинки на толстой подошве). Она оделась так, чтобы казаться невидимой, и поехала в особое место на Миссисипи. Там она прокралась в подлесок. Когда вокруг не было ни души, она шпателем вырыла небольшие ямки. В них она спрятала четвертинки сломанного ею компакт-диска. Это была музыкальная подборка ее предыдущего бойфренда, того, о котором она мне однажды шепнула, что прозвала его Нытиком. Пен всегда дает своим парням прозвища. Она только что рассталась с Тряпкой. После Иисусика. Кроме того, в прошлый Хэллоуин она взяла камешки гальки, которые собирала весь год, вымазала грязью и стала петь им на нескольких языках, а для пущей убедительности добавила «Отче наш» на латыни. Что символизировали камешки и по какой причине она выбрала их, она не уточнила, сказав только: «Я избавляюсь от вещей, которые не понравятся моей второй натуре». После исполнения этого ритуала она пошла домой и объелась шоколадным тортом.

Одна из причин, по которым я так люблю Пен, заключается в том, что она включила в свои священные ритуалы шоколадный торт.

– Это был торт «Красный бархат»?

– В смысле?

По какой-то причине Пен выглядела виноватой.

– Вернемся к Хэллоуину. Просто хотела узнать.

Пен посмотрела на меня и покивала.

– Ты что, экстрасенс?

Некоторое время мы работали в тишине, потом у нас появились клиенты, которые хотели, чтобы их книги были завернуты в нашу любимую оберточную бумагу, напоминающую бересту. Я не самый быстрый упаковщик книг. Может быть, клейкая лента запускает у меня механизм посттравматического стрессового расстройства. С моими аховыми навыками я всегда либо приклеиваю к свертку палец, либо склеиваю вместе руки. Но сама продажа книг – это мое. Входит клиент, и я тут же бросаюсь к прилавку. Я живу ради присущего книжному бизнесу человеческого алгоритма, когда спрашиваю, что любит читать клиент, а затем прогоняю книжные названия через мою сеть ассоциаций. Искусство, к которому я неосознанно готовилась, создавая библиотеку в голове. Например, если клиентке нравится автор детективов Луиза Пенни, я рассказываю о Донне Леон. Но она также любит историю, поэтому подсовываю полистать Жаклин Уинспир и Джона Бэнвилла. Но вот небольшой допрос изменил траекторию. Я превозношу Кейт Аткинсон и Ф. Д. Джеймс, предлагаю «Транскрипцию». Она упоминает вскользь, что ей нравится «Дитя человеческое». Я упоминаю «Рассказ служанки», который она, конечно, прочитала, а затем перехожу к моей особенной писательнице, Октавии Батлер. Одна из моих наиболее любимых героинь – озлобленная, сердитая, нежная Лилит. У нее много трансцендентного секса втроем с человеком и инопланетянином-улоем. Ради пущей прозрачности добавлю, что во время периода галлюцинаций я пережила похожий опыт. Наконец предлагаю книгу Ольги Токарчук «Веди свой плуг по костям мертвецов», произношу название, и у меня немного кружится голова, когда я вижу книги, сложенные стопкой на прилавке.

– Ты произносишь это название так, словно оно тебе по душе, – говорит Пен, когда клиентка уходит и магазин остается в нашем распоряжении.

– Мне действительно нравится его выговаривать. Ритм скачет галопом. Это из Уильяма Блейка.

– Я должна была это знать. Иначе какой я продавец книг?

Она замолчала, достала телефон, посмотрела на экран, бормоча что-то о браке рая и ада, и начала вздыхать. Я уловила внутреннюю борьбу. Пару раз Пен глубоко вздохнула и, как мне показалось, чуть не сказала чего-то, но в последний момент удержалась от этой мысли.

– Пен, в чем дело? – наконец спросила я.

– Хорошо! – взорвалась она. – У меня есть торт «Красный бархат». Я принесла немного с собой на обед. Ладно! Я поделюсь.

– Я не спрашивала… Я не знала…

– Дело не в тебе. Речь обо мне, торте и моих традициях. Бабушка всегда говорила, что, если ты сиу, отдавайся тому, что делаешь, пока не станет больно. Что ж…

– Мне не нужен твой болеутоляющий торт, – объявила я.

Но Пен уже вернулась в офис. Она пришла с двумя бумажными тарелками, на которых лежали ломтики сочного торта.

– Мне все равно. Ты должна это съесть. Я выиграла свою внутреннюю битву.

Она ухмыльнулась и протянула тарелку и вилку. Так что я взяла их просто для того, чтобы доставить ей удовольствие.

– Сама испекла?

– Угу, – произнесла она с набитым ртом, со слезами на глазах.

Был ли торт настолько хорош? О да.

Исповедальня

Интерьер исповедальни взят из магазина всякого хлама, когда-то расположенного неподалеку от реки Миссисипи. В нем есть несколько трогательных деталей. Например, маленький электрический вентилятор, установленный в кабинке священника. Иногда, похоже, священник перегревался. Еще есть коробка, в которой лежит набор хрупких наушников с надписью «исповедующийся», используемых для усиления звука грехов, произносимых шепотом, – чересчур слабым, чтобы его уловили слишком тугие уши священника. Исповедальня богато украшена и не сильно повреждена. Как только она была установлена в книжном магазине, Луиза, очевидно, расценила эту святую шкатулку как основу для неясно мотивированного художественного проекта и наняла Пен для создания в ней коллажа. Время от времени Пен приклеивала клочки бумаги к внутренним сторонам стен. Обычно это происходило после того, как она заканчивала картину и начинала обдумывать следующую идею. Иногда она работала над коллажем после полетов на самолете, утверждая, что во время полета через стратосферу теряет клетки мозга. Она не могла избавиться от убеждения, что кусочки ее разума разбросаны по небу. Когда она спускалась на землю, у нее возникало желание склеивать все воедино.

Следующий день у Пенстемон был нерабочий, но она пришла вскоре после того, как я открыла магазин. Она притащила пластиковое ведерко с художественными принадлежностями в исповедальню и села.

– Что случилось? Почему ты не посвящаешь выходной тому, чтобы подцепить нового мужчину? – спросила я.

– У меня уже есть один.

– Конечно.

Я ушла, чтобы помочь клиенту выбрать книгу. Все утро Пен просидела в кабинке священника под единственной тусклой лампочкой, используя миниатюрные ножницы, чтобы вырезать фигурки из кусочков бумаги. То, как она щелкала ножницами и изредка бормотала что-то неразборчивое, начало меня раздражать. Я подошла к исповедальне, чтобы посмотреть на ее работу, и мне в нос ударил сильный запах резинового клея.

– О боже мой. С тобой все в порядке?

– Здесь со мной кто-то есть, – прошептала она.

Пенстемон начала смеяться. Беззвучно. Что привело меня в ужас. Я крикнула Асеме, чтобы та открыла наружную дверь. В магазин ворвался холодный воздух. Я рывком распахнула дверь исповедальни, и Пен, пошатываясь, вышла из кабинки священника. Потом она растянулась на полу у раздела «Природа», размахивая руками.

– Кто с тобой был? – спросила я тихим голосом.

– Никто. Кто-то. Мне там очень нравится, – пробормотала она.

Асема усадила ее.

– Это должно прекратиться. Завинти клей колпачком, – распорядилась Асема. – Тебе нужно принять что-нибудь от ядовитых испарений.

– Нет, они мне полезны, – возразила Пен.

Я вытащила ее на улицу. Очутившись на свежем воздухе, она опустилась на ступеньки. Я оставила Асему избавляться от клея и накинула на плечи Пенстемон ее пальто. Это было черное пуховое пальто с подкладкой из ярко-красной китайской парчи. На ногах была пара нелепых луноходов с толстой подкладкой и матерчатым верхом, которые она купила в комиссионке.

– Что ты имела в виду под «никто, кто-нибудь»?

– Там был голос, – ответила Пенстемон. – Ворчливый голос. Я ни слова не разобрала. Возможно, это была какая-то епитимья, оставшаяся от священника. Скорее всего, кто-то говорил что-то в подвале. Голос просачивался через пол. Я чувствовала себя странно.

– Позвонить кому-нибудь? Поллукс может отвезти тебя домой.

– Все в порядке. Он, вероятно, в курсе.

– Чего?

– Коллаж может оказаться опасным, – прошептала Пен.

– Если надышишься клеем, то конечно, – нахмурилась я.

– Нет, я не это имела в виду. Слишком много образов. Слишком много бумаги.

– И голоса́.

– С голосами я справлюсь. Это из-за бумаги. Верите, что у меня есть макулатура с улиц Берлина? Мне нужен был иностранный мусор, и Грюн из последней поездки домой привез несколько билетов и фантиков от конфет. Я попросила его собрать все, что будет валяться в сточной канаве, но он сказал, что в Германии сточные канавы почти всегда бывают чистыми. Он рылся в мусорных баках, и это его очень смущало. Я только что приклеила найденные им материалы к стенам исповедальни.

Она обняла меня одной рукой. Я похлопала ее по колену.

– Билеты итальянской лотереи, – доверительно сообщила она, как будто открывая существование великого сокровища. – Оттиски интересных гравюр с изображением окаменелостей. Спичечные коробки из малоизвестных пабов в Ирландии, где Асема оказалась на полу одного из них, когда отправилась навестить родные пенаты. И спичечные коробки из пары исчезнувших саутсайдских баров, где я, по крайней мере, могла выползти на тротуар.

– Пен! Ты действительно так много пила?

– Только иногда. А ты?

– Ты же знаешь, я много чего натворила. Но сейчас я в порядке.

– Да, у нас все о’кей, ага?

Внезапно мы вцепились друг в дружку, и Пен пристально посмотрела мне в глаза. Ее голос стал хриплым:

– Как умерла Флора? Что случилось? Нет, подожди. Я не должна этого знать. Не говори.

Пен наклонилась и уронила голову на руки.

– Клей меня доконал. Я чувствительна к подобным веществам. Извини, что расстроила тебя.

– Послушай! – Я была потрясена. – Ты слышала голос. Может быть, это была Флора. У каждой из нас есть история, связанная с Флорой. Пожалуйста. Мне нужно знать о вашей дружбе.

– Дружба? Мы друг друга раздражали.

– Значит, это было что-то вроде отношений.

– Основанных на раздражении, да. Но тревожных.

– Ты же знаешь, я не расстроюсь. Пен! Тогда, на собрании, я говорила серьезно. Пожалуйста, поверь. Она действительно навещает меня каждый день. Я слышу шорох ее одежды, однажды даже слышала ее голос. Ты тоже слышала его в исповедальне. Она бродит по книжному магазину, как привидение. Да, как привидение, – повторила я строгим голосом, как бы желая убедиться, что выразилась достаточно ясно.

Пен бросила на меня яростный взгляд, уронила голову на руки и коротко воскликнула:

– Почему она не может оставить нас в покое?

Когда Пен сказала это, просто признав, что действительно слышала Флору, меня охватило невыразимое чувство облегчения.

– Она сводит нас с ума, – продолжила Пен. – Не удивлюсь, если она даже сейчас не оставит нас в покое. Это урок для тебя. Коренные жители, как правило, вежливые, терпеливые люди. Она воспользовалась этим. Высасывала нашу драгоценную энергию, чтобы напитать свою нуждающуюся в ней душу.

Я заговорила осторожно, медленно:

– Знаешь, Пенстемон, это жестоко. Но я благодарна тебе. Большинство людей мне бы не поверили.

– Не поверили в то, что она здесь? Может быть, прямо сейчас? Я тебе верю. И молю Бога, чтобы она меня услышала.

– Теперь она мертва, Пен.

– Да, и забрала это с собой.

– Что забрала?

– Не бери в голову. Спроси Асему. В любом случае я чувствую себя лучше, Туки. Листья перестали носиться по небу.

День стоял безветренный, и голые ветви были совершенно неподвижны.

– Хорошо, – я похлопала Пен по руке. – Я отвезу тебя домой.

Срок

Две ночи спустя я наконец открыла книгу Флоры, которая оказалась совсем не похожей на ее спокойную белую обложку. Это был дневник в старинном переплете с раскрашенными вручную форзацами под мрамор, с завитками – золотыми и темно-красными, а также цвета индиго. Я вытащила книгу из суперобложки и осмотрела. Открывшаяся моему взгляду обложка была старой и потертой, но гладкая янтарная кожа хорошо сохранилась, учитывая, что ей явно было больше ста лет. Листы были вшиты, а не вклеены в переплет. Старая бумага элегантно состарилась из-за высокого содержания в ней тряпья. Паутинные завитки слов, написанных замысловатым почерком, торопливым и эксцентричным, не выцвели, но их было очень трудно прочесть. Писавший (или писавшая) не удосуживался ставить перекладины над «т» – возможно, записи делались в спешке или втайне ото всех. Я присмотрелась повнимательнее. Чернила были серо-голубыми. Но тетрадь определенно была старой. Я видела похожие тетради, когда проводила исследования в колледже. Я также состояла какое-то время в Историческом обществе Миннесоты – позорно короткое из-за препарата с мудреной химической формулой C_20H_25N_3O[31]. В тетради имелось что-то вроде титульного листа:

Срок,

проведенный индианкой в плену

1862–1883

Остальные слова на титульном листе разобрать было трудно. Имена оказались размытыми. Даты казались светлыми пятнами. Я поднесла книгу к лицу. Поллукс пробормотал что-то, отворачиваясь от концентрированного луча моего налобного фонарика. Я похлопала его по спине и принялась изучать убористо, гладко написанный текст. Я разобрала еще несколько слов. Но повествование, которое, казалось, начиналось в середине совершенно другого рассказа, сбивало с толку. Возраст бумаги подсказывал, что дневник действительно, скорее всего, вели в конце девятнадцатого века. Название заинтересовало меня, потому что в нем чувствовалось нечто противоположное большинству ранних рассказов о пленениях в Новой Англии, которые представляли собой пользующиеся популярностью шокирующие и благочестивые рассказы о переживаниях белых женщин, похищенных индейцами. Эта история повествовала о совершенно противоположном. Рассказ туземной женщины о пленении. Новизна идеи меня очень заинтересовала. Мое внимание привлекло название. Срок. Возможно, это был рассказ о школе-интернате или рассказ о заключении женщины из племени дакота после Дакотской войны, хотя я заметила слово «Пембина» и вспомнила, что так называется город на Ред-Ривер. В то время Пембина была населена моими предками, чиппева и метисами. Внезапно мне в глаза бросилась фраза: «Приговоренная быть белой».

Из-за даты я предположила, что автор записок, скорее всего, принадлежала к народу дакота. После Дакотской войны 1862 года более тысячи шестисот индейцев дакота, в основном женщины и дети, были заключены в невыносимых условиях в Форт-Снеллинге[32], всего в нескольких футах от Бдоте[33] – места, где начался их мир. Миннесотцы теперь ходят на пешие прогулки и катаются на беговых лыжах по местности, где так много людей умерло от холеры. Зная о чудовищном интересе белых людей к сбору костей индейцев, многие хоронили своих близких прямо под типи и спали на могилах, чтобы их охранять. После Дакотской войны отцов, братьев и других родственников-мужчин заключенных женщин и детей судили без предъявления доказательств и без адвокатов. Триста три индейца были признаны виновными. Президент Линкольн сократил их число до тридцати восьми. Они были повешены на следующий день после Рождества 1862 года. Тех, кто выжил, включая новообращенных христиан, женщин и детей, либо заключили в тюрьму, либо сослали в страдавшую от засухи резервацию Кроу-Крик.

Как история любого другого штата в нашей стране, история Миннесоты началась с кровавой резни, лишения собственности и порабощения. Офицеры армии США покупали и продавали рабов, в числе которых была и супружеская пара Харриет Робинсон и Дреда Скоттов[34]. Мы несем на себе метки, оставленные нашей историей. Иногда я думаю, что первые годы существования нашего штата определили все последующее: как попытки привить прогрессивные идеи к расистскому дичку, так и тот факт, что мы не можем отменить историю, а вынуждены либо противостоять ей, либо повторять ее. Дело в том, что наши клиенты подарили мне веру в то, что мы можем добиться успеха на нашем пути.

Я захлопнула книгу. Вернее, перестала читать и закрыла ее как можно осторожнее.

Рядом с моей кроватью всегда лежат две стопки книг: легкое чтиво и сложное. Я положила книгу Флоры в стопку сложных, где уже были «Все мы смертны» Атула Гаванде, две работы Светланы Алексиевич и другие книги об исчезновении видов, вирусах, устойчивости к антибиотикам и о том, как готовить обезвоженные продукты питания. Это были книги, которые я избегала читать до тех пор, пока во мне не откроется какой-нибудь источник ментальной энергии. Тем не менее в конце концов мне обычно удавалось прочитать книги из моей стопки сложной литературы. Сверху моей «ленивой» стопки лежала «Ребекка» Дафны дю Морье, которую я собиралась перечитать, потому что мне очень нравилась Ребекка – «плохая» Ребекка – куда больше, чем слащавая, добродушная рассказчица. Но несмотря на пышные описания поместья Мэндерли, которое было местом моих страшных снов во время пребывания в тюрьме, я вскоре забросила «Ребекку». Мне больше не нужен был Мэндерли.

У меня был Миннеаполис. Я отругала себя за трусость в отношении книги Флоры и собралась с духом, чтобы вчитаться в текст «Срока» и продвинуться немного дальше. Я даже потянулась к книге, но потом моя рука опустилась. Я боялась печалей, которые таила в себе эта история. Даже сама мысль о пленении ее рассказчицы заставила мой пульс участиться. Так что я оставила книгу Флоры лежать на месте. Но оказалось, что я была круглой дурой, когда думала, что смогу ее избежать. У этой книги обнаружилась собственная воля, и она заставляла меня с ней считаться – как и с историей индейцев.

Так благодарны!

Неделя принесения благодарностей, а вернее, получения благодарностей, выдалась теплой. За день до праздника я разговаривала с Асемой возле магазина, когда к нам подошла женщина в широкополой синей шляпе и просторном синем пальто – того же цвета, что и ее большие, без ресниц, пристальные голубые глаза.

– Я должна рассказать вам одну историю, – сказала женщина.

– Одну минуту. Я разговариваю с Туки, – ответила Асема приятным голосом.

– Нет, вы послушайте, – не унималась женщина.

Она протиснулась между нами и толкнула меня в плечо. В другое время и в другом месте я бы высказала все, что о ней думаю. Но сейчас мы находились прямо напротив магазина, где я работала.

– О, конечно! – произнесла я с презрительной вежливостью, чего женщина, которой было за пятьдесят и которая только что вышла из элегантной синей спортивной машины, так подходящей к ее глазам и одежде, предпочла не заметить.

– Речь пойдет о моем прапрадедушке, – обратилась она к Асеме. – Эта история передается по наследству!

– О, вот как, – отозвалась та, бросив на меня быстрый взгляд.

– Итак, давным-давно, заходит он в свой дом на озере Калхун, ясно?

– Не совсем, – возразила Асема. – Теперь это место называется Бде-Мака-Ска.

– Что? Но ведь это было в допотопные времена, когда район застроили загородными домами. Так вот, он заходит, и прямо в гостиной видит индейцев! Перед камином! Они просто стоят в его доме!

Теперь Асема посмотрела на женщину так, что я отступила на шаг. К нам часто обращаются владельцы озерных коттеджей. Эти домики и ближайшие к ним поселки часто являются единственными местами контактов белых миннесотцев с коренными жителями. Почему? Потому что домики расположены на берегу озера – на самой ценной земле в резервациях, которая всегда является краденой. Вот почему Асема, у чьей семьи нет собственности на берегу озера, но которая сама родом с озера Лич-Лейк[35], однажды проговорилась, что терпеть не может, когда к ней обращаются владельцы коттеджей с историями об индейцах.

– Так или иначе, – продолжила женщина, явно очарованная сама собой, – он выяснил, что индейцы были очень голодны. Типа, умирали с голоду или что-то в этом роде. Так что мой пра…

– Только не говорите мне, – произнесла Асема, улыбаясь совершенно фальшиво, – что он вернул им землю!

– О нет, – рассмеялась женщина. – Но послушайте. Он велел своему шоферу вернуться в поселок и привезти провизию, а потом отдал еду индейцам!

– Шоферу? – возмущенно пробормотала я.

Женщина улыбнулась в лицо Асеме, ожидая реакции. Но лицо Асемы застыло от гнева.

– Значит, потом он все-таки вернул землю, верно?

– Нет, – возразила женщина. – Но год спустя те же самые индейцы вернулись и подарили ему настоящее каноэ из березовой коры. Они хотели отблагодарить его. Ведь он помог им с едой, чтобы бедняги могли пережить зиму. Они были так благодарны!

Женщина сияла, глядя на нас. Так благодарны!

Асема махнула рукой и попыталась отвернуться. Но женщина повысила голос:

– Нет, слушайте! Это еще не все! За домом моей двоюродной бабушки на озере Миннетонка[36] были курганы, полные артефактов. Люди всегда их раскапывали.

Теперь я подумала, что Асема может задохнуться. Или историк в ней может задушить эту женщину. Встревоженная, я положила руку ей на плечо на случай, если она схватит рассказчицу за шею. Примечательно, что та просто продолжила говорить:

– Но вы спросите, причем тут моя двоюродная бабушка? Когда она выкопала два скелета на небольшом холме за своим домом, она соединила кости проволокой, выставила их в разделе науки на ярмарке штата Миннесота и выиграла голубую ленту!

Мой рот открылся, но у меня не было слов.

Мы с Асемой были парализованы. Возникло ощущение, будто земля уходит из-под ног. Сродни тому, что вы чувствуете, когда видите, что машину, едущую впереди, занесло на льду, и она движется по шоссе боком. Именно это зачастую ощущает коренной житель, слушая, как неиндейцы ценят невероятно тесное общение с его соплеменниками.

Женщина продолжила:

– После голубой ленты моя двоюродная бабушка не знала, что делать с костями! Я имею в виду, куда их девать? Поэтому она держала их под кроватью.

Асема поперхнулась.

– Что… – хрипло выдавила она, а затем придвинулся ближе к женщине и, невзирая на приличия, произнесла ей прямо в лицо: – Она вернула кости? И землю?

Женщина внезапно поняла, что Асема вовсе не радуется ее словам. Ее лицо вытянулось, и выражение самодовольства с него слетело.

– Этого не случится.

Асема вежливо улыбнулась.

– Я постоянно слышу подобные истории. И если они не заканчиваются возвратом того, что принадлежит нам, тогда я просто говорю: к черту такие россказни.

Глаза женщины испуганно метнулись ко мне, но теперь я уже улыбалась. Мне говорили, что иногда моя улыбка заставляет людей чувствовать себя неловко. Женщина в синей шляпе быстро пересекла улицу и села в машину. Мы смотрели, как она уезжает.

– Пустая трата времени, – промолвила я.

– Я боялась, что ты на нее набросишься.

– Я? А как насчет тебя?

– О, я – никогда. Мы к этому привыкли. Я к этому привыкла. Мы служим определенной цели. Думаю, выслушивать нечто подобное, каким бы возмутительным оно ни казалось, – часть нашей миссии. На самом деле мне очень жаль. Не следовало выходить из себя. И конечно же, ты сама понимаешь, она хотела как лучше?..

Ее голос зазвучал тише. Сожаление после гнева – я чувствовала то же самое, что и Асема.

– Она вынашивала эту историю годами. Теперь было самое время дать ей отпор.

– Белым нужны люди, с которыми они могли бы поделиться своими историями и вопросами про индейцев, – рассудила Асема. – Но она так оттолкнула тебя в сторону…

– Да. Но я, наверное, тоже одна из таких людей.

Я вспомнила несколько вопросов, которые мне задавали посетители магазина.

ВОПРОСЫ, ЗАДАННЫЕ ТУКИ:

Не подскажете ли ближайшее место, где проводится ритуал аяхуаски?[37]

Не могли бы вы продать мне вино мертвых?[38]

Где мне зарегистрироваться, чтобы стать индейцем?

На сколько процентов вы индианка?

Не могли бы вы оценить мое бирюзовое ожерелье?

Не можете ли вы продать его для меня?

Не посоветуете ли вы хорошее индейское имя для моего коня/пса/хомяка?

Как мне самому получить индейское имя?

Не могли бы вы научить меня какой-нибудь индейской поговорке о смерти?

Не посоветуете ли вы мне какую-нибудь индейскую штуковину, которая вписалась бы в нашу похоронную церемонию?

Как мне узнать, не индеец ли я?

Остались ли еще настоящие индейцы?

Настоящая

– Я настоящая, – всегда отвечаю я. – Настолько, насколько это возможно.

Даже несмотря на то, что иногда не чувствую себя настоящей. Я редко болею. Возможно, у меня сверхъестественный иммунитет, унаследованный от некого индейца – одного из пяти или десяти, – который пережил все болезни Старого Света, обрушившиеся на нас. Мой предок с удачливым геном, возможно, завещал мне эту стойкость. Но в то же время потеря всех, кого любишь, воздействует на твою память. Некоторые считают, что подобная травма меняет человека генетически. Не знаю, возможно ли такое, но если это так, то наряду с хорошим здоровьем я унаследовала способность забывать.

Время от времени я сталкиваюсь с этим забвением в форме ирреальной себя. Эта ирреальная «я» парализована одной бездонной мыслью: я не выбирала такой вид. То, что я возникла как Туки, не мой выбор. Что привело к этому? Кто все это устроил? Почему? Что произойдет, если я не соглашусь с этим произволом? Нелегко оставаться в таком обличье. Я чувствую, каково было бы перестать прилагать эти усилия. Без постоянной работы обличье, называемое мной, пришло бы в упадок. Я закрываю «свои» глаза и встречаю озадаченный взгляд Баджи. На его лице не видно никаких следов борьбы. Просто вопрос. Что это? Что это было? Вот вопросы, которые я задаю прозрачным занавескам.

Армейский медицинский музей

Мое намерение не знакомиться с историей о пленной индианке не сработало. Я начала чувствовать раздражающий гул осознания. Я могла чувствовать свист мыслей, проносящихся у меня в голове и возвращающихся к книге, которую я боялась читать. Мысль о том, что я должна прочитать ее, даже если это может оказаться болезненно, возникла, когда я ослабила бдительность. Я определенно не хотела погружаться в историю. Я была не просто ленива, я была напугана. Затем я начала думать о рассказанной мне истории про домик на озере, истории о «благодарности», и поняла, что, хотя люди хо-чанк и оджибве также бродили по этой местности, «благодарные» индейцы и индейские кости, о которых она говорила, вероятно, принадлежали народу дакота. Не желая обращать внимание на то, что здесь произошло, я мало чем отличалась от леди, собравшей скелеты из чужих костей. Я чуждалась памяти о живших здесь людях. Все это имело отношение к Флоре. Если я хотела избавиться от своего призрака, мне требовалось выяснить, что удерживает ее здесь, по эту сторону завесы. Мне нужно было открыть и прочитать книгу, которая убила ее.

В ту ночь я открыла книгу. Клянусь, я собиралась ее прочесть. Но кости снова мне помешали.

Имя Асемы высветилось на телефоне. Я не могла в это поверить. Она звонила мне? Поллуксу звонит Хетта, но мне никогда не звонил никто моложе тридцати лет. В мозгу замелькали различные картины. Не похищена ли она? Или у нее кончился бензин на пустынной дороге? Я ответила сразу же:

– Ты в порядке? Что случилось?

– Я должна прочитать тебе одно место из моего исследования, проведенного на последнем курсе колледжа. Я работала над проблемой человеческих останков в Миннесоте. Конечно, я начала с доктора Мэйо[39]. У тебя есть минутка?

Я была раздражена, как будто меня одурачили.

– Нет, я пытаюсь прочитать «Ребекку».

– В конечном счете речь в ней тоже идет о костях.

– О костях женщины, убитой за то, что она занималась сексом и была сильной.

– Не важно. Итак. Я нашла газетную вырезку тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Это было еще до принятия Закона о защите индейских захоронений и репатриации[40] – об Армейском медицинском музее в Смитсоновском институте[41], существовавшем с тысяча восемьсот шестидесятых по тысяча восемьсот девяностые годы. Главный хирург и сотрудники музея проводили расовые исследования индейцев – мужчин, женщин, детей. Давай я тебе прочитаю кое-что.

– А это обязательно?

Она проигнорировала меня.

– Армейский хирург Б. Э. Фрайер из Форт-Харкера, Канзас. В 1868 году он три недели ждет смерти индейца кау[42], раненного в бою. Он думает, что парень действительно хороший экземпляр, и следит за ним, как упырь. Семья этого человека знает, что у него на уме, и прячет могилу умершего. Фрайер проводит обыск и выкапывает его, но сетует, что тело было бы более ценно свежим…

Я держу телефон подальше от уха и дико оглядываю спальню.

– Затем следует хирург Г. П. Хэкенберг[43]. Какое подходящее имя. Он работал в Форт-Рэндалле, на территории нынешней Айовы. В тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году он был в восторге от того, что перехитрил семью лакота[44], и написал: «Я знал: они не ожидают, что я отправлюсь за головой мертвеца прежде, чем он остынет в могиле, и уже вечером с двумя моими санитарами добыл нужный экземпляр». Позже Хэкенберг присылает череп, который он сохранил «из-за красивых зубов его обладательницы». Он говорит: «Это приключение кажется мне веселым, и, возможно, отчасти это объясняется тем, что я долго держал череп у себя как трофей».

– Остановись, у меня начинается паническая атака.

– Мне очень жаль. Но возможно, появление той женщины, пришедшей к нам со своей историей о скелете нашего индейского родственника, получившем первый приз на ярмарке в штате Миннесота, не было случайностью. Я имею в виду, оно вывело меня из себя. Эта леди считала, что все в порядке. Она даже не подумала, что мы примем ее рассказ близко к сердцу, Туки.

– Это твоя точка зрения?

– Остынь, пожалуйста.

– Послушай, Асема. Может быть, я ничем не лучше Хэкенберга. Я ведь похитила тело белого человека.

– Я знаю. Но это моя точка зрения.

– Намек понят. До свидания.

– Подожди. Я не договорила. Как думаешь, не начинается ли у тебя посттравматическое стрессовое расстройство? Может, смерть Флоры спровоцировала его?

– Нет! Флора настоящая. Я имею в виду, она настоящий призрак. Скорее уж Баджи отправил Флору, чтобы она меня преследовала. При жизни он был не прочь поквитаться с обидчиками.

– Ты выкрала его не для того, чтобы выставить на всеобщее обозрение или хранить в музейном ящике.

– Конечно, однако должного уважения к нему я не проявила. Подвязала челюсть шарфом и поставила на беднягу несколько ящиков с помидорами. И там был еще сельдерей.

– Ух, Туки. Я не знала подробностей. – Асема помолчала. – Он любил сельдерей?

– Да разве он кому-нибудь нравится? Не дури.

– Ладно, но послушай. Подумай о том, как белые люди верят, что в их домах, дворах или живописных местах обитают души индейцев, хотя на самом деле все обстоит с точностью до наоборот. Нас преследуют духи колонистов и их потомков. Нас преследуют Армейский медицинский музей, бесчисленные музеи естественной истории и музеи маленьких городков, в коллекциях которых до сих пор хранятся наши невостребованные кости. Нас преследует…

– Асема. Ты забываешься. Люди, которые видят себя в первую очередь жертвами, обречены. Но мы ведь не обречены, да?

– Черт возьми, нет.

– Так что возьми себя в руки. А сейчас мне нужно идти. Самосвал только что упал с неба и приземлился у меня во дворе.

– Очень смешно… Подожди…

Сонное воскресенье

Наряду с Днем приема благодарностей, Черной пятницей и Субботой малого бизнеса[45] существует Сонное воскресенье. В этот день я сплю и восстанавливаюсь после одного дня обильной еды и двух дней интенсивного шопинга. За что я приношу благодарности. За последние два года у нас был небольшой, но устойчивый рост продаж книг. Асема думает, что у людей сломались их ридеры. Дочь Луизы Паллас согласна, но еще упоминает о великом поветрии избавления от ридеров, которое началось, когда люди поняли, что электронные книги собирают данные об их привычках чтения и даже, например, знают, на какой странице они остановились. Джеки думает, что людям не хватает настоящих страниц, которые можно переворачивать. Грюн говорит, что людям не хватает возможности оставлять пометки на полях. Пенстемон убеждена, что люди скучают по запаху бумаги, такому чистому, сухому и приятному. Она даже пользуется духами под названием «Мягкая обложка». Я духами не пользуюсь. Но иногда брызгаю ими в воздух в Сонное воскресенье.

В этом месяце у меня осталось всего два Сонных воскресенья. Наша дочь возвращается. Хетта приедет 19 декабря и останется до Рождества. На Новый год она вернется в Санта-Фе, потому что тамошняя «плаза»[46] прекрасна в новогоднюю ночь, согретая кострами, разожженными рядом с уютными заведениями, где можно выпить горячего шоколада и горячего рома с маслом, а также поесть бискочитос[47]. Она хочет жить там вечно, или пока в тех краях не иссякнет вода, и тогда она планирует переехать на Верхнее озеро.

– Тебе это не по карману, как и Санта-Фе, – сказала я ей, когда она поделилась с нами планами.

Почему я это сказала? Очевидно, потому, что я первоклассная стерва. Я не виню Хетту за то, что она ответила на мой комментарий колкостью. Я не виню ее, потому что не понимаю саму себя, когда нахожусь рядом с Хеттой. Не знаю, как ей удается нажимать на все мои кнопки и перебирать каждую мою струну. Она бросает листья салата в мою тушеную оленину, расходует в неимоверных количествах мое мыло для мытья посуды, раскалывает мои деревянные ложки, добавляет непомерное количество муки в мой соус. Она испачкала мои простыни, причем не менструальной кровью, что было бы понятно, а желтой французской горчицей, которую, находясь под кайфом, выдавливала из тюбика, создавая узоры, имевшие, по ее мнению, тайный смысл.

Она так похожа на меня.

Вот почему я такая, когда нахожусь рядом с ней, думает обо мне Поллукс.

Но теперь вернемся к Сонному воскресенью.

Поллукс придумал себе приключение. Он собирался выучить новую песню. Песню, которая, как сказал он, заставит весь мир вращаться. Я была рада.

Потому что мне казалось, будто мир остановился. Небо было невероятно серым и подходило по цвету к прохладной коре деревьев. Над озером поднимался густой туман. Солнце тоже было серым, как и моя кровь, если она еще оставалась в теле. Я чувствовала, что это не так. Кровь заменил вязкий агар, ограничивающий доступ ко всему, кроме серых клеток. Я даже не чувствовала, как бьется сердце. Призрак. Я проснулась призраком. Наступило Сонное воскресенье, так что никто меня нигде не ждал, во всей вселенной, будь то человек или дух. Это был день, который не предъявлял ко мне никаких претензий. Я имела полное право претерпеть любые изменения.

Или почитать.

Я выбрала стопку сложного чтива и потянулась к ней. Почему я это сделала, когда не планировала даже прилагать усилия, чтобы оставаться организованным существом в узнаваемой форме, не знаю. Может быть, я забыла об этом, что обычно служило хорошим знаком. Иногда я могу забыться и победить в борьбе с забвением самой себя. Во всяком случае, я не отдернула руку. Она отправилась на поиски самой трудной книги в стопке. «Срок». На этот раз, очевидно, потому что серый цвет колонизировал мое агаровое сердце, я почувствовала, неожиданно и обнадеживающе, легкую панику и ради своего собственного спасения начала читать, строчка за строчкой. Это означало, что я стала принимать образ человека, разговаривающего с той, которая их написала. Я была удивлена, обнаружив, что она очень похожа на фотографию вымышленной бабушки Флоры. Это была молодая женщина с выражением скрытого страдания во взгляде. Ее что-то терзало. Боль. Вызванная тем, чего я еще не знала. Та, чья история была записана в книге, походила на заключенную, отбывающую очень долгий срок. Некогда и на моем лице можно было прочесть это выражение.

И все же я начала расшифровывать написанное. Мне удалось прочесть несколько предложений:

Как токо я вошла в эти двери, я ришила, что несмотря на то, что они папытаются изменить меня, это не привидет к успеху. Низависимо от того, что они со мной зделают, быть белой женщиной в теле индианки все равно станитмаим «пожизненным сроком». Меня приговорили быть белай – такова была мая сутьба.

Затем я совершила ошибку. Я заглянула вперед. Я решила открыть страницу, отмеченную Катери, последнюю, на которой остановился взгляд Флоры перед смертью. Я почувствовала, что меня тянет к ней, и быстро пролистала книгу. Почерк на отмеченной странице был еще более неразборчив. Я пыталась разобрать его, буква за буквой. Как только у меня складывалось слово, я бормотала его вслух. Пыталась найти в прочитанном смысл. Артикулировала буквы. Затем пробовала произнести следующее слово. В течение какого-то времени, продвигаясь по тексту, я помнила эти слова, но сейчас их забыла. Я была так поглощена этим занятием, что сердце бешено колотилось. Я услышала снаружи дома свист, но это был не свист поезда. Это был какой-то другой звук, тихий и сокровенный, раздавшийся прямо у окна. Я уже слышала такой свист раньше. За ним последовало кое-что нехорошее. Я вздрогнула – и тут это случилось. Я почувствовала, как мое тело распадается на мириады клеток. Мои мысли истекали кровью в уничтожающем все сером свете. Я увидела, как мои атомы разлетаются, словно черный снег, в воздухе спальни. Я посмотрела на себя, лежащую на кровати, и обнаружила, что смотрю с разных точек – на стены и в окна. Я превратилась в калейдоскоп. Я стала многоглазой, всевидящей. Клетки вылетали из моего тела, быстрее и быстрее, пока, хлоп – я не исчезла. Долгое время ничего не происходило. Медленно, гораздо позже, я вернулась в постель. Как только я смогла пошевелить пальцами, я закрыла книгу.

Черный снег

Никогда

Я попыталась сжечь книгу. Я продавщица книг – это индивидуальность, образ жизни. Умышленно сжечь книгу, причем единственную в своем роде, оригинальное произведение, – это то, на что я могла решиться лишь в состоянии отчаяния. Тем не менее я была вынуждена признать, что в этой книге содержится предложение, которое меняется в зависимости от способности читателя его расшифровать и может каким-то образом убить его. Я не хотела выяснять, есть ли в моей ужасающей идее хоть какой-то смысл. Я просто хотела уничтожить книгу. После моего предсмертного опыта, после того как уронила книгу в тот день, я, по-видимому, сразу погрузилась в глубокий сон и проспала всю ночь. Пока я спала, вернулся Поллукс и лег в постель рядом со мной. Обычно я сплю чутко, но тут даже не пошевелилась. В ту ночь поднялась сильная буря и повалила более чем столетний вяз (на самом деле ему было 102 года) на нашем заднем дворе. Он упал совсем близко от дома, промахнувшись всего на несколько футов. На следующее утро я выглянула в перевернутый мир, полный ветвей. Если бы я полностью прочла то предложение, упало ли бы дерево прямо на нас, пронзив огромными ветвями крышу, убив меня и пригвоздив Поллукса? Возможно, оно действительно прикончило бы нас обоих своими сучьями. Было ли это предложение продолжением повествования, которое я, к счастью, пропустила? Я не собиралась это выяснять. Никакого расследования не требовалось, никаких дополнительных вопросов. Эта книга приговорила к смерти мою самую раздражающе преданную покупательницу. Она также пыталась убить и меня. На заднем дворе стоял гриль хибати[48], и я держала банку с жидкостью для розжига дров.

Это ужасно, когда вы не можете сжечь что-то явно легковоспламеняющееся. Книги, конечно, печально известны тем, что горят при температуре 451 градус по Фаренгейту. Я разожгла угли и попыталась поджарить книгу. Я пробовала сразу сжечь ее, однако кремовая суперобложка и прочная бумага остались нетронутыми огнем. Я была слишком раздражена, чтобы бояться. Наконец, потерпев неудачу, я села на ступеньки и уставилась на книгу, едва обгоревшую. Возможно, в тот момент я бы позвала на помощь Поллукса, но рано утром он отправился на озеро Нокомис из-за своей бабушки. Именно туда он отправлялся, чтобы побродить по берегу. Там ему хорошо вспоминалось о ней. Я уставилась на книгу, а затем опять посмотрела на нее чуть пристальнее.

Тесак?

Или топорик… У нас был подходящий для кемпинга. Я столкнула книгу с гриля и принялась рубить ее заточенным лезвием. Книга выдержала и это. Осталась едва заметная вмятина, ни царапины, ни полоски грязи, ни обгоревшей бумаги. Я никогда в жизни не сталкивалась с объектом, который до такой степени сопротивлялся бы законам природы. Поэтому я начала ругаться, костеря ее на чем свет стоит, пользуясь всеми ругательствами, которые знала или могла изобрести. Затем я взяла лопату и вырыла яму в той части двора, которая находилась за огромным поваленным деревом. Я провела остаток утра, роя, покуда хватило сил, положила в яму книгу и накидала поверх нее выкопанную землю. Конечно, когда вы роете яму, всегда остается разрыхленная почва. Я разбросала эту лишнюю землю по двору так аккуратно, как только смогла, а затем рухнула на диван с несколькими книгами Марка Данилевского. В чтении его книг был какой-то атлетизм, который мог отвлечь меня от того, что произошло. Я включила настольную лампу, позвонила Джеки, чтобы поболтать с ней о случившемся за день, и запланировала разморозить суп из бычьих хвостов. Я выполнила подъемы ног и приседания между эпизодами чтения текстов Данилевского в качестве тренировки. Хотя на самом деле я бы не назвала себя сильной. Сколько бы я ни качала пресс, у меня все равно слегка утолщенная талия женщины средних лет. Это приводит в бешенство. Может, все дело в пиве.

102 года

Мое любимое дерево росло больше века, а теперь повалено прямо рядом с домом, как будто нарочно промахнувшись мимо него. Его обширная крона из замысловатых голых ветвей застилала окна. Я погладила покрытую лишайником рифленую кору. Было очень странно, что дерево упало, не обремененное тяжестью листьев, когда земля если и не замерзла, то была, по крайней мере, тверже, чем во время летних ливней. Да, я определенно винила книгу. Основание дерева, открывшееся на бульваре, представляло собой одновременно и завораживающее и печальное зрелище. Из-за того, что корни обломились и лопнули под землей, корневая система казалась сильно разреженной, но, когда Поллукс вернулся домой, он заверил меня, что корневая система была под стать кроне. Корни уходили под улицу, прятались под дерном, проникали во двор и, возможно, окружали весь дом.

– Как вверху, так и внизу, – пробормотала я.

Мы уставились друг на друга.

– Мир нижний питает мир верхний, – сказал муж. – Это просто.

И Поллукс завел речь о кирпичах дома, стоящего дальше по улице, столбах каменных ворот, упомянул газовые баллоны и корни, скрытые водоносные слои, металлы.

– Все это из-под земли, верно? Мы слишком долго черпали там необходимое для нашей жизни, – вздохнул он.

– Ты вот-вот начнешь говорить об ископаемом топливе.

– А как же? Ведь мы качаем нефть и добываем в шахтах полезные ископаемые.

– Началось.

– Все наладится, когда мы начнем жить тем, что есть наверху, овеваемые ветром и освещаемые солнцем.

– Закончил?

Я не хотела спорить с мужем. Вместо выяснения отношений меня занимало дерево. Поллукс приготовил нам по кружке кофе, мы забрались по ветвям и уселись наверху. Свет был ясным, теплый воздух казался водянистым. Утренний иней таял на поразительно зеленой траве. Мы втиснулись в крону дерева, такого грациозного и мощного, такого манящего, пусть и лежащего на боку. Я вдруг почувствовала – хотя и была лишена своего дерева – огромную радость оттого, что сижу там, в кроне 102-летнего вяза, и пью не простой кофе, а эфиопский, который мне подарила Пенстемон, утверждая, что его аромат напоминает землистый запах перегнивших цветов. Похоже, она была права. Поллукс поудобней устроился на ветке и закрыл глаза.

Асема приехала, потому что я отправила ей сообщение о моем дереве и его предполагаемом возрасте. Она любительница деревьев.

– Я бы хотела, чтобы ты просто оставила его здесь, как оно лежит, – произнесла она, опершись на ствол.

Я взглянула на то место, где закопала книгу, и обрадовалась, заметив, что земля выглядит нетронутой. Его почти нельзя было обнаружить. Мне стало интересно, будет ли книга выглядеть так, как прежде, если я ее откопаю. Покоробилась ли обложка, потрескалась ли отделка, пропитались ли влагой страницы, сделав смертоносный текст нечитаемым? Образ бледной книги всплыл в моем сознании. Я выбросила ее из головы, прислонилась к ветке со своим горячим кофе и закрыла глаза.

– Ваше дерево такое красивое, такое дружелюбное. Оно сейчас похоже на великана, положившего руку на землю, чтобы убаюкать мышь.

Образ книги снова возник в моих мыслях, страницы медленно переворачивались и трепетали, словно на ветру.

– Может, нам не стоит здесь сидеть, – сказала я.

– Нет, мы должны, – возразил Поллукс. – Ты боишься, что соседи подумают, будто мы странные? Не волнуйся. Они уже это знают.

Дело было в другом. Я чувствовала себя не в своей тарелке из-за того, что образ книги постоянно появлялся в моих мыслях, и я опасалась, что очень близко нахожусь к месту ее захоронения.

– О, забудь об этом, – проговорила я.

Я начала рассказывать о магазине. Какие книги продавались, какие нужно купить. А сама забралась на дерево и начала трогать потрескавшиеся сучья, подбирать куски отслоившейся коры и опасно карабкаться по ненадежным, прогибающимся ветвям. Поллукс закрыл глаза, чтобы вздремнуть. Вскоре я обнаружила, что разговариваю сама с собой, а Асема исчезла. Я в тревоге вскочила и увидела, что она смотрит на то самое место, где я закопала книгу. Все случилось в мгновение ока. К тому времени, как я подошла, она успела поддеть землю, а затем утрамбовать ее туфлей.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Ничего, – ответила она.

– Что заставило тебя стоять там, где стоишь, и ковырять землю туфлей?

Асема удивленно нахмурилась, глядя на меня.

– Я была погружена в свои мысли, – смутилась она, – а верней, даже не думала ни о чем конкретном. Извини, что испортила твою траву.

– Дело не в этом. Я имею в виду, что заставило тебя встать именно в этом месте?

– А в чем дело? Здесь кто-то похоронен?

– Да, – потупилась я. – Не человек. Собака.

– Чья собака?

– Бродячая собака.

– Ты похоронила бездомную собаку?

– Она умерла во дворе однажды ночью.

– Ты никогда мне об этом не рассказывала.

– Рассказывать особо нечего. Хотя мне было достаточно грустно.

– Тогда почему ты так беспокоишься о ее могиле? Эта собака была похожа на Куджо? Или на собаку из «Кладбища домашних животных»?

– Вроде того, – пробормотала я. – Она вспоминается мне до сих пор.

– Бедняга, – произнесла Асема, внезапно огорчившись вместе со мной.

Когда Асема объявила, что ей пора уходить, Поллукс проснулся, обнял меня и повел обратно в дом. Внезапно мне показалось, что муж едва ли не волочет меня за собой. Но Поллукс усадил меня и велел, чтобы я не двигалась, пока он не сделает мне открытый сэндвич с яичницей и зеленым перцем чили. Он пообещал подать их на огромной поджаренной оладье. Поэтому я повиновалась. Я не могла признаться ему, что меня мучают гнетущие мысли и мрачные кошмары, связанные с призраком, а теперь еще и с книгой. Он знавал меня при обстоятельствах, когда подобные мысли навеваются пристрастием к всевозможным занятным наркотикам, включая «вино мертвых». Весть о них прозвучала бы как серьезный рецидив.

– Ты потеряла свое дерево, – сказал Поллукс, принеся сэндвич на глиняной тарелке. – Оно было твоими приютом и другом.

– Да, именно так. Мое дерево. Моя прекрасная душа.

Поллукс положил руку мне на плечо, сжал в знак сочувствия, а затем убрал. После того как я доела сэндвич, он, похоже, вспомнил, что слышал во сне, и выпалил:

– Ты похоронила собаку? Что за история?

– Асема действовала мне на нервы, – посетовала я, теперь уже сытая и счастливая. – Она ко всему цепляется. Не было никакой собаки.

– Она просто стояла на нашей так называемой лужайке, – возразил Поллукс. – Что в этом плохого? Зачем было выдумывать собаку?

– Просто так! Давай жить настоящим моментом!

– Никогда не слышал ни о чем более безумном.

– Это твой сэндвич безумно вкусный! – восхищенно произнесла я, уставившись на пустую тарелку.

– Еще один?

– Было бы здо́рово. Давай помогу, поболтав с тобой, пока ты его готовишь.

Синий цвет

Несмотря на то что я закопала книгу, Флора продолжала меня навещать. У нас начинался предпраздничный аврал, но обычно перед обедом наступало затишье. Флора по-прежнему была пунктуальна. Ровно в одиннадцать утра я слышала звон браслетов на ее запястьях, доносящийся из уголка художественной литературы. Теперь, похоже, на ней был ее длинный нейлоновый пуховик, потому что он слегка шуршал по прилавку, переделанному из яхты. Старое мексиканское одеяло, накинутое на кресло, стоящее у стенда «Мемуары», часто оказывалось на полу. Флора всегда утверждала, что мы должны обить это кресло заново. Она шуршала и в туалете, хотя разбрасывать бумажные полотенца ей удавалось редко, а затем она, как всегда, проскальзывала в исповедальню, не открывая ее низкую дверь.

Когда это помещение было отремонтировано, друзья нашего книжного магазина развесили по стенам священный табак, душицу, можжевельник и шалфей. Затем они покрасили переднюю и заднюю двери в синий цвет, чтобы уберечься от негативной энергии. Во всем мире – в греческих деревнях, на американском Юго-Западе, у туарегов – везде синева отталкивает зло. Синие стеклянные бутылки на подоконниках отгоняют бесов и так далее. Отсюда и парадные двери, выкрашенные в ярко-синий цвет, и ярко-синие навесы над окнами.

Какой синий лучше всего? Есть тысячи его оттенков.

Я знаю книжный магазин как место, куда, помимо толп читателей, иногда забредает раздражение. Но ни одно зло, насколько я могу судить, никогда не проходило через синюю дверь. Флора была назойливым призраком, беспокойным и несдержанным. И все же синяя дверь должна была удержать ее снаружи. Возможно, она протискивалась через трещину в полу. За исключением одного случая, когда я велела ей уйти и ощутила на себе всю энергию ее негодования, я снова и снова говорила себе, что она достаточно безобидна.

Не так, конечно, обстояло дело с книгой.

Книга пребывала на самом дне моих мыслей, затаившись, как старое горе или не вырвавшийся наружу гнев. Она была там, под спудом, как будто со мной сделали что-то ужасное в детстве. Иногда мысль о книге приходила снова и снова, как назойливая мелодия, которую ты не можешь отключить в голове. Я страстно желала, чтобы выпал снег, надеясь, что его холодный белый щит поможет мне. Потому что с тех пор, как я сидела на дереве, с тех пор, как я наблюдала за Асемой, идущей прямо на книжную могилу, меня не оставляло неприятное чувство, будто сама книга не была неодушевленной вещью. Я похоронила что-то живое.

Однажды утром, когда магазин был пуст, если не считать шуршания юбки Флоры по краю прилавка, я спросила вслух, не книга ли ее убила:

– Флора?

Я почувствовала, что она слушает.

– Вы дочитали предложение до конца? Да?

Я немедленно почувствовала сосредоточенность. Ранее, когда книга была в магазине, мне показалось, что я слышала голос Флоры. Хотя вероятность того, что она может заговорить, нервировала, мое беспокойство по поводу книги было еще сильнее. Мне был нужен ответ. И я чувствовала, что Флора хочет ответить. Я ощущала, что она пытается это сделать, ощущала ее волю, раздвигающую тонкую завесу, разделяющую нас. Живые и мертвые, чем они различаются? Мы казались такими близкими. Я едва могла дышать. Я излучала какую-то всепроникающую силу, направленную в сторону Флоры. Мы были поглощены попытками общаться через заряженный воздух поверх хорошо знакомых нам книг. Волны силы меж нами то усиливались, то отступали, то накатывали снова. Затем вошел покупатель.

Облом

Это был мистер Облом – сутуловатый, но жилистый и спортивный чернокожий мужчина лет семидесяти. Мы часто видим, как он медленно бегает вокруг озера, и все же, когда он входит в магазин, его спортивный костюм безупречен. Сегодня он был одет в темно-синие брюки с оранжевыми лампасами и черную парку поверх тонкой жилетки. Это была повседневная одежда, но он носил ее элегантно. Как всегда, он изобразил возмущение – не менее элегантное:

– Что нового?

Он стоял у входа – свирепый, воинственный. Я злобно посмотрела на него в ответ, разъяренная тем, что он прервал мое общение с Флорой. Вон! Отвали! Я разговариваю с мертвой клиенткой!

Но я промолчала. Я смягчилась. Из-за того, что ему было невозможно угодить, мистер Облом являлся одним из моих любимых клиентов. Кроме того, я не хотела выслушивать в очередной раз, что ему осталось читать всего десять лет или около того. Он всегда спешил и хотел, чтобы я бросила все дела и занялась им. Он – один из проклятых смертных, сущий Тантал, чей литературный голод невозможно утолить. Он прочитал все книги по крайней мере по разу. Поскольку он начал читать запоем с шести лет, сейчас художественная литература, которая могла бы его порадовать, у него заканчивается. Мне нравится нелегкая задача продавать ему книги, и я сначала, как обычно, попыталась заинтересовать его историей, политикой и биографиями. Я знала, что он согласится только на художественную литературу, но спор для него – шанс выплеснуть беспокойство по поводу того, что он может прочитать дальше. Он огрызнулся и принялся отмахиваться от предлагаемой мною литературы, основанной на фактах.

Вошла Асема и попыталась помочь.

– Ну хорошо, – твердо сказала она ему, – но вот это вы непременно должны прочитать.

И прежде чем я успела ее остановить, она протянула покупателю «Узкую дорогу на дальний север» Ричарда Флэнагана. Мучительное чтение о военнопленных, работавших до смерти, чтобы построить железную дорогу через непроходимые джунгли. Мистер Облом не просто отмахнулся от романа, он поднял руки, чтобы защититься от него.

– Это уже чересчур, – проревел он.

– Ну а как насчет такой книги?

И с этими словами Асема протянула ему роман «Каждый умирает в одиночку» Ханса Фаллады.

– Это скорее история Второй мировой войны, – сказал он, возвращая книгу.

– Да, – согласилась Асема, – но это то, о чем мы все должны знать, верно?

Он пристально посмотрел на Асему, а затем произнес с недоверчивым презрением:

– Вы что, издеваетесь надо мной? Дорогая, я был там.

Асема посмотрела на него с внезапным напряжением.

Он кивнул ей в ответ и сверкнул глазами.

Она ответила тем же.

– Где «там»?

– Мой отец был солдатом, а моя мама была немкой. Они влюбились друг в друга. Я родился. Когда она пробиралась через завалы после войны, я ехал на ней верхом. В конце концов отец женился на маме, и мы переехали сюда. Теперь довольны?

– Более чем, – пробормотала подавленная Асема.

Дело не в том, что он хочет вымышленных историй со счастливым концом. Он ненавидит счастливые концовки. Вот и сейчас он повернулся ко мне, отпуская Асему щелчком пальцев. Мистер Облом носит очки с толстыми стеклами, у него блестящие молодые золотисто-карие глаза, длинное угловатое лицо с широкой челюстью, мрачная линия рта. У него густые седые волосы, подстриженные очень коротко. Его руки необычны – длинные и узкие, с тонкими запястьями. Когда он с жадной целеустремленностью перебирает книги, его пальцы проворны и голодны. Взяв книгу, он задерживает дыхание и либо резко выдыхает после прочтения первой страницы, что является сигналом неодобрения, либо вообще без звука переворачивает ее. Как правило, если первые страницы его удовлетворяют, он проглотит всю книгу. Он не бросит читать, даже если возненавидит книгу.

Теперь я стояла рядом с ним, подсчитывая успехи и неудачи последних нескольких месяцев. Тони Кейд Бамбара и Исигуро, да, весь Мураками, да, а также Филип Рот, Джеймс Болдуин и Колсон Уайтхед. (К черту. Читал это сто раз.) Яа Гьяси, да, Рэйчел Кушнер, да, и В. Г. Зебальд, но больше никаких загадок, ибо он жалуется, что становится из-за них маньяком. Месяц назад я подсунула ему «Ангелов» Дениса Джонсона, которые ему очень понравились. Он попробовал «Дерево дыма» и отчитал Джонсона за то, что тот изнуряет его доказательствами тщательных исследований, хотя, по его словам, он заметил места, где книга на самом деле была довольно хороша. Затем я вложила в его руки «Сны поездов» того же автора. Он вернулся и посмотрел на меня, стиснув зубы.

– Что еще у вас есть из написанного этим парнем?

Это говорило о том, что он чрезвычайно тронут. Так продолжалось неделю. Теперь он закончил всего Джонсона. Мы в беде. Если я продам ему книгу, которая не понравится, мой любимый клиент вернется с обиженным видом, а его голос будет обманутым и скрипучим.

Что же ему понравится?

Я достаю с полки «Начало весны» Пенелопы Фицджеральд. Он ворчливо покупает. Гораздо позже в тот же день, как раз перед закрытием магазина, мистер Облом возвращается. В конце концов, «Начало весны» – короткая книга. Он яростно сжимает в руках экземпляр шедевра Фицджеральд под названием «Голубой цветок» и уносит его прочь.

Перепутали

Катери позвонила в мой выходной день. Наш городской телефон не указан в телефонном справочнике, но именно его номер она и набрала. Вероятно, нашла в записной книжке своей матери. Как я поняла, Катери не ведет светских бесед. Но ее внезапно возникшее настойчивое желание тесно пообщаться стало неожиданностью.

– Что-то случилось, – сообщила она.

– Вы, должно быть, ошиблись номером.

– Нет, это Катери. Что-то случилось.

– И вам привет, – откликнулась я.

– Привет. Что-то случилось.

Я промолчала.

– Дело в маме.

– А что с ней не так?

– Я еще не уверена. Скажу, когда подъедете.

– Сегодня мой выходной, и я занята. Хлопочу по дому. И вы это знаете, потому что позвонили по номеру, отсутствующему в списке.

Катери сделала паузу, корректируя свою атаку.

– Послушайте, – продолжила я, – я готова помочь. Когда люди, занятые в розничной торговле, не на работе, они ничего ни для кого не делают, если только их не попросят по-хорошему.

– Вот как. Знаете, учительницей средней школы вам не стать. Извините, что я так резка, – добавила Катери. – Это не похоже на меня – расстраиваться, но я кое-чем очень расстроена. Это связано с мамой. Я знаю, что вы с ней были лучшими подругами.

– Что вы имеете в виду под «лучшими подругами»?

Молчание парализовало нас обеих. «Лучшие подруги». Эти не соответствовавшие действительности слова наполнили меня тревогой. Во всяком случае, для меня. Нас с Флорой связывали только книги.

– Она говорила…

Катери запнулась. В ее голосе слышалось огорчение.

Во мне шевельнулся червячок вины. Что, если Флора действительно думала обо мне как о близком человеке? Что, если она все еще пыталась, как неуклюжий призрак, сделать так, чтобы мы оставались подругами?

– Слушайте, – продолжила Катери, – книги значили для моей матери все. Она жила ими! И у вас есть то же самое…

– Все не так уж плохо, – промямлила я, – однако плохо. Мы были погружены в «По направлению к Свану», когда…

Катери не ответила.

– Вы все еще слушаете? – спросила я.

– Да. Вы говорили совсем как она. Я так по ней скучаю. Пожалуйста, не могли бы вы приехать?

Я не хотела тащиться к ней в гости, но не могла сказать «нет»: она так проникновенно говорила о книгах и так просила. В ее голосе чувствовалась нотка мольбы, совершенно чуждая той Катери, с которой я некогда познакомилась, и той женщине, какой она была в начале нынешнего телефонного разговора.

– Хорошо, я приеду. Где вы?

– В полицейском отделении, пятый участок.

– Ради бога, нет.

– Мне пришлось поговорить с полицией. И теперь я слишком расстроена, чтобы ехать домой. Вы меня сразу увидите, как только войдете.

Пока она диктовала адрес, который я уже знала и по которому мне совсем не хотелось ехать, я выглянула в окно. Мое умирающее дерево тянулось к небу, лежа на земле. Его ветви были похожи на умоляющие руки. Жизнь покинет их не сразу. Я почувствовала беспомощность, безволие, фрустрацию, испытываемые деревом. Оторванность от корней, неспособность ощутить вкус звездного света.

Здание представляло собой безобидную коробку из кирпича и стекла с дверным проемом в стиле стрип-молла[49], увешанную белыми праздничными гирляндами. Катери вышла вперед, чтобы поприветствовать меня. Мне было крайне неприятно находиться в полицейском участке, но девушка, похоже, этого не замечала. Она взяла меня за руку. Я заметила стол позади нее. На чистой поверхности расставлены скудные украшения – фотография собаки в рамке и дешевая ваза из прозрачного стекла, с пятнышками у основания, с хрупкой побуревшей розой. Я суеверно отношусь к хранению увядших цветов.

– Спасибо, что приехали. Правда, я серьезно. Мне нужно рассказать кому-нибудь о случившемся. Вы поймете, почему разговор не телефонный.

Мое сердце стало сжиматься. Ладони вспотели. «Ладно, Туки, – подумала я, – теперь, по крайней мере, ты знаешь, что у тебя все еще осталась физическая аллергия на пребывание в полицейском участке».

– Просто расскажите, – попросила я.

Катери прикусила губу. Она положила руки на сердце и глубоко вздохнула.

– Ладно. Хорошо. Во-первых, они перепутали прах. Я забрала не тот пепел.

Теперь у меня начала кружиться голова.

– Затем, как будто этого было недостаточно, ее тело обнаружили вчера в окружном морге.

– Как могло…

– Знаю. В крематорий привезли не то тело. У служащей морга похоронного бюро выдался плохой день. Она извинилась. Иногда, ну, в общем, довольно часто, у них бывают плохие дни. Она вошла в перегретое помещение, чтобы убрать большое тело, которое, по-видимому, находилось там некоторое время, а затем, когда ее коллега отпустила ноги, на нее брызнуло то, что они называют «соком разложения». В тот день поступило много тел, и пепел, который у меня есть, по-видимому, часть того большого мужчины. Вскрытия не было. Мне жаль говорить вам все это. Служащая слишком подробно описала то, о чем я рассказываю сейчас, и я ужасно, ужасно… Ах, мое сердце разбито!

Катери опустила коротко остриженную голову на руки. Все, что она сказала, было слишком экспрессивно, а потом еще эта последняя фраза. Она была чудно́й, какой-то викторианской. Но с другой стороны, Флора также иногда использовала странные, анахроничные обороты речи.

– Я только что вернулась с опознания матери. И я не знаю, как передать…

Теперь Катери обхватила голову руками и не закончила фразу.

– Я не знаю, как сюда добралась, – продолжила она. – А теперь боюсь ехать одна, потому что меня трясет. Видите? До меня только сейчас начинает доходить.

Катери протянула руку. Но та не дрожала.

– Ну, все равно, – сказала она. – Думаю, дрожь у меня внутри.

Мне потребовалось сделать над собой усилие, чтобы сдержать собственные мысли. Я была подавлена ими, и у меня начало сводить челюсть.

– Поехали, – только и сумела выдавить я.

Она встала и последовала за мной к двери. Я плавно тронулась с места и выехала на улицу, несмотря на ощущение внутренней дрожи и пронзительный завывающий голос, звучащий в голове. Стараясь задерживать дыхание, я успокоилась достаточно, чтобы почувствовать, что безопасно веду машину. «Дыши ровно, дыши ровно», – твердила я себе. Увы, это не помогало. Я стала выбирать окольный путь, легкие улицы. Поездку окутала аура нереальности. У двери в отделанный камнем дом Флоры мне пришлось сдерживаться, прижав кулак к зубам, чтобы не заговорить. Очевидно, сейчас было не время рассказывать Катери о ее матери, но теперь я по-настоящему чувствовала себя больной. И когда я попыталась отгородиться от мыслей о ней, давление усилилось. Я действительно почувствовала, что могу сойти с ума, если стану и дальше держать все это в себе. Однако Катери опередила меня, задав вопрос:

– Вы когда-нибудь слышали о том, чтобы чье-то тело выглядело моложе после смерти? Я имею в виду не просто разгладившиеся морщины, а на самом деле намного моложе?

Я посмотрела на Катери, когда она задала этот удивительный вопрос, и заметила, что вокруг ее рта появились новые мелкие морщинки, обрамляющие губы, как круглые скобки. Она вышла из машины. Наблюдая, как девушка неуверенно идет по дорожке, я так сильно прикусила костяшки пальцев, что почувствовала вкус собственной крови.

Суп из обжаренной кукурузы

– Что случилось?

Поллукс взял мою забинтованную руку и ткнул пальцем в повязку. Мне не слишком хотелось говорить ему, что я стала бешеным псом, кусающим себя за проявление сочувствия.

– Ой!

– О боже, прости меня!

– Я укусила себя за руку.

– Опять? О, девочка моя.

Он поднес мою руку к губам и поцеловал повязку. Это был бинт с рисунками из мультфильма «В поисках Немо» со дна ящика с бинтами.

– Бедный маленький Немо, – проговорил Поллукс.

Я обняла его слишком крепко, и он понял намек, тоже обнял меня и погладил по волосам.

– Что все это значит?

Я быстро пересказала Поллуксу неприятную историю Катери, связанную с телом ее матери. Он замер, и когда посмотрел мне в лицо, его глаза были широко раскрыты. Помимо неприязни к призракам Поллукс испытывает крайнее отвращение ко всему, что связано со смертью. У него есть определенные взгляды на загробную жизнь. Он уверен, что после смерти мы попадем на небеса, во что бы мы ни верили, – в своем сознании он построил сложный грядущий мир. У меня такого нет, но тот, в который верит он, включает и меня, так что я застрахована. Его уверенность в этом вопросе вселяет в меня удивительное спокойствие. Однако едва он начал реагировать на свалившуюся на него новость, как в дверь постучала Джеки.

Я пошла открывать. Может быть, я выглядела раздраженной или расстроенной.

– Ну, как удался вечер? – крикнул Поллукс. – Я готовлю суп из обжаренной кукурузы по твоему рецепту, помнишь?

Я притянула Джеки к себе и рассказала ей все, что только что поведала Поллуксу. Ее собака, Друджи, вошла следом. Она была неуклюжей, ленивой, очень ласковой каштановой метиской, помесь ротвейлера, пуделя и хаски. Джеки втащила большой пакет.

Ее друг закончил возиться со своим диким рисом, называемом на оджибве манумин, и передал пакет. Рис был хорошо очищенный, насыщенного зелено-коричневого цвета. Я сунула здоровую руку в пакет. Осязание риса, источаемый им аромат прохладного озера действовали успокаивающе. Мы вытащили несколько зерен и восхитились их длиной. Местные коренные жители питают к дикому рису особую неприязнь. Я видела, как каменеют их лица, когда при них упоминают одомашненный необрушенный рис, равномерно коричневый, выращенный в коммерческих целях, называемый диким или подаваемый не так, как следует. Люди ссорятся из-за этого. Настоящий дикий рис растет в дикой природе, собирается индейцами и имеет вкус озера, откуда он родом. Присланный рис был добротным. Я герметично закрыла пакет, чувствуя себя уже лучше. Когда я предложила заплатить, Джеки сказала, что это специальный подарок мне как работнице книжного магазина. Льготы, связанные с моей работой, нигде не определены точно. Однажды книжный магазин купил выращенного на ферме ягненка, и мы разделили сделанные из него крошечные отбивные. В другой раз мне перепали домашние маринованные огурцы. Собака Джеки не любит деревянных полов. Друджи любит наш дом, ведь ковры в нем начинаются у самой входной двери, и опасности оказаться в ловушке, то есть окруженной морем голого пола, нет, потому что ковры лежат по всему дому. Итак, Друджи вошла со счастливым видом, но теперь приняла настороженную позу, наблюдая за нами. Она следила за нашим разговором глазами, интересуясь тоном голосов, возможно, ожидая, что кто-нибудь из нас произнесет несколько слов, которые она знает. У Друджи большой словарный запас.

В течение последнего года Поллукс совершенствовался в приготовлении моего самого любимого супа из тех, что некогда меня спасли, – кукурузного супа. Сначала он карамелизует свежесрезанную сладкую кукурузу, медленно поджаривая ее на тяжелой сковороде, добавляя лук. Затем слегка обжаривает в сливочном масле нарезанный кубиками картофель до хрустящей корочки. Потом добавляет все это в чесночный куриный бульон с нарезанной морковью, фасолью каннеллини, свежим укропом, петрушкой, щепоткой кайенского перца и жирными сливками. Этот запах сводит меня с ума. До сих пор.

– Я должна еще немного поговорить о Флоре, – сказала я.

Джеки и ее собака склонили головы набок под одним и тем же углом и с одинаковым выражением глаз. Эффект получился комичным, но я не рассмеялась.

– Давай, – согласилась Джеки. – Не так давно ты сказала, что должно было состояться вскрытие. Я думала, это был инсульт.

– Нет, это было сердце.

– У нее не было сердца, – ввернула Джеки.

– Жесткие слова, – произнесла я через мгновение.

– Я умоляла ее вернуть кое-что очень важное, – сказала Джеки. – На самом деле пропажа принадлежала Асеме. Флора отказалась.

Это было так не похоже на Джеки – затаить обиду на мертвого человека.

– Никакого вскрытия, ха, – пробормотала Джеки, посмотрела на меня и нахмурилась. – Что ты собиралась рассказать мне о Флоре?

Я рассказала Джеки о том, как Катери вернули прах Флоры, но потом обнаружилось ее настоящее тело. Так что, очевидно, прах был чужой.

Джеки кивнула. Странно, но она не была удивлена. Она скрестила руки на груди, посмотрела из-под бровей на собаку, которая ответила ей долгим взглядом, а затем опустилась на ковер, положив голову на лапы. Джеки выглядела такой неприступной, что мне не хотелось вторгаться в ее мысли. Наконец она заговорила:

– На мой взгляд, все это слишком просто.

Теперь я уставилась на нее, разинув рот. Действительно? Слишком просто? Это уже казалось мне чересчур сложным. У меня начала болеть голова.

– Некоторые люди такие скользкие, – продолжила Джеки. – С ними трудно иметь дело после смерти. Они не ведут себя как мертвецы. Они сопротивляются смерти.

Я сделала глубокий вдох. Значит, было какое-то объяснение? Мой мозг почувствовал такое облегчение, что, когда Джеки неожиданно для меня перешла к дальнейшему разговору о диком рисе и Поллукс позвал нас на кухню, я не стала задавать вопросов. Мне просто нравилось чувствовать себя в здравом уме.

Вино, суп, хлеб, салат. Потом Джеки сказала, что обжаренная кукуруза – верх совершенства, но ей нужно идти домой. К ее внучке-подростку пришла в гости подружка и собиралась остаться на ночь. Они делали уроки, и, по словам Джеки, она была им нужна, потому что ее присутствие их раздражало, но, как ни странно, в то же время успокаивало.

– О-о, они прислали эсэмэску. Снова варят лапшу. Я должна вернуться, пока они не сожгли кастрюлю.

Без церемоний она встала и ушла.

После того как Джеки удалилась, я решила, что единственной возможной терапией будет надеть синие резиновые перчатки и помыть посуду. Я опустила руки в супергорячую воду и принялась за работу. Я использовала много жидкого мыла с ароматом лаванды. Поскольку посуда всегда за мной, когда Поллукс готовит, я решила сделать рутинную работу более чувственной, что может показаться абсурдным применительно к мытью кастрюль. Но Поллуксу нравится меня обнимать, когда я стою у раковины в пене и в облаках пара.

– Привет, детка, – прошептал он, дыша мне в волосы. – Твои резиновые перчатки такие сексуальные.

– Ты интересный мужчина, – отозвалась я. – Не в том смысле, в каком ты думаешь.

Я обернулась и стряхнула воду с синих пальцев:

– Это что, ухмылка?

– А ты ждала именно ее?

– Я все время встречаю в книгах упоминания об ухмылках. Мужчины там всегда ухмыляются. Мне давно интересно, как выглядит такая ухмылка.

– Может, тебе стоит снять перчатки. Тогда я одарю тебя настоящей ухмылкой.

– Думаю, ты и сейчас ухмыляешься. Хватит ухмыляться, глядя на меня.

– Это просто выражение лица, – возразил Поллукс.

– И что оно выражает?

– Надежду. Печальную, мужскую надежду.

– Печальную, это понятно. В любом случае я всегда хотела мужчину, который выражал бы свою похоть не лицом, а руками.

– Вот так?

– Еще больше.

– О.

И позже:

– Можешь все-таки снять перчатки? Можешь поскорей снять перчатки, пожалуйста?

– Уверен?

– Боже! Подожди. Ладно. Не снимай.

И еще позже:

Я зарываюсь в подушки. Утешенная Поллуксом, обвиваюсь вокруг него. Волнения дня, странное поведение Катери, ужасная настойчивость Флоры, эти вопросы и эта книга, теперь все время эта книга. Все это не выходило у меня из головы. Земля затаила дыхание. Последовал медленный спуск, а затем наступила мягкая расслабляющая тишина. Я выключила лампу, и мои мысли затуманились. Начинал идти снег. Наконец-то на нас падал чистый и легкий снег, отделяя воздух от грязи, живых от мертвых, читателя от книги.

Костер в честь дня зимнего солнцестояния

Хетта

Поллукс поехал в аэропорт за Хеттой, и пока его не было, я сварганила на скорую руку партию овсяного печенья. Выражение «на скорую руку» заставляет меня чувствовать себя настоящим экспертом по его приготовлению. Правда же в том, что единственное, чего я не умею делать на кухне, так это печь. Рецепт я нашла на обратной стороне коробки из-под овсяной муки, прищурилась, нахмурилась, попыталась размешать холодное масло, просыпала муку на ноги и положила в миску двойную или, может быть, тройную порцию коричневого сахара. У нас не было изюма, поэтому я взяла сушеную клюкву и достала из морозилки доисторический пакетик крошки из белого шоколада. Я бросила замороженный шоколад в миску, затем поняла, что некоторые крошки образовали комки. Я разбила их молоточком. Ну, что ж. Потом включила духовку и выложила тесто для печенья ложкой на противень, тыкая пальцем и прихлопывая холмики теста, чтобы получилось печенье более или менее однородной формы. Наконец сунула печенье в духовку и принялась ждать. Примерно через пять минут я установила таймер. Я хотела налить бокал вина, но побоялась. Хетта учует запах алкоголя и подумает, что я пьяница. Я просто сидела в ужасе, уставившись в никуда. Быть преследуемой привидением, а к тому же еще иметь в доме Хетту казалось несправедливым ударом судьбы, злой шуткой. Я казалась себе игрушкой злого рока, обреченной на неприятные посещения подобного рода. Наконец я позвонила Джеки, которая знала о моих непростых отношениях с Хеттой.

– Бужу[50], учительница.

– Ой-ой! Ты всегда называешь меня учительницей, когда у тебя что-то не так.

– Ты меня раскусила. Я сижу дома и жду, когда Поллукс привезет Хетту. Видишь ли, она приехала отмечать зимнее солнцестояние, которое празднует вместо Рождества.

– Солнцестояние послезавтра, двадцать первого, верно?

– Пеку печенье.

– Оно еще в духовке?

– Да.

– Ты установила таймер?

– Конечно.

– Не надо говорить мне «конечно». Ты помнишь, когда зажгла духовку?

– Да. И теперь я знаю, что ты добавляешь бренди во фруктовый пирог после того, как он зарумянится.

– Испечется.

– Хорошо. Я не очень хороший пекарь, но многому успела научиться. Дело было не в таймере.

– Не бери в голову. Чем могу помочь?

– Уговори меня успокоиться.

Тишина. Наконец в трубке раздается голос:

– Твоя реакция на ситуацию вполне уместна, так почему я должна тебя уговаривать, чтобы ты не принимала ее близко к сердцу? Хетта – чудовище. Ну, хорошо, внесу поправку. Иногда она немного, как бы сказать… вся такая чересчур?

– Немного чересчур, – рассмеялась я. – Попророчествуешь немного?

– Она скажет что-нибудь саркастическое о твоем печенье в течение, ну, трех минут после того, как войдет в дверь.

– Уж это как дважды два.

– Она будет одета во что-то облегающее, прикрытое чем-то прозрачным.

– Известное дело.

– Она будет говорить только о себе, ни разу не спросив о тебе.

– Разумеется.

– Она будет мила с отцом, чтобы получить от него деньги.

– На это всегда больно смотреть.

Мы замолчали.

– Давай снова начнем смеяться, – предложила моя собеседница.

– В этом нет ничего смешного. Я не могу этого вынести.

– Хорошо, тогда давай отнесемся к этому философски. У тебя есть Поллукс, ты его любишь, он любит тебя. Редкий случай. Она – ложка дегтя в бочке меда. Или, как еще говорят, муха в благовонном масле. И кстати, откуда эта фраза? Одну секунду. Сейчас посмотрю в словаре идиом.

Я услышала, как она положила трубку. Раздался звук шагов, удаляющихся по старым скрипучим половицам. Чтобы набрать очки в тюремной системе и получить надежду на досрочное освобождение, я посещала группу по изучению Библии. Я практически выучила наизусть «Библию короля Якова»[51], так что уже знаю, что это Экклезиаст 10:1: «Мертвые мухи портят и делают зловонною благовонную масть мироварника»[52]. Эти слова заставили меня вспомнить о печенье. Оно было готово, источая небесное благоухание. Я положила трубку и бросилась к духовке, чтобы вынуть его. Ах и ох, оно было идеальным! Я поставила противень на решетку, чтобы остудить. Подождите, расскажу обо всем еще раз, потому что, если я это сделаю, все прозвучит так, будто я знаю, как печь. Итак, я поставила противень на решетку, чтобы остудить. Когда я снова подняла трубку, связь уже оборвалась. Но я все еще чувствовала триумф. Может быть, я смогу делать все, что угодно. Может быть, займусь вязанием, размышляла я, или научусь играть на флейте. Может быть, съем печенье. Я взяла одно, отломила кусочек, дала ему еще немного остыть, а затем отправила в рот. У меня заболели зубы, прежде чем включилось чувство вкуса. Тройная порция сахара. Черт. Но я все равно проглотила кусочек, потому что услышала, как подъехал Поллукс. Я хотела казаться приветливой, а потому бросилась к двери и открыла ее. Помахав рукой, я поняла, что мне следовало соскрести печенье с противня в мусорное ведро. Слишком поздно.

И вот появилась она, вся такая чересчур.

Вернее, они вышли из машины вдвоем. Поллукс посмотрел на меня со стороны водительской двери и слегка помахал рукой, отчего мое сердце екнуло и превратилось в железный шар. И тут произошло что-то особенное. Хетта вышла из пассажирской двери и наклонилась к заднему сиденью. Прежде чем я успела перевести дух, она обернулась и подняла с заднего сиденья что-то вроде корзины. Потом, идя к дому по дорожке, Хетта держала ее на сгибе руки. Я поприветствовала ее и с подозрением заметила, что она держит детскую переноску. Должно быть, Хетта пользовалась ею, сразу пришло мне в голову, чтобы перевезти какую-то контрабанду. Но потом она откинула с переноски одеяльце и показала сверток… О нет, это был настоящий ребенок. Мой мозг застыл. Я чуть не взвизгнула. Но от сладкого у меня перехватило дыхание. Я поперхнулась, закашлялась. Мои глаза наполнились слезами. Таким образом, когда Хетта повернулась, мои блестящие глаза и слезы, катящиеся по щекам, дали Хетте повод подумать, что я тронута.

– Ух ты, Туки. Я думала, ты кремень. А ты стала совсем сентиментальной, – усмехнулась она. Но ее усмешка была нерешительной, а комментарий показался мне таким снисходительным и беззубым, что я удивленно взглянула на нее. Она сняла тяжелое серебряное кольцо с носовой перегородки и надела только одну пару сережек. Мгновение спустя она спросила:

– Это печенье? Пахнет так, как будто кто-то пытается вести себя по-матерински. Выступая как единственный человек здесь, который сам родил ребенка, я бы сказала…

Хетта подошла к печенью, взяла одно и откусила огромный кусок. Потом еще один. Ее лицо озарилось удивлением.

– …что тебе это удалось! Оно восхитительно!

Она схватила еще два печенья, сообщив нам, что кормит грудью и нуждается в питании. Поллукс пошел к холодильнику за молоком. Вам нужно молоко, чтобы вырабатывалось грудное молоко, верно? Я могла считывать его мысли. Он наполнил стакан и поднес его дочери. Хетта села, продолжая жевать, и распеленала лежащее на ее руках маленькое чудо.

Я уставилась на ребенка. Он был пугающе новорожденный. Я не могла вспомнить, когда видела такого крошечного. И у него была великолепная копна темно-каштановых волос. Черты лица довольно наглые, подумала я. Для малыша. Но что я знаю? Казалось, для такого крохи у него было слишком много волос. Я так и сказала.

– Да, это так, – согласилась Хетта со слепым обожанием. Она туго запеленала ребенка и положила к себе на колени, чтобы полюбоваться. – У его отца такие же густые волосы.

Я посмотрела на Поллукса. Он скривил губы и приподнял бровь. Тем самым дав понять, что он понятия не имеет, кто этот отец, еще не спрашивал или еще не получил ответа. Поскольку я Туки, то сразу же ухватилась за упоминание отца и попыталась превратить свой комментарий и в комплимент и в вопрос. А еще я проявила нехарактерное для себя гостеприимство.

– Он, должно быть, совершенно особенный, этот парень с великолепными волосами. Он тоже приедет? У нас достаточно места.

Что это было? Хетта смотрела на меня с выражением, которого я никогда раньше не видела на ее лице. Ее глаза были теплыми, они сияли, причем явно для одной меня. Я присмотрелась повнимательнее. Может, дело было в размазанной подводке для глаз? Или такое чудо сотворил излишек сахара? Ах, если бы я только знала. Жесткие края геометрических татуировок на ее руках смягчились, когда она погладила и покачала крошечный сверток, слегка поводя коленями. В ней чувствовались усталость и радость одновременно. И еще меланхолия. Я никогда не видела, чтобы ее чувства проявлялись так открыто, за исключением, конечно, ярости, цинизма, обиды и так далее. Все в ней изменилось, даже строго продуманные детали. Возможно, забота о ребенке не оставляла ей времени на то, чтобы наносить средство для укладки волос, потому что они самым естественным образом ниспадали на одну сторону гламурной челкой, а их концы были окрашены хной нежно-оранжевого цвета. Ее следующие слова шокировали меня не меньше, чем ребенок.

– Спасибо, – произнесла она, а потом добавила, совершенно меня ошеломив: – Как дела, Туки? Что происходит?

* * *

Позже, после того как Хетта съела сэндвич «рубен»[53], индейку и креманку имбирного мороженого, ребенок зашевелился, и она направилась в обычно служившую кабинетом Поллукса заднюю спальню, которой всегда пользовалась. Я тащила за ней большую сумку. Войдя в комнату, она вздохнула и сказала:

– Как хорошо быть дома.

Я оглянулась через плечо на Поллукса и притворилась, что бьюсь головой об стену от изумления. Опять же, действительно ли я это расслышала? Он подозрительно пожал плечами и пошел прочь. Секунду спустя я задала вопрос, который должна был задать в самом начале:

– Полагаю, отцу ты сказала, но я была так взволнована, что забыла спросить. Как зовут ребенка?

– Джарвис, – сказала она, – в честь прадеда.

– Это классика, – отозвалась я.

Однако на мой вкус это было очень взрослое имя. Было трудно соотнести его с таким малышом.

Я неловко стояла в дверях, кивая и пытаясь выглядеть приветливой. Хетта спросила, не подержу ли я ребенка, пока она будет готовиться ко сну. Когда я сказала ей, что не знаю, как его держать, она правильно сложила мне руки и все равно отдала сына. Она пошла в ванную, и мы остались вдвоем. Джарвис и я. Я очень сильно нервничала и пыталась контролировать свое прерывистое дыхание, сознавая, что как-то неестественно горблюсь. Я слышала, как включился душ. Хетта всегда принимала его так долго, что успевала израсходовать всю горячую воду. Зная, что мне придется держать Джарвиса еще долго, я попыталась выпрямиться и сесть.

– Прости, малыш, – прошептала я, перенося свой вес на другую ногу.

Джарвис приоткрыл крошечный, темный, дерзкий глазик. Он пристально посмотрел на меня, не расплываясь в улыбке, но и не плача. Какой классный парень, подумала я. Он изучал меня. Это нервировало, но в то же время я была заинтригована тем, что у меня на руках лежало столь тонко мыслящее существо. Может быть, ему действительно выпадет горькая, но достойная судьба Джарвиса. Позвольте сказать без утайки, Джарвис был восхитителен. Сколько ему было, три недели от роду? Он не располнел. Черты его лица были такими изящными, словно их линии нанесли тончайшим маркером. Отчетливая линия верхней губы, изгиб бровей – так красиво! Кончик его носа был невероятно аристократичным, не по годам красиво очерченным, смутно подумалось мне. Это был первый ребенок, которого мне выпала честь изучать. А он и глазом не моргнул, как главарь тюремной банды. Выражение его лица не изменилось. Так что мы изучали друг дружку с взаимным интересом. Он видел меня насквозь. Он смотрел прямо в мое сердце и, казалось, его совсем не заботило, что оно пронизано трусостью, высокомерием, глупостью и сожалением. Эти вещи ничего для него не значили. Он знал: то, что осталось от моего сердца, – доброе и любящее. Он верил, что я не напугаю его, не уроню. Я моргнула, чтобы сдержать слезы. Ребенок забеспокоился, и выражение его лица изменилось, что встревожило меня. Я почувствовала, как мои руки задвигались автоматически, и поняла, что укачиваю его, но не размашистыми движениями, более привычными для Туки, а осторожными, едва заметными, явно нравящимися малышу. Его лицо вытянулось, глазки закрылись. Он снова спал, издавая звуки, напоминающие посапывание котенка. Сколько могло выдержать мое сердце? По-видимому, довольно много, поскольку Хетта еще только начала принимать душ.

Еще позже, фактически посреди ночи, я лежала без сна, прислушиваясь к высоким безутешным воплям, доносящимся снизу. Хетта успела сказать мне, что отец ее ребенка родом из Миннеаполиса, вернее, из пригорода, и что он уже в Городах. Сначала он будет жить с родителями, но собственную квартиру он выбрал и уже внес задаток. Жилье располагалось неподалеку, в той части города, которую скупили транснациональные строительные корпорации. Они строили гигантские коробки с дорогими квартирами и кондоминиумами, но не высаживали новые деревья взамен срубленных. Наш город становится все более скучным, лишенным зелени, однообразным, но я все равно люблю его – благодаря супу. Я верна ему. Хетта сказала, что жилье, куда они переедут, находится за одним из новых домов-коробок, недалеко от Хеннепина[54], на боковой улице в четырехэтажном доме. У них будет лишь один сосед по квартире, который «хорошо относится к ребенку». По ее словам, мы скоро встретимся с отцом Джарвиса, ему просто нужно закончить свою книгу. Она подмигнула и отказалась назвать мне его имя.

– Он писатель?

Хетта кивнула.

– Известный?

– Пока нет. Он сочиняет роман.

– Есть сюжет?

– Вроде того. – Хетта улыбнулась малышу и тряхнула волосами. – Молодой человек знакомится с девушкой. У нее пирсинг, и он делает татуировки на ее руках. Они безумно влюбляются. Она беременеет и рожает от него ребенка, которого они вроде как держат в секрете от ее семьи, пока наконец она не приносит ребенка домой на солнцестояние.

– Автобиография?

– Нет. Он терпеть не может подобную дрянь. Его книгу охарактеризовать очень трудно. Не думаю, что есть категория, которая для нее подходит.

Она взмахнула витиевато украшенными руками и рассмеялась низким музыкальным булькающим смехом, который раньше казался мне таким неуместным, ибо исходил от неприступной девчонки-тигрицы, которой она еще недавно была, но идеально подходил молодой матери, которой она стала.

21 декабря

Мы с Поллуксом боимся сезона хорошего настроения. Мы испытываем сильное отвращение к красно-зеленым украшениям, гимнам, которые звучат на улицах, но несколько меньшее к разноцветным огням и печенью в сахарной глазури. Люди в нашем районе до сих пор распевают на улицах гимны, и если мы их слышим, то выключаем свет и прячемся. Для нас единственный способ почувствовать себя комфортно в этот праздник – сидеть перед камином и обмениваться подарками. На них мы согласны. Подарки – это хорошо. И специальные угощения, которыми мы лакомимся. В общем-то мы спокойно относимся к самому короткому дню в году. На самом деле я бы праздновала его с удовольствием, но те из нас, кто работает в розничной торговле, в это время стремятся оседлать волну предпраздничного спроса. Я вымоталась. В ночь солнцестояния после работы я была готова положить ноги на пуфик и принимать знаки сочувствия. Однако, когда я шла домой по хрустящему снегу, меня переполняла нежность. Малыш Джарвис находился у нас дома, и я не могла дождаться, когда смогу подержать его. Мне было интересно узнать, чему он научился за день, отросли ли у него ноготки, получается ли у него фокусировать взгляд, видит ли он мир в цвете, не потемнели ли его глаза, не научился ли он хоть как-нибудь улыбаться.

Хетта танцевала по комнате с ребенком на руках. Она делала это под записи со старых пластинок из коллекции Поллукса. Альбомы Принса были разбросаны вокруг проигрывателя. Один был открыт, и пластинки в нем не было. Принс в своей первозданной красоте. Я приложила руку к сердцу, как будто клялась в верности – может быть, всему в нашем доме. В нем стоял восхитительный аромат. Поллукс поджаривал кусочки тыквы с луком и чесноком. Может быть, он задумал приготовить какое-то острое карри. Я сняла пальто и начала танцевать, кружась, ударяя кулаками по воздуху. Я никудышная танцорка, может быть, опасная, но Хетта окликнула меня, чтобы подбодрить, и вовсе не насмехалась надо мной. Я крутилась, как волчок, и прыгала, как кролик, пока мое лицо не раскраснелось. Мое сердце билось, как сумасшедшее. Не выдержав, я села, смеясь. Хетта расстегнула детскую переноску и положила Джарвиса мне на руки.

– Можешь называть его Кабби[55], – сказала она. – Папа дал ему прозвище.

Иногда дипломатические способности Поллукса меня поражают.

Однако я обнаружила, что успела привыкнуть к имени Джарвис. Держа его головку на сгибе локтя, я положила ноги на табурет и откинулась на подушки. Хетта пошла на кухню, чтобы помочь отцу или просто его подбодрить. Я долго наблюдала за ребенком, а затем накинула на руки свернутое одеяло и закрыла глаза. Как мне удалось попасть в такую прекрасную жизнь?

Позже мы развели небольшой «костер» в честь дня солнцестояния. Обычно мы разводим огонь на открытом воздухе, но из-за Джарвиса остались дома и воспользовались камином. Хетта сложила его из березовой коры и хвороста. Ничто, созданное людьми, не должно коснуться языческого огня, сказала она. Ее «костер» вышел искусным, легко разгорелся и весело заполыхал, выбрасывая вверх языки пламени. Я спросила, учил ли ее Поллукс разводить огонь способом, известным индейцам-потаватоми.

– Он научил меня разводить костер с одной спички под проливным дождем, – похвасталась она. – Мы тогда сильно промокли. Но у нас был костер, чтобы обсушиться.

Приятное потрескивание маленьких веточек и сосновых шишек, которые Хетта использовала для розжига, превратилось в приятный гул, когда занялись и поленья. Мне стало интересно, какой ритуал, связанный с солнцестоянием, знает Пенстемон. Я написала ей сообщение. Она ответила:

– Обычно в день солнцестояния я занимаюсь межпространственным сексом, но Капризная Задница все еще дуется на меня.

Я догадалась, что это ее новый парень, но спрашивать не стала.

– У меня предчувствие, – добавила она.

– Это мило, – ответила я и отключила телефон.

Я была не слишком рада, что связалась с ней, потому что мне не нравятся предчувствия. Когда они вообще бывают хорошими?

* * *

Наконец температура понизилась, и стало по-настоящему холодно. Может быть, не –40° по Фаренгейту, к чему мы привыкли, а –20°, учитывая холодный ветер. Да, было очень студено, и в нашем доме в особенности, но я обожаю, когда свежо, люблю укутываться. Хетте оставалось гостить у нас несколько дней. Поллукс застенчиво намекнул, что было бы неплохо предложить ей остаться подольше.

– Я хотела бы этого больше всего на свете, – призналась я. – Хетта должна остаться.

Муж попытался скрыть изумление, но потерпел неудачу. У него отвисла челюсть.

– Все прошло как по маслу, – я пожала плечами. – Твоя дочь не произнесла ни единого злого или безумного слова.

И дело было не только в этом. Хетта не приставала к Поллуксу, выпрашивая денег, и не высказывала ничего, кроме едва заметного сарказма. За что в какой-то момент даже извинилась. Как я могла ее не простить? Правда, мне показалось, что материнство не совсем заставило ее расстаться с прежними привычками. По крайней мере, она все еще носила красные колготки, черные байкерские шорты, старую футболку с надписью «Верука Солт»[56] и потертую фланелевую рубашку в клетку. Меня радовало, что она пользовалась блеклой черной подводкой для глаз, фиолетовой помадой ярких оттенков и делала локоны с помощью множества заколок, которые не снимала три дня. Ее наряды меня успокаивали. Они заставляли казаться реальными другие изменения. И больше того: я беспомощно обожала все, что касалось ее ребенка.

Возможно, мы бы еще продолжали в том же духе, но потом я начала беспокоиться. Тревога заставила меня вмешаться. Я задумалась об отце ребенка Хетты. Однажды, когда мы прекрасно завтракали, я спросила ее, не слышала ли она, когда он появится.

– Думаю, довольно скоро.

– Он назвал дату?

– Нет, не совсем.

– Значит, он просто вроде как пишет книгу?

– Наверное.

– А пока ты полностью взяла на себя заботу о его ребенке?

– Какое тебе, на хер, до этого дело?

Хетта смерила меня злобным взглядом и одарила ядовитой усмешкой. Она отложила тост и отвернулась от меня, покачивая ребенка на плече. Один его глаз был зажмурен. Он пронзительно посмотрел на меня другим и громко рыгнул.

– Мой мальчик, – тихо и проникновенно пропела Хетта.

Она встала и, повернувшись ко мне спиной, унесла Джарвиса в свою комнату. Мое сердце упало. Она пинком захлопнула за собой дверь. Так вот в чем дело. Я все испортила. Просто спросив об отце ребенка, просто указав, что она полностью заботится о сыне, в то время как отец где-то тратит время на написание, вероятно, паршивого, полного самонадеянности романа.

Ну, что со мною не так? Почему как гром среди ясного неба вспыхнуло это проклятое беспокойство? Почему я даже сейчас думаю, что Хетте нужно поесть? Почему я покорно поплелась к ее закрытой двери, неся оставленный на тарелке тост, жалко постучалась и произнесла срывающимся голосом: «Извини. Вот твой тост». И почему я просто ушла, не швырнув тарелку в дверь, когда изнутри Хетта крикнула: «Отвали, старая свинья!»

Почему? Потому что, наверное, я любила Хетту и была в восторге от ее ребенка. Я бы сделала все, чтобы оставить его у нас. И вот я взяла и сама все разрушила, задав неправильный вопрос. Наверное, это произошло потому, что совершать неправильные поступки в целом свойственно моей натуре. Иначе я не была бы Туки. А я есть она, отныне и навеки, аминь. Или останусь ею на несколько дней, до следующего года, когда смогу начать новую жизнь как лучший человек, который будет дипломатичней, разовьет в себе тактичность, а также не станет возиться с нуждающимся в поддержке призраком.

Bonne Année[57]

Теплая январская ночь

Жители Черепашьих гор очень любят Новый год, и в честь этого праздника в магазине Луизы был день открытых дверей. Посетителей угощали фрикадельками – «буллетами» или «пульками» и маленькими кусочками жареного хлеба – «бангами». Если вечер выдается теплым, мы сидим у костра на улице. «Банги» готовил Поллукс, потому что он знает, как работать с горячим жиром, в то время как я эксперт по жиру холодному. Я принесла картофельные чипсы «Олд датч». Коробка для пикника, двойные пакеты из красного и белого картона все еще заставляют меня чувствовать себя богачкой. Хетта по-прежнему разговаривала со мной односложно, но она и Пенстемон вместе испекли шоколадный торт, так что мне было все равно. Вскоре я уже сидела у костра с миской «пуль» и «бангами», чтобы макать в бульон. Позади нас было множество людей, с трудом набившихся в скрипучий дом Луизы. Я уже намеревалась взять вторую порцию, когда появился друг нашего магазина и обошел собравшихся с медленноваркой, полной авголемоно[58]. Мой любимый суп. Я решила поскорей проглотить фрикадельки и последовать за медленноваркой. В доме на столе стоял дикий рис: суп из дикого риса, горячее блюдо из дикого риса, салат из дикого риса – все разные сорта дикого риса. Асема села рядом со мной, ее тарелка была полна этими угощениями. Она отправила в рот немного риса.

– Рис в салате из Северо-Западного Угла[59], – критически заявила она. – Ред-лейк[60].

– И как он тебе?

– Клейкость хорошая. Но рис из Фонд-дю-Лака[61] имеет более пикантный вкус.

– Я не согласна, – возразила Пенстемон. – Самый пикантный рис привозят из Белой Земли[62].

– Полагаю, у меня самый разборчивый вкус на этой вечеринке, – вмешался в разговор Поллукс, на чьей тарелке красовалось шесть видов дикого риса. – Я купил рис для супа у парня в Сойере[63].

– Переваривается, – отозвалась Пенстемон.

– Он мягкий и как бы растворяется в бульоне, – добавила Асема.

Поллукс ел угрюмо, отрешенно. Мне было совсем не по нраву, когда Поллуксу бросали вызов. Более того, спор из-за дикого риса может разрушить дружбу, разбить браки, если позволить ему разгореться. Я должна была вмешаться. Я хотела урегулировать ситуацию, но забыла, что решение проблем не моя сильная сторона.

– Вы, критики, чертовски ошибаетесь, – объявила я. – Я бы назвала его текстуру шелковистой. И вообще, какие вы с Пенсти эксперты? Вы съедите все, что угодно. Яичные рулетики с диким рисом? На пау-вау? Старый жир? Я была там. Нет ничего хуже, и даже несмотря на это, вы все съели.

Мой голос был громким, вызывающим, и потому я неизбежно подняла разговор до уровня спора.

– Жаль, что ты прибегла к атаке adhominem[64]. Я не согласна, – сказала Асема, вставая. – Я никогда в жизни не ела яичный рулет из дикого риса, обжаренный в старом жире.

– Я сама видела.

Поллукс толкнул мою лодыжку, а затем показал мне на пальцах символ мира, наш знак, означающий: «Ты что-то разгорячилась, лучше займемся любовью». Я ухмыльнулась. Тогда он коснулся моего плеча. «Нечего липнуть ко мне. Позже».

– Более того, Туки, – не унималась Пенстемон, – я много раз замечала, как ты ешь старую еду – то горшочек с переваренным диким рисом, то раскрошенный гамбургер, то куриный консервированный крем-суп.

– О, правда? И чего в этом плохого?

– Я думаю, это неуважение к рису, – съязвила Асема. – Я бы никогда не стала этого есть. Однако, – она сделала паузу и сказала, – неплохо, если вы употребляете в пищу крем-суп из сельдерея. К тому же он очень часто бывает на праздничном столе. Что я действительно не одобряю, так это неочищенный рис.

– О, неочищенный рис, я думаю, мы все можем с этим согласиться.

– Подождите минутку, – вставил Грюн, присоединяясь к разговору. – Я верю в то, что вы называете неочищенным рисом, темный рис, который вы покупаете в магазинной упаковке, очень хорош. Чрезвычайно пикантный. Что в нем плохого?

– Люди, давайте прекратим дискуссию! – воскликнула я, встревоженная шумихой вокруг неочищенного риса. Так мы добрались бы до генетически модифицированных продуктов и нефтепровода Третьей линии[65], проложенного по договорной территории. Ад вырвется на свободу, и вечеринка закончится. Но спор вырвался из-под моего контроля. Джеки вступила в драку, настаивая на том, что висконсинский рис намного превосходит все остальные сорта. Поллукс вскинул обе руки и объявил: «Канадский», – прямо-таки испуганно. Полемика становилась все более жаркой. Спорили обо всем, начиная от ложной рекламы и заканчивая кражей генома дикого риса и подробным перечислением всего, что было не так с коричневым веществом из Калифорнии, замаскированным под дикий рис. Грюна все эти аргументы не тронули, и Асема внезапно изменила тему разговора. Наша подруга заявила, что далеко не у каждого индейца есть племенные связи, лицензия на сбор риса или возможность позволить себе настоящую еду. Она обозвала нас кучкой нищебродов и случайно выбила из рук Пенстемон почти пустую тарелку.

Пенстемон набросилась на Асему, крича:

– Давай-ка разберемся!

– С моим гребаным удовольствием, – ответила Асема, сопровождая свои слова смертоносным взглядом. Девушки приняли боевую стойку. Я бы разняла их, но они обе были в перчатках. Асема с «Хелло, Китти», а Пен с «Человеком-пауком».

– Мяу, – произнесла Асема.

– Я поймаю тебя в свою паутину, – пообещала Пен.

– Хетта режет шоколадный торт, – нашлась я, прекращая их дурацкую дуэль.

Я села между Асемой и Грюном, чтобы съесть кусок торта. Это был плотный торт без муки, который я так любила. Украшенный сверху просеянной сахарной пудрой.

– Она сейчас легкая добыча, – шепнула Асема Грюну, бросая в мою сторону косой взгляд. – Давай-ка обратимся к Туки за помощью.

И она принялась рассказывать мне, как собирает пожертвования на ткань. Она и Грюн шили из нее баннеры для демонстраций протеста, направленных против банков, инвестирующих в Третью линию, означающую катастрофу для грядок дикого риса на водно-болотных угодьях и озерах.

– У вас все разговоры возвращаются к дикому рису, – прошамкала я, запихивая остатки торта в рот, чтобы уйти.

– Каждый разрушающий мир проект уничтожает что-то интимное, осязаемое и укорененное, – вздохнула Асема. – Дикий рис – это не просто вопрос культуры или деликатес, занимающий определенную нишу, это способ вести разговор о выживании человека.

– Я заплачу́, если ты заткнешься, – процедила я.

Она ухмыльнулась и протянула руку.

К тому времени, как все ушли, за исключением несгибаемых, костер догорел и превратился в кучку ароматных углей. Еще оставшиеся в нем поленья, сухие и плотные, отбрасывали тепло, излучая ровное сияние. Это была самая восхитительная часть многочасового сидения у открытого огня. Мы придвинулись близко к пылающим углям, шептавшим что-то, когда они потрескивали, испуская волшебный жар, который окутывал нас, но мог обжечь колени. Когда кто-то отодвигал стул назад, ваше лицо согревало комфортное тепло, зато спина и задница быстро становились ледяными. Поэтому слышался постоянный стук передвигаемых стульев и шарканье ног. Некоторые из нас начали рассказывать о путешествиях, которые совершали в юности, когда наши тела были более крепкими и выносливыми, чем мы ожидали. Поллукс отвез Хетту и Джарвиса домой на автобусе, вернулся и теперь снова устроился поудобнее.

– Ох уж мне эти автобусы, – проворчал он. – Иногда они ужасны, но в то же время ездить в них интересно.

Однажды мы с мужем ехали на междугороднем автобусе. Рядом сидела одна дама. На ней была джинсовая куртка, обрезанные джинсы, сексуальные сапоги и шляпа с широкими полями. Черная вуаль скрывала лицо. Пейзаж был скучным, и мы начали разговаривать. Через некоторое время женщина рассказала, что она кинозвезда, путешествующая инкогнито. Я спросила ее, почему она не летает на самолете. Она сказала, что собирает материал для роли в фильме. Я спросила об этой роли. Она сказала, что снимается в ремейке «Полуночного ковбоя», только теперь это будет «Полуночная ковбойша». Я спросила ее имя, и она приподняла вуаль. Ей-богу, это была она.

– Кто?

– Ким Бейсингер. Она была… Не могу описать.

– А я могу, – ввернула Асема. – Я видела ее старые фильмы. Она была безумно красива.

Поллукс наклонился:

– На нее было тяжело смотреть.

– Почему? – спросила я.

– Мне как будто солнце попало в глаза.

– Значит, она была ослепительно красива.

– Может быть, – согласился Поллукс, – но в то же время я бы не хотел оказаться на ее месте. Куда бы она ни пошла, на нее всегда пялятся посторонние.

Мне знакомо это чувство. Иногда я испытываю явное восхищение по поводу того впечатления, которое производит моя внешность, к чему я прикладываю немалые усилия, хотя, когда я хочу быть невидимкой, я становлюсь ею.

– Тот фильм так и не был снят, верно? Во всяком случае, я никогда о нем не слышала, – призналась Пен.

– Может быть, ушли спонсоры, – предположил Поллукс. – Я все ждал, чтобы его посмотреть. И надеялся, что она не будет играть Рэтсо[66].

– Конечно, она не играла Рэтсо, – фыркнула Джеки. Она завернулась в клетчатое шерстяное одеяло и потягивала горячий сидр. На ней была вязаная шапочка с помпоном. – Ким могла быть только ковбоем. Персонаж Джона Войта[67]. В любом случае хорошая история. Где она сошла?

– Я вышел первым. Она ехала через всю страну. Думаю, она это сделала. Полагаю, я бы услышал, если бы из этой затеи что-то получилось. Но в ней было что-то потустороннее.

Мы с Джеки обменялись взглядами за спиной Поллукса, когда он произнес слово «потустороннее». Что бы оно могло значить? Мы пожали плечами в безмолвном согласии друг с дружкой – пусть Поллукс фантазирует.

– Для меня поездка на автобусе может быть полезна с точки зрения сна, – сказала Луиза. – Но вы сами понимаете, как она нестерпима и как ужасно себя чувствуешь после одной или двух ночей, проведенных в пути. Спать сидя? Нет уж. Ноги словно колют иголки, а спина? Просто какая-то агония.

– Все болит, – подхватил Поллукс.

– Вот о чем я думаю, когда всю ночь не могу заснуть. О том, как отчаянно мне хочется растянуться на полу автобуса в проходе между креслами. Меня бы не волновало, насколько это отвратительно. Ничего страшного. Я бы сделал все, что угодно, лишь бы вытянуться в полный рост. И только подумав о том, каким жалким и отчаявшимся я буду выглядеть, я обычно засыпаю.

Я уже собиралась сказать в обычной манере, свойственной Туки: «По крайней мере, ты всегда мог вернуться домой, где тебя ждала кровать», но потом поняла, что на самом деле несколько раз в жизни спала в поистине сказочных кроватях. Я подумывала о том, чтобы сделать их следующей темой для разговора, но по понятным причинам на это не решилась. Мы входили в тот период усталости, когда испытываешь хорошо сознаваемый кайф: вино выветрилось, и мы, возможно, задремав, теперь, вздрогнув, проснулись.

– Во мне есть что-то такое, что так и подзуживает меня поступать неправильно, – призналась Луиза. Ее голос был приглушен вязаной шалью, прикрывавшей лицо. – Вот что обычно вырастает из слишком хороших детей. Я почти всегда сопротивляюсь, но понимаю, когда другие люди этого не делают. Желание очень сильно.

– У меня другая проблема, – откликнулась Пенстемон. – Я не люблю высоту, потому что меня мгновенно охватывает желание прыгнуть вниз. L’appel du vide. Зов пустоты, – произнесла она голосом, звучавшим довольно фальшиво.

Она кивнула Асеме.

Джеки не просто так подарила мне словарь. Я заговорила:

– Есть слово, обозначающее ваше желание поступать плохо, Луиза. Это «какоэт», – пояснила я. – Желание сделать что-нибудь неправильное. Не что-то отвратительное или ужасное. Просто то, о чем знаешь: это плохая идея.

– По-видимому, это как есть неочищенный рис, – предположил Грюн.

– Кажется, есть какая-то болезнь, связанная с другим недугом Луизы, – вспомнила Асема, глядя в телефон. – Вот, нашла. Какоэт скрибенди. Латинское выражение. Неодолимая потребность писа́ть. Имеется у многих людей.

– У меня ее нет, – отметила Джеки. – Кстати, друзья, Туки кое в чем права. Все наше здание кишит привидениями. На днях я работала на заднем дворе и услышала какое-то царапанье. Слишком методичный звук, не свойственный грызунам. Так что прошлым вечером я уселась в исповедальне после закрытия магазина. Хотела узнать, не навестит ли меня Флора.

Я была слегка напугана этой затеей. Мой голос прозвучал тихо и скрипуче:

– Ну и что произошло? Неужели она…

– За пределами исповедальни слышались какие-то звуки, царапанье, шорох. Вероятно, все-таки мыши, подумала я. Потом услышала голоса. Они звучали достаточно громко, чтобы их можно было разобрать: разговор шел о вине. Конечно, ведь винный погреб ресторана находится прямо под нами. После того как голоса смолкли, неизвестно откуда налетел холодный ветерок, и я почувствовала прикосновение призрачной руки…

– Черт возьми, Джеки.

– Прости. Ты же знаешь, я тебе верю.

Я сломала несколько веток и бросила их в огонь. Поллукс потянулся.

– Теперь я готов вернуться на вечеринку, – объявил он, хотя та, по сути, уже закончилась. Он неторопливо удалился. Я знала, что он позаботится об остатках угощения и доест блюда, которые ему понравились больше всего. Почти все последовали за ним.

– Он не терпит разговоров о призраках и вообще обо всем сверхъестественном, – заметила Джеки.

– Когда он произносит слово «потустороннее», это значит, что он остерегается самого себя, – объяснила я. – Разговоры об этом он не станет поддерживать, хотя о загробной жизни поговорить не прочь. Он готовит ее для нас обоих.

– У тебя хороший муж. Как он собирается ее устроить?

– Он увлекается соответствующими индейскими песнями и историями, немного разбавляя их ритуальными трубками и уборами из перьев.

– Он своего рода духовный плотник.

Я ткнула в огонь палкой, подожгла ее, сбила искры и дала ей разгореться. Когда палка стала слишком короткой, я нашла другую и начала сызнова. Я отодвинулась слишком далеко от углей и промерзла до костей. Внезапно я почувствовала себя несчастной и вспомнила о детях Джеки. Они выросли добрыми, успешными и вполне довольными жизнью. Неожиданно моя учительница предстала передо мной источником материнских знаний. Я придвинулась поближе к огню, накрыла колени одеялом и приготовилась хорошенько ее расспросить:

– А материнство может превратить женщину из монстра в человека, как думаешь?

Джеки открыла рот, потом закрыла, издав при этом какой-то неясный звук, и нахмурилась. Наконец она заговорила:

– Полагаю, речь о Хетте.

Я кивнула. Джеки покачала головой.

– Думаю, материнские чувства новы для Хетты. И считаю, они кажутся ей преобразующими.

– Сначала она была шокирующе покладистой.

– Младенец оказывает сильное влияние на характер. Но и малыш, который уже начинает ходить, тоже. И ребенок младшего школьного возраста. И старшеклассник. Мать меняется с каждым этапом. Некоторые этапы находятся в пределах диапазона способностей и навыков матери. Другие похожи на карабкание по скале с веревкой, ни к чему не привязанной.

– Что ж, как обычно, я облажалась. Теперь Хетта не хочет со мной разговаривать. Как мне с ней помириться?

Я описала короткую перепалку по поводу отца Джарвиса и то, как Хетта захлопнула дверь у меня перед носом.

Последовало долгое, долгое молчание. Я подумала, что Джеки, возможно, не расслышала меня или не обратила внимания на мои слова.

– Я бывала в таком измерении много раз, – наконец проговорила она.

– Ты говоришь о реинкарнации или о чем-то в этом роде?

– Нет, я имею в виду твое затруднительное положение. А также сомнительное измерение, где я боюсь или беспокоюсь за одну из своих дочерей, как это делаешь ты, где я перехожу границу дозволенного, а потом дочь на меня злится.

– Думаешь, то, что произошло, нормально?

– Да. Легко переступить черту, когда беспокоишься. Это может привести наших детей в ярость, хотя позже они иногда нас понимают.

Меня поразила мысль, что никто, кроме Поллукса, не рискнул бы перейти черту и вызвать мой гнев, чтобы помочь мне. Я поделилась этим с Джеки. Она ответила, что уже сделала это давным-давно, когда послала мне толковый словарь.

– Так ты перешла границу?

– Ты могла истолковать подарок неправильно. Как намек стать более грамотной или что-нибудь в этом роде. В любом случае делать подобное доля учителя, а еще матери. Как насчет твоей мамы? В основном я общалась с твоими тетушками. Ты никогда не говоришь о маме. И ты никогда не говоришь об отце.

– Это потому, что он полностью отсутствовал в моей жизни. А мать, пока я училась в племенной школе, жила в Городах. Иногда я ездила к ней, а она ко мне. Она не была ни любопытной, ни требовательной. И она не стремилась контролировать мою жизнь. Кроме того, она почти никогда на меня не сердилась и не злилась.

– Тогда в чем было дело?

– Она была никем. Она всегда занималась своими делами, но, по существу, тратила время впустую. Она начала обращаться со мной как со взрослой, как только я перестала ходить на горшок и начала сама накладывать себе еду на тарелку. Ей было все равно, когда я прихожу и ухожу, потому что она сама редко бывала дома. Покупал мне одежду и отправлял в школу всегда кто-то другой. Обычно это была одна из моих тетушек или соседка. Через некоторое время взяла меня под опеку ты. Но я немало побродила по округе.

– Знаю, – согласилась Джеки.

– Мне даже неизвестно, откуда ко мне прицепилось имя Туки.

– Не знала, что это прозвище, – призналась Джеки. – А какое у тебя настоящее имя?

Я придвинула ноги поближе к огню и обернулась, чтобы посмотреть на дверь, в надежде, что Поллукс появится и спасет меня.

– Не могу вспомнить. Может быть, я несколько раз видела его на каких-то официальных бланках, – ответила я. – Но память словно заблокировала эти воспоминания. Мне кажется, это странно.

– Подожди. Как тебе удалось записаться в школу без имени? Как получилось, что я этого не заметила? Я не понимаю, как тебе сошло с рук то, что ты звалась просто Туки, – проговорила Джеки теперь уже настоящим учительским голосом.

– В школе я проучилась как Туки. И свои водительские права получила тоже как Туки. В моем племенном удостоверении личности написано «Туки». Я на это имя оформила заграничный паспорт, который понадобился, когда я была совсем молодой, потому что один из учителей устроил для меня отдых в летнем лагере во Франции. Но я, конечно, была слишком обдолбанной, чтобы туда поехать. Потом я поменяла старый паспорт на новый, и в какой-то момент запомнила номер своей карточки социального страхования, которую все равно потеряла. Таким образом я и осталась просто Туки.

– Но у тебя же должна быть фамилия, – не унималась Джеки, – она должна стоять на твоих зарплатных чеках.

– У меня есть прямой депозит.

– Нужно подумать, ты просто обязана вспомнить. Хочешь, я узнаю твое настоящее имя?

– Нет.

Джеки пристально посмотрела на меня из-под своего помпона.

– Я действительно не могу в это поверить. Просто Туки. Ты что, совсем ничего не знаешь о своем настоящем имени?

– Мама назвала меня в честь кого-то, кто помог ей или, подозреваю, на самом деле спас ее, когда она была беременна. Это то, что я слышала.

– А твоя мать, она жива?

– Не знаю, была ли она когда-нибудь по-настоящему живой. – Я пожала плечами. – А теперь она определенно мертва.

Последняя часть нашего разговора меня обеспокоила, а Поллукс был внутри магазина и слушал пение Асемы. До меня доносились слова «Блэкберд»[68], которую моя подруга исполняла громким, приятным голосом. Я встала и отправилась прогуляться. Отойдя от магазина, я свернула к замерзшему озеру, шагая, почти как лунатик, сквозь холодную темноту. Я мысленно вернулась к первой части давешнего разговора, к моей неудаче как матери, и это помогло мне переключиться. Я понимала: моя линия поведения противоположна тому, что делала моя собственная мать, полностью меня игнорировавшая. Я вмешалась в чужие дела. Хетта терпеть этого не могла. В некотором отношении я бросила вызов ее автономии – она, очевидно, и сама знала, что ведет себя как мать-одиночка. Я все подмечала и вмешивалась. Была эдакою мамашей. Только мамашей-бизонихой, бодавшей своего теленка в попытке подтолкнуть его на правильный путь, по-моему мнению, безопасный и ведущий в сто́ящее место. Я раздражала и надоедала. Мне не хватало стратегии. Но у меня была любовь. Всегда. Я души не чаяла в Хетте и ее ребенке. И я любила людей, с которыми работала. Однажды я была влюблена в тюрьме. До этого я так сильно любила Данаю, что украла для нее мертвого парня. А что касается Поллукса, которого я любила больше всех на свете, я выстроила для него новую жизнь. Я была рядом, когда он во мне нуждался, и отпускала его, когда ему было нужно уйти. Я упорно трудилась, чтобы сделать нашу жизнь нормальной, комфортной и светлой. Все знали, что я готовлю ему горячее какао. Но я никогда не добавляла его любимые маршмеллоу. Я не его мама. Я редко переступаю определенную черту. И он тоже этого не делает. О, иногда он поднимает шум, выходит из равновесия и, может быть, так злится, что мое настоящее имя готово сорваться у его с языка. Но он знает границы. Он арестовал меня. Он женился на мне. И я знала, что он знает. Но он никогда не называл моего настоящего имени.

Нежная сасквоч[69]

Кукушата

Первый снег нового года развеял мои тягостные мысли.

Воздух стал светлей, чище и насыщенней кислородом. Всю дорогу до работы меня переполняла эйфория. Я была весела, несмотря на то, что наступал день инвентаризации и в магазине должны были обнаружиться кукушата. Именно так мы называем книги, которые неожиданно появляются то там, то тут во время инвентаризации. В течение всего года мы работаем на наш кассовый аппарат и не замечаем, когда люди тайком кладут свои книги на наши полки. К сожалению, мы не можем принять эти книги – отпечатанные на домашнем принтере, самостоятельно изданные, даже иногда рукописные, – потому что они – логистический кошмар, запутывающий всю нашу систему, хотя магазин предоставляет им дорогие места на полках, и наши сотрудники ухаживают за ними бесплатно. Авторы оставляют свои работы в качестве подарков. Я подарки люблю. Но поскольку сейчас стало гораздо проще самостоятельно публиковать книги в цифровом формате, количество «кукушат» растет с каждым годом. Снятые с полок, они заполняют специально отведенную для них коробку. Наш магазин такой крошечный, что меня поражает, как много их набирается. Я им сочувствую. Какоэт скрибенди. У кого нет книги, которой бы там было самое место? Эти книги – признаки жизни. В противоположность, подумала я, книге, зарытой у меня во дворе.

Самая первая инвентаризация, по слухам, проходила так: каждую книгу снимали с полки, чтобы подсчитать и каталогизировать. Затем книги приходилось снова расставлять по местам. К концу недели начинались слезы, за ними – увольнения, успокоительные, гора коробок из-под пиццы. Пол был завален стопками книг, расположившимися в безнадежно хаотическом беспорядке. Теперь, благодаря нашим удобным сканерам штрихкодов и согласованным усилиям, мы можем провести инвентаризацию за один или два напряженных, супернасыщенных дня. На этот раз мы справились к семи вечера, и я притащила домой целую коробку «кукушат». Она не была тяжелой, но я все время оттягивала это событие, просто чтобы насладиться окончанием инвентаризации. Я пронесла коробку через дверь, поставила рядом с диваном и приготовила себе немного начос. Затем я принялась разбирать принесенные книги.

Мне всегда любопытно побольше узнать об этих творениях самодеятельных авторов. Встречаются личные воспоминания, которые описывают жизнь в малоизвестные времена и в далеких местах. Многие книги рассказывают о потерях – жестоких, бесконечных, непостижимых. В других говорится о слабостях, связанных с любимыми комнатными растениями. Третьи, вероятно, повествуют о людях, занимающихся сексом в синих резиновых перчатках для мытья посуды. Есть истории о чудесных домашних лекарствах, о которых упорно молчат крупные фармацевтические компании. И похоже, у каждого человека внутри сокрыт сборник стихов. В коробке я нахожу несколько книг с фиолетовыми цветами на серых, лавандовых и молочно-белых обложках. Любопытно, что в их названиях цветов нет. Книги типа «Девушка та» или «Девушка эта» все еще популярны. Несколько лет назад «Чья-то жена» или «Дочь», были в числе лидеров. Нынешний год стал годом костей. «Кости-кости», «КостиКостиКости», «Кость от кости, плоть от плоти», «Блюз Костей», «Серебряные Кости», «Выплюнуть кости» и «Счастливые Кости». Последнюю книгу я решила прочесть. Есть пара романов о криптидах[70]. «Нежная сасквоч», – любовный роман о «грубых встречах», который заканчивается, как сказано на обложке, «изумлением и надеждой». Я отложила книгу для Поллукса. Мемуары о работе в Миннесотском департаменте природных ресурсов, а также о сове в Центре хищников университета Миннесоты я приберегаю для себя. Есть книга, написанная на вымышленном языке, текст на котором выглядит как следы морских птиц. Она осталась у меня с прошлого лета.

Автор, жилистый молодой человек с бдительными темными глазами и густой копной волос цвета жженой пшеницы просматривал книги на полках. Когда другие покупатели ушли, он достал из рюкзака несколько экземпляров собственных книг и предложил отдать их нам, с тем чтобы вырученные за их продажу деньги поступили на счет магазина. Я терпеть не могу отказывать таким людям. Он был одним из тех парней, которые бродят по озерам с пушистым небритым подбородком, в мягких сандалиях, в одежде из комиссионного магазина, прекрасные, невинные души. Книга была ручной работы, обложка насыщенного ржаво-красного цвета, прошитая сухожилиями. Текст был неразборчив. Автор рассказал мне, что с детства изучал слова и грамматические структуры открытого им мертвого языка.

– Подождите, – удивилась я. – Вы хотите сказать, что в детстве открыли для себя мертвый язык?

Он кивнул, и копна волос упала на глаза.

– Что это за язык, как и где вы с ним познакомились?

Парень отмахнулся от моих вопросов, нахмурился и принялся рассказывать о самом языке. По его словам, в нем прекрасная орфография, но нет определенных артиклей, а также ни настоящего, ни прошедшего времени. Глаголы нужно откашливать или выпевать с разной высотой голоса. Есть огромное количество существительных, которые полностью меняются в зависимости от того, является объект видимым, частично видимым или полностью невидимым.

– Это язык, который действительно заставляет вас думать, – заключил он.

– Держу пари.

Текст в книге занимал сравнительно небольшую часть страницы и был разбит на изящные абзацы, ограниченные широкими полями, так что можно было заметить превосходную текстуру бумаги.

– Это прекрасная поэма, – заметила я.

– Это проза, – робко произнес он.

Он добавил, что его работу можно рассматривать как семейные мемуары. Увы, к ней не прилагалось ни ключа, позволяющего вникнуть в язык, ни словаря, ни инструкций относительно чтения. И все же молодой человек полагал, что книгу будет нетрудно расшифровать, даже если эти письмена будут найдены через несколько тысяч лет.

– В конце концов, я же это сделал, – улыбнулся он.

Он рассказал мне, что текст приходил к нему строка за строкой, пока он лежал в гамаке. Возможно, я действительно видела его, покачивающегося в парке среди рощицы диких яблонь, идеально подходящих для гамаков. Я даже испытала приступ материнского чувства. Мне почти захотелось забрать этого большого ребенка домой и позволить Поллуксу приготовить для него что-нибудь вкусное. Он вышел из магазина. Но перед этим успел подсунуть свою книгу на наши полки, и теперь я была очень рада, что она у меня есть. Я открыла ее и как раз пыталась найти какую-нибудь закономерность в потоке следов птиц, когда Поллукс вернулся домой. Он скинул гигантские кроссовки у двери и подошел к уютному месту, где устроилась я. Он сел рядом:

– Что это такое? Какой странный текст.

– Это древний потаватоми. Ты что, не читаешь на своем родном языке?[71]

– Ты говоришь, как самодовольная задница.

– Забавно, что ты это сказал. На самом деле эта книга – гвоздь сезона. Знаешь ли ты, что роман «Пятьдесят оттенков серого» на самом деле был впервые написан клинописью? Что его текст был обнаружен на древних глиняных табличках?

– Постой. Ты читаешь книгу, держа ее вверх ногами.

Поллукс перевернул ее и вернул мне.

– О боже, теперь я сама вижу, что эта книга на самом деле повествует об истории миссионерской позы.

– Я бы пошутил с тобой, но есть хочу.

– Как насчет попкорна? У нас сегодня была инвентаризация. Принесешь мне пива?

Поллукс принес пиво и вскоре поставил между нами огромную миску с попкорном. Я подарила ему «Нежную сасквоч». Он сказал что-то о Сабе, волосатом гиганте из легенд племени оджибве. Хетта установила автокресло в нашей машине и повезла Джарвиса за органическим фастфудом. Было тепло. Она планировала поесть на улице, спрятать Джарвиса под пальто и пройтись до катка вместе с Асемой. Мы были одни. Поллукс застучал по клавишам компьютера, заставляя его выдать один из своих невероятных плейлистов – Джонни Кэш, «Племя, называемое красным», пейотные песни[72] Церкви коренных американцев[73], «Ковбой джанкиз», Нина Симон, камерная музыка, Принс. Некоторое время мы читали, поедая попкорн и потягивая холодный «Будвайзер». Потом муж встал, отложив книгу, чтобы взять новую банку.

– Тур де Форс.

– О, тебе нравится?

– Самка снежного человека уносит слабого городского неудачника в свое логово, учит его заботиться о ее нуждах. Ну, она действительно его порабощает, но…

Он порылся в холодильнике и вернулся с миской мини-моркови.

– Но что?

– Я имею в виду, это отличная книга, если вам нравятся волосатые женщины. Автор пишет, как ему приходится раздвигать мех, чтобы найти ее сосцы. Я бы никогда не использовал это слово, понимаешь?

Я убрала в чулан коробку с «кукушатами» и принялась читать поврежденный экземпляр «Круто для тебя» Эйлин Майлс. Мы получили его со сморщенными страницами на протяжении целой главы – как будто парень из описанного в ней учреждения сперва смял, а затем тщательно расправил их. Мы скрупулезно относимся к поврежденным книгам, и когда заменяем одну из них, то отправляем ее обратно, однако издательство «Софт скалл пресс» прислало нам новый экземпляр, велев оставить себе старый.

– Ты когда-нибудь ел что-то из продуктовых наборов? – спросила я у Поллукса.

– Ел, ты же знаешь. У моей бабушки был целый шкаф продуктов, которые люди ей продавали. Всем хотелось сыра и персиков.

– Послушай-ка. Это из «Круто для тебя». Существует ли книга рецептов, которая годится для каждого? В Америке, когда дело доходит до края, всегда найдется что-нибудь для каждого, книга или чашка кофе, миска овсянки… в общем, духовная или телесная пища, на которую готов согласиться любой, если, конечно, он готов признать, что попал в ситуацию, когда можно потреблять все, что угодно. Я не имею в виду еду из мусорного бака. Я подразумеваю комплексные обеды, которые нам давали в школе. Эти овощи никому не нужны, потому что по ним видно: они приготовлены для кого угодно. Дополнительная еда. Подумать только, ведь однажды ты сможешь съесть все это, оглядываясь вокруг, в тот день, когда позабудешь, кто ты такой.

– Ого, – произнес Поллукс примерно через минуту. – Сильно сказано. «В тот день, когда позабудешь, кто ты такой». Подожди. Дай-ка посмотреть.

Он перечитал отрывок еще раз.

Я уже сама несколько раз перечитала его, потому что со мной в свое время приключилось то же самое. Сначала я отказывалась есть еду в исправительном учреждении. Но потом, однажды, съела то, что больше всего презираю, – пюре из брюквы. Я не умирала с голоду, но все равно съела ложку. После чего жадно накинулась на эту размазню. Я также пила слабую черную кислоту из пенопластовых стаканчиков. У многих женщин имелись деньги на закуски из тюремного магазина, но у меня их не было. Я чувствовала, как тюремные кофе и брюква унижают меня – точно так же, как это обычно делает общепитовская еда, – но поняла, в чем дело, лишь когда прочитала этот абзац. То была пища забвения, после которой меня не могло не охватить рассеянное спокойствие.

– В тот день, когда позабудешь, кто ты такой, – еще раз повторил Поллукс.

– Я утратила тогда все свое обжигающее остроумие. Как ты знаешь, первую половину моего срока я провела в Тиф-Ривер-Фоллс[74]. Поначалу было трудно воспринять такую иронию.

Поллукс наклонился, чтобы обнять меня.

– Это было не простое воровство, это была крупная кража, – произнес он мягким рокочущим голосом. – Я должен это уважать.

– Старый добрый Тед.

Я была тронута тем, что он попытался свести мой случай к мелкому проступку.

Поллукс выглядел серьезным, задумчивым.

– Ты не мелочный человек, – проговорил он наконец. – В любом случае мы недооценивали Теда.

– Конечно. Он был героем, но пристрастился к картошке фри из «Макдоналдса», что, вероятно, и убило его.

Тед всегда старался съесть картошку фри в течение тридцати секунд после покупки, пока она была самой вкусной. Потом он покупал еще один пакет, после чего уплетал и его. Я все еще грустила из-за его смерти. Урок на века.

– В отличие от той еды, о которой ты только что говорила, у меня есть вабуз, – похвастался Поллукс. – Такая еда говорит, кто ты есть. Наша, индейская.

– Где ты взял кролика?

Поллукс приложил палец к губам.

– Ты поймал его в силки на заднем дворе?

– Я дрался за него с леди Сасквоч.

– Если ты скажешь слово «сосцы», я пойду спать на чердак.

– Это слово меня не возбуждает. Я собираюсь приготовить фрикасе, вот довольно сексуальное слово, но не смотри, как я его делаю. Зеленый салат. Тот хрустящий картофель, который ты любишь. А теперь отложи книгу. Возьми почитать что-нибудь легкое, а? Наслаждайся. Смотри телевизор!

– Нет, спасибо. Ты когда-нибудь забывал, кто ты такой?

– Яичный порошок сбил меня с толку, – вздохнул Поллукс. – Но ты помнишь, что она написала о книге рецептов, которая годится для каждого? Мне это нравится. Конечно, мы питались государственными продуктами, но у нас были свои рецепты. Мы сделали эту еду нашей. И у нас она была, вот в чем дело. Если бы мы могли добраться туда, я имею в виду, на склад, мы сумели бы ее достать. Я знаю, ты бы тоже это сделала. И позже все было совсем не так, мы словно сидели в тюрьме, куда попала ты, дорогая. Ноко выращивала тыкву, кукурузу и все такое. У нас был огород.

Больше всего на свете я завидовала тому, что у Поллукса была бабушка. У меня были тети и несколько двоюродных братьев и сестер. Но болезненные пристрастия матери отрезали нас даже от родственников.

– Твоя бабушка.

– Моя бабушка.

Поллукс был сыном харизматичного апостола Движения американских индейцев, который проповедовал свою религию его матери, когда ей было всего шестнадцать лет. Она не пережила 1970-х годов, и бабушка воспитала его как человека старомодных, консервативных взглядов. Я люблю кооооогдааааа всеееее пооо стаааарииииинке, любил говорить он, протягивая слова так, словно в них крылась какая-то особая тайная мудрость, кивая и глядя на меня умным безмятежным взглядом.

– Может, нам стоит заняться сам знаешь чем пооо стаааарииииинке немного попозже? – спросила я его.

– Пожалуй, мы могли бы сделать это прямо здесь, прямо сейчас. Держи инструкцию открытой, – сказал он, забирая у меня нечитаемую книгу и прислоняя ее к подушке.

– О’кей. Но я что-то проголодалась.

Поллукс встал, вытирая руки о штаны.

– Я позабочусь об этом, моя нежная Сасквоч, – улыбнулся он, направляясь на кухню.

Лоран

Однажды у нас шел снег во всем многообразии. Сначала это был великолепный медленный нисходящий поток снежинок, который, когда поднялся ветер, превратился в настоящую снежную бурю. Затем вышло солнце, вспыхнув над несущейся по земле поземкой, и отраженный от нее свет оказался до странного ярким. Потом ветер стих, и теперь снова начавший падать снег представлял собой большие подвижные массы, которые скапливались на каждой поверхности. Наконец снегопад прекратился, и мир стал белым, глубоким, сияющим. Теперь, когда снег запечатал погребенную в земле книгу, я подумала, что, возможно, смогу расставить все случившиеся события по порядку.

Я создала мысленную магнитную доску с прикрепленными к ней вырезками, фотографиями и ниточками, устанавливающими связи между ними, как в детективных сериалах. Я намеревалась заняться этим по-настоящему, но вдруг выяснилось, что в книжном магазине назревают проблемы. Рано утром следующего дня я пришла во вторую смену и увидела автора нечитаемой книги, парня из гамака. Он вернулся и был погружен в беседу с Асемой. Должна сказать, что она выбрала для этого дня поразительный образ. Волосы уложены в локоны принцессы Леи. Темно-красное вязаное «кукольное» платье, очень короткое, с легинсами цвета индиго. Расшитые бисером муклуки. Большой осколок небесно-голубой бирюзы свисал с одного уха. Он идеально сочетался с ее круглым симметричным лицом. Зимняя экипировка молодого автора состояла из топорщащейся меховой шапки, отдаленно напоминающей русскую. У него был крупный нос, а его темные глаза на мгновение остановились на мне с той странной невинностью, которую я замечала раньше, как будто он был гостем, явившимся из другого времени. Он не вспомнил меня. Его рыжевато-коричневая шапка меня поразила. Раньше он был обычным мечтателем. Но сегодня парень был похож на красивое животное с завитым хвостом на голове. Он был одет в просторное твидовое пальто и рабочие ботинки. Его нервные пальцы торчали из протершихся черных вязаных перчаток. Эти двое перестали разговаривать, когда я появилась в магазине. Было ясно: они хотели, чтобы я прошла мимо, не вступая в разговор, чтобы они могли возобновить свое общение. Когда я расставляла по полкам поступившие книги, до меня долетали обрывки их разговора. Асема говорила:

– Белые люди не могут покинуть колонизированную ими Америку, оставив ее независимой. Я имею в виду, вы не можете этого сделать как исторические колонизаторы! Тут не о чем говорить!

– Почему всех так интересует цвет кожи? Вот я, например, метис. И француз. А также ирландец. Нас колонизировали англичане.

– Вы говорите по-гэльски?[75] Эта книга написана слоговым письмом кри?[76] На мичифе? Та, которую вы мне подарили, с яркими геометрическими знаками? – Асема сделала паузу, хлопнув книгой по столу. – Вы на самом деле из Ирландии или выросли метисом? Вы выросли, будучи погруженным в какую-либо из ваших возможных культур?

– Поясните слово «погруженный».

– Знаете, это как будто вы все время находитесь внутри. С самого начала. Ваши родители приехали из Ирландии?

– Мои прадедушка и прабабушка. Был голод. Вы когда-нибудь о нем слышали?

– Конечно. Может быть. Но я не знаю, можете ли вы называть себя коренным жителем, если вы лично не пострадали от колонизации.

– Напоминаю вам, я метис, – проговорил молодой человек.

– Это прозвучало как-то неуверенно, – отозвалась Асема.

Человек в меховой шапке пожал плечами:

– А как насчет вас, вы говорите на дакотском или оджибве?

– Не очень свободно, но да.

– А как насчет вашего имени?

– У меня три имени. На языке дакота, на оджибве и английское.

– Которое из них английское?

– Асема, конечно.

Я украдкой взглянула на нее, потому что она солгала. Асема – это слово оджибве, означающее «священный табак». Она была увлечена допросом и уже открыла рот, намереваясь в очередной раз колко осведомиться о чем-то, но молодой человек попробовал поменяться с ней ролями.

– Так как же насчет вас? Вы действительно из резервации? И выросли в обеих ваших культурах? Погрузившись в них, как вы говорите?

– Я выросла здесь. И в моей семье культуры тонны. Так что заткнитесь.

Какое-то время они рылись в книгах, открывая и закрывая их, бормоча названия, и через некоторое время она спросила, как его зовут.

– Мать назвала меня Лораном. Но отец хотел, чтобы я носил имя его отца.

– Какое?

– Джарвис.

Я высунулась из секции для молодежи, чтобы получше рассмотреть парня, упомянувшего имя моего маленького кумира.

Джарвис?

– Думаю, Лоран – хорошее имя, – проговорила Асема, небрежно пожав плечами, но бросив косой взгляд.

Молодой человек и Асема продолжили бродить по магазину, пока мне не показалось, что каким-то незаметным образом они договорились встретиться снова, и он ушел. Некоторое время я работала бок о бок с Асемой, молча уставившись в экран компьютера, и помимо обслуживания посетителей успевала обрабатывать онлайн-заказы. Джеки вошла, прогулялась по торговому залу и исчезла.

– А ты что думаешь? – наконец спросила Асема.

– О чем?

– О Лоране.

– Почти ничего. Так вышло, что у меня есть одна из его книг.

– Я было подумала, что она на гэльском или написана слоговым письмом, но нет. Он говорит, ее язык намного старше гэльского.

– Мне он сказал, что это проза. Он рассказал о сюжете?

– Он заявил, что книга о парне, который восхищается девушкой, работающей в книжном магазине, но слишком застенчив, чтобы подойти к ней. Когда он наконец это делает, оказывается, что он ей тоже понравился.

Мое сердце подпрыгнуло. Я бросила на нее острый взгляд. Меня охватила ярость.

– Какая линия.

– До этого он мне вроде как нравился.

– Он тебе все еще нравится, – ответила я таким тоном, что Асема отступила, поправила один из своих локонов и спросила:

– И что?

Я оказалась в затруднительном положении. Я была уверена, что этот изворотливый, как лис, парень – безымянный отец ребенка Хетты. Скрытный мальчик из гамака. Меня привлекла его невинность, которая, как я теперь подозревала, была фальшивкой. Когда он смотрел на Асему, в его глазах светилась жадность, это чувство, когда… Я попыталась рассказать о нем Поллуксу позже… Молодой человек не только упомянул имя ребенка Хетты, Джарвиса, но и набросал кокетливый сюжет, адаптированный для Асемы, так же, как некогда для Хетты. Теперь меня в нем беспокоило все, даже меховая шапка.

Поллукс приехал за мной в магазин. Я осталась в нем после закрытия, чтобы обработать онлайн-заказы. Мы с мужем оставили машину у входа и пошли прогуляться по ночным заснеженным улицам. Ореолы морозного воздуха висели вокруг уличных фонарей.

– В дополнение к этим совпадениям, которые, нужно сказать, никак не похожи на обычные, я не думаю, что он не опасен, – заявила я. – Этот Лоран ждал, когда Асема придет на работу. Снаружи. Когда они вошли в магазин, он определенно следовал за ней. Мне показалось, в нем что-то таится. Но, может быть, я слишком много читаю?

– О, подкрадываться, пускаясь на всяческие уловки и хитрости, совершенно нормально, – произнес Поллукс тоном деланого беспокойства. – Мне просто жаль, что тебе пришлось стать свидетельницей этого.

– Нет, правда, это было как-то по-лисьи, коварно и хитроумно. Я имею в виду, в этом не было ничего общего с «любопытным милым зверьком», как оно тебе видится. В этом было куда больше «звериного».

– Я не знаю, как к этому отнестись. И ты ведешь себя как мамаша. Слишком подозрительная.

Поллукс приподнял искалеченную бровь и покачал головой.

– Еще чего не хватало! Не выводи меня из себя, муженек.

Он остановился:

– У тебя, наверное, лучшие намерения. – Я кивнула в знак согласия. – Но иногда они наносят самый большой вред.

Я сразу вспомнила о Флоре.

* * *

Мы с Поллуксом запланировали посетить «Лайлз», один из последних отличных дайв-баров[77]/ресторанов, оставшихся на Хеннепин-авеню. На «Лайлз» давно посягали ремесленные лавки и заведения изысканной кухни. На обратном пути к машине мы могли бы зайти в магазин, чтобы отлить после субботней вечерней выпивки, если бы таковая имела место. Было около 12 градусов по Фаренгейту, достаточно тепло для Миннеаполиса. На нас были парки, флисовые шапки, утепленные перчатки, зимние башмаки. Но мы все равно достаточно замерзли, чтобы нам было приятно нырнуть в «Лайлз», когда мы наконец до него добрались. Мы заняли нашу любимую блестящую красную нишу у стены, откуда могли разглядывать остальных ночных посетителей. Поллукс попросил принести творожный сыр и завтрак. Я взяла острый жареный сыр с беконом и халапеньо. Поллукс заказал ром с колой.

– Какой ужас, – прокомментировала я и попросила горячего чая, на что официант отреагировал любезным: «Конечно».

– Выпивку здесь не заказывают только алкоголики, – объяснил мне Поллукс.

В ресторане было много молодых людей из близлежащих кондоминиумов и кирпичных многоквартирных домов эпохи 1940-х годов. Они носили экзотическую ретроодежду, у них были татуировки, «тоннели» в ушах, пастельно-голубые или фиолетовые волосы, плетеные браслеты и пирсинг. Вошел Лоран в меховой шапке. Он подошел к группе женщин у игровых автоматов.

– Смотри, – толкнула я локтем Поллукса, – это наш мальчик-лис.

Молодой автор с книгой в одной руке попробовал заговорить с женщиной с алым маллетом[78] и блестящими черными губами. Она оттолкнула его локтем, так что он отлетел в сторону. Лисенок чуть не выронил книгу, но по пытался снова, и на этот раз она толкнула его достаточно сильно, чтобы он потерял равновесие. Он отшатнулся, схватился за стул, и книга упала. Он не потерял шапку, не выглядел пьяным и не разозлился, но и не оставил девицу в покое. Он выпрямился, затем поднял книгу и опять заговорил с ней. Он показал ей книгу, перелистал страницы, покачивая головой из стороны в сторону. Я мельком увидела название. «Империя дикой природы», автор Чери Дималайн[79].

– Может, нам стоит его нанять, – шепнула я.

Мне нравилась эта страсть продавца. Его вкус по части книг был превосходным, но сам парень все еще вызывал подозрения.

Принесли наш заказ. Официант помешал наблюдать разворачивающуюся драму, расставляя тарелки с жареной всячиной, яйцами и сосисками, к которым добавил бутылку кетчупа. Когда официант ушел, я увидела, что вся компания, стоявшая у игровых автоматов, исчезла.

– Должна ли я рассказать о мальчике-лисе? Я имею в виду – Хетте? Или, возможно, Асеме?

Поллукс окинул меня критическим взглядом:

– Разве ты только что не собиралась его нанять? А теперь ты уже готова взять свои слова обратно.

– Я имела в виду, что буду терпима, вот и все. А если бы мы все продавали книги таким образом, нас бы давно закрыли.

Поллукс пожал плечами, а затем покачал головой, глядя на творожный сыр.

– Несвежий.

– Несвежий, как мальчик-лис.

– Насмешка неудачницы, – усмехнулся Поллукс. – Не суй нос в это дело. Ничто из виденного тобой не доказывает, что он помолвлен с Асемой, верно? И если он действительно отец Джарвиса, он никуда от нас не денется.

– Почему ты так думаешь? Ведь очевидно, что он уклоняется от своих обязанностей. Он постоянно подкрадывается к кому-то поблизости.

Я сказала это, имея ввиду его манеру перемещаться. Его движения создавали ощущение готовности к прыжку.

– Крадучись он продвигает литературу, – произнес Поллукс, издав какой-то неопределенный звук.

– Что это было? Презрительное фырканье?

– Нет, – улыбнулся Поллукс. – Раздраженное ворчание.

Я рассмеялась:

– Ты ворчун, это верно.

– Гордый ворчун.

Я взяла вилку, попробовала творожный сыр, а потом положила на место.

– Ты в порядке?

Я начала есть, чтобы он от меня отстал. Творожный сыр показался мне приятным на вкус. Не суй нос не в свое дело. Поллукс был прав. Я задумалась о своих не сложившихся отношениях с Хеттой. В самом деле, что заставило меня подумать, будто я способна внезапно стать человеком, которому может довериться девушка двадцати с лишним лет, и быть даже полезной для нее? Кроме того, существовала еще одна молодая особа, которая действительно обратилась ко мне за помощью. Я переключила свое внимание на нее. Катери пыталась связаться со мной сразу после Рождества, а я попросту позволила телефону надрываться, не отвечая на звонок. Я знала, что должна поговорить с ней. Мне требовалось рассказать о настойчивости ее матери. Но наш последний разговор так расстроил меня, что я боялась снова общаться с Катери. Так что я медлила, избегала ее. Пока Поллукс расправлялся с едой, я украдкой взглянула на расшифрованное сообщение голосовой почты, которое она оставила. Никаких новостей о панихиде, только «Это Катери, перезвоните». Я не перезвонила и не ответила ни на одно из ее последующих посланий – «Позвоните мне» – якобы потому, что была занята инвентаризацией. Но потом инвентаризация закончилась, а я все не отвечала. Никакого оправдания у меня не оставалось. Молодая женщина, пережившая тяжелую утрату, обратилась ко мне, а я ее проигнорировала.

Мы с Поллуксом закончили есть, посидели еще немного в расслабляющей, шумной, веселой атмосфере обветшалого заведения, а затем отправились в обратный путь. Холод стал сильнее, темнота черней, морозный воздух был ободряюще миннесотским. Мы держались за руки, хотя наши толстые лыжные перчатки не предусматривали никакого теплообмена. По пути я решила, что завтра же позвоню Катери.

И все же мне понадобилось все утро, чтобы побороть страх. Сперва мы были заняты в магазине в связи с наплывом посетителей после воскресного бранча по соседству, затем наступило неизбежное затишье. Мне потребовалось дождаться позднего вечера, чтобы набрать номер Катери.

Она ответила:

– Это вы.

– Мне очень жаль…

– В извинениях нет необходимости. Рада, что мне не пришлось вас разыскивать. Все произойдет во вторник.

– Что именно?

– А вы как думаете? Ее будут кремировать, и я настояла на том, чтобы самой увидеть, как ее тело засунут в печь. Просто чтобы убедиться.

– Нет!

– Я буду вас ждать.

– Я…

– Нет, вы придете.

– Я потеряю сознание. Я не могу находиться рядом, когда происходит такое.

– По фигу. Вы мне нужны.

Я не была матерью Катери, и я не была лучшей подругой ее матери. А что касается Флоры, я не была уверена, что кремация повлияет на стиль ее поведения. В то самое утро она была в магазине, шурша страницами стихотворных сборников. Мне действительно требовалось поговорить об этом с Катери.

– Послушайте. Мы можем поговорить?

– Мы уже разговариваем.

– Думаю, нам следует встретиться лично, – сказала я. – Может быть, до… до вторника.

– Зачем?

– Боже! Вы начинаете меня раздражать. Ну ладно, сами напросились. Вот что я хочу сказать. Призрак вашей матери околачивался вокруг книжного магазина, приходит в него каждое утро и роется в книгах, точно так же, как она делала, когда была жива.

Казалось, теперь Катери нечего было сказать, поэтому я продолжила:

– Нет, я не сумасшедшая и даже больше не боюсь. Флора приходит каждое утро. На самом деле я ее не вижу, зато слышу. Я точно знаю, как она шумит. Она была в магазине даже сегодня утром, вселяя в меня надежду, что покинет его, как подобает приличному человеку, едва…

– Мать рассказывала мне о ваших глупых шутках. Это не смешно. Перестаньте врать. Перестаньте быть дурой.

Я изо всех сил старалась не вешать трубку и не извиняться. Но сказанное было правдой. Раньше я действительно дразнила Флору, давая ей липовые задания. Однажды она вычистила весь мой гараж, пытаясь найти потерянный священный свиток. Берестяной свиток, которого не существовало. За это я, вероятно, отправилась бы в ад народа оджибве. Мне пришло в голову, что я уже нахожусь в нем – преследуемая своей призрачною поклонницей. Наконец я обрела дар речи и сказала Катери умиротворяющим тоном, что не хотела рассказывать о призрачном присутствии ее матери по телефону. Я беспокоилась, что это расстроит ее. Что мне оставалось делать?

– Вы сможете пойти со мной на кремацию? – спросила она печальным голосом, медленно выговаривая слова, на которые невозможно было ответить ничего, кроме как «да».

Чистилище?

Поллукс отправился на церемонию, прихватив с собой трубку, барабан, орлиные перья, магическую связку[80] и два больших горшка вареного дикого риса. Он оставил мне завернутый в фольгу контейнер с диким рисом, который я съела, стоя над раковиной. И ореховый привкус, и шелковистая текстура, все присутствует, подумала я. Такая еда способствует моральному разложению. Я видела, как ее ела моя мать, и для меня она была связана с безысходным отчаянием. Этот рис заставлял меня чувствовать себя паршивой и потерянной, как в тот день, когда я потеряла себя. По крайней мере, Хетта меня не видела. Она была измучена, постоянно дремала, улегшись рядом с Джарвисом, часто оставалась в своей комнате. Может быть, просто избегала меня.

Наши списки вакансий носят случайный характер, в основном это шанс восполнить нехватку работников.

Луиза пригласила меня к себе домой около недели назад, так что я поехала к ней. В любом случае я не хотела оставаться наедине с мыслями о завтрашней кремации. Я написала ей, что уже еду, но она не ответила. Я ожидала, что она выйдет из таинственного лабиринта своих кабинетов с особым выражением лица, говорящем: «сосредоточена на написании книги». Но, постучав в дверь кухни, я услышала приглушенный возглас: «Бииндиген!»[81] и вошла. Но увидела я только верхнюю половину Луизы, появившуюся из-за шкафчика под кухонной раковиной со словами «черт, черт, черт!». Я ждала. Она держала в руке старый носок. Потом она отбросила носок, подняла кулак и крикнула: «Бог свидетель, я больше никогда не буду прятать конфеты на Хэллоуин под кухонной раковиной!» Она опустила кулак и посмотрела на меня все еще немного сумасшедшим взглядом. Наконец она сосредоточилась и рассмеялась:

– Извини, Туки, но там было колоссальное количество мышиного дерьма. В чем дело?

– Вы пригласили меня в гости.

– О да. Конечно. Заходи.

Я сняла ботинки. На мне были толстые шерстяные носки, потому что, несмотря на множество ковров, пол в ее доме всегда холодный.

– Как работа? – сразу спросила она.

– Давайте оставим ее на потом.

– Я разведу огонь, – улыбнулась Луиза.

В камине стоял ряд свечей в стаканчиках. Однажды зажженные, они мерцали, отражаясь в кафельных плитках. Это не был настоящий огонь, но я не хотела длинных объяснений на тему, почему она не разводит настоящий огонь в камине, а потому ничего не сказала. От горящих свечей в комнате возникала приятная атмосфера, и, по крайней мере, они создавали иллюзию тепла.

– Мне бы такую маленькую жестяную коробочку с прорезью для монет, – вслух размышляла хозяйка дома. – Такие есть в старых церквях, чтобы платить за свечи, вытаскивая кого-то из чистилища.

– Может быть, Флору, – подсказала я.

– Думаешь, она в чистилище?

– Это возможно, если под чистилищем понимать упаковочный участок в нашем магазине. Мне иногда кажется, что я застряла там до конца отпущенного мне срока. Но нет. Она в крематории, и завтра я должна пойти туда с Катери и убедиться, что на сей раз все прошло хорошо.

– Ты молодец. Я приготовлю чай.

Она пошла вскипятить немного воды, а потом мы сидели в продуваемой сквозняками гостиной и пили имбирно-лимонный напиток, пока за окном не начало темнеть. Мое сердце слабо сжалось, потому что я упомянула Флору. Я попыталась собраться с силами. Теперь пришло время поговорить с Луизой обо всем остальном. Решительно обо всем, включая книгу, содержавшееся в ней смертоносное предложение и присутствие Флоры в магазине. Мы были рациональны, сидели одни, не решали больших проблем и прихлебывали успокаивающий чай. Но конечно, мне было сложно начать такой разговор. Наконец я решила, что выбора нет.

– Итак… я никогда не говорила с вами о моем прошлом. Думаю, Флора, возможно, преследует меня из-за него. Я попала в тюрьму, потому что украла труп. Парня по имени Баджи. Мой первоначальный срок составлял шестьдесят лет. И пожалуйста, не говорите мне, что этот приговор был слишком жестоким.

Луиза открыла рот, но выглядела смущенной и только сказала:

– Так много лет за кражу тела.

– Дело было связано с особыми обстоятельствами, – продолжила я. – Я перевезла его через границу штата. И что самое интересное, на теле были наркотики, – пролепетала я. – Но я имею в виду, что, чем больше я узнавала о приговорах разных людей, тем больше понимала, что само вынесение приговоров является делом случайным. Мне встречались детоубийцы, которые отсидели всего семь лет, и женщины, убившие жестоких мужей, которые были приговорены к пожизненному заключению. Была одна женщина, купившая пистолет для парня, который совершил убийство. Она получила более длительный срок, чем парень, который нажал на спусковой крючок.

Я замолчала, потому что в Луизе что-то переключилось, и она стала слушать меня очень внимательно. Не обычным способом, а с механической эффективностью чертова магнитофона. Не знаю, в чем заключалось дело, но всякий раз, когда она это проделывала, я не могла перестать говорить. Потребовалось усилие, позволяющее отстраниться и вспомнить, что мне нужно у нее кое о чем спросить.

– Итак, Луиза, – начала я. – Мне нужно спросить вас о том, почему некоторые люди тревожат нас будучи мертвыми, почему они отказываются уходить. Джеки говорила о людях, которые сопротивляются смерти.

– Это большинство из нас.

– Дело не только в этом. Если Флора продолжает приходить в магазин, то не могли бы вы, пожалуйста, сказать мне почему?

– Ах боже, ты об этом. Ну, что ж. Хорошо. Ты слышала о ругару?[82]

– Нет.

– Она может быть кем-то вроде ругару. Я не могу утверждать наверняка, но кое-кто из мичифов рассказывал мне о ругару.

– Мичифы? Это метисы? Люди смешанной крови?

– Да. Помнится, мне довелось слышать, что ругару – это люди-волки, которые постоянно возвращаются к жизни и приходят обратно в определенные места, – продолжила Луиза. – Я точно не знаю, какие именно. Полагаю, это места, где они не закончили какое-то волчье дело.

Человек-волк больше походил на парня Хетты в меховой шапке. Но «возвращенцы» больше походили на моего призрака Флоры.

– У Флоры определенно есть незаконченные дела в книжном магазине, – призналась я. – Есть одна книга, которую она…

Луиза ударила себя по лбу.

– Она хочет книгу, которую заказала! О, Туки! Она хотела купить сборник стихов «В безумной любви и войне»[83]. Он наконец пришел, но, конечно, я тут же его продала кому-то.

– Вы думаете, она восстала из мертвых… ради какой-то книги?

– Это не просто книга.

– Подождите. Вы серьезно?

Луиза задумчиво посмотрела на мерцающие свечи.

– Меня беспокоит, что Флора могла умереть, читая стихи, а я проявила себя эгоисткой и не продала ей сборник как раз тогда, когда она больше всего в нем нуждалась.

– Забудьте об этом.

– В случае с Флорой я проявила себя настоящей свиньей в том, что касается книг. Но она…

– Нет, Луиза! Она умерла, читая книгу. Ее убила книга.

– Конечно, люди умирают от чтения книг!

– То, что я пытаюсь сказать…

– Книги не предназначены для того, чтобы быть безопасными. К сожалению или нет, – все зависит от того, как вы на это смотрите, – книги действительно убивают людей.

– В местах, где они запрещены, конечно, но не здесь. Пока. Постучите по дереву. Я пытаюсь сказать, что Флору убило определенное предложение в книге – написанное, очень сильное.

Луиза помолчала. Через несколько мгновений она заговорила:

– Хотела бы я написать такое предложение.

1700 градусов

Флора скопила деньги, чтобы ее сожгли в крематории на Лейквудском кладбище. Не зная об этом, Катери выбрала первый попавшийся крематорий, тот, в котором перепутали прах Флоры, по онлайн-объявлению. «Вот тебе и поисковик», – безутешно сказала она. Теперь, по словам Катери, все походило на то, что ее мать обо всем знала заранее и сознательно отказалась попадать в это место. Я сдержалась и не высказала того, что вертелось у меня на языке. Оказалось, Флора любила гулять по Лейквудскому кладбищу – я ничего об этом не знала. Катери сказала, что оно было создано как некоммерческое, но похороны там стоят кучу денег. Доходы от кремации идут на уход за многими акрами поросшей раскидистыми деревьями земли и навевающими размышления дорожками, которые вьются вверх и вниз по пологим заснеженным холмам среди впечатляющих памятников прошлого века. Флоре, вероятно, понравились массивные гранитные надгробия и каменные статуи, спокойные и меланхоличные сейчас на фоне снега и припорошенных инеем белых деревьев. Место очень походило на Миннеаполис, так что, возможно, для Флоры кремация там была желанной. Это было ее истинным и действительным наследством. Не исключено, что она знала, что лидер индейцев дакота, известный как Облачный Человек, был, по слухам, похоронен где-то неподалеку.

Мы вошли в причудливую красивую часовню из розового камня. Потолок был высоким, со встроенным освещением, с колоннами в стиле крафтсман[84]. Сплошь прямые углы и тщательно подобранные цвета. Не утешительно, но и не ужасно. Мы сели на один из диванов и стали ждать, когда вынесут тело Флоры.

– Она будет в простом деревянном гробу. Так она решила сама. Мама однажды высказала желание, чтобы ее прах был развеян у озера, но не указала, какого именно. В другой раз она упомянула, что хотела бы быть похороненной меж корней дерева.

– Земля к земле, – пробормотала я, вспомнив свою импровизированную бизнес-идею. – У меня начинает кружиться голова.

– У меня тоже. Но это место сверхъестественное, верно?

– Для крематория.

– И тем не менее у нас все равно кружатся головы.

Служащий вкатил тело Флоры в смотровую комнату. Возможно, это было необычно, но Катери нужно было убедиться. Я поняла это. Мы последовали за ней. Работник крематория снял крышку с гроба, и его поставили на стол. Затем он отступил на шаг и заложил руки за спину. Он стоял, прислонившись к стене. Мы стояли у гроба. Катери впилась взглядом в лицо матери.

– Все не так уж плохо, – сказала она. – Можешь смотреть.

Я поглядела вниз, но невнимательно, так что Флора превратилась в безобидное размытое пятно. Это было не то время, когда мне захотелось бы ясности.

– Я сошла с ума, – тихо произнесла Катери, – или она действительно выглядит моложе?

Тогда пришлось приглядеться и мне.

Большое, мягкое, красивое лицо Флоры утратило обычное для него нетерпеливое выражение. Конечно. Она едва ли ждала того, что будет дальше, с нетерпением. У нее не было загадочной суровости Баджи. Однако она, казалось, собралась с духом и приготовилась к тому, что должно произойти. Сожжение, измельчение в порошок, пересыпание праха в гораздо меньший деревянный ящичек, вынос из этого места. Ее безжизненная храбрость сжала мое сердце. Выглядела ли она моложе? Я попыталась объяснить Катери, что это способ, которым смерть ослабляет напряжение. Потому что она действительно выглядела молодой, на удивление молодой, несмотря на долгое пребывание в холодильнике.

Подчиняясь порыву душевного смятения, я отошла от тела. Катери стояла рядом с Флорой, глядя на мать в пораженном молчании, беззвучно шевеля губами. Я подумала, что она молится. Эта пауза продолжалась некоторое время. Наконец Катери кивнула, показывая, что служитель должен увезти мать. Слава богу. Я отвела глаза от тревожно-юного лица Флоры. Катери последовала за служителем к двери. Я понятия не имела, произошла ли кремация там или где-то еще и как долго мне пришлось ждать.

Оставшись одна, я должна была выбраться за пределы окружающей меня действительности, как привыкла делать в тюрьме. Именно там я научилась читать с силой, напоминающей безумие. Оказавшись на свободе, я обнаружила, что уже не могу читать любую книгу. Дошло до того, что я могла теперь чувствовать, как книга написана. Я обращала внимание на маленькие уловки, крючки, на которые автор ловит внимание читателя, на устроенную для него ловушку в начале, надвигающуюся тяжесть трагического финала и то, как на последней странице автор смахивает налет грусти и возвращает любимого персонажа в исходное состояние. Мне требовалось, чтобы текст имел определенную плотность «костной ткани». Все должно было казаться естественным, а не цинично надуманным. Я начала испытывать неприязнь к манипуляциям. Например, помимо повторяющихся слов и выражений, проблема с Еленой Ферранте (теперешней моей любимицей) заключалась в своего рода «подмигиваниях» читателю с помощью захватывающих, интригующих ситуаций. Иногда мне хотелось плакать, когда я обнаруживала в писателе не только талант, но и злоупотребление им. Сам автор не может не присутствовать в повествовании. Так, я могла принять роман из-за одной только силы писательского дара. Это произошло с несколькими книгами. Например, с романом «Ночь нежна». Или с творениями Джин Рис. Дар, которым злоупотребляют, иногда сияет со страниц с великодушным смирением. Теперь мне хочется читать книги, которые заставляют забыть об элегантной точности клеточной структуры новорожденного ради энтропического потока человеческой плоти, движущейся к хаосу смерти. Я жажду книг, которые заставят забыть о разложении наших тел на составляющие их химические элементы, общая стоимость которых составляет 1,43 доллара.

Но книга, которую я читала в крематории, была повестью о вечеринке по случаю дня рождения очень старой женщины. Историей, написанной Клариси Лиспектор и заканчивающейся неизбежной фразой: «Смерть была ее тайной».

Мне она понравилось. Подробное описание вечеринки по случаю дня рождения – торт, веселые дети, скатерть, испачканная пролитой колой. Освежающее мрачное презрение, испытываемое старой женщиной к своей семье. Смерть была ее тайной.

Прошло около сорока пяти минут, прежде чем Катери вернулась. Она стояла рядом с диваном, ссутулившаяся, лишенная воли. Зачесанные назад волосы взбунтовались и торчали жесткими клоками. Четкие и правильные черты лица искажены, глаза опухли от слез.

– Я видела, как мамы не стало. Теперь она в безопасности. Я заберу пепел через пару дней. Машину поведете вы.

Гадание

На следующее утро книжный магазин открылся, а Флоры не было. Часы показали одиннадцать утра, а Флоры по-прежнему не было. Я испытала такое сильное облегчение, что сердце едва ли не выпрыгивало из груди. Весь день я окутывала себя пахнущей ароматными травами тишиной, словно волшебным одеялом. Возможно, огонь очистил и удовлетворил усопшую. Я надеялась, что это так. С каждым прошедшим днем я начинала все больше чувствовать себя самою собой. Она все не появлялась и не появлялась. Она не появлялась! В те январские дни, холодные, серые и скучные, я была счастливее, чем когда-либо до так называемой смерти Флоры. Холодный воздух был восхитителен. Серая тишина. Ее отсутствие успокаивало. Мое сердце было наполнено радостью. Каждое утро я просыпалась с ощущением, будто произошло что-то особенное. Когда я вспоминала, что мое наваждение исчезло, я садилась и вытягивала руки, как юная актриса-инженю, в белых, смятых от секса простынях.

Но потом… потом… На пятый день, когда я бодро занималась какими-то пустяками по работе, раздались шорох, шаги, злорадное позвякивание браслетов. Я замерла. Послышались назойливый шорох и тихое шарканье модных туфель Флоры на тонкой подошве. Я едва не упала, стоя за прилавком. Меня охватило чувство физического изнеможения, и я обмякла. Такая тяжесть. Мои глаза наполнились слезами от усталости, от разочарования. Быть преследуемой призраком – это хуже, чем можно себе представить. Хотя я находилась в одиночестве, я больше никогда не была одна. Я всегда оставалась под присмотром Флоры. Теперь, снова, с мучительным чувством го́ря, я прислушивалась, определяя ее местонахождение. С течением дня мне также стало казаться, что издаваемые ею звуки стали смелее, выразительнее, как будто прохождение через огонь скорее оживило ее, чем уничтожило. Я вспомнила о ее теле, о призрачном обретении молодости и жизненной силы. По шороху одежды и походке я могла сказать, какой наряд она выбрала. Те модные туфли, о которых я упоминала? Она была в них во время своего путешествия через 1700-градусный огонь.

Я пришла к выводу, что остановить ее невозможно.

Иногда я практикую форму библиомантии, или словариомантии, которые дают мне ключ к пониманию того, что произойдет дальше в туманном голубом аду. Мой метод таков: я завариваю травяной чай «Вечер в Миссуле» и притворяюсь, что нахожусь в Миссуле, где никогда не была. Зажигаю палочку благовоний Наг Чампа[85] и притворяюсь, будто я неисчислима, что, собственно, и означает Наг Чампа. Потом зажигаю любую свечу, которая оказывается под рукой. Я делаю все это, находясь в одиночестве, и не только из уважения к чувствам Поллукса. Мне было бы неловко, если бы кто-то узнал, что именно таким образом я принимаю вроде бы рациональные решения. Был теплый зимний день, а потому Хетта и Поллукс гуляли с Джарвисом, который был укутан и запеленат, словно крошечная мумия. Время самое подходящее. Находясь в ауре торжественной серьезности, я положила словарь на кофейный столик. Очистила разум. Закрыла глаза, открыла словарь и позволила пальцу скользить по странице, пока он не коснулся выбранного наугад слова.

Гадание. 1. Попытка получить ответ (о том, что будет, или о том, что было) у гадалки, по раскладке карт или другими способами. 2. Традиционно сложившиеся в народе приемы узнавания чего-нибудь (будущего, вообще того, что неизвестно) по картам, разным предметам, по приметам. 3. Гадание на кофейной гуще о чем-нибудь сомнительном, совершенно неопределенном.

Мое стремление довериться инстинкту нашло еще одно подтверждение: палец попал именно на то, чем я занималась. Мой прорицающий перст указал: что-то приближается. Но я была раздражена, подумав, что словарь ошибся, ибо скрытое от глаз нечто, призрак Флоры, уже было здесь. Но я оказалась не права. Что-то еще определенно было на подходе.

Конец января

На следующее утро я заполняла кассу банкнотами, когда мне в руку попала совсем не имеющая отношение к деньгам, сбивающая с толку, даже тревожащая записка. Наши работники вечно кладут под кассовый ящик всякую всячину – чеки, списки дежурств по магазину, перечни невыполненных запросов и случайные адреса. Этот фрагмент текста был совсем другим. Во-первых, он был напечатан на настоящей пишущей машинке, причем не на электрической, а на ручной. Я поняла это, потому что у Джеки в классе была ручная пишущая машинка, с помощью которой она показывала нам, что некогда существовала переходная стадия между стальными перьями и компьютерной клавиатурой. Машинопись придала листку неповторимый характер, а также сделала текст на нем похожим на артефакт из другой эпохи. Я, вероятно, не стала бы утруждать себя чтением того, что там написано, если бы не это. К тому же я почувствовала некую связь между заголовком и вчерашним словарным словом.

Предсказание

по разновесам, по незнакомцам, по текстуре волос. по тени, по облакам, по зуду, по моче. по очертаниям клубов дыма, по вещам, случайно услышанным или почувствованным, но невидимым. по укусам пауков и форме паутины. по отпечаткам лап белок, по траве в птичьих гнездах, по побуждениям души. по змеям и сыру. по ветру и крысам. по бороздкам, выжженным на коре молнией, и по ее очертаниям. по пеплу, по ягодицам, по следам танцоров. по костям животных, сожженной соломе, отметинам на коже. по черепам и следам жуков. путем перетасовки колоды карт. по луне и изношенным ботинкам. по птичьему помету.

по снам.

по огню.

по звездам и дикими свиньями. по иголками, по пыли, по случайному образованию кругов и сфер. по лункам и обрезкам ногтей. по потрохами петухов, саже и шрамам. по соли, по чешуе, по характеру полета пчел. по дыханию, стрелам, весеннему кваканью лягушек. по медным чашам и по воску, звукам неизвестного происхождения. по разбрасываемым старым ключам. по листьям. по прорастающему луку, капающей крови. по камням, воде, кошачьему мяуканью. по ножу, по морщинам на лице, линиям на руках, запястьях. по подошвам ног и каракулям, сделанным в темноте. по ежедневным газетам и ненужным монетам.

по лошадям.

по цветам.

по компьютерам, когда те выключаются, если перегружены. по воздушным шарам, когда те лопаются. по слезам, лепету детей, складкам, образовавшимся на ткани. по вдохам и выдохам у мышей, по действиям муравьев. по лунным камням, металлу, зубам. по теням, по чиханию, по тому, что у вас на уме. по вашим носу и глазам. по тому, кто вы. по вашим умениям.

по тому, что у вас за окном.

у дверей.

Я аккуратно положила машинописную страницу обратно в ящик кассы, пересчитала банкноты и монеты в нем и решила больше об этом не думать. Как бы не так. Я думала об этом весь день и поймала себя на мысли, что меня волнует тот, кто это напечатал (или не напечатал) и что это все значит. После того как я нашла текст «Предсказание», мне показалось, что события начали развиваться быстрее. Эффект от шквала напечатанных слов был странным – я чувствовала, будто должна что-то сделать, подготовиться к чему-то, чего не могу знать. Предсказание оказалось и гаданием и предупреждением.

Впусти меня

Февраль 2020 года

– Ты должна это увидеть, – сказала я Джеки, открывая кассу.

Я порылась в бумагах, но «Предсказание» исчезло. Я описала Джеки то, что видела, но она только обеспокоенно посмотрела на меня.

Я понятия не имела, что должна делать дальше. Ситуация напомнила мне высказывание Поллукса о совах. Если сова, когда вы ее не ждете, летит к вам или садится, скажем, на ваш забор, она словно говорит: «Приготовься». Подготовься к чему? Такого рода предупреждения могут свести с ума. Невозможно понять, как избежать чего-то, когда ты не знаешь чего. Я сперва подозревала, что кто-то в магазине устроил розыгрыш, но потом отказалась от этой идеи: никто ведь не стал злорадствовать. Я даже подумала, что, возможно, странный текст напечатала, но потом забрала Луиза, которую обуревали дурные предчувствия всякий раз, когда она собиралась в книжный тур с новым романом. Я позвонила ей, чтобы все выяснить.

– Это вы написали текст о гадании и оставили его в кассе?

– Зачем мне это?

– Откуда мне знать? Я нашла его и забеспокоилась. А потом текст исчез.

– Беспокойство. Когда у меня возникает такое чувство, я переписываю завещание, – ответила Луиза. – Хочешь, оставлю книжный магазин тебе?

– Нет.

Потом я спросила Луизу, когда она собирается уехать.

– Первого марта. И да, я собираюсь переписать завещание.

– Боже, Луиза. Расслабьтесь. Сегодня пятнадцатое февраля. Что может случиться за пару недель? – проговорила я.

– Очень многое, – ответила она.

Прежде чем отправиться в тур, Луиза читала отрывок из нового романа в Плимутской конгрегационалистской церкви, стоя за кафедрой и наблюдая за людьми, сидящими бок о бок в залитом светом пространстве. После чтения она обнимала их, пожимала руки, снова обнимала. Как всегда после выступления, она выглядела ошеломленной и взволнованной. Мы с Пенстемон продавали книги за столом в холле. Джеки испекла овсяного печенья со специями, чтобы создать праздничную атмосферу. Вино, сыр и крекеры ждали на другом столе. Рядом с Луизой сидели ее дочери. Они пытались удержать людей от общения с ней, просили не толпиться. Казалось, они одни были обеспокоены слухами о новом вирусе. Потом они заставили Луизу вымыть руки. Выйдя из церкви на холод, она бросила на меня пустой, встревоженный взгляд.

– Вперед, – скомандовала я, протягивая ей одно из печений Джеки.

Она улыбнулась печенью и откусила кусочек.

Я попросила ее отправлять сообщения с каждой остановки.

В день первой смерти от коронавируса в Соединенных Штатах она вылетела с упаковкой влажных салфеток от своей сестры, работающей врачом в Индейском совете здравоохранения Миннеаполиса. Луиза написала сообщение из Вашингтона, округ Колумбия: чтения в «Политике и прозе»[86], как обычно, прошли идеально с участием безумно умной публики. «Было сделано любопытное объявление, – написала она. – Автора руками не трогать. А на стойках отелей появились бутылочки с дезинфицирующим средством для рук».

Пятое марта. Сан-Антонио. «Одиннадцать гробов с круизного лайнера. Говорят, не пустые. Половина гостей, поначалу пришедших на конференцию, откланялись. Ужин «шведский стол» на открытом воздухе в патио – Ла Фонда. Я никогда не ела такой вкусной мексиканской еды, и я была в самой очаровательной компании. Однако у меня возникло странное ощущение, когда я оглядела залитый мягким светом внутренний дворик. Люди смеялись, когда ели вместе, но все, казалось, происходило на старой фотографии. Нам в магазине нужны дезинфицирующие средства. Не могли бы вы с Джеки их закупить?»

Восьмое марта. Даллас. «Вошла в пустой отель. Дежурный персонал в трансе, все уставились на входные двери. Бармен и официантка смотрят футбольный матч. Они приносят еду, которую я не заказывала, потому что я их единственная клиентка. Еще одна безумно умная публика. И почему у меня на стене висит изображение гигантского висячего замка́?»

Она прислала фотографию гигантского висячего замка. Я отправила ответное сообщение: «Пустой отель. Стоит ли нам беспокоиться?»

«Я протираю абсолютно все», – ответила Луиза.

Девятое марта. Хьюстон. «Жизнерадостные люди на чтениях. Приподнятое настроение. Человек в очереди за книгой с мучительным кашлем. В лифте отеля – парень с маленькой бородкой под нижней губой, кобура с кольтом 45-го калибра, женщина в красном дизайнерском бальном платье рядом с ним. Я хотела войти и узнать их историю. Но ее юбки были огромными, и, возможно, все было очевидно».

Одиннадцатое марта. Лоуренс, штат Канзас. «Известен рейдами Джона Брауна[87] и первым случаем гриппа 1918 года[88] на американской земле».

Для коренных жителей он известен благодаря Университету индейских наций Хаскелла. Исторический университет коренных народов. Вначале государственная школа-интернат. У каждого представителя племени есть кто-то, учившийся там или учащийся сейчас. Луиза была в восторге от чтений в Хаскелле. Это был кульминационный момент тура. Ее двоюродная бабушка получила образование в Хаскелле и преуспела в жизни. Ее дедушка сбежал оттуда, когда был ребенком. Он проделал обратный путь от Канзаса до Черепашьих гор в Северной Дакоте, рядом с канадской границей. «Интересно, как?» – написала она. Книга, которую она теперь рекламировала, была о ее деде Патрике Гурно[89].

После чтений в кампусе в историческом спортзале, покрытом ручной росписью в стиле ар-деко, вдохновленной индейскими мотивами, после молитвенного костра, после знакомства с новой подругой Кэрри, библиотекаршей, после умных, веселых, невероятно красивых студентов и преподавателей, а также книг издательства «Рейвен букс», Луиза проверила телефон. Там были сообщения от сестер и еще эсэмэс от дочери, в которой говорилось: «Пожалуйста, вернись домой». Эти никогда прежде не употреблявшиеся слова напугали ее и заставили собраться в ту же ночь. На следующий день стало ясно, что в воздухе витает смерть.

14 марта

Мы с Поллуксом исследовали в ванной наш захламленный шкафчик в поисках того, что может уничтожить вирус. Нашли полбутылки перекиси водорода, которая, по словам Поллукса, убивала только бактерий. Там же обнаружились четверть бутылки изопропилового спирта и полная бутылка любимой водки Хетты.

– Я думал, она завязала, – пробурчал Поллукс.

– Я завязала, – возразила Хетта, наблюдая за нашей сценой обыска ванной. – Я купила ее раньше, когда пряталась здесь, чтобы напиться.

– Ты уверена, что все в прошлом?

Хетта впилась в него взглядом. Ее подводка для глаз усиливала выражение негодования, так что он обжег и меня. Поллукс посмотрел на нее суровым отцовским взором. Я знала, что никто из них не отступит. Я должна была сгладить ситуацию.

– Водка отлично подходит для чистки, – предположила я.

– Она для разных вещей отлично подходит, – хмыкнула Хетта.

В ее голосе звучала тоска.

– Она не убьет вирус, но полезна для мытья окон, – подытожил Поллукс. – Я горжусь тобой, Хетта, ты начала трезвую жизнь ради Джарвиса. Ты всегда будешь для него лучшей матерью.

– Но сейчас мне нужно выпить, – возразила Хетта. – Все это отстой. Я здесь в ловушке с вами, чуваки.

– Что может быть хуже, – съязвил Поллукс. – О черт. Я хотел сказать, «могло быть и хуже». Ведь могло же!

Хетта выглядела убитой из-за перспективы прожить с нами неизвестное количество времени. Я тоже была потрясена. Однако я ни за что не хотела, чтобы Джарвис оставался рядом без Хетты, а потому предложила испечь печенье. Они меня проигнорировали.

– Может быть, нам стоит присесть, – предложил Поллукс, располагаясь на краю ванны.

– И говорить о том, что нас ждет? В ванной? Ну, не знаю, – возмутилась я. – И вообще я только что предложила испечь печенье. Что еще тут можно сказать?

Мы с Хеттой не разговаривали уже десять недель. С ребенком, позволяющим справляться с то и дело возникающей неловкостью, это было легко. Она пеленала Джарвиса и передавала его мне. Я держала его на руках, пока он не начинал нуждаться в матери.

– Нам не нужно печенье, нам нужно поговорить, – произнес Поллукс.

– Нам действительно нужно печенье, – поддакнула Хетта.

Она скользнула по мне взглядом. Ты поняла? Тройной сахар! Я кивнула. Мы обе вызывающе уставились на Поллукса.

– Я не боюсь вас, леди, – процедил Поллукс. – Так что прекратите накладывать на меня свои заклятия.

Мы с Хеттой одновременно застонали, а Поллукс рассмеялся.

* * *

Вскоре начались ужасные истории. Рассказывали, как люди задыхаются, когда врач поворачивается спиной, или как синеют и умирают в кресле в ожидании помощи, или как они себя чувствуют, когда их легкие превращаются в стекло. Однажды я проснулась с першением в горле. «Вот оно, началось», – подумала я и осталась лежать в постели, ища объяснения каждому ощущению.

– Держись от меня подальше, – велела я Поллуксу.

Он неуклюже ходил по комнате, собирая мои носки, которые я так и не привыкла, сняв, класть на место. Я всегда забывала об этом.

– Не поднимай мои носки, – предупредила я. – На них может быть вирус.

Поллукс уронил носки и спросил у меня, что случилось.

– У меня болит горло.

Поллукс протянул мне стакан с водой, стоявший на его прикроватной тумбочке. Я выпила воду и почувствовала себя лучше.

– Думаю, со мной все в порядке. Кажется, пронесло.

– Ничего страшного, – сказал Поллукс. – Просто ты напугана, как и все остальные. Сначала мы слышим, будто инфекция ерундовая, а потом оказывается, что она невероятно смертельна. Действует на нервы.

– Что же делать?

– Нечто противоположное тому, что делает оранжевый, – предположил Поллукс.

Мы с самого начала договорились не предавать большого значения словам президента. Мы почти никогда не упоминали о нем. Но его разговоры о том, что нам грозит… Они были занозой в мозгу.

На улице доживала свой срок зима, и стоило выйти на холодный воздух, как начинало казаться, будто все нормально. Однако на самом деле я просто вела себя глупо и вроде как ослабила бдительность. Люди покупали товары впрок, чего и следовало ожидать, поэтому я тоже отправилась за покупками в поисках вещей, которыми можно запастись. Я взяла двести долларов из своих сбережений, почувствовала себя богачкой и направилась в «Таргет»[90]. Вопреки медицинскому протоколу я надела тонкую синюю маску из запасов Поллукса. Конечно, товары, которые другие люди закупали впрок, из продажи исчезли. Отбеливатель, бобы. По какой-то причине никто не покупал кукурузных лепешек для тако, поэтому я взяла пять коробок. Меня совершенно сбивали с толку пути, которыми вирус может попасть в организм. Я никак не могла понять, задерживаются содержащие его макро- и микрокапли в воздухе или падают прямо на грязный пол гипермаркета. Я читала статью, где врач сказал, будто убить вас может один-единственный вирус. То, к чему вы прикасаетесь, может оказаться смертельным. Поэтому я бродила по «яркому мусорному ведру», стараясь не прикасаться ни к чему постороннему и, конечно же, не трогать лицо. Я подумала, не сделать ли маску из капустного листа. Почему-то капусту никто не запасал. В продуктовом отделе продавалось штук десять кочанов, по дешевке. Я купила шесть. Затем подошла к отделу средств ухода за домашними животными и поняла, почему никогда не держала собаку. Только посмотрите на все, что им нужно! Я купила последнюю пачку салфеток и пару дешевых черных кроссовок. Снова зайдя в отдел консервов, я увидела, что кто-то выложил на полки тушеную говядину, и там еще оставалась последняя банка со спагетти. Я потянулась к спагетти. Чья-то рука скользнула под мою ладонь и забрала банку. Это была женщина в цветастом шарфе, закрывающем рот. Ее взгляд метался по сторонам. Она продолжила идти по проходу, бросая в тележку все банки, до которых могла дотянуться. Она была опытной скупщицей товаров впрок, но я не собиралась принимать вызов. Так, я позволила ей забрать весь шоколад в отделе сладостей. Зато она оставила мне жевательную резинку. Я купила немного. «Подумай о сроке годности, Туки», – посоветовала я себе. Пачка замороженного теста для печенья. Коробка замороженных корн-догов. Немарочная пшеница для зерновых завтраков. Пришло время расплатиться за товары. Пугающий вид магазина, опустошенные полки, пара драк, вспыхнувших из-за бумажных полотенец, рой покупателей, набросившихся на сотрудника, пытающегося пополнить запасы туалетной бумаги, безумие в глазах людей – это было похоже на начало какого-то фильма, когда улицы пустеют, и некое нелепое, но величественное существо появляется из огня или тумана.

* * *

– М-м-м, грубая пища, – промычал Поллукс, заглядывая в мою сумку.

Мы решили оставить в гараже все, что нам сразу не понадобится, пока вирус на поверхностях пачек не умрет естественной смертью.

– А не было ли там органических подгузников?

Хетта спросила у Поллукса, чтобы не спрашивать у меня.

– Нет, – солгала я, расстроенная тем, что даже не подумала о подгузниках. И почему органических? Я думала, органической бывает только еда. Ну, какая из меня бабушка?

– Я снова по магазинам, – объявила я, повернулась и вышла за дверь.

Таким образом, я предприняла широкомасштабные поиски органических подгузников, которые нашла в окрестностях Мейпл-Грова[91]. Я взяла из заначки еще денег и заполнила одну из гигантских магазинных тележек, купив нынешний размер Джарвиса и следующие размеры на вырост. Казалось, вирус пройдет примерно через месяц, но они все равно понадобились бы Джарвису в долгосрочной перспективе. Мы тоже могли бы хранить их в гараже. Хетта успокоится, и мы сможем снова стать подругами.

Полуночное наваждение Хетты

Едва Хетта подумала, какой слабой, беспечной, пьяной, эгоистичной, не знающей свою истинную сущность она была, ее «дверь» захлопнулась. Она напоминала тяжелую гаражную дверь. На самом деле это и была тяжелая гаражная дверь, которую она хотела бы никогда не открывать – но та открылась. Снова и снова Хетта видела, как по нажатию кнопки эта дверь медленно и неумолимо ползет вверх, поднимаясь над камерами, дешевыми стульями и покерным столом из дерьмового вестерна, хлипкими дверными створками, открывающимися в обе стороны, матовым окном салуна и кроватью. Латунной кроватью из борделя, прикрепленной к полу. Окруженной красными вельветовыми занавесками. Это должна была быть последняя сцена съемок. Они уже сыграли сцену минета в автобусе и возвращались с грязного Восточного побережья. Правда, не сразу. Заминка произошла на парковке, где их задержали уличные парни, нанятые, чтобы раскачивать автобус. После этого была снята сцена в пустыне, где она приручила и соблазнила дикого мустанга, который на самом деле, к ее ужасу, оказался чучелом лошади. Теперь ожидалась сцена с ковбоем в постели борделя. Потом последует сцена с хлыстом. В ней она должна быть в одних штанах из оленьей кожи, а верней, из кожзаменителя. Хетта выпила шесть мини-бутылочек водки из своей сумочки. А потом использовала хлыст с такой раскрепощенностью, что все стало слишком реальным. Ковбой с детским лицом пытался убежать, но она погналась за ним и окончательно слетела с катушек.

Теперь ей приходилось хлопать дверью каждый час каждого божьего дня. Она была где-то в другом месте, но в то же время присутствовала здесь. Это убьет Поллукса. Просто убьет. Не дай бог, чтобы отец все узнал. Она этого не вынесет.

Пикфлоуметр[92]

Джеки пришла на работу рано. Когда я приехала в магазин, она уже была там. Я вздохнула с облегчением, ибо мне показалось, что после того, как Флора вернулась из крематория, из ее любимого угла несет чем-то горелым. Впрочем, меня волновало не только это. Меня смущало, что Флора покидала свой угол все чаще. Теперь она шуршала в тех местах магазина, которые прежде игнорировала. И она казалась сердитой. Кто бы не сердился на ее месте? Предали огню, измельчили, высыпали в ящик. Однажды она пнула стопку книг с такой силой, что те разлетелись по всему магазину. В другой раз она так сильно топнула по полу, что задребезжала витрина с расписанными вручную серьгами. Я чувствовала ее ярость – та напоминала воображаемый пылесос, вытягивающий из воздуха все хорошее. Поэтому я была рада, когда Джеки привела с собой Друджи, старую собаку, любительницу поспать. Когда та не спала, то стояла рядом со мной, никогда не требуя внимания, так как знала, что я не выношу собак, но все равно самоотверженно охраняла меня. В тот день Флора так и не появилась.

На самом деле мы еще не решили, останемся ли открыты. Торговля, конечно, шла вяло. Людям нужны были подгузники и виски, а не книги. Мы изготовили импровизированные маски и, проходя мимо друг друга, старались дышать неглубоко. Пенстемон когда-то работала на крафтовой винокурне, смешивая производимые нефабричным способом коктейли, и теперь одолжилась там флягой с алкоголем. Она даже нашла бутылку со спритцем[93]. В первой половине дня к нам заглянули было всего пять посетителей. На них не было масок или чего-то в этом роде, но все они нервно дезинфицировали руки. Мы все еще не знали, передается ли новый вирус при работе с почтой, с книгами, через прикосновение к поверхностям, через сиденье унитаза, через включаемый или выключаемый кран, при дыхании? Может быть, при чихании или кашле… Что он собой представляет? Где он? Все вокруг стало смертоносным. Призрачный, сверхъестественный он был не просто летален. Он был ужасен. Он был ничем.

Примерно в то время, когда Флора совершала свой обычный обход, Друджи заворчала и поднялась на ноги. Она подошла к отделу художественной литературы и села, выжидающе глядя вверх. Я сразу поняла, что Флора, должно быть, раздобыла какие-то собачьи лакомства. Не спрашивайте меня, как это работает, когда ты призрак, но Друджи сидела так только тогда, когда кто-то держал в руке кусочек печени.

– Эй, Друджи, – позвала я. – Иди ко мне!

У нас была миска с лакомствами для собак, которые приходили с покупателями. Она знала об этом, но игнорировала меня и продолжала выжидающе смотреть в воздух.

– Посмотри на Друджи, – обратилась я к Джеки.

– Она старая. У нее шарики иногда заезжают за ролики. Тогда она просто смотрит в пространство.

Я не хотела спорить, но не была настолько глупа, чтобы не понимать, что к чему. Флора пыталась откупиться от Друджи. Я брызнула на руки дезинфицирующее средство и завернула еще одну книгу.

К нашему удивлению, появилось несколько покупателей, начали поступать заказы. Грюн сделал маску из футболки. Асема надела фиолетовую чашечку от бюстгальтера, закрывающую нос и рот. Каким-то образом у нее получилось выглядеть круто. Джеки натянула на лицо снуд. Поллукс носил красную бандану, словно разбойник. Мне маску заменяла порванная наволочка.

Новые правила, позволяющие сохранить жизнь, продолжали меняться. Мы с Поллуксом отправлялись в яростно долгие прогулки, чтобы избавиться от чувства тревоги. По крайней мере, я могла успокоиться, держа на руках нашего крошечного гражданина. Для Джарвиса я надевала синюю бумажную маску, тонкий халат в желто-зеленый цветочек, завязывающийся сзади, и фиолетовые нитриловые перчатки из коробки, которую Хетта ухитрилась заполучить в аптеке. Джарвис начал пробовать на мне свою липкую маленькую улыбку. Звуки тоже. Как правило, это были длинные, благословенные гласные. Его любимым согласным звуком был протяжный н-н-н-н-н-н. Он часто говорил «ом», и это переносило меня на более высокий уровень восприятия. Малыш стал лучше фокусировать бесстрашный взгляд и замечать на моем лице легкую критическую радость. Его глаза блуждали по моим чертам, а затем загорались, как будто он находил в моем лице что-то, казавшееся ему чрезвычайно приятным. Иногда Хетта давала мне бутылочку – с ее собственным молоком, до того хорошей матерью она была, – и я кормила его. Глаза малыша закатывались, когда молоко попадало в его крошечный желудок, и иногда… он засыпал. Когда ребенок засыпает у вас на руках, вы получаете отпущение грехов. Самое чистое существо на свете выбрало тебя. Чего еще больше желать.

В репортажах постоянно говорилось, что у тех, кто умер, были серьезные проблемы со здоровьем. Вероятно, это должно было успокоить некоторых людей – суперздоровых, энергичных, молодых. Все пандемии, похоже, намереваются преодолеть различия и сравнять всех перед собой. Но эта делала все наоборот. Некоторые из нас мгновенно стали более смертными. Мы начали вести мысленные списки. Однажды утром мы с мужем начали прикидывать наши шансы.

– Ты автоматически получаешь очко за то, что женщина, – начал Поллукс, – плюс ты на десять лет моложе. Это уже два очка.

– Я думаю, мы оба получаем очко за то, что у нас первая группа крови. Я слышала, что люди со второй группой более восприимчивы.

– Правда? Не уверен. Я бы в этом усомнился.

– Мы все равно должны вычесть эти баллы за то, что у обоих есть лишний вес.

– Хорошо, давайте вычеркнем эти два фактора.

– Астма?

– Я теряю очко из-за астмы, – вздохнул Поллукс. – А ты получаешь очко за то, что у тебя ее нет.

– Знаешь, теперь они говорят, что это, может быть, ничего не меняет. Но я скажу, в чем дело.

– Спасибо. Ты, наверное, имеешь в виду силу легких? Она какой-то значимый фактор?

– Похоже на то. Как ее измерить?

– Подожди. У меня есть одна штука, которую мне дали, когда у меня был инфаркт.

Я знала, где он лежит – мой пикфлоуметр.

Мы принялись по очереди в него дуть. У обоих метка оказалась в желтой зоне, так что мы сравняли счет.

Несмотря на астму, у мужа в итоге получилось на несколько очков больше, поэтому мы уравняли наши шансы, прикинув, как долго может продлиться болезнь. В больнице, без больницы, с кислородом, без кислорода. Но когда добрались до аппарата искусственной вентиляции легких, мы сломались. Мы сжали друг друга в объятиях и не отпускали.

– Нет, – закричала я, – ни за что, милый. Не заболей, умоляю!

– И ты тоже. И если заболею я, дай мне умереть.

– Как? О мой гребаный бог!

Поллукс еще крепче обнял меня, и мы вцепились друг в друга, раскачиваясь взад-вперед.

Как только взаимная паническая атака прошла, мы еще долго лежали на нашей кровати, очищенные и спокойные. Я уставилась на крошечную трещинку в потолке. Поллукс одевался, сказав, что приготовит мне на завтрак чили-дог. Трещинка в потолке дрогнула. Она становилась все глубже, темнее, длиннее. Единственное, что я знала, так это то, что, если с Поллуксом что-нибудь случится, я тоже умру. Я буду счастлива умереть. Я позабочусь о том, чтобы так и случилось.

Доставка орла

Пока мы выясняли наши уязвимые места, раздался звонок в дверь. Мы были слишком глубоко погружены в наши переживания, чтобы на него ответить. А Хетта отреагировала. Я слышала, как она спустилась на кухню.

– Эй, тут посылка от Службы охраны рыбных ресурсов и диких животных, – позвала она.

Я вскочила. Это был орел, заявку на которого подавал Поллукс. Он вынес пакет на улицу, развернул застывшую птицу и поднял ее с ложа из сухого льда. Хетта накрыла Джарвиса двумя одеялами и тоже вышла. Поллукс разложил можжевеловые ветви на столе для пикника и поместил на них орла. Он сжег шалфей и душистую траву и положил табак на его сердце. Это был молодой орел с пестрыми перьями.

Хетта покачивала ребенка. Я засунула руки в рукава и поежилась. Орел словно вглядывался в свою смерть ослепшими глазами. Поллукс запел, а мы созерцали мертвое великолепие гордой птицы.

Наш последний покупатель

Мы готовились к закрытию магазина – месяца на два, как нам казалось. Я просматривала отчеты за день, когда в здание вошел мистер Облом. Его пальцы блуждали по корешкам книг, иногда останавливаясь на одной из них и вытаскивая ее, чтобы прочитать первую строчку. После того как он проглотил «Голубой цветок» Пенелопы Фицджеральд, мы с ним составили список коротких идеальных романов.

Короткие идеальные романы

«Слишком громкое одиночество», Богумил Грабал

«Сны поездов», Денис Джонсон

«Сула», Тони Моррисон

«Теневая черта», Джозеф Конрад

«Все это», Жанетт Хайен

«Зима в крови», Джеймс Уэлч

«Пловец в тайном море», Уильям Коцуинкл

«Голубой цветок», Пенелопа Фицджеральд

«Первая любовь», Иван Тургенев

«Широкое Саргассово море», Джин Рис

«Миссис Дэллоуэй», Вирджиния Вулф

«В ожидании варваров», Дж. М. Кутзее

«Огонь на горе», Анита Десаи

Эти книги выбивают вас из колеи, причем примерно на 200 страницах. Между их обложками существует целый мир. Истории незабываемых людей, ничего лишнего. Чтение одной из этих книг занимает всего час или два, но оставляет отпечаток на всю жизнь. Тем не менее для мистера Облома они всего лишь изысканные закуски. После них ему нужно поесть. Я знала, что он прочитал «Неаполитанский квартет» Ферранте и остался равнодушен. Он назвал романы «мыльными операми», и я подумала, что в этом есть смысл. Но ему очень понравились «Дни одиночества», книга, которую, наверное, можно отнести к категории «коротких идеальных романов». «С этим она прошла по краю», – решил он. Ему понравился Кнаусгор (не короткий и не идеальный). «Моя борьба» притупляла его разум, но время от времени, по его словам, он ощущал отчетливую боль от зубного сверла. В отчаянии я вручила ему «Известный мир» Эдварда Джонса. Он в ярости отбросил книгу, и его мягкий голос превратился в шипение: «Вы издеваетесь? Я прочитал его шесть раз. Итак, что у вас есть?» В конце концов я успокоила его «Белым тигром» Аравинда Адиги, последней книгой Амитава Гоша, «Северо-Западом» Зейди Смит и «Старой грязью» Джейн Гардем в прочном боксе издательства «Европа», который он с жадностью схватил. Он унесет добычу в свое логово и будет пировать. Внимательно наблюдая за ним после того, как он заплатил за книги и взял пакет в руки, я заметила: его зрачки расширились. Так бывает у посетителей закусочной, когда на стол ставят еду.

Казалось правильным и само собой разумеющимся, что мистер Облом стал нашим последним клиентом. Когда он прощался, я словно цеплялась за звук его голоса. С одной стороны, я не знала его, но с другой, может быть, знала лучше, чем кто-либо. Наверное, я была опустошена. Я решила, что он стал моим самым любимым клиентом, и бросилась к двери, чтобы сказать ему об этом, хотя он стал бы насмехаться надо мной. Но его машина уже отъезжала. Я крикнула: «Вы мой самый любимый клиент», когда он завернул за угол. Это было 24 марта. Я погасила весь свет, кроме синей лампы в исповедальне, включила сигнализацию, вышла за дверь и повернулась, чтобы ее запереть. Меня охватила буря эмоций, и я постаралась успокоиться. И все же, когда щелкнул замок и стихла сигнализация, мне показалось, будто я повернулась спиной не к сухим страницам, а к живым людям.

Конечно, я кое-что забыла внутри – со мной это частенько случается. Не раздумывая, я двинулась обратно через темный магазин. Мне предстояло пройти мимо стеллажей, прежде чем я добралась бы до тусклых огней в офисе.

Уже на полпути я поняла, что совершаю ошибку. Она издала шуршащий звук прямо за моей спиной. Я ринулась вперед, ворвалась в темный офис и потянулась к выключателю.

Ее рука уже лежала на нем.

Каким-то образом я всегда знала, что когда-нибудь в конце концов чья-то рука окажется на выключателе, к которому я потянусь в темноте. Мозг оцепенел. Ударить – моя первая реакция на страх. Я шлепнула по призрачной руке и нажала на выключатель. Свет мгновенно вспыхнул. Ничего. Никого. Ни звука. Но ощущение прикосновения сохранилось, как след парализующего укуса. Я помахала рукой, схватила сумочку, а потом, оставив все светильники гореть, выскочила на улицу и заперла дверь. На полпути к дому у меня подкосились ноги, и я села на бордюр. Прикосновение было хорошо осязаемым, а не едва заметным. Она начинала проявлять характер. Что-то придало ей сил – то ли содержащееся в зараженном воздухе, то ли в нарушении глобальных процессов, то ли в боли неизвестности, то ли в закрытии магазина или в пламени крематория.

* * *

На следующий день после того, как мы закрыли книжный магазин, закрылось все. В тот вечер мы с Поллуксом поехали на Ит-Стрит[94], чтобы купить китайскую еду в «Радуге», в заведении, куда мы ходим уже много лет. Было всего шесть вечера, но витрины магазинов темнели размытыми пятнами как в три часа утра. Парковка была пуста, если не считать зловещего «Хаммера» с двигателем, работающим на холостом ходу. Я выскользнула из машины, чтобы купить еду. Возникло желание подкрасться на цыпочках и сделать это украдкой. Двое молодых людей сидели в вестибюле «Радуги» и разговаривали по телефону. Речь шла о какой-то вечеринке. Один из них сказал: «Нет, я слишком молод». Хозяйка, Тэмми, принесла заказ и поблагодарила меня таким тоном, какого я никогда от нее не слышала. Я отнесла заказ в машину и положила сумку на резиновый коврик у своих ног. Сложный запах китайской еды действовал как наркотик. Я посмотрела на запечатанный степлером бумажный пакет на полу машины. Мягкие круги масла, просочившегося из контейнеров с едой на вынос, впитались в коричневую бумагу. Я подумала, что они прекрасны. Медовые креветки с орехами, хрустящая «тигровая» говядина, зеленая фасоль с чесноком. Я протянула руку и взяла Поллукса за широкую ладонь, пока мы медленно ехали вперед. На пустых мирных улицах было мокро от дождя.

– Почему так не может быть всегда? – спросила я у Поллукса.

Он странно посмотрел на меня. Я отвернулась. Пустая дорога шелестела под колесами. Возможно, мне должно было быть стыдно. Почему мне казалось, что именно этот мир я всегда ждала?

Луиза – моя полная противоположность. Она была так подавлена после закрытия магазина, что продолжала рассылать длинные путаные электронные письма, которые должны были поднять нам настроение, но действовали наоборот. Магазину исполнилось почти двадцать лет. Большой кусок жизни. Джеки пережила с Луизой самые трудные времена и знала, что она будет лихорадочно искать решение. Но как его найти, когда мы еще не понимали масштаба проблемы? Еще я знала, что в худшие времена Луиза полагалась на что-то другое. У нее было какое-то странное чувство предназначения, связанное с этим магазином. Он был чем-то бо́льшим, чем просто место, он был связью с космосом, миссией, произведением искусства, призванием, священным безумием, частичкой эксцентричности, а также собранием хороших людей, которые менялись и тасовались, но серьезно заботились об одном и том же – о книгах.

Однажды утром Луиза позвонила, ликуя:

– Мы получили статус незаменимого бизнеса, Туки.

– Да?

– Это значит, что мы необходимы.

– Хорошо.

– Это значит, что мы остаемся в бизнесе. Не открывая двери, но продолжая продавать. Это означает, что государство считает книги необходимыми в такое время. Я удивлена, что мы получили известие так скоро. Оно пришло практически на следующий день после того, как мы подали заявление.

Я промолчала.

– Необходимы, – торжествующе объявила она.

– Ну, да, мы выполняем школьные заказы.

– Знаю, но мы этого не упоминали. Мы просто подали заявку как книжный магазин. Это значит, что книги необходимы, Туки.

– Наверное.

Она повесила трубку. Я знаю, для нее присвоение магазину нового статуса было чем-то невероятно важным, но для меня это было всего лишь обещанием большей неопределенности и необходимостью адаптироваться к новой ситуации. Я хотела бы оставаться в том замкнутом спокойствии, в которое мы с Поллуксом окунулись во время нашего путешествия к «Радуге». Идти на работу означало, что я должна буду вернуться в то место, где призрачная рука могла меня опередить и дотянуться первой до выключателя. Или что кто-то мог меня убить, просто прикоснувшись ко мне или подышав на меня. Или, еще хуже, что я могла невзначай убить кого-нибудь, прикоснувшись к нему, накричав на него или просто поговорив с ним. Нет, я действительно не хотела ни к чему приспосабливаться, если это означало не оставаться в постели. Если жизнь должна была продолжаться, я хотела жить как до появления призрака, до включения света, до этого вируса, до похороненной книги-убийцы, заполонившей мои сны.

Чтобы избежать заражения вирусом всего персонала, мы решили, что всю дневную смену будет работать лишь один человек. Многие из нас сочли приятным – оставаться в магазине в полном одиночестве. По большому счету, мы все были интровертами. Но я знала, что для меня эта так называемая изоляция будет далеко не мирной.

Наваждение Туки

Как только я повернула за угол и в поле зрения попал болотистый край озера, я попыталась сосредоточиться на звонких соло дроздов и на их «эполетах», сверкавших, когда они расправляли крылья. Когда я шла по тропинке вдоль озера, входя в царство этих птиц, воздух звенел. Но сам город был так тих, что я слышала звук своих шагов. Мимо двух скамеек мемориального парка, посвященных ушедшим в иной мир клиентам, бежала асфальтовая дорожка, а затем резко сворачивала влево. Я прошла по ней до лютеранской церкви, весьма живописной, построенной из мягкого золотистого касотского камня. Прошлой зимой я видела, как взлетела большая рогатая сова, освещенная снизу белым светом фонарей. Я много думала о сове. Знаю, что, согласно традициям моего народа, этого делать не следовало. Но меня всегда тянуло к совам. Асфальтовая дорожка под моими ботинками была потрескавшаяся. Я заправила резинки пыльной маски за уши и взглянула на застекленную дверь маленькой бесплатной библиотеки при церкви, покосившуюся и открытую. Я закрыла дверь ребром ладони. «Никаких прикосновений пальцами! Действую медленно и плавно, – сказала я себе. – Сохраняю дыхание спокойным и ровным».

Я всегда замедляла шаг у школы, стоящей напротив книжного магазина, а потом болталась без дела у двери школьной столовой, из которой обычно выходил уборщик, чтобы покурить вне школьной территории. Он переходил улицу и прислонялся к стене нашего здания. Его лицо было угрюмым и серым. Он смотрел на школу так же, как я сейчас смотрела на магазин, который любила. Мой взгляд был мрачным, ибо я знала, что должна туда вернуться.

Хуже всего было утром, после того как призрак Флоры всю ночь провел в одиночестве. Я повернула ключ и толкнула синюю дверь. Воздух был тяжелым от ее негодования. Я прошла через секцию молодежной литературы к голосящей сигнализации. От ощущения присутствия – Флора стояла в тусклой тени исповедальни, повернувшись ко мне с тоской и отчаянным гневом, – у меня перехватило дыхание. К тому времени, как я добралась до офиса, нажала нужные кнопки, чтобы отключить сигнализацию, к тому времени, когда я лихорадочно щелкнула всеми выключателями потолочных светильников, мое сердце было готово разорваться. Клянусь, если бы Флора прямо тогда высунула голову из-за угла и сказала «Бу!», я бы упала как подкошенная, такая же мертвая, как она.

Но если бы я умерла, мне все равно выпало бы возиться с ее призраком. Она стала бы моей лучшей подругой. Я рассмеялась, вышла из офиса в безлюдный магазин и крикнула:

– А пошла ты!

Чего никогда не следует говорить призракам. Никогда не бросайте им вызов. Они пребывают в двух царствах, и потому могут являться к вам, переходя черту вашего мира. Так что я сама зашла слишком далеко.

Через несколько часов моего рабочего дня я увидела тень, размытое пятно. Я подумала, что Флора сделалась видимой, хотя только и на мгновение. Позже мне показалось, что она прячется за моей спиной, выглядывая из-за плеча. Какой же она была умной! И у нее доставало проворства, чтобы оставаться вне поля моего периферийного зрения. Она двигалась, когда двигалась я, забавлялась, когда я крутилась из стороны в сторону. Однажды я услышала, как она взвизгнула. «У-и-и-и!» Я покачала головой, свирепо глядя в пространство. «У-и-и-и!» Я подумала, что решу эту проблему, зайдя в туалет и посмотрев в зеркало, чтобы застать ее врасплох. Я встала перед ним, но смотрела вниз, в раковину. Мой подбородок словно примерз к верхней части ключицы. Я не могла поднять голову. Я знала: вне всякого сомнения, она стоит за мной. Я чувствовала, как она смотрит на меня из зеркала.

Озорство Флоры

Часы ползли, дни бежали. Во второй половине дня постоянно трезвонил телефон. Однажды рано утром, работая в одиночестве, я получила заказ на одну из наших самых востребованных книг «Плетение священной травы»[95] Робина Киммерера. Мы никогда не позволяем себе исчерпать наши запасы. Но заказ пришел поздно, а у нас оставалось всего три экземпляра. Я взяла книгу, вложила в нее лист заказа, завернула и отнесла в стопку книг, готовых к отправке. Это было утром. Около четырех часов дня по телефону я получила новый заказ на самовывоз и отправилась за вторым экземпляром. Никакого «Плетения священной травы» не было. Я уставилась на пустое место на полке, где еще утром стояли два экземпляра. Я попыталась вспомнить, не взяла ли я по какой-то причине эти книги. В тот день в магазине дежурила только я, а значит, и забрать книги могла только я. Мне показалось, что время свернулось улиткой. Правда, так обычно и происходит, когда работаешь в одиночестве. Но я знала, что не трогала книги.

– Флора! – громко крикнула я, и мой голос гулко разнесся по пустому магазину. – Не смешно. Мне нужна эта книга.

У меня засосало под ложечкой. Успокаивающая музыка, которую я слушала, внезапно вызвала у меня панику, и я бросилась к кнопке извлечения диска. По дороге я зацепилась за две книги, лежащие под ногами. Книги. Я споткнулась – или Флора подставила подножку – и я, чертыхаясь, упала. Я стояла на четвереньках, тяжело дыша, как собака, и смотрела на косичку священной травы на обложке одной из двух книг. Они все еще лежали на полу, куда я их не клала, в дюжине футов от полки, и были в идеальном состоянии. Я подняла книги, убрала одну обратно на полку, а другую упаковала в пакет и положила на столик для самовывоза.

Я снова и снова прокручивала в голове произошедшее. Флора не только бросила книги на пол, но и подставила мне подножку.

Позже, вечером я позвонила Джеки. Когда я поведала ей, что приключилось со мной в магазине, она сказала:

– Тревожное развитие событий.

Я никому не рассказывала о руке на выключателе. Это было ужасно, чтобы признаться кому-то в случившемся.

– Тревожное не то слово, – отозвалась я. – Что мне с этим теперь делать?

– Жечь священную траву.

– Флорина радость. Она пристрастилась к дыму так, словно сама его придумала.

– Читала об этом книгу?

– Конечно, читала.

– Она становится смелой. Мне это не нравится.

– И мне тоже.

У Джеки не нашлось решения моей проблемы, поэтому я позвонила Асеме.

Асеме было что сказать. Девушка находила возмутительным, что Флора украла важную рукопись, которая могла пополнить местную летопись, относящуюся к давним временам. Доносящиеся из них голоса женщин из числа коренного населения так редки. От подобных документов мало что осталось. Асема пустилась в рассуждения о том, что Флора никогда не призналась бы в краже. Она не проронила бы ни звука о рукописи. Но Асема знала, как Флора стащила ее.

– Она пришла в магазин и принялась донимать тех, кто отвечал на звонки или электронные письма, потому что, дескать, она кое-что для нас принесла. Знаешь, одну из ее «особых» вещиц.

Флора всегда приносила маленькие подарки ручной работы. Бесполезный хлам.

– А помнишь ее саше с ароматными травами?

Да, я помнила.

– И она хотела продавать свои чаи. Она всегда угощала нас каким-нибудь чаем или предлагала смесь из сухих лепестков, которая должна была наполнять воздух ароматом. Как бы то ни было, она часто появлялась в магазине. Однажды я наткнулась на то, что оказалось исторической рукописью, и принесла ее, чтобы показать Джеки. Я рассматривала ее в офисе, а потом ушла, чтобы обслужить клиента. Флора вошла в офис и, должно быть, увидела рукопись на столе. Черт возьми, Туки! Это был единственный в своем роде манускрипт, из тех, которые историк ждет всю свою жизнь. Я могла написать потрясающую диссертацию, но, более того, это была работа, которая могла бросить вызов всему, что мы знаем об истории, касающейся первоначального пространства между договорными границами на Ред-Ривер. Все, что у меня от нее осталось, это блокнот, в котором я делала заметки. Когда я рассказала Флоре о пропаже, она ни в чем не призналась. Я не прощаю ее. И никогда не прощу.

– Спасибо, что рассказала, Асема. Но почему она не оставит меня в покое и как ее остановить?

– Честно говоря, понятия не имею.

Я повесила трубку, но на меня произвели впечатление дерзость Флоры и неумолимая злоба Асемы. На самом деле те травяные смеси, которые готовила Флора, были довольно милыми. Если я и скучала по чему-то, связанному с Флорой, так это по лепесткам роз и палочкам корицы.

Нет такой могилы

Свет горел, компьютеры работали, как насосы, терминал был готов принять цифры, которые будут произнесены мне на ухо. Я составила себе «Плейлист для управления призраками». Мне хотелось взять реванш и вывести Флору из себя; в плейлисте были песни «Who Is She» группы I Monster[96], «You Can’t Kill Me I’m Alive» MLMA[97], «Que Sera»[98] Уокса Тэйлора[99], «I’d Like to Walk Around in Your Mind» Вашти Баньян[100] и так далее. После пары дней в сопровождении музыки я почувствовала себя лучше. На самом деле мне было страшно. Я оставалась наедине с активным духом в замкнутом пространстве весь день, но я была безмятежна и сильна. Все было спокойно, и я верила, что на этот раз музыка защитит меня.

Я собирала комплексный заказ, для отправки которого не хватало только одной книги. Я дважды звонила клиенту. Наконец ее привезли со склада. Оставалось лишь ввести ее в нашу систему и завернуть, когда зазвучала песня, которой, как я знала, не было в плейлисте. Флора прибавила громкость. Это был Джонни Кэш, поющий «Ain’t No Grave».

«Нет такой могилы, что удержит мое тело…»

Если вы когда-нибудь слышали, как Джонни поет эту песню, вы можете себе представить мое состояние. Ноги подогнулись, и я положила руки на стеклянный прилавок, чтобы удержать равновесие. Потом попыталась унять учащенное дыхание. Я чувствовала, как Флора кралась вдоль края витрины, пока не оказалась рядом со мной. Она вздохнула. Шепот пополз вверх по моей шее. Ее голос напоминал тихий скрип двери.

Впусти меня.

Забери меня

Забери меня

В ту ночь я попыталась уволиться. Я позвонила Джеки, которая ответила с обычными для нее достоинством и спокойствием. Я сказала ей, что Флора пыталась поговорить со мной. Я рассказала ей все – в частности, то, как дыхание Флоры холодило мою шею, когда она шептала: «Впусти меня».

– Кроме того, Флора покрывается плесенью, – доложила я. – От нее пахнет старыми книгами, долго хранящимися в подвале.

Джеки что-то пробормотала и закашлялась, но потом велела продолжать. Поэтому я рассказала ей, как все произошло.

– Я работала за прилавком, когда ко мне подкралась Флора. Почувствовала, как она приблизилась. Ее грубые шелковые брюки громко шуршали, браслеты звенели, все как обычно. Вот только добавился новый звук, словно ее кровь превратилась в песок и пересыпается по венам.

– А дальше? Она схватила тебя? Прикоснулась к тебе?

– Потом зазвонил мобильник.

– О, хорошо.

– Ее это не смутило.

Звонок подарил мне надежду, но из-за него я потеряла бдительность. Нет, Флора не собиралась поддаваться звонку телефона. С чего бы? Ее внезапное шипение, раздавшееся у самого моего уха, показалось мне порывом ледяного воздуха. Я соскользнула вниз по краю прилавка, все еще держась рукой за его верхушку, как будто на кончиках моих пальцев имелись присоски. Рукав сполз, обнажив руку. Свободной рукой я схватила мобильник и увидела, что мне звонил Поллукс. Он ответил, когда я набрала его номер.

– Забери меня, – попросила я.

Джеки потребовалось некоторое время, чтобы ответить. Я представила себе ее сосредоточенное лицо. Так она всегда выглядела, когда имела дело с беспокойным клиентом. Когда сталкивалась с какими-то трудностями. Потом она принялась задавать вопросы:

– Впусти меня. Что бы это значило? Она уже была в магазине.

– Думаю, она хочет вселиться в меня.

Наступила глубокая, добрая, свойственная Джеки, тишина.

– Звучит так, как будто… Туки, похоже, тебе нужно обратиться к психологу.

– Ты имеешь в виду психиатра.

– Ладно, к психиатру или кому-то в этом роде.

– Если у нее получится, мне понадобится экзорцист, Джеки. Я не сумасшедшая. А значит, разумнее всего – уволиться.

– Ты не можешь уйти, Туки.

– Это свободная страна. В некотором смысле.

– Нет, я имею в виду, ты можешь уйти, но послушай… Мы подали заявку на получение государственного кредита. Это ссуда для защиты нашей зарплаты. Мы не справимся, пока не получим этот кредит.

– Не справимся?

– У нас будут серьезные неприятности. Мы должны сохранить всех сотрудников и выплачивать им зарплату. Если мы будем держаться вместе, работая сообща, кредит превратится в грант. Если нет, нам придется его вернуть. А это для нас неприемлемо.

Я подумала об этом с минуту, а потом сказала, что мне нужен напарник.

* * *

И вот я снова начала работать в благословенном обществе Джеки. Она трудилась в офисе, а на мне оставалась остальная часть магазина. Флора держалась на расстоянии. В новостях я слышала о странностях самоизоляции, но не все были одиноки, и не все имели время для размышлений. Это была роскошь. Только теперь, когда я работала в тишине, с почти затихшей Флорой и Джеки, поглощенной работой на компьютере, я начала чувствовать, что на самом деле нахожусь в изоляции. Конечно, я и тут все усложнила.

Меня стали одолевать тяжелые мысли. Я начала копаться в воспоминаниях о годах моего заключения. Камера в блоке одиночного содержания была вдвое меньше туалета в нашем магазине. Стены, сложенные из окрашенных шлакоблоков, были совершенно безлики. Однако через несколько недель появились вариации. Их почти невидимые изъяны превращались в стада обезьян, сексуальных ангелов, зубчатые горы, пасторальные луга. Появились тени и очертания. Я была поражена тем, что творилось в моем мозгу. Как он активизировался, чтобы развлечь себя. Я видела все, чего у меня никогда не было и никогда не будет: силуэт матери, держащей за руку малыша, женщину, склонившуюся на подрагивающий круп лошади, двух людей, прижавшихся друг к другу, слушающих тихую музыку ветра в сосновой роще. Это было чертовски грустно! Я решила нырнуть во все это. Я пролила неимоверное количество слез, но потом, совершенно против воли, начала ценить крошечное окошко в дальней стене. Естественный свет с запада менялся каждый день. Я ждала отражения заката. В двери, над отверстием для подачи пищи, было маленькое темное окошко. Через него я могла мельком увидеть других заключенных, почти разглядеть их лица, затуманенные яростью и тоской. Может быть, еще и порочной похотью. И снова меня предала моя склонность к живучести. Например, я заинтересовалась размытым пятном, каким мне виделась обитательница одной из камер. Это была Хасинта. Позже мы сблизились. Когда она вышла на свободу, я больше ничего о ней не слышала.

Другие заведения в нашем здании закрылись, улицы были в основном пусты. Я заворачивала каждую книгу в плотную бумагу, чтобы она не помялась в коробке. Обычно я писала на сопроводительной открытке какие-нибудь веселые слова, что-то вроде благодарности. Я даже рисовала маленький цветок или птичку, если одобряла выбор книги, хотя никому в этом не признавалась. Но по какой-то причине после нескольких дней работы мои послания стали более витиеватыми. Несколько штук я даже была вынуждена скомкать и выбросить. Мой почерк стал казаться мне странным. Обычно я пишу неаккуратными печатными буквами, соединенными курсивными петлями. Я перестала работать над почерком еще в средней школе. Иногда я расставляю точки над i в виде пузырьков. В нижней части вопросительного и восклицательного знаков тоже появляется маленький пузырек. Пузырек Туки. Люди иногда замечали, что мой несколько детский почерк не отражает мою личность. Но теперь мой почерк стал четким и твердым. Вы могли бы назвать его командным. Я продолжала писать miigwech[101], и в этом слове мои i писались с маленькими точками, как бы я ни старалась их округлить. Может быть, именно это было одним из последствий пандемии. Когда все большое выходит из-под контроля, вы начинаете брать на себя ответственность за мелочи.

И все же в моем новом почерке что-то пугало меня. Я попыталась поставить над i кружок вместо точки, но рука воспротивилась. Была ли я одержима? Впусти меня. Была ли она уже внутри меня?

Я принесла обед и съела его за прилавком. Однажды Джеки вышла, чтобы присоединиться ко мне, но не подошла, а села в другом конце магазина.

– У меня вопрос, – проговорила я, как только она устроилась в кресле. – Твой почерк когда-нибудь менялся без всякой причины?

– Все время меняется, – отозвалась Джеки. – Надвигающийся циклон может привести к тому, что я начинаю опускать крючки ниже. Кризис веры, как правило, заставляет меня чрезмерно компенсировать его остроконечными заглавными буквами.

– Случалось ли тебе когда-нибудь попытаться ставить точки в виде кружков, но рука сама отклонила бы такое намерение?

– Кружки вместо точек? Да кто же так пишет?

– Я.

– Тебе действительно стоит подумать о том, чтобы изменить свой почерк, – сказала Джеки, окинув меня серьезным, учительским взглядом. – Я имею в виду, что, если ты когда-нибудь уйдешь из магазина во внезапном порыве здравомыслия, твой почерк может повлиять на то, насколько серьезно другой работодатель отнесется к твоему резюме.

– О, миссис Кеттл, – произнесла я, – чистописание больше никого не волнует.

– Ты ошибаешься, – продолжила Джеки учительским голосом. – Каллиграфия возвращается.

– Это ты так считаешь. На самом деле всему виной Флора. Думаю, она вселилась в меня.

– Если бы я была призраком, я бы немедленно покончила с твоими кружками вместо точек. Это первое, что я бы сделала.

– Сурово.

– А ну тебя. Я опять не спала всю ночь, – вздохнула Джеки, бросив увесистый том так, что он, скользя по полу, пересек весь магазин.

Иногда она возмущалась прекрасной книгой, потому что та «заставляла» ее не смыкать глаз до утра. Я к этому привыкла. Обычно это был захватывающий роман – не важно, шпионский, морской или ужастик – мой любимый жанр. Она заставляла меня читать Денниса Лихейна, Донну Тартт, Стивена Грэма Джонса, Марси Р. Рендон, Кейт Аткинсон. Вот и теперь она принесла мне «Смерть сердца» Элизабет Боуэн и сказала:

– Это очень хорошо написано. Оставь себе.

Джеки достала две бутылки лимонной газировки, опрыснула крышки спиртом и протянула одну мне.

– М-м-м, алкогольная, – сказала я.

– Итак, о последних проделках Флоры, – серьезным голосом произнесла Джеки. – И прости, что пошутила насчет твоего почерка.

– А что, если ей и вправду удалось? Может статься, она внутри, контролирует меня прямо сейчас.

Джеки донесла свою бутылку до середины пола, поставила ее и опрокинула.

– Упс!

Я наблюдала за узорами, которые пролитая газировка оставляла, растекаясь по старому деревянному покрытию, и вздохнула.

– Все в порядке. Ее в тебе нет, Туки. Флора бы подбежала, чтобы все вытереть.

– Полагаю, ты права. – Я уставилась на воду. Сила тяжести заставила ее течь в сторону от бутылки. Джеки поставила ее вертикально, затем встала, оторвала от рулона несколько бумажных полотенец, наклонилась и вытерла лужу.

– Даже если проведенный эксперимент доказывает, что ты – Туки, могла бы помочь.

– Это ты опрокинула бутылку.

– Я сделала это ради тебя, чтобы заманить Флору в ловушку.

– И доказать, что я неряха.

– Она не вселилась в тебя. Мы это установили. А отсутствие кружков вместо точек над i – признак зрелости.

– Эй!

– Ты сказала, почерк с наклоном? Это в нем проявляется свойство твоей бесстрашной души.

– Это прозвучит смешно, Джеки, но она сказала: «Впусти меня».

– Туки, в последнее время все стало таким утомительным. Попытки не заболеть. Попытки сохранить наш бизнес. То, что мы переживаем, либо нереально, либо слишком реально. Я не могу решить. Но в любом случае собираюсь кое-что выяснить, – продолжила она. – Какого цвета была твоя одежда, когда Флора заговорила с тобой?

Это я помнила хорошо. Моя рука сжимает телефон, красный рукав съехал с запястья. Я думала, этот рукав будет последним, что я вижу.

– Красного. Я была одета в красное.

Джеки кивнула, как будто я сказала ей то, что она подозревала с самого начала. Она была особенно педантична, когда цитировала изречения старейшин, и я подозревала, что она сделает это еще до того, как продолжит разговор.

– Вот. Пара старейшин, знающих толк в подобных вещах, сказали мне, что нельзя носить красное на похоронах. Или в течение года после смерти кого-то из близких людей. Красный – это огонь, дверь в мир духов. Кто знает, сколько времени пройдет, прежде чем они перестанут приходить к нам. Вспышки красного сбивают с толку мертвых, проходящих мимо нас. Они думают, перед ними открывается дверь, и это отвлекает их от главной задачи, которая состоит в том, чтобы достичь места, где мы для них уже ничего не будем значить.

Серьезность, с которой она преподнесла слова старейшин, заставила меня поколебаться, но в конце концов я сказала:

– Это суеверие.

– Призраки – вот настоящее суеверие. Возьми-ка ее.

И она протянула мне толстовку с длинными рукавами и эмблемой нашего магазина. Такие продавались очень давно, когда магазин еще только открылся. Я сняла верхнюю темно-красную рубашку, своего рода тунику. Красный – мой любимый цвет. Я думаю, он привлек бы и меня на нашу сторону мира. Как всегда, на мне была одна из футболок Поллукса для тепла. Я надела толстовку Джеки. Флис был мягким, высококачественным, приятным. Я погладила ткань.

– Знаешь, эта вещь хороша. Почему ты отдаешь ее мне?

– Тебе она идет, – отозвалась Джеки, критически осматривая меня со всех сторон. Наконец она кивнула. – Эта толстовка как ничто другое подходит для того, чтобы отпугивать призраков.

– Почему?

– Потому что я благословила ее, окурила, помолилась над ней, приложила к сферическому аквариуму с золотыми рыбками, окропила лавандовой водой.

– Вот почему она так хорошо пахнет.

– А кроме того, она не красная. В этой толстовке ты невидима для любого призрака.

– Ты, наверное, накладывала волшебный пластырь на царапины своих детей и обещала, что волшебство продлится три дня. Затем пластырь снимался, и ты говорила: «Пуф!»

– Пуф! – произнесла Джеки, растопырив пальцы.

– А кстати, тебя когда-нибудь беспокоили призраки?

Я наконец задала ей правильный вопрос, потому что она выпрямилась, и ее глаза блеснули. Она не хотела этого признавать, но да, с ней самой некогда приключилась история, связанная с привидениями.

– Хорошо, да, у меня был опыт общения с дядей.

Я спросила, что именно случилось, но моя собеседница вдруг замолчала и рассеянно на меня посмотрела. Я настаивала. И лишь тогда она решила все мне поведать. Как оказалось, рассказ Джеки был лишь первым из череды историй о привидениях, которые мне довелось узнать. Похоже, сразу несколько человек из персонала нашего магазина имели тесный контакт с призраками, и мне еще предстояло услышать их рассказы.

– Мой дядя болел несколько месяцев, – начала Джеки. – Серьезно болел.

– Что с ним случилось?

Она заколебалась и нервно вздохнула:

– Мне об этом неловко говорить.

Я ждала.

– Мой дядя всегда был добр ко мне, – продолжила Джеки. – Он брал меня с собой на зимнюю рыбалку и рассказывал забавные истории, пока мы таращились на темную дыру во льду. Он делал мне сэндвичи с белым хлебом, ветчиной со сладким перцем и майонезом. Я любила его. Поэтому, когда он начал угасать, я поехала в Дулут[102] чтобы навестить его. У него не было детей, но одна из моих двоюродных сестер заботилась о нем. Когда я добралась туда, она сказала, что ей нужно сходить в магазин или что-то в этом роде, поэтому она спросила, не посижу ли я с ним. Уходя, она велела не открывать шторы и окно. Хорошо. Я села рядом с кроватью, взяла дядю за руку. Он был неподвижен, болезненно бледен, как говорится, одной ногой в могиле, но его волосы были аккуратно причесаны, а щеки гладко выбриты. В свое время дядя был красив и, насколько я могла судить, предан моей тете. Через некоторое время мне показалось, что в комнате стало слишком душно и тускло. Я забыла, что двоюродная сестра сказала об окне. Я встала, раздвинула шторы и приоткрыла окно, чтобы подышать свежим воздухом. Когда я подняла створку, мощный порыв ветра застал меня врасплох. На улице ветра не было.

Мой дядя сел, повернулся к окну и сказал: «Я знал, что ты придешь!» Его лицо изменилось. Абсолютная радость. Прямо на моих глазах он снова стал самим собой – молодым, хулиганистым и безумно счастливым.

– Альвина, – произнес он.

– Альвина была твоей тетей? – спросила я.

– Да, но не той тетей, на которой он был женат.

– Ого.

– Вот именно. Итак, дядя посмотрел в окно с неописуемой радостью на лице. Он даже поднял руки, как будто хотел обнять занавески.

– Не оставляй на мне следов, – сказал он и издал лукавый смешок. – Сама знаешь почему.

Затем он упал на спину и начал метаться и кататься по кровати. Я подумала, он сейчас умрет, и поспешила набрать номер двоюродной сестры, но не смогла до нее дозвониться. Однако перед уходом она велела не вызывать «Скорую помощь», если что-то случится. Он хотел умереть естественной смертью, а не подключенным к медицинским аппаратам. Пока мои мысли метались и я пыталась сообразить, что делать, в комнате дяди все стихло. Я вернулась, ожидая найти его мертвым. Но он мирно спал и улыбался во сне.

– Ух ты! – ахнула я.

– Я пошла задернуть шторы и увидела, что окно закрыто.

– Неужели защелка на створке ослабла и упала?

– Нет, ее, должно быть, опустили. Но и это еще не все. Я уехала домой, а на следующий день позвонила двоюродная сестра. Она сказала, что сиделка обтирала тело дяди губкой и спросила, не было ли в кровати чего-нибудь острого и не могу ли я вспомнить, от чего у него на спине появились царапины.

– Такие, какие оставляют в порыве страсти?

– Вот именно. Я сказала, что понятия не имею. Потом мне показалось, будто двоюродная сестра хочет меня о чем-то спросить, но она помолчала и повесила трубку.

Я постаралась придать лицу спокойный или хотя бы слегка озадаченный вид, стараясь при этом не моргать слишком часто и не улыбаться странной улыбкой. У меня имелись проблемы по части придания лицу того или иного выражения.

– Я понимаю, как это звучит, – вздохнула Джеки.

Когда я вернулась домой после работы, Поллукс сказал:

– Ух ты! Новая толстовка с капюшоном. Мне нравится.

Я чуть было не сказала ему, что это одежда, отпугивающая призраков, но вовремя сдержалась. Когда дело касается призраков, никаких правил не существует. Нет никакой науки. Вы должны действовать инстинктивно, потому что никто не знает, как победить их. Большинство работ, где говорится о привидениях, объясняют сверхъестественные сущности как эмоциональные проекции. Но Флора не имела никакого отношения к моему бессознательному. Она приказала впустить ее и начала учить меня чистописанию. Я боялась, что моя решимость бороться с ней пройдет. Мой мозг, казалось, стал рыхлым и губчатым. Я посмотрела на Поллукса, который положил руки мне на плечи.

– Что случилось? – спросил он. – Это из-за того, что у нас на ужин снова капуста?

Мне и на самом деле было грустно из-за этого.

– Я бы не возражала, если бы она не хранилась так хорошо, – пошутила я.

Больше всего на свете мне хотелось сказать ему правду и попросить обнять меня. Самым ужасным в сложившейся ситуации было то, что я оказалась отрезанной от Поллукса, и мне приходилось притворяться, будто на меня просто накатил очередной «приступ тоски», как он называл мои депрессивные состояния. Конечно, я и на этот раз сказала ему, что у меня «просто пароксизм меланхолии». Он подошел ближе и обнял меня. Я обняла его, положив голову ему на плечо, и держалась изо всех сил.

Пенстемон и зеленый цвет

Хотя она носила только черное, а ее фамилия была Браун[103], истинным цветом Пенстемон был яркий зеленый цвет ухоженных комнатных растений. Я подумала об этом еще до того, как она принялась переносить комнатные растения из своей квартиры в книжный магазин. Она сказала, что это улучшает энергетику, и оказалась права. Теперь по всему магазину виднелись зеленые листья, а некоторые из них даже проникли в исповедальню. В те дни, когда Джеки была чем-то занята и не могла дежурить в магазине, она просила Пенстемон ее подменить. Тогда я работала в паре с ней. Я была рада этому. Возможно, растения, ее лучшие друзья, оттолкнут Флору – несмотря на свое имя, Флора никогда не ладила с живыми растениями. Мертвые растения – другое дело. Они давали сырье для ее ароматических смесей из сухих лепестков. Она не умела поддерживать жизнь комнатного растения. В отличие от Пенстемон. Точно так же, как человек инстинктивно доверяет ресторану с настоящими, а не с искусственными растениями, наш магазин с любимыми Пен алоэ и потосами[104] чувствовал себя неуловимо лучше. К тому времени мы оценивали друг друга по степени строгости нашего личного карантина. Мы с Пен обсудили эту тему и договорились, что не будем рисковать. Мы условились признаться друг другу, если заподозрим, что подверглись воздействию вируса.

Звонил телефон. Сначала с перерывами, затем все чаще и, наконец, стал звонить постоянно. Это ободрило нас, но в то же время поставило трудную задачу. Сумеем ли мы справиться с морем заказов и можно ли их отнести к проявлению реальной любви к нам? За минувшие годы у магазина было несколько всплесков популярности, но они почти никогда не длились долго. Мне доводилось бывать в офисе, когда Джеки жонглировала счетами, отбиваясь от одного издателя, сыпля обещаниями другому, решая, какие счета оплатить, а какие оставить на потом. У нас имелись проблемы с кредиторами, мы бывали прижаты к стенке конкурентами, и много раз нас грозились закрыть. Бывали времена, когда в торговом зале появлялись всего два или три клиента за день, да и те расплачивались подарочными картами. В основном мы находились в минусе, с трудом оплачивая счета. Так что мы были абсолютно не готовы к тому, чтобы нас так неожиданно полюбили.

Всплеск интереса к магазину совпал с концом финансового года в сфере образования. Мы начали получать заказы сразу на большое количество книг от школ и библиотек, решивших создать значительные запасы изданий, связанных с жизнью коренных народов Америки. Повсюду валялись большие стопки бланков невыполненных заказов. Поскольку все это происходило в магазине, присутствие Флоры в нем было сведено к шуршанию ее одежды. В остальном ей оставалось одно – дуться и обиженно молчать. Однажды Пен сожгла вегетарианский корн-дог в микроволновке. Вонь была такой сильной, что нам пришлось открыть выходящую во двор пожарную дверь, и мы упаковывали книги, надев парки. После случившегося Флора отсутствовала несколько дней. Я подумывала о том, чтобы снова чем-нибудь провонять магазин. Но однажды днем Пен обратилась ко мне, заговорив из-под одной из масок Асемы из (чего же еще) зеленого ситца в цветочек.

– Эй, Туки, – начала она. – Может быть, я тоже слышу твоего призрака.

Я разинула рот под скрывающей лицо тусклой черной маской. Через некоторое время, вновь обретя способность говорить, я произнесла:

– Да, она здесь!

– Какое облегчение, – выдохнула Пен. – Я уж было подумала, что схожу с ума. Я слышу ее шарканье…

– Да, ее призрак поблизости, – прохрипела я.

– Серьезно, я так рада, – сказала она.

Я едва могла дышать. Хотелось броситься на пол и с облегчением заколотить по его поцарапанным доскам, но останавливала боязнь поставить Пен в неловкое положение. Так что я сделала над собой усилие и заговорила – уравновешенно и, насколько могла, формально. Я рассказала Пен, что слышала, откуда доносились звуки, не упомянув ни о выключателе, ни о «Впусти меня». Я не хотела пугать Пенсти и постаралась, чтобы скрытые эмоции не прозвучали в моем голосе, а когда мне это удалось, я увидела, что глаза Пен погасли. Похоже, мой рассказ мало ее заинтересовал. Она просто впитала его, как губка воду при мытье посуды. Я умолкла.

– В твоих устах случившееся звучит так обыденно, – заметила она. – Как будто в этом нет ничего особенного.

– Это невероятно, – воскликнула я. – Мне казалось, что я единственная, кто знает о присутствии призрака, и пыталась держать себя в руках.

Наши чувства накалились. Глаза Пен вспыхнули зеленым. Она была единственной, с кем можно было поговорить.

– Ты очень хорошо помнишь Флору?

– Конечно, – грустно отозвалась она. – Идеальная покупательница.

– Некоторые с этим поспорили бы.

– Значит, в книжном магазине ей так нравилось, что она просто не могла из него выйти, да? Это в целом немного улучшает ситуацию, за исключением того, что мне не нравится оставаться наедине с призраком. Мы должны держаться вместе. Кстати, я порвала с Капризной Задницей. Он высмеял мои ритуалы, поэтому ему пришлось уйти.

Капризная Задница продержался дольше других из-за карантина. Они вместе легли на дно, окопавшись в безопасном месте. Теперь же Пен объявила, что здравомыслие ей надоело. Пора сделать перерыв. Беспокойство о ком-либо, кроме ее мамы, которая работала медсестрой, вызывало слишком большой стресс. Она описала рукой полный круг. Этот ее жест был приятен. Пен имеет свои фирменные жесты. Например, рука «с пиццей», плоская ладонь и отведенный в сторону большой палец, как будто она собирается поставить перед вами сочную пиццу, посыпанную тертым сыром. Иногда она иллюстрирует свои слова падающими, как дождь, пальцами или сжимает воздух, как тесто, буквально хватаясь за произнесенную фразу. Когда Пен думает, она прикладывает указательный палец к верхней губе, как усы. Конечно, теперь она намеревалась надеть цветастую маску. Через некоторое время она спросила:

– Могу я сказать, что на самом деле не дает мне покоя и преследует, будто призрак?

– Конечно.

«Видишь? У каждого есть история о привидениях», – подумала я.

Мы с Пен договорились не обращать внимания в течение нескольких минут на телефонные звонки, вышли через заднюю дверь на улицу и встали, прислонившись к кирпичной стене.

– Моя мама работает медсестрой в отделении неотложной помощи, – начала Пенстемон. – Мы с ней очень близки, ты же знаешь. Когда все началось, она отправила сестру и брата жить к тете. Теперь она живет одна, потому что не хочет никого из нас подвергать риску заразиться. Я слежу за ее расписанием. Каждый день, когда я знаю, что мама дома, приношу ей ужин, а еще упакованный ланч, и кладу на крыльцо. Она подходит к застекленной двери и через нее разговаривает. За дверью в нашем доме тянется длинный коридор, ведущий на кухню с раздвижной дверью, полной света. Я ненавижу разговаривать с мамой через стекло. Там, где она стоит, темно, а освещение позади нее напоминает ореол туннеля, ведущего к «свету». Знаешь, к тому, о котором всегда слышишь, когда кто-то переживает клиническую смерть.

Пенстемон помолчала, прижала руку к сердцу, а затем выдохнула и продолжила:

– Так вот, я стою там, беседую с мамой, и, по мере того как мы разговариваем, у меня внутри возникает и усиливается холодок. Я знаю, как она устала, как сильно ей хочется протянуть руку и забрать еду, стоящую на ступеньке крыльца. Но я не могу уйти, потому что каждый раз, когда мы разговариваем через эту дверь со светом позади нее, я думаю, что, возможно, это последний раз, когда я с ней общаюсь. Приходится делать над собой усилие, чтобы прервать разговор. Затем я оставляю ее, сажусь на велосипед, улыбаюсь и машу на прощание, после чего кручу педали изо всех сил, потому что во мне нарастают сдавленные рыдания, и как только они начинаются, я не в состоянии загнать их обратно.

Остаток дня мы работаем в разных концах магазина вдали друг от друга и почти не разговариваем.

В тот вечер, когда мы с Пен уходили с работы, она вручила мне конверт.

– Прочти это, когда вернешься домой, – сказала она. – Это не то стихотворение в прозе, не то малая проза.

Конечно, я вскрыла конверт, как только оказалась на улице, и встала на углу, несмотря на пронизывающий ветер, чтобы прочитать его содержимое.

Портрет старшеклассника

Прежде чем расстаться с моим школьным парнем, я вставила в рамку его портрет. Наши пути разошлись, но я оставила фотографию на полке. Мы мирно расстались, просто пошли дальше и пообещали оставаться друзьями. Я не думала об этой фотографии до тех пор, пока однажды не стала прибираться в комнате, готовясь к поступлению в колледж. Я почувствовала покалывание от того, что кто-то пристально на меня смотрит. Я обернулась и заметила старую фотографию. Потянувшись, чтобы снять ее с полки, я заметила на поверхности каплю воды и попыталась смахнуть ее. Но ничего не вышло. Капля присутствовала на самой фотографии. Я была поражена, потому что никогда прежде не замечала, чтобы мой бывший парень плакал на своей выпускной фотографии. Поскольку мы все еще были друзьями, я позвонила в дом его матери, чтобы спросить об этом моего бывшего парня, но ее голос по телефону был расстроенным… Произошел несчастный случай. Он лежал в больнице в Фарго, в коме. Я сразу же поехала к нему и у постели держала его за руку, хотя новой девушке моего бывшего это не понравилось. Кома длилась четыре дня, и когда он вышел из нее, то рассказал матери, что все это время плакал, стучался в стеклянную дверь и умолял, чтобы вернуться в эту жизнь.

Вернувшись домой, я снова достала листок. В нем что-то было. Теперь я поняла, в чем дело – машинопись. Это был не шрифт пишущей машинки на компьютерной распечатке. Я дотронулась до букв. Некоторые были неровными, пара «е» осталась без просветов – там, где литеры пробили бумагу. Я не могла сравнить написанное с «Предсказанием», но была почти уверена, что нашла автора.

На следующий день я спросила Пен, и она ответила: «О, ты прочла?»

– Я нашла похожий листок в ящике кассового аппарата, под лотком. Это было какое-то безумное гребаное дерьмо, Пен! Предсказание!

Она пожала плечами и подняла руки. Я поняла, что она довольна.

– Да, я принесла тот листок, чтобы показать Асеме.

– Какого черта ты это написала? – спросила я.

– Это случилось после того, как я работала над коллажем.

Пен указала на исповедальню.

– В тот день, когда ты нанюхалась клеем?

– Я слышала голос. А потом, позже, когда вернулась домой, я работала над чем-то другим, когда вдруг просто написала эту вещь. Это было так странно, как будто я писала под диктовку, только не слышала голоса. Это предупреждение, верно?

– Думаю, да. Как ты считаешь, Флора пыталась предупредить нас о пандемии?

– Наверное, в реальной жизни она бы так и поступила, – ответила Пен. – И она бы принесла кучу бумажных полотенец плюс дезинфицирующие средства.

– Честно говоря, это был бы ее момент, – согласилась я. – Она умела красть вещи для других людей. А потом заставлять их чувствовать себя в долгу.

– Может быть, – медленно произнесла Пенстемон, – причина, по которой я иногда тоже слышу Флору, в том, что я была в исповедальне.

Мы повернулись и посмотрели на исповедальню. Кто-то ввинтил декоративную лампочку в электрическую розетку в нише священника. Когда исповедальня использовалась, занавески должны были быть задернуты, обеспечивая темноту внутри. Вряд ли стоило ожидать, что священник будет выслушивать исповедь при свете фонарика. Пен подошла и потянула за цепочку. Что-то, казалось, пошевелилось, и она отскочила, тихо вскрикнув. Мое сердце бешено заколотилось. Лампочка по форме напоминала пламя, и ее огонек колыхался в тусклой щели, как язык огня на голове апостола.

Телефон звонил, не умолкая. Информация в моей голове бурлила. Несмотря на то что я все записывала, мой список дел продолжал расти. Я начала слышать телефонные звонки даже после работы, идя домой, даже когда приходила домой, все время. Теперь дома меня преследовал не только призрак Флоры в книжном магазине, но и сам книжный магазин. Телефон звонил даже в моих снах.

Это было утомительно, но, в то же время, в таком внимании, проявляемом к магазину, было что-то трогательное. Луизу особенно взволновало то, что книги были отнесены к предметам первой необходимости. Как оказалось, книги так же важны, как еда, топливо, тепло, уборка мусора, уборка снега и выпивка. Телефонные звонки означали, что наши читатели не покинули нас и в какой-нибудь далекий день снова войдут в книжный магазин. Иногда это казалось таким волнующим – быть нужной. Тогда я чувствовала себя важной персоной. Мистер Облом теперь заказывал книги по телефону. Он приезжал на винтажном «Мерседес-Бенце», очень стильном. На его престижном номерном знаке, сделанном по заказу владельца, было написано «волк закона». Когда он забирал свои книги, я высунулась из-за двери.

– Что еще у вас есть? – крикнул он.

Я дала ему «Дьякон Кинг-Конг» Джеймса Макбрайда. На следующий день он позвонил мне в магазин в середине рабочего дня, желая сказать, что книга наполнена жизнью и любовью, и он не хочет, чтобы она закончилась. Любовь и жизнь? Это были слова, которые я никак не ожидала услышать от мистера Облома. Я сразу же забеспокоилась:

– С вами все в порядке?

Он не огрызнулся в ответ, что встревожило меня еще больше:

– Мне понравилась «Птица доброго Господа», но эта книга еще лучше. Речь идет о человеческом благородстве, доброте, коварстве. Это наглядно, забавно. Я не хочу, чтобы книга заканчивалась.

Я пробормотала что-то вроде ответа, а он продолжал:

– Мне кажется, она меняет меня. Я действительно так думаю. Трудно изменить старую твердолобую задницу, каковой я и являюсь. Люди всегда думали, что я адвокат-защитник. Но черт возьми, нет, я был прокурором. Эта книга вернула меня в старые добрые времена. Я вырос в Рондо[105]. Это был сердечный район, полный доброты, пирогов, пожилых людей, детей, сумасшествия и печали. Это было место, к которому следовало принадлежать. Всю свою жизнь я скучал по нему, но не осознавал этого до сих пор. С тех пор как через Рондо проложили автомагистраль, разрушив черный район в Сент-Поле с такими людьми, как Дьякон, я скучаю по нему. И теперь я почувствовал, как Макбрайд вернул мне что-то очень личное.

– Что… – пробормотала я, – что вы собираетесь делать со всеми этими хорошими чувствами?

– Распространять их повсюду, Алфавитный Суп! Размазывать, как варенье.

«Размазывать, как варенье», – так обычно говорила бабушка Поллукса, когда у них чего-нибудь было в избытке. Я уже превратила Роланда Уоринга – это имя я прочла на его кредитной карточке – в своего рода родственника, дав ему прозвище. В какой-то момент я даже рассказала ему о его кличке – в порыве отчаяния, когда не смогла назвать ни одной книги, которой бы он не читал. Он сказал, что это прозвище ему подходит и что он про себя окрестил меня Алфавитным Супом, потому что я иногда так сыплю названиями, что они перемешиваются. Теперь, когда он преобразился, мне пришлось сменить его прозвище. Одного мистера Удовлетворения было недостаточно. Поэтому на данный момент я решила просто называть его Роландом Уорингом. То, что он мог измениться из-за книги, вдохновило меня.

То же самое происходило со многими людьми, которые звонили, желая купить книги. Теперь мы жили в условиях глобальной пандемии, и даже если людям бросали вызов, они, как правило, оставались жизнерадостны. Конечно, было и несколько чудаков. Они всегда есть. Возможно, неудивительно, что некоторые из них работали консультантами по кризисным ситуациям. Но если я переводила тему беседы с ними на книги, почти все были готовы поговорить, что меня вполне устраивало. Я могу обсуждать книги бесконечно. Алфавитный Суп. Я умолкала только потому, что существовало много других заказов, которые требовалось выполнить.

Однако я могла заступать в более длительные смены, пока Пен помогала мне отслеживать поведение Флоры, которая то ли расширяла поле своей деятельности, то ли становилась небрежной. Иногда мы поднимали брови и смотрели туда, откуда шел звук, который она издавала. Это многое для меня значило. Шум доказывал, что все происходит не только в моей голове. Во всяком случае, я это знала. Пен методично составляла карту путешествий Флоры по магазину. Она пыталась выяснить, имеет ли повторяющийся путь Флоры какой-то смысл.

– Я знаю одну вещь, – сказала Пен. – Она часто входит в исповедальню и выходит из нее. Мне интересно выяснить, связано ли это с символами, вырезанными на двери, или с картинками, приклеенными внутри.

Я посмотрела на резную створку двери ложи священника.

– Что это за символ? – спросила я.

– Это что-то вроде четырехлистника.

– Посмотрю в справочниках, – пообещала я.

Но меня больше интересовали книги, которые падали с полки и которые мы поднимали с пола каждое утро. Это были «Флора и фауна Миннесоты» и «Эйфория» Лили Кинг. Возможно, они могли что-то сказать о причинах, по которым наш призрак не оставался мертвым.

Теперь, в качестве предупреждения Флоре, плейлист начинался с песни Джонни Кэша – «God’s Gonna Cut You Down»[106]. Мы с Пенстемон предпочитали не рисковать и всегда выходили из магазина вместе. Большую часть времени я была храбрее, легче, жизнерадостнее, но произнесенные шепотом слова Флоры «впусти меня» произвели затяжной эффект. Мне сейчас не нравилось оставаться одной, где бы то ни было. Ночью меня трясло, и я держала шторы задернутыми. Я просыпалась около трех часов ночи со сжатыми кулаками, сведенными судорогой ногами и ноющими челюстями. И мне часто бывало холодно, как будто моя кровь разжижилась, а по венам течет темная холодная зимняя вода. Хуже всего было то, что мои измученные нервы время от времени не выдерживали напряжения, в результате чего следовали небольшие вспышки, и я говорила вещи, которые жалили Поллукса («Убери от меня свои лапы») и Хетту («Нечего на меня пялиться, дрянная девчонка»). Туки, ты не такая, убеждала я себя. Будь выше этого. Но у меня ноги были словно свинцовые. Я едва могла подпрыгнуть на какие-то три дюйма. Я хотела бы подпрыгнуть выше, но, как говорил в подобных случаях Поллукс, «Желать – не значит достигать».

По крайней мере, наступила весна.

Год, когда мы сжигаем призраков

Май

Белые цветы лапчатки и синие пролески покрывали на моем пути к магазину ярды земли. Она словно выталкивала из себя кожистые стебли ваточника. Темные тсуги[107] и сосны были усеяны крошечными нежными светло-зелеными иголочками. Люди топтались вокруг, как малыши, едва научившиеся ходить, и наклонялись, вглядываясь в высохшую прошлогоднюю траву. Они любовались синим небом и изучали бирки на недавно посаженных городских деревьях. А чистый холодный воздух – его хотелось есть. Солнечный свет падал на мои плечи под углом и слегка согревал их, обещая лето. Городские власти перекрыли движение на бульварах, освободив больше места для прогулок, и на проезжей части всегда было полно людей, которые лавировали, чтобы не столкнуться друг с другом, спотыкались о бордюры или, оступившись, оказывались в канавах.

Полуношная пастушка

Теперь в конце рабочего дня все еще было светло, а потому я пошла домой, предвкушая перспективу посидеть в нашем маленьком внутреннем дворике с грилем. Ноги мои покоились на валуне в крошечном саду, тогда как остальная часть меня уютно устроилась в провисшем парусиновом кресле. Дорожная кружка с чаем стояла в сетчатом углублении подлокотника. Чай был крепкий, черный, и солнце грело мне плечи. Погода была прекрасная. Потом Хетта вынесла Джарвиса, положила его мне на руки, и день стал идеальным. Легкое шевеление молодой листвы поначалу показалось малышу подозрительным. Он нахмурился от такого безобразия. Но я сказала ему, что это нормально, листья вырастают каждый год. Он еще познакомится с ними поближе.

Хетта притащила еще одно кресло. Ее неожиданное поведение заставило меня насторожиться.

– Извини, что назвала тебя старой свиньей, – сказала она непринужденно. Хетта казалась нормальной, как листья на дереве.

Я откашлялась и проговорила удивленно и хрипло:

– Это было несколько месяцев назад. Может быть, год.

Хетта улыбнулась:

– И все же.

– Хорошо. Что у тебя на уме?

– Почему что-то должно быть у меня на уме?

– Потому что иначе, зачем бы ты вдруг заговорила со мной?

«И улыбнулась», – подумала я.

Теперь уже Хетта посмотрела на молодые листья. На голове у нее был повязан красный хлопчатобумажный шарф, удерживающий темный гладкий узел волос. Она откинулась назад и закрыла глаза. Я предпочла промолчать.

– Мне нужно сказать тебе кое-что. Я даже не знаю, с чего начать.

«О боже, – подумала я, – неужели еще один рассказ о призраке?» Но Хетта заговорила со мной впервые за целую вечность, и я не могла так просто оборвать ее. На самом деле сказанное могло обернуться пустой болтовней.

– Просто начни с самого начала, тогда все обретет смысл, – посоветовала я.

– Или, может быть, мне следует начать с худшей части, с конца, чтобы покончить с этим.

– Может сработать.

Я начала слегка укачивать Джарвиса. Я хотела было поговорить с ним, но подумала, что мне лучше заткнуться и подождать.

– В конце моей истории я схожу с ума от удара хлыстом.

Я внимательно посмотрела на нее, стараясь не выказывать слишком большого интереса, и сказала:

– Продолжай.

– Я снималась в фильме.

– От роли в котором ты отказалась?

– Да, но, очевидно, я на нее все-таки согласилась.

– А Поллукс знает?

– Он не должен узнать.

– Как называется фильм?

– «Полуношная пастушка». Только «полуночная» пишется через «ш».

– Я думаю, отец знает.

– Откуда? Фильм еще не вышел. Я просто хочу рассказать тебе, чтобы ты могла меня защитить, если я когда-нибудь наберусь достаточно смелости, чтобы об этом попросить.

– Я бы тоже попросила, если бы оказалась настолько смела, чтобы сняться в таком фильме.

– Я была в дурацком месте.

– Ну, я бывала и в более дурацком месте. Это тоже пройдет.

– Нет, это не пройдет, Туки. Меня всегда будет преследовать то, что я сделала.

Значит, в конце концов речь шла о призраке. Порнопризраке.

– Меня тоже всегда будет преследовать то, что я сделала, добро пожаловать в нашу компанию, – сказала я.

Так мы и сидели под деревом. Две женщины с привидениями. И с нами был еще не преследуемый ими ребенок, встречающий свою первую весну.

Позже, когда пришло время покормить Джарвиса, я передала его матери. Именно тогда Хетта рассказала мне об отце Джарвиса. Как и ожидалось, это был Лоран. Я не встречала его некоторое время, но молодого человека уже видели Пен, Джеки, вся моя семья и незнакомцы в продуктовых рядах, носящие антиковидные маски.

Лед был сломан. Хетта хотела пожаловаться. Хотя она любила Лорана, тот не мог следовать правилам. Это был не его выбор, просто он был таким. Хетта его не встречала, но Асема рассказала ей, как Лоран пытался носить маску, но в итоге та всегда оказывалась у него на подбородке или свисала с уха. Асема вообще перестала с ним видеться, потому что Лоран предпочитал собираться с другими людьми и, казалось, не мог перестать ходить на вечеринки и проводить время в компании старых друзей.

– Он работает на двух работах. Делает татуировки по вызову.

– Предприимчивый парень. Но в наше время…

– Мне исключить его из нашей жизни? До того, как Джарвис успеет к нему привязаться? Знаю, звучит ужасно.

Я не смогла ответить. Я была удивлена ее внутренними мучениями. Лично я хотела бы знать своего отца, при условии, конечно, что он не был жестоким. Но если он был невероятно общительным, похожим на лиса, скрытным татуировщиком, чуждым масочному этикету?

– Наверное, я все-таки вычеркну его из своей жизни… – вздохнула Хетта.

По тону ее голоса я не могла сказать, смирилась она или испытала облегчение.

– Подожди, – возразила я. – Мне бы, к примеру, хотелось знать своего отца, даже если бы он был легкомысленным, писал как курица лапой, зарабатывал на жизнь, разрисовывая людей, и был свободен в своих привязанностях.

Упс. Хетта моргнула и принялась переваривать мои слова.

– О боже. Я только что это сказала?

– Да, сказала. «Свободен в своих привязанностях». Полагаю, ты видела его с Асемой? В магазине?

– Я удивлена, что ты знаешь об этом.

– Он сказал мне. Видишь ли, у нас были свободные отношения.

– Именно так ты и…

– Да. – Она посмотрела на потрескавшийся каменный пол и пожала плечами. – Это была всецело моя идея, а не его. Но и это тоже не сработало. Правда, я сблизилась с Асемой. Она очень осторожна, ради своей мамы и своего мушума, то есть деда. К тому же Лоран никогда не рассказывал ей о Джарвисе и обо мне. Это было правилом. Так что теперь у нас с Асемой все в порядке. Могу я тебе еще кое-что рассказать?

Я кивнула. Но это был весьма осторожный кивок.

– Не волнуйся, все хорошо. Я просто хочу объявить об этом. У меня закончилась фаза сексуальных приключений. Лоран. Этот дурацкий фильм. И так далее. Джарвис научил меня, что есть вещи и поважнее. И еще, ну, мне нравится Асема.

– Нравится-нравится?

Она кивнула, отводя взгляд.

– Должна сказать, рада это слышать.

– Ух ты. Просто загляденье, – обрадовалась Хетта. – Такая нормальная, такая мамочка и все такое. Я никогда не думала, что ты можешь быть такой мамочкой. И ты такая хорошая бабушка, коокум, ноокомис[108] или кто там еще. Тебе так нравится Джарвис.

– Я люблю, очень люблю его, это правда, – пробормотала я.

По какой-то причине сказанное заставило меня почувствовать себя неловко, застенчиво, нелепо. Но я тут же попыталась избавиться от этих чувств, потому что хотела стать человеком, которому такие слова действительно бы соответствовали.

Сжигание призраков

В большинстве человеческих культур существуют дни поминовения усопших. Мы чтим память ушедших тем, что едим ритуальную еду и украшаем цветами места их упокоения. Проходим по улицам с красными флагами и черепами или навещаем могилы. Мы окуриваем помещения ладаном и шалфеем. Мы создаем детальные картины рая и ада. Возвращая мертвых к жизни, мы позволяем их духам бродить между нами. Мы запоминаем и отслеживаем сигналы их действий. А затем мы сжигаем их, отпускаем на свободу и просим их больше нас не беспокоить. Увы, это бесполезно. На следующий год они всегда возвращаются.

Типографии продолжали работать, книги печатались. Бывали сбои, но в целом книжное производство не остановилось. У нас никогда не хватало денег, чтобы купить несколько экземпляров всех книг, которые нам требовались для школ и библиотек, или места для их хранения, но мы старались сделать все возможное. Таким образом, наш магазин выглядел как тщательно организованная барахолка. Я задавалась вопросом, как Флора справится с нехваткой свободного места в магазине – будет ли она парить над полом, наступать в коробки или, может быть, спотыкаться о них, как я. К моему разочарованию, она, казалось, справилась с пребыванием в нашем забитом книгами пространстве. Пока я работала в паре с кем-то другим, она по-прежнему не разговаривала и даже не шипела на меня. Она не подходила ко мне близко. Но я все равно решила ее отогнать с помощью огня.

Если не сработала кремация, то чего ждать от более слабого пламени? Потому что, как я поняла, ее вещи не сожгли. После того как Джеки заговорила о том, чтобы не носить красное, я вспомнила: наши старики отдавали вещи умершего или сжигали их. Поможет ли это? Я не могла знать, но хотела использовать все имеющиеся возможности.

Я разведу огонь и побросаю в него все вещи, которые давала мне Флора. Я прошлась по нашему дому, собирая ее подарки. Набралось немало. Четыре мешочка с ароматической смесью из сухих лепестков (невеликая жертва). Зимняя шапка, которую она связала из новой пряжи, – в ней я была похожа на дикобраза. Вот уж о чем я не сожалела. Несколько старых открыток со святыми, потому что однажды я сказала ей, что они мне нравятся. Клубок ярко-розовой бечевки – зачем он был нужен? Обувь. Как-то раз она заказала пару уггов, которые оказались ей велики, но не примерила их вовремя, чтобы отправить обратно. Они пришлись мне впору. Я щеголяла в них, пока не порвала в паре мест. Сжечь их было бы трудно. Несколько футболок с эмблемами различных пау-вау. Неуклюже расшитый бисером медальон. Сначала Флора вышивала бисером, как ребенок, неровными рядами и с разъезжающимися концами ниток, но необходимость расстаться с медальоном вызвала у меня боль. Я вспомнила, как она надела его мне на шею и при этом одарила трепетной, вопрошающей, восхищенной улыбкой. В моей памяти всплыли мягкий взгляд ее голубых глаз, белесые волосы цвета сахарной ваты, розовые губы. Чем она восхищалась во мне? Что я для этого сделала? Она была готова довольствоваться малым. Я положила медальон на горку вещей, предназначенных для сожжения, и похлопала по ней. Тогда она хотела сделать как лучше. Вряд ли она всю жизнь ждала, когда станет крадущимся, нуждающимся во внимании, надоедливым призраком. Может быть, она ненавидела себя за то, что творила теперь.

Огонь я развела на улице в старомодном очаге, которым мы почти не пользовались. Дома никого не было, и это оказалось мне на руку. Я не хотела, чтобы Хетта запротестовала против сжигания уггов или чего-то еще. Футболки, кстати, были довольно милыми. Кроме того, если бы предназначенные к сжиганию вещи отказались гореть, как некогда книга, я бы не хотела вызвать у кого-то нездоровое возбуждение. Когда огонь хорошо разгорелся, я побросала в него подарки Флоры один за другим. Они горели. От уггов исходила впечатляющая вонь. Исполнившись духом всепрощения, несколько отличающегося от прощения настоящего, я бросила в огонь священный табак. Затем связку сухого можжевельника, от которой огонь резко вспыхнул. Я всегда сжигала можжевельник, оставшийся от церемоний Поллукса. Мне нравился ароматный дым и то, как жадно пламя пожирало ветки.

Сидя у огня, я вдруг почувствовала себя одинокой. Было тяжело находиться наедине с призраком, о котором я не могла рассказать Поллуксу. Я задавалась вопросом, почему он не обращал внимания на моих призраков, а я не обращала внимания на его духов. Разве они не были одинаковыми? Я всегда принципиально отказывалась от участия в индейских церемониях, желая доказать, что отрицание их не делает меня менее оджибве. По той же самой причине Поллукс иногда выпивал. Он хотел доказать: то, что он индеец, еще не делает его алкоголиком. Активное нежелание Поллукса вступать со мной в разговоры о призраках не было проблемой его идентичности, но оно заставило меня задуматься: почему, если он верит в духов, то не верит в призраков? Я продолжала сидеть у очага даже после того, как все сжигаемое превратилось в пепел – кроме обугленных подошв уггов. Я подбросила в огонь еще дров. С наступлением вечера ветерок стал прохладным, но угли источали приятное тепло. Через некоторое время я услышала, как Поллукс въехал на подъездную дорожку. Он прошел через дом и вышел во двор, чтобы посидеть со мной. Затем он увидел полусожженные подошвы.

– Ты что, опять заснула, сунув ноги в огонь?

– Да, – подтвердила я. – Но у меня есть вопрос. Почему я верю в призраков, если не верю в духов? И почему ты веришь в духов, но не в призраков?

Он изучающе посмотрел на меня, приподняв бровь, и поджал губы. Наконец он кивнул и снова повернулся к огню.

– Дело не в том, что я не верю в привидения, – признался он. – Мне просто не нравится, когда люди рассказывают о них «страшилки» или просто произносят слово «призрак». А тем более сочетают его с именем умершего человека. Особенно последнее. Это неуважительно.

Я подалась вперед и уставилась на него, как на незнакомца.

– Ничего себе, – сказала я. – И это причина, по которой ты уходишь из комнаты при одном упоминании призраков?

– Конечно.

– Итак, ты говоришь мне, что веришь или даже – позволь уточнить – что знаешь о существовании призраков?

– Не призраков, а духов. Да.

– И вот я, преследуемая ими с ноября прошлого года, не осмеливаюсь говорить с тобой об этом после того, как ты меня оскорбил? Заметь, я не просила о помощи. Я думала, ты уйдешь. И ты действительно ушел в кусты.

– Так что же именно, – спросил Поллукс, – ты подразумеваешь под преследованием призраками?

– То, что сказала. Они меня преследуют.

– Буквально преследуют? И ты видишь призрака?

– Слышу. Флора…

– Ш-ш-ш.

– Вот видишь? Я не могу с тобой разговаривать. Почему?

– Ты же знаешь, я ушел из племенных копов после того, как арестовал тебя. И тебе известно, я вовсе не обладал рвением фанатичного стража закона. Так что быть полицейским в сфере культуры тоже не в моих правилах. Однако я все же тебе скажу. Все во мне протестует против того, что ты неправильно произносишь ее имя. Ты не можешь вот так прямо произносить его. Ты должна уважать мертвых. Кроме того, если она услышит свое имя, она может замешкаться по дороге на небеса, если она все в пути. И ты не должна привлекать ее внимание, когда она окажется на небесах.

– Почему?

– Она может подумать, что ты хочешь присоединиться к ней.

Это заставило меня замолчать.

– Вы, чиппева, придумали, как с этим справляться, – сказал Поллукс. – Я узнал об этом у Ноко. Вы добавляете «ибан» в конце имени умершего человека. Таким образом, он не узнает своего имени, а кроме того, это означает, что он находится в мире духов.

– Почему, черт возьми, я этого не знала? – прорычала я и пронзила Поллукса свирепым взглядом.

– Кому, как не тебе, знать традиции своего народа, – сказал он. – Я думал, тебе они известны, и у тебя есть причины не следовать им. Я и не догадывался, что это не так.

– Нет, я не знаю традиций! Я не росла с ними! Воровство еды было моей традицией! Мне так и не удалось узнать об употреблении «ибан» для имен умерших.

– О боже, прости меня. Я не хотел… думаю, ты могла бы сказать, попросить помощи.

Я молчала. «Возьми себя в руки, – думала я, – не дави на него. Он извинился. Мии го маану. Просто оставь это». Но мне так хотелось накричать на Поллукса, что пришлось прижать ладонь ко рту. Его вины здесь не было. Но все же…

– Зачем выходить замуж за специалиста по индейским ритуалам, если ты не можешь положиться на него, когда попадешь в беду? – тоскливо произнесла я.

– Я задавал себе тот же вопрос, – отозвался Поллукс. – Зачем жениться на человеке, занимающемся книжной торговлей, если не хочешь купить книгу?

Мы искоса посмотрели друг на друга, а потом начали смеяться. Довольно скоро мы уже были в спальне, в постели. В какой-то момент, задремав, мы услышали подъехавшую машину и голос Хетты, когда она отстегивала автокресло Джарвиса. Она хохотала на пару с другой женщиной. С Асемой. Они прямо-таки заливались смехом.

– Похоже, нынче будет забавная ночь, – хмыкнул Поллукс.

– Хорошо, что мы начали пораньше.

Мы посмотрели на потолочный вентилятор, который мне очень нравился. Его размытые очертания, едва видневшиеся в зернистой полутьме, действовали на меня успокаивающе.

– Я так рада, что ты установил такую штуковину.

– Я сделал это для тебя. Чтобы загипнотизировать. Чтобы ты всегда выполняла мои просьбы.

– И каковы твои просьбы?

– Ты знаешь, – ответил Поллукс.

– Думаю, я смогу это устроить, – улыбнулась я. – Но только один раз. Если ты пообещаешь вести себя очень тихо.

– Десять тысяч один раз, – пробормотал он после, когда мы уже лежали в полусне. – Я думаю, это мировой рекорд.

– Определенно мировой. Мы прошли на следующий уровень.

– Мы должны получить какой-нибудь приз.

– Мемориальную доску с подробным описанием. Чтобы повесить над камином. Мы бы до смерти смутили Хетту, – проговорил он.

– Я знаю. Она совершенно невинна, у нее ребенок и все такое.

– О-о-о.

Я прикрыла рот рукой.

– Вообще-то, ты права. Она невинна, – пробормотал Поллукс, прежде чем погрузиться в сон. «Надеюсь, сказанное им означает, что он не знает о “Полуношной пастушке”», – подумала я, после чего принялась наблюдать за вращающимся потолочным вентилятором и позволила ему себя усыпить.

Иногда, когда я просыпаюсь, находясь между сном и бодрствованием, на меня накатывает волна сокрушительной печали. Откуда берется эта волна или почему этот момент бывает таким горьким, я не знаю. Это просто со мной происходит. Я боюсь пошевелиться, как будто во мне торчит нож, а движение лишний раз потревожит это чувство и усугубит его. Но я знаю, что печаль не пройдет, пока я ей не подчинюсь. И поэтому я ее ощущаю.

Это произошло со мной на следующее утро после того, как Поллукс гипнотизировал меня потолочным вентилятором. Я проснулась во власти печали и, как всегда, позволила тьме наполнить меня. Медленно, по мере того как она отступала, я выглянула из пещеры, сооруженной мной из подушек. Поллукс сидел за маленьким столиком у окна. Это было одно из его рабочих мест, которые он организовал по всему дому и гаражу. Он перенес этот стол в нашу спальню, когда Хетта поселилась в его кабинете. Он работал с орлиными перьями. Это были красивые перья – пестрые, коричневые и белые – перья крыльев, отчего они слегка изгибались. Поллукс выпрямлял их, проводя центральными стержнями по горящей электрической лампочке. На нем были солнцезащитные очки, защищающие от яркого света. Снова и снова водил он пером по стеклу. Такое можно увидеть только в доме индейца. Перо постепенно выпрямлялось. Это занимало много времени. Я наблюдала за ним из-под своих подушек. Свет падал на его волосы, выделяя серебристые и черные пряди. Его терпение, преданность каждому перышку подействовали на меня. Снова и снова он нагревал перо, выгибал в направлении, противоположном естественному изгибу, вытягивал, снова нагревал. Он казался воплощением человеческой любви. Я знала, что веер, над которым он трудился, предназначен для меня. Я знала, что перья на самом деле были мной – Туки, – выпрямленной теплом, испытанным тысячу раз.

Гребаная Миннесота

Знаковое событие

Определение термина «знаковое событие» с точки зрения общественного здравоохранения таково: «Событие, обычно рукотворное, в котором содержится сильный «знак», часто в форме катастрофы, который порождает многочисленные волновые эффекты законодательства и знаковых судебных дел, отчасти из-за народного протеста против преобладающей политики, которая была неадекватной или не способной решить проблемы, связанные с данным событием».

25 мая

Понедельник, поздний вечер. Хетта показала отцу что-то на своем телефоне. Она всегда так делала. Поллукс плюхнулся на диван и уронил голову на руки. «О нет, гавиин гавиин, – сказал он, – о нет. О нет-нет-нет, гавиин». Потом я тоже смотрела видео. На экране полицейский придавил коленом шею чернокожего мужчины, который кричал и звал свою мать. Потом его голос стал тише, и он наконец замолчал. Это произошло рядом с магазином «Кап фудз» на юге Миннеаполиса. Поллукс часто останавливался там, чтобы купить кое-что на обратном пути после очередного пау-вау. Там можно найти все что угодно, я не шучу, действительно что угодно, так отзывался он о том магазине. Теперь он сказал: «Я был там. Может, я мог бы…» Я осторожно села рядом с ним.

Хетта пролистала ленту в Твиттере и сказала: «Может быть, плохо проведенное гребаное задержание? Плохо проведенное гребаное задержание?» Через некоторое время она заявила, что у нее созрел план и она собирается на митинг, который состоится завтра. Она возьмет с собой Джарвиса.

– Я позабочусь о его безопасности, – пообещала она. – Но я должна быть там.

Она заплакала. Поллукс все еще сидел с опущенной головой. Он был таким с тех пор, как посмотрел видео. Я дотронулась до его спины, и он вздрогнул. Я попыталась сдержать приступ нервного возбуждения. Мы все только что стали свидетелями убийства, что с этим поделаешь?

Хетта перечислила все меры безопасности, которые предпримет, включая маску и спиртовой спрей. Поллукс сидел с опущенной головой, но он слушал.

– А заражаются ли вирусом дети?

Хетта пожала плечами и задумалась. Она побаюкала сына и вздохнула:

– Я не хочу, чтобы он заболел.

– Может, я позабочусь о Джарвисе? – предложила я. – Ты оставишь мне пару бутылочек с молоком.

Поллукс все еще смотрел в пол. В первые дни ребята из Движения американских индейцев, ДАИ, прослушивали полицейское радио и появлялись в определенных районах, в определенных барах – везде, где намечался арест. Полиция Миннеаполиса регулярно возила наших людей к реке для избиения, и ДАИ организовывало присутствие ведущих видеосъемку людей, чтобы остановить это. Теперь у нас были видеозаписи с мобильных телефонов.

Я перестала кружить по комнате и попыталась сесть.

– Асема только что прислала сообщение. Мы идем вместе, – объявила Хетта.

– Хорошо. Правило первое: заведи подружку. Не то чтобы у меня были правила, – пояснила я. – Просто я никогда не ходила на демонстрации кроме одного случая в резервации Стэндинг-Рок[109] из-за строительства нефтепровода, и я просто привозила туда книги. – Я постучала себя по груди. – Я уголовница и не хожу в места, где крутятся копы. – Я посмотрела на Поллукса. – Если не считать вот этого.

Он не поднял головы.

– Так что я посажу Джарвиса в слинг и похожу с ним здесь, – сказала я. – С нами все будет в порядке.

Хетта на полном серьезе сказала, что люди должны скорбеть. Что в конце концов должна произойти расплата. Я удивилась, потому что раньше она никогда ни на что так не реагировала. Ее внимание было сосредоточено на макияже, одежде, друзьях. Но это было до Джарвиса, до развивающей склонность к размышлениям изоляции этого года и до сближения с Асемой. Что касается меня, то, как только я замолчала, мои мысли снова запутались. Видео с умирающим Джорджем Флойдом[110] снова и снова прокручивалось у меня в голове.

Но сохраню ли я его в телефоне?

Джеронимо Янез стреляет в Филандо Кастилию[111]. Семь выстрелов. Мы никогда больше не будем чистыми, помнится, подумала я тогда. Мы все виноваты, все, кто позволил этому случиться. Но что я сделала с тех пор? Пару вещей. Не слишком эффективных.

Я подумала о спутнице Филандо, его девушке Даймонд Рейнольдс. Почему вы стреляли в него, сэр? Я подумала о четырехлетней дочери Даймонд, разговаривающей со своей матерью, сидящей в наручниках на заднем сиденье патрульной машины Янеза. Я не хочу, чтобы в тебя стреляли, мама. Я здесь ради тебя.

– Мама, спасибо, что заберешь Джарвиса, – поблагодарила Хетта.

– Ну, что ты, милая, – отозвалась я.

Поллукс уставился на нас в тупом изумлении, а затем снова опустил голову. Хетта отправилась спать. Мы с Поллуксом засиделись, разговаривая и читая сообщения в телефонах, причем засиделись допоздна. Мы не должны были этого делать, но оказалось, что никто в Миннеаполисе не спал еще много ночей, пока город горевал и горел.

Я задремала на диване, а когда проснулась перед рассветом, в доме было тихо. Однажды, когда я не смогла покинуть камеру, меня вытащила оттуда команда тюремщиков. Они схватили и придушили меня. Ужас от случившегося остался во мне, и сейчас он пробивался на поверхность кожи. Я безмолвно лежала в темноте, ощущала ткань мужской униформы, плотно прижатую к моему лицу, но она принадлежала не Поллуксу.

Наступило 26 мая. Захватив с собой бутылки с водой, шляпы и зонтики, Хетта с Асемой отправились на марш, который планировалось завершить митингом. Они вернулись через несколько часов. Участие в марше воодушевило их и очистило, но они ушли до того, как собравшиеся добрались до Третьего полицейского участка. В тот вечер мы снова сидели вместе и смотрели прямые трансляции. Обстановка накалялась. Митингующие бросали в полицейских петарды, а те отвечали светошумовыми гранатами и слезоточивым газом. Потом начался дождь, и нам показалось, что люди разошлись по домам.

Город призраков

– Я не могу оставаться здесь сегодня. – Хетта пристально посмотрела на меня поверх яичницы и тостов. – Мы должны поддерживать чернокожих людей, потому что знаем нашу полицию. Она, черт возьми, проделывала то же самое с индейцами с самого основания этого города. Даже еще раньше. Они практиковались на нас во время Дакотской войны и после. Посмотри на чертову печать штата.

Наши печать штата и флаг выглядят так: индеец с нелепым копьем уезжает, в то время как фермер распахивает поле, а рядом ружье, прислоненное к пню. Асема участвовала в работе комитета по внесению изменений в печать[112], так что я поняла, о чем идет речь. Я собиралась сказать Хетте, что она говорит, как Асема, но потом подумала, что, возможно, Хетта начинает говорить не только с чужих слов. Поллукс ушел пораньше, чтобы проведать своих приятелей, так что я была одна, когда Хетта и Асема снова собрались уходить. Я согласилась взять Джарвиса на работу.

– Не ходите к участку, – попросила я и написала эсэмэс Поллуксу.

Он позвонил и казался обеспокоенным. Посоветовал убедиться, что они взяли хорошие маски и бутылки с водой.

– Мы снова вернемся пораньше, – пообещала Хетта. – Не волнуйся.

Хетта отняла Джарвиса от груди и дала мне, чтобы он отрыгнул, – это означало, что я дошла до полупрофессионального уровня. Я держала малыша «столбиком» с накинутой на плечо салфеткой, на которую он должен был отрыгнуть молоко, и похлопывала по спине, слегка пританцовывая. Асема подъехала на древнем желтом «Форестере» своей матери. Хетта поцеловала сына в макушку и схватила рюкзак. Поллукс велел мне дать ей пару его небьющихся очков на случай, если полиция решит использовать резиновые пули. Вчера он также пытался подарить ей велосипедный шлем, но она не взяла ни того, ни другого.

– Я знаю, ты волнуешься, – сказала она, – но все пойдет по-другому.

Она помахала телефоном и пообещала писать о происходящем. Затем включила функцию указания своего местонахождения и убедилась, что эти данные передаются на телефон отца. Она даже вроде как приобняла меня. Затем она уже более явственно обняла воздух рядом со мной, как будто не хотела беспокоить Джарвиса. Это было близко к тому, чтобы мы обнялись по-настоящему, но объятие оставило у меня печальный осадок.

Я стояла у окна, укачивая Джарвиса, и смотрела, как Хетта и Асема бегут по дорожке. Вчера они ушли, отнесшись к своей экипировке небрежно, однако сегодня утром оделись как настоящие демонстранты – в спортивные брюки и кроссовки. Асема была одета в белую футболку с надписью «Ярость против машины» и красным поднятым кулаком посередине. На черной шляпе с козырьком красовалась надпись: «Берч барк». Было пасмурно и уже жарко. Хетта была одета в мужскую синюю рубашку на пуговицах, под которой торчала белая футболка. Она заколола волосы на затылке, чтобы ее не могли схватить за хвост. У Асемы был фломастер, и они принялись писать что-то на руках друг у друга. Когда я поняла, что они пишут на себе контактную информацию, я пошла к двери вместе с Джарвисом.

– Не ходите туда!

Мой голос был напряженным и хриплым.

Хетта улыбнулась через плечо:

– Все в порядке, мама.

Она знала, что, назвав меня мамой, полностью сломит мое сопротивление.

– Никого не арестуют! – крикнула Асема.

Они шутливо отдали мне честь и нырнули в машину. Когда они отъехали, у меня появилось ужасное предчувствие. У меня всегда бывает ужасное предчувствие, когда кто-нибудь уезжает. На протяжении всей моей жизни люди имели склонность исчезать навсегда. У моей тети – диабетическая кома. У матери – передозировка. У двоюродных братьев – различные несчастные случаи, различные вещества. У моих любовников – другие пассии. «С Хеттой и Асемой все будет в порядке», – подумала я. Предполагается, что пользоваться своими правами, предусмотренными Первой поправкой, на мирных собраниях безопасно, но опять же был случай с протестами против строительства нефтепровода в резервации Стэндинг-Рок. Я ездила туда готовить для протестующих. И захватила с собой кучу книг. Я не понимала правовых основ протеста. По правде говоря, я отправилась туда, потому что все люди, которые мне нравились, включая Джеки и повара, готовившего поразительно вкусную кукурузную кашу, собрались там. Одно привело к другому. Поллукс уже стоял на коленях, когда против него применили слезоточивый газ, распылили перцовый баллончик и отравили его химическим веществом, которое мы до сих пор не можем идентифицировать. С тех пор у него одышка. Мне требовалось снова поговорить с ним, поэтому я ему позвонила.

– Может быть, полиция отступит или станет на колено, – сказал он. – Не могу поверить, столько людей вышло на улицу.

Я велела ему быть осторожным, и он сказал, что соблюдает социальную дистанцию, стоит у стола с едой и наполняет ею миски.

Я разобралась, как застегнуть лямки детской переноски и усадить в нее ребенка. На мою работу мы шли пешком, придерживаясь тенистой стороны улицы. Поллукс обещал забрать нас после того, как всех накормит. Облака стелились низко, и я чувствовала, как воздух становится все жарче. Джарвису, казалось, было все равно, но я обрадовалась, когда наконец добралась до книжного магазина. Я отперла входную дверь и заглянула внутрь. Джеки уже работала в офисе. Воздух внутри был прохладным, и это принесло облегчение. Я вошла и начала распечатывать онлайн-заказы, проверяя, есть ли у нас запрашиваемые книги.

Хетта сказала, что протесты должны снова начаться у магазина «Кап фудс», откуда демонстранты пойдут на восток по Тридцать Восьмой улице до Гайаваты[113], но она вернется домой, прежде чем марш дойдет до полицейского участка. Она будет держать с нами связь. Какое-то время Хетта сдерживала слово, присылая нам фотографии, сделанные ею на марше: женщина в розовых колготках толкает детскую коляску, мужчина с ребенком на спине держит плакат с надписью «Справедливость». Я знала, что фотографии должны были выглядеть обнадеживающими. Хетта пообещала вернуться к «Форестеру» пораньше.

Джарвис сделал глоток воды из бутылочки, подремал около часа, затем открыл глаза и хмуро посмотрел на меня. Никто не подготовил меня к тому, каково это – видеть, как ребенок, висящий около твоей груди, смотрит на тебя прямо из-под твоего подбородка с выражением сильнейшего разочарования. Выражение лица малыша сказало мне, что, не будучи Хеттой, я подвела его во всех отношениях. Я полезла в детскую сумку, вытащила охлажденную бутылочку и облила ее горячей водой, чтобы согреть. Я решила не вынимать Джарвиса из переноски, хотя его крошечный ротик скривился, а брови в отчаянии нахмурились.

– Я знаю, это ужасно, малыш, – сказала я самым нежным голосом. – Но я Туки. И у меня есть молоко твоей мамочки.

– Нельзя рычать на ребенка. И то, что ты сказала, прозвучало жутко.

Джеки вышла из офиса. Она надела одну из тех синих бумажных масок, которые так трудно достать. Волосы собраны на макушке заколкой, украшенной бисером. Глаза были сильно подведены, а над ними темнели четко очерченные брови. Я удивилась, что она привела себя в порядок только для того, чтобы побыть одной.

– Ой, можно, босс. И разве ты не видишь, что я, черт меня побери, новичок?

– У тебя все отлично получается, ты самородок, – сказала она, когда на лице Джарвиса появилось выражение крайнего отвращения.

Когда он открыл рот, чтобы заорать, я осторожно вставила в него соску бутылочки. Сначала он заподозрил неладное, потом пришел в ярость. Он хотел возмутиться, но попробовал каплю молока и, к своему удивлению, согласился, чтобы его покормили. Он прикончил бутылочку и прижался головой к моему сердцу.

– Разве тебе не следует сменить ему подгузник, прежде чем он заснет?

– На него надет один из тех высокотехнологичных подгузников, которые не надо часто менять, – сказала я, хотя подгузник был тяжелым и влажным внизу.

Все в порядке. Буду пахнуть детской мочой. Но я прошла первый тест в качестве соло-бабушки. К тому же у меня не было раньше ни одного ребенка. Я накормила малыша и уложила спать. Кто мог бы поспорить? Я была не так и ужасна. Я обвила рукой крошечное тельце Джарвиса и снова села за компьютер.

Новостей от Хетты не было.

К вечеру я трижды сменила Джарвису подгузник, накормила его молоком из второй бутылочки. Я отнесла его на игровую площадку, чтобы он порезвился, и мы вместе катались по полу. Джеки наблюдала за нами, но была слишком осторожна в отношении вируса, чтобы прикоснуться к малышу. Потом Джарвис испуганно рассмеялся, когда я подергала головой и потрясла волосами. Я делала это снова и снова, и каждый раз вызывала у него смех. Затем, ни с того ни с сего, он начал хныкать. Я исчерпала запас трюков, но его хныканье становилось только сильнее. Раньше, если бы он просто пискнул, я бы передала его Хетте. Но ее не было. Его лицо сморщилось, и он начал реветь. В детском голосе было что-то настолько отчаянное, что меня парализовало. Может быть, он проглотил яд. Может быть, у него случился заворот кишок. Может быть, в него воткнулась булавка. Но где? Я осмотрела его со всех сторон, придя в еще большее смятение. Я не могла найти причину.

– Джеки! Что мне делать?

– Дети порой плачут! Просто возьми его и покачивай.

Джеки всплеснула руками и закрыла дверь в офис. Я услышала, как вентилятор там заработал на полную мощность.

Двадцать минут по часам, но вечность, если судить по моим нервам. Жестокие страдания внука травили мне душу, сердце сжималось. Джеки выглянула и сказала, что раньше в таких случаях пела. Я затянула песню, не задумываясь над выбором, You can have it all, my empire of dirt[114], и Джеки сказала, что, может быть, петь не надо. Она снова закрыла дверь. В конце концов Джарвис успокоился, и тогда я почувствовала, как его крошечное тельце расслабилось и отяжелело. Однако если я садилась, он начинал шевелиться. Я должна была продолжать двигаться, и это стало проблемой. Я не могла пользоваться компьютером – ну, разве только раскачиваясь взад-вперед. Я потратила последний час работы на упаковку книг в коробки, танцуя тустеп. Это было утомительно. Неудивительно, что Хетта была такой тощей.

После работы Поллукс встретил меня у двери магазина, и мы вместе пристегнули Джарвиса ремнями безопасности к его высокотехнологичному детскому креслу. Такое вполне могло быть установлено в космической ракете.

– Жаль, что у меня нет такого, – вздохнула я. – Я бы полетела на Марс. Есть вести от Хетты?

Она написала Поллуксу, когда начался марш, но вот уже несколько часов мы не получали от нее вестей. Теперь было уже шесть. Пока мы ехали, Поллукс рассказал, как догадался, что Хетта где-то оставила свой телефон, возможно, в машине Асемы. А где находится сама Асема, никто из нас тоже не знал.

– Марш сейчас как раз подошел к Третьему участку.

– Они сказали, что не пойдут так далеко.

Я снова проверила телефон. Не хотелось лишний раз тревожить Хетту – пускай поверит, что может на меня положиться, оставить со мной ребенка, и я не буду «дергать» ее по пустякам. Джарвис бодрствовал сзади, но вел себя тихо. Он выпил последнюю бутылочку с видом сдержанного согласия, не сводя с меня настороженного взгляда.

Мы вернулись домой, усадили Джарвиса в хитроумный шезлонг с дугой, украшенной висящими игрушками. Хетта принимала участие в обмене детскими вещами. У нас продолжали появляться все новые и новые диковинки.

– Набери номер Хетты еще раз, – попросила я. – Пойду, разморожу пакет молока.

После шести непринятых звонков, примерно через час Хетта наконец ответила, и я услышала ее голос: «Все в порядке, не приезжайте за мной».

– Сейчас они возвращаются к машине, – пояснил Поллукс.

Я хотела откинуться на спинку стула и вздремнуть, но мне снова пришлось стоять: на мне висела переноска с ребенком. Поллукс обнял меня сзади и посмотрел через мое плечо, напугав Джарвиса.

– Может быть, он думает, что у меня выросла лишняя голова?

– Большая и уродливая, – добавил Поллукс.

Джарвис расплылся в беззубой радостной улыбке и долго смотрел на Поллукса. Я чувствовала, как Поллукс поднимает и опускает брови.

– Дети любят меня, – сказал он. – Сам не знаю почему.

– Ты гигантский ребенок с бровями-гусеницами. Что тут не любить?

Он пригладил брови пальцами:

– Я был бы больше похож на ребенка, если бы сбрил их.

– О, Поллукс, они твое единственное украшение.

– Ах, если бы я только мог подарить тебе такого же маленького карапуза.

– А разве мы не пытаемся? Возможно, во мне еще осталось одно или два проказливых яйца.

– А ну-ка, помолчи, малыш, – проворчал, обращаясь к Джарвису, Поллукс. – Дай-ка я помогу тебе выбраться из этой штуковины.

Поллукс отстегнул детскую переноску и снял с меня, пока я держала ребенка. Он баюкал Джарвиса, прыгал с ним, плюхался в мягкое кресло, чтобы в нем его покачать, пока я открывала пиво и готовила сэндвичи с арахисовым маслом. Я нашла какое-то странное персиковое желе, принесла его и поставила сбоку. Поллукс посмотрел на свой телефон и сказал, что позже ему предстоит встреча в «Пау-вау граундз»[115]. Я, было, открыла рот, чтобы запротестовать, но напряжение, возникшее в его взгляде, когда он увидел сэндвичи, остановило меня.

– Я собираюсь испечь блины, когда она вернется, – произнес он, откусывая крошечный кусочек сэндвича. – Блины со смайликами. Ее любимые.

Я хотела возразить Поллуксу, что, насколько мне известно, Хетта уже много лет не ест блинчики со смайликами, но прикусила язык. Его лицо оставалось спокойным. Он был замкнут. Таким Поллукс становился, когда волновался.

Бульвар

Хетта свернулась калачиком вокруг сына. Она была дома. Они идеально совпадали. Он был для нее источником незатейливой радости. Почему она ушла от него? Ее руки и ноги были ватными и ослабевшими от израсходованного адреналина. Она придвинулась ближе к ребенку, лежащему на кровати. Она нуждалась в эндорфинах от кормления грудью. Но сейчас ей требовалось что-то вроде транквилизатора. Ей было нужно, чтобы сердце перестало скакать галопом, в ушах перестало гудеть, а голова перестала болеть. Она долго принимала душ, переоделась в чистую одежду, а затем сняла ее и снова приняла душ. Ее глаза все еще болели, лицо горело, горло саднило. Она боялась, что слезоточивый газ попадет в молоко.

Большую часть пути марш проходил как обычно. Она увидела женщину в коричневых лохмотьях с ручным барабаном, ряженую индианку, поющую «Ваа-наа-ваа». Асема протянула руку и выхватила барабан.

– Кто ты такая? – засмеялась Хетта.

– Я барабанная полиция! – воскликнула Асема.

Она положила барабан в рюкзак и продолжила идти. Они шагали рядом с элегантной седовласой дамой в красном платье-футляре, держащейся за руку с лысеющим мужем в маске, костюме и галстуке. Марш двигался дальше и дальше, превратившись в бесконечную ленту, которая текла, извиваясь и изгибаясь, пока ближе к концу не превратилась в бесформенную толпу.

Когда они перешли железнодорожные пути и двинулись дальше по улице, Асема почувствовала опасный прилив энергии. Она рванулась вперед и побежала по тротуару, затем пересекла парковку и оказалась перед Третьим полицейским участком. Они с Асемой на какое-то время потеряли друг дружку из виду, и Хетта, споткнувшись, растянулась на газоне бульвара. Молоко пропитало ее блузку. Кто-то, оказавшись под ней, пытался откатиться в сторону. Мужчина с серьгами и в разорванной ковбойской рубашке помог ей подняться. Женщина с белокурыми дредами до пояса в ярко-желтом комбинезоне вскочила на ноги и, наклонившись, хрипло выкрикивала что-то. Раздались взрывы, затем пошел дым. Человек, бежавший сквозь слезоточивый газ, как олень, внезапно рухнул на землю. Все люди с детьми отстали от марша милю назад, и Хетта пожалела, что не присоединилась к ним.

Асема, возникшая впереди нее с высоко поднятыми руками, исчезла в облаке газа. Девочка в хиджабе, наверное, лет двенадцати, кинулась вперед и ударом ноги отбросила баллон со слезоточивым газом обратно в полицейских. Что-то настолько мучительное, что не воспринималось как боль, хлынуло в глаза и легкие Хетты. Слезоточивый газ попал на ее потную кожу, на соски. Кто-то перевернул ее и вылил воду ей на лицо и глаза. Пожалуйста! Хетта ахнула и указала на свою грудь. Кто-то задыхался, давился, паниковал, терялся. Это была она сама. Ураган ног вокруг нее, свирепые звуки, глухие удары, крики. Кто-то вытащил ее на чистое место, и она вернулась в свое тело.

Сквозь хлынувшие слезы она увидела, что этим человеком был Лоран. Он держал ее голову твердыми, нежными руками и лил воду ей на глаза. Очки для плавания были сдвинуты на лоб, а из-под них торчала прядь волос. На нем были перчатки с длинными крагами. Его бандана сползла на шею. Он вытащил еще одну, синюю, и промокнул ею лицо Хетты.

– Теперь ты в порядке?

– Нет.

Он откинул ее волосы назад и плеснул на лицо еще воды. Хетта схватила его за запястье и заморгала, глядя на него.

– Асема все еще там, – сказала она.

Лоран поцеловал свой палец, коснулся им ее носа и исчез. Хетте нравилось, когда Поллукс так делал, но она ненавидела этот жест, когда тот попадался в фильмах. Почему? Наверное, потому, что он выглядел покровительственным. Как будто она была маленьким ребенком. И все же она вцепилась в синюю бандану.

Асема наконец вернулась из облака газа. Они вместе, пошатываясь, пересекли парковку и нашли на бульваре другой газон, подальше от участка. Лорана нигде видно не было. Хетта вылила воду из припасенной в рюкзаке бутылки на глаза Асемы. Моргая сквозь струйки, Асема ахнула и заявила, что возвращается в ряды протестующих. Хетта пригрозила ударить ее. «Черт, ты же обещала!» Асема не хотела уходить, но Хетта ее заставила. Они направились обратно к «Форестеру», обсуждая, не стоит ли им попробовать воспользоваться «Лифтом»[116], но из-за ковида решили, что это слишком рискованно.

Их ноги распухли. Подмышки горели. И кожа. Прогулка казалась бесконечной. Хетта намочила бандану и повязала ее вокруг шеи. Она пожалела, что надела кеды, потому что в них не было супинатора. Беременность стала для ее ступней настоящей катастрофой.

– На хер полицию! – то и дело повторяла Асема. – Они, черт возьми, стреляли в нас этим гребаным дерьмом.

Наконец они добрались до машины и на ней вернулись домой. И теперь, когда Хетта лежала с ребенком в ожидании сна, смесь увиденных за день образов то появлялась, то исчезала перед глазами. Ее разум вспыхивал звуками и цветными картинами, а затем вновь становился серым. Она вздрогнула. Сумасшедшие сцены из прошлого, которые возникали всякий раз, когда она была в полусне, – неудачные связи, пьяные клиенты, свидания с маньяками, контролирующий босс, парень-садист и ее собственные приключения, затеянные из чистого любопытства, которые дорого ей обошлись, – всплывали в ее сознании, а затем проваливались в пропасть. Лоран прокрался внутрь ее сознания, но она послала в его направлении слова «амбивалентность». Она сделала десять глубоких вдохов, рекомендованных приложением для сна, и наконец погрузилась в дрему, укрытая хлопьями снега. Джарвис. Мой любимый кроха, я никогда не покину тебя. Картины прошлого, смешанные с сегодняшними, мелькали, как капли дождя в свете уличных фонарей. Она ощущала холодное убожество и драматизм всего, против чего она восставала, чему была причиной или от чего страдала в жизни.

28 мая

Асема проснулась, задыхаясь от гнева. Она написала Туки, что опоздает на работу, но потом поняла, что сейчас всего три часа ночи, и, спотыкаясь, побрела в душ. Глубоко въевшаяся зудящая грязь, оставшаяся после марша, исчезла под струями воды. Асема начала скорбеть. Она ощущала всех мертвых очень близкими людьми. Бабушка, проживающая в Лич-Лейке, назвала Джорджа Флойда своим родственником и молилась за него, как и за всех остальных чернокожих, давным-давно привезенных на эту землю против их воли. Во время марша Асема была ошеломлена лучистым теплом, исходящим от других людей. Ярость пронзила ее, когда она увидела вооруженных до зубов полицейских. Они выглядели безжалостными, неуязвимыми, спрятав лица за щитами, под обеспечивающими анонимность доспехами. Сам вид того, как они встали, будто имперские штурмовики, означал для Асемы, что они трусы, поэтому она была скорее разозлена, чем напугана. Сначала она не поняла, что они стреляли маркерными патронами с краской, баллончиками со слезоточивым газом и резиновыми пулями. Она подбежала к линии соприкосновения протестующих с полицией и вскинула руки, чтобы защитить остальных, прежде чем поняла, что ей грозит. Баллон с газом приземлился у ее ног, и она споткнулась, пытаясь отбежать подальше от вырывающегося из него химического дыма.

Затем, после всех ее стараний – дезинфекции всего на свете, ношения маски, мытья продуктов, социальной дистанции, – она в одно мгновение сорвала маску, убежала, закашлялась и вдохнула дыхание других людей. Она была напугана. Одна среди сотен демонстрантов. Теперь она подхватит вирус.

Асема вышла на улицу и села на темное заднее крыльцо, три деревянные ступеньки которого вели вниз, к их маленькому огородику. В прошлом году тыквенная лоза выросла из компостного ящика и поползла по скошенным сорнякам и наполовину вытоптанной траве, которые образовывали их лужайку. Она была очень уютной. Полезной. Там были кострище, шаткий мангал, новая решетчатая беседка, металлический пастуший посох с висящей на нем кормушкой для птиц, на которую садился разве что одинокий воробей. Там стояли садовые стулья, сделанные из провисшего плетеного пластика. Поцарапанный стол для пикника. Веселые огни гирлянды с лампочками, словно в заправском баре. Детские праздники по случаю именин, выпускные гулянки, вечеринки, приуроченные к предстоящему рождению малыша. В их обшарпанном дворе еще оставались остатки радости. Когда мобильник показывал около шести утра, она уже прошла шесть кварталов до мемориала и помогла расставить разбросанные букеты вдоль стены, на которой было нарисовано изображение Джорджа Флойда. Дальше, ближе к участку, люди подметали стекло, собирали мусор. Она схватила метлу и тоже начала подметать.

Ночь

Мы не спали, наблюдая, как горят знакомые места. Время от времени кто-нибудь из нас бормотал название, узнавая универсам, продуктовый магазинчик, ресторан, винную лавку, ломбард. На телеэкране чередовались сцены, где силуэты людей вырисовывались на фоне пламени. Хетта слала эсэмэс Асеме, которая не отвечала. Сейчас на улицы вышли самые разные люди. Черные, белые, коричневые. Обыкновенные. Печальные и разъяренные. Хетта сказала, что люди видели действия сторонников превосходства белой расы. Пожары полыхали на другом конце города, но и рядом слышались разрывы фейерверков, вой сирен, стрекотание вертолетов, бессвязный гул уличных столкновений, хлопки выстрелов, рев двигателей машин и мотоциклов, проносящихся по улицам, снова фейерверки и выстрелы, иногда близко, иногда далеко. На нашей зеленой улице там и здесь в окнах построенных в стиле ранчо домов 1970-х и 1980-х годов, в некоторых из которых был сделан дорогой ремонт, виднелся огонь. Но на ней стояло и несколько деревянных каркасных домов, небольших, старых, подобных нашему, которые, скорее всего, были построены в 1930-х годах.

– Глядите, пожарная машина! – воскликнула я.

За новостями мы следили через ноутбук и телефоны. На экране телевизора постоянно повторяли снятый вчерашним вечером сюжет, когда появился белый человек гигантского роста в причудливом черном головном уборе. У него была кувалда, которой он разбил окно «Автозоны»[117]. Стройный чернокожий мужчина в розовой рубашке пытался остановить его, а затем последовал за ним через парковку, находящуюся напротив полицейского участка. Мы увидели, как рухнул недостроенный многоквартирный дом с недорогим жильем, после чего камера показала еще больше силуэтов людей, танцующих в свете пламени. Был ли это Лоран?

– Думаю, это был он, – сказала Хетта и повернула Джарвиса лицом к экрану.

– Видишь? Это папочка, – глухо прозвучал ее голос. – И подумать только, – пробормотала она, – это я научила его разжигать огонь.

– Ты действительно думаешь, что это он устраивает поджоги? – спросила я. – По-моему, он больше любит почесываться и валяться в гамаке. В любом случае я думала, ты избавляешься от прежней жизни.

– И я так думала, но иногда смотрю на Джарвиса. Достаточно ли ему одной меня?

– Конечно, достаточно, – сказал Поллукс. – Но если этот паренек не настоящий виндиго[118], я бы не стал вычеркивать его из жизни ребенка.

Я знала, что они оба, должно быть, вспомнили о матери Хетты, которая теперь была мертва, как и моя. Лицо Хетты прояснилось, и она сказала:

– Вы вместе стали бы хорошими родителями.

– Что значит «стали бы»? – возмутился Поллукс. – Мы здесь, с тобой. К тому же никогда не знаешь, как оно обернется, может быть, мы все еще пытаемся завести малыша.

– О-о-о, могу себе представить! – рассмеялась Хетта.

– Не волнуйся, дитя, у нас чисто платонические отношения, – пошутил Поллукс. – Иногда в постели мы держимся за руки, но только чтобы заснуть.

– Другого и представлять не буду, – улыбнулась Хетта. – Я могу думать о тебе как о влюбленном, но лишь абстрактно. Я знаю, что вы давно знакомы, может быть, с тех времен, когда были детьми, поэтому мне нравится представлять себе вашу милую дружбу. Но на самом деле… – она сделала паузу, – …как вы решили жить вместе? Я имею в виду, ты уже сто раз рассказывал историю о встрече на парковке, но что было до этого?

– До этого?

До этого. Я растерялась. С чего начать? Похоже, Поллукс был в таком же затруднении. В конце концов он тихо произнес:

– Я думаю, мы могли бы сказать, что у нас были профессиональные отношения.

– По крайней мере, профессиональные с твоей стороны, – поправила я.

Я положила руку на грудь и закрыла глаза. У меня сердце динозавра, холодное, массивное, несокрушимое, плотное, мясисто-красное. Но у меня есть стеклянное сердечко, крошечное и розовое, которое можно разбить вдребезги. Стеклянное сердечко принадлежит Поллуксу. Дзынь. К моему удивлению, на нем возникла крошечная трещинка, почти невидимая. Но она появилась, и это причиняло боль.

Наши голоса стали тише. Мы смотрели прямую трансляцию от Юникорн Райот[119]. В последний раз, когда я видела, как полиция стреляла баллонами со слезоточивым газом и резиновыми пулями с крыш в толпу. Теперь полицейские машины стройной, потрясающей вереницей начали медленно выезжать со стоянки Третьего участка. Поллукс поднес руку к лицу и сказал, что никогда не видел ничего даже отдаленно похожего на то, что творится сейчас.

– Такого еще не бывало. Я не понимаю, что происходит.

Патрульные машины все еще двигались кортежем вдоль по улице. Вскоре появились кадры разбитых окон полицейского участка, людей, идущих по сугробам бумаг внутри него, воды, льющейся из противопожарных спринклерных систем, – словом, беззаконного разгула. Я посмотрела на Поллукса. Происходящее на экране отражалось на его лице. Они разгромили участок! Я постаралась получше скрыть выражение лица, когда наклонилась к ноутбуку. Я хотела удержать в себе тот неожиданный пузырек ликования, наливающийся от гнева, который всегда старалась сдерживать. Но ярость закипала во мне и грозила вырваться, как пенящееся шампанское из откупоренной бутылки.

Я медленно встала и проскользнула на кухню. Затем вышла за дверь и спустилась по ступенькам во двор. Здесь я опустилась на траву и начала по ней кататься. Потом с минуту сидела, тяжело дыша. Посмотрела в обе стороны, убедилась, что на меня никто не смотрит, опять бросилась на землю и продолжила сбрасывать с себя увиденное дерьмо – нападение полицейских, их грубые удары, толчки, пинки, презрение. Все это время полицейские – или вообще люди в форме – относились ко мне как к грязи, как к полному ничтожеству. Во мне образовалось еще больше пузырьков. Некоторые превращались в слезы.

Через некоторое время я вернулась в дом. Настроение было мрачным. Теперь никто никому не мешал. Для Поллукса и Хетты происходящее казалось разверзшейся в земле трещиной. «И это старый добрый Миннеаполис? Может ли этот город быть Миннеаполисом?» – не переставала твердить Хетта.

– Это гребаный Миннеаполис, – проворчал Поллукс.

– Миннеаполис из песни «Вниз по реке»[120], – отозвалась Хетта.

– Я знаю, что это хреновый город, но это мой хреновый город, – пожал плечами Поллукс.

– И это чертовски пугает меня, – подхватила Хетта.

Только мы с Джарвисом восприняли происходящее позитивно.

– Однако люди сыты по горло, – произнесла Хетта, просматривая ленту в Твиттере.

– В тех маленьких ресторанчиках готовили отличный суп, – улыбнулась я. – Жаль, что Джордж Флойд его не попробует.

– Полиция не в силах ни на что повлиять, – заметил Поллукс, игнорируя меня. – Пожарные тоже на пределе возможностей. Некоторые магазины просто сгорят. Всем, кто живет там, будет негде даже зубную щетку купить. Там обитают старики, у которых нет машин, но черт возьми, ты же знаешь, людям все это надоело. – Его последняя фраза была саркастичной. Поллукс повернулся к нам. – И заметьте, отнюдь не все происходящее – проявление праведного гнева, – язвительно произнес он. – Некоторые из мародеров – профессионалы. Такое происходит постоянно. И пожары все спишут.

– Ты ведь завтра не работаешь? – обратился ко мне Поллукс. – Верно?

– Мы действуем по ситуации, – ответила я.

По всему миру люди произносили одну фразу. Я не могу дышать. Мне снова захотелось выбежать за дверь.

– Вы заколотили магазин? – спросила Хетта, все еще прокручивая ленту новостей. – Та часть города разграблена. На Хеннепине погромы, а твой магазин не так далеко…

– Нет.

– Мама, тебе нельзя идти на работу.

«Она снова назвала меня мамой, – подумала я, возвращаясь на землю, – и на этот раз ей от меня ничего не нужно».

Внезапно Хетта вскочила и швырнула телефон на диван.

– Упразднить полицию, – процедила она, пристально глядя на Поллукса.

Он дремал. Медленно подняв голову, он моргнул, глядя на нее.

– Ты не знаешь, что говоришь, девочка моя. Я имею в виду, полиция на данный момент упразднена. Тебе нравится то, что происходит?

– В более справедливом мире этого бы не случилось, папа. Они отравили слезоточивым газом Асему и меня. Они убийцы. Они продолжают убивать черных людей, коричневых людей, наших людей, папа.

– Успокойся, милая, – пробормотал Поллукс, едва видевший дочь от усталости. – Аррадондо[121] хороший начальник полиции, и я знаю председателя их профсоюза…

Поллукс продолжал говорить, как будто пытаясь растолковать Хетте очевидные вещи:

– Полиция вынуждена брать на работу приезжих. Этот Шовен[122], он был из какого-то пригорода.

Хетта была вне себя от ярости. Она плотно сжала губы, задышала через нос и, вскипев, громко выкрикнула:

– Я уверена, ты бы остановил Дерека Шовена. Там были еще трое полицейских. Один из них даже черный. Но я уверена, ты бы остановил Дерека Шовена.

Поллукс потер лицо. Провел по глазам тыльной стороной ладони. Покачал головой, как будто выныривая из сна.

– Надеюсь, так бы и было. – Его голос зазвучал слишком мягко. – Но никогда не знаешь, как все обернется, пока не окажешься в такой ситуации. Пока мир не станет лучше, нам нужны копы, дочь.

Хетта опустила голову и посмотрела на него исподлобья. Ее нижняя губа скривилась. Глаза стали черными щелками.

– Ты бывал в такой ситуации? Когда-нибудь? Бывал, папа?

– Хетта, я был копом, у которого в кобуре слова. Прошлой ночью я был в патруле ДАИ. Фрэнк Паро там теперь главный. Клайд Беллекорт[123] назначил его всего пару недель назад. Действительно хороший человек. Это общественная работа, как ты и хотела, верно? Мы не носим оружия, большинство из нас. Ну, я не знаю… – Поллукс замолчал и обеспокоенно посмотрел на дочь. – После всего случившегося некоторым из нас, возможно, придет в голову его носить. Но мы пытаемся обсудить это. Сгладить конфликт. Так что в аналогичной ситуации ничего подобного не произошло бы.

– Ты причинял кому-нибудь боль?

– Нет, Хетта, все бывало не так.

– А как?

Поллукс встал и вышел из комнаты. Мы слышали, как открылся и закрылся холодильник. Хлопнула дверца кухонного шкафа. Потекла из крана вода. Вскоре мы почувствовали запах кофе.

– Он собирается вернуться сюда с тарелкой сэндвичей или чего-то в этом роде, – предположила Хетта. – Но не собирается же он откупиться от меня парой кусков дешевой ветчины.

– Он может откупиться от меня, – вставила я, – если принесет сыр.

– Да хоть бы и майонез, – возмутилась Хетта. – Ты сто́ишь так же дешево, как и ветчина. Но он мой отец. Он должен быть со мной откровенен.

– По мне, горчица лучше. Но для нее уже слишком поздно, – проговорила я. – Нам не следует ею увлекаться. Утром мы пожалеем.

– Уже утро, – напомнила Хетта. – И разве утреннее сожаление о случившемся накануне когда-нибудь тебя останавливало?

Мне пришлось поразмыслить.

– Никогда, – призналась я.

Поллукс вернулся с тарелкой сэндвичей и тремя кружками. Потом принес кофейник, налил нам кофе и отправился обратно на кухню. Я приподняла кусок хлеба, чтобы взглянуть, чем начинен сэндвич, и довольно кивнула. Все было как надо.

– Давай съедим это, пока он не вернулся, – предложила я.

– Я не притронусь ни к одному чертовому кусочку.

Я взяла сэндвич, поднесла ко рту, но, прежде чем успела проглотить кусок, Хетта спросила:

– Как вы познакомились? И как это связано с профессией отца? Никогда не слышала правду.

– О, вот как? – Я отложила сэндвич, хотя очень проголодалась. – Твой отец меня арестовал, – призналась я. – Ну а теперь я могу поесть?

Хетта разинула рот:

– Черт возьми, да. Съешь этого поросенка.

Я схватила сэндвич и набила рот, уставившись на монитор, где молодой человек рассказывал о пожарах и хаосе, царящем в городе, в то время как бутылки пролетали мимо его головы. Третий участок теперь был охвачен золотым огнем. Что, если сгорел бы «Лунный дворец»[124], или даже «У дядюшки Хьюго»[125], или книжный магазин «Дримхэвен»[126]? Хетта могла бы сказать, что книги – это просто собственность. Магазины тоже. Конечно, каждое малое предприятие было чьей-то мечтой, но Джордж Флойд потерял свою мечту. Одно не слишком сочеталось с другим, пока не стало таким личным. Все, о чем я могла думать, – это о страницах, сворачивающихся в языках пламени.

Поллукс вернулся в комнату. Некоторое время Хетта молчала. Мы с Поллуксом жевали сэндвичи медленно, словно напряженно размышляли о чем-то. Я была загипнотизирована зрелищем разрушения города. Хетта к своему сэндвичу не притронулась. Мне хотелось, чтобы Джарвис заплакал. Тогда Хетта перестанет вмешиваться в мои дела.

– Это не Джарвис? – спросила я. – Мне показалось, будто я слышала его голос.

Но у Хетты на телефоне была включена «радионяня».

– Нет, – отрезала Хетта. – Малыш Джей тебя не спасет. Давай-ка лучше вернемся к аресту, во время которого ты познакомилась с моим отцом.

Поллукс перевел взгляд на меня.

– Не твое гребаное дело. – Я взяла сэндвич Хетты и надкусила. – Спите спокойно, мои прекрасные.

Я пошла вверх по лестнице с сэндвичем. В туалете я выбросила его в мусорную корзину. На фиг он мне сдался. «Пусть Поллукс увидит его», – пронеслось в моей голове, когда я глядела на сэндвич, лежащий среди грязных салфеток и клоков волос.

«Да, пусть увидит», – подумала я, выключая свет. Ни Поллукс, ни Хетта, вероятно, не могли понять, что я сейчас чувствовала. Выброшенный сэндвич может показаться мелочью. Но мы с Поллуксом обычно доедали все, даже холодную картошку фри. И никогда не выбрасывали еду, приготовленную с любовью. Так что сэндвич был явным сигналом. Я сняла покрывало с кровати. Залезла под одеяло. Но сон не приходил. Мой мозг напоминал фонарь, освещающий темную улицу. В круге его света я увидела, как мои руки тянутся через стол в «Счастливой собаке». Я увидела, как мои пальцы разжались, готовые сплестись с его пальцами, но вместо этого он надел на меня наручники. Ну, честно говоря, он воспользовался не наручниками, а пластиковой стяжкой, похожей на ту, которой затягивают мешки с мусором.

29 мая

Примерно через час я проснулась в темноте и поняла, что Поллукс еще не ложился. На какое-то смутное мгновение мне пришла в голову мысль спуститься и забрать его – возможно, с дивана. Но потом я поняла, что он ушел. Я чувствовала его отсутствие в доме, но ничего не делала. Сон снова забрал меня – на долгое время. На следующее утро я почувствовала себя словно с похмелья. Да, похмелье, как в былые времена. Я чувствовала себя так, словно кто-то выстрелил в мою голову из космического бластера. Джарвис орал во все горло.

Прошлой ночью Поллукс оставил записку, в которой сообщил, что уходит. У него был пистолет. Обычно он хранился под замком, так что я видела его только один раз. Но я его запомнила, это был «Глок-19»[127]. Я подергала дверцу маленького оружейного сейфа, но не понятно, был ли пистолет на месте. Однако дробовика, который муж хранил в футляре из литого пластика, тоже нигде не было видно. У меня появилось дурное предчувствие из-за того, что я оставила Поллукса внизу, а сэндвич – в мусорной корзине.

Хетта была в своей комнате вместе с кричащим младенцем, и я этому обрадовалась. Но она все не выходила, мне стало ее жаль, а потому я постучала в дверь. Во время моего сна тумблер с множеством разных положений переключился на другое деление. Это было деление, «включающее» мою связь с Хеттой, несмотря ни на что.

– Я хочу мира, – сказала я, протягивая руки к ребенку.

Хетта раскинула руки и заключила меня в воображаемое объятие.

– Я бы обняла тебя, но я была на улице, и на мне микробы, – сказала она. – Мир.

Я поставила чашку горячего кофе на маленький столик рядом с ее кроватью. Джарвис все еще плакал, и вокруг заклубился туман, окутавший меня, стирая все, произошедшее до сих пор, напоминая сон, из которого торчат только острые края.

– По правде сказать, я не помню и половины до того, как снова встретила твоего отца у байдарок, – призналась я. – Иногда мне кажется, что я просто сошла с ума.

– Кто бы на твоем месте не сошел, – отозвалась она. – Я знаю, ты его любила. Продолжай его любить.

– Конечно, – произнесла я. – Несмотря на долгие годы бесплатного проживания и питания.

И с этими словами я вышла на улицу, чтобы выпить кофе на заднем крыльце.

Поллукс. Я любила его, а он меня посадил. Нет, он просто арестовал меня, подумала я. Посадил меня судья Рагнарек, я имею в виду, судья Рагник. Колесо моего сознания начало катиться по старой колее. Я принялась вспоминать, как меня использовали Даная и Мара. Что стало со мной после этого. Только на этот раз я решила, что оправдана, если можно так выразиться. Думаю, в итоге я должна быть признана невиновной. Я имею в виду, это был первый провал в моей жизни, за которым последовал еще один провал, когда я попыталась покончить жизнь самоубийством, наглотавшись бумаги. После этого я решила позволить бумаге спасти мою жизнь.

Мне повезло, что меня арестовал Поллукс. Это пришло мне в голову только сейчас. Возможно, он уговорил коллег позволить ему меня арестовать. То, что я могла сопротивляться аресту и быть избитой, раненой или того хуже, тоже было чистой правдой. Но пришло время расплаты, и я расплачивалась во всю наравне с другими заключенными. Невзирая на мою скрытую радость, я была зла на Поллукса, даже хорошо зная, что в течение многих лет он пытался наверстать упущенное десятилетие, которое тем не менее научило меня всему, чему не могли научить книги.

Поллукс напугал меня, когда вернулся поздним утром. Я не заметила у него никакого оружия, но он, вероятно, спрятал его в гараже. Его волосы спутались, глаза покраснели, рот сжался в напряженную линию. Он прошел мимо меня, сказав, что ему нужно принять душ и надеть новую маску. Теперь, в дополнение к моему системному негодованию, мне захотелось как следует врезать Поллуксу за то, что он вышел из дома – старый, страдающий астмой, с больными костями, любимый, вооруженный для охоты на медведя – и отправился на Лейк-стрит[128]. И все же теперь он был в безопасности. Я с облегчением шагнула к Поллуксу, но он отмахнулся от меня. Я спросила, что случилось, но он просто посмотрел сквозь меня. Он начал подниматься по лестнице. На полпути он обернулся и сказал, что сгорела штаб-квартира Мигизи[129].

Мигизи существует уже более сорока лет. Информационная организация, она хранит историю коренных жителей, проживавших в нашем городе. Все случилось, как я и боялась: сгорела библиотека. Здание Мигизи было совершенно новым, что стало триумфом для индейского сообщества. В первую ночь оно служило сортировочным центром для людей, приходящих в себя после отравления слезоточивым газом или раненных во время протестов. На вторую ночь патруль ДАИ успешно защитил его от вандализма. Но на третью ночь тлеющие угли из другого горящего дома упали на крышу и сожгли здание дотла. Поллукс уже вышел на улицу, когда получил соответствующее сообщение. Это была долгая ночь и приводящий в уныние рассвет. Он жег шалфей, пытался утешить людей, но чувствовал, что потерпел неудачу. Он не хотел ни с кем видеться или разговаривать, только не в этот день.

Попкорн и поджог

30 мая

Я беспокоилась о мистере Обломе – я имею в виду, о Роланде. Он уже давно не заказывал книг. Я знала, что он живет где-то на юге Миннеаполиса, там, куда я доставляла книги Флоре. Джеки была в магазине, заполняла бланки заказов. Я нашла номер Роланда в списке заказов и позвонила. Он ответил после второго гудка.

– Кто это?

– Туки. Продавщица из книжного магазина.

– О, Алфавитный суп.

– Верно. Как вы?

– А как вы думаете?

В его голосе слышалась сильная печаль.

– У меня сыновья – ровесники Джорджа. Я продолжаю думать о нем. Я не в себе, знайте об этом, продавщица из книжного магазина.

Все, что я хотела сказать, застряло у меня в горле. Роланд издал скрипучий, яростный смешок.

– Но вы не хотите этого слышать. Зачем вы мне позвонили?

– Может быть, у вас не осталось ни одной чертовой книги, которую можно было бы прочитать?

Он снова рассмеялся, но на этот раз в его смехе слышалось облегчение.

– Вы правы, – произнес он.

– Где вы живете?

– А зачем вам?

– Чтобы доставить книги.

– А что у вас есть?

– Доверьтесь мне.

– Доверие – это не мое. Ну да ладно.

Он жил неподалеку от «Лунного дворца», одного из книжных магазинов, о котором я беспокоилась, но который все еще стоял, пока нетронутый, посреди разрушенных зданий. Я была удивлена и спросила мистера Облома, почему он не покупает книги там.

– Покупаю. Просто не люблю приобретать вещи в одном и том же месте.

Я ничего не сказала. Но он был стар и, возможно, жил на пенсию. Я была тронута тем, что он использовал свои ограниченные наличные для покупки книг. Но потом вспомнила недешевый номерной знак его автомобиля с надписью «волк закона» и то, что он был прокурором. Все еще состоятельный. Несмотря ни на что. На самом деле он был клиентом, остро нуждающимся в помощи. Я была готова спасти его с помощью книг.

Я собрала пару коробок книг и поехала по Франклин-авеню к «Пау-вау граундз», одному из мест притяжения для индейцев. Здание ярко-золотого цвета с нежно-голубой полосой и окнами, отделанными красным. Это веселое, гордое, дружелюбное здание, в котором располагаются индейская художественная галерея и местная организация индейцев, а также кофейня, в которой подаются чили, тако с жареным хлебом[130], пицца на жареном хлебе, суп из дикого риса и различные пироги. Я припарковалась перед украшающей здание фреской. Центральный элемент – женщина-индианка с красным отпечатком руки поперек рта – изображение, повествующее о молчании нашего народа и насилии по отношению к нам, иквеваг[131], – но из ее кос струится волшебный поток воды, который питает животных, танцоров, горожан, ночное небо и фазы луны.

Стоянка была забита машинами. В здании работает наш лучший читатель, художник и философ по имени Эл. Я припарковалась, принесла коробку с книгами и уже собиралась оставить посетителям заведения пинту драгоценного дезинфицирующего средства для рук, когда вошел устрашающего вида мужчина, крепкий, как скала, азиат, с пистолетом в кобуре и несколькими галлонами дезинфицирующего раствора. Он поставил бутылки на стол, как священное подношение, и вышел. Между тем я не спеша расставляла книги на полке маленькой бесплатной библиотеки[132]. Эл торопливой походкой прошел через вестибюль и мимоходом сказал, что, когда все уляжется, нам нужно будет поговорить об Алене Бадью[133].

– Конечно, – сказала я, – после того, как я его разыщу.

Он помахал рукой и скрылся за прилавком. Люди приходили и уходили. Галерея заполнялась упаковками бутилированной воды, продуктами питания, подгузниками, огнетушителями. Поллукс стоял на парковке, разговаривал с приятелями. Я вышла и увидела, что его гигантская медленноварка стоит на раскладном банкетном столе. В ней готовилась пара порций жаркого, а я знала, что он купил бизонье мясо у парня-сиссетона[134]. Меня пронзило острое желание. Уходить не хотелось. Я вышла на улицу, села в машину. Затем опустила окно, чтобы вдохнуть насыщенный аромат мясного соуса, разлитый в воздухе. Поллукс увидел меня. Когда я смотрела, как он идет ко мне, держа руки в районе пояса, как заядлый ковбой, мое острое желание превратилось в физическую боль. Мне всегда нравилось наблюдать за Поллуксом издалека. Походка у него свободная, как будто он готов к драке. Я знаю, что это не так, он не стал бы зря махать кулаками, но походка старого боксера, приученного порхать по рингу, прекрасна, даже если он набрал пару лишних фунтов. Ничего не могу с этим поделать. Именно его походка заставила меня снова выйти из машины.

– Что вы, ребята, задумали?

Мой голос звучал нейтрально, я давала понять, что не злюсь.

– Сегодня вечером я снова дежурю в патруле.

– Черт бы тебя побрал. – Меня душила тревога. – Ты снова взял свой проклятый дробовик. Тебя могут убить. У тебя дома ребенок и дочь. Не говоря уже обо мне. И твое больное легкое. Что, если ты заразишься?

– Причем тут мое легкое? Не бойся, мы патрулируем на свежем воздухе. И потом, я ношу маску. И я только что отдал мой дробовик. К тому же я буду соблюдать дистанцию.

– Ты, черт возьми, будешь соблюдать дистанцию! – Я была так зла, что потеряла бдительность. – Тогда и я тоже.

Не говоря больше ни слова, я села за руль, намереваясь уехать. Но машина была припаркована – пришлось сдавать назад, а Поллукс направлял меня. Это был не тот драматический старт с места, которого мне бы хотелось, и Поллукс это хорошо понимал. Он пытался сохранить невозмутимое выражение лица, кивая мне то так, то эдак. Я подозревала, что он хочет загнать меня в тупик, но в конце концов я справилась. К тому времени когда я наконец, выехала с парковки, я была больше расстроена за него, чем за себя.

– Будь осторожен, – крикнула я.

Он уже уходил, а я забыла спросить о его пистолете. «Расставляй приоритеты, Туки», – посоветовала я себе и поехала дальше.

Я выбрала маршрут, который огибал самые сильные пожары, но то тут, то там проезжала через зловонный дым. Дом Роланда Уоринга представлял собой оштукатуренное бунгало кремового цвета, окруженное сетчатым забором, непрозрачным из-за зеленых пластиковых полос, вплетенных в металл. Он соорудил маленькую бесплатную библиотеку – крошечный домик на крепком столбе с оконными дверями, голубой, расписанный кругами облаков и битком набитый книгами. Я позвонила ему с тротуара, и Роланд вышел. Он двигался медленнее, став более худым, а может быть, даже хрупким. Он опирался на трость. Я никогда прежде такого за ним не замечала. Пушистая коричнево-белая собака обогнала Роланда, когда он спускался по ступенькам, держась за перила. Собака была кем-то вроде личного пажа. Я подняла щеколду на калитке и внесла коробку с книгами на крыльцо. Роланд наклонился, выбрал несколько названий, кивнул и положил книги обратно. Его собака окинула меня внимательным оценивающим взглядом и встала перед Роландом, охраняя его. Когда Роланд достал из кармана рубашки чековую книжку, я сказала, что книги бесплатны. Ситуация грозила стать безвыходной. Он тряс передо мной чеком, а я отказывалась подойти и взять его. Наконец я заявила, что это настоятельное требование Джеки. К рекомендациям Джеки он всегда относился с большим уважением. Роланд убрал чек и чековую книжку обратно в карман. Я уже собиралась попрощаться, когда он спросил:

– А как идут дела у вас?

На мгновение я опешила. Он никогда раньше не обращался ко мне как к человеку, о котором ему хотелось бы что-то узнать.

– Я вся на нервах, – ответила я. – А как насчет вас?

– Все спрашивают, как у меня дела.

– Вы у меня спросили первым.

– Я…

Он вытянул руку, взмахнул ей, как будто искал слова в воздухе. Затем он обрел себя прежнего.

– Вы что, социальный работник? Не волнуйтесь. Моя дочь живет дальше по улице.

Он взял экземпляр «Пармской обители», подержал его, словно взвешивая, и наконец сказал, что никогда не читал эту книгу. Я обратила его внимание на то, что перевод сделан Ричардом Ховардом[135], и протянула ему коробку, в которую собрала все, что могло ему понравиться. Нарушив правило Роланда Уоринга не читать научной литературы, я добавила в нее «Белую ярость»[136], которую он осторожно пролистал.

– Возьмите садовый стул и сядьте, – предложил он. – Я сбрызну перчатки спиртом и налью вам стакан холодного чая со льдом.

– Было бы неплохо, – отозвалась я.

– Послушай, Гэри, – обратился он к собаке, – с этой книжной леди все в порядке. Расслабься. Оставайся здесь и познакомься с ней, пока я готовлю чай.

Собака была среднего размера, из тех, которые в фильмах пасут овец. Она отличалась от других собак, с которыми я сталкивалась. Она не укусила меня и, казалось, совсем не испытывала ко мне неприязни. Гэри наблюдала за мной с отстраненным интересом. Я решила поговорить с ней так, как это делал Роланд.

– Гэри, я сейчас поднимусь на крыльцо, – предупредила я.

Я принесла с крыльца пару сложенных садовых стульев и поставила их на траву. Собака стояла неподвижно. Когда Роланд вышел с чаем, я взяла у него стакан, и мы сели вместе.

– Ну, как идут дела в магазине? – спросил он.

Он не только никогда не обращался ко мне иначе как за помощью в поисках книги, но никогда не заводил разговора за пределами книжного магазина или разговор не о книгах.

– Нас преследует призрак, – ответила я ему.

Петарды и мелкие самодельные ракеты взрывались в нескольких кварталах отсюда. Время от времени в воздухе стрекотал вертолет. Ночью я почти не спала. Глаза горели, мысли путались. Я была в тяжелом состоянии, но и Роланд тоже. Действие ибупрофена прошло, и боль снова начала сдавливать голову.

– Призрак? – переспросил он. – Весь этот чертов город населен призраками.

– Нет, я в буквальном смысле. В магазине завелся призрак.

– Я тоже говорю не фигурально. Когда я окидываю взглядом город, я вижу линии, линии, линии. Красные линии. Синие линии. Зеленые линии. Красные, позволяющие сохранять белые кварталы белыми. Синие…

– Знаю. Я замужем за бывшим полицейским.

– Это, должно быть, сейчас непросто.

– Да, нелегко.

– Адская штука.

Мы кивнули и, нахмурившись, уставились в свои стаканы с чаем. Покрутили в них кубики льда.

– Так что же будет дальше? – спросила я.

– Позвольте проконсультироваться с хрустальным шаром. – Роланд поднял воображаемую магическую сферу и заглянул в ее глубины. – Шар говорит, что такого будет еще много, везде и в течение долгого времени. Это лишь еще одно начало. Такое я видел много раз.

– Верю.

Казалось, Роланд продолжит, но он только сказал:

– В такие времена, как сейчас, люди все равно становятся более человечными. В основном это хорошо.

Я спросила, сколько с ним живет Гэри.

– Шесть лет. Она была бездомной, бродила по всему кварталу, люди ее подкармливали. Наконец она выбрала меня. Странное дело, но она выглядит точь-в-точь как та собака, которая была у меня в детстве. Вот почему я называю ее Гэри. У нее не хватает кусочка уха, видите? – Роланд осторожно показал мне на шрам. – Совсем как у прежней Гэри.

Гэри прищурилась и завиляла хвостом от удовольствия, когда Роланд почесал ее за ушами. Она, казалось, улыбалась мне, словно хорошо меня знала.

– Знаете что? – сказал Роланд. – На самом деле я не был прокурором. Я просто поиздевался над вами.

– И продолжаете издеваться?

Он рассмеялся. Я посмотрела на Гэри.

– Ты первая собака, которая мне улыбнулась, – сказала я и протянула ей руку, но тут же отдернула. Меня слишком много раз обманывали фальшивые улыбки, за которыми скрывались острые зубы.

Дом

Роланд обитал неподалеку от дома, в котором снимали жилье мы с мамой, когда постоянно «мотались» между резервацией и городом. Дом все еще стоял на прежнем месте. Он всегда стоял там. Серое, обшитое вагонкой строение с шестью крошечными квартирками. Дешевая аренда, доступное жилье. На одном окне прибито шерстяное одеяло, на месте разбитого чердачного окна – картон, из пары окон верхнего этажа торчит пара кондиционеров. Я припарковалась в переулке, желая посмотреть, что происходит с моим старым окном. Моей комнатушкой на втором этаже служил чулан. Но на потолке имелся стеклянный квадрат с ромбовидными вставками. Окно даже открывалось. По ночам я слышала, как город дышит вокруг меня, вдыхая и выдыхая, как будто мы жили в гигантском животном. В этой комнате я путешествовала. Делала домашние задания. Вырабатывала свою отличительную черту – кружки вместо точек. Я проскальзывала внутрь и закрывала дверь, чтобы избавиться от присутствия мамы и ее друзей. Комнату освещала висячая лампочка, как в исповедальне. У меня были две полки, крошечный столик и табурет, тюфяк на полу. А еще подушка и одеяло. У меня было все, что нужно.

Я садилась на школьный автобус в конце квартала. После того как я получала на руки проверенные учителями домашние задания и контрольные, я приносила их маме. Выкладывала на стол. Когда получала пятерки. Она никогда их не замечала. И вообще редко разговаривала со мной. Я пристально наблюдала за ней в тот день, когда она получала пособие по инвалидности. Иногда мне удавалось ускользнуть с ее деньгами или забрать наркотики. Она приходила, уходила. И при этом, казалось, месяцами не произносила ни слова. Когда мои чувства били через край, я заворачивалась в одеяло и лежала в своем чулане, ожидая, когда их накал ослабнет. В какой-то момент я решила стать равнодушной ко всему. Я не жалею об этом решении, хотя оно и не сработало.

* * *

На обратном пути я проезжала мимо потоков людей с плакатами, пакетами и бутылками с водой, мимо патрульных машин и отрядов полиции. Я видела сгоревшие магазины со стенами, похожими на сломанные зубы. Магазина «У дядюшки Хьюго» больше не было. От него остались одни угли. Мое сердце сжалось, а глаза начало щипать. Я миновала женщину с продуктовой тележкой, полной детей. По другой улице катил гигантский «Хаммер», бронированный и вооруженный. Я повернула, чтобы убраться с его пути. Очаги мира, затем солдаты в полном боевом снаряжении. У меня появилось холодное, нехорошее предчувствие. Миннеаполис был застигнут врасплох, но теперь ответная реакция стала жестче. Я проехала мимо церкви, на ступенях которой толпились люди. Задний церковный двор был заставлен пакетами с продуктами, которые нужно было раздавать. Я проехала мимо двух подростков, сидевших на бордюре, опустив плакаты. Затем я проехала мимо людей, рисующих яркие цветные картинки на вывесках над витринами магазинов. Я проезжала мимо палаток, мимо бутылок из-под спиртного, валяющихся в канаве, мимо маленьких импровизированных святилищ. На деревьях были примотаны какие-то сообщения. Цветы свисали с заборов. Мне пришлось свернуть в сторону, чтобы не врезаться в припаркованную прямо посреди улицы машину с флагом Конфедерации, прикрепленным к бамперу. Но в основном я проезжала мимо людей, которые занимались своими обычными делами, сажали сады, ухаживали за цветочными клумбами, поливали газоны. Под конец я проехала мимо лавки попкорна, которая оказалась открыта, и остановилась, чтобы купить попкорн. Запах кукурузы сменил застарелый запах слезоточивого газа – кислый, мускусный. Когда я была уже почти дома, меня остановило облако. Облако нахлынувших эмоций. Я замерла и попыталась отдышаться, несмотря на окруживший меня туман. Его развеяло только громкое предупреждение о комендантском часе, прозвучавшее на моем телефоне. Я устала и была совершенно разбита. Ах, если бы пошел дождь.

31 мая

Но дождя не было. Стояла ночь. Журналистов били электрошоком, арестовывали, травили слезоточивым газом, избивали. Журналисту выбили глаз.

– Какого хрена вы так боитесь? – кричала полиции Хетта.

Мы говорили о Национальной гвардии.

– Они не все такие плохие, – отозвалась о ней Хетта, удивив меня. – Асема рассказала мне о протесте у Капитолия. Там командир Национальной гвардии, или кто-то еще, встал на колено перед всеми. Он сказал, что прибыл защищать наше право на собрания, а потом убрался, то есть ушел куда-то далеко, и все прошло хорошо.

Поллукс вернулся со своей смены. Я убедилась, что он спрятал оружие.

– Мне это не нравится, – сказала я.

– Мне тоже. Там слишком много оружия. Я собираюсь отложить пистолет и приготовить жареный хлеб. Вот мое истинное призвание.

– А мое истинное призвание – есть жареный хлеб, – улыбнулась я.

Но он уже закрыл дверь в ванную и включил душ. Спустился он в чистой одежде и в маске. В то время мы все боялись подцепить микробов друг друга. Поллукс рассказал, что пару ночей назад патруль ДАИ поймал нескольких тупоголовых парней из Висконсина, пытавшихся ограбить винный магазин.

– Они жестоко обошлись с этими мальчиками, – сказал он Хетте. – Ты могла бы назвать наказание безжалостным и необычным.

– Папа? Какое наказание?

– Их заставили позвонить своим мамам.

– Так, значит, это было, типа: «Привет, мам, забери меня отсюда, я тут попался на мародерстве?»

Поллукс, прищурившись, посмотрел в потолок. Он устроился на полу и натянул на голову синюю футболку с надписью «Патруль». Мы не спали еще одну ночь, пытаясь разобраться в сообщениях штормящего Твиттера. Люди были встревожены тем, что Национальная гвардия велела не беспокоиться насчет UH-60 «Блэк хоук»[137], появлявшихся то здесь, то там. Было три часа ночи, и мы разлеглись на полу, собрав все диванные подушки. Горел свет.

– Послушайте-ка, – прервала молчание Хетта. – Вот советы, разосланные полицией. У нас должен быть план на случай чрезвычайной ситуации. О боже мой. Вышки сотовой связи могут выйти из строя! Итак, нужно достать садовый шланг. Следить, не летят ли в окно бутылки с бензином! Полить крыши из шланга! А также заборы! Выбросить книги из Маленьких бесплатных библиотек?

Теперь мы зашлись диким, неестественным хохотом. Каждый раз, когда наш смех затихал, Хетта повторяла: «Привет, мам?» или «Выбросить книги», тогда мы стонали, и все начиналось сначала. Как мы добрались до наших заветных маленьких книжных полок, спасаясь от ужаса полицейского произвола посреди бела дня? Я сказала, что, по всей видимости, вокруг главного предмета катастрофы всегда кружат всякие мелкие обломки, такие как двадцатидолларовая банкнота, которая привела к вызову полиции в «Кап фудс», разбитая задняя фара, которая заставила полицию остановить Филандо Кастилию, потребность в яйцах и ярость фермерши, защищающей эти яйца, инцидент, положивший начало Дакотской войне, фраза «пусть едят траву», которая сохранилась в памяти до сих пор, внезапная смена маршрута водителем, позволившая убить никому не известного эрцгерцога, акт неповиновения, предотвративший ядерную войну во время Кубинского ракетного кризиса. Было много и других происшествий. Например, сказала Хетта, бокал рутбира[138], который привел к рождению Джарвиса.

– Остановись прямо на этом, – попросил Поллукс из-под футболки.

– Или взять нас, – предложила я. – Почему ты был в тот день на парковке у торговых рядов для альпинистов Среднего Запада?

Это было так похоже на меня – давить на синяк. Мне захотелось дать себе пощечину. Но муж постарался отнестись к сказанному спокойно.

– Носки покупал, – признался Поллукс. – Мне нравятся их шерстяные носки.

В любви, как в смерти и хаосе, мелочи запускают цепочку событий, которые настолько выходят из-под контроля, что рано или поздно появляется какая-нибудь абсурдная деталь, возвращающая нас к размышлениям о случившемся. Поллукс стряхнул футболку и приподнялся на локте.

– То есть ты хочешь сказать, что нас бы здесь не было, всех вместе, если бы не носки? Нет, нет, это была судьба! – возмутилась я.

– Это были мои ноги! И все остальные части тела, – возразил Поллукс.

– Пожалуйста, остановись прямо на этом, – зевнула Хетта.

Это был притворный зевок. Она тоже держала все под контролем.

Я вскочила и побежала на кухню. Мне в голову пришла идея, заставившая залезть поглубже на нижнюю полку холодильника. Мои пальцы обхватили тюбик теста для печенья с шоколадной крошкой, который я купила в «Таргете». Срок годности у него еще не истек. «Иногда ты поступаешь очень правильно, девочка Туки», – сказала я себе. Я включила духовку, нарезала тесто кружочками и выложила их на противень. Потом поставила его в духовку и вернулась в гостиную, чтобы дождаться сигнала таймера. Он запищал, разбудив меня через десять минут.

– Что это? – спросила Хетта.

– Печенье.

Хетта, пошатываясь, подошла ко мне и заключила в объятия, на этот раз отнюдь не воздушные. Она обняла меня очень крепко. Я забыла о социальной дистанции. Я не знала, что делать. Это было что-то новенькое. Мои руки на мгновение замерли в нерешительности, а затем опустились, чтобы обнять ее.

Наконец мы заснули на рассвете и проснулись непорочным весенним днем. Поллукс спал рядом со мной. Несмотря на все происходящее, настроение у меня было радостное.

– Который час? – спросил Поллукс.

– Полдень миновал.

Мы лежали неподвижно, измотанные напряженными ночами и ощущая всю странность пробуждения далеко за полдень.

Мне не нужно было идти на работу, поэтому мы бродили по дому, выходили во двор и возвращались, дезориентированные. Хетта связалась с Асемой, которая вместе с Грюном участвовала в марше, двигавшемся по автомагистрали I-94, а затем по шоссе I-35, которое было перекрыто.

– Я только что получила несколько пугающих сообщений, – произнесла Хетта и вскочила с дивана, выкрикивая что-то бессвязное.

Джарвис испуганно заверещал. Я подбежала к его матери. Та указала на экран своего ноутбука, где фура выехала на шоссе «35 Север» и врезалась прямо в разбегающуюся перед ней обезумевшую толпу протестующих. Я отвернулась, покрутила головой из стороны в сторону, словно отрицая то, что видела, выбежала на улицу, плюхнулась на ступеньки крыльца, обхватила голову руками и крепко зажмурилась. Поллукс остался с Хеттой и Джарвисом. Они хотели узнать, чем все закончится, и через некоторое время позвали меня в дом. Невероятно, но никто не погиб и не пострадал. Даже с водителем, которого вытащили из грузовика, все было в порядке. Его ударили, но затем сами же протестующие защитили его, когда выяснилось, что он очень плохо говорит по-английски. Он был потрясен, но в целом в порядке. Бедняга слишком резко выехал на автомагистраль и был совершенно сбит с толку.

Большие пальцы Хетты лихорадочно забарабанили по телефону.

– С ними все в порядке. Грюн был ближе всех, но он увернулся, а потом грузовик остановился. Марш продолжится.

Ужасающие, но завораживающие съемки, сделанные с разных ракурсов, воспроизводились снова и снова. Изображения повторялись, однако новостные каналы загружали все новые и новые видео от очевидцев. На одном из них гибкий молодой человек в золотой футболке и черной маске запрыгнул на кабину и ухватился за дворники, пытаясь остановить грузовик. Он был таким легким, акробатичным и приземлился, как кузнечик.

– Смотрите, – прошептала Хетта. – Это Лоран. Уверена, это он.

Мы просматривали видео снова и снова, пока в конце концов мне тоже не показалось, что прыгающий человек с длинными, похожими на ноги насекомого конечностями, мог быть только Лораном.

– Что происходит с этим парнем?

– Он случайно встретился с Грюном и Асемой, – произнесла Хетта бесцветным от усталости голосом. – Он не оставит борьбу. Он становится неукротимым. Он никогда не сдастся. Он, наверное, пробыл там всю ночь.

32 мая

Города кипели от эмоций. Они передавались маленьким поселкам, окружным центрам, другим мегаполисам по всему миру. Теперь каждое утро Поллукс выходил на улицу с дворницкой метлой, совком и ведром, чтобы убирать битое стекло. Это казалось епитимьей. А еще благим делом. После уборки он шел выкурить трубку на церемонии, которая, как он клялся, соответствовала всем правилам антиковидной безопасности. Мы дневали и ночевали в книжном магазине. Все, кто не вышел на улицы, хотели прочитать о том, почему все остальные на них оказались. Продолжали поступать заказы на книги о полиции, о расизме, об истории межнациональных отношений, о тюремном заключении. Пенстемон падала с ног от усталости. Заказы громоздились на книжном столе.

– Должно быть, хорошее дело?

– Что хорошее дело? То, что мы снабжаем людей информацией?

– Такова наша миссия, – вздохнула Пенстемон.

– О боже, опять телефонный звонок. Я отвечу. А ты продолжай упаковывать книги.

Весь день над головой носились вертолеты полиции, «Скорой помощи», новостных агентств и частной охраны, прерывая мысли. Время от времени мимо нашего магазина пролетал какой-нибудь пикап, и я мельком видела на нем Гадсденовский флаг[139]. Бульвары вокруг нас все еще были перекрыты, чтобы люди могли гулять у озер, соблюдая безопасную дистанцию, и эти пикапы продолжали блуждать в лабиринте прилегающих улиц, жужжа, словно шершни. По всему городу на досках, которыми были заколочены окна, появлялось все больше произведений искусства, и теперь группа принадлежащих к национальным меньшинствам художников планировала собрать их все в одном месте. Хетта и Джарвис пришли ко мне на работу. Я была рада, что дневной свет проникает в наши окна. Хорошо, что мы их не заколотили. В любом случае как бы нам вообще удалось купить фанеру в этом городе?

Работая, я прислушивалась к Джарвису и Хетте. Никогда еще я не слышала такого музыкального смеха, похожего на звук колокольчиков, но в то же время чувствовала, будто мое сердце треснуло, как лобовое стекло, и крошечная трещина медленно побежала по нему. Я должна была что-то сделать. «Надо его отремонтировать», – подумала я. Но трещина становилась все глубже. Казалось, трескается все: окна, лобовые стекла, сердца, легкие, черепа. Мы можем быть городом синих прогрессистов-борцов в море красных[140], но еще мы город исторически изолированных районов и застарелой ненависти, которая умирает с трудом или оставляет осадок, невидимый для состоятельных и богатых, но удушающе очевидный для бедных и эксплуатируемых. Ничего хорошего из этого не выйдет, по крайней мере, так думала я.

Круги

34 мая

Еще одно ясное, жаркое утро. Асема разослала всем сообщение: индейские бабушки призывают всех нас воспользоваться священным табаком и спеть исцеляющие песни. Сегодня индианки, исполняющие танец звенящего платья[141], соберутся у мемориала Джорджа Флойда.

– А ну, доставай свое платье, – заявила Хетта.

– Как ты о нем узнала?

– Папа рассказал, что смастерил для тебя такое.

– Тогда я была в лучшей форме, – солгала я. – Сейчас не влезу. Может, ты наденешь его, а я пойду с тобой?

– Позволишь надеть твое платье?

– Конечно, а почему бы и нет? Это супернародное платье, какое носили в старину. Это не блестки и пайетки, какие теперь носят девушки.

– Я не умею танцевать, но могла бы научиться.

– Кто у нас танцовщица, так это Асема.

– Конечно, иначе и быть не могло, – вздохнула Хетта.

Платье лежало в глубине моего шкафа на верхней полке. Я хранила его в картонной коробке, чтобы оно могло дышать. Под ним в наволочке лежали дикий бергамот и душистая трава. О них позаботился Поллукс. На самом деле сейчас я весила примерно столько же, сколько и тогда, когда Поллукс подарил мне платье. Если я проделаю в ремешке еще одну или две дырочки, он затянется вокруг талии Хетты. Я так и не танцевала в нем. Звенящие платья подобны живым существам, вы должны быть очень хорошим человеком, чтобы носить их с достоинством. Я не была таким человеком. Я даже подумала, что, может быть, именно поэтому Флора продолжала приходить за мной. Может быть, я никогда не стану тем человеком, который мог бы носить звенящее платье и веер из орлиных перьев.

Я достала платье из коробки и встряхнула его. Платье дружелюбно звякнуло. Оно состояло из юбки с рядами бубенцов и верхней части, которую можно было приподнять, чтобы не сидеть на металлических колокольчиках. Вероятно, если бы я надела это платье, оно изменило бы меня. Но если платье наденет Хетта, это, возможно, изменит нас обеих.

Поллукс и призраки

Поллукс разбирал коробки с пожертвованиями в «Пау-вау граундз» и составлял из них продуктовые наборы так, чтобы в пакете не лежали только упаковки макарон и банки с арахисовым маслом. Имелся также значительный запас огнетушителей. Ночью ребята из патруля привезли их в пикапе. Макарон было действительно много. И арахисового масла. Укладывая продукты, Поллукс представлял себе арахисовое масло с уксусом и острым соусом, приправленное зеленым луком и слегка сдобренное чесноком, а может быть, и соевым соусом. Подойдет к лапше. Впрочем, если у вас нет лапши быстрого приготовления, сгодятся и спагетти. Их была целая тонна, и он подумывал о том, чтобы вложить в пакеты рукописный рецепт. По мере составления наборов он придумывал все больше рецептов, пока бесконечное их повторение ему не надоело. Он вышел на улицу, сел в тени у внешней стены, снял маску и вдохнул полной грудью. Поллукс все еще пытался прийти в себя и сохранить душевное равновесие после той ночи, когда Хетта устроила ему допрос. К тому же не чувствовал, что Туки всецело на его стороне. А еще она была права насчет того, что маленькие вещи со временем становятся большими. Он подумал об одежде.

Взять, например, форму. Это всего лишь ткань, но она обладает мощной силой. Его предупреждали об этом, но он не слушал. Когда он впервые появился на пороге, выпятив грудь, одетый в свою синюю форму, которая на самом деле была скорей черной, чем синей, его бабушка сказала ему словечко, которое он запомнил на всю жизнь. Она, похоже, в юные годы была ершистой. Время ее пообтесало, но не сильно. При всей округлости она, казалось, состояла из острых углов. Ее взгляд мог пробуравить кого угодно, но смягчался, останавливаясь на Поллуксе. У нее был заостренный нос и бархатистые щеки. Она носила грубые яркие блузки из полиэстера, но ее кожа была нежной, как замша. Она обнимала Поллукса, гладила его по голове и говорила: «Все будет хорошо, мой мальчик. Просто подожди, сам увидишь». Но когда он вошел в дверь в полицейской униформе, она проворчала: «Берегись».

– Чего? – спросил Поллукс.

– Того времени, когда эта форма захомутает тебя, – пояснила бабушка.

Поллукс рассмеялся и обнял ее. Он не мог предвидеть, что бабушка окажется права. Конечно, такое происходит не сразу. Но сказанное застряло в его душе, как она того и хотела. Мало-помалу, может быть, через год или два после того, как он начал служить племенным полицейским, он почувствовал, что форма входит в него. Однажды он слышал, как человек, выживший в канадских католических школах-интернатах, сказал, что школьные монахини и священники «сделали нас криводушными». То, что вошло в него, как показалось Поллуксу, делало его именно таким. Иногда он кривил душой. Порою он слышал свой голос, отдающий сердитый приказ. Простая человеческая усталость уступила место циничной усталости. Презрение к глупостям, которые совершали люди, сковало льдом его сердце. Возникал гнев, приводивший к ожесточению, к отказу чувствовать. А потом даже к отказу чувствовать связь со своим народом. Он видел избитых женщин, запихнутых в шкафы, посиневших от холода детей, прячущихся под крыльцом, отцов, истекающих кровью на полу, стариков, у которых отняли лекарства от рака, автомобильные аварии и нарочно подстроенные несчастные случаи. То, что люди проделывали друг с другом и с самими собой, изматывало его. И все же он не считал, что униформа когда-либо вызывала у него отвращение. Виновато было скорее изнеможение, да? Он не был святым.

Он закончил сортировку продуктов и с несчастным видом поехал по улицам с заколоченными окнами домов.

Жизнь – сложная штука. Поллукса преследовало одно видение за другим. Люди, стоящие на коленях, – избиты. Поющие люди – избиты. Матери – избиты. Отцы – избиты. Молодой человек – избит. Старик – сбит с ног и избит. Если вы приближались к полицейским, вас били. Если ты убегал, тебя избивали. Поллукс знал среди полицейских хороших людей, видел, как его коллеги-патрульные спасали жизни. Так кто же избивал? Была виновата униформа или те, кто в ней? Как получилось, что протесты против полицейского насилия показали, насколько на самом деле была жестока полиция?

Дома Поллукса пронзила острая боль одиночества, когда он увидел на Хетте то самое платье, которое он смастерил для Туки в качестве дара любви. Он протянул ей законченный веер. Рукоятка, которую он вырезал, была покрыта прокопченной оленьей кожей. С конца ручки свисала элегантная бахрома. Каждое перо было плотно обернуто у основания и укреплено красной шелковой нитью. Веер был элегантным, царственным, каждое перо было идеально прямым.

– Возьми его первой, – попросил он Туки. – Можешь позволить Хетте брать его, но веер я смастерил для тебя.

Она осторожно взяла его, подержала неловко. Он подумал, может быть, нежное «спасибо» застряло у нее в горле.

Когда Хетта и Туки уходили, он баюкал Джарвиса и смотрел, как жена и дочь идут к машине. Туки этого не знала, но иногда, когда шла, покачивала бедрами. Он старался не смотреть на это. Походкой она тронула его сердце. Ах, все по-прежнему было на месте. Он поглядел на Джарвиса сверху вниз.

– Мы влипли, малыш, – сказал он.

Круг

Мы ехали вместе в фургоне. Я была в своих любимых черных джинсах и черной футболке. Хетта осторожно сидела на пассажирском сиденье, задрав юбку звенящего платья сзади и заткнув переднюю часть за пояс, чтобы бубенцы не впивались в ее задницу. Под платьем на ней были футболка и крошечные шорты. Платье мягко позвякивало всякий раз, когда я останавливалась на светофоре.

– Черт возьми, оно такое красивое, – все время повторяла Хетта, поглаживая аппликации. Платье застегивалось спереди на молнию. Оно было цветов ржавчины, бронзы и слоновой кости. Две стороны алого цветка в форме сердца соединялись у молнии. Платье украшали лавандовые тюльпаны и зеленые листья. Поллукс подарил мне настоящее произведение искусства.

В салоне машины было прохладно, и наши солнцезащитные очки запотели. Вождение автомобиля все еще было для меня странным занятием и походило на сон. Казалось, мы летим по воздуху, хотя на самом деле мы ехали со скоростью всего двадцать пять миль в час. Мы пересекли шоссе I-35, а затем свернули на боковую улицу, чтобы припарковаться. Прежде чем выйти, мы еще немного посидели в машине, наслаждаясь прохладным воздухом. Затем открыли двери, и нас накрыла жара. Я обещала Поллуксу, что надену один из его респираторов. Дыхание через него вызывало легкое головокружение. У меня перехватывало дыхание, но само ощущение вроде как нравилось. Я несла холщовую сумку с двумя бутылками воды. Джарвис успел вырасти из своих подгузников для новорожденных, но у меня в пакете лежали остатки органических подгузников для детей возрастом от нуля до трех месяцев. Бумажник лежал в джинсах, нагревшихся так, что я чувствовала себя, словно в духовке.

Хетта казалась высокой, величественной и грациозной даже в маске. Волосы заплетены в косу, глаза эффектно подведены. На ней были танцевальные мокасины на сыромятной подошве. Звенящее платье превратило ее в явно священное существо. Идя рядом с ней с бутылками воды и пакетом подгузников, я чувствовала себя служанкой молодой королевы. Когда она проходила по улице, люди окликали ее и меня, будто знали нас. Мы приблизились к площади. На столах стояли пакеты с едой и всякой всячиной, которую можно было взять с собой. Я оставила подгузники. Повсюду развевались флаги – не только BLM и панафриканские, но и флаги ДАИ, а также радужные знамена. В центре площади на импровизированном круглом алтаре были разложены стопки обернутых в целлофан букетов. Еще больше букетов было прислонено к стене, на которой был нарисован портрет погибшего. Хетта перепрыгнула через цветы, выбежала в круг и встала рядом с другими танцорками. Она нервно оглянулась на меня, затем улыбнулась и помахала. Асема похлопала меня по руке. В ее косы были вплетены серебряные ленты, на ней красовалось платье из неоново-голубого атласа с оранжевыми цветами и кислотно-зелеными листьями. Оно было роскошным, с серебряной косичкой, спускающейся по рукавам и окружающей ворот, напоминая удавку.

Когда люди стали продвигаться в сторону круга, я почувствовала, что вокруг меня толпа поредела. Появилась возможность пробраться поближе. На парковке у заправочной станции стояла прочная деревянная скамейка. Я взобралась на нее и выпрямилась во весь рост, ощущая слабый ветерок. Потом я сделала несколько глотков воздуха, приподняв край респиратора. С моего места было хорошо видно Хетту и Асему. Они словно явились из давних времен, из тех дней, когда женщины народа оджибве устраивали священные пляски. Когда они подняли веера из орлиных перьев, их грация так захватила меня, что я преисполнилась надежды. Увы, вскоре мое зрение затуманилось от пота, стекающего с бровей. Я задавалась вопросом, чувствуют ли обычные матери, глядя издалека на своих дочерей, то же самое, находят ли опасной их красоту, влекущую и манящую как магнит, который не видит различия в тех винтах и гайках, которые притягивает. И действительно, когда девушки начали танцевать, а барабан принялся отбивать ритм третьего куплета берущей за душу песни, появился один из таких «винтов». Вот он где. Железные опилки в форме человека. Лоран.

Он стоял, прислонясь к фонарному столбу, горящие глаза прищурены, копна блестящих волос. В тот момент, когда я увидела его, у меня созрел план. Я соскочила со скамейки, бросилась к нему, а добравшись, остановилась на расстоянии вытянутой руки и похлопала его по плечу. Он опустил скрещенные руки и удивленно посмотрел на меня. Он не узнал меня, но последовал за мной, когда я жестом приказала идти в сторону от площади.

– Я Туки, из книжного магазина, – напомнила я. – Из того, где работает Асема. Не могли бы вы дать мне свой адрес? У меня есть кое-что для вас.

– О да, хотя я вас припоминаю. Извините, но у меня нет адреса.

– Могу ли я отправить посылку на дом вашему другу? Родственнику? Может быть, вашим родителям?

Он дал мне адрес в Блумингтоне[142], назвав имена отца и матери. Я попросила дать мне их номера телефонов, но он сказал, что сначала должен спросить разрешения. Он начинал что-то подозревать.

– Все в порядке, – успокоила его я. – Мне понравилась ваша книга, та, которую вы мне подарили. Напомнила кое о чем. Я просто хотела отплатить вам тем же.

На самом деле, мое намерение состояло в том, чтобы нанять адвоката и вручить Лорану документы, уведомляющие о том, что даже «гамачник», сочинивший язык, начертанием схожий со следами морских птиц, должен платить алименты. Как происходит со многими авторами, упоминание о написанной книге согрело его. Он скромно улыбнулся и махнул рукой, как будто привык к похвалам. Возможно, мое лицо изменилось. Мой голос дрогнул. Я не могла не вспомнить о Поллуксе, притворяющемся, будто читает пошаговые инструкции к… О, Поллукс. Мне хотелось рассмеяться, но было слишком жарко. Я вдруг обнаружила, что стою, прислонившись к забору.

– С вами все в порядке?

Лоран схватил меня за локоть и повел во двор, к растущему посреди него дереву. Он спросил группу людей у входа, сидевших в шезлонгах, не потеснятся ли они. Они были очень добры и освободили для нас место, даже принесли стул и стакан воды. Я отхлебнула. Позволила сумке с тяжелыми бутылками соскользнуть на землю с моих коленей.

– Спасибо, Лоран, – поблагодарила я холодно. – Вам следует вернуться на площадь. Посмотрите, как они танцуют. И пожалуйста, скажите им, где я.

Я все еще не пришла в себя. Возможно, это был тепловой удар. Асема и Хетта будут волноваться, когда не смогут меня найти, а я не хотела, чтобы они увидели меня в обществе Лорана. Он отодвинулся от меня, но в то же время протянул ко мне руки, как будто я могла упасть со стула. Его фальшивая забота вывела меня из себя.

– Убирайтесь отсюда. Я не собираюсь падать. Брысь.

– Я останусь на минутку, – любезно проговорил он. – Раз уж мы здесь, я хотел бы изложить свое дело.

– Ваше дело? Что за дело?

Правда, он только что помог мне. Но я не была ему должна. Я не была покорена им. Хетта ошибалась: моя добрая воля стоит недешево.

– Мой первый тираж распродан. Мне нужно найти настоящего издателя, и я подумал, что вы могли бы помочь, поскольку работаете в книжном магазине и все такое.

Я вгляделась в него внимательнее. Может быть, в конце концов, он был просто болваном.

– Вот что я вам скажу, – медленно произнесла я. – Я не просто продавщица из книжного магазина, я мама Хетты.

Он нахмурился и покачал головой:

– Она говорила, у нее нет мамы.

– Ну, теперь она у нее есть.

Он ответил застенчивым взглядом из-под ресниц. Я восприняла его как рассчитанный шарм.

– Это меняет дело, – сказал он. – Теперь я попрошу помочь мне в совершенно другом вопросе.

– В каком именно?

– Пожалуйста, скажите Хетте, чтобы она перестала прятаться от меня.

– Зачем?

– Ради малыша, конечно, ради Джарвиса. Ему нужен отец. Ну, может быть, не сейчас, но когда-нибудь отец ему очень понадобится.

Лоран продолжил говорить, теперь уже открыто, с несчастным видом, который, возможно, был неподдельным. Его искреннее уныние вызывало у меня чувство, похожее на удушье.

– Сначала я запаниковал. Может, она рассказала. Я имею в виду, что я никогда, слышите, никогда не предполагал, что у нее будет ребенок! Я встретил Хетту и влюбился в нее на съемках фильма, который меня наняли монтировать. Но потом, видите ли, ее роль в «Полуношной пастушке»…

– «Полуношной пастушке»?

– Просто уничтожила меня. Дикий мустанг. Не спрашивайте. Однажды ночью, работая над монтажом, я внезапно потерял голову и удалил все сцены и все копии сцен, в которых она участвовала. Я дважды подтвердил все удаления. Продюсеры уже заплатили ей наличными. Я сделал так, чтобы все выглядело как ошибка монтажера. Сбежал из города. Я помотался по Кали[143], в итоге немного поработал каскадером, а потом боролся с лесными пожарами. Я вернулся сюда, чтобы жить с родителями, в надежде, что Хетта тоже вернется сюда. И она вернулась. Вернулась!

Лоран схватил меня, его пальцы сжались, как когти, и я отступила назад. Какие у него были прекрасные глаза, темные, словно тенистая лесная тропа, сияющие доброжелательностью и невинностью. Он проигнорировал меня, когда я велела ему заткнуться.

– Потом я узнал, что у нее родился ребенок, который, как я на девяносто процентов уверен, мой. Я прошел бы тест на отцовство, но я готов поддерживать ребенка независимо от того, чей он.

Лоран на мгновение замолчал, а затем глубоко вздохнул. Я была слишком парализована его пленительной речью и нежным взглядом, чтобы встать и уйти. Я на что угодно бы пошла, если бы мой собственный отец заявил на меня права такими словами.

Когда Лоран заговорил снова, его голос дрожал:

– Моя душа покинула тело, когда я встретил Хетту. Теперь я совершенно пустой человек. Но это нормально, это значит, что я могу признать своего сына. Я знаю, моя душа в безопасности с Хеттой. Я работаю на «Уэллс Фарго»[144].

Некоторое время мы молчали. Барабан все еще звучал. Я сломалась.

– Ты рассказал все это Хетте? Я имею в виду, насчет фильма?

– Пока нет.

– Тогда скажи ей. Может быть, она не избегает тебя. Может быть, ее тошнит от этого фильма. Может быть, она думает, что ты, типа, будешь шантажировать ее им, или что-то в этом роде. Ты ведь не сделаешь этого, правда?

Он честно выглядел ошеломленным.

– Как я могу? Вся ее роль полностью стерта. Я позаботился об этом.

– Хорошо, Лоран. И последнее. Что такое ругару?

Его лицо изменилось, и раз я говорю это, то имею в виду, что оно изменилось заметно. На мгновение, на долю мгновения, он стал кем-то другим. Не животным, не человеком, но, и я говорю об этом со страхом и трепетом, превратился в кого-то чертовски другого. Затем он снова стал самим собой.

– А теперь иди своей дорогой, – проговорила я, скрывая дрожь в голосе. – Я приму сказанное к сведению.

Я выпила побольше воды, затем снова надела респиратор и вошла в толпу. Волны эмоций прокатывались по ней. Я оказалась между чернокожей женщиной, одетой в бирюзовое, и женщиной из Ред-Лейка в футболке и джинсах, как я. Обе чуть не потеряли сыновей, избитых полицией, – там, у реки. Женщины схватили меня за руки. Из их ладоней в мои лилась невыразимая печаль, и я было попыталась освободиться. Но они держали меня крепко, а затем втянули в круг. Старейшина объявил, что танец звенящих платьев предназначен для исцеления людей, и тот, кто нуждается в исцелении, может выйти вперед. Люди подходили со всех сторон. Они поддерживали друг друга. Было ужасно жарко. В голове у меня звенело, и я боялась, что упаду на колени. Страдание бурлило вокруг меня. Одна женщина звала своего сына, другая – свою дочь. Я поняла, что женщины, чьи сыновья были избиты – просто избиты и оставлены в живых, – плакали от благодарности. Как вам это? Вокруг гремела музыка звенящих платьев, барабана, кипящего солнца. Танец продолжался и продолжался. Я стояла позади Хетты, пока она танцевала на месте. То, что нахлынуло на меня, было нелегко чувствовать, и я сопротивлялась ему, но затем волны энергии подхватили меня и понесли, став шире, мощнее, глубже, музыкальнее, целостнее, универсальнее: это бил барабан. Мое бедро болело с той стороны, где я на него упала, но я продолжала танцевать. Я видела пятна и огни, чуть не падая в обморок, но все равно танцевала, снова и снова.

Возвращаясь домой, я вспомнила слова, которые ребенок, воспитанный в любви, сказал матери, которую безмерно обожал. «Я не хочу, чтобы в тебя стреляли». Как и дети в школе, где Филандо Кастилия работал в столовой, эта девочка любила его, и она любила мать. Его убили на ее глазах, и не убийца, а ее мать сидела в наручниках на заднем сиденье патрульной машины. Я вспомнила и о Закари Беархилсе, возможно, шизофренике, которого семь раз ударили электрошокером и тащили за хвост. Лицо Джамара Кларка. И… о нет, вот оно. Изображение большого плюшевого мишки мальчика по имени Джейсон Перо, четырнадцати лет, из резервации Бад-Ривер, населенной народом оджибве, у которого был эмоциональный кризис и который сам вызвал полицию. Помощник шерифа Брок Мрдженойх застрелил его. Пол Кастауэй… Индеец за индейцем, чернокожий за чернокожим, смуглый за смуглым. И другие, белые, мужчины, женщины, расстрелянные за то, что не принимали лекарств, или бежали в черном, или у них не горел задний фонарь, или они просто по ошибке постучали по лобовому стеклу. Переход улицы, коробка сигарилл. Я вспомнила о Чарльзе Одиноком Орле и Джоне Боуни, которых полицейские Шумер и Ларди швырнули в багажник патрульной машины и бросили в службе экстренной медицинской помощи местной клиники. Вы редко слышите об убитых полицией коренных жителях, хотя их число ничуть не меньше чернокожих. Просто дело зачастую происходит в отдаленных резервациях, а полицейские там не носят с собой видеокамер. Так что я была благодарна, какой бы ужасной ни была правда, свидетелям с камерами.

Чрезмерная осторожность

Профессор

Это был дивный час передышки от изнуряющей жары. Подул прохладный ветер, время от времени сбивающий с яблонь крошечные зеленые яблоки. Национальная гвардия ушла, и люди, бежавшие от пандемии и восстания, разбивали лагеря или искали другого убежища. По дороге сюда мы миновали десятки скоплений палаток. И все-таки город был прохладным и зеленым. Теперь мы сидели на крошечном заднем дворе Асемы. У нас с Поллуксом были старые синие металлические стулья. Асема устроилась в мягком алюминиевом садовом кресле с красной пластиковой обивкой. Когда солнце стало клониться к западу, продолговатые листья робинии затанцевали и засветились в его лучах. В запущенном саду под зонтиками листьев сверкали желтые цветы тыквы. Толстобрюхие шмели и легкие стрекозы кружили возле темно-алых цветов монарды. Любопытный птенец колибри замер в воздухе прямо перед моим лицом.

Я затаила дыхание. Он словно прощался со мной. Птенец колибри исчез, и я закрыла глаза, чтобы запечатлеть в сознании его переливчатый окрас.

– Прощай, маленький бог.

Асема налила в стаканы холодной воды, приправленной стеблями мяты и нарезанными лимонами. Она была осторожна – за ручку кувшина взялась бумажным полотенцем. Она заверила нас, что стаканы на подносе были только что вымыты в горячей воде. Мы протянули руки, взялись за донышки стаканов и поднесли их к губам.

– Колибри помнит каждый цветок, из которого она когда-либо пила, – заметила Асема.

– А я помню каждый бокал пива, который я когда-либо выпил с тобой, – обратился ко мне Поллукс.

Я не ответила. Мы пытались вернуться к легкой, прозрачной любви, но каждый раз, когда мы сближались, я подмешивала в нее грязь. Я устала все портить.

– Хороший закат, – произнес Поллукс.

Он согнул одну ногу и положил ее на другую. Эта поза означала, что он смущен и стесняется нашей компании. Но моя интересующаяся историей коллега из книжного магазина пригласила нас не просто так. Она пыталась вернуться к обычной жизни и начала снова работать над диссертацией. Асема хотела поговорить со мной о книге – о той, которую я похоронила. Книга, о которой я ей рассказала, убила Флору и чуть не убила меня. Я не хотела приходить сюда. Жара спала, и вечер был таким прекрасным, таким благословенным. Я не хотела иметь дело ни с одним слогом из этой книги. Но хозяйка подкупила нас кастрюлькой ранней сладкой кукурузы.

– Итак, – приступила она к делу, после того как наши бумажные тарелки были отставлены в сторону, заваленные обглоданными початками, – поговорим о книге.

– О, пожалуйста, – взмолилась я. – Это книга злого рока. Давай просто забудем о ней. Зачем возвращаться к неприятной теме?

– Потому что у меня, вероятно, есть ответы на некоторые вопросы.

– Асема, мии го маану, ради бога, просто забей на это.

– Туки, это всего лишь книга.

– Она убила Флору и чуть не погубила меня.

Я спиной почувствовала, как Поллукс ерзает, закатывая глаза. И как хмуро смотрит вдаль.

– Я имею в виду, Флору-ибан, – поправила я себя.

– Где сейчас книга? Прочитаю ее и проверю, умру ли я, – не унималась Асема.

– У меня нет этой чертовой книги! Я ее похоронила.

– О да. Похоронила.

Асема вытянула руки и наклонилась вперед на шатком стуле.

– Ты сказала мне, что похоронила собаку. Я знала, что это неправда. Ты не любишь собак настолько, чтобы выкопать яму для одной из них.

– Я действительно люблю собак. Может быть, недостаточно, чтобы рыть яму, но довольно, чтобы… Я терплю собак, хотя они меня ненавидят. А книгу я сожгла.

Под мерцающим пологом листьев лицо Асемы стало сосредоточенным и спокойным. Да уж.

День был испорчен. Асема напустила на себя выражение деланой властности и сцепила пальцы под подбородком.

– Ты не сжигала ее, – улыбнулась она. – Это ложь.

– Только наполовину, – возразила я.

Асема проигнорировала мои слова.

– Более того, я должна кое в чем признаться.

Поллукс взглянул на меня.

– Грех отпущен, – сказала я. – Двигаем дальше.

– Я все думаю о том дне, когда мы сидели на твоем поваленном дереве, о том, что ты тогда сказала. Я ходила к тебе домой, когда тебя не было, – призналась Асема. – Я нашла то место, где, как ты мне сказала, была закопана собака. Я подняла дерн, затем разрыла землю. Не сразу, но книгу я достала.

Я задохнулась от ярости, но лишь пнула ножку старого стола.

– Черт возьми. Ты действовала за моей спиной.

– Знаю, и мне очень жаль, – согласилась Асема. – Но я не могла оставить книгу в яме. И я нашла нечто важное.

Дивный закатный час убаюкал меня, сделав слишком покладистой для сильных эмоциональных реакций. К тому же Поллукс вовремя коснулся моей руки и вернул на землю. Я попыталась собраться с мыслями.

– Я не прощаю тебя. Хотя нет, прощаю, конечно, но все равно злюсь.

– Ладно, извини. Этого я и боялась.

– Но не настолько боялась, чтобы уважать мое решение избавиться от книги?

– Ты меня беспокоишь, Туки.

Я была слишком расстроена, чтобы говорить всерьез, а потому продолжила нести чушь о том, что Катери передала книгу мне, и только мне, а потому я единственная, у кого есть полномочия ее уничтожить. Я рассказала Асеме о том, как книга чуть не убила меня после того, как убила Флору. Наконец Асема сказала:

– Я действительно уважаю твое, как ты его называешь, решение. Но ты не избавилась от книги. Ты всего лишь ее закопала. И что самое важное, это была моя книга.

– Твоя? Нет, она была моей!

– Туки, книга сначала принадлежала мне. Флора украла ее у меня. Но что важней – она принадлежит истории.

Ее благочестивый тон раздражал меня.

– Я вся внимание, профессор Асема.

– Просто послушай, Туки! Я ищу первоисточники, – принялась объяснять Асема. – Проездом из Виннипега я увидела объявление о фермерском аукционе и остановилась. На торги была выставлена коробка со старыми бухгалтерскими книгами. Я была единственной, кто пожелал их купить. Вернувшись домой, я начала просматривать переплетенные бухгалтерские книги. Обычно в таких бывают записи, счета, заметки о товарах или долгах. Но эти записи почти никогда не занимают тетрадь целиком. Одна из книг сначала показалась пустой, но, пролистав примерно четверть, я увидела какие-то записи. Начав читать дневник, я поняла, что он, верно, был написан сразу после так называемого восстания Риэля[145], ну знаете, ранней войны за права коренных народов на землю в Канаде.

«Из Асемы действительно выйдет отличный профессор», – подумала я и откинулась на спинку стула, обиженно фыркнув. Хозяйка, похоже, начинала заводиться. Она принялась расхаживать по примятой траве и потрескавшемуся цементу. Ей не хватало только трубки и заплаток на локтях твидового пиджака.

– Полицейское преследование коренных народов белыми людьми на этом континенте восходит к созданию оккупационных вооруженных сил, нацеленных на ведение войны на уничтожение, как в США, так и в Канаде. – Она прищурилась. – Это были «синие мундиры», кавалерия, КККП[146]. Затем индейские агенты и военные стали набирать членов племени в местную полицию для наведения порядка в общине. Как только было создано Бюро по делам индейцев[147], оно завело своих копов.

Сидевший рядом со мной Поллукс откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Я почувствовала, как он выключается, однако Асема уже оседлала своего конька.

– Теперь в резервациях по части юрисдикции получилась пестрая смесь: федеральная полиция, племенная, местная, полиция штата. Или взять Миннеаполис. Здесь царят ПУМ[148] и унаследованные с давних времен взгляды на порядок, ведущие начало к Дакотской войне.

– Так держать, Асема!

Я встала, собираясь откланяться, и завершила фразу медленными, ироничными аплодисментами. Асема строгим жестом призвала меня соблюдать тишину и продолжила говорить, только на сей раз немного громче:

– После поражения при Батоше[149] народы кри, оджибве и мичифы рассеялись, так что многие люди пересекли международную границу и поселились вокруг Свитграсс-Хиллз[150] в Монтане, или на Черепашьих горах[151], или вокруг Пембины[152], или вблизи Ред-Ривера[153]. Автором рукописи была молодая женщина, вероятно, дочь оджи-кри[154] и француза. Она заболела, была спасена белой фермерской семьей, но затем содержалась в ней в качестве прислуги. Читая дальше, я поняла, что ее удерживали против воли, фактически превратили в рабыню.

Асема взяла деревянную ложку и принялась похлопывать ею по ладони, расхаживая взад-вперед. О боже мой!

– Что мне причитается за то, что я все это выслушиваю? – простонала я и взглянула на Поллукса, но он слушал внимательно.

– Наша молодая женщина пишет о жестоком обращении, которому она подверглась, когда попыталась убежать. Эти страницы трудно читать. Они наполнены подробностями того, что с ней делали. Некоторые описания настолько мучительны, что я могла прочитать только несколько строк за раз, прежде чем отложить книгу.

Она замолчала, прикрыла глаза рукой детским жестом, которого я никогда прежде у нее не замечала. Казалось, она борется с собой. Потом она бросила ложку.

– Что ты делала, отложив ее? – мягко спросил Поллукс у подруги своей дочери.

– После недолгого чтения я часами глядела в никуда, не в силах поднять руки или пошевелиться, не в силах почувствовать, что я свободна действовать по своему усмотрению, не в силах решить, встать ли мне и налить чашку чая, или выйти на улицу, или, может быть, подойти к холодильнику и сделать сэндвич. Я осознавала, что у меня есть выбор, и это тоже сбивало с толку. Это помогало вспомнить, что я должна жечь шалфей и делать подношение духам каждый раз, когда беру эту книгу.

Асема собралась, похлопала себя по груди, как будто хотела перезапустить сердце, и продолжила говорить:

– Женщину звали Маанаме. Это клановое имя, относящееся к необычному существу: наполовину женщине, наполовину рыбе, персонажу наших легенд. Ее имя на жааганааш[155] было Женевьева Мулен. В конце концов Маанаме освободилась и переехала жить в небольшое поселение на берегу Ред-Ривера. В прошлый раз, когда я была там, Пембина состояла из нескольких домов, больших зеленых деревьев, бара, полного подозрительных личностей, бедного отеля и исторического общества с парящей башней, в которой хранились всевозможные замечательные памятные вещи давних времен. Я остановилась там в тот же день, когда купила старые гроссбухи. Но когда Маанаме появилась там почти полтора века назад, это было шумное место, и она была молода. Женщина, которая, казалось, была добра, приютила ее и накормила, затем накачала наркотиками и заставила заниматься проституцией. Эта женщина, которая управляла борделем, стала заклятым врагом Маанаме. Она была настоящей садисткой. Сломала девушке кости, вырезала знак на ее груди, обожгла подошвы ее ног, чтобы она не могла убежать, и так терроризировала ее, что в конце концов один клиент заведения сжалился над ней. Маанаме была похищена в третий раз, но теперь человеком с одной или двумя благородными чертами характера. Он выдал ее замуж за своего сына и перевез в Ролетт, Северная Дакота, где они в течение двадцати лет обрабатывали землю отца, после чего унаследовали ее. Маанаме, теперь известная как Женевьева, научилась читать и писать во время своего плена и оставила описание своей жизни. А теперь послушай, что я скажу. Если то, что ты говоришь, правда, и что-то в книге убило Флору, я знаю, что это было. Это одно место на последней странице, которую Флора читала и где осталась ее закладка.

– Ты прочитала эту страницу? Что она с тобой сделала?

– Ничего. Флора украла рукопись, свидетельство несчастной женщины, в надежде, что та подтвердит ее предполагаемое индейское происхождение. Я не могу простить ей этого. Она, по сути, похитила жизненно важную часть нашей истории. Но словно в наказание книга убила ее.

– Какие там были слова? Какое предложение? – спросил Поллукс.

– Предложение, содержащее имя.

– Имя может обладать очень могущественной силой, – медленно проговорил Поллукс.

Может быть, он относился к именам так же, как я отношусь к призракам.

– Я думаю, причиной смерти Флоры стало ее имя. Вы со мной согласитесь, когда сами его прочтете, – сказала Асема. – Наверное, она была потрясена, узнав, откуда взялось ее имя и кто его носил в давние времена.

– Имя Флоры, – прошептала я.

Перед моими глазами появились желтые пятна, в голове стало пусто. Затем я встала и побрела в некое место в моей голове, которое я посещала и раньше. Все в нем отталкивало меня с непреклонною силой, которая становилась все мощнее и интенсивнее, пока я не была катапультирована в свое тело, из которого не было выхода.

Я упала и потеряла сознание. Это напоминало зрелищный уход со сцены и, верно, смотрелось идеально. За исключением того, что я на самом деле была в обмороке. Мгновение спустя я открыла глаза. Асема пыталась влить воду мне в губы, а Поллукс обмахивал меня своей рубашкой.

Встреча

Это было неспокойное время, отчаянное, до ужаса жаркое, криминальное, буйное. Над нами пролетела комета. Скопление коробок и книг на полу увеличилось. Прилавок был завален пакетами с заказами для самовывоза. Мы продавали много экземпляров, хотя и очень немногих книг. Одна Пенстемон сделала своим хобби наблюдать за прохождением кометы, которая не вернется в течение 6800 лет. Было время обеденного перерыва. Наши сотрудники сидели в шезлонгах на лужайке, отгороженной от тротуара стеной туи. Мы открыли банки с ароматизированной сельтерской.

– Когда речь заходит о вакцине, люди почему-то сравнивают ее с кавалерийской атакой, – сказала Асема. – Ненавижу это. Неужели они не понимают, что говорят о геноциде?

– Все здесь согласятся с тобой на сто процентов, – сказал Грюн.

– Давайте сплотимся, – предложила Джеки, когда мы отодвинули наши шезлонги подальше один от другого.

– Давайте сплотимся и устроим пау-вау, – подхватила я.

Мы выполняли школьные заказы со всей страны и делали все возможное, чтобы тщательно изучить пригодность наших книг для учебных целей. Требовалось решить, какие книги, написанные авторами-индейцами, сто́ит пропагандировать, и обсуждали этот вопрос с учителями и библиотекарями.

– Хватит ли нам денег, чтобы хранить на складе самые популярные книги? – спросила Пенстемон.

– Подождите, а не поднять ли сначала банки с холодной газировкой за наших клиентов?

Асема схватила новую банку из стоящего на траве холодильника, открыла ее, и все подняли тост за то большое количество заказов, которое мы все еще получали. Мы были впечатлены. Хотя люди не могли пролистывать книги у полок и открывать для себя имена прежде неизвестных им авторов, мы все еще продавали книги. Наши объемы торговли, возможно, компенсировали дополнительные затраты на увеличившееся рабочее время и материалы, но мы по-прежнему платили арендную плату. И все равно мы не были уверены, что выживем как книжный магазин, доставляющий заказы по почте. Правда, нам пришли на помощь запросы от школ, но помогут ли они продержаться долгое время?

– И все же так приятно, что люди о нас заботятся, – восхитилась Джеки.

– Это чудо, – согласился с ней Грюн. – Наше пространство наполнено дружелюбием.

Асема и Пенстемон послали ему воздушные объятия с другой стороны круга.

В то время на родине Грюна вирус был локализован. У нас же его распространение только возросло, и теперь американцам было запрещено пересекать границы других стран. Грюн оказался в Соединенных Штатах в ловушке с кучкой таких же, как он, париев, в городе, охваченном огнем и расовыми волнениями, в стране, возглавляемой старым мошенником. Грюна избили и арестовали на мосту в Миннеаполисе. Но он оставался весел даже в этой обанкротившейся стране.

– Почувствуйте нашу любовь! – воскликнул он, осушая банку кокосовой шипучки.

– У меня такое чувство, будто мы находимся на распутье, – вздохнула Джеки.

Мне не хотелось говорить о распутье. Я и так была перегружена, а потому встала и притворилась, будто мне что-то нужно в магазине. Но когда я добралась до него, то увидела собаку Роланда, Гэри, сидящую на ступеньках. Она улыбнулась мне. Я остановилась и посмотрела на Гэри, подумав, будто Роланд привел собаку, чтобы забрать книги. Но Гэри, как оказалось, была на улице одна. Собака была спокойна, хотя и насторожена, и сидела так, словно ждала меня.

– Привет, Гэри, – поздоровалась я. – Где Роланд?

Этих слов Гэри было достаточно. Она встала и потрусила прочь. Я последовала за ней, когда она ускорила шаг и повернула за угол. Когда через несколько секунд я тоже завернула за угол, собака исчезла.

Появление собаки беспокоило меня до конца дня. Сама собой напрашивалась мысль: Гэри пришла, чтобы передать сообщение. В конце концов я набрала номер Роланда, но он не ответил. Я сразу же представила себе Роланда беспомощным, лежащим без сознания у себя дома, а потому решила подъехать и убедиться, что с ним все в порядке. В городе было жарко и душно. Казалось, воздух пропитался горячим супом. Еще один полицейский, застреливший чернокожего мужчину в Кеноше[156], вывел людей на улицы. Катализатором на этот раз стала вечеринка по случаю дня рождения. По дороге к Роланду я видела очень мало людей. Как будто та часть города, через которую я проезжала, находилась под каким-то заклятием. Возможно, оно каким-то образом охлаждало воздух. Однако плотный, влажный штиль действовал мне на нервы. Хотелось взорваться от беспокойства, пока я ехала в пустой тишине. Я добралась до улицы Роланда и остановилась перед его домом.

Что ж, подумала я, дом все еще на месте, и на первый взгляд все в нем в порядке. Я вышла на горячий, влажный воздух и стала подниматься по ступенькам крыльца. Прежде чем я добралась до верхней, дверь открыла незнакомая женщина и встретила меня удивленным взглядом.

– Я Туки, из книжного магазина. Мистер Уоринг дома?

Женщина вцепилась в свою блузку.

– Я его дочь, – объяснила она. – Я только что вернулась из больницы. Роланд там. Это не ковид, – добавила она, увидев мое лицо. – Сердечный приступ.

– С ним все будет хорошо?

– Ему поставили стент. Сейчас врачи держат его под наблюдением. С ним все в порядке.

Силы покинули меня, и я плюхнулась на нижнюю ступеньку крыльца. Женщина спустилась ко мне и села рядом. Краем глаза я видела, как дочь Роланда вытирает лицо. Но она молчала. Наконец я сказала ей, что приехала, потому что собака Роланда пришла в книжный магазин.

– Может быть, вы ищете Гэри, – предположила я.

Повисла странная тишина.

– Нет, – ответила она немного погодя. – Через несколько часов после того, как мы отвезли папу в больницу, Гэри умерла прямо здесь. Это было пару дней назад. Она похоронена на заднем дворе. Вы, должно быть, видели другую собаку.

– Это была Гэри. Я видела ее рваное ухо.

Опять повисла странная тишина. Затем мы обе поднялись со ступеньки, попрощались и разошлись. На полпути к дому я притормозила. Бабушка Поллукса однажды сказала ему, что собаки бывают настолько близки с людьми, что иногда, когда приходит смерть, собака вмешивается и принимает удар на себя. Собака может уйти из жизни, заняв место хозяина. Я была почти уверена, что Гэри сделала это ради Роланда, а затем посетила магазин, чтобы сообщить мне об этом.

* * *

В остальном мире ситуация не успокоилась – положение оставалось нестабильным. Путем простого повторения наш высший выборный чиновник вдалбливал людям в мозги ложные представления, которые многие принимали за правду. Неизвестные полицейские хватали протестующих в Портленде прямо на улице и бросали в фургоны для допроса. Стало известно, что даже кошки живут в состоянии хронической шизофрении. По мере приближения осени и выборов у нас усиливалось ощущение, что мы спускаемся по крутому склону навстречу неизвестной судьбе – может быть, наступит облегчение, а может быть, все станет еще хуже. Число смертей от ковида зашкаливало и продолжало расти. Наша страна ползла вперед, облачившись в скорбь. Повсюду раздавались возгласы паники. Все казалось ненастоящим. Все постоянно перестраивалось. Некоторые городские парки Миннеаполиса стали лагерями бездомных. В некоторых из них царило беззаконие, там всем заправляли торговцы секс-услугами. В других лагерях предпринимали отважные и душераздирающие попытки создать утопические самоуправляемые коммуны. Поллукс приготовил свой фирменный картофельный салат с беконом и острыми солеными огурцами. Я заметила, что мои волосы поредели с одной стороны головы. Поллукс винил во всем мое разгоряченное правое полушарие мозга. Хетта снова решила остаться жить с нами, из чрезмерной осторожности. Мы произносили эту фразу с иронией, потому что люди в правительстве скрывали за ней свой страх или некомпетентность. Джарвис начал грызть кольцо для прорезывания зубов. Хетта разрешила Лорану ее навещать.

Они сидели во дворе, на полоске травы под открытым кухонным окном. Я услышала, как они разговаривают, и на цыпочках подошла к окну, чтобы подслушать.

– Он действительно мой? – спросил Лоран.

– Ты серьезно? Как зовут твоего дедушку?

– О.

– Стала бы я просто так называть ребенка Джарвисом? Плюс, посмотри на его волосы.

Лоран принялся извиняться всеми возможными способами. Я никогда не слышала, чтобы мужчина извинялся так горячо. Это продолжалось и продолжалось, так что я могла только предполагать, что Хетта наслаждалась его словами или, по крайней мере, принимала то, что он говорил. Лоран заверил Хетту в своей любви и передал, как он их назвал, пачку любовных писем. Очевидно, они были написаны на языке, который он открыл. Зашуршала бумага.

– И как это читать?

– Просто взгляни на буквы и скоси глаза. Смысл витает в воздухе.

– Забери их.

– Шучу. Если хочешь, я их переведу. Кстати, я полностью удалил твою роль в «Полуношной пастушке». Ее больше нет. Я просмотрел все файлы, избавился от всех сцен, в которых ты снималась. Конечно, к настоящему моменту они наверняка уже все выяснили. Но они не знают, куда ты уехала, а я замел свои следы. – Последовала озорная пауза. – У меня это хорошо получается.

Трудно сказать, как отреагировала Хетта на эти слова, но через некоторое время послышались сопящие звуки, тихие всхлипы и успокаивающее бормотание Лорана, которое вскоре перешло в более низкий регистр. Слушая, как Хетта плачет и они мирятся, мне (даже мне) стало стыдно подслушивать. Так что я тихонько улизнула.

Мое сердце, мое дерево

Флора залегла на дно, и ей удалось одурачить меня. Все произошло, когда однажды утром я вернулась на работу.

Я не должна была оставаться одна, но в тот день Джеки решила работать из дома. Она написала мне об этом, когда я уже ехала в магазин, и я задумалась, стоит ли в него входить без нее. Увы, в последнее время мы и так задерживали заказы и потому попали бы в затруднительное положение, если бы я стала отлынивать от работы. Короче говоря, я убедила себя, что все будет хорошо. Кроме того, в магазине было прохладно, а на улице уже царил настоящий ад. Ах, если бы только я проявила большую осторожность! На мгновение я почувствовала себя неуютно, когда вошла в магазин, но Флора не шептала, не шипела по крайней мере месяц. Она не прятала от меня книги, хотя иногда все же сбивала пару из них с полок. И я уже успела привыкнуть к ее шарканью и шуршанию, а потому решила воспринимать ее приход и уход как фоновый шум. Бурная деятельность магазина, казалось, успокоила или нейтрализовала негодование Флоры. Я включала все более сильную музыку, отталкивающую призраков, и не чувствовала на себе пристального внимания нашей прежней читательницы. Я не волновалась. Не было ни намека, ни какого-либо указания. Когда прибыла большая партия товара, я спокойно принялась за работу, вводя данные о книгах в компьютер и раскладывая их по стопкам. Задача требовала глубокой концентрации, но музыка поддерживала меня. Я потеряла Флору из виду, пока не направилась к стеллажам, чтобы поставить на полки книги, введенные в систему. Примерно на полпути через магазин, прямо рядом с прилавком, она толкнула меня.

Книги, выпавшие из рук, смягчили падение. Я поймала себя на радостной мысли, что избежала удара лицом об пол, и медленно попыталась подняться. Но потом, но потом… Что-то опустилось мне на спину, прижимая меня к полу. Я поддалась этому ощущению без борьбы. Оно не было ужасным. Потом давление расцвело теплом, и удары моего сердца замедлились. Я была птицей, накрытой одеялом, спеленатым младенцем. Когда же я собралась с силами и оттолкнула навалившуюся на меня субстанцию, она поддалась, и я встала на колени. Как только давление спало, мне показалось, что ничего не произошло. Я снова легла на живот и вытянулась, онемевшая и готовая все забыть. Спокойная. «Беспокоиться буду потом», – подумала я.

Затем она попыталась войти в меня.

Я почувствовала, как острие ее руки, похожее на акулий плавник, впилось мне в спину. Вызванный этим шок не воспринимался как боль, пока ее пальцы не согнулись под моими лопатками и не схватили меня изнутри. А потом, о боже… Она изучала мое тело. Она раздвигала мои плечи. Она попыталась раздвинуть мой позвоночник. Я боролась с ее рукой, как рыба, пойманная на крючок. Мы боролись, и я проиграла. Она сидела на мне – ощутимая и сильная. Она использовала одну руку как клин. Просунув другую рядом с первой, она расширила отверстие в моей спине, надавливая, выкручивая, разрывая меня и проникая все глубже, пока обе руки не нашли мое сердце и не попытались выжать его, как тряпку.

Мое сердце, мой прекрасный огонь.

Мое сердце, мое дерево.

Я закрыла глаза, и в темноте оно рухнуло, качнувшись вперед. Ветви подхватили и опустили меня, так что я стала парить в воздухе, прямо над полом. Там, как будто я лежала перед ней на столе, Флора осторожно открыла остальную часть моего тела, расстегнув его, как гидрокостюм на молнии. Она повалила меня на пол и попыталась прижать свои ноги к моим ступням, а руки – к кончикам моих пальцев. Она попыталась проникнуть внутрь моего туловища и просунуть голову мне в шею, чтобы иметь возможность видеть моими глазами. Но я не обмякла, как тряпка. Я не была пустым гидрокостюмом. Я обладала цельностью. Для нее во мне не было места, как бы она ни протискивалась и ни толкалась. Просто во мне было слишком много того, чем я была всегда. И я навсегда останусь самой собой, а именно Туки.

Когда я не вернулась домой и не ответила на звонок, Поллукс воспользовался моим дополнительным ключом, вошел в магазин и нашел меня на полу. Я храпела, так что он сразу понял, что я не мертва. Может, я пьяна. Может, стресс, вызванный пандемией и всем остальным, что происходило в последнее время, подорвали мою решимость.

– Какое решение? – спросила я позже, когда мы уже шли домой.

На улицах никого не было. Вечер стоял душный. Листья угрюмо висели в безжизненном воздухе.

– Ваше общее решение… ну, не решение, а просто соглашение, согласно которому ты не пьешь на работе.

– Я никогда не пила на работе, любовь моя.

– Конечно… не знаю, почему я вообще это сказал, я просто…

Поллукс перестал мямлить и вздохнул. Я знала, что он вроде как зациклился на том факте, что я назвала его своей любовью. На самом деле я говорила с иронией, но слова прозвучали неуверенно и правдиво. Он откинул голову. Пот капал с его лба, наши пальцы были небрежно соединены. Казалось, мы держимся за руки под водой. Я чувствовала, как пот стекает по спине, по шее, по ногам. Я не могла это контролировать. Я никогда раньше так не потела, и мне было стыдно.

– С меня пот течет ручьем. Это ужасно.

– С кого течет, так это с меня, – вздохнул Поллукс. – Я потею еще сильнее.

Мои волосы были мокрыми, лицо покрывали капельки пота. Они стекали с моего лба, и соль щипала глаза.

– Осмотри мою спину, – попросила я, отворачиваясь от него и похлопывая себя по плечу. – Погляди, нет ли там крови. Задери мою рубашку.

– Прямо здесь, на улице?

– Мне все равно, если кто и увидит.

Я знала, что меня разрывали на части, и кровь должна была хлынуть из меня, но я чувствовала только капли пота. Поллукс приподнял мою рубашку.

– Ты сильно вспотела, – констатировал он. – И у тебя на спине какие-то странные отметины, складки и вмятины. Ты спала на мотке веревки?

– Я лежала на животе, – с трудом произнесла я хриплым голосом. – Поллукс, я использовала… окончание – ибан. Я жгла священный табак. Я сделала все, что ты мне сказал. Я боролась с Флорой, ублажала ее, включала музыку. Но сегодня днем она попробовала кое-что еще.

Поллукс молчал, пока мы утопали в горячем поте. Он ждал, когда я продолжу, но я боялась, что мой рассказ покажется ему еще более безумным, чем все, слышанное раньше. Я боялась, что он станет переломным моментом, после которого Поллукс отправит меня в дурдом или, что будет не менее ужасно, просто перестанет мне верить.

– Ты ведь не отправишь меня в психушку, правда? – спросила я.

– Это зависит от обстоятельств, – улыбнулся он, пытаясь шутить.

– Я серьезно.

– Нет, нет, никогда! – охотно пообещал Поллукс и попытался обнять меня мокрой рукой за мокрые плечи, но его рука соскользнула. – Что случилось? Давай, ты можешь рассказать старине Поллуксу.

– Старый добрый Поллукс, – пробормотала я.

Мой голос был либо грустным, либо слегка саркастичным, либо и тем, и другим.

Мы стояли на тротуаре посреди моста, где обычно дул легкий ветерок. Деревья под нами были срублены. Я стояла перед мужем и пыталась подобрать слова, пыталась заставить звуки слететь с моих губ, пытался рассказать ему все. Но клубок острых шипов вдруг заполнил мои легкие. Я не могла сделать глубокий вдох. Я захрипела, и он обнял меня.

– Туки?

Я пыталась выдавить из себя хоть слово. Я затаила дыхание, била себя руками по голове, рычала, смеялась. Но все было бесполезно. Когда это началось, я встревожилась – так же, как и Поллукс. Его руки сжались, когда из меня вырвался первый всхлип. За ним последовал другой. Наконец, слезы брызнули из моих глаз. Я почувствовала, как у меня распух нос. Меня лихорадило. Кожа стала горячей. Поллукс держал меня в объятиях. По крайней мере, он точно знал, что ничего не может поделать. Я словно отматывала годы своей жизни назад, пока не превратилась в гигантского истекающего кровью ребенка, который повис у него на руках, а потом сильно ударил его. Он не боролся со мной. Он не сбросил меня с моста. Я подумала, что кто-нибудь пройдет мимо и увидит, как мы боремся, но дорога была безлюдна. Поллукс притянул мою голову к своему сердцу и пригладил мои волосы.

– Туки.

Он продолжал повторять мое имя, как мантру, и позволял мне биться в конвульсиях, пока безумие не покинуло меня, и я снова не стала самою собой. Он достал из кармана бандану, и я вытерла лицо. Ткань была влажной. Я взяла его за руку, как послушная девочка, каковой не являюсь, и позволила отвести меня домой.

* * *

«Туки, о Туки, – подумал Поллукс. – Моя магическая угроза».

У Туки все было так хорошо. Поллукс надеялся, что она не вспенится, не закипит, не начнет извергать в темноте расплавленную лаву. Он никогда не знал точно, что сделал, кроме самого очевидного, но ощущал в случившемся так много своей вины. Туки долгое время была относительно спокойна. Потом он начал чувствовать ее напряжение, живость, дрожь, сжимание и разжимание кулаков, хотя она держала их вместе. В этом и заключалась трудность жизни с Туки. Было легче ладить с ней после того, как она пережила кризис, чем ждать, когда он случится. В первый раз, когда она сломалась, так давно, Поллукс ее подвел. Все те годы, что она провела в тюрьме, он боялся с ней связываться. Ему было стыдно за себя. Затем последовали судьбоносный день и жизнь, полная удивительной любви. Большую часть времени. В последний раз, когда Туки вышла из себя, Хетта не разговаривала с ней целый год. Но может быть, все обойдется? Может быть, Туки проделала какую-то внутреннюю работу, о которой никогда не говорила? Может быть, молитвы Поллукса обрели новую силу? Это был самый продолжительные период, насколько кто-либо из них мог припомнить, когда она держала себя в руках. Более того, она впервые не впала в безумный гнев, а заплакала у Поллукса на плече. Он такого за ней не помнил.

Ругару

Подушки и простыни

Во время пандемии я не могла объезжать на автобусе свои любимые заведения, чтобы пробовать в них суп. И на работу вернуться не могла, совсем не могла. Пенстемон сказала Джеки, что тоже слышала Флору, поэтому, когда я рассказала Джеки о случившемся, она наняла студента колледжа, который теперь учился дистанционно, и разделила мои часы между остальным персоналом, без комментариев. Она была участливым управленцем. Так что я отправилась в отпуск. Было два способа справиться с нервами – остаться в постели навсегда. Или нет. Вообще-то мое тело любит бездействие. А мозг – забвение. Так что выбора на самом деле не было. Правда, мой ворчливый внутренний голосок пытался сказать, что после того, как меня заперли и изолировали так надолго, будет ужасной ошибкой добровольно ограничивать себя объятиями простыней и подушек. Но это же было безопасное гнездышко! Я заворачивалась в простыни и разворачивалась. Взбивала подушки и сплющивала их. Затем валилась на постель в изнеможении. Даже Поллукс дал мне дополнительное пространство после того, как я объявила, что мне нужно побороться со своим демоном. Какой мужчина в здравом уме встанет между женщиной и ее демоном?

Или, может быть, он не был демоном. Возможно, он был просто тем, кто учил меня быть той, кто я есть.

По-настоящему Баджи звали Бенедикт Джофри. Имя элегантное, под стать британскому аристократу, имя, которое заслуживало того, чтобы перед ним стояли слова «сэр» или «лорд». Однако он предпочитал пользоваться вместо полного имени инициалами Бэ-Джи, и в конце концов они превратились в Баджи. Даже если бы Баджи нацепил фрак с фалдами вместо обычных черных мешковатых футболок с металлистами, он все равно был бы человеком бесцветным, жалким, с рябым угреватым лицом и безгубой ухмылкой. Постоянные драки оставили шрамы по всему телу. И характер у него был отвратительный. Единственным позитивным словом, которое я когда-либо слышала от него, было протяжное «да-а-а-а», произнесенное из его удовлетворенного небытия. Под футболками Баджи носил рубашки с длинными рукавами – либо из желания скрыть следы побоев, либо потому, что всегда мерз. Его задница была такой тощей, а бедра такими узкими, что джинсы на нем морщились во всех неподходящих местах. Однажды летом мы всей компанией отправились в поход на озеро, отравленное какими-то разрушающими мозг водорослями. Мы развели костер, раскурили косяк, и я начала смотреть на небеса со своего походного стула. А потом это произошло. Пронзительное перебирание струн украшало песню неистовой нежности. В ней не было слов, потому что слова лишили бы ее всякого смысла. Это звучали звезды. Только волки должны слышать звезды. К тому времени я уже не знала, стала ли я волчицей или занималась тем, что нарушала какое-то священное правило. Я начала дрожать, распадаясь на молекулы, смешивающиеся с молекулами темного воздуха. Но мне не было страшно. Я качалась на паутине и скользила по лунным лучам. Я была бесконечно умиротворена. Я вознеслась на миллион миль вверх, вернулась на миллион миль вниз, а потом музыка смолкла, загрохотала какая-то жестянка, и я услышала, как гитарист произнес: «да-а-а-а».

Я ненавидела Бенедикта Джофри за то, что он обломал весь кайф. Но ведь именно из-за любви я бросила его в рефрижератор и была предана. Теперь я знала, что предали нас обоих. Ведь Даная и Мара обращались с его телом, как с транспортной тарой. Наверное, вопрос заключается в следующем: что мы должны мертвым? Готова предположить, что этот вопрос – мое проклятие.

Но я солгала о том, что делала. Я не могла бороться. Я потеряла волю к борьбе. Я решила стать слизняком.

Никаких размышлений. Никаких посторонних движений. Вообще никаких разговоров. Дважды в день я совершала эпическое путешествие на кухню. Приносила оттуда поднос с чем попало. Даже не могла удержать на руках Джарвиса. Настолько все было плохо. Пока однажды ко мне в спальню не ворвалась Хетта.

– Вставай, – велела она. – Я знаю, что произошло. Папа мне все рассказал. Думаешь, ты единственная, кто имеет дело с призраками и прочим дерьмом?

– Нет, – пробормотала я из своего гнезда, свитого из простыней и подушек. – У всех есть призраки, о которых они так и норовят мне рассказать. Но мой пытался влезть в меня.

– Я, я, я. Эта твоя чертова любовь к себе когда-нибудь тебя достанет.

Я не собиралась придавать значения ее словам. Я легла на другой бок, свернулась уютным комочком и закрыла глаза. Хетта бросилась к кровати, обогнула ее и потрясла меня за плечо. Я оттолкнула ее. Я сделала это мягко, но так, чтобы она знала: я не собираюсь двигаться с места. Затем она сделала нечто коварное, нечто иезуитское, нечто такое, чего, как она знала, я не могла вынести. Она опустилась на колени рядом с кроватью и заплакала. Когда я недавно расплакалась на мосту, стоя рядом с Поллуксом, я была уязвима. Вот и теперь я почувствовала, как давление поднимается во мне, точно в паровом котле.

Хетта долгое время не сдавалась – я поняла, что она не притворяется. Тогда я повернулась к ней, похлопала по плечу и спросила, что случилось. Рыдания, которые сотрясали ее, стали тише. Она сглотнула, фыркнула, громко высморкалась и снова заплакала. Я продолжала похлопывать ее по плечу. Наконец она произнесла еле слышно:

– Туки, я больше не знаю, что реально, а что нет.

– Та-а-к… – начала я, но затем остановила себя и попробовала еще раз: – Может, объяснишь, в чем дело?

– Лоран был здесь. Он начал нести эту, ну, не знаю, эту безумную, несусветную чушь.

– Какую?

– Он рассказывал о какой-то наследственной болезни, о чем-то, что передается в его семье, о чем-то, что, по его словам, я должна знать.

Я села, как будто меня ударило током.

– О чем-то, связанном с Джарвисом?

– Да!

Она снова начала плакать. Я умоляла ее успокоиться, чтобы во всем разобраться и понять, что происходит. Я вылезла из-под одеяла. Голова у меня закружилась, перед глазами заплясали искры и огоньки, потому что я привыкла находиться в горизонтальном положении. Я попробовала еще раз, и теперь мне удалось подползти к Хетте и сесть рядом с ней. Я была в мешковатых, рваных, дешевых штанах, с растрепанными волосами, но могла наконец приступить к делу. Я принялась утешать Хетту.

– Хорошо. Не торопись. Начни заново, используя больше слов. Давай, дыши медленнее, ладно?

– Он сказал, что он ругару. Он сказал, что в его семье ими становятся все. Что именно об этом говорится в книге, которую он тебе дал. Это его мемуары или что-то в этом роде.

– В той, которая написана на мертвом языке?

– На языке его предков. Он видит на нем сны всю свою жизнь. В течение примерно года, время от времени, проснувшись, он записывал несколько предложений на этом языке, этими значками. Он говорит, что книга, которую он дал тебе, была продиктована той частью его самого, которая направляла историю его семьи.

Я взяла руку Хетты и сжала ее.

– Не волнуйся. Я почти уверена, что Лоран заблуждается, хотя…

– Что?

Я только сейчас вспомнила, как его лицо слегка изменилось, когда я в последний раз по-настоящему с ним разговаривала. Затем мне пришла на ум сцена в «Лайлзе», где он пытался продвигать «Империю дикой природы» так, словно то была Святая Библия. В этой книге присутствовал омерзительный, но в то же время привлекательный ругару. Было ли в этом что-то особенное?

– Давай попросим его прийти и почитать нам свою книгу. Так мы выясним, о чем он говорит.

Снизу донесся тонкий вой Джарвиса – продолжительный скорбный звук. Хетта сбежала вниз по лестнице. Я продолжала сидеть на краю кровати. Внезапно, не раздумывая, я вскочила, подошла к комоду и вытащила свои любимые черные джинсы. Следующее, что я осознала, – черные джинсы на мне и черная футболка с длинными рукавами тоже. Я спустилась по лестнице, покинув свое одиночество, возвращаясь в ту игру, в которую мир играл со мной, с нами.

История ругару

Мы устроили чтение во дворе. Поллукс, я, Хетта, малыш на коленях у Хетты и Лоран напротив нас. С пугающе серьезным выражением лица он достал книгу – это была «Империя дикой природы» – из коричневой кожаной сумки. На мгновение он прижал книгу к сердцу.

– Наконец-то, – сказал он, – появилось на свет повествование, говорящее от имени моего народа…

– Да, ее автор метиска, – быстро вставила я, – как и ты.

– Она может быть одной из нас и в других отношениях. – Его голос был мягким, как замша из оленьей кожи. – Хотя я бы не рискнул утверждать.

Он отложил первую книгу и осторожно достал из мягкой сумки другую, на сей раз собственную. Он открыл ее, разгладив страницу пальцем, облизнул губы и уставился на слова, как будто значки, которыми они были написаны, двигались.

– Почему бы вам не почитать? – Я должна была поскорее покончить с этим. – Или просто рассказать своими словами о вашем наследии?

Лоран отложил книгу и сказал, что в таком случае он расскажет предысторию. Хотели бы мы побольше узнать о метисах?

– Нет, – ответила я, но он уже начал.

Он говорил от сердца, решительно. Было трудно не почувствовать себя менее обеспокоенной, но перемена показалась мне настолько внезапной, что я попыталась стряхнуть с себя это наваждение.

– Из поколения в поколение…

Я описала рукой несколько кругов, подгоняя его. Он заговорил быстрее:

– Мы пробирались вдоль рек, продавая меха, напиваясь в стельку и женясь на хорошеньких индианках, пока не добрались до Манитобы. Как только мы вышли на Равнины, друзья мои, – тут его глаза сверкнули, – мы стали другим поколением! Мы сменили наши каноэ из коры на лошадей и принялись охотиться на бизонов. Когда поголовье бизонов сократилось, и они в основном превратились в кости, разбросанные по прериям, мы занялись сельским хозяйством, занимали участки или покупали землю везде, где могли. Потому что мы легко приспосабливаемся. В этом кроется наш успех. Кроме того, мы искренне религиозные люди, которые любят классные вечеринки. Мы джигитовали, играли на скрипке, разговаривали со святыми и Девой Марией, верили в дьявола, Бога и ругару.

Я подняла руку:

– Давайте перейдем к семейным делам. Когда это началось?

– Впервые это случилось с моим прапрадедушкой Грегуаром, – ответил Лоран. – Его отцом был мужчина в элегантном черном костюме, пришедший на свадебное торжество, которое в прежние времена могло длиться целую неделю. Каждый вечер этот человек появлялся в дверях со скрипкой. О, как он умел играть! А еще танцевать. Мужчины-метисы были известны своими невероятными прыжками. Этот человек мог взлететь в воздух и ударить подошвой ботинка по потолку. И он был совершенно очарователен. Он уделял внимание каждой женщине и соблазнительно разговаривал даже с бабушками, которые чуть не умирали от смеха. Он играл в кости с детьми, пил и беседовал по душам с мужчинами. И конечно же, он присоединялся к скрипачам, играл вместе с ними их дикие песни, которые вызывали невероятные эмоции: заставляли плакать, кричать от радости, танцевать самые возмутительные джиги.

Я ничего не могла с собой поделать. Боже, помоги. Я жадно слушала Лорана. А рядом со мной слушала Хетта. Я чувствовала затаенную сосредоточенность в ее напряженном молчании.

– Вот тут-то и вступает в игру моя трижды великая бабушка. Она была самой милой, самой доброй, самой кроткой, самой нежной девушкой из всех. Беренис была известна своим смиренным, всепрощающим голубиным взглядом. Каждый вечер этот незнакомец приходил на свадьбу. В полночь он откладывал скрипку и вел Беренис на танцы. Неделя шла за неделей, и они танцевали каждый вечер, и старушки заметили, что у него на шее вырос клок волос. Мехом были оторочены и его сапоги. Возможно, это им лишь казалось, но создавалось впечатление, что его лоб стал ниже, а нос шире. А зубы немного белее и острее. Можно было подумать, что вскоре поднимется шум и его прогонят или схватят, но он был таким общительным, и никто не хотел его оскорблять. Только в последнюю ночь празднования, ровно в полночь, они во всем убедились.

– Убедились в чем?

Я украдкой взглянула на отца Джарвиса. Хотя Хетта укачивала сына, ее губы были слегка приоткрыты, а глаза с интересом смотрели на Лорана. Тот наклонился вперед и искусно жестикулировал, как это делают записные рассказчики:

– Когда свадебное торжество заканчивалось под маниакальные рыдания скрипок и безумные танцы всей вечеринки, красивый незнакомец положил свою скрипку в футляр с ремешками, повесил его на шею, вскинул голову и завыл. Теперь было видно, что у него очень длинные и острые зубы, настоящие клыки. Прямо на глазах у танцоров его волосы превратились в густую белую шкуру. Широкая спина разорвала пиджак. Но он наложил на всех такое сильное заклятие, что даже когда вынес Беренис за дверь, никто их не остановил. Говорят, она со счастливым видом цеплялась за ругару и смеялась, настаивая на том, чтобы все их пропускали.

– Я не могу поверить, что отважные охотники на бизонов не стали их преследовать, – холодно произнес Поллукс, на которого рассказ не произвел впечатления.

– Конечно, несколько членов семьи девушки попытались отправиться в погоню. Но этих двоих оказалось невозможным выследить, они слишком далеко ушли в заросли. Они пропали на все лето. Семья Беренис то оплакивала ее и считала мертвой, то ругала на чем стоит свет проклятого ругару и настаивала на том, что девушка все еще жива.

– Наконец, однажды на рассвете, ругару доставил Беренис обратно к дверям ее родительского дома. Беренис неделями плакала и хандрила, при этом утверждая все время, что ругару совсем не причинил ей вреда, пока наконец не поняла, что беременна.

Лоран остановился и посмотрел на нас широко раскрытыми глазами.

Хетта уставилась на него в ответ с глупой озадаченной улыбкой на лице, а я подумала: «О нет».

Поллукс все еще пытался сохранять хладнокровие, его лицо было спокойным, но большие обутые в серые кроссовки ноги пританцовывали. И он нервно подергивал себя за волосы. Я схватила его за руку, прежде чем он выщипал весь свой хвост.

– Что случилось потом? – спросил он сдавленным голосом.

– Для Беренис нашли бесстрашного мужа. Ребенок родился с благословения ничего не ведавшего священника. Когда младенца крестили, вода с шипением стекала с его лба. Но доброта Беренис и благочестие священника сделали свое дело, и мальчик, которого назвали Грегуар, вырос хорошим человеком, трудолюбивым, верным, набожным. Казалось, что сила доброй души Беренис уничтожила в нем все, обычно присущее ругару. Грегуар танцевал, но никогда не играл на скрипке, женился на одной тихой девушке и жил с нею до конца своих дней.

Сказав это, Лоран повернулся к Поллуксу с почтительным поклоном. Затем он сделал многозначительную паузу, как бы говоря: «Ваша забота о Хетте благородна, и я разделяю ее! Я не такой, как первый ругару. Я пошел в Грегуара!» Затем он продолжил:

– Грегуар обладал некоторыми медицинскими знаниями, которым его мать научилась летом, когда ее похитили. Только когда он погиб, сброшенный в возрасте пятидесяти шести лет понесшею лошадью, начались проблемы.

– Как водилось в те времена, гроб смастерил плотник. Люди принесли еду на поминки, а его родные и друзья накрыли стол в доме, где еще лежало мертвое тело. Около полуночи первой ночи глаза мертвеца открылись, и он издал тяжелый стон. Его жена разволновалась, схватила за руку и попыталась усадить, но он был мертв, и не вызывало сомнений, что его телом насильно овладела какая-то потусторонняя сила.

– Пожилая женщина из мичифов схватила чугунную сковороду и ударила труп по голове. Затем она вылила на его сердце флакон со святой водой, который всегда носила при себе. Тело вздохнуло, закрыло глаза и снова стало мертвым. Однако в ранние утренние часы оно исчезло. Так открылась семейная тайна. С тех пор подобное продолжало происходить. Отказ оставаться мертвым передавался по наследству. У Грегуара было восемь детей. Это свойство проявилось у нескольких из них. Один мой дядя вылез из могилы и попытался сбежать. Правда, он так и не выбрался с кладбища, но все же…

– Звучит ужасно! – взволнованно воскликнула Хетта.

– Потомок многих поколений ругару, – объявил Лоран, – я родился в гробу.

Теперь я расстроилась по-настоящему. Чары разрушились. Родился в чертовом гробу? Но Хетта смотрела на Лорана с диким любопытством. Ее это нисколько не смутило. Глаза горели огнем. Она выглядела так, словно на нее снизошло откровение.

– И что потом? – выдохнула она.

– Моя мать иногда играла, и ей дали роль в постановке любительского театра. Роль жены вампира. Она уже находилась на сцене, готовая восстать из гроба, когда у нее начались схватки. Все произошло так быстро, что времени перенести ее в более подобающее место не нашлось. Кто-то успел закрыть занавес, но все равно рождение ребенка стало сенсацией. Название пьесы изменили на «Рождение вампира». Мои родители и я, как ребенок-вампир, некоторое время принимали участие в этом спектакле, а затем занялись другими захватывающими делами. Они всегда любили индустрию гостеприимства, и их спортбар пользуется большой популярностью.

Лоран сделал паузу, как бы проверяя, согласны ли мы с ним. Теперь Хетта готова была упасть в обморок от радости.

– Это очень готично, – произнесла она. – А ты опасен в полнолуние?

– Во мне просыпаются некоторые инстинкты, – отозвался Лоран.

Хетта, казалось, действительно покраснела.

Лоран продолжил рассказывать Хетте, что ген ругару пришел в Америку из Старого Света и попал к метисам или мичифам через французского оборотня лу-гару[157]. Он сказал, что индианки, вступившие в брак с французами, а также их соплеменники взяли на себя задачу не только улучшить внешность пришельцев, но и аборигенизировать криптидов и их гибридов.

– В результате ругару стали такими, как я, – подытожил Лоран. – Я верный, по большей части храбрый, честный и добрый, тоже по большей части. Я не склонен к насилию, но жажду справедливости. Я возбудим и обладаю огромной физической выносливостью. Помимо работы в «Уэллс Фарго» я изучаю растительные лекарства. Я играю на скрипке, а также защищаю интересы наших родственников, волков. Единственное, действительно отличающее меня от других, это то, что я нашел свое истинное призвание – писать на древнем языке, и я не знаю, останусь ли мертвым, когда умру.

– О, Лоран, – прослезилась от счастья Хетта. Настоящего счастья, мне кажется. – Ах, если бы ты только рассказал мне все это с самого начала!

– Я думал, ты можешь отвергнуть меня, – смутился Лоран.

– Ни за что, – замотала головой Хетта. – Это самая крутая вещь, которую я когда-либо слышала. Наш ребенок…

– Дикий и бессмертный. Так нас называли давным-давно. – Лоран склонил голову.

– Я не знаю, действительно ли ты годишься в отцы, – нарушил свое молчание Поллукс.

– Может быть, вы все неправильно поняли. – Лоран поднял глаза и встретился взглядом с Поллуксом. – Я по уши влюблен в Хетту, но она по уши влюблена в кого-то другого. Так что моя роль на данный момент состоит лишь в том, чтобы поддерживать ее и моего сына.

Я ударила себя по голове:

– Что я слышу?

– Он очень развит, – произнесла Хетта с легкомысленной улыбкой. – Папа и мама знают, как я относилась к Асеме. Но все в порядке. С этим покончено. Она никогда не поддавалась моим чарам.

– Невероятно… – пробормотал Лоран.

– Может, мне стоит остаться с отцом моего ребенка, по крайней мере, пока, – предположила Хетта.

– По крайней мере, сейчас вам ничто не помешает это сделать, – пробормотала я и дернула Поллукса за рубашку.

Мы покинули место действия. Что бы ни случилось дальше, это было не для нас.

Хетта и Лоран уехали на пару часов. Я числилась в списке нянек. Джарвис уже узнавал мое лицо. Он изучил каждую его черту. Когда они сложились в знакомый портрет, его удовлетворению не было предела, глаза заискрились, улыбка расплылась, руки дернулись, и он пнул меня толстыми ножками. Это сбило меня с толку – было так непривычно служить источником человеческой радости. Я едва смогла вынести, когда он оказался у меня на руках и сжал мой палец свирепым маленьким кулачком. Я обняла его.

– Кто ты такой? – спросила я.

Он не ответил.

– Может, ты крошечный малыш-ругару?

Он посмотрел оценивающим взглядом и моргнул одним глазом. Другой был закрыт, так что могло показаться, будто он попытался подмигнуть.

– Что тут у вас происходит?

Это был Поллукс, громко хрустящий яблоком, которое он слегка поперчил. Вот так он ел яблоки. Держал яблоко в одной руке, а другой перчил, чтобы каждый кусочек был вкусным.

– Мне просто интересно, не передаст ли Лоран свои скользкие лисьи замашки сыну.

– Он ребенок. Он чист. Оставь его в покое!

– Ты знаешь что-нибудь о ругару?

– Да. От бабушки. Хотя она еще больше боялась виндиго.

– Значит, действительно есть люди, которые отказываются признавать смерть.

– Наверное, к ним можно добавить и реаниматоров.

– Что это за штука, смерть?

– Более распространенная, чем ты можешь предположить, хотя и менее распространенная сейчас благодаря медицинской науке.

– У тебя когда-нибудь, ну, знаешь, был опыт знакомства с работой реаниматора?

Я спросила об этом осторожно, чтобы он не подумал, будто в моем вопросе есть что-то, кроме обычного любопытства. Поллукс поперчил огромный кусок яблока. Джарвис чихнул. Я укоризненно посмотрела на Поллукса, и он убрал руку с перцем подальше от ребенка.

– Это не личный опыт. Самая страшная реанимация, о которой я когда-либо слышал, касалась милой маленькой девочки.

Я сказала, что не хочу этого слышать.

– Она родилась из хвоста земного пони[158].

– Поллукс, я тебя предупреждаю.

– Просто наука, – пожал он плечами.

Удачи и любви

Час жареного хлеба

По мере того как уходило лето, стало возникать ощущение, будто мы катимся под откос. Мы невесомо скользили сквозь дни, как будто те представляли собой пейзаж с повторяющимися деталями. Похолодало, и я вернулась к работе, потому что на нас свалилось выполнение «панических заказов» – казалось, все боялись очередного карантина, и всем нужны были книги. Нам приходилось трудиться посменно на крошечном пятачке среди океана книг. В магазине кипела бурная деятельность с семи или восьми утра до девяти вечера. У нас никогда раньше такого не бывало. Работа в эти напряженные часы в присутствии других людей в течение всего дня защищала меня от Флоры.

Для нас с Поллуксом в это время единственным убежищем от забот стал своего рода ритуал причастия, сосредоточенный на поедании жареного хлеба. Около 11 часов утра, раз в неделю, мы отправлялись в «Пау-вау граундз». Иногда мы раскладывали наши походные стулья прямо на стоянке перед кафе. Если бы не опасение, что нам придется чересчур долго ждать, когда нам подадут хлеб, мы могли бы припарковаться прямо на улице и оставаться в машине. Люди подходили, стояли вокруг, переминаясь с ноги на ногу, сидели за единственным столиком, вынесенным на открытый воздух, или скучали, прислонившись к стене. Здесь были люди всех возрастов. Можно было услышать взрывы смеха, перелетавшего от одной группы беседующих к другой.

В полдень обычно начинал царить ажиотаж, связанный с ожиданием. Потом кто-нибудь первым замечал серый фургон, за рулем которого сидел Боб Райс. Люди начинали смеяться и смотрели, как он приближается. Старейшина кричал: «Давно пора» или «Почему так долго?». Смех усиливался. Боб подъезжал и выгружал жаровню. Выстраивалась очередь. Священный момент близился.

Мы выходили из машины. Покупали жареный хлеб – для себя и для тех, кто работал в магазине. Иногда, со всеми приправами, индейские тако. Мы могли бы поесть прямо у жаровни. Может быть, в машине. Хлеб был золотистым и легким, как будто вы опустили круглый кусочек облака в свежий горячий жир. Тем не менее хлеб был достаточно плотным, чтобы удержать начинку для тако.

Конечно, жареный хлеб – вредная пища, но Асема говорит, что это бабушкина еда, «вредная для артерий, но полезная для сердца». Она говорит, что всегда готова полакомиться ею и ради нее отказаться от другой своей порочной страсти – этих неоновых, словно раскаленных до красна, «Читос», после которых пальцы кажутся обагренными кровью.

Сделано вручную. Сделано с любовью. Тем не менее жареный хлеб не сблизил нас с Поллуксом. У нас была такая возможность, но она быстро сошла на нет.

Когда стало по-настоящему холодно, я подхватила новую болезнь: неопределенный страх. Я была усталой, потрепанной, и мой мозг застрял где-то в ноябре 2019 года, когда Флора умерла, но не упокоилась. Наш дом был забит картонными коробками, продуктовыми пакетами, купленными по случаю припасами. Мы снова приобретали вещи, которые могли стать дефицитными, все больше и больше макарон и замороженных овощей, подгузников, соленых орехов, кетчупа. Книги, которые я приносила домой, переполняли полки и выстраивались стопками вдоль стен. Я перестала носить что-либо, кроме трех пар черных брюк, которые меняла в течение недели, и несколько серых и черных футболок, которые носила с черной джинсовой курткой. Хуже того, я порвала шнурки на ботинках, которые мне нравились, и начала носить пластиковые сабо. Я не из тех, кому по душе подобная обувь – она напоминает мне о времени, проведенном в исправительном заведении, – но у меня не хватило духу ни купить подходящие шнурки, ни вообще как-то изменить сложившиеся обстоятельства.

Мы с Поллуксом решили, что в пору протестов израсходовали весь отпущенный нам запас удачи, а потому были чрезвычайно осторожны и соблюдали все ритуалы самоизоляции. Тем не менее иногда наступал момент, когда кто-то из нас думал, будто заразился и подхватил вирус. Неожиданное приветствие, запыхавшийся бегун, тяжело дышащий у твоего плеча, старый друг, заявившийся в маске, сдвинутой на подбородок. Церемонии. Поллукс никогда не занимался политикой, «но посмотрите, что произошло», – сказал он. Он отправился с командой регистрировать местных избирателей в Уайт-Эрт[159]. Однажды он устал и забыл надеть маску в машине. В другой раз он забыл свой телефон и попросил его у незнакомого человека. Потом были поминки. Умерла женщина, которая хоронила других по традиционному обряду. Поллукс взял обязанности на себя. Мы теряли наших старейшин, наших шутников, наших любимых, хранителей наших традиций. Мы все трещали по швам. Так или иначе, он заразился.

Однажды утром он сказал:

– Отойди от меня.

– Что происходит?

– Со мной не все в порядке.

Его кашель был слабым, температура низкой. Если это и был ковид, то в легкой форме, а потому мы оставили его одного в комнате. Через дверь он сказал мне, что чувствует себя лишь наполовину больным. Его голос был унылым, но сильным. Я приносила ему еду к двери и забирала грязную посуду в перчатках, а потом ставила ее прямо в посудомоечную машину. Тосты, бульон, лапша, сок. А однажды он съел домашний пирог с курицей. Он всегда ставил пустые бутылки из-под сока и изотонического напитка на поднос и выносил в коридор. Он был слишком разбит, чтобы самому ехать на тестирование, и отказался садиться в машину, когда я предложила его отвезти. Мы поговорили через дверь, выяснили, что ему нужно, и он пошел спать. Затем однажды утром, примерно через пять дней после того, как он изолировался в своей комнате, он позвонил. Сказал, что у него кружится голова. И добавил, что на стене нашей спальни висит одеяло с золотой звездой. (Одеяла у нас не было.) По его словам, он всю ночь наблюдал, как оно то вздымается, то вновь опадает, словно дышит. Шкаф был наполовину открыт, и на полке стоял утюг. Он утверждал, что у этого утюга есть лицо, которое все время подмигивает. Ему приходилось переводить дыхание между предложениями. Я ворвалась в комнату.

Его взгляд казался растерянным, лицо было серым и потным, глаза запали. Он все время закатывал их, поднимая к потолку, и хмурился, словно что-то на нем видел.

– Ты знаешь, что такое вымеобразные облака?[160] – спросил он. – Будет торнадо.

– Ты едешь в больницу, – объявила я ему.

– Пусть меня отвезет Хетта, – выдохнул он.

– Ты поедешь со мной, – возразила я. – Хетта – мать Джарвиса. Она у него единственная и неповторимая.

Я не призналась Поллуксу, что он у меня тоже единственный и неповторимый. Могла бы, но промолчала. Потому что я упрямая ворчунья и не могу все оставить как есть. Дыхание Поллукса было прерывистым и поверхностным. «Поймай меня, нежная Сасквоч», – пробормотал он, пошатываясь, когда я шла за ним к машине. Его смех перешел в кашель. Я обняла его за спину, взяла под локоть и помогла сесть. Внезапно стало холодно, поэтому я завернула его в шерстяное одеяло. С опущенными стеклами, оба в масках, мы поехали в ближайшее отделение неотложной помощи, до которого было двадцать бесконечных минут езды. Я ехала быстро, но очень осторожно. Я будто оцепенела, хотя оставалась настороже. К тому времени как мы добрались, Поллуксу уже не хватало воздуха. Нас встретила медсестра в защитном головном уборе, мешковатых бахилах и развевающемся желтом халате. «Вам идет желтое, – прохрипел он ей. – Носите его почаще». Она вкатила его в приемный покой, сказав: «Сюда, крутой парень», и сразу же надела ему на палец пульсоксиметр.

Медсестра повезла его по ковидному коридору, в конце которого врач отделения экстренной медицинской помощи дал ему кислородную маску и принял под свою опеку. Именно так. Настолько быстро. Меня переполняли эмоции. Поллукс не позволил мне даже прикоснуться к нему. Он не посмотрел на меня. Я видела, как медсестра увозит его. Когда она остановилась, чтобы нажать на плоскую кнопку на стене рядом с дверью, я, спотыкаясь, шагнула вперед, протянула руку и позвала его по имени. Дверь открылась со щелчком и каким-то приглушенным вздохом. Поллукс обернулся, когда медсестра вкатывала его внутрь, и поднял руку, показывая знак мира. Ты что-то разгорячилась, но позже. Дверь закрыта. Пора уходить. Но я не могла пошевелиться. Я стояла там, а люди в щитках, масках, халатах и шапочках для душа обтекали меня. Двери были коричневого цвета, словно обуглившиеся. Я уставилась на щель между ними. Таинственная линия. Затем я нырнула в кабинет, в котором мне велели подождать.

Там никого не было. Я раскачивалась взад-вперед, сидя в кресле, скрестив руки на груди.

– Что мне теперь делать? – спросила я у медсестры, которая наконец вошла, чтобы взять анализ на ковид. Мне нужно было сдать слюну, но во рту как назло пересохло. Потребовалась целая вечность, чтобы наполнить пробирку. Это была трудная задача, особенно если учесть, что я каждый второй раз плевала мимо и попадала в свою туфлю.

– Подождите снаружи результатов анализа. Мы вас вызовем. Затем отправляйтесь домой и изолируйтесь. Берегите себя, – сказала медсестра. – Рост заболеваемости снова идет в гору.

Ее голос был тусклым от усталости, но добрым.

– Могу я его увидеть?

У медсестры были карие глаза, густые брови, волосы убраны под сеточку. Лица почти не было видно, и я не хотела пялиться на ее пластиковое удостоверение личности с фотографией. Медсестра пообещала, что, как только Поллукса довезут до палаты, с лечащими врачами можно будет связаться. Поллукс сможет позвонить, или это сделают сотрудники больницы, по телефону или через «Фейстайм». Она записала мои контакты. О нем позаботятся. Сделают все возможное. Я кивала и кивала. Потом вышла к машине, которая стояла напротив входа в приемный покой на стоянке, где оставлять машину позволялось лишь на короткое время. Я подключила телефон к зарядному устройству и медленно поехала вокруг больницы, ожидая, когда он зарядится. Затем въехала в гараж для долгосрочной парковки, поднялась по спиральному въезду на верхний этаж и нашла наименее заметное место. В машине у меня всегда был спальный мешок. Я разложила сиденье и сделала его как можно более плоским. Затем расстегнула спальный мешок, подоткнула его вокруг тела, легла на спину и закрыла глаза. Еще через час зазвонил телефон, и это был Поллукс.

– Они тут меня полностью оприходовали, – пошутил он. – Со мной все будет в порядке. Этот O_2 – хорошая штука.

– Ты на кислороде?

– Из чрезмерной осторожности врачей.

Я услышала, как он судорожно вздохнул.

– Не шути.

– А ты не спи на парковке.

– Как ты узнал, что я на парковке?

– Мы пять лет женаты, кажется, так?

– Вообще-то я на верхнем этаже гаража.

– Поезжай домой. Ты должна поддерживать свои силы и не болеть.

– У меня отрицательный результат, – сказала я, хотя из больницы мне еще не звонили.

– Спасибо, – прошептал он.

Я услышала, как он сдерживает судорожный вздох, а может быть, кашель. Его голос истончился до ниточки.

– Черт возьми, – выругался он. – Со мной все будет в порядке. Я люблю тебя. Мне пора.

Он повесил трубку прежде, чем я успела сказать, что тоже его люблю. Я подождала в гулкой тишине несколько секунд, набрала его номер, но ответа не последовало. Я отправила ему пять красных сердечек. Я никогда не посылала эмодзи, считая эту забаву ниже своего достоинства. Может быть, они что-то значили бы. Как жалко. Я осталась сидеть в машине, глядя через лобовое стекло на красную кирпичную стену.

* * *

Затем я поехала за Поллуксом в ковидную больницу в Сент-Поле, в районе каких-то складов, среди других больниц. Ночью трудно было сказать, живут в этом районе люди или там обитают только в качестве пациентов и те, кто ухаживает за больными. Освещены были ворота гаражей, подъезды больниц, окна пиццерии, тайский ресторан. Но на улицах не было ни души. За пределами огней чернела глубокая тьма, которую я редко видела в Городах. В ней может таиться все что угодно. Я нашла подходящее место и припарковалась. Наверное, я была одной из тех, кто таится во тьме.

Я знала, что не смогу его увидеть лично, или побыть с ним, или подержать его за руку, или погладить его бугристый лоб. Но, припарковавшись рядом с больницей, я была ближе к Поллуксу, чем дома, и могла убедить себя, будто что-то делаю для него. Я уставилась на окна больницы, освещенные холодным светом. В течение нескольких часов я наблюдала, как головы людей то появлялись, то исчезали. Я знала, на каком этаже он находится, но понятия не имела, куда выходят окна его палаты. Я знала достаточно историй о других семьях, столкнувшихся с коронавирусом, об их взаимоотношениях, о случаях заболевания. Я не понаслышке знала, каково это: когда твой любимый человек не может общаться с тобой. Вскоре меня попросили уехать. Я заправилась, купила пакет кукурузных чипсов с соусом и бутылку воды. Нашла другой выезд с ночной стоянки и вскоре вернулась, не собираясь уезжать, пока не узнаю побольше о Поллуксе. Натянула спальный мешок и закрыла глаза. Но я не спала. Я просто пыталась дышать. И тут у меня зазвонил телефон.

– Миссис Поллукс слушает, – произнесла я.

У позвонившей женщины был молодой чистый голос. Она говорила, как не по годам развитый подросток.

– Я доктор Шеннон. Просто звоню, чтобы сообщить вам новости. Вашему мужу продолжают давать дополнительный кислород, и мы действуем осторожно. Еще слишком рано говорить о том, идет ли он на поправку, но он сильный человек, и у него довольно хорошее здоровье. Он просил передать вам, чтобы вы не спали на парковке.

– Вот дерьмо, – отозвалась я. – Я остаюсь.

– Какое-то время новостей не будет.

– Я буду ждать здесь.

– Это небезопасно, миссис Поллукс.

– Для меня это безопаснее, чем быть вдали от него.

Доктор долго молчала, а когда ответила, ее голос звучал сдавленно.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Я вас понимаю. У меня здесь тоже лежал близкий родственник.

– Он выжил?

– Нет.

– О черт, доктор. Внимательно следите за Поллуксом и продолжайте звонить мне. Он моя счастливая звезда. Он мой…

Я прервала звонок, откинулась на спинку сиденья и попыталась жить дальше.

Вопросы, задаваемые Туки самой себе

Проснувшись в предрассветный час, смотрю на запотевшее от дыхания лобовое стекло. Ощущаю страстное желание вытянуться, как после бесконечной поездки на междугороднем автобусе. Я словно застряла в ноющем теле, онемевшей заднице, замерзших ногах.

Кто ты такая?

Сочное жаркое, живущее в осознании времени.

Ты можешь перестать злиться на Поллукса?

Он надел на меня наручники в «Счастливой собаке». Меня судили и приговорили к тюремному заключению. Он не приходил. Его не волновало, что меня переводили из одной тюрьмы в другую или что я сломалась. Его не было рядом, когда я была напугана, видела отвратительные сны, не хотела покидать камеру. Он жил старой доброй жизнью Поллукса, когда я была растением.

Был ли он в ответе за твое вегетативное состояние?

Не совсем. Я имею в виду, он, по его словам, молился за меня. Но он жил своей жизнью без меня!

Возможно, он наслаждался жизнью без тебя. Но так ли ужасно наряжаться фруктом?

Да.

Ты думала о нем? Ты писала ему?

Ответ на первый вопрос – иногда. На второй – нет. Я изо дня в день пыталась выжить под бременем вынесенного мне приговора. Полагаю, меня еще до Флоры преследовали призраки.

Какие призраки?

Страх и ужас.

Перед чем?

Перед тем, что произошло.

Продолжить?

Перед тем, что меня заперли. Перед тем, что обо мне забыли нормальные люди. Перед тем, что я оказалась подчиненной, управляемой, наблюдаемой, доедающей крохи, оставшиеся от процветающей нации. Страх перед тем, чтобы идти лишь туда, куда тебе позволяется, вспоминать печеную картошку, «Счастливую собаку» и ночное небо с одинаковой слезливой тоской.

Зачем, после всего этого, беспокоиться о призраке Флоры?

Действительно, зачем? Я ведь уже доказала, что меня слишком много! Я должна смириться. Так же, как смирилась с пюре из брюквы.

А Поллукс? Согласишься ли ты с тем, что, когда он выполнял свою работу, он подвел тебя? Сможешь ли ты простить его за это?

Радуга

Ночи стали холодными. Мое дыхание начало замерзать на ветровом стекле. Однажды ранним утром кто-то постучал в окно. Я завела машину, но не смогла опустить стекло. Мой автофургон был припаркован на крыше гаража. Ночью лил дождь, потом подморозило. Окно было все покрыто прозрачным льдом. Я попыталась открыть дверь, но ее заклинило. Кто-то снаружи сказал, чтобы я не оставляла попыток. Я навалилась на дверь со всей силой. Панический страх клокотал во мне, но мои тормоза выдержали, и я смогла выбраться наружу. Оказалось, что стучала приятная молодая женщина в радужной маске. Она только что припарковалась и увидела меня спящей на водительском сиденье. Моя машина была покрыта прозрачной коркой. Она проверяла, все ли со мной в порядке. Успокоив ее, я вернулась и завела машину. Нужно было ее прогреть, чтобы очистить лобовое стекло, а потом ехать домой. Я сидела в машине, потирая руки, постукивая по полу замерзшими ногами, и вспоминала. То, как постучала Радужная Маска. То, как она вглядывалась в лобовое стекло, покрытое прозрачным, как хрусталь, льдом. Радужная Маска. Она исчезла, как будто была гостьей из другого измерения. А если добавить к этому освобождение из машины – мне показалось, что я провалилась под лед и попала в другой мир.

Я попыталась вернуться к самоанализу. Мне пришло в голову, что Поллукс, должно быть, по-своему присматривал за мной. Те годы, что я провела в тюрьме, он заботился обо мне так же, как я сейчас забочусь о нем – беспомощно, со стороны. Он всегда говорил, что молился за меня. Возможно, ночевка в разных гаражах рядом с Поллуксом была формой моей молитвы. И я знала, он тоже поспособствовал тому, чтобы меня помиловали. Выйдя из тюрьмы, я была почти уверена, что Поллукс пытался за мной присматривать. Может быть, та встреча в рядах для альпинистов Среднего Запада была не подарком судьбы. Он специально пришел туда. Может, ноги сами привели его.

Я поехала в Индейский медицинский центр Миннеаполиса. Лабораторный корпус, где брали анализы, находился у стоянки за главным зданием. Я припарковала машину и стала ждать, пока медики в халатах, шапочках, перчатках, масках и пластиковых прозрачных щитках, закрывающих лица, просовывали в окна машин тампоны, чтобы взять мазок. Их движения были изящны. Казалось, они опыляли цветы, хотя я вовсе не чувствовала себя опыленным цветком, когда выезжала с парковки. Я была просто женщиной с носом, в котором побывал тампон, усталой и грязной, чьи отношения с близкими осложнены реальностью, женщиной, которая отдала бы все, чтобы сидеть рядом с мужем в больнице и держать его за руку.

В октябре небо отступает на задний план. Все сияние мира сосредотачивается на земле. Деревья полыхают огнем. Их кроны сияют золотом и кармином. Ходить под ними все равно что плыть куда-то во сне. Поллуксу нравилось наблюдать за меняющими цвета листьями. У нас были проложены специальные маршруты, где вдоль улиц росли клены. После того как на них проливается череда холодных ливней, сопровождаемых сильным ветром, листья начинают опадать. Мне становится немного грустно, когда ветви обнажаются. В этом году, когда листья исчезли, я приняла это близко к сердцу – Поллукс все еще боролся с болезнью. Врачи говорили, будто он держится молодцом, но я уже знала: ему не становится лучше. Казалось, он и ковид зашли в тупик. Изо дня в день я цеплялась за воображаемую руку мужа, но чувствовала, как его пальцы выскальзывают из моих. Внезапно ему стало хуже. Поступил звонок из больницы. Я ответила. Сказала, что понимаю. Моя рука так сильно задрожала, что я выронила телефон. Хетта бросилась ко мне.

– Он подписал отказ от подключения к аппарату искусственной вентиляции легких, – сказала я. – Он ничего не говорил мне об этом, хотя поступил на лечение уже с этим документом. Он все еще на кислороде, но ему стало хуже.

Мы держались за руки и плакали, покоряясь беде, по нашим щекам, посеревшим от страха, текли слезы. Через некоторое время мы набрались храбрости и назначили время сеанса связи с Поллуксом. Час спустя наш любимый медбрат Патрик уже держал в руках айпад. Призрачное изображение Поллукса, серое, как ил, проплыло перед нами. Я пыталась разжечь свою любовь до такого пламени, которое прожгло бы экран. Могу засвидетельствовать, что Хетта тоже пыталась изо всех сил, называя его папочкой. Мы с ней поклялись друг дружке не плакать. Джарвис продемонстрировал новый зуб. Мы говорили все, что могли придумать, и пытались отпускать бесполезные шутки. Его глаза были широко раскрыты и беспомощны. Мы видели, как он с трудом дышит. Патрик прервал сеанс связи и сказал нам, что пришло время перевернуть Поллукса на живот. Сидящая на диване Хетта начала клониться в моем направлении, и я поймала ее. Я пыталась утешить. Мои похлопывания были неуклюжими, голос звучал скрипуче и напряженно. Но Хетта не отстранилась. Поллукс на экране выглядел призрачно. С нами всеми такое случается. Например, мы порой выглядим как призраки-спецэффекты в малобюджетных фильмах шестидесятых годов. Но я отчаянно, мучительно хотела, чтобы Поллукс стал осязаемым и теплым. Я хотела почувствовать на себе его большие руки, увидеть его плечи, горбящиеся, когда он смеется, его скептический взгляд, его квадратную голову, ощутить его большое крепкое тело в моих объятиях.

Необъяснимые чувства привязывали меня к Поллуксу. В нем было то, чего он никогда не демонстрировал другим людям – нежность прежде всего, но еще и то, что, как он знал, я понимала. Во времена его занятий боксом он мог ударом сбить человека с ног. В дни, когда он принимал участие в уличных драках, он знал, когда нужно укусить противника за палец, чтобы он тебя отпустил, а его рука на время вышла из строя. Как он винил себя, кода его первая жена умерла от передозировки, – обстоятельство, до жути совпавшее с причиной смерти моей матери. Его вина была такой же, как и моя. В молодости он был веселым, но в то же время голодным до жизни. Он любил своего дядю, научившего его шаманским обрядам, которые он практиковал сейчас. Иногда, просто взглянув на Поллукса, люди думали, будто он рвется в драку, и пытались первыми наброситься на него. Со временем он стал нежным и пытался сохранять равновесие в мире не с помощью правил или силы, а с помощью песни.

Лили Флорабелла

Я пришла в книжный магазин, потому что не могла больше ходить по кругу. И я пыталась отвлечься от того факта, что ничем не могу помочь Поллуксу. Я была в таком отчаянии, что попыталась прояснить ситуацию с Асемой.

– Мне нужно еще раз с тобой поговорить, – сказала я. – На этот раз обещаю, что не упаду в обморок.

Асема осторожно вздохнула. Пенстемон работала в задней части магазина. Я услышала, как машинка для наклеивания скотча издала скользяще-щелкающий звук. Девушка разгладила пальцами ленту и положила заклеенный пакет на стопку других.

– Это касается Флоры-ибан.

Мы находились в разных местах магазина, и я поняла, что не могу вспомнить, когда за пределами нашего дома в последний раз разговаривала с двумя людьми одновременно.

– Я так понимаю, она все еще ошивается поблизости?

– Хуже.

Попытка Флоры проникнуть в мое тело, казалось, произошла вечность назад, а мне чудилось, будто это случилось только вчера. Таково было искривление времени в нашу эпоху.

– Хорошо, – сказала Асема. – Мы все равно собирались тебе позвонить, потому что я расшифровала большую часть рукописи, которую украла у меня Флора. Мне кажется, я кое-что поняла. Я уже обсудила это с Пен.

Мы договорились встретиться в парке у книжного магазина, где смогли бы продолжить разговор, и я ушла. Сначала я заскочила к себе домой и забрала почту. Потом надела черную фланелевую рубашку, принадлежавшую Поллуксу. Это была моя «счастливая» рубашка, и да, я начала носить одежду мужа, чтобы он всегда был со мной. За исключением того, что его брюки были мне тесны, потому что у него была одна из самых тощих мужских задниц среди всех анишинаабе. Так что я носила его рубашки и куртки. Я пошла в парк, села на скамейку и стала просматривать почту, ожидая Пен и Асему.

– Что у тебя там?

Асема стояла рядом со скамейкой.

– Купоны. Счет. Листовки, призывающие голосовать.

Я подошла к урне, намереваясь выбросить все, кроме счета за воду – за бесконечный душ Хетты.

– О нет, только не это, – воскликнула Асема.

Она подошла ко мне сзади и выхватила пакет с материалами для голосования.

Было достаточно тепло, чтобы сидеть на траве. Мы сняли куртки и расселись на них под лучами заходящего солнца.

– Ну, рассказывай.

Асема бросила заговорщический взгляд на Пен, которая сузила глаза и сделала вид, будто происходящее жутко ее интересует. Они обе заплели волосы в обвивающие головы косы в девчачьем стиле, очаровательные и неуместные.

– Хорошо, Туки. Слушай. Мы знали нашу клиентку как Флору Лафранс. Но Флора была лишь частью ее второго имени. Она получила фамилию Лафранс в результате недолгого брака с сержантом Лафрансом, который владел франшизой ресторана быстрого обслуживания «Сабвей» недалеко от озера Спайс-Кейк.

– Проезжая мимо этого места на автостраде, я всегда хочу есть, – призналась я.

Я нервничала и потому получше закуталась в плотную рубашку Поллукса. Асема проигнорировала меня и продолжила говорить. Я сложила руки на груди и уставилась на нее.

– Флора была младшей из шести детей в богатой семье. Ее удочерили, поэтому, когда она начала подрастать, стала задавать вопросы. Она знала фамилию биологической матери. Вот и все. Ее приемная семья была состоятельной, по крайней мере, по стандартам Среднего Запада, и сколотила состояние на пиломатериалах, бревнах, то есть на вырубке лесов, которые покрывали северную Миннесоту и принадлежали оджибве. Другими словами, ее удочерили потомки лесных баронов, которые обманывали и убивали нас. Но двигаемся дальше. Флора выросла в доме, построенном из первобытной сосны и радиально распиленного дуба. Она ходила в католическую школу и посещала церковь Святой Екатерины, после чего унаследованные от прежних поколений деньги иссякли. После того как Флора вышла замуж за владельца ресторана «Сабвей», а потом развелась, она решила, что должна работать бок о бок с коренными жителями, затем чрезмерно увлеклась индейской темой и захотела стать одной из нас. Подруга, которая знала имя биологической матери Флоры, подарила ей ту старинную фотографию женщины с именем Флоры, написанным на обратной стороне фотографии. Какой знак, а? Женщина с фотографии немного походила на Флору, если хорошенько прищуриться, и была неопределенной этнической принадлежности. Лет сорока с небольшим, в черном платье, застегнутом на все пуговицы, и аккуратно накинутой мягкой паутине шали. Это был своего рода вязаный треугольник, который носили в то время женщины всех мастей – как коренные, так и белые. Эта фотография служила Флоре большим утешением.

– Знаю. Она показывала ее мне. Несколько раз, я думаю.

– А ты видела имя, написанное на обратной стороне фотографии?

– Нет, не видела.

– Я тоже, но я все равно не узнала бы эту фамилию. Она сделала фотокопию и вставила в антикварную рамку для себя и для Катери. Этот образ был ее пробным камнем, и из него она создала свою новую личность – сначала, конечно, она была дакота. Затем все запуталось, она разозлила некоторых людей, а потому изменила свою идентичность на оджибве или анишинаабе, а затем, якобы разобравшись с путаницей, она объявила всем, что она потомок женщины на фотографии, которая, вероятно, была смешанной крови, каким-то образом пережила мучительные тяготы войны. Она имела в виду Дакотскую войну и ее последствия. Потом, конечно, она стала вроде бы как метиской. Наконец она перестала бродить вокруг да около и оставила свою личность расплывчатой.

– Верно.

– И я уже говорила вам, что Флора украла книгу, написанную о женщине, которая…

Я подняла руку, чтобы помешать Асеме произнести ее имя, но было слишком поздно.

– Имя женщины, имя белой женщины, было…

Я зажала уши руками, но Асема этого не заметила. Пен, однако, обратила внимание, склонила набок оплетенную косами голову и, нахмурившись, пристально посмотрела на меня.

– Когда Флора прочитала ее имя, она поняла, что происходит не от метиски, а от белой женщины. Возможно, сначала она надеялась, что женщина на фотографии – на самом деле Маанаме или Женевьева Мулен. Думаю, она полагала, что эта женщина была ее предком. Но на портрете была изображена белая женщина, которая содержала и контролировала Женевьеву. Эта женщина была известна тем, что держала других женщин взаперти в их спальнях. Эта женщина управляла тем, что называлось «домом коммерческой любви». Она сдавала тела этих женщин в аренду и, как впоследствии выяснилось, скрывала или, возможно, совершила сама несколько убийств. Она была известна как Полуночный Мясник. Она была женщиной, которая оставила свой знак на теле Женевьевы и жестоко обращалась с ней. Ее имя было приведено в книге с описанием ее деяний. Флора прочитала это имя. Оно совпало с именем на оборотной стороне фотографии. В этот момент все нутро Флоры перевернулось и встало с ног на голову. Все, что она сочинила о себе, превратилось в полную противоположность. И не забывай, что Флора была набожной католичкой. Обнаружить, что она взяла для себя точкой отсчета женщину с жестокими аппетитами, которая мучила беспомощных девушек, было невыносимо.

Я снова подняла руку. То, что говорила Асема, так сильно меня разволновало, что мне хотелось выпрыгнуть из самой себя. Возможно, крайний дискомфорт, который я испытывала, был нормальной реакцией. Но мне нужно было изменить тему разговора, чтобы она не назвала имя. Поэтому я заговорила о другом:

– Эй, вы двое! Случилось еще кое-что, о чем я вам не рассказывала. Это произошло пару недель назад, когда я в последний раз была на работе. Я оставалась одна. И на этот раз…

Я не могла подобрать слова, чтобы как следует сформулировать мысль. Поэтому я попробовала еще раз:

– Флора пыталась… она пыталась…

Я отвернулась. Я была измотана. Мое сердце трепетало и стучало в груди.

– Что она пыталась сделать? – спросила Пенстемон.

В спешке я выпалила:

– Она пыталась расстегнуть мое тело, словно костюм на молнии, и втиснуться в меня.

Асема скрестила на груди руки и застыла в сосредоточенном молчании. Пенстемон медленно встала и с тревогой посмотрела на меня сверху вниз. Она была одета во все черное, от шейного платка до носков, вся в черном, в призрачно-черном. В какой-то момент она снова села и пробормотала:

– В этом есть смысл.

– Какой в этом может быть смысл?

Пенстемон откинула назад вдовий шарф.

– Ты в трауре? Почему бы тебе не носить что-нибудь цветное, черт побери? – спросила я.

– Ах, это. – Она посмотрела на свою одежду. – Я всегда так одеваюсь, Туки. И если уж речь зашла о… Просто посмотри на себя.

– Ты слишком молода, чтобы выглядеть так мрачно, – сказала я, но замечание Пенстемон попало в цель, потому что я тоже была одета в черное.

– Флора зациклилась на том, чтобы быть индианкой, – продолжила Пенстемон. – Она хотела стать такой, как ты. Она хотела существовать внутри коренной американки. Но ей требовалось тело определенного вида, большое и крепкое. Она так сильно хотела быть индианкой, что потратила всю свою жизнь, пытаясь воссоздать себя как новую личность. Но на каком-то уровне она понимала, что все это не настоящее. Отсюда и ее отчаяние.

– Это понятно, – пробормотала я. – Но вот чего я не могу взять в толк: если она не смогла вышвырнуть меня из моего тела, почему она не попробовала проделать подобное с телом твоим или Асемы.

– На то есть причина, – ответила Пен. – И я думаю… только не пойми меня превратно. Я думаю, может быть, ты просто более «пористая».

Я посмотрела на свои руки. Сильные от отжиманий в стиле морпехов. Я покрутила руками. Я казалась такой цельной, но в жизни я была много раз на грани растворения. Так близко к этому, что некогда взяла словарь и выписала значения этого слова.

растворяться 1) Раскрываться, распахиваться. 2) страд. к гл. растворять. 3) Химия. а. Образовывать в соединении с жидкостью однородную жидкую смесь, раствор. б. Смешиваясь с каким-либо веществом, образовывать с ним однородную смесь. 4) Ботаника. Становиться жидким при вызревании, как происходит с грибами определенных видов.

Я выписала это слово, потому что оно применимо к тому состоянию, в которое я переходила, когда время от времени становилась жидкой, «как происходит с грибами определенных видов». Я рассказала об этом Пенстемон и признала: в ее словах что-то есть. Пен вздохнула, улыбнулась мне с облегчением и продолжила говорить:

– Флора знала, что рано или поздно наступит расплата, что кто-то, возможно, Катери, поймет, что она собрала воедино элементы жизней других людей, чтобы подделать собственную. Дело в том, что большинству из нас, коренных жителей, действительно приходится сознательно объединять свою личность с чужими. Мы пережили столетия, когда нас стирали с лица земли и приговаривали жить в замещенной культуре. Так что даже тот, кто воспитан строго в индейских традициях, склоняется к взглядам белых.

– Конечно, – подхватила Асема, – реальности белых очень сильны. И большинству из нас приходится выбирать между семейными ценностями и племенными традициями, чтобы найти себя. Флора знала, что мы боролись, она знала, что мы иногда были нерешительными, но она знала, что мы искали собственное чувство принадлежности. Она знала: некоторым из нас каждый день приходится делать мучительный выбор, чтобы держаться, говорить на родном языке, танцевать, отдавать дань духам.

То, что она сказала, сильно задело меня. Она только что описала все, чем занимался Поллукс. Он действительно принимал непростые решения каждый день, когда просыпался, сжигал можжевельник и душистую траву, делал подношения духам и уходил, чтобы вселенная работала как часы.

– Извините, – произнесла я. – Мне надо отправить срочное сообщение.

Я подошла к дереву и притворилась, что смотрю на свой телефон. Потом закрыла глаза, сосредоточила мысли и послала их Поллуксу. «Просто живи, просто живи, и я буду рядом с тобой. Ты нужен здесь, чтобы все шло своим чередом, и я тебе помогу».

Возвращаясь к подругам, я услышала, как Пенстемон проговорила:

– Я и вправду верю, что жить неаутентично – значит жить в настоящем аду.

– Однако Флора казалась довольно счастливой, – возразила Асема.

– Как?

Я была свидетельницей напряженного состояния Флоры, ее рвения исправлять ошибки других людей. Я вспомнила, как однажды она сказала мне, что не следует говорить слова «индеец» или «абориген», которые лучше заменять словами «коренной житель». Я ответила ей, что буду называть себя так, как захочу, и послала ее ко всем чертям. Теперь я восприняла педантичность Флоры как форму отчаяния. Это правда, что она постоянно находилась в состоянии повышенной боевой готовности. Всегда предлагала последние доказательства своей аутентичности. Всегда боялась, что над ней будут смеяться. Она внимательно изучала нас. Мне пришло в голову, что на самом деле она, возможно, пыталась попасть на небеса оджибве, но ее вернули. Одно это опустошило бы.

– Она чертовски старалась, – отозвалась наконец я. – И тем не менее, несмотря на все это, она мне нравилась только тогда, когда вела себя как белая, например, когда читала Пруста.

– Да, ты читала «По направлению к Сванну», – сказала Пенстемон. – Ты мне говорила. И почему это может быть свойственно именно белым?

– Точка зрения на жизнь.

– А помните, как она училась вышивать бисером? – немного грустно спросила Асема.

– Она подарила Джеки серьги из бисера, но они провисали, бисер был нанизан слишком свободно, – заметила Пенстемон. – И знаешь, что? Потом у нее стало получаться лучше. Ее вещицы стали выходить практически идеальными. Но она забывала нанизывать неправильную бусину, бусину духов. Совершенен только Творец, верно? Может быть, духам совершенство ее работ казалось оскорблением.

– Она смастерила мне медальон, – вспомнила Асема. – И знаете, она сделала много хороших вещей, например, посвятила себя помощи молодым людям. Удочерила Катери, хоть и неофициально. Катери тогда была подростком. Причем Катери выбрала ее сама.

– И полюбила ее, – подхватила я.

– Верно. Так что мы не можем рассказать обо всем этом Катери.

– Конечно, нет.

Мы смотрели на озеро. Солнце превратило его поверхность в яркие осколки.

– Это целая поэма, – зачем-то сказала я.

– Ты должна написать ее, Туки. Это твое.

– О, ради бога, Пен. Не надо этого покровительственного тона. Я бы предпочла избавиться от призрака Флоры. Я имею в виду, что не могу работать одна. Я даже не могу войти в магазин одна.

– Я кое-что придумала.

– Что?

– Однажды ты рассказывала что-то о самом красивом предложении в человеческом языке, – напомнила Пен. – Ты же знаешь, я большой знаток наших ритуалов. Может быть, оно ей нужно. Ведь ты имела в виду именно значение предложения, а оно одно и то же на любом языке, верно?

– Полагаю, да.

– Тогда я знаю, что она хочет услышать. Дай только срок.

Самое красивое предложение

Кто, кроме NDN[161], мог бы знать, что в некоторые дни истина – это призрак, который кричит голосом, не относящимся ни к одному конкретному человеку, а в иные дни – тайная ностальгия, разлитая по кофейным чашкам живых?

– Билли-Рэй Белькур[162]. «Механизмы психологической адаптации к NDN: заметки с мест».

Ego te absolvo[163]

На следующее утро я пошла в магазин. Пенстемон расставляла книги по полкам и брала из стопок отдельные экземпляры, собирая новые заказы. Она сказала мне, что теперь подумывает о том, чтобы сделать татуировку в знак протеста против правил «количества крови»[164]. Красные линии разделили бы ее тело на восемь частей, соответствующих народам хо-чанк, хидатса[165], лакота[166] и оджибве. Синяя линия – норвежская зона.

– А синюю линию где бы набила?

– Вокруг сердца. Я действительно очень люблю мою маму.

– Тронута, – сказала я. – Но эта идея еще хуже, чем татуировка с твоими литературными идолами в стиле горы Рашмор.

Я принялась распечатывать упаковочные этикетки. Пен спросила, заметила ли я четырехлистник на двери исповедальни.

– Нет, не заметила. Хотя, возможно, видела, но забыла.

– Ну а я заметила, и он крутой. В геральдике четырехлистник – стилизованный цветок с четырьмя лепестками. Это христианский символ, лепестки соответствуют четырем евангелистам. Но четырехлистник – это также символ коренных народов, майя, ольмеков. Он символизирует четыре направления, раскрытие космоса. И пойми вот что: он считается проходом между небесным миром и преисподней.

Лицо Пенстемон светилось так, словно она делилась со мной божественным откровением. Мне вспомнились и ее любовь к ритуалам, и страсть к символам.

– Может быть, нам стоит снять дверь исповедальни, сжечь ее и посмотреть, остановит ли ее разрушение портала, через который она попадает в наш мир – предположила я.

– Давай попробуем, если наш план не сработает. Может, сжигать дверь не обязательно, Туки. Но знаешь ли, может случиться так, что портал сработает только в одном направлении. Может быть, Флора прошла через него по ошибке и оказалась в книжном магазине, как в ловушке. Может, нам удастся ее уговорить, и она воспользуется парадной дверью.

– Уговори, – попросила я.

Пен пожала плечами:

– Да как это вообще может сработать? Я даже не могу уговорить Флекса Уилера не разбрасывать носки.

– Ты встречаешься с Флексом Уилером? Забавно, это имя мне о чем-то напоминает…

– Культурист. Настоящее имя моего нынешнего парня Кеннет. Он хо-чанк, и я зову его Флекс, потому что он поднимает гири.

– Он тебе нравится?

– Может быть. Пока это просто долгие прогулки и свидания в зуме, где на заднем плане всегда есть пара носков, развешанных на стуле или еще где-нибудь.

– Я считаю это хорошим знаком. Человек в носках. Повезло.

У меня перехватило дыхание от боли при мысли о Поллуксе.

Около одиннадцати утра, в свое обычное время, Флора опять зашуршала в районе стеллажей с художественной литературой. Пенстемон посмотрела на меня, изобразила когтистые руки, как в каком-нибудь триллере, и мы замолчали. Я написала Катери и Асеме: «Она здесь». Некоторое время спустя появилась Асема. Затем вошла Катери и встала, нахмурившись, засунув кулаки в карманы куртки. Ее волосы отросли и лежали волнистой копной. Она казалась уравновешенной и спокойной. Мы рассредоточились по книжным рядам. Флора копалась в разделе «Кулинарные книги» – я была почти уверена, что призраки скучают по вкусу еды. Грустно было бы об этом думать, если бы Флора не пыталась «поглотить» меня саму. Я посмотрела на Асему, ожидая, что она услышала громкое шарканье Флоры, но ее лицо ничего не выражало. Катери отрицательно покачала головой. Они не слышали шагов Флоры, звяканья ее браслетов, скользящего шелеста шали или шуршания брюк. Пенстемон указывала Флоре путь. Асема подалась вперед, но не могла сказать, задержалась ли сейчас Флора у секции мемуаров или у раздела политики. Катери не слышала, как Флора просматривала «Историю коренных народов» и остановилась у прилавка из обломков яхты. Флора, казалось, колебалась перед входом в исповедальню. Я оставила ее дверь открытой.

Флора вошла в исповедальню. Я кивнула Асеме, шагнула вперед и вытащила из кармана листок бумаги, который Пенстемон дала мне, потому что считала, что Флора нуждается в прощении. Она написала слова отпущения грехов. Indulgentiam, absolutionem, et remissionem peccatorum tuorum tribuat tibi omnipotens, et misericors Dominus. Amen[167]. Я принялась медленно читать на латыни эти слова, которые, вероятно, было больно слушать, пока не дошла до самого конца. Затем твердым тоном я произнесла: Ego te absolvo. Последовали пауза, молчание, тяжелое ощущение раздумья. Затем мы все вместе произнесли одно из самых красивых предложений на английском языке.

Иди с миром.

Ничего. Она все еще была там. Грустная, выжженная, затхлая, одинокая. Я сжала голову руками, чтобы сдержать рвущиеся наружу мысли. Там что-то было. Там непременно должен был быть ключ. Я бы попробовала что угодно.

– Подождите минутку, – сказала я. – Я знаю ее любимое предложение. Слушайте!

Накануне я говорила о Прусте. Однажды я и в самом деле выучила наизусть найденную у него фразу, которую, как я знала, Флора любила так же, как я.

Слабый стук в окно, как будто что-то об него ударилось; вслед за тем сыпалось много чего-то легкого, точно из верхнего окна кто-то сыпал песок; потом это нечто сыпучее начинало распространяться вширь, постепенно упорядочивалось, подчинялось определенному ритму, становилось текучим, звонким, музыкальным, неисчислимым, безбрежным: это был дождь[168].

Ничего. Но я чувствовала, что она слушает, как всегда чувствуешь внимание аудитории.

– Это был дождь, – проговорила я громче.

Она определенно цеплялась за мои слова. Мысли проносились в голове, касаясь то нынешнего, то прошедшего. Потом я натолкнулась на место, которое показалось мягким и болезненным; осталась там и нашла еще несколько слов, которые застряли во мне. Слов, которые, как я в отчаянии подумала, могли ей понадобиться, потому что, возможно, она преследовала меня из чувства собственного достоинства. Может быть, она нуждалась в том же, в чем леди с костями. Она нуждалась в благодарности. Я стиснула зубы и попыталась сосредоточиться, несмотря на свое негодование. Это было нелегко, но я выложила все начистоту:

– Хорошо, Флора. Сдаюсь. Ты спасла мою мать. Ты многое сделала.

И тут меня осенило. Может быть, я обязана Флоре всем. Она заставляла мою мать быть трезвой и не употреблять наркотиков, пока та была беременна мной. Возможно, я была обязана Флоре баллами за тест на IQ, который прошла так успешно, что, кажется (Джеки рассказала мне об этом позже), все подумали, будто я сжульничала. Возможно, я была обязана Флоре своей любовью к книгам, своим словам, своим выживанием. Но должна ли я была благодарить ее? И была ли моя издевательская благодарность настоящей? И поскольку эта благодарность была вынужденной, могла ли я заставить Флору вернуться туда, откуда она явилась? Или обмануть ее?

– Миигвеч аапиджи[169], Флора. – Я произнесла эти слова в том особом регистре, который выражает что-то истинное, каким бы раздражающим оно ни было, или передает сокрушенные чувства. – Спасибо, что спасла мне жизнь.

Последовала напряженная пауза, после чего раздались тихий вздох, нежное постукивание деревянных четок. Глаза Асемы распахнулись. Она тоже слышала, как Флора выходила из исповедальни. Я оставила нашу входную дверь – синюю дверь – открытой. У входа в магазин заскрипел пол. Воздух изменился. Ее шаги замерли. А потом раздались приглушенный шепот и тонкий свист, когда она вышла в иной мир.

– Может, мне закрыть дверь? – спросила Катери.

Но когда она шагнула вперед, налетел порыв ветра и с силой захлопнул дверь. Удар разошелся эхом, сотрясая окна и книги в витринах. Этот грохот чуть не прикончил меня. Катери удивленно рассмеялась.

– Счастливого пути, – сказала она.

– Что это было?

Все еще смеясь и положа руку на сердце, Катери проговорила:

– Раньше я бегала по дому с мамой, хлопая дверями ради забавы. Она всегда говорила, что так люди изгоняют призраков. Я думаю, это означает, что она счастлива.

Возвращение Туки

После того как Флора ушла, я открыла дверь в исповедальню, достала портативную звуковую систему, которая хранилась там, куда священник ставил ноги, и отложила в сторону табличку с надписью «Не входить. Наша страховка не покрывает проклятие», после чего села на скамью с продавленной темно-бордовой кожаной подушкой, навсегда примятой задницей священника.

Я не могу вспомнить, чтобы прочла полное имя Флоры в книге, когда наткнулась на простое предложение, которое чуть меня не прикончило: «Ее звали Лили Флорабелла Труакс». Но Пенстемон и Асема были правы. Я проницаема. Даже сейчас, вспоминая это имя, я начала расплываться, разделяясь на части, растворяясь, как будто мои клетки пытался захватить поток голодного воздуха. Придя в себя, я все поняла. Я тщательно скрывала себя в облаке неведения, но теперь поняла. Лили Флорабелла.

Моя мать швырнула меня на пол, когда мне было восемь, потому что я пыталась помешать ей выйти за дверь. Она сбила меня с ног, как заправский борец. Вышибла из меня дух. Оставила лежать на полу. Она перешагнула через меня, начав свою ежедневную охоту за забвением. Я так и не простила ее, но это был единственный, насколько я помню, момент, связанный с настоящим насилием. Просто я оказалась рядом с ней в минуту ее ничтожества, ее затерянности в пространстве. Но помимо этого внезапного, шокирующего движения заправского борца я не могу назвать ни одного случая, который причинил бы мне бо́льшую боль. В моем детстве было так много одиночества. Но я прошлась по нему розовым ластиком и стерла боль.

По сравнению с жизнью других людей, которых я узнала в тюрьме, и людей, с которыми росла, моя жизнь была не такой уж тяжелой. Я придаю слишком большое значение тому, что иногда мне доводилось драться с собаками за объедки, побираться и воровать еду, но благодаря нашим соседям и родственникам еда у меня все-таки была. Никто не жаловался на то, что я ее крала, и часто соседи давали мне больше того, что я у них брала. И хотя мать не любила меня, она не испытывала ко мне ненависти. И все же я ее возненавидела.

Вы не можете смириться с тем, что делаете с другими людьми, так же легко, как с тем, что они делают с вами.

По мере того как пагубные привычки ослабляли ее и она все больше запутывалась, я становилась сильнее и жестче. Иногда я могла накричать на нее во весь голос, потому что знала, как ее сломить. Я могла заставить ее рыдать из-за возмутительных, уродливых, мучительных приколов, за которые мне теперь стыдно. Я не могла остановиться. Может, мне просто требовалось как-то повлиять на нее, даже если это причинило бы ей боль. В моем сердце жила пустота. Но я могла добраться до ее сердцевины и вырезать ту, как вырезают семечки из яблока. У меня не было возможности наказать отца, чьи преступления против меня были второстепенными, и каждый час его отсутствия в моей жизни был оскорблением. Однако, вместо того чтобы обвинять его, я донимала мать.

А однажды я сильно ударила ее, повалила на грязный линолеум, заявила, что она дерьмо, а потом ушла из дома. Это случилось в день ее передозировки.

Вернувшись несколько часов спустя, я открыла дверь и встала под притолокой. Откуда-то донесся тихий свист. Это охладило мою кровь. Я знала, что произошло что-то неладное. У нас не было чайника, и день был не ветреный. Свист прекратился только тогда, когда я нашла маму в моем стенном шкафу. Она забралась в мою кучу одеял и взлетела с этой земли через то единственное отверстие, которое принадлежало мне. Я помню, как нашла ее там, мертвее мертвого, но добраться до нее было не труднее, чем до живой. Вместо того чтобы грустить по ней, я решила постирать одеяла. Я, вероятно, такая пористая оттого, что это дорого стоит – не осознавать. Когда я застреваю во времени, опять и опять возвращаясь к моменту, когда я толкнула мать на пол, мне кажется, что стыд раз от разу усиливается, а не исчезает.

Когда-нибудь, в один прекрасный день, он, может быть, пройдет.

Моя мать говорила мне, что не пила и не принимала наркотики, пока была беременна. Это было что-то. Она могла бы бросить Флору и уйти в девятимесячный запой. Это правда.

Мою мать звали Шарлотта Бопре. В перерывах между ее загулами я замечала, что у нее были светло-карие глаза и темно-каштановые волосы, которые казались черными после шести вечера. Когда она употребляла тяжелые наркотики, ее глаза вваливались, и мне совсем не хотелось в них заглядывать. Мы никогда не разговаривали, когда она была под кайфом или пьяна, но в перерывах между этими состояниями она могла сказать: «Закрой холодильник» или «Хлопья». Это означало, что я должна была пойти в магазин на углу, потому что мы ели почти одни кукурузные хлопья. Ей было все равно, какие именно, но однажды я заметила слабый огонек в ее глазах, когда купила «Графа Чокулу». Так что я продолжала покупать его, хотя на вкус он был как блевотина и стоил дорого. Мне больше нечего рассказать. Она не носила украшений, у нее не было любимых вещей. Если она смотрела телевизор, на экране могло быть что угодно. Как может человек, который подарил тебе жизнь и более или менее сохранил ее благодаря какому-то невероятному чуду недосмотра, оставить о себе такие скудные впечатления?

Я высыпала ее пепел в Миссисипи – не потому, что она когда-либо замечала реку или намекала, что хочет быть развеянной, а потому, что это был способ вспомнить ее такой, какой она была всегда – бессловесной и инертной, увлекаемой сильным, скрытым течением.

Меня зовут Лили Флорабелла Труакс Бопре, и я названа в честь женщины, которая когда-то помогла моей матери, женщины, которая стала моим призраком.

Флора швыряла на пол книги с моим именем. Я смирилась с ним, но не так, как некогда с пюре из брюквы. Я по-прежнему Туки, она по-прежнему Флора. А теперь она ушла – возможно, обманутая, когда я хитро поблагодарила ее, или, возможно, из-за Марселя Пруста, или, быть может, сработали слова отпущения грехов на латыни. Скользящий звук. Я услышала его, когда ее кровь превратилась в песок. Я ждала чего-то еще, но все было кончено. Похоже, она не вернется. Я открыла дверь и вышла из исповедальни. Запятнанная, испорченная, смертная, я стояла в луче блеклого осеннего солнца.

Души и святые

Темное время года

31 октября, Хэллоуин – день, когда по земле бродят демоны.

1 ноября, День Всех Святых – день торжества святых.

2 ноября, День всех душ – день душ, пребывающих в чистилище.

3 ноября, День выборов – все и ничто из вышеперечисленного.

Хэллоуин

Хетта нашла в гараже обрезок водосточной трубы.

– Посмотри на это, Туки! – торжественно объявила она.

Я была рада хоть как-то отвлечься от нашего страха, вызванного болезнью Поллукса.

– Это всего лишь старая водосточная труба, – сказал я.

– Нет, это пандемическая конфетная воронка.

Они с Асемой использовали ее для расфасовки конфет в детские пакеты для угощений. Я и представить себе не могла, что в этом году будет много выпрашивающих сладость или гадость, но к нам приходили и астронавты, и тигры, и одна малышка в рамке для фотографий, и целый отряд супергероев. Три соседские девочки пришли в магазин в костюмах сестер Бронте. Шляпки, накидки, длинные широкие юбки, шали и тому подобное.

Когда они ушли, Джеки повернулась ко мне и сказала, что они заставили ее радоваться тому, что она жива.

– Не слишком ли сильно сказано? – спросила я.

– Нет, – ответила Джеки.

– От чего я действительно пришла бы в восторг, так это если бы они привели с собой еще и безумную жену Рочестера с его чердака.

– Они всего лишь маленькие девочки, – сказала Джеки. – Дайте им подрасти, и они станут похожи на нее. Так что наслаждайтесь пока.

Я некоторое время наблюдала за выпрашивающими сладость или гадость, а затем оставила Хетту и Асему наедине с их развлечениями. Конфеты на Хэллоуин с каждым годом становились все мельче и, казалось, были завернуты в более плотную обертку. Я направилась в больницу. План состоял в том, чтобы наесться шоколадных батончиков размером с большой палец и помахать рукой в направлении окна, за которым, как я предполагала, находилась палата, где лежал мой муж. Иногда поздно вечером больница выпускала тонкие струйки тумана – он сочился из щелей вдоль окон и проникал между кирпичами. Он принимал облик духов, освобожденных от тел. Мир полнился призраками. Мы были страной с привидениями – в мире привидений.

Я перебралась на заднее сиденье и натянула спальный мешок. Он был голубым, пухлым, любимым, с легким кисловатым запахом. Но и я от него не отличалась. Хотя я прилагала все усилия, чтобы этого избежать, я все равно превращалась в кислый мячик с руками и ногами. Я просыпалась утром с онемевшими пальцами, негнущимися ногами и сильной головной болью. Моя забота о себе была минимальной. И что? Я выживала, даже если питалась конфетами, кофе и поедала коробками энергетические батончики. Дошло до того, что я приветствовала мышечные боли и ноющую поясницу. Это были сигналы о том, что я жива, решительно жива. Да, я была замерзшей, грязной, разбитой. Но еще я обладала редким, диковинным, но в то же время обычным даром. Совсем недавно мне хотелось передать его Поллуксу. Говоря начистоту, я хотела сама заполучить эту запертую шкатулку, полную сокровищ. Я хотела заполучить такую жизнь для себя.

* * *

День Всех Святых

Снова наступило то время года, когда завеса между мирами особенно тонка. Однако в этом году она была разорвана в клочья. Она исчезла. Пен не остановилась на рассказе о четырехлистнике. Она рассказала, что в Средние века полагали, будто в пространстве и времени существуют трещины, дыры, разломы, через которые демоны и человеческое зло могут проникать в наш мир. Ненависть обладает свойством просачиваться сквозь самые тонкие щели. Даже в наше время человек, обладающий определенным магнетизмом, может направить энергию так, чтобы вызвать ее водоворот вокруг каждой произносимой им фразы. Или создать гигантский смерч нереальности, которая будет ощущаться как явь.

– Именно это сейчас происходит, – сказала она. – Просто посмотри вокруг.

Мне и не нужно было этого делать. Мне казалось, что я вижу все – ненависть, доблесть, жестокость, милосердие. Это было во всех новостях, и в больницах, и вокруг меня. Наблюдение за происходящим и ожидание известий о Поллуксе выворачивали меня наизнанку.

Я видела у окон семьи в длинных куртках с капюшонами, держащие в руках свои знаки любви. Я видела старые бумажные сердечки, свернутые в трубочку, и новые бумажные сердечки, все еще яркие. Я носила на себе страх, как плащ. Страх был моими мешковатыми брюками, моими черными кроссовками. Я всегда носила с собой тускло-коричневую клетчатую рубашку Поллукса и его любимые старые джинсы. Каждый день я получала новости. Поллукс снова стал «держаться молодцом». Один день он чувствовал себя лучше, другой – хуже. Я старалась не думать о плохом каждый раз, когда слышала по телефону новый голос. Поллукс не боялся за себя, но он никогда не был таким беспомощным. Какое-то время я пребывала в уверенности, что меня будут долго любить, а теперь я спала на парковке. Какое-то время Поллукс был влюблен, а теперь он был прикован к койке по ту сторону больничной стены.

День всех душ

Утром Дня всех душ я пришла на работу пораньше, еще до того, как появилась Джеки. Глубоко вздохнула, прежде чем отпереть синюю дверь в книжный магазин. Когда я вошла, у меня перехватило дыхание. В магазине было тихо, но тишина не была зловещей. Здесь воцарился мир. Ясный голубой свет. Запах душистой травы и книг. Вчера меня обнадежили, сказав, что Поллуксу может стать лучше. Сегодня ни слова. Дверь в исповедальню была открыта. Мне начала нравиться маленькая, похожая на насест, скамейка, а потому я примостилась на ней.

В День всех душ миллионы несуществующих в этом мире покидали промежуточное место под названием «лимб», если таковое вообще существовало. Я подумала о людях, запертых в узких подземных катакомбах. Я сидела и ждала. Конечно, не Флору. Конечно, о моей зависимости от ее призрака не могло идти речи. Нет, сегодня, в годовщину ее первого визита, я не ждала ее. Не ждала ее скользящих туфель, сгоревших при температуре 1700 градусов. Я ждала, когда сердце начнет биться в нормальном ритме. Когда дыхание успокоится. Когда перестанет сосать под ложечкой. Я долго сидела в тишине, без бога, без музыки, без призрака, без коллег по работе, без Поллукса.

Или, может быть, бог был. Мой бог – бог одиночества, бог тихого голоса, бог маленького духа, дождевого червя и дружелюбной мыши, колибри, зеленой мухи и всего радужного. В этой тишине, возможно, один из моих крошечных богов сказал мне, что я должна вернуться на больничную парковку.

Я проверила телефон. Ни одного сообщения. Я просмотрела электронную почту на рабочем компьютере. Ничего. Я позвонила по номерам, которые мне дали, но никаких новостей не узнала. Я отключила свои чувства, заперла магазин и поехала. Оставила машину на улице и побежала к стойке регистрации больницы, натягивая маску. Дежурная увидела страх в моих глазах и подняла трубку.

– Да, пожалуйста, Поллукс… Пожалуйста, доктор, пожалуйста, медсестра.

Я слышала звуки чистилища. Скрип отодвигаемого стула, суета, затем голос:

– Здравствуйте, миссис Поллукс. Мы пытались связаться с вами.

Мои колени подогнулись. Я упала на пол вместе с телефоном.

– Вашему мужу больше не нужен дополнительный кислород, он дышит самостоятельно. Мы думаем, что он готов вернуться домой.

– Что вы сказали?

– Он здесь, хотите с ним поговорить?

Я пробормотала «да», а затем позвонил Поллукс.

– Хватит спать… на… парковке.

– Поллукс.

– Приезжай, забери меня.

После того как на меня надели маску и щиток, мне пришлось много писать. Одна медсестра рассказала, как ухаживать за Поллуксом. Другая посоветовала не нянчиться с ним. Пусть он побольше ходит и все такое, набирается сил, разрабатывает легкие. Обе предупредили, чтобы я была осторожна и постоянно измеряла уровень кислорода в его крови. Поллукс спустился на лифте. Он сидел в настоящем «пузыре». Медсестра подкатила его к входу на кресле-каталке. Судя по обвисшему балахону, который на него надели поверх одежды, он очень похудел. Я открыла боковую дверцу автофургона, и медсестра помогла ему забраться на заднее сиденье. Его снабдили кислородным баллоном для экстренной ситуации и коробкой с ингаляторами. Я сказала медсестре, что пристегну его, и, когда наклонилась, чтобы застегнуть ремень, он прохрипел:

– Опять хлопоты.

Я поперхнулась, однако произнесла:

– Жизнь без тебя была довольно скучной.

Я осторожно закрыла дверь и обошла машину спереди. Три медсестры помахали нам на прощание. Я проехала по кольцевой больничной аллее и остановилась у нужного поворота, чтобы в зеркало заднего вида поймать отражение Поллукса. Он смотрел прямо на меня.

Подъезжая к нашему дому, я увидела, что Хетта и Лоран ждут у двери. Все вместе мы с трудом вытащили Поллукса из фургона.

– Я слаб, как котенок, – пожаловался он.

– Мех у тебя какой-то примятый, – улыбнулась Хетта, поправляя отцу волосы. Мы с ней встали по обе стороны от Поллукса, поддерживая его под руки. С нашей помощью он смог медленно дойти до ступенек. Лоран шел позади. В руке у него был пакетик болотного чая[170].

– Ты там идешь сзади на случай, если я вдруг упаду? – спросил Поллукс.

– Наверное, – ответил Лоран.

– Хорошо.

Он отдыхал после каждого шага, сделанного по ступеням нашего парадного крыльца. Я обняла его, и мы проковыляли в дом вместе. Хетта сняла подушки и превратила диван в кровать. Поллукс упал на нее, задыхаясь, затем, отдохнув, позволил приподнять себя, чтобы легче было дышать. Кислородный баллон был у него на боку, но он отмахнулся от него.

– Быть дома – вот настоящее лекарство.

Его голос дрожал. Он выпил немного болотного чая, а потом проспал девять часов подряд. Во сне ему дышалось легко, поэтому я не стала его будить. Я поставила удобное кресло рядом с диваном и села, держа мужа за руку, поглаживая его покрытые шрамами костяшки пальцев.

* * *

Кости

День выборов выдался на редкость теплым. Я голосовала в первый раз. Во-первых, меня пристыдили Хетта и Асема, а во-вторых, и это самое важное, Поллукс пригрозил пойти на участок, если этого не сделаю я. Так что я пошла. Я бы смирилась с процессом голосования, каким бы он ни был. Я всегда говорила, что ходить на выборы должны люди, которые не были там, где была я, и не делали того, что делала я. Но может быть, на самом деле я просто ленилась. Мы с Асемой отправились в местный школьный спортзал, но по дороге туда я почувствовала, как силы снова покидают меня. Поллукс! Я не упала в обморок, но почувствовала себя слабой и готовой сдаться. Выбраться из больницы было всего лишь первым шагом. Никто не мог сказать мне, что будет дальше. В какой-то момент я села на скамейку в парке и посмотрела на свои ноги в ярко-фиолетовых кроссовках с черной отделкой. Я уставилась на них так, как люди смотрят на что-то знакомое, когда их жизнь меняется. Я пошевелила пальцами ног. Они мне повиновались. Это успокоило. Он дышит самостоятельно. Какое прекрасное предложение. Прошлой ночью я спала на полу, на диванных подушках, рядом с Поллуксом. Когда я проснулась и приподнялась, чтобы взглянуть на Поллукса, он по-прежнему лежал на диване.

– Черт возьми. – Я принялась рыться в карманах, притворяясь расстроенной. – Мои права, я забыла свои права. Я одарила Асему улыбкой притворного сожаления и поднялась, чтобы уйти. – Ну, что ж, увидимся позже. В следующий раз.

Асема схватила меня за руку.

– Ты дала мне свою карточку для голосования, помнишь? Нет, тебе не удастся увильнуть.

Я пошла за ней, все еще глядя на свои кроссовки. Мы заняли очередь. Асема сказала, что ей нужно поговорить со мной о своих последних находках, но, прежде чем она смогла продолжить, женщина, стоящая перед нами, повернулась и буквально набросилась на нас.

– Вы из книжного магазина!

Мы повернулись к ней. Сначала я не могла ее вспомнить, потом Асема произнесла:

– Вы та леди с костями.

На этот раз она была одета в ржаво-оранжевое платье, но это действительно была та женщина, которая загнала нас в угол прошлой осенью и рассказала о научном проекте своей двоюродной бабушки – соединении человеческих останков, которые она хранила под кроватью.

– Я только что завезла коробку в ваш магазин, – сообщила она.

Ее яркие глаза блестели. На ней была оранжевая клетчатая широкополая шляпа. Мы кивнули и отвернулись, но я почувствовала, как по плечам пробежал холодок. Я развернулась к ней.

– В коробке кости? – спросила я.

Леди кивнула, ее глаза сияли.

– Надеюсь, вы будете благодарны, – сказала она, лукаво подмигнув.

* * *

Асема вошла в магазин на цыпочках, как будто была грабительницей могил. В офисе стояла картонная упаковка из-под кварцевой лампы. Асема покачала коробку, и кости издали характерный звук.

– Умираю от желания увидеть, что там внутри, – сказала я.

– Людские стоны, – отозвалась Асема, открыла коробку и заглянула внутрь. – Да, кости.

Она стояла, моргая, держась рукой за затылок.

– Мы будем ей благодарны? – спросила я.

– Только если она вернет и землю.

Я вышла из офиса, а когда вернулась, то обнаружила, что Асема вилкой держит кусочек чего-то голубого. Прежде чем я успела ее остановить, она подожгла обрывок голубой ленты зажигалкой. Лента вспыхнула и исчезла. Сказать было нечего. Затем Асема сожгла немного шалфея и окурила кости его дымом. Потом она вплела в них косички душистой травы, разорвала упаковку медвежьего корня и положила его кусочки в коробку, прежде чем ее закрыть. Потом она спросила меня, не узнаю ли я у Поллукса, что делать в такой ситуации.

– Я имею в виду, если он чувствует себя достаточно хорошо, то, может быть, попросит совета у кого-нибудь из своих друзей, – проговорила она.

– Он только что вышел из больницы, – осуждающим тоном произнесла я. – И ты хочешь, чтобы я принялась расспрашивать его, что делать с человеческими останками?

– Но когда твой муж поправится, он будет недоволен, если мы поступим неправильно, – возразила Асема, и я знала, что она права.

Пен испекла для Поллукса шоколадный торт. Он был размером с маленькую женскую шляпку, влажный и плотный. Я понесла его домой, желая, как медведь из известной сказки, остановиться на полпути и съесть его лапами. Поллукс опять спал, его лицо было осунувшимся и беззащитным. Но когда он проснулся около полудня, то выглядел немного лучше. В его голосе зазвучали старые ноты. Я приготовила ему тосты, потом яичницу-болтунью, потом тосты и яичницу-болтунью одновременно. Увидев такой аппетит, я решила, что ему намного лучше, и рассказала, что белая женщина оставила в магазине коробку с костями.

– Кости человеческие?

– Да и, вероятно, из погребального кургана.

– Я знаю парня, который с этим справится, – прокряхтел Поллукс. – Он провел несколько похорон и репатриаций праха. Если ты дашь мне телефон, я ему позвоню.

Поллукс теперь сидел на диване. Я дала ему телефон, и он немного поговорил.

– Мой друг утверждает, что кости не должны оставаться в магазине на ночь. Говорит, это что-то вроде чрезвычайной ситуации, и он бы приехал за ними сам, но постарел и предпочитает не садиться за руль.

* * *

Асема вызвалась вывезти кости из города и попросила Хетту поехать с ней. С коробкой костей на заднем сиденье фургона, они отправились в путь в темноте, наступающей поздней осенью так рано. Я помахала им рукой, держа другой Джарвиса, а затем вернулась к Поллуксу. Мы устроили Джарвису манеж из подушек, и Поллукс наблюдал, как внук ползает по нему и карабкается на край дивана. Я приготовила для Поллукса тарелку томатного супа и сэндвич с сыром на гриле.

– А халапеньо?

– Пока нет.

– Я бы хотел, чтобы ты надела костюм медсестры.

– Комбинезон? Конечно.

– Я бы предпочел стиль ретро.

– На этот счет тоже пока нет.

Он съел половину и попросил еще болотного чая и включить музыку. Мне никогда не приходило в голову следить за результатами выборов, а Поллукс сказал, что мы все равно не узнаем о них в ближайшее время. Потом мы с Джарвисом танцевали, а Поллукс кивал нам с дивана. Затем мы вспоминали завтраки в нашей любимой закусочной. Обсудив состояние Поллукса с настоящей медсестрой, я помогла ему дойти до туалета и взбила подушки. Поллукс пропел целую фразу из песни, прежде чем его голос сорвался. Он замолчал и съел маленький кусочек торта.

Вечером похолодало. Джарвис был поглощен удивительно отзывчивой игрушкой, которая пела, ворковала, мурлыкала, булькала или говорила, когда он к ней прикасался. Я хотела развести огонь, но не могла припомнить, чтобы когда-нибудь делала это. Я была городской индианкой, потом взяло верх мое хобби – напиваться в хлам и вообще ловить кайф самыми разными способами – потом, конечно, я была окружена бетоном в течение десяти лет, пока наконец не встретилась с настоящим потаватоми. Я решила попросить Поллукса дать мне урок.

Он приподнялся достаточно высоко, чтобы видеть камин, и объяснил, что именно следует взять из ящика для растопки и кучки колотых дров. Еще больше их было в поленнице у заднего крыльца.

– Сними кору вон с того березового полена, – посоветовал он. Затем велел выложить на решетку ровным слоем щепу вместе с полосками бересты для растопки, а сверху положить несколько тонких поленьев, после чего добавил: – А еще не помешает парочка хороших поленьев сзади. И убедись, что заслонка дымохода открыта.

Потом он велел мне смять какую-нибудь газету. Я оторвала пару кусков.

– Не так, – поморщился он. – Бери по одной странице за раз и делай комки, но не слишком тугие. Вот, теперь хорошо. Засунь их под решетку. Воткни в них кусочек бересты и поднеси к нему спичку.

Огонь разгорелся и охватил все дрова, вплоть до самого большого полена. Поллукс продолжал давать советы. Он рассказал, какие поленья нужно добавить и где их положить.

– Пламя следует за воздухом. Воздух – пища огня, а огонь всегда голоден.

– Как и ты, – отозвалась я, стоя к нему спиной.

– Да, – согласился он.

Я почувствовала, как он ухмыльнулся.

Я следовала его инструкциям, пока под решеткой не образовался хороший слой углей. Я расслабилась.

– Теперь смотри, – сказал он. – Твой огонь скоро начнет гаснуть.

Так и случилось. Я повернулся к нему.

– Что я сделала не так?

– Ты позволила поленьям гореть слишком долго, и между ними образовалось пространство. Ты должна поддерживать огонь. Каждому полену нужно другое полено-компаньон, чтобы помогать горению. Передвинь их кочергой одно к другому. Но не слишком близко. Им нужен воздух. Размести их тесно, но не впритык. Просто чтобы меж ними поддерживалась легкая связь пока горит камин. Замечательно. Вот теперь ты увидишь ровный ряд языков пламени.

Пламя действительно вспыхнуло. Идеальная картинка.

– Черт возьми, я действительно тебя люблю, – прошептала я, садясь на пятки.

Мы погрузились в мечтательное молчание. Я лежала на диванных подушках, разбросанных по полу, бок о бок с теплым малышом, которому скоро предстояло встретить свой первый день рождения. Дыхание Поллукса выровнялось и стало глубже. Он спал. Я посмотрела на лицо мужа, на заострившиеся скулы, отметила его удивительную красоту и решила продолжать жить ради любви и пользоваться случаем, подарившим нам новую жизнь.

Джарвис проснулся. Мы долго рассматривали друг друга в спокойном свете камина. Он был на пороге своих первых шагов. Ходьба – это своего рода подвиг, связанный с контролируемым падением. Как и вся наша жизнь, я думаю. Но сейчас он все еще был ребенком. Омаа акиинг. Он вздохнул с восхитительной скукой. Его веки задрожали, закрываясь. Потом он улыбнулся какой-то своей сокровенной тайне. Ах, мой пухленький путешественник. Ты вошел в наш мир в период распутья. Вместе мы с трудом пережили этот год, который иногда казался началом конца. Медленным торнадо. Мне хотелось бы забыть его, но еще я боюсь, что не буду его помнить. Я хочу, чтобы он стал нашим настоящим, когда мы сохраним наше место, твое место на земле.

Призраки приносят с собой элегии и эпитафии, а также знамения и чудеса. Что будет дальше? Я хочу это знать, а потому продолжаю пользоваться словарем. Мне нужны слова. Предложение.

Срок вышел, вы свободны!

Абсолютно предвзятый список любимых книг Туки

Книг о том, как обходиться с призраками

«Незваные гости», Сэди Джонс

«Церемонии проклятых», Эдриан К. Луис

«Луна из снежного наста», Ваубгешиг Райс

«Отец лжи», Брайан Эвенсон

«Подземная железная дорога», Колсон Уайтхед

«Спящая», Банана Ёосимото

«Ведьмы», Девон Э. Михесуа

«Возлюбленная», Тони Моррисон

«Насквозь», А. Рафаэль Джонсон

«Линкольн в бардо», Джордж Сондерс

«Дикие разговоры», Лиэнн Хоу

Трилогия «Возрождение», Пэт Баркер

«Призрак уходит», Филип Рот

«Песни для разрядки», Дениз Свит

«Хиросима буги: Атому 57», Джеральд Визенор

Превосходные повести

«Слишком шумное одиночество», Богумил Грабал

«Сны поездов», Денис Джонсон

«Сула», Тони Моррисон

«Теневая черта», Джозеф Конрад

«Все это», Жаннет Хайен

«Зима в крови», Джеймс Уэлч

«Пловец в тайном море», Уильям Котцвинкл

«Голубой цветок», Пенелопа Фицджеральд

«Первая любовь», Иван Тургенев

«Широкое Саргассово море», Джин Рис

«Миссис Дэллоуэй», Вирджиния Вулф

«В ожидании варваров», Дж. М. Кутзее

«Огонь на горе», Анита Десаи

Прилавок из обломков яхты (стол Квинта Хэнкла)

«Путешествие Нарвала», Андреа Барретт

«Полные рассказы», Клариси Лиспектор

«Мальчики-короли Техаса», Доминго Мартинес

«Похитители костного мозга», Чери Дималин

«Краткая история семи убийств», Марлон Джеймс

«Там, там», Томми Оранж

«Гражданин: американская лирика», Клаудия Рэнкин

«Подземье», Роберт Макфарлейн

«Американцы без документов», Карла Корнехо Вильявисенсио

«Дьякон Кинг-Конг», Джеймс Макбрайд

«Голландский дом», Энн Пэтчетт

«Воля и завещание», Вигдис Йорт

«Каждый умирает в одиночку», Ханс Фаллада

«Дверь», Магда Сабо

«Заговор против Америки», Филип Рот

«Судьбы и фурии», Лорен Грофф

«Сверхистория», Ричард Пауэрс

«Ночной поезд», Луиза Эрдрич

«Ее тело и другие», Кармен Мария Мачадо

«Антология современного американского рассказа издательства “Пингвин бук”», под ред. Джона Фримана

«Между миром и мной», Та-Нехиси Коутс

«Птицы Америки», Лорри Мур

«Дворняги», Стивен Грэм Джонс

«Управление исторических исправлений», Даниэль Эванс

«Десятое декабря», Джордж Сондерс

«Убийство на Ред-Ривер», Марси Р. Рендон

«Оставь мир позади», Румаан Алам

«Церемония», Лесли Мармон Силко

«Лишь краткий миг земной мы все прекрасны», Оушен Вуонг

«У войны не женское лицо», Светлана Алексиевич

«Нормальное отклонение», Кэтрин Хейни

«Все мои жалкие печали», Мириам Тэйвз

«Смерть сердца» Элизабет Боуэн

«Злой дух», Линда Хоган

«Северо-Запад», Зэди Смит

«Все мы смертны», Атул Гаванде

«Американа», Чимаманда Нгози Адичи

«Дочь хранителя огня», Анджелина Булли

«Стирание», Персиваль Эверетт

«Акулы в дни спасателей», Каваи Стронг Уошбёрн

«Небеса», Миеко Каваками

Книги о запретной любви

«Маковое море», Амитав Гош

«Английский пациент», Майкл Ондатже

«Эйфория», Лили Кинг

«Красное и черное», Стендаль

«Блеск», Рэйвен Лейлани

«Асимметрия», Лиза Холлидей

«Кони, кони…», Кормак Маккарти

«Средний пол», Джеффри Евгенидис

«Лисица», Франсин Проуз

«Легенды осени», Джим Гаррисон

«Зимний солдат», Дэниел Мейсон

Жизнь коренных народов

«Держим наш мир вместе», Бренда Дж. Чайлд

«Сказания американских индейцев», Зиткала-Ша

«История моего краткого тела», Билли-Рэй Белкур

«Падающее небо: слова шамана яномами», Дэви Копенава и Брюс Альберт

«Яблоко: от кожуры до сердцевины», Эрик Гэнсворт

«Ягоды сердца», Тереза Мари Мэйлхот

«Голубое небо», Галсан Чинаг

«Безумно храбрый», Джой Харджо

«Тупик», Жаклин Килер

«Плетение священной травы», Робин Уолл Киммерер

«Не нужно говорить, что любишь меня», Шерман Алекси

«Машина духа», Диана Уилсон

«Две старые женщины», Велма Уоллис

«Пайпстоун: моя жизнь в индейской школе-интернате», Адам Лаки Игл

«Расколотый зуб», Таня Тагак

«Прогулка по Рез-роуд», Джим Нортрап

«Мамаскатч», Даррел Дж. Маклеод

Поэзия коренных народов

«Разрешение конфликтов для святых», Джой Харджо

«Призрачная река (Вакпа Ванаги)», Тревино Л. Брингс Пленти

«Книга амулетов», Линда Хоган

«Осевший дым», Джей Томас Бэд Харт Булл

«Кривой клюв любви», Дуэйн Ниатум

«Тогда как», Лейли Лонг Солджер

«Маленький большой хулиган», Хайд Э. Эрдрич

«Период полураспада сердечно-легочной функции», Эрик Гэнсворт

«Механизмы преодоления NDN», Билли-Рэй Белкур

«Невидимый музыкант», Рэй А. Янг Беар

«Когда свет мира померк, появились наши песни», ред. Джой Харджо

«Новые поэты коренных народов», ред. Хайд Э. Эрдрич

«Неудача некоторых чар», Гордон Генри-младший

История коренных народов и документалистика

«Все, что вы знаете об индейцах, неверно», Пол Чаат Смит

«Методологии деколонизации», Линда Тухивай Смит

«Глазами дакота: повествовательные отчеты о Миннесотской войне с индейцами 1862 года», под ред. Гэри Клейтона Андерсона и Алана Р. Вудворта

«Быть индейцем дакота», Амос Э. Уанроуд и Алансон Б. Скиннер

«Блюз школы-интерната», ред. Клиффорд Э. Траффзер, Джин А. Келлер и Лорен Сискок

«Хозяева империи», Майкл А. Макдоннелл

«Как ураган: движение индейцев от Алькатраса до Вундед Ни», Пол Чаат Смит и Роберт Аллен Уорриор

«Времена года в школе-интернате», Бренда Дж. Чайлд

«Они называли это светом прерий», К. Цианина Ломавайма

«Быть защитником водных ресурсов», Вайнона ЛаДьюк

Потрясающие книги

«Известный мир», Эдвард П. Джонс

«Погребенный великан», Кадзуо Исигуро

«Тысяча троп домой», Сет Кантнер

«Дом, из рассвета сотворенный», Скотт Момадэй

«Верная и Невинная Ночь», Луиза Глюк

«Левая рука тьмы», Урсула К. Ле Гуин

«Моим приговором была тысяча лет радости», Роберт Блай

«Мир без нас», Алан Вайсман

«К сожалению, это был рай», Махмуд Дарвиш

«Сборник произведений», Хорхе Луис Борхес

Трилогия «Ксеногенез», Октавия Э. Батлер

«Карта: Сборник и последние стихи», Вислава Шимборская

«В конце света», Кэролин Форше

«Ангелы», Денис Джонсон

«Постколониальные любовные стихи», Натали Диаз

«Воспоминания», Надежда Мандельштам

«Выдох», Тед Чан

«Странная империя», Джозеф Кинси Ховард

«Тайны», Нуруддин Фарах

Книги, прочтенные Туки во время пандемии

«Остаться в живых», Лоуренс Гонсалес

«Потерянный город обезьяньего бога», Дуглас Престон

«Дом падших ангелов», Луис Альберто Урреа

«Песня сердца атакующего лося», Джеймс Уэлч

Избранные рассказы Антона Чехова

«Звук еды дикой улитки», Элизабет Това Бейли

«Долгая дорога домой», Гейл Колдуэлл

Романы об Обри/Мэтьюрине, Патрик О’Брайан

Трилогия «Ибис», Амитав Гош

«Сага о золотом волке», Линнея Хартсуйкер

«Дети времени», Адриан Чайковский

«Воин-койот», Пол Вандевельдер

Лишение свободы

«Преступник», Реджинальд Дуэйн Беттс

«Против мира без любви», Сьюзан Абулхава

«В ожидании эха», Кристин Монтросс, доктор медицины.

«Комната на Марсе», Рэйчел Кушнер

«Новый Джим Кроу», Мишель Александер

«Вот где», Луиза К. Ваакаа’иган

«Я никогда не увижу мир снова», Ахмет Алтан

«Гора скорби», Ани Пачен и Аделаида Доннелли

«Американская тюрьма», Шейн Бауэр

«Одиночка», Альберт Вудфокс

«Устарели ли тюрьмы?», Анджела И. Дэвис

«1000 лет радостей и печалей», Ай Вэйвэй

«Тюремные записи. Моя жизнь, мой Сандэнс», Леонард Пелтиер

Книги содержат все, что стоит знать, кроме того, что в конечном счете имеет значение.

– Туки

* * *

Если вас заинтересовали книги из этих списков, пожалуйста, найдите их в местном независимом книжном магазине. Миигвеч!

Благодарности

Что касается словаря…

В 1971 году я приняла участие в конкурсе, спонсируемом Национальной футбольной лигой. Автор победившего эссе на тему «Почему я хочу поступить в колледж» должен был получить стипендию в размере нескольких тысяч долларов. Сто занявших второе место получали словарь. Я заняла второе место. К моему словарю – Словарю английского языка «Американское наследие», 1969 года издания – прилагалось напечатанное с золотым тиснением письмо от президента НФЛ Дж. Роберта Кэри, в котором он благодарил меня за интерес, проявленный к профессиональному футболу. Но как оказалось, мои истинные интересы лежали в области профессионального писательства. Хотя в то время я еще не знала, насколько важными станут для меня слова, я носила этот (достаточно тяжелый) словарь в матерчатом переплете в колледж, взяла на лето в кофейню «Блэксмит-хаус» в Бостоне, а потом увезла обратно в Северную Дакоту, затем брала с собой в школы, разбросанные по всему этому штату. Словарь вернулся со мной на Восточное побережье, когда я работала в Бостонском индейском совете. Он оставался со мной в течение замужества и ждал меня дома, когда я привозила туда своих новорожденных дочерей. Он стал для меня утешением в трудные дни, и между его страницами со временем возникло собрание из газетных вырезок, засушенных цветов, фотографий Уильяма Фолкнера, Октавии Батлер и Джин Рис, закладок из исчезнувших книжных магазинов и других памятных вещей. Это был словарь, к которому я обращалась, когда писала эту книгу.

Итак, прежде всего я хочу поблагодарить этот словарь. Далее я хочу поблагодарить Терри Картен за принятие непростых решений, которые помогли созданию этой книги, и за веру в то, что я смогу ее написать. Больше всего, Терри, спасибо за то, что вы поделились со мной своим критическим мышлением. Трент Даффи, я исчерпала превосходные степени. Спасибо за то, что вы буквально читаете между строк и своими потрясающими навыками помогли улучшить эту книгу. Джейн Бейрн, я так ценю ваше безошибочное руководство и вашу многолетнюю дружбу.

Эндрю Уайли, спасибо за поддержку моей невыносимой потребности писать. Джин Ау, спасибо вам за хладнокровный ум, дружбу и неизменно хорошее настроение в трудных обстоятельствах. Я так рада, что вы поучаствовали в жутком гадании на картах Таро в подвале нашего книжного магазина.

Спасибо моим первым читателям, Паллас Эрдрич, Грете Хаугланд, Хейд Эрдрич, Энджи Эрдрич, Надин Тейсберг, я в долгу перед вами. Вы помогли мне увидеть эту книгу такой, какой она должна была стать. Вы расширили мое понимание того, что я делаю. Спасибо тебе, Персия Эрдрич, за проверку слов на оджибвемовине. Спасибо Кииж Кинью Эрдрич, за то, что помогла мне представить моих юных персонажей, и за танец в звенящих платьях, а также Азе Эрдрич Эйб за создание величественной, яркой, оригинальной обложки.

Убийство Джорджа Флойда всколыхнуло сознание города. Надеюсь, это означает продолжающуюся расплату. Эта книга – всего лишь попытка вымышленного персонажа выяснить, что происходило в то время. Я хочу поблагодарить многих журналистов, которые были арестованы или пострадали за то, что выполняли свою работу, освещая протесты здесь и в северной Миннесоте, на строящемся нефтепроводе. Спасибо также многим людям, которые рассказывали мне о событиях, описанных в этой книге, в том числе Хейд Эрдрич, Элу Гроссу, Бобу Райсу, Джуди Лазур, Фрэнку Паро, Бренде Чайлд и, в частности, Паллас Эрдрич, которая отслеживала все, что происходило, а также давала мне информацию о клиентах и книготорговле (все мои дочери и многие их двоюродные братья работают в моем магазине). Кроме того, Паллас, спасибо за то, что выслушивала бесконечные варианты сюжета и помогала в решении проблем в течение этого напряженного года.

Спасибо всем, кто когда-либо работал в «Берчбарк букс» или входил в нашу синюю дверь. Огромная благодарность нашим нынешним сотрудникам и тем, кто помог нам пережить 2020 год, включая Кейт Дэй, Кэролин Андерсон, Пруденс Джонсон, Кристиана Педерсона Берендса, Энтони Себалло, Надин Тейсберг, Хейли Кирквуд, Уилла Фрейзера, Элизу Эрдрич, Кейт Портер, Эвелин Воку, Тома Долана, Джека Тайса и Аллисию Уокау. Я хотела бы отдельно поблагодарить Натана Педерсона, чье присутствие в качестве покупателя придает магазину особый облик, чья работа в качестве техника по электронным сетям обеспечивает магазину исключительный охват и который появляется в этой книге (в качестве вымышленного персонажа) всего лишь раз под именем Ник.

Я также хотела бы выразить признательность коллективу проекта «Книга женской тюрьмы» здесь, в Миннеаполисе.

Книги в «Сроке» – это вопрос жизни и смерти, и читатели попадают в непостижимые сферы, чтобы сохранить некоторую связь с написанным словом. Так и с книжным магазином. С самого начала люди безраздельно отдавали себя нашему проекту, и в течение последних двадцати лет множество книголюбов страстно трудились, чтобы сохранить или в качестве покупателя поддержать его. Мне никогда не выразить в должной степени благодарность, которую я испытываю.

* * *

Ко всеобщему изумлению, у «Берчбарк букс» сейчас все в порядке. Если вы собираетесь купить книгу, в том числе и эту, пожалуйста, посетите ближайший независимый книжный магазин и поддержите его уникальное видение современной литературы.

Искренне ваша,

Луиза

Об авторе

Луиза Эрдрич, член племени Черепашьей горы народа чиппева, автор многих романов, а также сборников стихов, детских книг и воспоминаний о раннем материнстве. Эрдрич живет в Миннесоте с дочерями, владеет небольшим независимым книжным магазином «Берчбарк букс». Ее последняя книга «Ночной сторож» получила Пулитцеровскую премию. В ее старом скрипучем доме живет привидение.

Примечания

1

Фарго – крупный город в штате Северная Дакота.

2

Сунь Юн Шин (р. 1974) – корейско-американская поэтесса, писательница, консультант и педагог. – Здесь и далее прим. пер.

3

Джоан Джетт (настоящее имя Джоан Мэри Ларкин; р. 1958) – американская рок-певица, гитаристка, вокалистка, продюсер и автор песен, актриса.

4

В Америке пожарную службу вызывают по всем экстренным случаям.

5

Потаватоми – один из коренных народов США и Канады района Великих озер, чей язык входит в алгонкинскую семью.

6

Статут – в США, Англии и некоторых других странах так называют законодательные акты общенормативного характера.

7

D.O.A. – сокр. от «dead on arrival» (англ.), доставлен мертвым.

8

Анишинаабемовин – язык индейцев оджибве, известен также как оджибвемовин и широко используется по сей день; принадлежит к алгонкинской языковой семье.

9

Человек, вызывающий раздражение (сленг).

10

Луция Сиракузская (в православной традиции Лукия Сиракузская, также известна как святая Лучия; ок. 283 – ок. 303) – раннехристианская святая и мученица.

11

Гун – прозвище, данное английскими и американскими заключенными во время Второй мировой войны тюремным надсмотрщикам.

12

«Рэдволл» – серия детских фантастических романов британского писателя Брайана Жака, опубликованных с 1986 по 2011 год. «Выводок Лилит» – сборник из трех произведений Октавии Э. Батлер. Три тома этой научно-фантастической серии («Рассвет», «Обряды взросления» и «Имаго») были собраны в томе «Ксеногенез». Сборник был впервые опубликован под нынешним названием «Выводок Лилит» в 2000 году.

13

«Альманах мертвых» – роман Лесли Мармона Силко, впервые опубликованный в 1991 году.

14

Миннеаполис и Сент-Пол принято называть просто «Города», поскольку они образуют единый конгломерат, расположившись практически друг напротив друга на противоположных берегах реки Миссисипи.

15

Мяо (мео) или хмонги – группа народов в южном Китае, северном Вьетнаме, Лаосе, Таиланде и Мьянме общей численностью около 11 млн человек.

16

Пол Чаат Смит (команч) – автор и младший куратор Национального музея американских индейцев. Он часто пишет и читает лекции об искусстве и политике американских индейцев.

17

Оджибве, иначе оджибва или чиппева (самоназвание анишинаабе) – индейский народ алгонкинской языковой семьи. Расселен в резервациях в США, в штатах Мичиган, Висконсин, Миннесота, Северная Дакота, Монтана и в Канаде. Дакота – название группы племен американских индейцев и их языка/языков (сиуанской семьи).

18

Хо-чанк (виннебаго) – индейский народ группы сиу, в доконтактный период обитавший на территории современного штата Висконсин, США, около озера Мичиган (в районе залива Грин-бэй). В настоящее время обитают на территории штатов Висконсин и Небраска (резервация Уиннебейго).

19

Пау-вау – собрание североамериканских индейцев, специфическое мероприятие, на котором современные жители США и коренное население собираются танцевать, петь, общаться, обсуждать индейскую культуру.

20

Екатерина (Катери) Текаквита (1656–1680) – святая Римско-католической церкви, дочь вождя мохавков.

21

Гранд-Портидж – резервация американских индейцев, расположенная в Миннесоте, населена оджибве.

22

Индигерати – так называют городских интеллектуальных коренных американцев Верхнего Среднего Запада.

23

Шелфтокер – карточка с рекламной информацией, символикой и названием издательства, размещаемая на полке рядом с товаром.

24

Писту – соус или паста из измельченного базилика, чеснока и сыра, используемые в провансальских блюдах.

25

Санта-Фе – город на юге США, административный центр штата Нью-Мексико.

26

Индейский рынок Санта-Фе – ежегодный арт-рынок, который проводится в выходные дни, следующие за третьим четвергом августа. Это мероприятие привлекает в город около 150 тыс. человек со всего мира. Его организует Юго-Западная ассоциация индейских искусств, демонстрируя работы лучших художников коренных американцев из племен по всей стране.

27

Облачный Человек (ок. 1780–1862/1863) – вождь индейцев дакота. Основал сельскохозяйственную общину Хеяте Отуве на берегах Бде-Мака-Ска в 1829 году после того, как на три дня попал в снежную бурю. Белые поселенцы рассматривали деревню как прогрессивный шаг на пути к ассимиляции, однако члены общины вели явно дакотский образ жизни.

28

Дакотская война, известная также как Восстание сиу, – вооруженный конфликт между США и санти-сиу. Конфликт начался 17 августа 1862 года на реке Миннесота на юго-западе штата Миннесота и завершился казнью 38 индейцев санти-сиу 16 декабря 1862 года в городе Манкейто.

29

Нинаабем – муж, супруг (оджибве).

30

Карли Бордо – член племени оджибве; была иллюстратором многих детских книг и получала заказы от отелей и казино, где выставлены ее гравюры.

31

C_20H_25N_3O – формула ЛСД, психоделического препарата, использующегося в различных трансцендентных практиках, таких как медитация, психонавтика и запрещенная законом (но легальная в прошлом) психоделическая психотерапия.

32

Форт-Снеллинг – бывшее военное укрепление и национальная историческая достопримечательность в американском штате Миннесота, у места слияния рек Миннесота и Миссисипи.

33

Бдоте означает «место, где сходятся две воды». Многие индейцы дакота считают это место священным местом творения, идентифицируя себя как Викахпи Ойате («Звездный народ»), который возник в небе и затем появился на земле именно здесь.

34

Афроамериканцы Дред Скотт и Харриет Робинсон Скотт жили в Форт-Снеллинге в 1830-х годах как рабы. Северо-Западный указ (1787) и Миссурийский компромисс (1820) запрещали рабство в этом районе, но рабство все равно там существовало. В 1840-х годах Скотты подали в суд, требуя свободы и утверждая, что жизнь на «свободной территории» сделала их свободными.

35

Лич-Лейк – водохранилище в США, штат Миннесота. Находится на территории индейской резервации Лич-Лейк.

36

Миннетонка – озеро в штате Миннесота, расположено западнее Миннеаполиса.

37

Аяхуаска – галлюциноген, традиционно изготовляемый шаманами индейских племен бассейна Амазонки и употребляемый местными жителями для «общения с духами» (манинкари) в целях получения практических знаний об окружающей природе и достижения организмом человека целительных способностей.

38

Вино мертвых – в Перу готовят зелье из «виноградной лозы мертвых» и употребляют его сообща. Этот напиток оказывает на психику угнетающее воздействие в современном и общепринятом смысле.

39

Уильям Уоррэлл Мэйо (1819–1911) – англо-американский врач и химик. Желая получить тела для вскрытия, Мэйо, среди других медиков, присутствовал при повешении 38 коренных американцев в декабре 1862 года за их роль в Дакотской войне. Мэйо возглавлял команду врачей, которые выкапывали казненных и вывозили их для использования в медицинских целях.

40

Закон о защите индейских захоронений и репатриации – федеральный закон США, принятый в 1990 г., требует, чтобы федеральные агентства и учреждения, получающие федеральное финансирование, возвращали останки индейцев и произведения их культуры соответствующим племенам.

41

Смитсоновский институт освобожден от данных требований, однако к нему предъявляются сходные требования, согласно закону о Национальном музее американских индейцев 1989 года.

42

Кау – индейский народ группы дегиха (дхегиа) языковой семьи сиу.

43

Созвучно слову «хэк» (англ. hack) – рубить, кромсать, незаконно получать доступ.

44

Лакота (тетон-сиу, тетоны, равнинные сиу, западные сиу, лакота-сиу) – индейский народ в США, аборигены Америки. Являются западной частью племен многочисленной группы сиу.

45

Суббота малого бизнеса – американский торговый праздник, проводимый в субботу после Дня благодарения в Соединенных Штатах в один из самых оживленных торговых периодов года. Эта суббота всегда последняя в ноябре, поэтому приходится на период с 24 по 30 ноября. Суббота малого бизнеса поощряет покупателей посещать небольшие магазины.

46

Плаза в Санта-Фе – национальная историческая достопримечательность в центре Санта-Фе, штат Нью-Мексико, выстроенная в стиле традиционных испано-американских колониальных городов. Площадь, или «плаза», первоначально была и остается по сей день центральным местом сбора людей в городе.

47

Бискочитос (уменьшительное от испанского бискочо) – хрустящее сдобное печенье, характерное для кухни Нью-Мексико, приправленное сахаром, корицей и анисом. Тонко раскатанное тесто традиционно нарезается в форме лилий, а иногда крестов, звезд и лун.

48

Хибати (другой вариант произношения – хибачи) – традиционная передвижная японская печь для обогрева и приготовления еды, располагавшаяся в центре помещения.

49

Стрип-молл – тип торгового центра, распространенный в Северной Америке, где магазины расположены в ряд, а перед ними находится тротуар.

50

Бужу – здравствуйте (оджибве). Говоря это, индейцы спрашивают человека: «Ты Нанабужу?» Нанабужу (Нанабожо) культурный герой, а также трикстер оджибве. Приветствуя друг друга, оджибве хотят знать, может ли встреченный быть Нанабужу. Оджибве все еще ищут этого духа Нанабужу.

51

Библия короля Якова – авторизованная версия, представляет собой английский перевод христианской Библии для Англиканской церкви, который был заказан в 1604 году и опубликован в 1611 году при поддержке короля Якова VI и I. Библия короля Якова внесла в английский язык 257 фраз – больше, чем любой другой источник, включая произведения Шекспира.

52

Синодальный перевод Библии.

53

«Рубен» – сэндвич из ржаного хлеба, сыра, солонины и кислой капусты.

54

Хеннепин-авеню – главная улица в Миннеаполисе, штат Миннесота, США.

55

Кабби – детеныш зверя (обычно лисы, волка, медведя); щенок, юнец, молокосос; бойскаут младшей дружины («волчонок»).

56

Верука Солт – американская рок-группа, созданная Ниной Гордон и Луизой Пост в 1993 году. Группа взяла название по имени героини повести «Чарли и шоколадная фабрика» английского писателя Роальда Даля.

57

С Новым годом! (фр.)

58

Авголемоно – традиционный греческий суп, аналоги которого встречаются в арабской кухне, в турецкой, в еврейской, в итальянской и в кухнях балканских народов.

59

Северо-Западный Угол – эксклав США, расположенный на берегу озера Лесное. За исключением незначительных ошибок топографической съемки при демаркации это единственное место в континентальной части США, которое находится к северу от 49-й параллели, образующей границу между США и Канадой. Это самая северная территория штата Миннесота. Большая часть территории занята индейской резервацией племени оджибве.

60

Ред-Лейк – озеро, а также резервация на севере Миннесоты, где проживает индейское племя чиппева.

61

Фонд-дю-Лак – индейская резервация на севере Миннесоты недалеко от Клоке в округах Карлтон и Сент-Луис.

62

Индейская резервация Белой Земли расположена на северо-западе Миннесоты. Это самая большая индейская резервация в штате по площади.

63

Поселок Сойер расположен на южной окраине индейской резервации Фонд-дю-Лак. Служит одним из трех административных центров резервации.

64

Adhominem (лат.) – букв. «к человеку», т. е. касающийся личных качеств, а не доводов собеседника.

65

Трубопровод Третьей линии – нефтепровод, принадлежащий канадской многонациональной компании Enbridge. Действует с 1968 года, идет из Канады в США. Опасения по поводу безопасности трубопровода привели к сокращению его пропускной способности.

66

Рэтсо (прозвище итальянца Энрико Сальваторе Риццо) – персонаж фильма «Полуночный ковбой» (исполнитель Дастин Хоффман).

67

Джонатан Винсент Войт (р. 1938) – американский актер.

68

«Блэкберд» (с англ. – «Черный дрозд»; жарг. Черная девушка) – песня группы «Битлз» из «Белого альбома». Автор Пол Маккартни. Песня была записана в 1968 году.

69

Сасквоч (снежный человек) – слово заимствовано из языков сэлиш, группы индейских племен на северо-западе США и в Канаде.

70

Криптид – животное, считающееся давно и бесследно вымершим или вовсе не существовавшее; фольклорное животное.

71

Для оджибве существует вариант канадского слогового письма, разработанного в 1840 году миссионером Джеймсом Эвансом на основе скорописи Питмана. В настоящее время оно используется некоторыми общинами в Канаде, но постепенно выходит из употребления. В США язык записывается фонетически, с использованием латинского алфавита.

72

Пейотные песни (песни пейотной церемонии) – традиционные песни, сопровождающие ритуальное употребление пейота, напитка из одноименного кактуса, в культуре североамериканских индейцев, исповедующих «пейотизм». Песни не содержат лексически осмысленного текста и состоят из рифмующихся слогов.

73

Церковь коренных американцев – религиозная конфессия в США, практикующая пейотизм, то есть употребление галлюциногенного кактуса пейотль в культово-церемониальных целях; существует с 1944 года и имеет сотни тысяч последователей.

74

Тиф-Ривер-Фоллс – дословно «Водопад воровской реки» (англ. Thief River Falls); название реки является вольным переводом фразы на оджибве «Гимуд-акивизииби», буквально «Река украденной земли» или «Река воровской земли», которая возникла, когда индейцы дакота заняла тайный лагерь вдоль реки, таким образом «украв» землю, прежде чем быть обнаруженными и разгромленными соседними оджибве.

75

Гэльский язык – язык ирландцев.

76

Слоговое письмо кри – версия слогового письма канадских аборигенов, используемая для написания диалектов кри, включая оригинальную систему слогового письма, созданную для кри и оджибве. Разработано миссионером Джеймсом Эвансом на территории нынешней Манитобы в 1830-х годах. Узнав об успехе слогового письма чероки, он экспериментировал с изобретенными сценариями, основываясь на своем знакомстве со стенографией и индийским алфавитом деванагари. Новое письмо быстро распространилось. Кри оценили его, потому что его можно было выучить за несколько часов и потому, что оно визуально отличалось от латинского алфавита колонизаторов. Практически все кри стали грамотными в течение нескольких лет.

77

Дайв-бар – небольшой, невзрачный, эклектичный бар в старом стиле с недорогими напитками, который может иметь тусклое освещение, потертый или устаревший декор, неоновые вывески, обслуживание только за наличные и местную клиентуру. Термин возник в прессе в США в 1880-х годах для описания мест с дурной репутацией, которые часто находились в подвалах, куда приходилось «нырять» (от англ. to dive).

78

Маллет – разновидность прически; волосы подстрижены коротко по бокам и спереди, а сзади оставлены длинными.

79

«Империя дикой природы» – роман канадской писательницы Чери Дималайн, опубликованный в 2019 году. В нем рассказывается о женщине-метиске по имени Джоан Босолей, которая ищет мужа Виктора, пропавшего без вести почти год назад.

80

Магическая связка – священная связка талисманов, предметов, обладающих, по поверьям индейцев, сверхъестественной силой (кремниевые ножи, птичьи когти, клювы, перья, части тела животных, вампумы), завернутых в кусок кожи.

81

Входите, добро пожаловать (оджибве).

82

Ругару – разновидность фольклорных оборотней. Часть фольклора франкофонных поселенцев в Луизиане. Ими становятся те, кто продал душу дьяволу. Ругару преследует католиков, нарушивших пост (по одной из версий, человек, семь лет подряд не соблюдавший пост, становится ругару). В человеческом обличье ругару хранит в себе звериную сущность, то есть легко поддается вспышкам гнева и держится на расстоянии от людей.

83

«В безумной любви и войне» – книга Джой Харджо (р. 1951), американской индейской поэтессы, музыканта, драматурга и писателя.

84

Крафтсман – одно из популярных архитектурных направлений загородного строительства. Зарождение относится к последним десятилетиям XIX века. Это архитектурное направление стало своеобразным американским продолжением британского бунта против обесценивания ручной работы. Возникший на фоне последствий промышленной революции, крафтсман был призван облагородить дома стремительно растущего среднего класса и доказать необходимость постройки зданий для удобства, а не напоказ.

85

Наг Чампа – ароматизатор индийского происхождения. Изготовляется из комбинации сандалового дерева и либо чампаки, либо франжипани (плюмерии).

86

«Политика и проза» – независимый книжный магазин, расположенный в Вашингтоне, округ Колумбия, на Коннектикут-авеню. Основан в 1984 году. Его авторские мероприятия привлекают известных участников.

87

Джон Браун (1800–1859) – американский аболиционист, один из первых белых аболиционистов, отстаивавших и практиковавших вооруженную борьбу как единственное средство преодолеть существование институтов рабства в США.

88

Грипп 1918 года – испанский грипп, он же «испанка», так называлась крупномасштабная эпидемия гриппа, начавшаяся в 1918 году и продлившаяся 18 месяцев.

89

Речь о книге Луизы Эрдрич «Ночной сторож».

90

«Таргет» – американская компания, управляющая сетью магазинов розничной торговли, работающих под марками «Таргет» и «Супертаргет». Типичный магазин сети – дискаунтер, специализирующийся на торговле предметами интерьера, ювелирными изделиями, медианосителями, товарами для детей и иными промтоварами.

91

Мейпл-Гров – город в округе Хеннепин, штат Миннесота.

92

Пикфлоуметр – прибор для контроля дыхания при астме – заболевании дыхательных путей, при котором периодически случаются приступы, сопровождающиеся затрудненным дыханием.

93

Спритц – слабоалкогольный коктейль, представляющий собой смесь белого сухого или игристого вина (традиционно Просекко), настоек Апероль и/или Кампари и содовой воды.

94

Ит-Стрит – участок Николлет-авеню к югу от центра Миннеаполиса, который известен тем, что на нескольких коротких кварталах находится множество разнообразных ресторанов.

95

«Плетение священной травы: мудрость коренных народов, научные знания и учения растений» – научно-популярная книга профессора-потаватоми Робина Уолла Киммерера 2013 года о роли знаний коренных народов как альтернативного или дополнительного подхода к основным западным научным методологиям.

96

I Monster – английский дуэт электронной музыки, состоящий из двух звукозаписывающих продюсеров из Шеффилда, Дина Хонера и Джаррода Гослинга.

97

MLMA (Me Love Me A Lot) – псевдоним южнокорейской художницы, рэпера и модельера. Она известна сюрреалистическими, иногда гротескными образами в различных художественных средствах массовой информации.

98

Что будет (фр.).

99

Уокс Тэйлор (настоящее имя Жан-Кристоф Ле Су; р. 1975) – французский музыкальный продюсер и ди-джей, более известный под сценическим псевдонимом Уокс Тэйлор. Выпустил шесть студийных альбомов в сотрудничестве с другими артистами.

100

Вашти Баньян (р. 1945) – британская певица и автор песен.

101

Благодарю (оджибве).

102

Дулут – город в штате Миннесота, порт на берегу озера Верхнее.

103

От англ. brown – коричневый.

104

Потос (лат. Pothos) – род вечнозеленых лиан семейства Ароидные.

105

Район Рондо был центром населенного чернокожими гетто в Сент-Поле на протяжении большей части XX века. Там жили представители рабочего класса, поддерживаемого социальными клубами, религиозными организациями, общественными центрами и процветающим деловым сообществом. Район был снесен между 1956 и 1968 годами, чтобы освободить место для строительства автострады I-94.

106

«Господь накажет тебя» – традиционная американская песня, исполнявшаяся многими певцами в различных жанрах. Текст представляет собой обращение к грешникам с предупреждением о том, что, сколько бы они ни пытались уйти от Божьей кары, она все равно настигнет их.

107

Тсуга – американское хвойное дерево.

108

Коокум, ноокомис – бабушка (кри и оджибве).

109

В сентябре 2016 года строительные работники снесли участок земли, который племя считало священной землей, а когда протестующие вошли на территорию, сотрудники по вопросам безопасности использовали служебных собак, которые покусали не менее шести протестующих. В конце октября вооруженные солдаты и полицейские в защитном снаряжении и с военной техникой очистили лагерь от протестующих.

110

Джордж Перри Флойд-младший – афроамериканец, погибший во время ареста в Миннеаполисе 25 мая 2020 года.

111

6 июля 2016 года Филандо Кастилия, 32-летний афроамериканец, был смертельно ранен полицейским Херонимо Янезом в пригороде Сент-Пола.

112

Печать штата Миннесота первоначально принята в 1858 году, изменена в 1971 и 1983 годах.

113

Гайавата – район в более крупной общине Лонгфелло в Миннеаполисе.

114

You can have it all, my empire of dirt – Ты можешь получить все, мою империю грязи (англ.); слегка перефразированные слова написанной Трентом Резнором песни с сингла американского кантри-исполнителя Джонни Кэша, выпущенного в марте 2003 года в поддержку альбома American IV: The Man Comes Around.

115

«Пау-вау граундз» – индейское кафе в Миннеаполисе, открытое с 2010 года.

116

«Лифт» – агрегатор такси, позволяющий пользователям находить с помощью мобильного приложения водителей, сотрудничающих с сервисом, и готовых подвезти их за умеренную плату.

117

«Автозона» («AutoZone», англ.) – вторая по величине компания в США по продаже автомобильных комплектующих и аксессуаров.

118

Виндиго – дух-людоед в мифологии алгонкинов. Первоначально воспринимался как символ ненасытного голода и голодной зимы.

119

Юникорн Райот – децентрализованный, некоммерческий, левый медиаколлектив, возникший в 2015 году. Группа известна своими репортажами о крайне правых организациях и источниках расовой и экономической несправедливости в США. Работает в Бостоне, Денвере, Миннеаполисе/Сент-Поле и Филадельфии, а также в Южной Африке. Ведет прямые трансляции политических митингов и протестов и финансируется за счет пожертвований зрителей и грантов.

120

«Вниз по реке» – песня, написанная Нилом Янгом. Впервые была выпущена в его альбоме 1969 года.

121

Медария Аррадондо – первый темнокожий, ставший начальником полицейского управления Миннеаполиса; был начальником полиции во время громкого убийства Джорджа Флойда и последовавших массовых протестов.

122

Дерек Шовен – полицейский, задушивший Флойда, работал в полиции Миннеаполиса с 2001 года.

123

Клайд Говард Беллекорт (1936–2022) – борец за гражданские права коренных американцев. На оджибве его звали «Гром перед бурей»; основал Движение американских индейцев.

124

«Лунный дворец» – независимый книжный магазин, расположенный в южном Миннеаполисе; продает новые и подержанные книги с 2012 года.

125

«У дядюшки Хьюго» – книжный магазин научной фантастики, расположенный в полутора милях к югу от центра Миннеаполиса.

126

«Дримхэвен» – независимый книжный магазин в Миннеаполисе, связанный с издательством «Дримхэвен пресс». Оба основаны Грегом Кеттером, который активно участвует в фэндомном сообществе конвенций научной фантастики и фэнтези.

127

«Глок-19» – самозарядный пистолет фирмы «Глок»; впервые был представлен в 1988 г. как компактный вариант модели 17, и очень быстро стал пользоваться популярностью в полиции и у рядовых граждан, покупающих компактные пистолеты для скрытого ношения в целях самообороны.

128

Лейк-стрит – одна из главных магистралей Миннеаполиса, идущая с востока на запад. В мае 2020 года район Лейк-стрит сильно пострадал во время беспорядков, связанных с убийством Джорджа Флойда.

129

Мигизи – некоммерческая организация коренных американцев, базирующаяся в Миннеаполисе.

130

Жареный хлеб – национальное блюдо индейцев.

131

Женщины (оджибве).

132

Маленькие бесплатные библиотеки – небольшой стеллаж с книгами, установленный в общественном месте, некоммерческий проект, направленный в первую очередь на то, чтобы люди не только обогащали свой внутренний мир посредством чтения книг, но и находили друзей и единомышленников, с которыми можно было бы обсудить прочитанное.

133

Ален Бадью (р. 1937) – современный французский философ.

134

Сиссетоны, сиссетон-сиу – индейское племя языковой семьи сиу, входит в состав народа санти. Сиссетоны, как и остальные три племени санти, ранее проживали западнее Великих озер. На сегодняшний день сиссетоны и их потомки проживают в нескольких резервациях, расположенных в Миннесоте, Северной Дакоте, Южной Дакоте, Монтане, Саскачеване и Манитобе.

135

Ричард Джозеф Ховард (1929–2022) – американский поэт, литературный критик, эссеист, преподаватель и переводчик.

136

«Белая ярость: Невысказанная правда о нашем расовом разделении» – научно-популярная книга 2016 года профессора Кэрол Андерсон, с которой был заключен контракт на написание книги после реакции на статью, которую она написала для Washington Post в 2014 году.

137

«Блэк хоук» («Черный ястреб») – американский многоцелевой вертолет, назван по имени военного вождя индейского племени сауков; общевойсковой индекс – UH-60.

138

Рутбир – газированный напиток, обычно изготовленный из коры дерева сассафрас. Популярно в Северной Америке, производится двух видов: алкогольное и безалкогольное.

139

Гадсденовский флаг – исторический флаг США и один из символов либертарианства, представляющий собой желтое полотно с изображением гремучей змеи, свернутой в клубок и готовой нанести удар. Под нею расположена надпись «Не наступай на меня». Флаг был создан Кристофером Гадсденом и позже назван в его честь.

140

Синих прогрессистов-борцов в море красных – имеются в виду цвета партии демократов и партии республиканцев.

141

Танец звенящего платья – танец, исполняемый женщинами в звенящих платьях, имеющих орнамент из нескольких рядов металлических побрякушек, издающих звенящий звук при движении танцорок. Считается, что танец имеет лечебную силу.

142

Блумингтон – третий по величине город в агломерации «Миннеаполис – Сент-Пол»; находится на юге агломерации, в 16 км к югу от центра Миннеаполиса.

143

Кали – сокращенной название Калифорнии.

144

«Уэллс Фарго энд Компани» – банковская холдинговая компания, предоставляющая финансовые и страховые услуги в США, Канаде и Пуэрто-Рико. Входит в так называемую «большую четверку» банков США.

145

Восстание Риэля (или, точнее, восстания Риэля) – название, которое часто дают двум восстаниям во главе с Луисом Риэлем на территории нынешних Манитобы и Саскачевана. Это были: Восстание на Ред-Ривер в 1869 году и Северо-Западное восстание 1885 года.

146

КККП – Королевская канадская конная полиция.

147

Бюро по делам индейцев – агентство Федерального правительства США внутри Департамента внутренних дел США, основано в 1824 г.

148

ПУМ – Полицейское управление Миннеаполиса.

149

Битва при Батоше стала решающим сражением Северо-Западного восстания. Сражаясь с 9 по 12 мая 1885 года в столице временного правительства Саскачевана Батоше, превосходящие численностью и огневой мощью силы генерала Фредерика Миддлтона в конечном итоге одолели восставших. Поражение защитников Батоша и его захват привели к капитуляции Луи Риэля.

150

Свитграсс-Хиллз – священное место для народа черноногих. Место, где расположены три резервации индейцев, Блэкфит, Форт-Белнап и Форт-Пек.

151

Черепашьи горы или Черепашья гора – район в центральной части Северной Америки, в северо-центральной части американского штата Северная Дакота и юго-западной части канадской провинции Манитоба.

152

Пембина – город в штате Северная Дакота.

153

Ред-Ривер – североамериканская река, служащая границей штатов Миннесота и Северная Дакота и впадающая в озеро Виннипег в канадской Манитобе.

154

Оджи-кри – коренной индейский народ, проживающий в канадских провинциях Онтарио и Манитоба.

155

Жааганааш – англичанин (оджибве).

156

Кеноша – город на севере США в штате Висконсин.

157

«Лу» по-французски означает волк, а «гару» означает человека, который превращается в животное.

158

Земные пони – персонажи популярного в Америке мультфильма. Обладают пассивными магическими способностями.

159

Уайт-Эрт – индейская резервация народа оджибве, расположенная в северо-западной части штата Миннесота.

160

Вымеобразные облака – облака, основание которых имеет специфическую ячеистую или сумчатую форму. Встречаются редко, преимущественно в тропических широтах, и связаны с образованием тропических циклонов.

161

Сеть передачи данных (NDN) – предлагаемая будущая архитектура интернета, вдохновленная многолетними эмпирическими исследованиями использования сети и растущим осознанием нерешенных проблем в современном интернете.

162

Билли-Рэй Белькур – современный поэт, ученый и писатель индейского происхождения.

163

Отпускаю тебе грехи твои (лат.).

164

«Законы о количестве крови» – законы в США, которые определяют статус коренных американцев по долям родословной.

165

Хидатса (на языке соседнего племени манданов – миннетари) – индейское племя, говорящее на языке сиуанской семьи. Входит в союз трех племен – манданов, арикара и хидатса.

166

Лакота (тетон-сиу, тетоны, равнинные сиу, западные сиу, лакота-сиу) – индейский народ в США, аборигены Америки. Являются западной частью племен многочисленной группы сиу.

167

Прощение, разрешение и отпущение грехов твоих да подаст тебе всемогущий и милосердный Господь. Аминь (лат.).

168

«По направлению к Свану» (пер. с фр. Н. М. Любимова).

169

Большое спасибо (оджибве).

170

Речь о рододендроне колумбийском – кустарник семейства вересковых, произрастающий в западной части Северной Америки. Распространен на западе США и в западной Канаде. Используется в медицине как вяжущее, потогонное, мочегонное и слабительное средство.

Content

Луиза Эрдрич
Срок

Портрет старшеклассника

Туда и оттуда

Земля к земле

История женщины

Ноябрь 2019 года

Книжный магазин: образ оборванки

Клиенты

Бумажные полотенца

Форель с розовой мякотью

Миигвечивигиижигад (День, когда мы выражаем благодарность)

Тропки меж книжными стеллажами

Вторая натура Пенстемон Браун

Исповедальня

Срок

Так благодарны!

Настоящая

Армейский медицинский музей

Сонное воскресенье

Черный снег

Никогда

102 года

Синий цвет

Облом

Перепутали

Суп из обжаренной кукурузы

Костер в честь дня зимнего солнцестояния

Хетта

21 декабря

Bonne Année

Теплая январская ночь

Нежная сасквоч

Кукушата

Лоран

Чистилище?

1700 градусов

Гадание

Конец января

Предсказание

Впусти меня

Февраль 2020 года

14 марта

Полуночное наваждение Хетты

Пикфлоуметр

Доставка орла

Наш последний покупатель

Наваждение Туки

Озорство Флоры

Нет такой могилы

Забери меня

Забери меня

Пенстемон и зеленый цвет

Портрет старшеклассника

Год, когда мы сжигаем призраков

Май

Полуношная пастушка

Сжигание призраков

Гребаная Миннесота

Знаковое событие

25 мая

Город призраков

Бульвар

28 мая

Ночь

29 мая

Попкорн и поджог

30 мая

Дом

31 мая

32 мая

Круги

34 мая

Поллукс и призраки

Круг

Чрезмерная осторожность

Профессор

Встреча

Мое сердце, мое дерево

Ругару

Подушки и простыни

История ругару

Удачи и любви

Час жареного хлеба

Вопросы, задаваемые Туки самой себе

Радуга

Лили Флорабелла

Самое красивое предложение

Ego te absolvo

Возвращение Туки

Души и святые

Темное время года

Хэллоуин

День Всех Святых

День всех душ

Кости

Абсолютно предвзятый список любимых книг Туки

Благодарности

Об авторе

Примечания