Андрей Булычев

Егерь императрицы. Гвардия, вперёд!

Часть I. Передислокация

Глава 1. В лагере Южной Дунайской армии

— Да бери уже всё, чего ты копаешься?! — Хмурый пожилой каптенармус сдвинул в сторону на деревянной приставке поясной ремень, патронташ на широкой перевязи и кожаные ремни для тесака. — А ну-ка фузею с плеча скинь, дай гляну её!

Семён снял ружьё и протянул его интендантскому унтеру.

— Ух ты, какое антиресное. Не на-ашенское, — протянул тот, с интересом его осматривая. — Клеймо-то здесь каковское, ни разу я ещё такого не видал, — он поковырял ногтем оттиск на казённой части у самого замка. — Цифиры-то да, они понятные, а вот чего тут буквами начертано, никак не уразумею.

— Прусская фузея, при ихнем короле Фридрихе Втором ещё она сделана, — шмыгнув носом, ответил егерь. — Вот тут как раз и прописано по-иноземному, ну а цифиры, они, стало быть, про то, когда она сработана ремесленными была. Мне её год назад капрал мой, Тихон Мухин, во владение передал, а сам он теперяча с нарезным штуцером ходит.

— Ну-ну, прусская, значит, — уважительно протянул каптенармус, — а я-то смотрю, ну никак на нашу тульскую не похожа. Ладно, чего уж тут говорить, обихожена, смазана. Сколы на прикладе, видать, были, так ты затёр, загладил их. А это тут чего такое? — ковырнул он по заусенцам на стволе.

— Дык это от сабель басурманских, Селантий Иванович, — пожал плечами Семён. — Когда турку на штык брали, маненько поозоровал он, посёк вот дуло, пока не угомонился.

— Поозоровал, — проворчал неодобрительно ветеран. — Аккуратнее нужно, Шевцов, вещь-то казённая. По замку бы хлестнул, всю механизму мог бы порушить, особенно ежели ятаганом. Ну, чего, теперь только если затирать. Аккуратненько эдак, без дури. Вон, к оружейному Афанасьеву Василию подойдёшь, он тебе и подскажет как. Так, ну а по ремню чего сказать, хороший ремень, послужит он ещё. Войлоком пройдись, потри его, повохри, значится, обильно, ну и перетопленным ружейным салом с воском потом по верху пройдись. Вид у него потом не хужее нового будет. И всю эту ременную амуницию тоже так же обиходь, — кивнул он на столешницу. — Старую только потом не забудь сдать, у неё срок ещё не вышел. Это вот вас балуют, которые при посольских будут стоять, меняют всё на новое, а кому-то ведь придётся и сданную брать на донос. Так что в порядок всё приведи. Коли худая она будет, велено её не принимать, а старшему каптенармусу о небрежении сдатчика докладывать.

— Понял я, Селантий Иванович, — кивнул егерь, — сегодня уже не успею. С вечера мне в посольский караул вставать. Завтра если только.

— Ну ладно, пущай завтра, — согласился каптенармус. — Только гляди не затягивай. И вот тут на бумаге роспись о получении ставь.

Семён взял лежащее рядом со стопкой листов перо и макнул его в тёмно-зелёного стекла чернильницу. Высунув от усердия язык, вывел на месте галочки три первых буквы своей фамилии.

— О как, даже вкось не пошёл, и без кляксы, — хмыкнул каптенармус. — Видать, хорошо господа офицеры вас грамоте учат. Ладно, ступай, Шевцов, следующего зови. Кто там у нас? — Он глянул в лист и зачитал по слогам: — Баклушин Иван. Пущай заходит. Только не забудь, Шевцов, — старую ременную амуницию завтра до «вечерней зори» от тебя жду!

По всему протяжённому лагерю русской Дунайской армии, стоящей возле Галаца, шла суета. Роты, эскадроны, отдельные команды, батальоны и полки готовились к проведению парада, назначенного светлейшим князем на послезавтра. Парад — дело нешуточное. От того, как ты своё воинство людям начальственным покажешь, такое и у них к тебе отношение будет.

— Хорошо воевал полк? Пустое! Они у тебя ходить не умеют и строевым экзерцициям не обучены. Плохой полк!

Это все знали. Вот и стоял гомон над военным станом. Полковые командиры накручивали господ офицеров, те давали разнос унтерам, и уже за всё отдувались солдаты.

— Ты чего так долго, Шевцов?! — крикнул от длинного ряда палаток старший ротный унтер. — У нас уже два построения было! Рота ногу устала тянуть в строевой ходьбе, а тебя всё нет и нет! Капитан-поручик пятерым увальням штрафные караулы успел выписать.

— Авдей Никитич, да мне с вечера к посольским шатрам вставать, а на самом параде как бы возле иноземцев пребывать, а не в парадном строю, — оправдывался Семён. — Ну какая там строевая ходьба? Мы же с отделением вроде как при посольстве.

— И чего, что при посольстве?! — нахмурился сержант. — Особенные, что ли, вы такие? Вся рота вона к параду готовится, и вы тоже, значит, давайте. Помимо караульной службы, само собой. А то кто его там знает, вдруг начальство передумает и в общую коробку всех поставит, а ты нам всей шеренге ровный шаг собьёшь! Иди, Шевцов, не болтай, — махнул он рукой. — Мундир вон свой выбей, запылился. Сапоги тоже почисти. Через полчаса у нас опять новое построение будет.

— Ваше высокоблагородие, к вам из главного квартирмейстерства! — донёсся крик Никиты снаружи, и в откинутый полог шатра шагнул молоденький офицер.

— Здравия желаю, господин полковник, прапорщик Кузьмин! — доложился он, пристукнув по мягкой земле каблуками. — Вам письмо от главного квартирмейстера армии генерала-поручика фон Оффенберга, — и протянул Егорову свёрнутый вчетверо листок.

Алексей быстро его развернул и пробежал глазами:

«Полковнику Егорову А. П. быть у меня после вечерней зари вместе с секунд-майором Дементьевым и капитаном-поручиком Осокиным».

Подпись, число, оттиск личной печати.

— Можете быть свободны, прапорщик, — кивнул Алексей и вышел вслед за ним из шатра. — Никита, Никита! — крикнул он, оглядывая ряды шатров и палаток со стоящими подле них группками егерей.

От одной из них отделилась фигура и, топая сапогами, понеслась к полковнику.

— Вашвысокоблагородие, старший вестовой Пешков! — затараторил егерь.

— Никита, — прервал его доклад Егоров, — через четверть часа чтобы у меня в шатре были премьер-майор Гусев, секунд-майор Дементьев и капитан-поручик Осокин. Да, и капралов Мухина Тихона и Лаптева Ивана из отборных стрелков тоже ко мне.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие! — козырнул вестовой. — Разрешите исполнять?

— Давай, только поторапливайся, — кивнул Алексей и зашёл в шатёр. А снаружи уже слышалось: «Федот, Ильюха, — бегом ко мне! Задание срочное от господина полковника есть! Ты, Федотка, к отборным полковым стрелкам бежишь за Лаптевым, а ты, Ильюх, — к Беговским в первую роту второго батальона за капралом Мухиным. Я к штабным офицерам. Побегли, время идёт!»

Вскоре в командирском шатре собрались все, кто был нужен.

— Штуцера в ко́злы к боковому столбу ставьте и к столу проходите, — кивнул двум переминающимся у входа капралам полковник. — Смелее, смелее, — подбодрил он егерей, — давай, давай, без стеснения. Вот, рядом с Тимофеем Захаровичем на лавку присаживайтесь.

Подождав, когда все рассядутся, Алексей обвёл всех присутствующих взглядом.

— Господа офицеры, капралы егеря, собрал я вас тут всех для того, чтобы подбить всё, что у нас имеется по тому нашему общему делу, в которое каждый из вас в той или иной степени посвящен. Порученное нам дело — это охрана первых лиц воюющих империй, ведущих ныне переговоры, ну и пригляд за всеми теми, кто рядом с ними обретается. Итак, Сергей Владимирович, докладывайте сначала вы общее, а уж потом каждый дополнит сказанное от себя. Потом подобьём всё, что мы имеем, и после ужина вместе с Сергеем Андреевичем и Тимофеем Захаровичем двинем в главное квартирмейстерство.

— Ваше благородие, на посту без замечаний! — доложился поручику старший караульной тройки. — В британских какое-то шевеление, туды-сюды бегают, — кивнул он на стоящие особняком три больших полевых шатра. — Те, которые к ним позавчера приехали, всё чегой-то гремели внутри, а потом уж по лагерю пошли, — и, понизив голос до шёпота, добавил: — Ну-у, и наши особливые люди, которые тут приставлены были, тоже, стало быть, за ними потопали. Прохор поначалу тоже хотел было идти, да вот с нами остался. А я бы, коли можно было, сам бы следом за иноземцами пробежался.

Дуров окинул взглядом стоящего рядом стрелка со штуцером и задал вопрос:

— Вас же вроде для особого пригляда с нами выставили, чего же тогда не пошёл?

— Дык приметно это слишком, ваше благородие, — пожал тот плечами, — мы-то ведь уже примелькались здесь, стоя у шатров. А как за спиной им идти, так они бы меня тогда сразу распознали. Пусть уж квартирмейстерские им в спину дышат, они-то ведь совсем невидные, всё время в тени держатся. Да и не все ведь иноземцы отсель ушли, трое лишь только. А ну как тут другие чего вдруг худое затеют, а пригляда-то и нет, так что я уж лучше постою.

— Ну-ну, тебе виднее, — кивнул поручик. — У ваших капральств особое задание от господина полковника, туда не лезу. Ну а вам внимательней глядеть и не зевать! — нахмурившись, поглядел он на своих караульных. — Если кто к шатрам из чужих будет идти, то пропуск у него спрашивайте. Вы тут лица при исполнении и проверять каждого право имеете. Если что не так, печати нет на бумаге или вдруг потёртая она, сразу капрала кричите, а уж он за мной сразу пошлёт. Пошли дальше, Пахомыч, — кивнул он стоящему рядом унтер-офицеру. — Нам ещё караулы у турецких шатров проверять, а это, почитай, половина от всех выставленных.

Поручик отошёл, а Вершков, чуть задержавшись, приглушённо отчитал Южакова:

— Ты, Ванька, болтаешь лишнего много! Чего там про «следом за иноземцами бы пробежался» лопотал, а?! Какое твоё дело за ними вообще с поста бегать? Твоё — это у британских шатров стоять и строгий надзор за соблюдением порядка исполнять. А ты чего, никак караульный пост оставить удумал?!

— Дэк я же это так, к слову просто, Иван Пахомович, — испуганно втянул голову в плечи егерь. — Ну как же это можно да караульный пост свой оставить?

— Ну вот и не болтай, значиться, по-пустому, дурила, — рявкнул рассерженный унтер. — Разговорчивый ты уж больно в последнее время стал, как я погляжу! Как же, отличился в боях, старшим звена поставили! Рукав левый вон лучше отряхни, обтереться уже где-то успел, барбос! Всё, несите службу исправно, вам три часа ещё стоять! — и, развернувшись, побежал следом за дежурным офицером.

— Вот ведь язык мой — враг мой, — чертыхаясь и отряхивая мундир, бубнил Южаков. — Примечай, Кузька, краткий доклад начальству завсегда больше, чем длинный, нравится. Ты ему хочешь угодить, побольше полезного поведать, а оно видишь, как получается. Ну всё, сбил вроде грязь? — спросил он у молодого егеря.

— Да чисто уже давно, Иван Степанович, — протянул тот.

— А ну-ка тихо вы, отряхивальщики! — вдруг коротко рявкнул Прохор.

Из самого большого британского шатра выскользнул долговязый малый и, прижав под мышкой какой-то свёрток, быстро потопал в северную сторону.

Отборный стрелок окинул взглядом окрестности и, не заметив приставленных из квартирмейстерства наблюдателей, нахмурился.

— Все обормоты за теми троими увязались! Ладно, братцы, делать нечего, я за ним вдогонку, это ведь как-никак цельный секретарь главного англичанина. Ежели меня вдруг долго не будет, доложитесь начальству.

— Беги, Проша, — согласился Южаков, — а то ведь у него ноги вона какие длинные, словно ходули, не поспеешь за ним, ежели он за тот ряд палаток сейчас зайдёт. Беги, а мы уж сами тут присмотрим.

— Заходите, господа, — адъютант откинул полу шатра, и трое егерей нырнули в хорошо освещённое масляными светильниками и свечами помещение.

— Ваше превосходительство, полковник Егоров, особый полк егерей, — представился Алексей.

— Секунд-майор Дементьев. Капитан-поручик Осокин, — доложились его офицеры.

— Присаживайтесь за стол, господа, — кивнул на лавки фон Оффенберг. — Сейчас ещё Владимир Семёнович с командиром драгун сюда подойдут, и вот тогда начинать будем.

В шатре уже сидели бригадир Баранов, статский советник Лашкарёв, штабной полковник, ещё два знакомых офицера и Митенька Толстой. Алексей подсел ближе к другу. Рядом с ним разместились и его люди.

— Что-нибудь серьёзное? — спросил шёпотом Митю Егоров. — Случилось чего?

— Сейчас сам всё услышишь, — ответил тот приглушённо. — Небось, и сам догадываешься, для чего вызвали?

— Ну так, в общем, — пожал плечами Алексей. — Если по всем собранным судить…

— Потом пошепчетесь, — буркнул фон Оффенберг. — Передайте полковнику Егорову, — протянул он бумагу стоящему рядом адъютанту. — Алексей, здесь приказ по армии, утверждённый главнокомандующим, сам ведь меня просил быстрее с этим решить. Ну так вот, передвижка на освободившиеся места вследствие увечья твоего заместителя одобрена. Секунд-майор Хлебников из командиров батальона на твоего заместителя переведён, на его бывшее место ротный Ширкин назначен, а уж на место ротного — Вестфален. Ну а полуротного ты уж сам там дальше себе присматривай. Небось, от желающих перевестись из молоденьких прапорщиков и подпоручиков отбоя сейчас нет, ну вот и пользуйся, пока вся армия в одном месте здесь собрана. Потом с этим гораздо сложнее будет.

Полог откинулся, и внутрь шатра зашли полковники Озеров и Остен-Дризен.

— Поручик, выйдите и наружному караулу прикажите, чтобы он более никого сюда не пускал, — кивнул в сторону полога барон. — А дежурному капралу там подскажите, пусть он внешнее оцепление подле шатра усилит.

Адъютант понятливо кивнул и выскочил на улицу.

Генерал подождал, пока рассядутся вошедшие, открыл объёмную папку с бумагами и оглядел всех присутствующих.

— Господа, я смотрю, все на месте. Пожалуй, теперь и начнём. Итак, наша армия сокрушила противника на правом Дунайском берегу, войска генерал-аншефа Гудовича у Кавказских гор, и стало совершенно очевидно, что далее сдерживать нас турки, задумай мы поход за Балканы, не сумеют. Сухопутные войска султана деморализованы и желанием воевать с нами не горят. В Османских провинциях уже второй год идут бунты, казна Блистательной Порты пуста, все государственные дела расстроены, одна лишь надежда на свой флот у Селима Третьего оставалась. Да, да, да, — прищурился он, — это же турки! Вы что же думали, коль они у Галаца переговоры начали, так и всё, выдохнуть можно? Теперь конец всякой войне? Как же! Коне-ечно! Какая уж там, на Кавказе, армянская пословица по этому поводу есть? — повернулся он к статскому советнику.

— Имеешь дело с турком — не выпускай палку из рук, — усмехнулся тот[1].

— Вот-вот, самое то-о! — воскликнул генерал-поручик. — Видно, и матушка императрица с этой пословицей знакома, иначе бы туркам удалось задуманное. Господа, пока мы тут вели переговоры о мире, османы собрали большую эскадру около Стамбула и отправили её в направлении нашего Крыма, намереваясь сжечь там наш, уступающий им числом Черноморский флот, а потом ещё и высадить свой десант на полуострове. Адмирал Ушаков дал противнику решительный бой подле мыса Калиакрия и наголову его разгромил, разметав остатки по всему Чёрному морю. Как передала наша агентура из османской столицы, флагман Капудана-паши в самом жалком состоянии еле смог добраться до Стамбула. Вслед за ним в Константинопольский канал подтянулись ещё шесть весьма повреждённых судов. «Адмиральский корабль тонул и просил помощи», — смаковал фразу из донесения барон. — На берегах Дуная об этом кроме здесь присутствующих знает лишь один светлейший, ну и экипаж того самого галиота, который привёз нам сию радостную весть. Судно, кстати, по указанию князя поставили в дальний затон под карантинный караул, дабы матросы раньше времени не разболтали о морской победе. Так что для турок-переговорщиков вскоре будет ещё один серьёзный конфуз, ну а у нас лишний козырь. Но это всё присказка, а вот теперь, господа, мы переходим к самому главному. Уступки генерал-аншефа Репнина туркам на переговорном процессе князем Потёмкиным признаны в корне неверными. Проект мирного договора, подсунутый Николаю Васильевичу главным драгоманом Порты, светлейший прилюдно изорвал и велел перенести переговоры в Яссы. Послезавтра с утра состоится большой парад, и постепенно все, кто так или иначе вовлечён в дипломатическую работу, будут убывать к новому месту их проведения. И вот тут для нас могут появиться серьёзные угрозы. Сергей Лазаревич, у вас есть что сказать собранным мной офицерам? — повернулся он к статскому советнику. — Может быть, им тоже стоит знать, что же происходит сейчас в высших дипломатических сферах?

Лашкарёв помолчал и заговорил негромким, глухим голосом, тщательно подбирая слова:

— Из европейских столиц в Стамбул идёт поток депеш о поддержке Блистательной Порты в противостоянии с Санкт-Петербургом. Всё это время турки тянули время в надежде, что на их стороне открыто выступит извечно враждебно настроенная к России объединённая Европа. Главными зачинщиками здесь выступают Британия и Пруссия, весьма обеспокоенные усилением нашей империи. Все остальные страны у них на подпевках и больше лают со стороны, прячась за сильными. Нашей императрице были предъявлены ультиматумы об отводе войск с Дуная. Готовились и сухопутные силы вторжения, и флот для открытия военных действий против нас на Балтике. Но все вопросы нашим дипломатам удалось решить мирным путём, и кризис с западными странами, как нам кажется, в итоге миновал. Поняв, что никто в европейских столицах по-настоящему воевать с Россией не собирается, султан склонен идти на уступки и заключить с нами мир. Вопрос остаётся только лишь в том, на каких условиях, и вот тут уже начинается самое интересное для нас с вами, господа. Турки, как вы и сами знаете, ещё те торгаши, и просто так своё они не уступят. Подогревают их в этом и их союзники, в коих они недостатка здесь в лагере не испытывают. Так что решение его светлости князя Потёмкина Таврического о переносе переговоров на север, в Яссы, я считаю шагом правильным. Не подумайте, что оно было принято им в эмоциях и в горячке. Генерал-фельдмаршал — весьма искушённый в таких делах человек, и тот демарш, который он провёл при оставленном на переговорах главном драгомане Порты князе Мурузе, совершенно не случаен. Уж слишком резко турки начали отыгрывать для себя ранее утраченные позиции. А позиции-то у них весьма слабые, — покачал он головой. — Проигрыш в военных действиях на Кавказе и Дунае, нерешительность союзников, а тут не сегодня так завтра они ещё и о поражении на море узнают. Самое время их дожимать. Вот и переносит дальнейшие переговоры Григорий Александрович к нам, в Яссы, вглубь занятой войсками территории. Туркам деваться некуда, господа. Скажу вам по секрету, у нас есть достоверные сведенья о том, что султан поставил непременное условие визирю заключить мир в этом году. Продолжение большой войны его империя уже просто не вынесет. Мы, дипломаты, готовы продолжить бороться и в успехе нашей стороны не сомневаемся. Россия закрепит военные победы, приобретёт новые земли и получит так нужный нам для внутреннего устройства мир. Мир нужен не только нам, нужен он и туркам, уставшим от потерь и поражений в этой тяжёлой и долгой войне. Но этот мир не нужен нашим недоброжелателям на западе. Парадокс, но им не нужна как сильная и самостоятельная Россия, так и сильная, независимая Турция. А значит, надобно делать что? Правильно, нужно сделать всё, чтобы кровопролитная, долгая и изнурительная война продолжала ослаблять обе империи и дальше. Дипломатическим путём у них это не получилось, матушка императрица отказалась от любого посредничества и повелела переговоры вести напрямую с представителями Блистательной Порты. Значит, можно ждать каверзы от другой стороны, дабы их сорвать. Но тут я уже передаю слово, господа военные, вам.

— Сергей Николаевич, что скажете? — дал слово начальнику особого отдела барон. — Есть ли что-нибудь новое по вашей линии? Толстого мы спрашивать не будем, он и так под вашим руководством действует и всё вам напрямую докладывает.

— Так точно, ваше превосходительство, я сам доложусь, — кивнул бригадир Баранов. — При ставке главнокомандующего Южной дунайской армии, как вы и сами знаете, в самом начале этой войны было всего семь иностранных военных представительств. Французы своего атташе после их этой самой революционной чехарды отозвали. Густав Третий Шведский, замирившись, своего представителя к нам пока ещё обратно сюда не вернул. Так что теперь у нас осталось всего пять представительств. Это, собственно: испанское, австрийское, польское, английское и прусское. Вот как раз последние два и заслуживают нашего особого, пристального внимания. Подозрительная возня у пруссаков с британцами началась сразу же после взятия Измаила и после наших апрельских Дунайских поисков. И до этого они, конечно, были достаточно активны, суетились, депеши к себе в столицы и к туркам слали, ну а тут уже совсем зашевелились. Практически каждые две недели прискакивал к ним курьер из своего, Санкт-Петербургского посольства, а то и напрямую по Варшавскому тракту из столиц. После Мачинского сражения и появления у нас в Галаце турок-переговорщиков барон Корф и Джон Хобарт из шатров у них не вылезали, всё чего-то они решали там. Наши агенты докладывали, что добрая половина дипломатической почты, уходящей из Галаца к визирю и далее к самому султану, составляли их бумаги. Две недели назад с последним британским курьером заехала сюда большая партия золота, после чего турки начали резко и особенно упорствовать на переговорах. Генрих Фридрихович, помните, мы ещё с вами удивились, как это они так, ни с того ни с сего, вдруг переменили свою позицию? А потом ещё этот странный финт с заменой основного переговорщика на главного драгомана Порты князя Мурузи, и выдвижение им совершенно неприемлемых для нас условий. Всё говорит о том, что всё это звенья одной длинной цепи. За англичанами и пруссаками были выставлены для постоянного и негласного наблюдения особые наши люди, которые ни на миг не оставляли их своим вниманием. Приставили их и к другим иностранным представительствам, но сами понимаете, в моей службе людей не так уж и много, поэтому тут нам больше уже на егерей пришлось опираться. В общем-то, всё шло по давно предсказуемому пути, Корф и Хобарт подстрекали турок к продолжению войны, плели интриги и одаривали нужных им людей золотом. Турки получали подарки и давили во время переговоров на нашего главнокомандующего. Репнин Николай Васильевич делал им одну уступку за другой, желая заключить поскорее хоть какой-то мир. И тут вдруг появляется князь Потёмкин, одним махом разрушив всю выстраиваемую хитроумную конструкцию. Перед главным драгоманом Порты встаёт дилемма: прерывать переговоры, а значит, воевать дальше, или же продолжать их и далее, но уже на новых условиях светлейшего. Война туркам, после череды поражений, нужна ещё менее, чем нам. И вот он итог, господа, — главный драгоман отозван, и султан вновь назначает для продолжения переговоров своего визиря Юсуф-пашу. Об оном Потёмкиным только что получена из Стамбула депеша, в которой написано, что всё высказанное ранее драгоманом было его личной инициативой. Блистательная Порта приносит свои глубочайшие извинения русской стороне и согласна на продолжение переговоров в Яссах. Таким образом, господа, наши позиции вновь окрепли. Британский и прусский атташе, видя, что турки в них более не нуждаются и воевать более не хотят, и что дело склоняется к реальному миру, уже устроили им демарш. Понять их можно — казённое золото потрачено, а нужного результата нет, боевые действия заканчиваются, русские готовы закрепить за собой отвоёванные земли и усиливают свои позиции в Причерноморье. Да и вообще, такой мир очень серьёзно усилит позицию нашей империи в глазах дипломатии всех стран. Для Берлина и Лондона это просто какой-то ужас! За такое упущение Джона Хобарта и барона Иоганна Альбрехт фон Корфа, я думаю, на родине по голове уж точно не поглядят, как минимум бесславный конец всей их карьеры им теперь обеспечен. Так что у них остаётся последнее, что ещё может сорвать назначенные в Яссах переговоры, — это, собственно, провокация. Да, господа, кровавая и громкая, такая, как нападение и убийство высокого чина из османской делегации на нашей, на российской территории. И вот тут уже вина за произошедшее может целиком лечь на нас. По охране турок в лагере никаких вопросов нет, егеря Алексея Петровича и мои люди держат всё под своим неусыпным контролем. При переезде из Галаца и до наших передовых пикетов на правом берегу Дуная всех посольских плотно сопровождают драгуны Александра Карловича. Дальше их на своей территории уже охраняют османские сипахи. Здесь ничего плохого случиться не должно. Нападать на османской территории? Зачем? Нет, не думаю, — покачал головой Баранов. — Понимаете, нашим неприятелям нужно что-то такое резонансное, что-то ужасное, то, что разнесётся громкой вестью по всей Европе и в чём можно будет потом обвинить русскую сторону. И самое удобное здесь, как мне кажется, это переезд турецких дипломатов к месту продолжения переговоров в Яссы, где и можно устроить кровавую провокацию.

— Позвольте, Сергей Николаевич, — перебил бригадира Давыдов. — От Галаца и до Ясс вся дорога проходит по занятой нами земле, только на западе, вдоль реки Серет и не ближе, как в ста верстах от неё, по своей земле австрийские разъезды проходят. Цесарцы, конечно, уже нам далеко не союзники, но и не враги. Вряд ли они смогут пропустить через себя большое войсковое подразделение на нашу сторону. Да и наши казачьи разъезды вдоль Серета тоже ведь проезжают и наблюдение ведут. Слишком всё это рискованно. А с востока от дороги буквально в нескольких вёрстах уже полноводный Прут протекает, и это давно занятая нами земля. Уж с этой-то стороны врага нам точно не стоит ждать. О каком же нападении тогда вообще может идти сейчас речь? Посольский поезд у турок и сам довольно-таки представительный. Заявлено, что в нём будет более четырёх сотен людей. Восемь карет, двадцать открытых повозок, а все остальные проедут верхоконными. Нужно ещё учесть, что в охране у визиря две отборные сотни сипахов. И у нас тоже будет целый полк драгун, а к тому же ещё и стрелки Егорова. Чтобы на открытое нападение решиться, надобно иметь примерно равное числом войсковое подразделение, ну хотя бы один кавалерийский полк. Решительно не понимаю, как тут вообще такое возможно? У пруссаков и британцев здесь от силы пара десятков крепких людей имеется. Ну, хорошо, предположим, сторгуются они с валахами, подкупят, скажем, золотом тех же арнаутов. Но это ведь опять же не регулярные войска, а самая настоящая банда. Да нам о таком сговоре сразу станет известно! У вас есть сведенья о подобных попытках, господа? — посмотрел он на Баранова и Толстого.

— Да кто же тут, Владимир Семёнович, об открытом войсковом нападении вообще говорил?! — воскликнул бригадир. — Такое даже и в расчёт нами не бралось. Тайное, скоротечное нападение из засады и потом уход от погони. Вот что мы предполагали. Нет, мы, конечно, просчитываем любую возможность и даже заход к нам отряда из-за Серета, но это очень маловероятно. Тем более после полученных, причём совсем недавно, новых сведений от наших наблюдателей и агентуры. Генрих Фридрихович, дадим слово командиру егерей?

— Говорите, господин полковник, — барон кивнул Алексею.

— Моими караульными и скрытыми постами было установлено, что за последние две недели в Галац заехало тринадцать представителей иностранных западных государств, — начал свой доклад Егоров. — Из них восемь — это пруссаки и британцы. Выехало из Галаца пять, и все они австрийцы и поляки. Из заехавших к нам пятеро прибыли на английской шхуне Bluenose[2]. Капитан её, регистрируясь у коменданта порта в Галаце, заявил, что он прибыл из Стамбула с дипломатическим грузом для находящейся при нашей армии британской миссии. Действительно, три нанятые подводы перевезли этот груз в лагерь, сделав каждая по два рейса. Остались в нашем лагере и те пятеро англичан, что приплыли, здоровые крепкие детины. Я проверил, в письме, представленном атташе Джоном Хобартом на их пребывание у нас, заявлено, что они слуги.

— Так и есть, — кивнул Давыдов. — Процедура обычная, не дать разрешения на то, чтобы они здесь оставались, мы не могли, это могло бы вызвать дипломатический скандал. Вы же знаете Хобарта, он бы и нас, и самое высокое начальство после того нотами протеста засыпал.

— Продолжайте, Алексей Петрович, — прервал своего заместителя фон Оффенберг. — К вам, Владимир Семёнович, у нас никаких претензий нет.

— Шхуна Bluenose стоит в порту, в боковом затоне, никуда она за всё время стоянки не отходила, — продолжил Алексей. — Но разрешение на её отплытие капитан уже заранее испросил. Что интересно, стоит она под якорем уже пятый день, и ни один человек команды, кроме самого капитана и его первого помощника, на берег пока не сходили. Все матросы находятся на борту, и даже высаживая своё начальство в порту, они сразу же отходят на шлюпке обратно к кораблю. Очень это не характерно для тех, кто провёл достаточно много времени в плавании. Не находите, господа? Да и вообще, ведут себя матросы молчаливо и сдержанно. Наши моряки из Де Рибасовской флотилии пытались с ними у причала заговорить или когда они мимо на судах проходят, так те молчат все как рыбы, хмурятся.

— Ну, это ещё ни о чём не говорит, — хмыкнул Лашкарёв. — Учитывая, что их страна остановилась в каком-то шаге от войны с нами. Может, у них там особое указание от капитана имеется — избегать любых с нами контактов.

— Вот именно про это мы тоже так и подумали, — согласился с ним Егоров. — Как минимум ясно то, что они настороженно себя с нами ведут. По перевозимому грузу сказать конкретного ничего не могу, близко к повозкам моим людям незаметно подойти не удалось. Каждый раз перед ними оказывался кто-то из той пятерки, которая прибыла на шхуне. Было несколько бочек, какие-то тюки, ящики, мешки и корзины. То есть, по сути, провезти там можно было всё что угодно. Это по британцам. Заехало ещё и трое пруссаков. Они прибыли к нам сухопутным путём по большому почтовому тракту через Черновцы, Лемберг[3] и Варшаву. И вот тут уже одним из моих капралов была отмечена некоторая особенность их груза. Каждый из них вылезал из кареты с каким-то тяжёлым предметом, который был забран в приличных размеров кожаный чехол. Мой капрал уверяет, что когда при их высадке кони дёрнули повозку, один из прибывших вдруг выронил свою ношу на землю, и до егерей донёсся явный металлический стук. Он божится, что уж больно это было похоже на стук ружья. И самое интересное, при них уже и так были самые обычные пехотные фузеи, перекинутые на ремне через плечо, что в общем-то обычное дело, учитывая долгий и непростой путь.

— Может, они у тебя, Алексей, по звуку даже различают, какое именно ружьё там было в этом чехле? — усмехнулся командир драгун. — Фузея, кавалерийский карабин или, скажем, тот же нарезной штуцер?

— Александр Карлович, в десяти шагах от тебя лошадь со сбитой на одном копыте подковой пройдёт, ты различишь, что у неё не так? — задал вопрос командиру драгун Егоров.

— Конечно различу! — воскликнул тот. — Я и с гораздо большего расстояния и даже с закрытыми глазами, на слух, и на какой ноге она сбита, тоже весьма уверенно скажу, — заявил Остен-Дризен. — Так я ведь как-никак есть потомственный кавалерист, и скоро уже три десятка лет сам в седле!

— Ну вот, а мои егеря ни на минуту из рук свои ружья не выпускают, спят, едят, живут они с ними! — воскликнул Алексей. — Как часть самого стрелка их штуцера или фузеи для них становятся. Так что я своему капралу верю, и для меня теперь становится интересно — зачем же им вести сюда оружие скрытно в чехлах, когда у них и так оно уже при себе было? Понятно, что в дороге всякое может случиться, оттого и фузеи у них при себе. А что же тогда всё-таки там упаковано было?

— Да-а, вот и мне очень интересно, — постукивая пальцами по столешнице, проговорил негромко фон Оффенберг. — А ещё интереснее через два дня будет, когда посольский поезд начнёт собираться в Яссы. Хотел было я попытаться уговорить светлейшего чуть задержаться с его отъездом, но он непреклонен. Говорит — сначала парад и на следующий день после него отправка безо всякой задержки. Нельзя, дескать, туркам время давать. Нужно их скорее дожимать, тем более вот-вот сюда весть о победе Ушакова на море подойдёт. Так что, господа, времени у нас мало, давайте вместе думать, какие опасности грозят нам в нашем деле и что мы можем с этим поделать.

Глава 2. Парад — дело серьёзное!

До полуночи, а в каких подразделениях и до самого утра, готовились войска к предстоящему действу. Солдаты штопали стиранные мундиры, чистили до блеска сапоги и потом смазывали их салом — «чтобы морду было видно в носке». Вохрили кожу амуниции земляной краской. Натирали толчёным кирпичом и мелом пуговицы и пряжки — «чтобы на солнце огнём горели!» Стригли и брили друг друга по очереди. А ведь была ещё и забота обиходить всё своё оружие, как огнестрельное, так и холодное. Кавалерии надлежало прибрать лошадей, барабанщикам и трубачам — свои инструменты, а помимо всего этого ещё и о господах офицерах следовало позаботиться, ибо им самим это совсем не с руки было. У них ведь и своих забот хватало: смотреть, дабы их нижние чины дурью не страдали, а серьёзно бы к главному войсковому действу готовились. А главное военное действо, оно какое? Война? Не-е, война это само собой, это как караул стоять, как кашу варить или как ретраншемент копать. Это как сама жизнь солдатская, долгая она или короткая, как уж тебе господь положит. Главное же военное действо — это парад. Когда на короткий миг твоего лица взгляд самого большого военного начальника коснётся, а может, даже и вовсе не коснётся, но уж твой-то плутонг, роту или эскадрон он непременно увидит. И скажет эдак стоящему по соседству генералу: «А хорошо же гренадёры наши топают, ажно земля от их шага трясётся! Добрый, справный полк!»

А может, и не скажет так. А может, напротив, нахмурится и кивнёт эдак презрительно: «Да кто же это ходит так? Не-ет, плохой полк, какой уж у него там командир? Совсем он, похоже, подлец, свою службу не знает!» А оно вот полковнику надо?

Так что готовились к параду усердно.

— Да сними ты Кагульскую медаль, — посоветовал Гусев, усердно начищающий суконкой горжет. — Опять ведь какой-нибудь умник будет потом придираться, что ты солдатскую награду рядом с офицерскими крестами носишь.

— А вот не надо завидовать! — хмыкнул Лёшка, налегая на свою тряпицу. — И вообще она у меня не солдатская, а унтерская, та чуток поменьше будет. Я тогда, Серёга, цельным плутонгом командовал — не хухры тебе мухры. Вон Георгия своего лучше полируй, какой-то он засаленный у тебя, что ли.

— Чего-о-о?! — возмутился сидящий на скамейке перед растянутым мундиром подполковник. — Скажешь тоже! Нацепил вон орденов полную грудь и важничает теперь. Ещё и медаль туда же к ним ладит. Мало всё ему!

— Орденов много не быва-ает, — протянул Егоров, трогая ногтем скол на серебряном кругляше. — Скоро у всех ещё прибавится, ежели, конечно, завтра мы перед светлейшим не опозоримся. А медаль эта мне особенно дорога, она мне жизнь однажды спасла. Как же это я её, да при таком важном случае не надену?

— Ваши высокоблагородия, сабли, — Никита шагнул с улицы в шатёр и протянул два вставленных в ножны клинка. — Сейчас ещё немного, и всю амуницию вам занесём, маненько совсем осталось. Господин полковник, там на эфесе лента надорвана была, Ильюха постарался её осторожно эдак сшить, но у нас тут только лишь белая с чёрной нитки были. Вы уж не серчайте, если что не так.

— Да ничего, Никит, аккуратно получилось, — кивнул Егоров, осматривая Георгиевскую ленту на темляке наградной сабли. — Сами-то успеваете себя обиходить?

— Так точно, вашвысокоблагородие, — кивнул старший вестовой, — успеем. Чего там, у нас, если что, вся ночь впереди. Сейчас Ильюха с Матвеем вот с ужином управятся, а там и на стол будем накрывать. Часик изволите подождать?

— Да вообще не к спеху, — отмахнулся Алексей, — не спешите. Мне ещё на развод караулов выходить, как раз вовремя мы с мундиром закончили.

— Командир полка у себя? — донеслось с улицы, и в открытом проёме шатра мелькнула знакомая фигура.

— Заходи, Тимофей Захарович, — позвал командира дозорной роты Егоров. — Ты чего это такой взволнованный? Случилось что?

Осокин обвёл внимательным взглядом всех присутствующих и, наклонившись к уху Алексея, приглушённо доложился:

— Господин полковник, британская шхуна снялась с якоря и пошла вниз по течению.

— Когда это случилось?! — вскинулся Алексей.

— Не более получаса назад, — ответил капитан-поручик. — У меня трое в роте хорошо с лошадьми управляются. Вот я их во главе с Аникеевым и послал за ней проследить. До ночи, не более, а потом, если шхуна дальше Прута уйдёт, чтобы они обратно возвращались. Можно было бы, конечно, казаков или драгун попросить, но вы же сами говорили, чтобы лишних не посвящать, да и неразворотливые какие-то они. Когда бы ещё собрались! А мои только сумы с провиантом к седлу приторочили — и вдогон сразу.

— Всё правильно сделали, Тимофей Захарович, — похвалил главного своего разведчика Егоров. — Странно это, конечно, ничего ведь не предвещало отход шхуны. Могли бы и завтра утром отплыть, зачем было так спешить и в ночь уходить? Ничего эдакого наш караул не заметил?

— Там вот старший его на улице, — кивнул себе за спину Осокин, — тоже с докладом прибежал. Может, я приглашу, господин полковник?

— Давай! — махнул рукой Алексей.

— Вашвысокоблагородие, капрал Шилкин!.. — рявкнул егерь, заскочив в командирский шатёр.

— Тихо, капрал, — остановил уставной доклад полковник. — Ты ведь сам при отправлении британской шхуны на пристани был?

— Так точно, вашвысокоблагородие! — кивнул тот. — У меня трое егерей в карауле стояли, и ещё двое со штуцерами скрытно в наблюдателях сидели. Помимо нас там ещё целый плутонг со второго батальона был. Но у нас-то своя, особливая задача — за этим кораблём внимательно смотреть. Вот потому и я неотлучно там был.

— А скажи-ка мне, братец, ничего такого интересного не происходило сегодня со шхуной? — спросил Егоров. — Всё-таки давно она уже на якорях в затоне стоит, примелькалась поди, всё одно и то же всегда, а сегодня, может, вдруг чего-то по-другому было?

— Да до обеда всё как обычно вроде, — почесал затылок Шилкин. — А потом, как только ветер на южак переменился и посильнее задул, забегали там на палубе, ну и лодочка от шхуны к берегу пошла. Капитана и ещё одного длинного она высадила на пристань и, как обычно, обратно к кораблю.

— А потом что? — поинтересовался Егоров.

— Как и было приказано, один из моих штуцерников, Евсей Колунов, за этими двоими пошёл, ну и через пару часов с ними же обратно на пристань вернулся.

— Та-ак, пара часов, — задумчиво проговорил Алексей. — И были они в лагере, в британских шатрах?

— Так точно, в них, — кивнул капрал. — Евсей сказывает, что прямиком туда они отправились и наружу долго не выходили. Ну а потом, значится, на пристань возвернулись, помахали с неё, с корабля лодочка сразу подгребла и забрала их. И тут же матросы забегали, паруса начали поднимать, якорь со дна вытащили. Я, как только это увидел, сразу же к господину капитану-поручику гонца отправил. Как и приказано было, с вестями о шхуне. Ну, потом он сам прибежал, а шхуна уже вниз по течению из затона пошла. Вроде всё.

Что-то такое крутилось в мозгу у Алексея, всё цепляла словно какая-то заноза. Что же его могло насторожить, за что это он мог зацепиться в рассказе егеря? Что могло способствовать перемене в привычном уже укладе шхуны при её долгой стоянке? Почему она вдруг так резко снялась с якоря? «До обеда всё как обычно, а потом, как ветер на южак переменился и сильнее задул, на палубе забегали и выслали лодку с капитаном к берегу», — всплыло сказанное только что капралом.

— А что это за южак? Ветер с юга, как я понимаю? — Алексей посмотрел вопросительно на Осокина.

— Так точно, Алексей Петрович, он самый, — кивнул тот. — Наши по привычке его так называют. До этого ведь безветренно было, солнце изрядно пекло, а сегодня вот ветерок хороший задул, даже и дышать легче стало. И ведь верно Шилкин подметил, как раз после обеда он усилился.

«Смена ветра, его усиление… — перебирал в голове Егоров. — Может это как-то повлиять на принятие решения об отплытии? А почему бы и нет. Попутный ветер? Так, если южак это ветер попутный, то куда он должен помогать плыть судну? На север? Логично. Только вот этот вариант уж точно не для Дуная, он с запада на восток течёт? Тогда для чего? Какие ещё неподалёку от Галаца полноводные пути имеются? Прут! — всплыло в мозгу. — Судоходная река, впадающая в Дунай и идущая почти строго с севера на юг. И что самое интересное, почтовый тракт на Яссы проходит совсем неподалёку от неё. А вот это уже очень интересно!»

— Спасибо, капрал, — поблагодарил старшего караула Егоров. — Всё, можешь быть свободен. Тимофей Захарович, как только будет известие от наших егерей, тех, что ускакали за шхуной, сразу же напрямую мне докладывайте. Ну а я, пожалуй, до главного квартирмейстера прогуляюсь, — и потянулся за егерским доломаном.

— Раз, раз, раз-два-три! Раз, раз, раз-два-три! — обернув голову назад, задавал счёт Алексей.

Сводная колонна полка, выстроенная по восемь человек в шеренгах, маршировала на одном месте. Прямо за командиром, в голове колонны топала и знамённая группа. Ветерок раздувал вверху стяг егерей. Впереди ждала своей минуты колонна Приморского гренадёрского полка, а перед высоким начальством и приглашёнными уже шёл Херсонский.

«Эх, неудачная расстановка, — хмурился Алексей. — С гренадёрами не очень-то в строевой выправке потягаешься!»

— Раз, раз, раз-два-три! Раз, раз, раз-два-три!

Частокол штыков впереди заколыхался, дёрнулся крайний ряд спин, и Приморский гренадёрский полк, слаженно чеканя шаг, пошёл вперёд.

«Ну ладно, глядишь, не опозоримся!» Лёшка выдохнул и, рассчитав расстояние до впереди идущих соседей в два десятка саженей, громко скомандовал:

— Полк, пря-ямо! Раз, раз, раз-два-три! Раз, раз, раз-два-три! — Топали восемь сотен егерей. Подошвы их укороченных сапожек с силой били по земле, поднимая пыль. Левая рука зажимает ружейный приклад снизу, правая делает отмашку. Громко бьют барабаны, задавая ритм строевого шага. — Раз, раз, раз-два-три! Раз, раз, раз-два-три! Сми-ирно!

Егоров вырвал саблю из ножен. Топот ног за его спиной стал ещё громче.

— Равнение напра-аво!

Голова повёрнута вбок и чуть задрана вверх. Левая рука прижата к бедру, правая, согнутая, параллельна земле, локоть прижат, клинок сабли направлен остриём вверх. Кисть темляка с Георгиевской лентой так и порхает под ритм шага.

В идущей ровными рядами колонне егеря по команде перехватили ружья в положение «перед собой» из положения «на плечо», зажимая правой рукой цевьё. Все головы, кроме правофланговых, повёрнуты в сторону сколоченных трибун, глаза, что называется, «едят» высокое начальство, его — самого главного, князя Потёмкина-Таврического.

— Гренадёры пободрей вроде шагали, — проговорил стоящий в свите Голицын. — Есть над чем ещё поработать Егорову. Вон как перед ним у Морокова ножку тянули.

— Так у них и ножки-то покороче, Иван Фёдорович, — усмехнулся Репнин. — Егеря ведь статью не то что в гренадёры, но даже и в мушкетёры не вышли. А вот штыки у кого какие, то гранёные они, то вон клинковые. Никакого единообразия нет. Уж можно было бы на парад с единообразной фузеей всем выйти!

— Однако, мне доложились, что неплохо они тут за Дунаем воевали? — проговорил Потёмкин, вглядываясь в егерей. — Что скажешь, Николай Васильевич, или не верно это?

— Никак нет, ваша светлость, всё правильно доложились, — замялся тот. — Полк Егорова, он, конечно, боевитый — вон как под командованием генерала Голицына храбро в Дунайских поисках действовал. Потом и у Кутузова егеря не оплошали, да и под Мачином, молодцы, отменно они в баталии действовали. Им бы ещё строевую выучку немного подправить.

— Подправят, придёт время, — хмыкнул иронично Потёмкин. — Заметили, господа, как турки при их виде заволновались? — кивнул он на стоящую сбоку толпу иностранцев. — Узнаю-ют! Маловато вот только егерей что-то в колонне, вон уже и мушкетёры сразу пошли. Сколько их всего-то было? — проводил он взглядом удаляющееся жёлто-зелёное с чёрным знамя.

— Восемь сотен их в парадной колонне, ваша светлость, — подшагнув, доложился фон Оффенберг, — все остальные охранную службу несут. Я вам об этом докладывал, — он сделал ударение на последнем слове.

— Хм, ну тогда да, понятно, — Потёмкин кивнул и, опершись на отделанную золотом трость, продолжил лицезреть проходящие мимо полки Дунайской армии.

— Уф, вроде бы не сбились, — выдохнул стоящий рядом Милорадович. — А Потёмкин-то какой грозный на трибуне стоял, заметил?

— Парад-то ведь этот не простой, Живан, — проговорил негромко Егоров, — светлейшему нужно на турок, да и на всех прочих особое впечатление произвести. Не забыл, впереди такие переговоры предстоят!

— Это да-а, — протянул Милорадович. — Я с Гусевым в штабе недавно был, слышал вполуха от тамошних, что нездоровится, дескать, ему. Из Санкт-Петербурга он уже такой хворый приехал.

— Ну не знаю, — пожал плечами Алексей, — может быть. У нас такие расстояния в империи, и сама дорога такая непростая, что пока доедешь, не грех и расхвораться.

Вот закончили торжественное прохождение мушкетёрские полки, отдельные пионерские и понтонные роты, прокатились орудия на конных передках, проскакали казаки и валашские арнауты. Войска выстраивались на огромном поле в линию. Отдельный полк егерей располагался немного дальше от центра, ближе к правому флангу.

— Сми-ирно! — донёсся голос генерал-аншефа Репнина, и штаб-трубачи заиграли сигнал «слушайте все».

— Потёмкин, Потёмкин, — прошелестело над замершими рядами.

Вперёд вышел он, всесильный и великий человек своего времени, сделавший так много для страны. Князь оглядел строй и протянул назад руку. В неё тут же вложили свиток.

— Воины Российской империи! — разнёсся его зычный голос. — Вы сокрушили неприятельские войска и взяли штурмом считавшуюся неприступной крепость Измаил, покрыв себя великой славой в века! Верным своим служением отчизне и матушке императрице вы каждый раз доказываете, что для русского офицера и солдата нет никаких преград! Любые он сметёт и всякие преодолеет! Императрица Екатерина вами довольна. Она объявляет каждому своё монаршее благоволение и повелевает одарить всех участников Измаильского штурма заслуженной наградой. Всякий солдат получит сверх положенного ещё и полугодовое жалованье. А кроме того — ещё и учреждённую в марте сего года серебряную медаль «За отменную храбрость» для ношения на Георгиевской ленте. Для офицеров, не получивших за штурм ордена́ Святого Георгия или Святого Владимира, учреждён особый золотой крест, дающий три дополнительных года к выслуге лет для получения пенсии или к награждению орденом Святого Георгия IV степени по выслуге. Чины на повышение уже утверждены государыней, и офицерские патенты отправлены в войска ещё весной. А с собой я привёз и утверждённые матушкой императрицей решения орденских капитулов о кавалерстве особо проявивших себя при штурме офицеров. Зачитывайте, — передал он свиток шагнувшему к нему Репнину.

— Херсонский гренадёрский полк, полковник Шаховской Николай Леонтьевич награждается орденом Святого Владимира IV степени. Премьер-майор Ладинский Сергей Семёнович — орденом Святого Георгия IV степени с производством в вышестоящий чин. Секунд-майор Шталь Иван Францевич — орденом Святого Георгия IV степени с производством в вышестоящий чин. Капитан Ильинский…

— Интересно, сколько же нам в полк отдадут? — негромко проговорил Алексей. — Толстой как-то проговорился, что вычеркнули более половины из представленных. А ведь эти представления ещё и орденский капитул в столице должны пройти.

— У Херсонских пятеро, — проговорил негромко Милорадович. — Так, а вот теперь Фанагорийские гренадёры — тоже пять. Приморский гренадёрский полковника Морокова, и в нём пять орденов…

— …Отдельный особый полк егерей главного квартирмейстерства армии! Орденами Святого Георгия IV степени награждаются: капитан Милорадович Живан Николаевич с производством в вышестоящий чин, капитан-поручик Ширкин Вадим Валерьянович с производством в вышестоящий чин, капитан-поручик Бегов Иван Ильич с производством в вышестоящий чин и капитан-поручик Воробьёв Андрей Иванович с производством в вышестоящий чин…

— Ну же, ну-у, а где ещё, пятый? — ждал продолжения Алексей. — Хотя бы тот же Осокин Тимофей, вот уж кто воистину заслужил высокую награду!

— …Полкового священника Попова Валентина, за проявленную им храбрость в отбитии контратаки неприятеля, наградить орденом Святого Георгия IV степени. Полоцкий мушкетёрский полк, полковник Гётте Карл Иванович… — продолжал зачитывать свиток Репнин.

— Алексей, а ты сколько всего представлений на ордена подавал? — спросил приглушённо Милорадович.

— Одиннадцать, — пожал плечами Егоров. — Ладно, чего уж там, вон у мушкетёров вообще только по четверо от полков получают. Живы будем, друг, так и ещё выслужим. Меня сейчас другое уже волнует, почему гонца от Аникеева до сих пор нет? Скоро уже сутки как они вслед за шхуной ускакали. Завтра посольские в сторону Ясс начнут уходить, вдруг турецкая делегация сразу со светлейшим в путь отправится, а у нас ещё ничего не понятно.

Глава 3. Хитрый план

— Фёдор Евграфович, тебе уже места на левой груди не хватает медали вешать, может, ты на правую теперь перейдёшь? — подшутил над сержантом Соловьёв.

— А ты не завидуй, Ванька, у самого только на две меньше, — провёл по серебряным кругляшам Лужин. — Ладно, покрасовались и будет. Это вон пусть господа офицеры из стрелковых рот не снимая золотые кресты носят, им положено, а нам, дозорным егерям, такое совсем ни к чему. Броские наши награды уж больно.

Он достал чистую тряпицу из ранца и, отстёгивая, начал складывать в неё награды.

— Это да-а, а вот Георгиевский офицерский крест вообще ведь, как говорят, не позволительно с мундира снимать, — важно проговорил сбивающий пыль с сапог Быков. — Вон у командира полка он всегда на нём, только лишь на выходах сеткой прикрытый. Вот ведь, туда-сюда только на параде прошли, а все в пыли, как будто цельный день по полю бегали.

— Так конечно, — хмыкнул Соловьёв, — по полю-то мы россыпью бежим, а тут гуртом тысячи друг за другом топают. И чего только нас туда поставили, вот же, с дозорной роты целых три десятка в колонну забирали. Лучше бы в секретах среди кустов лежали. Нет ведь, шагай со стрелками вместе. Хорошо хоть прошли-то? Фёдор Евграфович, ничего не слышно? Довольно нами начальство?

— Да кто же его знает? — ответил Лужин, засовывая тряпицу с медалями в ранец. — Так-то вроде не ругался никто. Но полковник, он, конечно, хмурый. А чего, наградами, говорят, обошли наших офицеров. Вон на нашего ротного тоже ведь хотел «Георгия» повесить, ан нет, теперяча только Измаильский крест он получит.

— Ну-у, бывшему ротному, Ширкину, который на заместителя в первый батальон перешёл, и Бегову с первой роты «Георгиев»-то ведь дали, хотя наш Захарович, он в геройстве их точно переплюнет, — проворчал Быков. — Как же, из простых солдат ведь наш ротный командир вышел, а значится, молчи и за спинами тех, кто из господ родом, стой. Вона младшему Милорадовичу не поскупились, чай, всё дали.

— Ты, Егор, это, ты бы не болтал, а?! — нахмурился Лужин. — Я, конечно, и сам за нашего Тимофея Захаровича печалюсь, но ты уж тоже эдак вот палку-то не перегибай. Воробьёв, он, чай, из нашинских, из нижних чинов в батальонные офицеры вышел, а вот же погляди, сегодня его «Георгием» наградили. Тут, знаешь, всё очень тонкого ума дело, большому начальству ему ведь завсегда виднее, кого и как награждать. Егорову Ляксею Петровичу тоже вон такой же Измаильский крест, как и всем остальным офицерам, пожаловали, а чего он, бо́льшего не достоин, что ли? Отчаянной храбрости командир, с того света, можно сказать, только недавно вернулся. Но вот же обошли. И не печалится он по этому.

— Панька прискакал! — раздался крик снаружи, и мимо шатра протопали несколько человек.

— Ядрёна кочерга! — воскликнул Лужин. — От Аникеева человек вернулся! А я уж сто раз подумал — чего это Бориска гонца не шлёт?! Сутки ведь прошли, как за кораблём глядеть ускакали!

Поправив мундир, он выскочил наружу и заспешил в сторону штабных, полковых шатров.

— Точно на берег никто не сходил? — допытывался у прибывшего егеря Алексей.

— Никак нет, вашвысокоблагородие, — помотал тот головой. — Мы уже через час ту шхуну нагнали. Там ведь прямо у берега хорошая такая дорога, шибко набитая идёт. Во-от, нагнали по ней её, а потом далее скрытно следовали, так, чтобы они нас не заприметили. К тому месту, где Прут в Дунай впадает, корабль уже в самых сумерках подошёл, но в меньшую реку он сразу не заплывал. Там ведь на другом берегу село есть, а в нём наши казаки стоят, которые из объездной сотни. Может, их опасались на корабле? — пожал плечами рассказчик. — Не хотели казакам на глаза показываться? На ём паруса спустили и на якорь у самого берега встали, ну а мы, стало быть, тоже совсем рядом затаились. Где-то около полуночи только, как совсем уже темнота густая стала, на корабле потихоньку якорь подняли, по Дунаю оставшиеся полверсты вниз проплыли, а потом и в этот самый Прут зашли. И вот потом корабль потихоньку-потихоньку вверх по реке под малыми парусами пошёл. А там ведь плавни, болота, всё высокой травой заросло на берегу, под ногами вообще не знай чего. Боялись, что отстанем, не уследим за кораблём. Но ничего, на нём, видать, тоже особо не спешили. Оно и понятно, темно же, а река эта, она хоть и большая, а незнакомая. Так что догнали мы его, этот парусник, а потом уже следом за ним по берегу шли. Под утро он уже остановился в небольшом таком, сильно заросшем с боков деревьями затоне, паруса свои сбросил и якорь в воду опустил. Вот мы и сидели, глядели на него из кустов. А потом уж Аникей, виноват, младший сержант Аникеев мне и говорит: «Скачи к командиру полка, Панкрат, доложись ему обо всём. Похоже, не пойдёт обратно в Дунай корабль, или тут в затоне будет дальше стоять, или выше по реке поднимется». Вот я на коня вскочил и к вам быстрей поскакал.

— Говоришь, скрытно за шхуной держались. Не могли вас с неё заметить? — уточнил у егеря полковник.

— Не-е, вашвысокоблагородие! — затряс тот головой. — Ну что уж мы, совсем, что ли, неумелые? Чай, из дозорной роты сами, прятаться от чужого глаза умеем.

— Ладно, молодцы. Отдыхай, Бородулин, — кивнул Егоров. — Живан, сам тогда развод на ночные службы проведёшь, людей проверишь, а я пока в штаб к барону.

Через четверть часа Алексей был уже у шатра главного квартирмейстера.

— Запускай полковника! — раздался такой знакомый голос, и адъютант отдёрнул в сторону полог. — А-а, гляди-ка, сам пришёл, — проворчал генерал-поручик. — А я уж было за тобой хотел посылать. Давай, сначала ты сам первым расскажи, чего там у тебя, и у меня к тебе тоже кой-чего будет.

Алексей подробно доложился о шхуне, а фон Оффенберг, хмурясь, разглядывал лежащую перед ним на столе карту.

— Н-да-а, большая эта река Прут, длинная, аж до середины течения почти вся она в плавнях и в заросших берегах. Овраги, острова, затоны, чего тут только на ней нет. До местечка Леово она вполне себе судоходна, и все эти сотни вёрст почтовый тракт относительно недалеко от самого Прута проходит. Очень может быть, очень даже может быть, что неспроста туда эта британская шхуна зашла, — словно бы сверяя новую, только что полученную информацию со своими мыслями, негромко произнёс фон Оффенберг и поднял глаза на Егорова. — Так, ну а теперь ты меня, Алексей, слушай, и потом скажешь, на что это всё теперь становится похоже. Итак, сразу после парада турки изволили выразить восхищение всем виденным светлейшему. Ну а как они это делают, ты и сам знаешь. Со всей своей восточной пышностью и сладкой лестью. Григорий Александрович и сам был в настроении, а тут ещё такое. В общем, завтра посольский поезд османских переговорщиков едет с ним и его конвоем в Яссы.

— Как та-ак, ваше превосходительство?! — воскликнул Алексей. — У нас же ещё ничего не готово!

— Вот то-то и оно, — в раздражении отмахнулся генерал. — Мы-то ведь рассчитывали на привычную турецкую нерасторопность. Да и по всем имеющимся у меня сведениям, турки должны были дней через пять только лишь проследовать в Яссы, когда сюда уже сам их визирь пожалует. Но видишь вот, как оно получилось? Рейс-эфенди Абдулла сам лично соблаговолил с переговорами не затягивать. Видать, рассчитывает ещё до подъезда визиря хоть о чём-то договориться, пока Потёмкин в настроении. Ну и тем самым свою полезность султану показать. И это ещё не все мои новости, — проговорил он со вздохом. — Час назад по почтовому тракту на север, в сторону Ясс, уже ушли три дипломатические кареты: прусская и две британских. Кто в них сидел, небось, и сам догадываешься? Ага, вижу я в твоих глазах искру понимания! Да, полковник, в них сидели все те дюжие молодцы, что прибыли сюда совсем недавно под видом слуг. В общем, в бумагах секретарей атташе, поданных в канцелярию по поводу их отъезда, значится, что слуги дипломатических представительств убывают к себе на родину. Да, и там, кстати, был этот самый, твой знакомец, вернее сказать — знакомец твоего стрелка егеря. Денщик прусского атташе Корфа — Гюнтер. Он, кстати, как ты мне и сам докладывал, на неделе уже мотался в сторону Ясс, якобы по закупке для своего атташе, правда, вернулся обратно почему-то очень уж быстро. Вот так.

— Вы, конечно, послали за ними следом?! — воскликнул в волнении Алексей.

— Конечно, послал, — проговорил желчно барон, — только через три часа. А что ты на меня так смотришь, Егоров? Тут с этим парадом и большим приёмом у князя такая дурь и суета была, насилу к себе вырвался, когда мне доложили такое. Да и они молодцы, быстро всё организовали, уведомили об отъезде своих людей через канцелярию, и только пыль за их каретами уже заклубилась. Прав-то задерживать их у нас никаких нет. Ничего такого они здесь не нарушали. Опять же эта дипломатическая неприкосновенность. Пока это всё до меня дошло! Эскадрон драгун поскакал потом вслед, но это когда они там их нагонят? Часов через пять, шесть в самом лучшем случае, да и то вряд ли! Они ведь тоже стоять и ждать погоню не будут. Да и нагонят драгуны их, ну остановят они кареты под благовидным предлогом, а будет ли кто-нибудь там вообще внутри? Вот так-то вот, Алексей. Кто надо, за свою нерасторопность уже получил, а нам с тобой теперь нужно ужом извернуться, чтобы предотвратить беду. Догадываешься сам, какую?

— Нападение на посольский поезд из засады… — проговорил глухо Егоров.

— Ну да-а, скорее всего, а иначе для чего вся эта суета? — пожал фон Оффенберг плечами. — Девять хороших стрелков, да с дальнобойными нарезными ружьями, они могут очень многое натворить.

— А потом стрелки отступят в сторону недалёкой от тракта реки и скроются на поджидавшей их в определённом месте шхуне, — закончил мысль генерала Егоров.

— Точно! — воскликнул барон. — Именно так я и предположил, что всё дело будет развиваться. Девять пуль в карете главных переговорщиков, из них хоть одна да убьёт или самого рейс-эфенди, или кого-нибудь из его высших сановников. Какой там после этого может быть приезд на русскую территорию визиря? Какой вообще может быть между нашими странами мир?! Нам, Алексей, этого светлейший и сама императрица уж точно не простят! Так что, дорогой, поднимай весь свой полк и прямо сейчас начинайте прочёсывать всю местность возле тракта. Мало тебе полка, так я тебе весь егерский корпус Кутузова в помощь дам! Только найдите этих девятерых!

— А когда посольский поезд на Яссы выходит? — задумчиво спросил барона Егоров.

— Утром, спозаранку, — ответил тот сквозь зубы. — Лето ведь, жара стоит, все изнеженные, хотят по холодку успеть часть пути проехать.

— Не-ет, не успеем мы с этим прочёсыванием, ваше превосходительство, — покачал головой Алексей. — Уже вон, смотрите, смеркается, ночь скоро. Пока я полк подниму, пока ему задачу поставлю, опять же нам кони нужны, пешком-то нам далеко не уйти. В темноте даже если мы и выдвинемся, всё равно никак не успеем и треть тракта проверить. Только насторожим большой суетой «этих». Затаятся они, а своё дело всё равно сделают.

— И что ты предлагаешь, просто так вот сидеть и ждать?! — воскликнул барон. — Хотя бы оцепление у дороги успеем выставить, ну и часть её даже проверить сумеем!

— Девять пуль в карете, девять пуль в карете, — повторял тихо Лёшка, думая о своём.

— Чего ты там бормочешь, Егоров? — пристально посмотрел на него генерал. — Его-оров?! Ау!

— Генрих Фридрихович, а может, не надо никакое прочёсывание? — поднял тот глаза на барона. — Может, ну его, и пускай себе в карету стреляют?

— Ты чего это, рехнулся?! — воскликнул изумлённый генерал. — Заболел, может?!

— Да не-ет, ваше превосходительство, — сощурив глаза, хмыкнул тот. — Со мной-то всё, слава богу, в порядке. Я вот что вам предлагаю. Если мы истинное лицо пруссаков и британцев османам покажем и спасителем в их глазах окажемся, это ведь нам на переговорах сильно зачтётся?

— Само собой! — аж привстал в волнении со своего места генерал. — Ты чего это задумал, Егоров? А ну-ка, давай, быстро говори!

— Да я-то скажу, Генрих Фридрихович, — улыбнулся Алексей, — план в голове у меня сейчас созрел. Интере-есный! Только у меня одна просьба к вам сначала будет.

— Какая ещё там просьба?! — нахмурился барон. — Давай уже скорей, не тяни кота за это самое, полковник!

— Ваше превосходительство, вы ведь состоите в добрых отношениях с Потёмкиным?

— Ну как в добрых… — пожал плечами барон. — В молодости служить довелось в гвардии. Хулиганили немного вместе, дело же это такое. Да и потом… Я не понял, а при чём здесь вообще Потёмкин? А ну-ка хватит тут улыбаться, давай, договаривай!

Пару часов спустя князь, сидя напротив фон Оффенберга, погрозил ему пальцем и произнёс:

— Ну смотри мне, Генри, если вдруг кого из турок по вашей вине ухлопают, своей головой лично ответишь, и ещё башкой этого Егорова. Если бы мы с тобой в кабаках по молодости Семёновцам и Преображенцам морды не били, сам знаешь, куда бы сейчас послал! И разговора бы даже никакого не было! Знаю, что ты на выдумки хитёр, и этот твой любимчик Суворова — Егоров! Чтоб ему! Тоже тебе под стать! Смотри-ка чего удумал стервец — карету мою басурманам отдать! С другой стороны, если дело всё как ты говоришь выгорит, очень даже интересно у нас с турками может получиться.

Потёмкин задумчиво постукивал пальцами по полированному столику из красного дерева.

— Федька! — крикнул он, и в шатёр влетел адъютант.

— Передай, чтобы карету мне запрягали, да скажи, что недалеко поедем, до турецких шатров. А как ты хотел? — взглянул он на фыркнувшего иронично барона. — Статус, батенька! Это тебе не по полка́м с проверкой шастать, а, почитай, к одному из самых главных министров Блистательной Порты на доверенный разговор ехать. Вот ведь какая зараза ты, Генри, на ночь глядя переться меня заставил, и так ведь спозаранку в дальнюю дорогу нужно собираться. Ну ведь выспаться же этой ночью хотел!

— Григорий Александрович, а по той просьбе Егорова? — напомнил ему барон.

— Вот если всё получится, как ты только что мне обрисовал, тогда и будет бумага на подполковника его инвалиду, — нахмурившись, произнёс Потёмкин. — Ещё и «Владимира» за храбрость при Мачинской битве получит, ну и хорошие выплаты, дабы обустроиться в мирной жизни. Вы, самое главное, Генрих, сделайте всё как надо. А то ведь, если не дай бог чего эдакого случится, все ведь по полной получат!

К палаткам особого полка егерей в это время подскакал эскадрон драгун.

— Ваше высокоблагородие, капитан Мордвинов! — представился соскочивший с коня офицер. — Александр Карлович в ваше распоряжение мой эскадрон определил.

— Зовут тебя как, капитан? — спросил Алексей.

— Семён Андреевич, — пробасил тот, поглаживая эфес сабли.

— А скажи мне, Семён Андреевич, сколько вы с собой заводных коней взяли? — поинтересовался Егоров.

— Так сто, как и было приказано, господин полковник, — ответил тот.

— А людей у тебя сколько в эскадроне в сёдлах?

— Сто двадцать три, если со мной считать, — ответил драгун. — Все, кто на конях. Безлошадные у меня в лагере остались.

— Поня-ятно, — проговорил Егоров, подсчитывая в уме. — Так, ладно, тогда сажаем на свободных коней мою роту и разбиваем всех конных егерей и всех драгун на равные части — отряды. Всего их будет двадцать, в каждом по пять егерей и по шесть драгун. Старшим в отрядах будет мой егерь, где-то это капрал или унтер-офицер, а где-то просто командир звена. В любом случае егеря в отрядах старшие, потому что они сведущие в предстоящем деле, и не впервой уже им такое.

— Так точно, — кивнул Мордвинов. — Мой полковник уже мне всё объяснил, и я своим это передал.

— Ну, и ещё раз всем напомнить совсем не лишнее будет, — произнёс командир егерского полка. — Чтобы они не испортили по незнанию нам дело. Через полчаса все двадцать отрядов должны будут убыть на почтовый тракт и потом уже распределиться по нему. Какая у кого очерёдность выставления, мои егеря знают. Наша задача, капитан, это охрана дороги до местечка Хуши, а если будет нужно, то на следующие сутки мы охрану аж до самых Ясс отодвинем. Но я надеюсь, что это уже будет лишнее. Главное, это завтрашний день нам хорошо отстоять. Живан Николаевич, строй убывающую на дорогу роту, — махнул рукой своему заместителю Алексей. — А вы, капитан, своих рядом постройте, сейчас мы отряды сколачивать будем.

Глава 4. Засада

— К чему такая спешка? — ворчал драгунский унтер, следуя со своей пятёркой за егерями. — До рассвета ещё три часа, это когда посольские по каретам рассядутся, им ведь ещё чаи и кофеи распивать нужно!

— Первый караул, вот ваше место! — донеслось от головы длинного конного отряда. — Жалейкин, сам во главе его встанешь.

Одиннадцать человек отъехали на обочину и спешились, а остальные всадники из отряда продолжили своё движение дальше. Через десять минут отряд снова остановился, и капитан Бегов выставил очередной караул во главе с капралом Кожуховым.

— Лука Назарович, как и обговаривали, стоим и ждём посольского поезда. Ваше дело караул, в кусты мы не лезем. Если вдруг чего, тогда уж действуйте. Ну, вы и сами всё знаете.

— Так точно, вашбродь, знаем, — кивнул капрал. — На обочину, братцы, спешиваемся, — приказал он своим людям. — Коней чуть в сторону отведите, стреножьте их только.

Третьим караулом вставала неполная дюжина во главе старшего егерского звена Горшкова. Капитан Бегов провёл такой же инструктаж, как и всем остальным, и повёл отряд дальше. Ему нужно было успеть выставить посты по всему тракту на сто миль к северу, а времени было в обрез.

— Ты, Герасим, на меня не серчай, что меня тут старшим поставили, — отведя в сторону драгунского унтера, негромко проговорил Горшков. — Сам понимаешь, не я сам такое придумал, к начальству все вопросы, поэтому давай-ка всё миром решать.

— Дык я-то вроде и ничего, — пожал плечами драгун. — А чего такая строгость и важность? Через кажные пять вёрст караул выставляем. Офицеры злющие, всех стращают!

— Нападения ждём, — понизив голос до шёпота, проговорил Фрол. — Теперяча-то можно сказать, как мы на пост встали. Злыдни есть, которые на посольский поезд могут напасть, вот нам и приказано дорогу оберегать, чтобы они близко не вздумали к ней подкрасться.

— Да как же эти пять вёрст убережёшь?! — воскликнул драгун. — Даже если весь десяток мы здесь поставим, всё одно промеж нас можно будет легко к дороге подкрасться. Тут и целого плутонга вовсе не хватит, чтобы каждый соседа своего видел!

— А это и не нужно, и в кусты лезть никому не надобно, — проговорил, оглядывая заросли у обочины, Горшков. — Вы, Герасим Авдеевич, как рассветёт совсем, по парам разобьётесь и станете дорогу объезжать, а вот моя пятёрка посерёд нашего караульного куска дороги встанет. Это ежели чего случится, чтобы можно было хоть куда нам быстро добежать.

Топали копытами стреноженные кони, пощипывая траву. Егеря, пристроившись прямо на обочине на своих парусиновых пологах, похрапывали. Драгуны спали на снятых с лошадей попонах, и только часовой Южаков, перехватив в локтях и прижав к груди фузею, медленно ступал по пожухлой от жары траве. Предрассветный час был тих, лишь изредка пискнет где-то птица, да неумолкаемо звенят цикады. Но вот и они замолчали. Звёзды погасли, и первые лучи солнца разогнали предрассветную мглу.

Егерь огляделся и, откашлявшись, пробасил:

— Светает, однако! Хватит уже дрыхнуть-то. Кто службу-то будет править?

— Вот и правил бы сам, — проворчал Лыков, приподнимая голову. — Ещё не рассвело даже совсем, а ты уже будишь всех, Ванька. Балбес!

— Не выдумывай! — воскликнул тот. — Я уже холм вижу, а до него шагов триста, пожалуй, будет — значит, уже утро наступило. Лентяй ты, Рябой. Тебе бы только поспать подольше или пожрать послаще. Дурында ты неразумная!

— Ну хватит уже вам собачиться, — проворчал Горшков, вставая со своего полога. — Сейчас сухариков погрызём, водичкой их из манерок запьём и начнём караульную службу нести. Вставайте, братцы!

— Scheisse! Wie schlecht sind sie aufgestanden![4], — проворчал негромко здоровенный пруссак, рассматривая расположившихся неподалёку от холма русских.

— Ты же говорил, Гюнтер, что русские нерасторопны и нам нечего опасаться? — спросил его на хорошем немецком жилистый высокий британец.

— Мне так сказал мой хозяин, — поморщился тот. — Лишь бы они не принялись обшаривать окрестности. Вон тех пятерых в зелёном видишь? — протянул он руку в сторону встающих с земли русских. — Это, Джон, егеря, очень опасный противник. Не могу отсюда разглядеть, но если у них на касках есть волчьи хвосты, то они вдвойне опасней. Такие стреляют не хуже нас, и даже штуцера некоторые имеют. В лесу себя как опытные охотники ведут. Так что если они начнут прочёсывать местность, то лучше нам не рисковать и уходить к шхуне.

— Нет, Гюнтер, так дело не пойдёт, — покачал головой британец. — У меня задание, и я его выполню, с твоими людьми или же без вас.

— Ну и чёрт с тобой! — сплюнул тот. — У меня строгий наказ от барона — действовать осторожно и не рисковать. Если что-то здесь не получится, будет возможность и позже в самих Яссах отыграться.

— Ладно, посмотрим, как дальше сложится, — проворчал британец. — Имей в виду, Гюнтер, без меня вас на шхуну всё равно не возьмут. Будете от казаков на своих ногах убегать.

— А без меня вы не узнаете, в какую именно карету стрелять нужно, — парировал пруссак.

— Ладно, — кивнул Джон, — отходить всё равно нам вместе нужно, попадаться в руки русским никому нельзя. Хорошее место, — одобрительно проговорил он, осматривая при утреннем свете подступы. — Сто пятьдесят шагов до цели, на этой дорожной петле у холма кареты хочешь не хочешь — а скорость обязательно сбросят. Лишь бы и правда эти зелёные всё нам не испортили, — кивнул он на суетившихся с южной стороны холма у дороги русских.

Алексей с посаженной на коней дозорной ротой ехал прямо следом за большой, крытой чёрной кожей каретой главного в посольстве турка. Тут же рядом скакала и отборная сотня сипахов. Следом шли ещё две турецкие кареты, и потом катила в богатой отделке карета князя Потёмкина. Весь поезд был приличных размеров, и охраны в нём хватало.

Первые пять вёрст пролетели быстро, по утреннему холодку ехать было одно удовольствие. С правой стороны за кустами и деревьями сверкала гладь озера Братес. Вот в сторону, на обочину отошёл парный разъезд драгун, всадники приложили ладони к каскам, отдавая честь Потёмкинской карете. Ещё парный разъезд и группка егерей во главе с подпоручиком Жалейкиным. Поезд пошёл по второму охраняемому пятимильному отрезку.

— Как думаете, Алексей Петрович, где более всего можно нападения ждать? — нагнав полковника, спросил Осокин.

— В любом месте, Тимофей Захарович, — провожая глазами очередной парный разъезд драгун, проговорил Егоров. — Наши кавалеристы, посланные за теми каретами, что уехали вчера в Яссы, так и не вернулись. Видать, кареты те гнали хорошо. А это значит, что их пассажиры могли хоть где из них выйти, даже под самими Яссами. Но я в этом сомневаюсь, учитывая, что через три десятка вёрст дорога начнёт сильно удаляться от реки Прут. Ждать нападения нужно, полагаю, на этом участке. Сам понимаешь, неспроста же в эту реку британская шхуна ушла.

Мимо промелькнул ещё один конный разъезд драгун и пятёрка егерей во главе с капралом Кожуховым. Драгуны гарцевали, отдавая честь, а вот егеря, напротив, рассыпавшись цепью, с ружьями наготове осматривали заросшие деревьями и кустами окрестности.

— Третий участок, здесь звеньевой Чижов за старшего, — крикнул, настёгивая кобылу, Осокин. — Шебутной егерь, штрафные раз от раза получает, но зато сметливый. Я его давно приметил, к себе в роту звал, но у них же артель на первом месте.

— Помню такого, — кивнул Алексей. — Весной Бегов его две недели по нужникам гонял, а он потом вон как на Дунайских поисках и под Мачином отличился. Дурь слетит совсем — в капралы перейдёт.

Шёл третий пятимильный отрезок пути.

— Джон, передай своим людям — стрелять только после того, как я буду уверен, что это наша цель, — проговорил Гюнтер, открывая крышку круглого футляра.

— Ого-о! Какая богатая вещь! — присвистнул британец, с завистью глядя на подзорную трубу. — Хорошо живёшь, пруссак!

— Не моя, — проворчал тот, протирая окуляр бархоткой. — Барон дал, чтобы не ошибиться с каретой. Так-то она приметная, но так уж надёжней.

И он навёл трубу на русский пикет. От него как раз отъезжали две драгунские пары. Одна шла в южную сторону дороги, другая на север. Третья пара оставалась на месте около егерей. Те же встали в цепь и, набрав дистанцию в десяток шагов друг от друга, внимательно оглядывали окрестности.

— Donnerwetter! — выругался Гюнтер. — Джон, я тебе говорил про егерей с волчьими хвостами на касках? Это они!

В окуляр трубы немцу были хорошо видны все детали мундиров.

— О-о, у одного даже при себе, похоже, штуцер, — процедил он сквозь зубы. — Ни о каком повторном выстреле даже и речи быть не может. Стреляем и сразу же уходим!

— Не волнуйся ты так! — попробовал успокоить пруссака Джон. — До пикета русских далеко. Мы же проверили, им чтобы на холм подняться, ещё и через овраг нужно сначала перебраться, а мы-то их ждать тут не будем. Пока это они сюда поднимутся, мы уже в сторону реки давно отбежим. Полмили форы у нас точно тут будет. Сам понимаешь, им в горку бежать — это дыхание сбивать, а вот нам с горки вниз гораздо легче и быстрее. Две мили всего, а там уже плавни и река будет. Самое главное, что для кавалерии эти места непроходимы. Немного только посуху пробежаться, а потом дальше уже заводи пойдут. Уйдём!

Время тянулось томительно долго. Пристроившись за большим пнём, Гюнтер неотрывно смотрел в южную сторону и только изредка переводил окуляр трубы на русский пикет. Егеря стояли не как привычные часовые неподвижными болванчиками, они переходили с места на место и непрерывно осматривали окрестности. Пара человек даже дошла по дороге до холма и пристально его осмотрела.

«Только бы наверх не полезли! — молил про себя Гюнтер. — Тогда всё дело провалится!»

Но нет, егеря немного постояли, прошли ещё на север пару сотен шагов, а потом вернулись обратно к своим.

«Ну где же посольский поезд?! — била в мозгу мысль. — Барон ведь сказал, что у него совершенно точные сведенья об его отправлении к Яссам рано поутру. А вдруг всё переиграли? Вдруг переговоры решили и дальше проводить в Галаце? Русский князь ведь такой взбалмошный, захотелось — и приказал отменить выезд! Плакала тогда моя премия в пятьдесят фридрихсдоров[5]. А у меня в Пруссии в доме крыша протекает, старшую дочь Эльзу замуж за сына булочника отдавать, сына Эриха учить. Эхх!» — и он, глубоко вздохнув, погладил хозяйский штуцер.

Так же, как и он, лежали рядом восемь человек с нарезными ружьями. У каждого из них была причина ожидать посольский поезд, и причина эта — золото.

Русский со штуцером в руках присел, покачался из стороны в сторону, попрыгал и заковырял пальцами в казённой части своего оружия.

— Кремень в курке замка, наверное, проверяет, или, может, пороховую затравку, — пробормотал Гюнтер и перевёл окуляр трубы вдаль на дорогу. — Едет! — воскликнул он, заметив вытягивающуюся из-за поворота змею длинной колонны.

Джон отдал команду на английском, и четверо его стрелков вслед за старшим защёлкали, отжимая курки на штуцерах.

— Карета, карета, где эта карета?! — лихорадочно скользил взглядом по приближающейся колонне Гюнтер. — Вот она! Сначала в голове едут русские кареты в окружении кавалеристов. Далее — полсотни сипахов, потом опять русские в зелёных мундирах, и вот уже идут посольские кареты турок — две простые, а потом как раз та, что и была нужна. Именно в ней, огромной, чёрной, влекомой целой дюжиной коней, и перевозили высших сановников Порты. Катила она в окружении турецких воинов. Следом за ней скакали ещё всадники в зелёных мундирах.

«Плотно опекают, — подумал Гюнтер, — но ничего, стрелять мы будем сверху, а это значит, что всадники на конях нам вовсе не помеха. Странно, а почему тут среди турецких карет ещё и русская в богатой отделке затесалась?» — мелькнула у него мысль, но раздумывать времени не было, голова колонны уже проезжала мимо холма.

— Джон, гляди, вон вторая половина поезда, — указал он рукой. — Там турецкая часть, в ней, в голове, две обычные кареты, а потом за ними большая, просто огромная. Сразу же за ней ещё две и потом вся в золоте русская. Вот та огромная, что катит среди меньших перед русской, это и есть наша цель! Стреляем, когда она будет прямо напротив, целимся в заднюю её часть. Именно в ней, в самой удобной, и должен ехать рейс-эфенди!

— Понял! — крикнул британец и быстро перевёл всё сказанное своим людям.

— Удобное место для засады, — отметил Алексей дорожный изгиб у холма.

Сколько их таких ещё удобных мест будет впереди? И где-то должны ждать своего часа иноземные стрелки. Если, конечно, они всё правильно поняли и рассчитали с бароном. А если вдруг нет, и вся эта большая суета будет лишней?

Голова поезда обогнула холм и, набирая скорость, покатила дальше, а вот середина, где и находилась турецкая делегация, только-только втягивалась в дорожную петлю.

Бам! Бам! Бам! — хлёстко ударили выстрелы. Ехавшие и так медленно кареты остановились, и из тех четырёх, что следовали впереди и позади огромной турецкой, высыпали люди в зелёных мундирах.

— Холм! Самая серёдка, там, где проплешина! — крикнул, указывая рукой на цель, Афанасьев.

Тихон, отщёлкнув курок штуцера, водил стволом, выискивая цель. От того места, где растительность была не такой густой, и ближе к вершине возвышенности ветерок относил в сторону серое облачко дыма. Там что-то мелькнуло, и капрал выжал спусковой крючок. Вслед за его выстрелом ударили сразу несколько десятков винтовальных и гладких стволов. Пятёрка Горшкова уже влетела в овраг и теперь карабкалась по его противоположному склону.

— Вперёд, братцы! Живьём постарайтесь кого-нибудь взять! — рявкнул Егоров, перезаряжая штуцер.

Около сотни спешенных егерей устремились к холму, а выпрыгнувшие из карет штуцерники Афанасьева всё били по нему, осыпая пулями.

Гюнтер, пригнувшись, подбежал к лежащему без движения Дитриху, перевернул его на спину и выругался. В синее небо глядели застывшие, мёртвые глаза, а из уголка рта бежала алая струйка крови.

— Готовый он, не видишь, что ли?! Бежим! — рявкнул Джон.

Пуля ударила в ствол дерева буквально в пяди от головы, и он резко пригнулся.

Гюнтер, перекрестившись, закрыл глаза товарищу и, вскочив на ноги, сделал три шага. Свинец вошёл ему сзади в бедро, и он, громко вскрикнув, упал на землю.

— Бежать можешь?! — крикнул Джон, наклоняясь над пруссаком.

— Найн, — прорычал тот, зажимая рану рукой. — Бегите без меня!

— Прости, друг, ничего личного, — Джон выхватил из-за пазухи пистоль и, отщёлкнув курок, выжал спусковую скобу. — Ты же знаешь, нам нельзя попадаться в руки русских.

— Ваше высокоблагородие, сюда! — крикнул Мухин. — Тут среди кустов два трупа лежат.

Алексей, преодолев подъём, выскочил на прогалину. Здесь уже обшаривала заросли пара дюжин егерей.

— Ого, а это ведь наш с тобой знакомец, Тихон, — проговорил полковник, присаживаясь возле одного из убитых.

— Так точно, вашвысокоблагородие, — кивнул капрал. — Гюнтер это, денщик того самого прусского посольского барона. А вы этот штуцер, что рядом с ним лежит, узнаёте?

— Вот это да-а! — присвистнул в удивлении Егоров. — Не думал, что снова буду его держать!

В руках у него был тот самый прусский штуцер барона Иоганна Корфа, который он у него выиграл четыре года назад. Уж спутать с другим Алексей его никак не мог: клеймо мастера, год выпуска и даже зазубрины на стволе — всё было знакомым.

— Вашвысокоблагородие, а ведь умер он не от нашей пули, — проговорил удивлённо Мухин, осматривая тело. — Ну да, ногу, похоже, это мы ему пробили. А тут вот, сами поглядите, вблизи, прямо в упор, в грудь ему стреляли. Вона и от горящего пыжа, и от пороховых крупиц подпалины на одёже. Это что же получается такое, ваше высокоблагородие? — пробормотал он, ошарашенный. — Свои его, что ли?

— Похоже, что да, добили, — кивнул Алексей, осматривая одежду возле пулевой пробоины.

— Да как же такое возможно, чтобы свои и своих? — прошептал потрясённый капрал. — Грех-то какой! Звери они, что ли?

На прогалину выскочил запыхавшийся Лужин. Остановившись и окинув всё быстрым взглядом, он в сердцах махнул рукой.

— Не поспел, вот ведь незадача! Пока это я с головы колонны подскакал, а здесь уже всё и закончилось. Не догоню я, Ляксей Петрович, уже наших?

— Не-ет, не догонишь, Федя, — покачал головой полковник. — Они уже, небось, в версте от нас, к самым плавням реки подбегают.

— Кажись, бахнуло где-то? — негромко проговорил Аникеев. — Во-о, слышишь, Вадя, теперь опять. Слабенько эдак, еле-еле слышно.

— Да не-ет, Борис Матвеевич, показалось тебе, тихо ведь, — помотал головой напарник. — Может, это жерех на течении хвостом мелочь бьёт?

— Ага-а, конечно, жерех, ты чего? — фыркнул унтер. — А то я не расслышал бы! Не с воды этот звук шёл, а с самой глубины берега. И не кони это наши, — сразу отмёл он новое предположение егеря. — Точно говорю тебе — выстрелы это были. Только далеко, не меньше как в версте.

Сержант привстал из-за куста, пристально оглядел стоящую в затоне шхуну и махнул рукой.

— За мной, Вадимка, только пригнись! Чуток от берега отбежим, а то тут со спины никакого огляда нет. Во-он там, где плавни у косогора проходят, на нём мы и заляжем. Дорожка там натоптанная есть, самое то сверху это всё место перекрыть.

Пуля пропела над головой, и на спину Горшкову упала срубленная ей ветка.

— Зараза! — выругался Фрол и сместился за дерево. — Задерживают они нас, гады! Отбежать дают остальным! Ваня, Нестор, побегли! Тихон, Елизар, прикрывайте нас! — и, выдохнув, бросился вперёд. Вслед за ним выбежали двое, а вдалеке хлопнул ещё один выстрел.

— Ой! — вскрикнул Южаков, приседая.

Лыков, прицелившись в мелькнувший силуэт, выжал спусковой крючок и подбежал к сидящему на корточках товарищу.

— Куда тебя, Ванька?! Ну?! В башку, что ли, попали?!

С подбородка Южакова сочилась струйка крови. Он выдохнул и подобрал с земли пробитую каску.

— Ежели бы чуть ниже — то хана. Ладно хоть ремень порвался, а то так башку дёрнуло — думал, совсем оторвёт.

Рядом бухнул ещё один выстрел, и Калюкин заработал шомполом, перезаряжаясь.

— Южак, ты бежать сможешь? — спросил товарища Лыков. — А то там только Горшок с Нестором.

— Потом за каской вернусь, — кивнул Южаков и, перехватив фузею, бросился вслед за товарищами.

Горшков с Лошкарёвым перебежали открытый участок и остановились возле обезображенного пулей трупа.

— Ох как башку разворотило! — осматривая тело, проговорил Нестор. — А у него ведь пуля в стволе, чуток не успел гадёныш выстрелить.

— Рядом ещё двое лежали, — произнёс, оглядываясь, Фрол. — Вона под кустом как примято, и там за валежиной. Теперяча их шестеро, бегут они хорошо, без всяких петляний — значит, дорогу знают. Боюсь, не поспеем мы, река уже совсем рядом. Поспешать надо.

Егеря вскочили и бросились бежать по примятой траве. Вскоре следовая дорожка нырнула в заросли рогоза, и скорость движения сильно упала. За каждой прогалиной или небольшим озерцом мерещилась засада. Удобных мест, чтобы встретить огнём погоню, тут было хоть отбавляй.

— Не поспеем, не поспеем, — твердил приглушённо Горшков.

Вскоре их догнала отставшая троица, и теперь звено егерей двигалось более уверенно.

За плавнями отчётливо громыхнули несколько выстрелов, и Аникеев приподнялся.

— Слыхал? Рядом они уже! Ну, значит, точно в нашу сторону бегут. Выходит, всё верно, всё правильно здесь у нас, Вадя. А теперь слушай меня внимательно. Выскочат они из травы в паре десятков шагов от нас, во-он оттуда, — указал он рукой на слегка видимую прореху в зелёной травяной стене. — Из ружей мы бьём только лишь по ногам! Запомни — по ногам! Нам живые языки нужны, а не их дырявые тушки. Времени потом у нас будет в обрез. Эти два десятка шагов мимо косогора они как на крыльях пролетят, ты даже из пистоля и прицелиться как следует не успеешь. Потому не тяни, Вадя, а стреляй и сразу напрыгивай сверху на любого, ну а дальше уже как учили. Ножом только не спеши сразу резать, постарайся лучше чуть придушить злыдня. Я и сам точно так же сделаю. Да ты не бои-ись! Коли стреляли, значит, и наши совсем рядом. Быстро сюды подбегут, — и он, взведя курки на обоих своих пистолях, положил их прямо перед собой.

Время тянулось медленно.

«А вдруг они другой тропой пробежали и уже на берег за нашей спиной вышли? — терзали Аникеева сомнения. — Всё дело тогда насмарку! Эти, со шхуны, они ведь тоже, небось, выстрелы слышали. Чего им, долго, что ли, лодку на воду спустить?! Эх, Панкрата, жаль, гонцом пришлось отправлять, втроём оно бы удобней тут было. Шибко молодой Вадимка, — покосился он на лежащего рядом егеря, — только недавно в дозорные из стрелковой роты перешёл. Сырой совсем».

В прорехе рогоза вдруг мелькнули тени, и на открытое место выскочили сразу двое.

— Бьё-ём! — рявкнул Аникеев, плавно выбирая свободный ход крючка. Бам! Оглушительно хлестнул выстрел штуцера, и бегущий первым с длинноствольным ружьём в руках как-то нелепо подпрыгнул и с громким криком повалился на землю.

Сержант подхватил оба пистоля с травы, а сбоку от него ударил фузейный выстрел Вадима. Из травы выскочили сразу четверо и ринулись мимо косогора. Два пистольных выстрела почти слились в оглушительном грохоте, и сержант, резко оттолкнувшись от земли, влетел сверху прямо на длинного ширококостного мужчину. Они покатились по земле, а рядом боролся с крепким здоровяком молодой егерь. Аникеев перехватил своего ошеломлённого ударом противника на удушающий захват и сильнее стиснул его горло предплечьем. Длинный захрипел и судорожно забился, пытаясь освободиться от захвата. В это же время тяжёлый и здоровенный соперник сбросил со своей спины молодого егеря и, выхватив из ножен кинжал, ударил им его в грудь. Не задерживаясь и даже не подобрав свой выпавший штуцер, он бросился вслед за убегающим в сторону реки товарищем.

Не прошло и минуты, как из травяного прогала выскочила егерская пятёрка. Один из них быстро обыскал стонущего раненого и отбросил в сторону его нож и штуцер. Остальные подбежали к стоящему на коленях и тяжело дышащему Аникееву.

— Сам я, братцы, сам я тут, — прохрипел тот и затянул на запястьях своего пленного узел верёвки. — Бегите к реке, авось поспеете! Двое ещё туды убегли. Один здоровый Вадимушку зарезал. Не успел я ему помочь, этот гад шибко вёрткий оказался.

— За мной! — рявкнул Горшков и сорвался с места.

Четверо егерей выскочили из кустов на возвышенный берег. В двух десятках саженей от них уходила по реке в сторону парусника лодка. Гребцы налегали на весла, и она всё больше отдалялась от стрелков.

— Бьём, Фролка! — крикнул Южаков, вскидывая фузею.

— Нельзя! Не стрелять! — крикнул командир звена. — В матросов попадём! Эти, вишь, вона на дно все залегли!

Бум! Бум! — ударили два орудийных выстрела, и ядра прогудели над головой.

— От берега! — рявкнул Горшков. — Своих в лодке боятся зацепить, а сейчас как картечью сыпанут — и хана нам!

Егеря отбежали подальше, и правда — по прибрежным кустам ударили свинцовые шарики. А вниз по течению Прута, подняв паруса, в это время уходила британская шхуна.

— Ваше благородие, приняли с егерем Матюшиным бой! — докладывал через десять минут прибывшему командиру дозорной роты Аникеев. — Сначала мы из ружей по этим пальнули. Я-то своему в ногу попал, ну а Матюшин другому, похоже, печёнку пробил. Потом всё быстро закрутилось, сразу четверо из травы вынеслись, я из обоих пистолей пальнул и на вот этого длинного прыгнул, — кивнул он на лежащего со связанными руками пленного. — Одна пуля из пистоля, выходит, тому в башку попала, — кивнул он на труп. — Вторая, получается, мимо. Я пока со своим возился, Матюшин на другого с косогора наскочил, ну а тот его ножом, и прямо в сердце. Не успел я ему помочь, вашбродь, чуть-чуть не успел. Придушивал ведь уже своего, тот и хрипеть даже начал. Ещё бы маненько, и точно бы Вадимке помог. Но вот не успел.

— Не вини себя, Борис, вас всего двое тут было, — произнёс тихо Осокин и подошёл к пленному. Тот, как видно, только что очнулся и лёжа на спине оглядывался вокруг.

— Кто таков? Как зовут? — строго спросил его капитан-поручик. — Будешь молчать, прямо тут порешим! Аникеев, добьёшь гада?

— Так точно, ваше благородие! — рявкнул сержант, выхватывая тесак. — Да я его прямо здесь на лапшу постругаю!

Трое егерей повисли на нём, пытаясь изо всех сил удержать.

— И правда ведь постругает! — проговорил Осокин. — Вы его человека, вы его лучшего друга тут только что убили! И верно, чего с тобой возиться, отдать этому егерю — и дело с концом!

— No! You can't kill me![6] No! — прокричал лежащий и, судорожно семеня ногами, попытался отползти. А Аникеев и правда уже рвался к нему изо всех сил. Сейчас он играл свою роль совершенно бессознательно, жаждая мести и крови врага.

На помощь подбежали ещё два егеря, и теперь они впятером удерживали разъярённого сержанта.

— По-русски говори! По-русски! Не понимаю я тебя! Ну-у! — рявкнул Осокин, наклонившись над пленным.

— Меня не убить! Нельзя убить! — прокричал тот. — Я Джон Вилсон, я есть подданный британский империй. Я находится под защита короля Георг III. Вас всех наказать, вас всех повесить за меня!

— Ну ты, сволочь британская! — процедил сквозь зубы капитан-поручик. — Это хорошо, что по-нашему понимаешь. А теперь слушай меня внимательно! Мы взяли тебя с оружием в руках, Джон Вилсон! Ты стрелял в солдат Российской империи, желая им смерти. Мы с твоей страной сейчас не воюем, и поверь мне, она с превеликим удовольствием от тебя откажется, сославшись на то, что ты действовал тут, на нашей земле, по своей личной прихоти. Скажу тебе даже больше. Тебя свои же, Джон, зарежут и потом выкинут за борт судна как неудачника, провалившего дело, и как ненужного свидетеля. А твой хозяин будет только рад, если узнает, что мы тебя сами вздёрнули на суку во-он того дерева, — Осокин кивнул на росшую неподалёку раскидистую иву. — Зачем ему неприятности по дипломатической линии? Зачем ему такая обуза, как ты?! Так что ты труп, Джон Вилсон. Будешь упорствовать сейчас, отдам ему, — кивнул он на Аникеева, — или я сам тебя вздёрну. Начнёшь хитрить позже, отдадим твоим, и тогда они тебя сами же прикончат. Понял меня или нет, Джон Вилсон?! — прокричал он, глядя пристально в глаза британцу.

— Yes, — судорожно вздохнув, прошептал тот.

— Не слышу! По-русски говори! — рявкнул Осокин.

— Да, я понять, я понять вас, сэр, — закивал тот. — Только вы не убивать, вы обещать, что я остаться жить…

— Это как ты себя вести будешь, — уже спокойным голосом проговорил русский офицер. — Аникеева уберите подальше, в реку его, что ли, макните, — приказал он егерям. — Пленного раненого перевязать, я с ним чуть позже тоже потолкую. И этому пока руки развяжите, — кивнул он на британца. — У меня с ним сейчас долгий разговор с глазу на глаз будет.

— Пять, шесть, семь… — взобравшись на кучерские козлы, считал пробоины в крыше кареты адъютант Потёмкина. — Девять дырок, ваша светлость!

Стоящий подле открытой двери рейс-эфенди Абдулла, прищурившись и словно бы вслушиваясь в себя, смотрел, как пучки света пересекают всё внутреннее тёмное пространство кареты. Пух от разорванных пулями подушек высыпался ему под ноги, на пол же вытекала вода из пробитой кожаной фляги.

— Вы оказались правы, князь, — проговорил он еле слышно. — Благодарю вас за своё спасение. Я такое не забываю. Повелителю тоже будет доложено обо всём произошедшем. Полагаю, вы не будете против, если я и дальше продолжу путь в вашей карете?

— Я буду только рад, эфенди, — доброжелательно улыбнулся ему Потёмкин. — Уверен, что следующая часть пути до Ясс будет доброй, и вам никто не помешает провести её в удобстве и полном спокойствии.

Министр иностранных дел Блистательной Порты величественно поклонился и пошёл вдоль замершей на дороге колонны. Со всех сторон его окружали спешенные сипахи и русские егеря.

— Вы уверены, Генрих, что дальше нас не ожидают никакие сюрпризы? — спросил стоящего рядом барона Потёмкин. — В любом случае ждать тут мы дольше не можем. Обо всех обстоятельствах дела доложите мне по приезде в Яссы. Чтобы у меня там полный расклад по всему был. Ясно?

— Хорошо, ваша светлость, — кивнул фон Оффенберг. — Будет исполнено. Мои люди уже работают над этим.

Глава 5. Ура господину подполковнику!

— Оба одно и то же говорят — и британец, и пруссак? — поднял глаза от бумаг на барона Потёмкин.

— Оба, ваша светлость, — кивнул барон. — Подданный британской короны Джон Вилсон прямо указывает на военного атташе при нашей ставке Джона Хобарта, как на организатора недавнего нападения. От него он получил задаток для себя и своих людей, все инструкции и карету. Он же свёл его с пруссаками, где старшим выступал денщик прусского военного атташе барона Иоганна Альбрехта фон Корфа. Пленный раненый как раз значится в слугах прусской миссии и прибыл в ставку недавно. Он, со своей стороны, тоже поведал об участии барона в организации нападения. Единственное, раненый был простым исполнителем и многого не знает. У пруссаков всё было завязано на денщике барона Корфа — Гюнтере. Но он, как вы знаете, погиб на месте засады. Все люди, участвовавшие в нападении на турецкого министра, были проведены по нашим учётам при регистрации. Их хозяевам не отвертеться, ваша светлость, — произнёс, глядя в глаза князю, фон Оффенберг. — Прикажете готовить соответствующие бумаги?

— Все бумаги по этому делу остаются у меня, — произнёс глухо Потёмкин. — С офицеров, участвующих в сем деле, взять письменные обязательства о неразглашении. С нижних чинов достаточно и крестика в общем формуляре. Но доведите им, что тот, кто будет болтать, уйдёт в арестантской роте за Урал навечно. Что ты смотришь, Генрих? — сощурил он глаза. — Тут прямой повод для войны с двумя сильнейшими державами Европы. Новой кровавой войны, а мы ещё со старой не закончили. Не время нам воевать, барон! России нужно хотя бы десять лет мира, чтобы оправиться. Матушке императрице я всё лично доложу. Если она сочтёт нужным, значит, даст ход этим бумагам, — погладил он руками пухлую папку, набитую исписанными листами. — В своё время. В удобное для нас. Если же нет… Ну что же, мы своё дело всё равно сделали, Генри. Британский и прусский атташе отозваны на родину и под ногами больше не мешаются, турки настроены по отношению к нам достаточно дружелюбно. Причём так, что можно диктовать им свои условия, и пора уже ставить точку во всей этой войне. Как же я устал!

Князь откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

— Нездоровится мне. Сил никаких нет.

— Вызвать врача, ваша светлость?! — вскочил на ноги фон Оффенберг. — Вам плохо?

— Не нужно врача, — покачал тот головой. — Тут болит, Генрих, тут, душа. Тело что, оно заживёт, рана затянется, а вот когда на сердце пусто и ничего нельзя исправить, вот тогда страшно. К чему теперь всё это? Для чего все мои труды? Кто сие оценит?

— Потомки, Григорий Александрович, — промолвил чуть слышно барон. — Как же современнику и всю громаду свершённого вами оглядеть?

— Потомки, — вздохнул князь. — А как оно до них дойдёт? Опишут ведь борзописцы, как надо временщикам, исказят в своих памфлетах и виршах. Уже сейчас при дворе за дурной тон почитают упоминать моё имя. Императрица что, у неё своих дел громадьё, ещё и в эти дрязги лезть. Там своих пакостников сейчас хватает. На покой мне надо, вот только бы с переговорами закончить. Поселиться в Новороссии у самого моря. Среди разбитого сада и виноградников во дворце просыпаться… Ладно, — он тяжко вздохнул и, макнув перо в чернильницу, расправил лежащий свиток бумаги. — Я своё слово держу, ты меня, Генрих, знаешь. Представления на подполковника этому Егоровскому майору и на «Владимирский крест» уйдут в Санкт-Петербург курьером сегодня же со всеми бумагами по недавнему делу. В письме государыне я поведал о нём, так что в милости она не откажет. Всех молодцев у шатра построил?

— Так давно уже, ваша светлость, — кивнул фон Оффенберг. — Те, кто отличился в том особом деле, все в строю стоят.

— Ну, пошли тогда, — кивнул Потёмкин и, закряхтев, поднялся с кресла. — А то мне потом на обед к Молдавскому господарю ещё ехать, неужто они до вечера тут ждать будут?

— Равня-яйсь! Сми-ирно! Равнение на середину! — скомандовал Егоров и вышел из головы строя. — Ваша светлость, сборная команда особого полка егерей, отличившихся…

— Тихо, тихо, полковник! — оборвал его Потёмкин. — Не нужно сейчас церемониала. Встань-ка ты подле меня да послушай.

Фон Оффенберг отшагнул в сторону, и Алексей в первый раз в жизни встал рядом с самим генерал-фельдмаршалом.

— Все вы, егеря, сделали недавно очень большое дело, — негромко и как-то так по-простому, по-свойски проговорил князь. — Не дали пролиться крови тех, кого защищали. Доверие моё и матушки императрицы оправдали. За это вам большое спасибо, братцы. Каждый из здесь стоящих получит хорошую награду. Никого не обижу. Только скажу вам вот ещё что — не болтать! Всё, что вы видели и слышали, надобно вам в самом строгом секрете держать. Ну да о том с вами с каждым отдельно особые люди потом ещё побеседуют. От себя же хочу вам выразить свою благодарность и благоволение. Ступай к своим егерям, Алексей, — потрепал по плечу Егорова светлейший. — Молодец, полковник! Только ты уж без парада давай, эдак спокойно, по-скромному. Ладно?

— Так точно, ваша светлость, есть без парада, «по-скромному»! — кивнул Алексей и протопал в голову колонны.

— Правое плечо вперёд! — негромко скомандовал он. — Пря-ямо! Сми-ирно! Равнение напра-аво!

Полсотни егерей били по земле подошвами ног, проходя мимо двух генералов. Такой энергичный, румяный и живой, каким его обычно и привыкли видеть, Потёмкин стоял сейчас какой-то понурый и осунувшийся.

«Видно, устал князь, — ведя строй мимо него, думал Егоров. — Скоро пятьдесят два, носится по всей огромной Новороссии, на Дунае с турками на себе всю дипломатическую тягомотину тащит, с иностранными и своими интриганами пикируется. Нелегко ему это всё. Устал Григорий Александрович».

Алексей не знал, что в этот самый миг он видит Потёмкина в последний раз. Светлейшему так и не удалось подписать договор о мире, хотя всё, в общем-то, уже было обговорено. Тяжело больной, предчувствуя свою скорую кончину, он повелел отвезти себя в своё любимое детище, в новый РУССКИЙ город Николаев, где хотел умереть и быть похороненным. Пятого октября 1791 года в 38 верстах от Ясс князь Потёмкин-Таврический повелел остановить карету и вынести его в поле, где и скончался.

Суворов, узнав о его смерти, сказал: «Великий человек и человек великий. Велик умом и велик ростом».

Румянцев же от такой вести заплакал и сказал своим удивлённым домочадцам следующее: «Что на меня так смотрите? Да, Потёмкин был моим соперником, худого сделал немало, и всё же Россия лишилась в нём великого мужа».

Они, все эти люди, были воистину великими людьми, великими в своих деяниях, в соперничестве и в благородстве.

— Турки всполошились, Алексей, уже третьего гонца в Стамбул погнали, — прихлёбывая чай из большой глиняной кружки, рассказывал Толстой. — Визирь после вести о смерти Потёмкина боится теперь сам любые решения принимать. Э-э-эх, чуть-чуть не дожали Порту, как бы теперь всё прахом не пошло, у нас ведь всё на светлейшего было завязано!

— Не думаю, что мирный процесс сорвётся, — покачал головой Егоров. — Туркам тоже мир нужен, чтобы оправиться. Европа на Россию войной не идёт. Денег на осман у неё больших нет, там сейчас всё внимание к Франции приковано. Помяни моё слово, Митя, скоро там, на западе такая кровавая каша начнётся. Всем достанется. Боюсь, и нас тоже коснётся.

— Да не-ет, ты чего, — отмахнулся Толстой. — Где Франция эта, а где мы?! Вот Кавказ да-а, Кавказ другое дело. У матушки императрицы всё внимание на южные рубежи. Через Кавказ, Алексей, прямой путь к Индии лежит. Вот куда стремиться нужно. Да, ты знаешь, и с турками ведь не всё окончательно решено. В Санкт-Петербургском дворце спят и видят сияющий золотом православный крест над Софией Константинопольской. Думаешь, зря, что ли, второго внука государыни Константином назвали? Во-от, сам подумай. Первый внук — Александр — Российской империей будет править, а вот Константин — возрождённой Византией. Павлу Петровичу-то всё одно в правителях не быть, не жалует его матушка императрица.

— Эко же тебя завернуло-то, Митька: Кавказ, Индия, Византия, — усмехнулся Егоров. — Тут не знаю даже, где и как полк зимовать будет, квартирование-то совсем у нас не устроено. А ты тут с этими, со своими прожектами.

— И ничего они не мои, — насупился друг. — О чём при дворе говорят, о том и я тебя просвещаю. Ты же, дурень сиволапый, даже и спасибо мне не скажешь.

— Премного благодарствую, — дурашливо поклонился Лёшка. — А то как бы мы, простые вояки, да без великосветского просвещения и далее прозябали?

— Да иди ты, Егоров! — буркнул Митя. — Не буду я тебе более ничего рассказывать!

— Да будешь, будешь, куда же ты денешься, Митька, — хмыкнул Алексей. — Тебе ведь с хорошими, с надёжными людьми и не поговорить даже по душам, кроме нас. У вас все там, в высоком штабе, сами себе на уме. Неосторожное слово, какое обронишь, потом супротив тебя же оно и обернётся. Не то что вот здесь.

— Ну да-а, есть такое, — вздохнул Толстой. — Куда же деваться? А почему с квартированием пока ничего не решено, ты и сам, небось, знаешь. Вот-вот уже мирный договор дипломаты заключат, и генералы начнут бо́льшую часть войск на квартирование в губернии отгонять. А чего их все тут в одном месте держать? Провиант накладно из глубины страны везти, опять же с жильём этим нелады, в палатках ведь всё время пребывать не будешь? От хвори больше, чем от пуль, солдат вон хороним.

— А по моему полку ничего не слыхать, а, Мить? — спросил с надеждой Алексей. — Знать бы, что на Дунае нас оставляют для егерской пограничной службы, так можно было бы и самим начинать для себя казармы строить.

— Нет, по вам пока ещё молчок, — покачал головой друг. — Странно это, конечно, меня такое и самого удивляет. Так-то общее представление уже есть, кому и где далее быть. А вот по вашему полку всё как-то эдак смутно. Я вот три пути сейчас для него вижу. Первый это, как ты только что сказал, — Дунай сторожить, второй — Кавказскую линию с казаками оборонять, ну и самый последний — вообще в Польшу его отправлять. Везде для егерей дело найдётся. Тут турок своими волчьими хвостами пугать, на Кавказе — горцев, а в западных губерниях у нас по лесам бунтовщиков много бродит. Всё никак эта шляхта не успокоится и смуту сеет. Нет-нет, а где-нибудь то наш караул, то малый патруль насмерть посекут, порежут.

— Ладно, Мить, ты если там чего услышишь, предупреди уж меня заранее, чтобы знать, к чему готовиться? — попросил Толстого Алексей. — Сам ведь знаешь — что на Кубанскую линию, что в Польшу путь неблизкий, а у нас тут полкового имущества полсотней повозок не вывезешь. Одно вон только хозяйство Курта чего стоит.

— Ладно, чего уж там, конечно предупрежу, — кивнул, вставая из-за стола, Толстой. — Ты где посты проверять собрался?

— Сегодня в посольском квартале, далеко уже не поеду, — ответил тот. — До Галаца по тракту Хлебников уехал. Завтра поутру Олега Кулгунина провожать в дальний путь. Барон сказал, что тоже будет.

— Да я знаю, — кивнул Толстой. — Тоже с ним в гошпиталь приду. Поднимем, так сказать, настроение на дорожку, — и загадочно хмыкнул.

— Коне-ечно, поднимешь ему, — проворчал, выходя из шатра под мелкий осенний дождь, Алексей. — У человека вся жизнь разом с этим увечьем поломалась. С армией, со всем привычным ещё с юношества теперь расстаётся. Какое уж тут может быть настроение!

— Культю в дороге не ударять, не студить и не мочить, — давал последние наказы майору Дементий Фомич. — Как только вы, милейший, на постоянном месте осядете, там дегтярным мылом её уже мойте и ещё отваром тысячелистника каждый день протирайте. Мните обязательно, разглаживайте, дабы застоя внутренних жидкостей в ней не было. Так, что я ещё забыл? Сухим, жёстким полотенцем трите — только, конечно, не само место отсечения, а чуть повыше его. Смотрите, главное, чтобы отёков на культе не было, а то не дай бог загноится! Так-то ничего плохого не должно с ней случиться, она у вас хорошо зажила, но всё же поберечься надо. Нога ваша, голубчик, тоже совсем залечена, тут вопросов никаких нет. У меня всё, ваше превосходительство, — главный армейский врач поклонился генералу-поручику и отошёл в сторону.

— А чего это, господа, мы тут в сумраке майору проводы устроили? — весело спросил стоящих рядом офицеров фон Оффенберг. — Попрошу вас всех выйти из шатра! Пойдёмте, пойдёмте! — поторопил он присутствующих. — А то тут вон какой воздух спёртый, лучше уж на улице под мелким дождиком стоять, чем в госпитальном шатре преть.

Кулгунин вышел вслед за всеми наружу и замер. Перед шатром стояла в строю стрелковая рота из первого батальона во главе с капитаном-поручиком Максимовым. А в голове её замер со знаменем полка весь комендантский плутонг. Свежий ветерок, тянущий со стороны Дуная, чуть шевелил намокшее тяжёлое полотнище.

— Смирно! Ружья на караул! Равнение на середину! — рявкнул ротный, выхватил из ножен саблю и отсалютовал ей майору.

Загрохотали дробью барабаны, и фон Оффенберг махнул рукой, подзывая Толстого.

— Именем самодержицы Российской всемилостивой государыни нашей Екатерины Алексеевны за проявленное в боях с неприятелем мужество и отвагу, утверждено ею самолично представление на чин подполковника премьер-майору Кулгунину Олегу Николаевичу, заместителю командира отдельного полка егерей…

— Виват, Екатерина! Ура-а господину подполковнику! — прокричал кто-то из стоящих в толпе офицеров, и тут же громыхнуло оглушительное:

— Ура! Ура! Ура-а!

— Тише! — поднял вверх руку генерал-поручик. — Не всё ещё.

— …А также за отличие в Дунайских поисках и в Мачинском сражении сей подполковник жалуется государыней орденом Святого князя Владимира четвертой степени с бантом! — и Толстой вложил в руку Кулгунину золотой крест с красной эмалью и бантом из чёрно-красной шёлковой ленты.

— …И носить сей крест кавалеру не снимая! — провозгласил, прикалывая к груди офицера новенький орден, барон. — Красота! Орденами своего полкового командира нагнал, — подмигнул он Егорову. — Очаковский, Измаильский, Святого Георгия, а вот теперь ещё и Владимира. Ну и, разумеется, премиальные для продолжения достойной жизни в каком-нибудь уездном городе тоже прилагаются. Поздравляю, господин подполковник, заслужил! — и он крепко обнял Кулгунина.

Мимо награждённого под барабанный марш топала, разбрызгивая грязь, рота егерей. Сверху моросил осенний ноябрьский дождь, и непонятно было, то ли это его капли, толи скупые слезинки скатывались по щекам офицера.

— Ну что, Олег Николаевич, едь не спеша, — наказывал отставнику Егоров. — Сам видишь, какие нынче дороги. Мой тебе совет — и в Николаеве хоть пару недель отдохни, с дядюшкой Михайло встреться. Он непременно из Херсона сам приедет и повидаться с тобой захочет. Письма всем раздашь, ну и на словах всё нашим расскажешь. Хотя чего тут рассказывать? — пожал он плечами. — Военные действия закончились, и теперь у нас тут скука и самая обычная, караульная служба.

— Да Катарине ведь про это даже и лучше слушать, чем об войне и о ваших подвигах, Алексей Петрович, — усмехнулся Кулгунин. — По вам точно ничего не слышно? Не отпускают пока на побывку?

— Не-ет, какой там! — ответил за полковника Гусев. — Пока мирного договора не будет и все из Ясс не разъедутся, даже и надеяться на отлучку нельзя. Да и потом войска отправлять всем скопом не будут, иначе ведь все дороги обозами забьются. Так что, Олег, ты там наших особо не обнадёживай. Передай им, если полку тут оставаться, то мы за ними сами весной приедем.

— Добро, — кивнул тот. — Алексей Петрович, а может, ну его, может, я всё же лучше в Николаеве или в Херсоне насовсем останусь? Ну чего я тебя там, в Козельске буду обременять?

— Всё ведь уже решили же, Николаевич, — нахмурился Егоров. — О каком обременении вообще может быть речь? Смотри сам, конечно, хочешь — так в Новороссии оставайся, только тут ведь тяжелее тебе будет. Кругом разруха после войны, край едва-едва вот оживать начинает. Где устроишься? А там в Калужском наместничестве тебе все наши помогут обжиться. Тесть Курта, Иван Кузмич, в большие купцы нынче вышел, оборот в сотни тысяч рублей ведёт, торговые караваны в обе столицы отправляет. Связи вот такие у него со всякой властью, — сжал он руки в кулаки. — В имении уже дюжина с нашего полка Потапу Ёлкину помогают, а тот в письмах всё плачется, что устал от ответственности и что начальственного человека над собой ждёт. Ну не хочешь ты хозяйством заниматься, покупай на премиальные деньги домик в Козельске и живи там себе спокойно на подполковничий пенсион. Там тебе на всё его хватит. А вот в столицах и даже в губернском городе на эти десять тысяч не очень-то и обустроишься. Деньги нынче не в той цене, что были перед войной, сам ведь знаешь.

— Да я про столицы и не думал даже, — вздохнув, ответил Кулгунин. — Куда уж мне до столиц. Ладно, съезжу пока в поместье, посмотрю, что да как, — принял он, наконец, решение. — А там уж дальше будет видно. Давайте прощаться, братцы?

Офицеры по очереди стискивали подполковника в объятиях. А в распахнутую Усковым дверь дорожной кареты интендантские в это время загружали узелки с провиантом.

— Прямо с печи горшок! Горячее всё! — Крякнув, старший повар поставил завёрнутую в старую шинельку посудину.

Кулгунин ещё раз порывисто обнял Алексея и заскочил вовнутрь кареты.

— Прощайте, братцы! Бог даст, ещё увидимся!

Кучер гикнул, и кони взяли резко с места.

— Прощай, Олег! Лёгкой дороги! — неслось вслед.

Глава 6. Виктория!

— Через час подъедут, у озера они уже! — прокричал драгунский унтер, настёгивая лошадь.

Разъезд кавалеристов поскакал дальше, а из обложенной ветвями и корой деревьев солдатской палатки высыпали егеря.

— Южак, ты со своими вправо, Рябой с Кузькой и Наумом влево ступайте, остальные все тут, в самом центре, через сто шагов кажный встают! — скомандовал Горшков. — Глядим в оба глаза, братцы! Сами знаете, какие важные птицы едут!

— Калюкин, Елисей, да хватит тебе в мешке шарить, пошли, давай! — крикнул Южаков копошащемуся у палатки егерю. — Не слыхал — капрал команду дал? Нам ещё версту до своего поворота топать!

— Слыхал, слыхал, — проворчал Елизар. — Калюкин, Калюкин! Всё им Калюкин! А я, может, опосля ночной смены не выспался и поесть толком не успел. Задрог в этом карауле как Барбос бездомный!

Он высыпал несколько сухарей себе в гренадную сумку, а один поменьше засунул за щёку и, поскальзываясь на ледяной корке тракта, рванул следом за товарищами.

— Ну куды вы так спешите-то, ироды?! Цельный час ведь ещё конвоя нам ждать! — замычал он с набитым ртом.

Снежинки, падая с неба, оседали на шинелях егерей. Декабрь был сырым и ветреным. Уже несколько раз выпавший снег стаивал, и снова открывалась внизу чёрная, непролазная грязь. Двадцатого числа наконец серьёзно подморозило, и старинная разбитая дорога сразу затвердела. Со стороны переправы у Галаца ждали отъезжавшего за указаниями к султану визиря. С ним же должны были прибыть и ещё какие-то важные люди Блистательной Порты. Высокое русское начальство нервничало и бодрило подчинённых. Посты вдоль почтового тракта были усилены, и теперь на каждые три версты вставало своё отдельное егерское капральство, а дорога постоянно объезжалась драгунами.

— Ох, мороз, мороз, не щипай мой нос! — бубнил Южаков, притопывая ногами. — Елисейка! — крикнул он переминающемуся в ста шагах товарищу. — У тебя там повыше маненько, как увидишь поезд, так сразу кричи громче!

— Ла-адно! — донеслось от того еле понятное мычание.

— Ну вот что за человек, всё время чего-нибудь да лопает, — покачал головой Южаков, и перехватив поудобнее фузею, опять затопал ногами. — Ох, мороз, мороз, не щипай мой нос! А иди к той ёлке, где растут иголки…

— Эге-ей! Ванька! — донёсся до него крик соседа. — Показался он! Едет! Едет поезд!

— Ох ты ж …бушки-воробушки! — выругался Южаков и подпрыгнул повыше, пытаясь рассмотреть дорогу. — Гляди-ка, ну точно ведь едут!

Отщёлкнув курок фузеи, он развернулся спиной к тракту и взял на прицел покрытую лесом восточную сторону.

Всё было тихо. Деревья и кусты стояли облепленные снеговыми шапками. Только недавно тут пробежал дозорный десяток, оглядывая землю, и никаких следов не нашёл, но Ваня уже был опытным егерем и не доверял этой тишине.

— Во-она как в августе с теми иноземцами было, — прошептал он, скользя цепким взглядом по лесу, — тоже ведь до поры до времени тихо лежали злыдни!

С южной стороны послышался топот множества копыт. Повернув голову вбок, Ваня увидел следующую в голове колонны конвойную сотню турецких сипахов и наших драгун. Вслед за ними одна за другой катили с десяток закрытых карет. Колесо одной наехало на рытвину, и прямо на шинель егерю из-подо льда плеснуло густой, жирной грязюкой.

— Ну никак турка не может, чтобы не напакостить, — чертыхнулся он вслед поезду. — Тьфу ты! — и зачерпнув в ладонь снег, обтёрся им. — Всё, братцы! Проехали басурмане, пошли к своим!

В центре караульного участка, у самой палатки уже разгоралось пламя костра. Освободившиеся раньше товарищи поставили на камни очага медный котёл, и совсем скоро можно будет согреться свежезаваренным травяным чаем.

Последние две недели переговоров в Яссах не были лёгкими для всех участников, каждая сторона пыталась максимально улучшить для себя условия подготавливаемого трактата.

Ясский мирный договор определял границу между Османской и Российской империями по реке Днестр. Блистательная Порта подтвердила действие прежнего Кючук-Кайнарджийского договора и признавала полуостров Крым с Бугско-Днестровским междуречьем за Россией. Документ также гарантировал амнистию христианским подданным султана, поддержавшим русские войска. Стамбул обязывался два года не взимать с разорённой войной Молдавии податей и не должен был мешать переселению людей в Россию. Основным препятствием в том, чтобы поставить последние подписи под уже подготовленным документом, была сумма контрибуции, которую должна была уплатить проигравшая войну турецкая сторона.

— Словно на ярмарке торгуются! — рассказывал раскрасневшийся в тепле Толстой. — С четырнадцати миллионов торг начали, Лёшка! Сейчас вот до семи дошли. И всё равно турки не соглашаются. Казна у них дырявая — говорят, дескать, совсем денег у султана нет. Но тут уж наш Безбородко вспылил — не хотите, дескать, нам контрибуцию платить, тогда мы сами к вам в Стамбул со своими полками явимся и эту вашу дырявую казну проверим. Ну не так прямо, конечно, — заметив насмешливый взгляд друга, проговорил он, — а эдак, значит, обходительно, церемонно, как они, эти самые дипломаты, говорить могут. Но суть-то всё равно одна — проиграл войну дурень, значит, плати победителю откупные. В общем, так ни до чего пока и не договорились.

— Да-а, поиздержались османы, — задумчиво промолвил Гусев. — Я, братцы, слышал, что у султана дела совсем плохи. Народ в провинциях сильно голодает, налоги с него никак не вытрясешь. Войска уже скоро год как жалованья не получали и теперь бузят. Верхушка смуты большой и отложения земель от Стамбула боится.

— Ты ещё Селима Третьего, Серёга, пожалей, как там у него всё плохо, — фыркнул Милорадович. — Воевать с нами не нужно было! Больше года назад, после Фокшан и Рымника, Потёмкин мир ему уже предлагал. Причём, заметь, на более щадящих условиях. Не захотел навстречу идти — ну вот пусть теперь и огребает по полной! А за казну его ты не беспокойся. Он три шкуры с покорённых народов сдерёт и всё равно пополнит её. Только время ему дайте, он ещё и перевооружится, раны залижет, а потом снова с нами будет воевать.

— Не-е, после такой войны вряд ли, — покачал головой Гусев. — Небось, усвоили этот урок турки. Не осмелятся они более с нами воевать. Что скажешь, Алексей?

— Да чего говорить? — хмыкнул тот. — Не раз ещё доведётся с ними на поле боя сойтись, может, даже и нам с вами, господа. Как знать. В любом случае долгому миру между нашими странами не быть. Слишком много противоречий на Балканах, Кавказе и в Причерноморье мы имеем. Вечным нашим соперником Турция была, таковым она и дальше останется, пока вообще существовать будет.

— Умеешь ты, Лёшка, оптимизм своим подчинённым внушить, — хохотнул Толстой. — Ладно, всё одно, ещё немного османы покочевряжатся и подпишут мирный договор. Деваться-то им всё равно некуда. Проиграла Турция нам войну, господа, вчистую её проиграла. Хоть на суше, а хоть и на море, а вот теперь и в дипломатических баталиях. Если бы не эта Европа, уже бы по Константинополю с вами в парадной колонне маршировали. Но рано пока ещё, рано. Матушка императрица желает сначала укрепиться, а уже потом дальше действовать. На Дунае и Кубанской линии будут новые крепости сейчас закладывать и старые османские чинить. Поговаривают, что из Финляндии Александра Васильевича сюда скоро пришлют, Потёмкина-то теперь нет, чтобы их по разным углам разводить. А генерал-аншеф в фортификации зело силён. Вон сколько на северной линии укреплений за год настроил! Теперь и шведы там не страшны, самим можно в ворота Стокгольма прикладом стучать.

— Ух ты! — вскинулся Алексей. — Здорово! Значит, опять под командованием Суворова доведётся служить? Замечательно!

— Я бы не спешил так радоваться, — сузил глаза Толстой. — По вашему полку, Алексей, пока ещё ничего не решено. Для всех уже предписания о своём квартировании имеются. Только про ваш вот до сих пор ничего не понятно. Странно всё это. Никто не помнит, чтобы такое было.

— Не по-онял, это чего нам теперь, до седой бороды, что ли, в полях и на бивуаках жить? — протянул озадаченно Гусев. — Войне-то всё равно конец, Мить! Неужто они там, в столицах, про целый полк позабыли? — кивнул он наверх. — Блин, да я с семьёй нормально ещё не жил, всё как голь перекатная по бивуакам скитаюсь!

— Тише, тише, — поднял вверх руки Толстой, — никто про вас ничего не забыл. Тут что-то другое. А вот что, я и сам пока не пойму. Какие-то списки в военную коллегию по вам опять недавно требовали. И по интендантскому ведомству, и так, общее. Недавно я перехваченную почту Молдавского господаря к австриякам Репнину заносил, а там как раз про вас речь шла. Только и услышал, что главный интендант Репнину плакался, что, дескать, не сможет он во всё новое целый полк разом переобуть и переодеть.

— Во всё новое?! — аж приподнялся со своей скамьи Гусев. — Так вот же только летом мундиры с обувкой поменяли, прямо после Мачинской баталии? Как только на нас посольскую охрану возложили. Странно это всё. Не находите, Алексей Петрович?

— Да давно уже нахожу, — кивнул Егоров, — только и сам ничего не понимаю. Может, погонят далеко? Оттого и думают обеспечить сменными мундирами и обувью. За те же Кавказские горы, предположим, нас отправят? Там грузины возню какую-то затеяли. Под крыло к России от турок и персов желают спрятаться, чтобы не вырезали.

— И для этого вам второй новый мундир, да? — иронично хмыкнул Толстой. — И в этом бы на Кавказ погнали, даже не сомневайся.

— Ну, тогда я не знаю, — развёл руками Алексей. — Ты про себя-то что сам надумал?

— При штабе я пока останусь, — пожал тот плечами. — А чего сейчас бегать и в суете место менять? Вот мир заключим, авось не оставит армейскую голову своим вниманием и милостью государыня. Обласкает, премиальными, наградами и чинами одарит. А тут и я как бы при нём состою. Поглядим пока.

— Ну-ну, гляди, — улыбнулся Алексей. — Мне-то оно лучше, чтобы наш человек при штабе оставался. До барона нынче не достучишься, он весь с головой в дипломатические дрязги погружён. Ну что, господа, ужинать будем?

— Можно бы, — зашевелились офицеры.

— Никита! — крикнул старшего вестового полковник. — Подавай на шесть персон, братец. Ты же сегодня с нами отужинаешь, Дмитрий Александрович? — повернулся он к Толстому. — Или вас опять на великосветский приём позвали?

— С вами, с вами, — проворчал тот, пододвигая скамейку к столу.

Не пожелавшие ранее даже брать в руку бумагу, на которой значилась сумма контрибуции, двадцать седьмого декабря 1791 года турки совершенно неожиданно согласились о включении пункта на выплату суммы в семь миллионов рублей золотом в общий текст договора и пообещали разрешить назавтра все оставшиеся вопросы в ходе встречи сторон. Однако представитель Екатерины II, граф Безбородко, избавил их от унижения самого обсуждения этого вопроса. И войдя в зал, где проходила встреча, приятно удивил турок неожиданным известием о том, что: «…Её Императорское Величество, желая обеспечить безопасность своих границ и видя добрую волю, с коей уполномоченные представители Блистательной Порты выполнили все требования российской стороны, отказывается от статьи возмещения ущерба и дарует мир!»

Утром 29 декабря войска молнией облетела долгожданная весть — «Виктория! Мир!»

В Санкт-Петербург и в Стамбул одновременно унеслись гонцы с известиями. Командующий русской армией приказал салютовать из орудий.

— Четыре с половиной года войны, кровь, боль, смерть близких друзей, — Алексей стоял опустошённый среди всеобщего ликования.

— Господин полковник, Алексей Петрович — мир! — выкрикнул радостный Радован, уже слегка подшофе.

— Да-а, мир, — вздохнул Алексей. — Радован Николаевич, Александр Семёнович, свой батальон потом не забудьте проверить, чтобы никаких излишеств при праздновании у егерей не было. Пойду я к себе. Нездоровится.

— Чего это с командиром? — спросил Милорадовича раскрасневшийся Скобелев. — Вроде весть такая, а он вон какой хмурый.

— Всё за Курта переживает, Саш, да и так, наверное, устал сильно полковник, — пожал плечами Радован. — Небось, вымотался за то время, что мы посольских охраняем. Постоянно ведь из Ясс к Дунаю мотался. Ладно, пошли во второй батальон, что ли? Там у Самойлова, говорят, хороший стол накрывают. Посидим с ребятами немного и уже потом свои роты проверим. У егерей наших, небось, тоже в палатках праздник.

Османская делегация, закончив работу, убыла на свой берег, и отдельный полк егерей со Смоленскими драгунами наконец освободили от охранной службы. В начале января ушли в сторону Полтавы первые полки бывшей Дунайской армии. Те части, которым не надлежало и дальше нести службу на Дунае, тоже готовились к отбытию. Полк же Егорова оставался в неведении своей дальнейшей судьбы.

— Коли всю Южную армию расформировывают и главного квартирмейстерства более не будет, может, и нас тогда по егерским корпусам раскидают? — тревожились офицеры.

— Да не-ет, у нас же своё знамя есть — это ведь не шутки, оно, чай, из рук самой императрицы дадено, — отвечали им оптимисты. — Глядишь, и очнётся начальство, озаботится о полутора тысячах казённых душ.

После рождественских праздников Алексей не выдержал и пошёл на аудиенцию к начальству.

— Заходи, Егоров, ты вот как чувствуешь, когда я тебя видеть хочу! — крикнул из-за двери фон Оффенберг. — Если он с себя снег стряхнул, так пропусти его ко мне, Сашка! Пускай заходит!

Адъютант оглядел придирчиво егеря, стряхнул ему с плеча снежинки и распахнул дверь.

— Проходите, господин полковник, вас ожидают!

— Ваше превосходительство, командир отдельного особого полка главного квартирмейстерства Южной Дунайской армии, полковник Егоров для аудиенции прибыл!

— Нет уже главного квартирмейстерства, Егоров, — хмыкнул барон, — и Южной армии больше нет. Есть группа войск для прикрытия Дуная. В военной коллегии посчитали, что держать целую армию на этом направлении сейчас избыточно и есть гораздо более важные места, где войска могут пригодиться. Ты, проходи, чего столбом встал? Присаживайся, — кивнул он на скамью у стола. — Понимаю твоё волнение, Алексей, сам до недавнего времени в полном неведении находился. Ну, по мне-то в Санкт-Петербурге наконец определились, убываю на Финляндскую линию, где сменю Александра Васильевича Суворова и продолжу там его дело. Хотел вот и твой полк я с собой забрать. Егерям ведь самое то было бы по Карельским лесам бегать, но пока приказано вас известить о переводе к Николаеву, на своё старое место дислокации.

— Так спокойно же сейчас на Буге, Генрих Фридрихович?! — воскликнул Алексей. — Я понимаю, раньше мы турок там стерегли и на их Очаков османский глядели, а сейчас-то для чего же туда?

— Помнится, у тебя там семья, господин полковник, и у прочих офицеров, — покачал головой барон. — Другой бы радовался, благодарил, что на родное место его возвращают. А ты всё ерепенишься. Еле-еле для вас я до весны его выбил. Так бы и торчали тут всю зиму в палатках.

— Да я-то радуюсь, ваше превосходительство, — покраснел Лёшка. — Я про саму целесообразность такого вот размещения. Спасибо вам, Генрих Фридрихович. Само собой, Николаев в сто раз лучше Галаца или того же Измаила. Только как же это понимать — «до весны»? А потом опять нам куда-то уходить? Кавказ? Польша?

— А вот об этом ты ближе к тому времени, как дороги просохнут, и узнаешь, — ответил генерал. — Пока же вот тебе предписание из армейской экспедиции военной коллегии, — и протянул лист гербовой бумаги. — Вот тут прочитай:

«Начать отправление в Николаев не позже двадцатого января, с прибытием на место известить курьерской почтой…»

— Так что у тебя десять дней на сборы, Егоров. Готовь свой полк к переходу. Да, и ещё в казначейство не забудь заглянуть, пока Илья Семёнович в Санкт-Петербург не отбыл. Там вам причитается кое-что, за захваченную весной у турок крепостную казну. Как деньгами распоряжаться, сам думай, небось, в дорогу самое то будет такие деньги получить. Ну и, как говорится, чтобы дорожка гладкая была? Так? Я ведь и сам завтра поутру в дальний путь отправляюсь. Са-ашка! — крикнул он, и в дверь влетел адъютант. — Скажи там, чтобы к столу на две персоны подавали. И у тебя там, как я знаю, бутылочка зелёного бенедиктинского шартреза была припрятана? Ну, вот и тащи её сюда! Изумительная вещь, кстати, Алексей, — покачал головой барон. — Не зря монахи-картезианцы сей ликёр эликсиром здоровья и жизни нарекли. В связи с этой чехардой во Франции такого уже более не найти. Старые запасы, — и он озорно подмигнул Лёшке.

Глава 7. Зимний марш

— Нет, Саввушка, накатом не дойдут они у нас до Буга, — покачал головой Уфимцев. — Рытвины и ухабы это одно, а тут ведь самая дурная часть зимы скоро начнётся. То оттепель, то мороз ударит, вспомни сам эту Приднестровскую дорогу. Смазывай не смазывай, а всё одно — на осях там жижа комом намёрзнет и потом что железо, что дерево лопину дадут.

— А что же делать-то, Мишань? — почесав голову и глядя на стоящие в ряд фальконеты, пробасил сержант. — Не бросать же их тут, удобные ведь эти пушечки, сгодились бы нам ещё.

— Не-ет, бросать их точно нельзя, — согласился с главным пионером полка Уфимцев. — Трофеем они были взяты, а за какие и большой кровью егерями уплачено. Надо их отсель вывозить. Есть тут одна мысля. Никифор с Авдеем Меликовым намедни за ними большой уход учинили и тоже вот, как мы с тобой, голову ломали, как бы их к Бугу доставить. Так вот, у Меликова хорошая мысля вдруг проскочила — а не соорудить ли для наших фальконетов санки.

— Как это санки? — непонимающе протянул Ильин. — А как же лошади такой фальконет потянут? Тут ведь одни лишь колёса, ни оглоблей, ни полозьев, как у саней, никаких нет. Один лишь лафет на них с тяжеленным стволом.

— Да это-то понятно, что так вот, как сейчас, никак их везти не получится, — кивнул Уфимцев. — А ежели их нам самим в эдакие особенные сани превратить? Ну, колёса, скажем, на время снять и на самодельные полозья саму станину поставить? Оглобли опять же спереди и ременную сбрую, как в зимних повозках, приладить. Потом-то и лошадьми их можно будет тащить. Вес-то тут вполне себе сносный. Ну чего там каких-то полтора десятка пудов у фальконета? Такой и одна лошадка вполне себе даже потянет. А нам их две дюжины Рогозин Александр Павлович выделяет. Можем и сменных даже оставить и пяток Афанасьеву Василию в помощь отдать. Он вон темнее тучи ходит, добро Куртовское никак не хочет оставлять, а лошадей выделили мало.

— А управитесь за семь дней, Мишань? — спросил друга Савва. — Всё-таки восемь фальконетов под санный ход переделывать и ещё два побольше орудия?

— А чё нет-то? — усмехнулся Уфимцев. — Ребятки с мальцов за топоры в своих деревнях держались, руки, чай, у всех на месте, а в солдатчине уменья только прибавилось. Упра-авимся с божьей-то помощью!

— Ну, давайте, — кивнул, соглашаясь, сержант. — Деньжата будут нужны на хорошее дерево, так я к Афанасьеву, значит, подойду, в общей оружейной казне там немного серебра ещё было. А Вася услышит, чего вы задумали, и обязательно рубликов подкинет.

Полк усиленно готовился к зимнему переходу. Интенданты запасались провиантом для долгого перехода и конским фуражом. В местах длительной стоянки армии дело это было непростое, и партии фуражиров разъезжались за сто вёрст от Ясс, скупая у крестьян необходимое.

— Есть два маршрута движения на Николаев, — Егоров повернулся к закреплённой на деревянном планшете большой карте. — Оба они идут от Ясс к Бендерам через Кишинёв, и тут на переправе через Днестр расходятся, — ткнул он на жирно обведённую точку. — Южный идёт к расположенной в морском заливе разрушенной крепости Хаджибей и потом тянется вдоль моря до Очакова, а уже потом поворачивает на север к Николаеву. Имеется и северный путь. Он идёт от Бендер к Новоалександровке, а потом до Фёдоровки, где и будет переправа через Буг. После Фёдоровки двухдневный переход на юг вдоль реки — и мы на месте. Разница в длине двух маршрутов составляет где-то около пятидесяти вёрст. Северный — примерно четыреста, ну а южный, соответственно, триста пятьдесят. У кого какие мысли, как нам лучше двигаться? — Полковник обвёл взглядом собранных в большой штабной палатке командиров.

— Пятьдесят вёрст — крюк, конечно, приличный, — проговорил Гусев. — Для нас это два дня пути. И у моря для флотилии склады имеются, де Рибас на случай прибрежных военных действий их там загодя поставил, а самый большой как раз в Хаджибее находится. Можно было бы договориться с флотскими и пополнить там убыль в провианте.

— Ага-а, конечно, пополнишь! — хмыкнул старший Милорадович. — А то ты, Сергей Владимирович, этого испанца не знаешь! У него снега зимой не выпросить! Строптивый же и занозистый. В Хаджибее, говорят, новый город начинает закладывать и уже объявил название его, что-то такое на эллинский манер — Одесса, по-моему. И что-то мне подсказывает, что склады с провиантом для чужого полка он точно не откроет.

— Да тут другое, — перебил Живана Рогозин. — Сами подумайте, южный путь — это путь вдоль берега моря. А это значит что? — и старший интендант оглядел сидящих на скамьях офицеров. — А это значит, господа, что ни о каком санном пути тут и думать даже не стоит! Это значит, будет вечная сырость и слякоть. Зима-то нынче не в пример прошлым — мягкая. На себе ведь придётся нашим стрелковым ротам повозки выносить, лошадки-то они враз по бездорожью обессилят.

— Да-а, а впереди, за Очаковом, ещё ведь и Бугская переправа нас ожидает, — проговорил негромко командир Дозорной роты. — Леонтьев мой недавно заявил, что в такую вот зиму у его деревни на лёд лучше и вовсе даже не выходить. Он, дескать, и человека может не выдержать, не то что конного или гружёную повозку. Даже и в морозные зимы, сами вот вспомните, солидные промоины там были, мы их ещё жердями тогда помечали, а сейчас и подавно там лёд тонкий. Лиманы морские-то они совсем рядом с тем местом, вот и отдают Бугу тепло.

— А у Фёдоровского, значит, нас выдержит лёд? — спросил его с сомнением Гусев.

— Ну, там-то уже вёрст семьдесят, а то и все восемьдесят до лимана, — пожал плечами Осокин. — Всё севернее, чем от Очаковского тракта через Буг переправляться.

— Северный путь гораздо надёжнее, Алексей Петрович, — проговорил уверенно Рогозин. — Мы эти лишние два дня лучше уж тяжести на санях повезём, чем надрываться и на своих плечах тащить. Тем более что Генрих Фридрихович расстарался перед отъездом, пока ещё он в силе был, две сотни коней нам отписал, это ещё к тем полутора сотням, что мы и так уже с вами имеем. Так что всё с собой на Буг вывезем, ничего тут не бросим.

— Ну, значит, так и поступим, — принял решение полковник. — Полк идёт маршевой колонной северным путём. Через неделю, двадцатого января, в это самое время мы уже должны будем пройти с десяток вёрст в сторону Кишинёва. Вся дорога рассчитана у нас на три недели, с днёвками отдыха в больших поселениях. В Бендерах, если нужно, даже и три дня будем квартироваться, потому как после полутора сотен вёрст пути впереди самый большой прогон у нас до Новоалександровки. Егеря и лошади передохну́т, да и все повозки оглядим и подремонтируем, если в том потребность будет. Так ведь, Александр Павлович?

— Так точно, господин полковник, — кивнул главный полковой интендант. — Темп движения вы задали серьёзный, и чтобы его выдержать, нам придётся исключить длительное время на приготовление пищи. Но без горячего в долгом пути никак нельзя. Поэтому самая большая забота у меня сейчас о походных кухнях и поварах. Им простаивать с таким темпом никак нельзя. Всё время в движении придётся быть, чтобы от пеших рот не отстать, а это значит, частая смена лошадей нужна и ещё помощники поварам. Да и то, боюсь, не поспеют кухни за колонной. Вроде и достаточно у нас коней с недавно переданными, а всё же думаю, не хватит их нам. Считайте, целую сотню придётся под верховую езду отдавать. Сами же говорили, что без конных дозоров никак нельзя по разорённой земле идти, потому как кто только с оружием тут не шастает. Проходили мы уже такое, сколько раз на обозы нападали. Так что если во временный егерский эскадрон коней у нас заберут, боюсь, их для обозов не хватит.

— Господин полковник, вопрос позвольте? — поднял руку присутствующий среди офицеров исполняющий обязанности начальника оружейной команды. — Сержант Афанасьев, — представился он, встав со скамьи.

— Конечно, говори, Василий, — кивнул Егоров.

— Господин премьер-майор поведал о том, что кухни походные медленно на колёсном ходу едут, — посмотрел он на Рогозина.

— Медленно, — подтвердил тот, — да это и понятно, тяжесть-то большая, ежели в котлы вода с зерном загружены. Готовка-то ведь у них на ходу прямо идёт. Тут не особо-то разгонишься, могут и оси рассыпаться.

— Во-от, — протянул Василий. — Такая же беда и с моими фальконетами, и с полевыми единорогами — вроде и не большое с виду орудие, а тяжё-ёлое! Канониры несколько дней голову ломали и вон чего измыслили. Предлагают они орудия на санный ход поставить.

— Как это на санный ход?! — удивлённо воскликнули сразу несколько офицеров. — Да неужто же пушки на полозья можно выставить?

— Можно! — уверенно кивнул головой Афанасьев. — Мы и так и эдак покумекали с ребятками. Вполне себе такое возможно. Ну, повозиться, конечно, придётся, те же полозья к станинам крепя. Сами полозья выделать тоже весьма непросто, и времени на то совсем мало. Но ведь их можно и готовыми выкупить — или у местных, или втихаря у интендантов с чужих полков. А уже потом стальной полосой понизу обить и крепить к станинам. Мы на скорую руку один фальконет уже пробно на санный ход поставили, так даже и одна лошадь его вполне себе везёт.

— А что, это мысль, — покрутив в голове сказанное, задумчиво проговорил Рогозин. — Тогда у нас и с полсотни коней ещё для смены высвободится. И скорость движения у кухонь мы серьёзно поднимем. Здравая мысль, Алексей Петрович, — посмотрел он на полковника. — Ещё бы, конечно, коней немного прикупить, тогда бы вообще красота была!

— А где санный инвентарь и коней выкупить сумеете? — спросил его Алексей. — Везде ведь в таком нынче особо нуждаются.

— Да вы за это не беспокойтесь, господин полковник, — хитро улыбнулся интендант. — Главное это деньги иметь. Ещё чтобы тебя знали и доверяли тебе нужные люди. Не за себя ведь печёмся, за общество.

— Ну-ну, — хмыкнул Лёшка. — Только вы уж осторожнее, Александр Павлович. Ну да не мне вас учить. Так, ладно, по деньгам вот что я скажу. Нам причитается премия в полторы тысячи рублей за отбитую у беслы крепостную казну. Понятно, что там серебра и золота на гораздо большую сумму в ней было, ну да ладно, начальство нам его столько выделило, значит, ему виднее. Можно поделить эти премиальные на всех, и тогда каждому примерно по рублю достанется. Можно дрязги устроить и считать, кто большее геройство проявил, когда крепость отбивали, а кто и вовсе только недавно к нам с других полков перевёлся и вообще не достоин даже того рубля. Всех больше тогда Дозорная рота может выступать с первой стрелковой капитана Бегова, ну и егеря из отборного стрелкового плутонга. Как вы, Тимофей Захарович, Иван Ильич, будете претендовать на бо́льшую долю?

— Алексей Петрович, ну что нам этот лишний рубль? — сказал со вздохом Осокин. — Вон перед самым Рождеством за Измаил егеря внеочередное полугодовое жалованье получили, а ещё и обычные четвертные выплаты. При деньгах, поди, все в полку. Может, ну её, эту премию нам делить, а? Передать все деньги Александру Павловичу, он человек опытный, сам лучше всех знает, куда их потратить. Вон тех же коней, полозья, повозки, ременную сбрую для перехода выкупит. Да мало ли чего надо? Не против, господа? — повернулся он к офицерам.

— Не против, конечно, пусть берёт в работу! — загалдели те.

— Ну, значит, так тому и быть, — кивнул Егоров. — Вот тебе, Павлович и решение всех вопросов. Хватит тебе полторы тысячи?

— Хва-атит, — махнул тот рукой, — небось, и останется даже. Потом, в Николаеве отчитаюсь по деньгам, господа.

— Так, хорошо, неделя времени всем на сборы, — подвёл итог совещанию Егоров. — За день до выхода проверяем, кто и как к нему подготовился, сутки на устранение недостатков — и двадцатого на рассвете начинаем движение. Тимофей Захарович, ты своего заместителя, поручика Воронцова, с сегодняшнего дня с роты отпусти, ему ещё временный конный эскадрон нужно сколачивать.

Неделя пролетела в великой суете. Дело нашлось каждому. И вот двадцатого января, на рассвете, длинная полковая колонна начала выстраиваться головой на восток. Вперёд по хорошо набитому тракту ускакал полуэскадрон во главе с поручиком Воронцовым. Остальные конные егеря, разбитые на десятки, встали с боков и тыла. Отец Валентин прошёл всю колонну с молитвами, благословляя служивых на долгий путь.

— Пошли-и! — разнеслось по стоящим в строю рядам, и, качнувшись, роты затопали сапогами по плотно утрамбованному снегу.

Сначала шёл первый батальон, за ним катили сани лазарета, вот проехали интендантские санные повозки, а следом за ними — десять поставленных на полозья полковых орудий. Далее дымящие трубами полевые кухни, со скрипом прокатились сани с офицерским и артельным скарбом, а вот и огромные грузовые сани с добром оружейников и пионеров. Ехали провиантские, фуражные, пороховые повозки, и только потом, пропустив всю эту нескончаемую махину, пошёл второй батальон Дементьева.

— Южаков, а ты чего это в конные егеря не просился? — спросил идущего рядом товарища рябой Тихон. — Кучерский сын вроде, лошадей, знаю, любишь. Мог бы сейчас в седле, как эти вон, сидеть, — кивнул он на скачущий справа по обочине десяток. — Топать бы сейчас своими ногами не пришлось.

— Ты, Лыков, дурной, — хмыкнул Ванька. — Думаешь, так оно это легко, с лошадьми управляться? Сиди себе да дремли в седле, да? Коне-ечно! Ты вот помысли, идешь себе бездумно, сколько тебе начальство прикажет, потом в обед кашу полопаешь — и часик на полог дрыхнуть ложишься. Или всю ночь у костра греешься, когда бивуаком встаём. А конный как? Перед тем как самому поесть, он сначала коня обиходит, напоит и накормит его, проверит, чтобы никаких потёртостей у него не было, подковы осмотрит, трензеля, чтобы железки пасть не сдавливали. Всю ременную сбрую пальца́ми своими по пяди ощупает и только потом уже за ложку возьмётся. Какой уж тут в обед ему спать, когда опять коня седлать надобно! Да и на ночной стоянке так же: все пехотные давно уже второй сон будут видеть, а конный только-только от коня к костру подойдёт. И утром ему раньше пехоты опять же нужно вставать. Не-ет, Тишка, уж лучше я в своей родной роте пёхом топать буду, чем в седле с эскадроном скакать. Да и общество опять же своё тут, артель, там-то все отовсюду на время краткого пути сбиты. Не моё это — с места на место шарахаться.

— Ну, так-то да-а, верно, — протянул задумчиво Лыков. — Если у конного сна меньше, чем у пехотного, то ну её, такую службу! Уж лучше тогда на своих двоих топать, — сделал выводы Рябой и поправил поудобнее ремень фузеи.

В первый день полк прошёл три десятка вёрст, переправился через замёрзший Прут и, пройдя вдоль реки десяток вёрст, разбил на ночь лагерь в лесном массиве.

— Никаких свежих следов нет, ваше высокоблагородие, — доложился Осокин. — Мои ребятки хорошо всё прочесали. Я для спокойствия несколько секретов выставил, так что можно не опасаться.

— Сегодня караулы на первой роте! — распорядился полковник. — В последующие сутки чередоваться будем.

Стучали в лесу топоры. С хрустом и грохотом падали подрубленные сухие деревья, и совсем скоро выбранная передовым конным дозором полянка осветилась пламенем множества костров. Запахло мясным духом. Егеря, уважительно здороваясь, шли мимо командира полка с котелками горячего варева.

К Алексею подскочил Никита.

— Ваше высокоблагородие, там кашка стынет уже. Пойдёмте. И щи тоже горячим паром исходят.

Севшие в кружок егеря споро работали ложками.

— Ох и хорошо вот так опосля зимнего пути горячего отведать, — донеслось от ближнего костра. — Селантий, подбрось маненько дровишек, не жалей, перед сном ещё за ними сходим.

Молодой паренёк подкинул несколько больших обрубков сушняка в огонь, и в небо взлетел сноп искр.

— Сидите, сидите, братцы, ужин — дело святое! — остановил вскакивающих егерей Егоров. — Я мимоходом к себе. Как повара-то сегодня сготовили, расстарались ли?

— Расстара-ались нонче, вашвысокоблагородие, — кивнул пожилой капрал. — Ску-усно, аж ум отъешь!

— Дэк а чего бы и не скусно, когда столько мясца и сала в избытке закладывают, — хохотнул молодой егерь. — Так вот на сытое брюхо и топать одно удовольствие.

— Ну-ну, — кивнул Егоров, — дорога дальняя, силы всем нужны. Ты, Иван Авдеевич, поглядывай, чтобы не поморозились молодые. Это нам с тобой такое привычно.

— Так точно, ваше высокоблагородие, пригляжу! — подобрался ветеран, и когда полковник отдалился, дал подзатыльник Селантию. — Ты, щеня, когда старшие разговаривают, более в разговор не встревай! Мясца и сала у него в избытке закладывают! — передразнил он молодого. — А насчёт мороза господин полковник прав, молодые сутками, как мы, в секретах не лежали, могут и обмёрзнуть с непривычки. У кажного в отделении есть свои парусиновые пологи. Вот доедим, потом вбиваем колья, ставим другие на рогатины уклоном и растягиваем две трети парусины сверху и с боков у костра, так, чтобы от него тепло вовнутрь заходило. А оставшуюся треть стелим на подостланные ветки и так вот на них ложимся, чтобы главное не на мёрзлую землю. На кажные два часа у нас свой караульный будет, кто дрова в костёр будет подкидывать. Вот с тебя, Селантий, и начнём. Опосля Пахом встанет, а дальше Кирюха, ну и под утро я сам покараулю.

Через три дня колонна дошла до Кишинёва. Город был серый и растянутый на холмах вдоль реки под названием Бык. Местность вокруг была лесистая, вся в балках и оврагах. Представившись заспанному коменданту, пожилому премьер-майору, Алексей сунул ему бумагу, на которой значилось, что отдельный полк егерей русской императорской армии следует к новому месту службы, властям же предписывается оказывать ему в пути всяческую помощь.

— Так мы и сами тут еле-еле концы сводим, — испуганно хлопал глазами комендант. — Местность-то войной сильно разорённая, а среди молдаван слух пошёл, что земля эта ажно до самого Днестра скоро опять под турка перейдёт. Теперь даже налогами или податями ничего с народа не взять.

— Да вы не переживайте, господин майор, мы вас не объедим, — усмехнулся Егоров, — у нас и своего достаточно в обозе. Главное это расквартировать людей, чтобы они в тепле отоспались, и мы потом дальше двинем.

За двое суток егеря отдохнули, починили несколько повозок, у которых в пути открылись неполадки, и продолжили путь к Бендерам. Отрезок пути в шесть десятков вёрст удалось пройти за два дня. Заданный темп пока выдерживался. День отдыха — и переправившись у старой срытой крепости через Днестр, колонна пошла на северо-восток в сторону Новоалександровки.

Под ногами был уже не тот хорошо набитый почтовый тракт, которым следовали ранее. Эскадрону пришлось разделиться, и два его плутонга рыскали впереди, буквально нащупывая путь. На обочине дороги через каждую сотню саженей ставили для ориентира вехи-жерди. Обозначали ими и сомнительные места — при поворотах, у оврагов или на переездах через замёрзшие реки. Примерно посредине пути между речками Большой и Малый Куяльник ветерок, дувший с севера, сменился на порывистый юго-восточный и принёс мощный снежный заряд. Два дня пришлось пережидать буран в глубокой балке. Степь вокруг была голая, и те несколько деревьев, которые удалось найти поблизости, пошли в топки походных кухонь. Егеря спали, сбившись в десятки и укрывшись пологами. Через несколько минут сверху уже были снежные шапки, и вся балка была покрыта холмиками. Часовых пришлось менять каждый час. Удивительно, но никто не обморозился. Отбилось от табуна лишь с дюжину лошадей. Люди Воронцова их попробовали было искать, но никаких следов на снегу не обнаружили, и когда ветер затих, колонна ушла дальше без них.

Новоалександровская была небольшой, в пять десятков дворов станицей, расположенной на обоих берегах речки Телегул. Часть полка расквартировалась в хатах станичников и даже в их хлевах и амбарах. Многим места под крышей не хватило, и ночевали они под привычными самодельными палатками у околицы на станичном выпасе. Война этих мест практически не коснулась, и Рогозин сторговал у сельчан пяток башмаков[7] и пару десятков баранов. В довесок ещё на серебро прикупил несколько дюжин тушек птицы и фураж для лошадей. Два дня над соломенными крышами хат из труб клубился кислый кизячный дым. Хозяйки под присмотром интендантских пекли караваи, и егеря наконец-то перешли с сухарей на хлеб. Дымила на окраине станицы у оврага и кузня, где люди Афанасьева правили металлические полосы для полозьев саней, крепёж, сбитые в пути подковы и прочее.

Пятого февраля полк убыл в сторону Буга, к достаточно большому селу Фёдоровка, где ниже впадающего в Южный Буг Гнилого Еланца была традиционная зимняя переправа. Погода благоприятствовала переходу — хорошо подморозило, и роты шагали по плотно натоптанной дороге.

— Знакомые места начинаются! — радовались на переправе ветераны. — Мы когда Буг от турки держали, досюда частенько добегали. А там вон, за Гнилым Еланцем, у нас караульный холм был, с которого мы окрестности оглядывали. Ещё немного — и скоро уже дома, в Николаеве будем.

В Фёдоровском решили не задерживаться и после ночёвки устремились по идущей вдоль реки дороге на юг. До конечной точки всего перехода оставалось около сорока вёрст.

Глава 8. Дома

Колонна прошла по деревянному мосту через Сухой Еланец и устроила привал за рекой. Алексей забрался в опустошённые фуражирские сани и прямо тут черпал из котелка разваренное дроблёное зерно. Испечённый в Фёдоровском хлеб закончился, и он откусывал серые, отогревшиеся и размякшие в вареве сухари.

— Господин полковник! — Из-за соседних саней вышел Осокин и, увидев, что командир ещё не отобедал, смешался. — Прощение просим, Алексей Петрович, я, пожалуй, позже к вам подойду.

— Пустое, Тимофей Захарович, — кивнул Егоров, — доедаю уже, — и скребнул ложкой по дну. — Чего сказать-то хотел? — Он отложил котелок в сторону и блаженно потянулся. — Ну?

— Да я как бы от всего общества, господин полковник, — смущённо ковырнул ногой снег командир роты. — Мои разведчики ведь почти все из бывалых егерей. Многие здесь на Буге ещё до войны служили. Во-от, попросили к вам подойти и поинтересоваться, нельзя ли нам без ночной стоянки дальше быстрым маршем идти? Ну-у, это чтобы скорее до Николаева добраться?

— Так ведь ещё вёрст тридцать, Захарович, до него? — лукаво сощурился Алексей. — Неужто же не вымотались за долгую дорогу? Это ведь до утра тогда придётся по самой темени топать. А так бы заночевали себе в поле и потом спокойно, после обеда уже бы к городу подошли.

— Да это ничего, это дело-то привычное, господин полковник, ночью идти, — пожал плечами старший разведчик. — Нет, вы, конечно, сами смотрите, просто уж больно ребяткам побыстрее дойти охота. Ну а прикажете в поле ночевать, так оно и ладно, в поле ночевать — оно дело нам, конечно, привычное.

— Да я бы и сам так и полетел бы вперёд, — признался Егоров. — Семья ведь там ждёт. Так бы и вскочил на коня. Ваша-то рота ладно, Тимофей, егеря в ней закалённые, а все остальные как? Выдержат ли? Может, им лучше не спеша идти? Четыре сотни вёрст уже ведь позади.

— Да мои пробежались уже тишком по артелям, пока те обедали, — ответил Осокин. — Говорят, что вроде как всем в жилое тепло хочется побыстрее. А самых квёлых можно в провиантские или фуражные сани посадить, всё равно они уже давно опустели.

— Ладно, посмотрим, как вечером роты идти будут, — решил Алексей. — Вдруг егеря сами о ночлеге в поле запросят, тогда извините, на бивуак придётся встать, — и, откинувшись назад, вытянул ноги. — Никита, через полчаса толкнёшь меня, глаза после сытного обеда слипаются, подремлю чуток.

Солнце, подсвечивая красным небо, садилось за Южным Бугом в степь.

— Ох ты, закат какой багряный, словно пожар небесный! Похоже, к сильному ветру такое, — проговорил идущий впереди Кожухов. — Это хорошо, что жильё совсем рядом, не хотелось бы тут в буранной степи опять маяться. Никакого укрытия ведь до самого Ингульца нет.

— Поспеть бы ещё до жилья, Лука Назарович, — отозвался шагающий рядом Южаков. — Ноги гудят, той прыткости, какая прежде была, совсем уже нет. Устал шибко.

— Ну вот и шёл бы тогда во временный эскадрон, — проворчал командир плутонга. — Предлагали же тебе, как шибко знающему лошадей. Сам ведь туда, Ванька, не схотел идти. Теперяча вот терпи. До привала совсем немного топать осталось, а там ужин, передышка — и вёрст через десять уже и через Ингул переправа будет. Лишь бы только пурга нас не догнала, — и он опять озабоченно посмотрел на малинового цвета небо.

— Егеря! — послышалось из головы колонны. — После ужина на ночёвку встанем или дальше пойдём?

— Пойдё-ём! — загомонили хором роты. — Чего же на снегу-то спать, когда жильё совсем рядом?

— Я к зазнобе хоть босым, а хоть и в исподнем бы прибёг, вашвысокоблагородие, только не держите! — донёсся весёлый крик спереди.

В ответ ему раздался громовой хохот егерей.

— Ну, коли тебе так нужно, Евграфович, тогда конечно, тогда идём! — ответил полковник. — Только ты уж не разнагишался бы раньше времени. Куда ж так спешить-то? Ещё ведь полтора десятка вёрст до зазнобы. А ну как смёрзнется всё?

Колонна опять зашлась в хохоте.

— Федя Лужин, старший из дозорных унтеро́в, — вытирая выступившие из уголков глаз слёзы, проговорил Кожухов. — Он это, Цыган, точно его голос. Ох и шлында, хотя ведь и меня годами старше!

Стряхнув усталость, роты пошли быстрее. Через пару часов в темноте устроили небольшой привал. Отужинали, немного отлежались и пошли дальше.

Небо только-только начало сереть, когда колонна подошла к пригороду. Караул из гарнизонных заспанных солдат с удивлением взирал на выступающие из темноты ряды егерей в тёмно-зелёных шинелях. Длинная жердина в чёрно-белую полоску была сдвинута на обочину, а рядом с капралом стоял сержант Аникеев из конно-егерского эскадрона.

— Господин полковник, — кивнул он на идущего вслед за головной ротой офицера, — команду-то своим дай, дурень! Чего рты все раззявили, совсем никакого порядка у вас нет!

— Смирн-на! — рявкнул тот, взяв фузею на караул.

Усталый офицер козырнул и прошёл мимо.

— Во-от, ну хоть так, — проговорил сержант. — Совсем вы тут в гарнизонной тиши обленились. Ничего-о, теперь-то с нами веселей будет.

Возле слияния Ингула с Бугом высились на берегу корабельные остовы, словно диковинные скелеты огромных вытащенных на сушу рыб. Тут кипела жизнь. Даже ночью при свете факелов копошились у стапелей, штабелей брусьев и досок люди. Слышалось тюканье топоров и визг множества пил. Работники отложили в сторону свои инструменты и с любопытством взирали на огромную растянутую колонну из солдат и повозок.

За два года отсутствия Алексея город сильно разросся. Вдоль прямых улиц стояли большие каменные и деревянные дома — как государственные, так и личные. Много было не завершённых, около которых виднелись штабеля кирпича и горы тёсаного камня. Ближе к центру, возле большой площади белели строения каменных торговых рядов и виднелся Потёмкинский Спасский дворец.

Статский советник Михаил Леонтьевич Фалеев принял Егорова без промедления, велев провести в кабинет. Одетый в длинный шёлковый халат, он обнял его как старого знакомого.

— Ну вот, а я же говорил, что мы с вами ещё увидимся, Алексей Петрович, — проговорил он, оглядывая обветренного, красного с мороза полковника. — Рад, очень рад! Столько лет ваши егеря тут квартировались и Бугскую линию от турок стерегли. Небось, сроднились уже с Николаевом? Теперь вот до самого Днестра земля наша, но море оно во-он, сосем рядом. Всегда, знаете ли, сударь, хорошо для защиты крепкий гарнизон иметь, тем более из таких славных воинов, как ваши егеря.

— Спасибо, Михаил Леонтьевич, и я искренне рад нашей встрече, — склонил голову Алексей. — Сомневаюсь, конечно, что турки осмелятся более тут появиться. А с каждым новым спущенным вами на воду́ кораблём опасаться того можно всё меньше и меньше. Вы славно потрудились над укреплением нашего флота, да и всего этого края. Так что можно, полагаю, не опасаться никакого врага. Но коли уж начальство нас сюда определило на постой, значит, ему виднее, где нам быть.

— Да, да, — махнул рукой градоначальник. — Я получил депешу из столицы о расквартировании вас у себя в городе. Мы тут уже посмотрели, что можем для вас сделать. Где-то на тысячу человек освободим новопостроенные казармы, ну а всех остальных к обывателям подселим. Помнится, ваш полк с южной стороны, тогда ещё станицы, располагался? Сейчас там пригород, и он очень расстроился, зайдя далеко в степь. Вот давайте и не будем традицию нарушать, отдадим вам для расселения эту же его часть. Скоро мой помощник со своими людьми сюда прибудет, вот он и займётся этими вопросами. А вас мы просим к завтраку.

— Михаил Леонтьевич, спасибо вам за приглашение, я бы с превеликим удовольствием, но понимаете, у меня тут семья, дети, — извиняясь проговорил Егоров. — Я последние два года войны их не видел, а сейчас они в какой-то вот версте от меня.

— Ну что же, понимаю, — вздохнул Фалеев. — Тогда не буду вас задерживать, Алексей Петрович, но обещайте прийти со всеми своими офицерами на торжественный приём, скажем… — Он задумался и взмахнул руками, словно дирижируя. — Скажем, через пару недель, двадцать пятого февраля, в субботу. Будет много музыки, хороший стол, а после ужина мы устроим бал. Обществу было бы очень интересно посмотреть на своих защитников, сломивших османов на Дунае и завоевавших нам такой долгожданный мир. Вот вас с вашей супругой, Алексей Петрович, и ждём. Да, и конечно — всех ваших офицеров, хоть женатых, а хоть и холостых. У нас, знаете ли, тут тоже дворянских и купеческих дочерей на выданье предостаточно, а достойных кавалеров раз-два и обчелся. И не смейте мне отказывать, сударь! — покачал он головой. — Этот ваш отказ я уже точно не приму!

— Хорошо, Михаил Леонтьевич, — улыбнулся Алексей. — Ещё раз спасибо вам за приглашение, мы будем рады присутствовать на вашем торжественном приёме. А сейчас позвольте мне откланяться? Все вопросы о квартировании полка, о довольствии и прочие, хозяйственного толка, может решить с вашим помощником мой главный полковой интендант премьер-майор Рогозин Александр Павлович. Он как раз находится сейчас внизу, в приёмной.

— Ну вот и славно, — улыбнулся градоначальник. — Не смею вас задерживать, господин полковник. Спешите к своей семье. Я думаю, для них это будет огромным сюрпризом.

Запрыгнув в сани к ожидающему в них Гусеву, Алексей тронул правящего лошадьми вестового:

— Гони, Никита! Не забыл, надеюсь, дорогу?

— Обижа-аете, Алексей Петрович! — пробасил тот и громко гикнул. — Эге-ей! Вперёд, родимые! Но-о! Немного до дома осталось!

Сердце Алексея билось всё сильнее. Вот она большая, кривая улица, ведущая к его переулку. Ещё немного — и у оврага за поворотом будет его дом. Звёзды на небе погасли, а с востока уже немного посветлело. По улице в сторону верфи шли группки работных людей. Многие из них, завидев сидящих в санях господ офицеров, останавливались и, сняв шапки, кланялись.

Вот и дом. Над крышей из печной трубы поднималась струйка дыма. Чуть светилось маленькое, шириной с локоть, застеклённое окно. Сани всё ещё продолжали катиться, а Лёшка, не в силах больше сдерживаться, уже выпрыгнул из них. Стукнула калитка, под ноги, заливаясь звонким лаем, кинулась какая-то маленькая шавка. Алексей, не обращая на неё внимания, спешил к крыльцу. Дверь дома распахнулась, и из её щели выступила с масляной лампой в руках закутанная в шаль Катарина.

— Кто там?! — тревожно воскликнула она, завидев подбегающего военного, но вдруг охнула и бросилась вперёд. — Лё-ёшка! Лё-ёшка! Лё-ёшенка! Ты?! Ты!

Лампада, шипя, полетела в снег, рядом скакала с заливистым лаем мохнатая собачонка. Вышедшие из саней Гусев с Никитой смущённо отвернулись от прильнувшей друг к другу в крепких объятиях пары, а двое всё продолжали стоять на крыльце.

— Мама, мама, кто там? — послышался приглушённый испуганный детский голос. Из-за спины Катарины со свечой в руках показалась девчушка, за белую льняную ночнушку которой держались два пацанёнка.

— Папка приехал, дети! Папа наш! — воскликнула Катарина. — Идите быстрее сюда!

— Поехали, Никита, — Гусев тронул вестового за плечо. — Не будем им мешать, не до нас им сейчас, потом с Катариной Николаевной поздороваемся. А сейчас к моим катим.

Потрескивали поленья в печи. Светили все три зажжённые лампады, освещая комнату. Вся семья Егоровых сидела посреди неё у обеденного стола.

— А вы ведь не мой папа, а где мой папа? — Один из сидящих на коленях у Алексея мальцов, внимательно глядя ему в глаза, перебирал руками золотые орденские кресты. — Моего папу Курт зовут, а вы Алексей, где же он? Когда он за мной придёт?

— Теперь я тоже твой папа, Егорка, — проговорил тихо Алексей, гладя его по светлым мягким волосам. — Мама Катарина ведь не будет против?

— Что ты такое говоришь, — смахнула та слезинку со щеки. — Меня мамой он своим самым первым словом назвал. Наш это сын. Наш.

— Конечно наш! — воскликнул сидящий на другом колене отца Николашка. — Ты чего это, Егорка, забыл, что ли, мы же с тобой братья? Забыл, да?! Настька, а ну скажи, правда ведь мы с Егоркой братья?!

— Вы, может, и братья, Колька, а вот я ему сестра! — важно надув щёки, заявила та. — Старшая сестра! Так что вы слушаться меня должны!

— Ага! Конечно! Слушаться! — воскликнул малец. — Чего это сразу-то слушаться?! Нас двое с Егоркой братьев, и мы с ним мужчины, а мужчины они всегда главнее девчонок. Правда ведь, Егорка?

— Ага, — подтвердил тот, кивнув светлой головёшкой. — Главнее, да-а.

— Ну вы, мужчины, хватит с девочками ссориться, — усмехнулся Алексей. — Сейчас я вас всех гостинцами буду одаривать, ждите, — и пошёл к двери.

— Мама, а папа Курт сегодня не придёт? — подбежав к Катарине, спросил её тихо Егорка. — Я ведь так по нему соскучился, — и, всхлипнув, прижался к обнявшей его женщине.

— Уе-ехали! Вот ведь Барбосы! — воскликнул, входя в дом с двумя объёмными мешками, Алексей. — Всё у калитки оставили и укатили. Даже в дом не зашли! Ну ладно, увидимся ещё. Серёгу понять можно, к своим ведь спешил. Та-ак, вот ещё один боевой конь для моего второго и такого же любимого сына, — поставил он совершенно похожую на первую лошадку-каталку на пол. — Точно-точно такая же, какую дядя Серёжа с дядей Радованом вам в ту зиму привезли. Теперь вам, ребятки, и ссориться, и делить её не нужно, у каждого своя есть. Был бы Ильюха здесь, и ему бы такую же привёз, — сказал он с улыбкой. — Но парню четырнадцать, он там, в кадетах, небось, давно боевого коня седлает. Так, а это что такое? — и он вытащил из одного мешка перевязанный разноцветными лентами рулон нежно-кремового шёлка. — Ну как, на два самых лучших платья моим дорогим дамам хватит?

— Да тут и для Милицы с мамой даже останется! — воскликнула в восторге, перебирая шёлк, Катарина. — Ткань тонкая, благородная, а рулон вон какой большой!

— У Милицы свой шёлк будет, даже не сомневайся, — усмехнулся Алексей, — правда, расцветки другой. А так, смотрите, конечно, сами. Главное, за две недели успейте платье пошить. Градоначальник торжественный приём устраивает, всем нам, полковым офицерам, предписано на нём присутствовать. А кому посчастливилось быть женатым и у кого жёны живут в Николаеве, тем надлежит быть обязательно с ними. И это не обсуждается! — попытался остановить он возражение Катарины.

— Ну две недели ведь всего, Лёшенька! — воскликнула та. — Да разве же за это время успеешь что-нибудь тут приличное пошить?

— Ничего не знаю! — отмахнулся тот. — Мы люди военные, к дисциплине приученные, а градоначальник тут первый государев человек. Сказал быть с жёнами — значит, с жёнами. Неужто во всём городе искусных мастериц не найти? Если уж совсем всё плохо, в Херсон с Милицей к дядюшке шёлк отправьте. Там город побольше, сумеют небось платья пошить. Думаю, дядя и сам завтра-послезавтра с тётушкой Антонией приедет, как только узнает, что его родня с войны вернулась.

— Он-то, конечно, приедет, ну как я шёлк незнамо кому буду отправлять? — покачала головой Катарина. — Платье это ведь тебе не мундир, который где-то подшил, где-то распустил — и любому носи. Тут одних только примерок нужно хорошо если с десяток сделать.

— Как же всё сложно-то с вами, — вздохнул Алексей. — Не то что с егерями дело иметь — всё понятно и просто, да, ребятки? — и подмигнул подбежавшим сыновьям. — Так, что там ещё у нас? А вот, — и он достал плоскую кожаную коробочку. Открыв её крышку, Алексей взял в руки нить крупного жемчуга, подошёл сзади к Катарине и надел белоснежное ожерелье на шею жены. — Нравится? — подмигнул он Насте.

— Да-а, — восхищённо прошептала та, любуясь украшеньем.

— Мама, ты такая у нас красивая!

— А вот и для другой моей красавицы подарок, — и вынув из мешка холщовый мешочек, он достал бусы, сплетённые из яркого бисера.

— А нам, а нам?! — прыгали рядом мальчишки. — Настьке вона чего! А нам?!

— А вот это уже теперь вам, — и отец достал два одинаковых кожаных ремешка с небольшими серебряными пряжками и ножнами-чехольчиками. — Как у военных ремни, настоящие, амуничные! А сюда вот вы сабельку вставите. Выстругаем вам сабли?

— Да-а! — закричали мальчишки в восторге.

— Ну, тут ещё плотное шерстяное сукно, как говорят, настоящее, английское. Из него тоже пошить всякое можно, — проговорил он, выкладывая отрез ткани из мешка. — Это для тёщеньки, — отложил он в сторону шаль. — Это Милице, дяде Михайло, тётушке Антонии. А это нам для дома, — и поставил на стол диковину — отделанный в массивную малахитовую оправу часовой циферблат. — Часы. Теперь можно будет точно знать, сколько времени. Ох и дорогу-ущая штука! Если только в Потёмкинском Спасском дворце такие же есть, ну и, может, у самого градоначальника. Никому, кроме папы и мамы, руками не трогать! — погрозил он сорванцам пальцем. — Ну и теперь сладости: сушёная хурма и вяленая дыня, изюм, пастила, всякие засушенные фрукты, шербет с орехами, халва кунжутная, — доставал он из большого дорожного кожаного мешка холщовые поменьше.

— Лучше бы в хаты на постой определили, — глядя на массивные своды казармы, проговорил Горшков. — Там как-то привычнее, роднее, что ли. А тут такие стены толстенные, каменные, массивные, и потолок высокий.

— Это ты, Фрол, просто раньше никогда в таких не жил, — ответил ему сидящий рядом на топчане Кожухов. — Нам-то в крепостях не раз такое видеть доводилось. Так ведь, Иван Пахомович? Помнишь, в ту войну как в Измаиле и в Журже стояли?

— Было дело, — кивнул сержант. — Да ладно, сухо, тепло и сытно. Чего ещё служивому надо? Тем более, поговаривают, что ненадолго мы здесь задержимся, — понизил он голос. — Меня полковой писарь, Павел Фомич, по секрету предупредил, чтобы не очень-то тут приживались. Дескать, к лету, как только дороги просохнут, так опять куда-то маршем погонят. Вот только куда, он и сам не знает. Вот так-то вот, братцы.

— Дороги просохнут, — задумчиво повторил Кожухов. — Это значит, где-то в начале мая? Ну, тогда нам меньше трёх месяцев до того марша осталось. Ла-адно, будем знать. Нужно обувку всем подбить, ротные повозки поправить.

— Это да, в конце марта и начнём, — кивнул сержант. — Пока же и передохнуть можно. Ну что, робята, — оглядел он сидящих на топчанах ротных унтеров. — Пока их благородия на своих квартирах обустраиваются, вот чего вам скажу. Непорядка я никакого не потерплю, от него самыми первыми нижние чины и страдают. Господа-то они там, на своих верхах, дела решают, а мы, унтера и ветераны из разумных и опытных егерей, должны сами здесь за служебным устоем смотреть. Так что глядим, чтобы без всякой пьянки в артелях, чтобы чистота была, все мундиры и амуниция прибраны, про оружие я уже и вообще молчу. Где какое послабление можно будет дать, я вам о том и сам скажу. Бестолковые, они, конечно же, будут, война-то вон закончена, вроде как отдых. Дуранёт кто-нибудь обязательно — тут даже и к бабке не ходи, и так ясно. Вон Горшков лыбится, сам из таких недавно в капралы выбился, понимает, о чём я говорю. Это я к чему? Лучше, робята, нам самим это дело на корню пресекать, чем до ротного и полкового начальства дурь дойдёт. Тут в больших гарнизонах карцеры и гауптвахты ох какие! Здоровье в их подвалах потерять можно. А за сурьёзные провинности, сами знаете, разговор всегда короткий. Хорошо если арестантская рота, а то и вовсе петлю на шею — и скамейка из-под ног. Ну ладно, всё, идите к своим капральствам и плутонгам, скоро барабан «отбой» пробьёт. Горшков, завтра твоё отделение я на караульную службу подал. Так что почиститесь, в порядок всё приведите. Не хмурься, зато потом недели три заступать не придётся. Вот ещё чем хороши большие казармы — народу в них много, так что в наряды на службу надобно реже заступать. Ну всё, ступайте, — и сержант расправил на топчане набитый сеном матрац.

— Скоро вы? Там горячее уже на стол подают, — в комнату, где дядя Михайло осматривал Алексея, заглянула Милица. — Ой, мама! — прошептала она, увидев большой багровый рубец.

— Задёрни занавески, коза! — воскликнул дядя и заслонил своим телом Лёшку. — Ну что это такое?! Сейчас ещё немного, и мы освободимся. Тут совсем не болит? — нажал он в верхней части рубца. — Ага, хорошо, хорошо, а если поглубже? Замечательно, все рёбра срослись ровно. Хорошо, что сколов совсем не было. Как скальпелем клинок по ним прошёл, безо всякого раздробления. Ну и, разумеется, корсет поработал. Полгода, говоришь, ты его не снимал?

— Почти, — кивнул Алексей, — словно бы сросся с ним. Зажило уже давно всё, а Илья Павлович всё не разрешает снимать. Чешется ужасно, так бы и содрал с тела. Нет, говорит, носи дальше.

— И правильно говорил, — покачал одобрительно головой Войнович. — Был бы он мягок с тобой, не уверен, что такого бы справного офицера увидел. Ну что я могу сказать в заключение? Счастливо ты отделался, Алексей. Больше такой удачи может и не быть. Чуть глубже бы сталь зашла — и всё, осталась бы Катарина вдовой, а ваши дети сиротами. Беречь себя нужно.

— Поберегусь, — проговорил глухо Алексей. — Спасибо вам за заботу и за Дьякова. Надеюсь, забирать его у меня не будете обратно в Херсон?

— А вот это пусть он уже сам решает, — пожал плечами дядя Михайло. — Война закончилась, может, ему теперь здесь, в госпитале будет интереснее, чем у тебя? В любом случае обещаю на Илью Павловича не давить, последнее слово всё равно будет за ним. Ну что, пошли ко всем? А то скоро нас дамы сами силком вытащат.

За большим столом было тесно, здесь собрались все самые близкие люди. Не было только лишь Курта.

Глава 9. Пакет из военной коллегии

Дни перед торжественным приёмом у градоначальника Николаева были наполнены суетой. Катарина и Милица помимо домашних дел носились по местным мастерицам со своими платьями, а господа офицеры занимались обустройством личного состава полка. Оба батальона сумели втиснуть в новопостроенные городские гарнизонные казармы. Дозорную роту, интендантских, штабных, комендантский плутонг, пионеров-оружейников и отборных стрелков расселили по хатам в южный пригород Николаева.

— Это вам ещё повезло, господин премьер-майор, что эскадра в Севастополе на зимовку встала, — промолвил старший гарнизонный каптенармус. — Флотских едва ли пару сотен из формируемых экипажей, а офицеров — их вообще по пальцам двух рук пересчитать можно. Казармы полупустые стояли, в них только лишь гарнизонный батальон жил и рекруты, которых на войну гнали. Войне-то всё, конец, а они тут, у нас застряли. Незнай куда потом отправят, пока вот здесь, гуртуются. Так сколько, говорите, вам пороха и свинца нужно?

— Пудов десять для фузей, только доброго, не подмоченного, и пять крупнозернистого, артиллерийского, пожалуй, должно хватить, — на память выдал Рогозин. — Ну и для ухода ружей топлёного сала пару пудов — желательно, конечно, бараньего, после двойной проварки. Да, ещё свинца, пудов пятнадцать на первое время, никак не меньше нам нужно.

— Ваше высокоблагородие, господин премьер-майор, да где же я всего столько найду вам?! — воскликнул старый служака. — У меня и трети от порохового припаса тут нет! А уж топлёного бараньего сала и отродясь не было! А уход ружей, так их кирпичиком, в пыль растёртым, поскрябать получше, а уж потом и обычным свиным смазать. У станичников свиное сало спросить можно.

— Вот сами свои ружья и скрябайте кирпичом, — нахмурился Рогозин, — а егерские никак не позволительно им драть, потом никакой точности боя не будет. Дашь порох со свинцом?!

— Пудов пять ружейного найду, ну и крупнозернистого столько же, — вздохнув, проговорил каптенармус. — А вот свинца, извиняйте, у нас совсем мало. Дюжина пластин только осталась. Нового завоза-то ещё не было, только если половину от всего запаса возьмёте. И куда вам всего столько? Войны-то ведь нет, в кого же пулять?

— Тоже мне запасы, — хмыкнул майор, — а нам, егерям, без постоянной стрельбы никак нельзя, хоть война, да хоть и мир. Потому как стрелковый навык всё время нужно поддерживать. У нас ведь полк совсем не простой, сама императрица повелела особым его называть. Хочешь про то историю услышать?

— Конечно хочу! — аж привстал со своего места гарнизонный интендант.

— Тогда к той половине свинца ещё три пластины докладывай, — твёрдо глядя ему в глаза, проговорил Рогозин.

— Господин премьер-майо-ор! — протянул обиженно каптенармус и потом махнул рукой. — Ладно, ещё две найду.

— Какая ты красивая! — Лёшка подхватил на руки Катарину и закружил её по комнате. — А в этом шёлковом платье… м-м-м…

— Алексей! Алексе-ей! Лё-ёша! Отпусти, ну дети же смотрят! — воскликнула та. — Помнёшь ведь платье! Мы его только-только в порядок привели!

— Да ладно, немного ведь не грех, мужу-то?! — усмехнулся Алексей, отпуская жену. — А ну-ка, дети, скажите честно — мама у нас самая красивая?

— Да-а! — хором прокричали те.

— А ты, папенька, самый красивый из всех мужчин, — покраснев, проговорила Настя. — Вон как у тебя ярко золотые кресты и шейная пластина блестят. А банты на груди какие яркие!

— А мне больше всех сабля нравится, — прошептал Егорка, поглаживая золотой эфес со свисающей с него Георгиевской лентой. — А у первого моего папы, у папы Курта, тоже такая красивая сабля была?

— Ещё даже и лучше, — обнял его Алексей. — И винтовальное ружьё превосходное, я потом тебе из него стрельнуть дам, как только немного подрастёшь.

— А мне, а мне?! — запрыгал от волнения Коленька. — Папенька, а мне пострелять дашь?

— Обязательно! — усмехнулся тот. — Все постреляете и из штуцера, и из фузеи с пистолями.

— Ура-а! — закричала обрадованная детвора.

Со двора раздался стук, дверь открылась, и вовнутрь дома шагнула бабушка Йованна с маленьким Вовой на руках. Следом запрыгнула за порог Софочка, и уже в самом конце — Милица.

— Вы ещё совсем даже не одетые! — прямо с порога прокричала она. — Катарина! Ну опоздаем же! Без нас ведь там начнут!

— Не начнут, — отмахнулся Алексей, подавая шубу жене. — Мы там самые главные гости, ради нас и холодный дворец оживили, прогрели! Всё-всё, выходим, выходим, — поднял он вверх руки. — Сани давно готовы уже. Одну минуту! Дети, всем слушаться бабушку! Сильно не шалить! Кто будет себя хорошо вести, получит потом сладости.

Жизнь провинциального, только-только отстраиваемого на южной границе империи города была скучна. Всё в нём вращалось вокруг строительства корабельных верфей и закладываемых на них огромных судов. Совсем скоро этот город станет воистину прекрасным, с прямыми, спроектированными столичными архитекторами улицами, многочисленными аллеями, фонтанами, парками, дворцами и каменными домами. Но всё это будет потом. Пока же вокруг была большая стройка и вечно занятые своими делами мужчины. И тут вдруг торжественный приём, музыка, бал! И к тому же где?! В само́м, только что построенном, Потёмкинском дворце! Женщины Николаева расцвели. Причём зимой, в самый разгар холодов и метелей. Они порхали по дворцовым залам как яркие диковинные бабочки в своих широких платьях и кружевах под музыку расположившегося на балконе оркестра. Сидели на мягких скамеечках в кругу таких же, как и они, и со вдохновением обсуждали каждого входящего, не забывая обмахиваться пышными веерами. Рядом с каждым из таких кружков любезничало несколько местных кавалеров. Остальные же толпились кучками по всему дворцу и, что-то живо обсуждая, громко смеялись.

— Господа офицеры! — рявкнул Егоров, скинув шинель Никите. — Идём колонной на приступ сего дворца! Никому не робеть! На вас весь цвет Николаева смотрит! Вперёд, егеря-волкодавы!

— Ура-а! — шутливо прокричали три десятка мужчин в зелёных мундирах и затопали за командиром, галантно державшим за руку свою даму.

Музыка смолкла, и пара сотен находящихся во дворце человек, широко открыв глаза, уставились на эту величественную процессию.

Впереди, с четырьмя золотыми крестами и серебряной медалью на груди, невысокий, со шрамом на лице полковник вёл прекрасную женщину в нежно-кремовом шёлковом платье. Следом за этой парой выступал подполковник с такой же красивой дамой, но в платье из голубого шёлка. После них уверенно шагали в ряд по четыре офицеры-егеря. У всех у них на груди сверкали в свете множества свечей золотые кресты.

С этой секундой шансы завоевать сердца местных дам у гарнизонных и флотских офицеров резко упали, не говоря уже о присутствующих тут же статских.

— Господа! Милые дамы! — выкрикнул, выходя навстречу новым гостям, Михаил Леонтьевич Фалеев. — Рад вам всем сообщить, что в наше городское общество влились герои Турецкой войны, офицеры отдельного особого полка егерей, во главе с их доблестным командиром, кавалером орденов Святого Георгия и Святого Владимира, а также золотых крестов за взятие Очакова и Измаила, полковником Егоровым Алексеем Петровичем с его прекрасной супругой Катариной. Поприветствуем же наших отважных воинов, принесших нам только недавно победу в кровавой войне! — и он захлопал в ладоши.

Секунда — и огромный зал наполнился шумом аплодисментов.

— Дорогая, ну не танцую я, ну какой из меня танцор, — оправдывался Лёшка. — Давал когда-то в юности, в поместье у батюшки, плут француз уроки. Да я уже и позабыл всё давно.

— Ты хочешь, чтобы со мной танцевали другие? — попыталась задеть его за живое супруга. — Лёшенька, милый, ну ты же мне обещал!

«Какая же это дурь!» — думал Егоров, пытаясь попасть в такт.

— Раз-два, раз-два, раз-два-а, — считала вполголоса Катарина, управляя танцем. — Сто лет мечтала так с тобой танцевать! Ай! — вскрикнула она. — Лёша, у меня теперь вся нога будет синяя… Чуть-чуть слушай, пожалуйста, музыку. Во-от, во-от, уже лучше.

Так же, как Алексей, топтались в огромном бальном зале бравые егеря. Были, правда, среди них и умелые танцоры.

— Вот посмотри, как люди танцевать умеют, — кивнула на высокого поручика жена. — Сразу видно, что человек из приличного общества. А дама у него так и сияет.

— Так это же Воронцов Андрюха! — воскликнул Егоров. — Конечно, он из графского рода сам, чего ему не уметь-то? Правда, из младших сыновей. Не-е, но офицер он, конечно, отменный! Ты знаешь, как он на Дунайских поисках двух турок в дозоре под Исакчей самолично скрал?

— Лё-ёша, мы же с тобой договаривались, о войне сегодня ни слова! — прошептала Катарина. — Раз-два, раз-два, раз-два-а, — повела она опять в танце, и уже в конце его присела в глубоком реверансе.

— Ух-х, — выдохнул, кланяясь своей даме, кавалер. — Дорогая, я немного поговорю с градоначальником? Ну чего ты, это самое большое начальство здесь! Статский советник как-никак! Не шуточки вам!

— Иди уже! — махнула рукой Катарина и пошла к сестре.

— Ну как вам праздник, Алексей Петрович? — спросил подошедшего полковника сияющий Фалеев. — Правда ведь роскошно?

— Да, Михаил Леонтьевич, признаться, не ожидал такого великолепия, — «пролил бальзам на душу» Егоров. — Всё выше всяких похвал — и стол, и музыка, и сам этот бесподобный дворец. Блистательно! Он ничуть не уступит в своей красоте любым столичным.

— Да-а, Григорий Александрович, как ценитель прекрасного, имел превосходный вкус. Вечная память рабу божию Григорию! — и перекрестился. — И какой же радушный хозяин был! Я ведь не просто так здесь бал устроил, а можно сказать, с его личного благословения. Он ещё в июне, возвращаясь из Санкт-Петербурга и инспектируя строительство города, самолично позволил тут важные мероприятия устраивать. Господи, как ведь чувствовал, что не для него уже сей дворец, а для всего общества и потомков. Такой задумчивый был в тот раз, спокойный, даже ведь в морду никому из подрядчиков не дал и не обматерил привычно. Удивительно сие!

— Да-а, великий был человек, и дела великие сделал, — кивнул Алексей. — На все века в памяти потомков останется как человек, обустроивший весь этот край.

— Совершенно верно, Алексей Петрович, совершенно верно, — проговорил, покачивая головой, Фалеев. — Как вам, сударь, у нас в городе, всё ли устроено, никаких сложностей с провиантом или жильём нет? Может быть, какие-то просьбы или предложения имеются? Вы не стесняйтесь.

— Всё хорошо, Михаил Леонтьевич, — заверил его полковник. — Наши с вами интенданты хорошо поработали, никакой нужды в полку на сегодняшний день не имеем. А насчёт просьбы… Хм, пожалуй, есть одна.

— Внимательно вас слушаю, — учтиво поклонился градоначальник.

— Понимаете, Михаил Леонтьевич, — проговорил задумчиво Алексей, — есть у нас полковой священник, Валентин Попов, уроженец этих мест. Его село, что стояло напротив Николаева, сожгли ещё перед войной турки, и он с оставшимися в живых жителями переселился в начинающий только-только отстраиваться город. Работал на корабельных верфях простым плотником, а в свободное время окормлял прихожан в своей лачуге, сделав из нее что-то типа маленького храма. Я и сам в ней был. Она у него настолько маленькая, что внутри помещалась едва ли дюжина человек, всем же остальным приходилось стоять во время службы на улице. Так вот, с началом последней кампании с турками, после взятия Очакова, мы уговорили отца Валентина стать нашим полковым священником, и он прошёл с егерями все дороги войны. Скажу даже больше, батюшка — человек высокой силы духа, совершил великий подвиг во время штурма крепости Измаил, за что светлейший лично испросил у матушки императрицы для него награду. И представляете, в первый раз в истории священник был награждён высокой боевой офицерской наградой, орденом Святого Георгия Победоносца! Именным указом императрицы, хочу заметить!

— О господи, невиданное дело! — прошептал изумлённый градоначальник. — Это какой же подвиг ему нужно было совершить?

— Самый что ни на есть героический, Михаил Леонтьевич, — важно покачал головой Алексей. — Воодушевил наших солдат перед наступавшими толпами янычар и повёл русские полки в контратаку, идя впереди них с высоко поднятым вверх крестом! Крест и одеяния в нескольких местах были пулями пробиты, но тела ни свинец, ни клинковая сталь ятаганов не коснулась!

— Чудо, истинное чудо, — благоговейно прошептал градоначальник. — Чем же я могу вам помочь?

— Батюшка решил оставить службу в полку и хотел опять окормлять прихожан в своих родных местах, — продолжил излагать суть дела Егоров. — Мы ему в самом начале полковой службы пообещали помочь заново отстроить сожжённую в селе церковь. Деньги на это дело у нас имеются, артели егерей и офицеры часть своего жалованья в общую казну передали. Хотим просить вашего разрешения на строительство храма Святого Георгия на правом берегу Буга, как раз напротив города. Я знаю, что земли эти тоже Николаеву отписаны, и в том месте сейчас множество складов и жилых домов стоит. Село уже в настоящий пригород превратилось и будет ещё дальше расстраиваться. Как вы смотрите на то, чтобы там и церковь встала?

— Да как же я смотрю?! — воскликнул воодушевлённый градоначальник. — Не просто разрешение ваш священник получит, но и всяческое вспоможение от нас! И с корабельных верфей строительным материалом поможем, и денежными средствами обязательно! Это же для города какое достоинство и слава! Первый священнослужитель, Георгиевский кавалер империи — и в Николаеве! Великолепно! Замечательно! Единственный вопрос… Вы и сами порядок, наверное, знаете, со Священным синодом все вопросы о храме непременно нужно будет решить. Сюда уж мы, светская власть, свой нос не суём. Тут совсем другая епархия.

— Да у нас, Михаил Леонтьевич, всё уже решено, — успокоил его Алексей. — Переписку об этом давно уже мы вели, нужные люди нам помогли и всё устроили. У отца Валентина благословение на строительства храма и все положенные бумаги имеются.

— Ну и слава богу! — обрадовался Фалеев. — Значит, так тому и быть. Послезавтра, после обеда, пусть он сам ко мне в правление и явится. Познакомлюсь с ним лично и сведу с нужными людьми.

Отшумел вьюгами февраль, март пришёл в Новороссию с ветрами, дующими с моря. Они же принесли с собой волны тепла и проливные дожди. Отдохнувшие егеря палили на дальних степных полигонах из ружей и с криком «ура» штурмовали наспех собранные из брёвен укрепления. В казарму и на квартиры приходили все мокрые и грязные.

— Чевой-то опять Ляксей Петрович гонять всех взялся, — ворчали в артелях. — Вроде и нет более войны, всякого ворога от границы отбили, а всё нет покоя!

— И не будет, даже не надейтесь, дурни, — усмехались умудрённые опытом ветераны. — Вона после долгого безделья все штрафные команды опять полные, и даже на гауптвахте несколько самых отъявленных сидят. Воли много на себя взяли и от скуки измаялись, вот и пошли бродить да бражничать. Оттого и ставят теперяча во фрунт всех унтера и господа охфицеры. Ничего-о, спесь маненько собьют самым гоношистым, через отхожие ямы и ломовую работу прогонят, потом опять все как шёлковые будут. Проходили уже и не раз такое, так ведь, Фрол Иванович?

— Вся-якое бывало, — хмыкнул капрал, прочищая шильцем затравочное отверстие штуцера. — Дык чего же поделать, Тихон, через свою шкуру только лишь опыт приходит и никак по-другому. У тебя чистая ветошь без кострики осталась ли, а? Оторвал бы маненько, а то моя вон вся сажей зачернелась. Хорошее, конечно, дело винтовальный ствол, однако же большего ухода он постоянно требует.

Двенадцатого марта в дверь штабной комнаты на первом этаже гарнизонной казармы громко постучали.

— Ваше высокоблагородие, — приоткрыл её караульный. — Тут к вам фельдъегерь, весь грязный, прямо с дороги. Говорит, что при нём бумаги шибко важные. Ерепенистый он, еле-еле осадили. Пропускать?

— Конечно, пропускай, — отложил в сторону бумагу и перо Алексей.

В комнату зашёл весь грязный и вымокший паренёк.

— Господин полковник, нарочный с пакетом из военной коллегии фанен-юнкер Мелецкий! — топнул он сапогами, разбрызгивая грязь.

— Давайте пакет! — кивнул Егоров и, убедившись в целостности сургучных печатей, взломал их.

— Господин полковник, будьте любезны, распишитесь в получении, — протянул фельдъегерь скатанный в рулон лист бумаги и зашёлся кашлем. — Прошу прощения, просквозило, дорога ужасная была. Вот тут, господин полковник, после градоначальника, пожалуйста. Там, где галочка напротив вашей фамилии стоит. Извините, таков порядок, мне для сдатной отчётности нужно.

— Зна-аю, — проворчал Алексей, ставя подпись. — Ты чего это там, фанен-юнкер, с моими, что ли, сцепился? Это почто на тебя караульный так окрысился?

— Да не-ет, — покраснел молодой фельдъегерь. — Ну так, совсем немножко. Я ведь грязный с пути, а там унтер какой-то, сержантик за главного, спесивый весь такой, отряхнуться заставляет. Говорит, что командир непорядок очень не любит. А я ему в ответ, что у меня дело срочное. Ну вот и поспорили мы с ним немного, я-то ведь в офицеры уже как-никак кандидат, а ему так унтером и оставаться далее. Чего же выступать эдак? Мог бы и прикусить свой язык.

— Отряхнулся? — оценивающе оглядел его с головы до ног полковник.

— Так точно, пришлось, — вздохнул тот, пожимая плечами. — Чего же мне, с ними драться, что ли, со всеми?

— А ведь они так же, как и вы, при исполнении находились, господин кандидат в офицеры, — сощурив глаза, проговорил глухо Егоров. — Так что драться тут было бы весьма глупо. Все бы под арест и под суд пошли. И не видать бы вам тогда офицерского горжета. Крестов-то орденских у вас много ли за войну выслужено, а, Мелецкий?

— Да не успел я выслужить, господин полковник, — вздохнул тот огорчённо. — Закончилась она быстро. Был я к драгунскому полку приписан, а после Мачинского сражения на Дунае нас, молодых юнкеров, всех в курьерскую службу военной коллегии с полка перевели. Полгода уже здесь служу.

— Ну вот, а у меня половина офицеров в полку из таких вот «спесивых унтеров», про которых вы только что упомянули. И есть те, которые из нижних чинов до капитанов уже дослужились, а кроме Очаковских и Измаильских золотых крестов за храбрость, они ещё и в кавалерство ордена Святого Георгия Победоносца вступили! По несколько раз каждый ранен был, вёдра крови пролили в боях, но победу у врага вырвали! Дворянская честь — это, конечно, хорошо. Это, конечно, важно. Но и думать головой нужно, где ей кичиться можно. Тем более с тем сержантом вы-то, почитай, на одной ступеньке, в одном чине пока что состоите, а тем паче на охраняемом им и его людьми посту находитесь, а не на каком-то там постоялом дворе. Всё ли понятно?

— Так точно, ваше высокоблагородие, понятно! — Фельдъегерь вытянулся и, не выдержав, закашлялся.

— Караульный! — крикнул Егоров, и в дверь заскочили сразу два егеря и капрал с примкнутыми штыками на фузеях. — Капрал, фанен-юнкера накормить, в баню его свести и временное сухое дать. Скажите, чтобы его мундир Акулина выстирала и потом хорошо просушила. И водки ему ещё, что ли, после бани дайте. Видите, в дальней дороге он захворал.

— Да не нужно, спасибо, господин полковник, — замотал головой вновь покрасневший фельдъегерь. — Мне послезавтра опять ведь в дорогу, я сам…

— Пошли, пошли, — потянул его за рукав капрал. — Не слышал, что их высокоблагородия велели? Пошли, говорю.

А Алексей в это время уже вчитывался в письменный приказ.

«…Не позднее десятого мая сего года отдельному особому полку егерей начать движение к Санкт-Петербургу. Прибыть в оный не позднее середины сентября. Полковнику Егорову А.П. быть готовым представить свой полк всемилостивой императрице Екатерине II.

Президент военной коллегии, генерал-аншеф, граф Салтыков Н.И.»

Размашистая подпись, число, печать.

«Ох ты ж, ёлки-палки! — Алексей взялся руками за голову. — Ведь чувствовал что-то неладное! Все эти недомолвки и странности с отправкой от Дуная. Зачем же Санкт-Петербург? Зачем так далеко полк гнать, когда для егерей и здесь, на юге дел море? Ничего не понятно! — били в голове тревожные мысли. — Так, а может, это как раз то, о чём Генрих Фридрихович случайно в разговоре обмолвился? Что его вместо Суворова в Финляндию переводят, и хорошо бы там, в карельских лесах своих егерей под рукой иметь? А ведь в Финляндию путь как раз через северную столицу проходит!»

Логическая цепочка в голове наконец выстроилась, и всё встало на свои места.

«Стоп, стоп, стоп, а при чём здесь тогда — “быть готовым представить полк императрице?” — опять выскочило занозой в мозгу. — А кто же его знает, может, так и положено? Может, так и принято все проходящие через Санкт-Петербург и прославившиеся в Турецкую войну боевые части своей личной монаршей милостью одаривать? Ну, покричат мои егеря при большой свите государыне “ура”, и ей ведь, и нам будет приятно. Глядишь, рублём, а то и двумя каждого служивого одарит — чай, не обеднеет с того казна? Жаль вот Николаев покидать, только-только ведь опять обживаться тут начали. Скоро весна, всё здесь в цвету будет, тепло, сухо, а нам в северную хлябь и в болота топать».

И ничего тут не поделаешь, дело военного — приказ исполнять, а приказ вот он, прямо перед ним на столе лежит: «…Прибыть не позднее середины сентября».

«Четыре с половиной месяца на марш дали… Это сколько же вёрст до Санкт-Петербурга? Тысячи полторы?.. Да-а, дорожка, — покачал головой Алексей. — Это вам не от Дуная до Буга за три недели по зимнику добежать».

Глава 10. Снова в дорогу

— Направление пути до Санкт-Петербурга одно, Алексей Петрович, но вот дорожки, их аж целых две есть, — проговорил, сверяясь со своими записями, Гусев. — Первая и самая длинная — старинным трактом через Москву идёт, с переправой через Днепр у Черкасс и не заходя в Киев. Далее крюком от Нежина вправо, а вот потом мимо Брянска и Калуги. После этого, стало быть, первопрестольная, ну и на северо-запад Новгородским трактом через Тверь и Валдай. Тут почти две тысячи вёрст общего пути, а плюс её в том, что дорога эта хорошая, многими веками набитая. Вторая — от Черкасс вдоль Днепра на Киев, потом через Чернигов по западным белорусским землям на Псков, и уже потом через Лугу прямо на Санкт-Петербург. Она на пять сотен вёрст короче первой, но не такая ухоженная. Весь вопрос в том — какую же нам выбрать?

— А по какой фельдъегеря из столицы скачут? — спросил Хлебников.

— Фельдъегеря-то скачут по короткой, — ответил Гусев. — Но ты, Слава, не забывай, что это представители курьерской государевой службы, которым на каждом постоялом дворе самых лучших упряжных дают. Они ещё за пару вёрст до подъезда к яму в горн трубят, а на нём смотритель уже тычки кучерам раздаёт, чтобы они в конюшню со всех ног бежали. За коней и повозки у курьерских головы не болят, как вон у Александра Павловича, — кивнул он на хмурого Рогозина. — Надо будет, так и верховыми поскачут, а вот нам обозы с собой тащить.

— Это точно, Сергей Владимирович, — проговорил задумчиво главный интендант. — Однако и пять сотен вёрст — крюк немалый. Считай, целый месяц пути. Не было бы конечного срока — ладно, но вот же погляди, на бумаге чёрным по белому прописано — «прибыть не позднее середины сентября».

— И что думаешь, Александр Павлович, по какому пути всё же удобнее обоз тянуть? — спросил Рогозина командир полка.

Старший интендант ответил не сразу. Почесал лоб, как видно, прикидывая, вздохнул тяжко и, наконец, поднял глаза от столешницы.

— Думаю, что лучше нам идти самым коротким путём, Алексей Петрович. Я тут уже поспрашивал сведущих людей, потолковал с ними основательно. Так они все говорят, что императрица помимо южных земель сейчас большое внимание ещё и западным, присоединённым по Польскому разделу уделяет. У нас ведь гарнизоны и полки помимо Белорусских земель теперь ещё и в Речи Посполитой стоят, после тех больших волнений. А это значит, что им постоянное большое снабжение требуется. Да и вообще, западный край теперь вновь к России прикипает, торговля и ремесло в нём быстро развиваются, мануфактуры открываются новые. А как же всё это и без хороших дорог? Где-то уже и мосты отремонтировали капитально, а где-то и вовсе новые на реках встали. Постоялые дворы открылись, города разрастаются. С уездного начальства начали строже требовать присмотр за дорогами. Как же, сама государыня императрица ведь не раз уже в те земли наезжала, а ты попробуй её по ухабам и по колдобинам повези. В общем, западным, коротким путём я предлагаю нам в Санкт-Петербург пойти. Работы, конечно, немерено будет. Нужно всё на колёсный ход поставить. После зимнего перехода от Дуная все повозки заново пересмотреть и починить. Коней бы ещё прикупить не помешало для смены. Всё-таки санным путём им легче было тяжести тащить. Один котёл на походной кухне мне доверия не внушает. Надо бы его в Херсон для осмотра отправить, а то не дай бог вдруг в дороге протечёт.

— С котлом решаемо, — кивнул полковник. — В среду Радован едет к дяде Войновичу, у него как раз есть задание посмотреть, как на тамошних корабельных верфях две новые полевые кухни ладят. Заодно и этот котёл в ремонт определит. В Херсоне мастеровые опытные, не раз наши заказы исполняли, лишь бы им времени хватило. Ну да премиальных добавим, думаю, что смогут уложиться. Так, по осям для повозок, Александр Павлович, ещё подскажи Радовану, пусть тоже переговорит о них. В Николаеве ещё мастеровые руку так не набили, так что половину всего заказа можно было бы Херсонским отдать. Как у тебя с Саврастиным, с главным столярным мастером, нашёл общий язык?

— Нашё-ёл, — хмыкнул Рогозин. — Неужто я, да и не найду? Тёртый, конечно, дядька, ну да я ему расписал, как мы ему благодарны за те санные крытые повозки, что он вам два года назад сладил, какие они удобные и надёжные. Ятаган янычарский подарил, вот он и разомлел. Клинковое оружие, оказывается, шибко любит. Так что два десятка крытых парусиной фур к началу похода сработать обещает.

— Ну, вот и ладно, — кивнул Егоров, — готовимся к переходу. Дороги совсем просохнут только в мае, но если сильных дождей не будет, предлагаю десятое число не ждать, а выступить заранее, дабы иметь запас во времени для отдыха и чтобы лишний раз не гнать людей и лошадей.

— Обжились ведь уже тут, у детишек друзья появились, всё на Буге своё, родное, и вновь переезжать, — взгрустнула Катарина. — Да и полной семьёй вот только этот месяц живём — и вновь расставаться. Может, мы всё-таки с полком до самого конца пути пойдём? Ну что уж, в Финляндии разве люди не живут? Вполне себе даже прекрасно живут! Сам же рассказывал Суворов целую линию крепостей там перед Швецией выстроил. Вот и расположились бы в какой-нибудь из них.

— Нет, дорогая, пока с Финляндией придётся повременить, — покачал головой Алексей. — Понятно, что тут вот, на нашем Буге, всё обжитое было, потому как стояли здесь долго. А там ведь на севере край совсем дикий. Балтика рядом, погода ужасная, вокруг болота, неустроенность, в самую ведь осень мы туда прибудем, а у тебя дети на руках. Нет, не стоит так рисковать. Вот уж как полк встанет на постой, как обживёмся, так следующим летом и вы к нам приедете. Пока же в поместье самое то вам будет перезимовать. Скучно уж точно в усадьбе не будет. Милица, мама, дети, сестра Анна, дела хозяйские… Да ты и глазом не успеешь моргнуть, как время разлуки промчится.

— Всё у тебя легко на словах, — проворчала жена. — Совсем ты меня не любишь, Лёшенька, опять одну оставляешь.

— Люблю, очень люблю, — обнял тот супругу. — Ну не капризничай, милая, ну какая же ты одна, вон ведь как нас много. Иди ко мне, — и прижал её к груди.

— Батюшка, а может, всё же с нами? — спросил тюкающего топором отца Валентина Соловьёв. — Как же нам без полкового священника? Мы ведь как дети ваши, все полторы тысячи служилых душ.

— Нет, Ванюша, здесь сейчас моё место, — отложив топорик, произнёс тот. — И земля эта моя, родная. Могилки близких тут. А ещё и приход мой здесь, милый, мне предписано духовно служить. На время войны ведь я его оставил. О том мы и с Алексеем Петровичем изначально уговор вели. Ты не беспокойся, Ваня, господь всё управит. Не останетесь вы без полкового священника. Время только нужно.

— Эх, жалко, — смахнул пот со лба Шилкин. — Привыкли мы к вам уже. Коли постояли бы здесь подольше, так не просто из брёвен, а из камня бы церковь выстроили. А так вот, только стены поднимем, не до куполов уже будет, идти ведь совсем скоро нам.

— Да господь с тобой, Акимушка, и так вон какая красота получается, — улыбнулся батюшка и опять взял топор. — Высокий, красивый, издалека на крутом берегу храм будет виден. А за купола вы не беспокойтесь. С плотницкой артелью уже сговор был, за лето она всё сработает. Тем более в этой артели треть с местного прихода, на совесть всё сделают. Бог даст, будете в этих краях, ещё и службу в храме отстоите.

— Ну да-а, судьба солдатская она така-ая, — пробасил Михаил. — Никогда не знаешь наперёд, где дорожка твоя. Глядишь, и правда сюда на юг ещё придёте, робяты. Небось, не усидит в долгом покое турка, опять шоволиться начнёт. Так что и я дарственную фузейку сберегу — как знать, может, и унтер Леонтьев вам ещё в походе сгодится?

— А чего бы не сгодится, ещё как сгодится! — зашумели работающие на стройке егеря Дозорной роты. — Мы, Миша, с тобой навек потому и не прощаемся. Ты хоть и уволенный с полковой службы, а всё равно наш.

— Ваш, ваш, — пробасил тот, — а то чей же! Как сами-то думаете, согласится с просьбой Евграфовича полковник? А то вдруг откажет и погонит взашей? Может, всем нам ходатаями надобно было идти?

— Да не погонит! — отмахнулся Смаков. — Чего он, не человек, что ли? Чай, всё понимает. Как думаете, батюшка?

— Не погонит, — улыбнулся тот лукаво. — Всё хорошо будет, ребятки. Ну что, забирайте бревно, готовое оно, обтесал.

В это самое время пунцовый Цыган стоял перед полковым командиром, чуть сзади него с боков стояли улыбающиеся Осокин и Воронцов.

— «…И жить в сочетаемом святой церковью браке с Авдотьей Соврастиной в любви и верности…» В любви и верности, — повторил, смакуя, Егоров и поднял глаза от лежащей перед ним бумаги на Лужина. — Никогда не думал я, Федя, от тебя это услышать, — проговорил он, пытаясь поймать взгляд сержанта.

А тот в это время стоял ни жив ни мёртв, моля Бога лишь о том, чтобы эта пытка поскорее закончилась.

— Ежели нет, вашвысокоблагородие, тогда конечно, тогда я нет, тогда я пойду, — и Фёдор попятился к двери.

— Сто-оя-ять! — рявкнул полковник. — Старший сержант Лужин!

— Я! — вытянулся Цыган.

— Барышня достойная?!

— Она, она… — замямлил тот.

— Достойная, господин полковник, — уверил Егорова командир разведчиков. — Из хорошей семьи сама. И как только такому прохвосту попалась? Отца её вы уже знаете, это главный столяр верфей Соврастин Виктор Ильич.

— О как! — аж присвистнул удивлённый Алексей. — И родители не против?

— Никак нет, не против, господин полковник, — прищёлкнул каблуками Воронцов. — Мы уже уточнили с Тимофеем Захаровичем. Тут, оказывается, весьма давние чувства. Овдовела она лет десять назад, с сыночком одна жила, ну и тут добрый молодец Фёдор на горизонте появился. А чтобы дальше всё по чести было, хотят Авдотья с Фёдором законным браком сочетаться.

— Н-да-а, — удивлённо проговорил Егоров, — вот дела-а! А ведь нам в поход скоро идти, Федя. Как она, готова ли с полком да в дальние края следовать?

— Готова, вашвысокоблагородие, — прошептал тот. — Хоть на край света, сказала, готова.

— Ну, тогда какой может быть разговор, коли готова? — пожал плечами Алексей. — Только у меня уговор будет, старший сержант Лужин.

У Цыгана аж испарина выступила на лбу, он стоял посреди штабной комнаты истуканом.

— У первенца твоего я самолично крёстным буду. Второму вон хоть ротного командира в крёстные можешь брать, но чтобы у первого я! Идёт?!

Лужин, словно онемев, лишь кивал согласно головой.

— Поздравляю, Фёдор! Поздравляю тебя, дорогой! — Алексей выскочил из-за стола и порывисто обнял Цыгана. — Очень я рад за тебя!

Отгремел изысканной музыкой вечер, устроенный градоначальником в честь проводов егерей в Спасском дворце. Отшумела весёлая свадьба у повенчанной отцом Валентином четы Лужиных. Третьего мая, за неделю до установленного военной коллегией срока, особый полк егерей выступил в сторону Елисаветграда. Погода благоприятствовала маршу, дождей уже неделю как не было, потому дорога была достаточно просохшая, а всё вокруг зеленело и радовало глаз.

Большие, семейные, крытые плотной парусиной повозки катили посередине огромной, растянутой на три версты колонны. Детвора с них спрыгивала, устраивала возню на обочине, а потом догоняла под крики матерей.

Первая ночёвка была незабываемой. Устроились на берегу реки, и вся огромная поляна осветилась сотней костров. На большом растянутом пологе мальчишки толкались и, обжигаясь, закидывали в рот разваристую солдатскую кашу деревянными ложками. Мужчины ели не спеша, степенно, обсуждая полковые дела. Женщины и вовсе чуть поклевали и теперь разливали из закопчённого медного котла по глиняным кружкам степной, с лёгкой горчинкой чай. Протопал стороной караульный плутонг с новой дежурной сменой, десяток конных егерей ускакали дозорить в ночь. Стало холодать, от реки веяло прохладой, и всю детвору загнали в одну из повозок к бабушке Йоване под присмотр.

— Пойдём мы посты, что ли, проверим с Сергеем и Фёдором, — подхватив с полога штуцер, проговорил Алексей. — Недолго, недолго, — ответил он, опережая вопрос Катарины. — Вы тут тоже особо не засиживайтесь и глядите, без нас Авдотью не обижайте, — кивнул он на статную супругу Лужина.

— Ну что вы, Алексей Петрович! — засмущалась та. — Никто меня тут не обижает. Все ведь вокруг свои.

— Идите уже на свою проверку, — махнула рукой Катарина, — нам тут прибраться нужно, а вы над душой стоите.

— Фёдор Евграфович, ты давай-ка своих посмотри и секреты проверь, — распорядился Егоров. — Серёж, на тебе внешнее кольцо караульных будет. А я пойду посмотрю, как там табун на выпасе сторожат.

Многие артели уже поужинали, и егеря устраивались спать на растянутых пологах, укрывшись шинелями. Сверху не капало, и выставлять палатки смысла никакого не было.

До Елисаветграда полк дошёл за шесть суток, здесь людям и лошадям дали два дня отдыха и продолжили движение в сторону Черкасс. Путь этот занял четверо суток. Далее дорога лежала вдоль правого берега Днепра на Киев. Сто шестьдесят вёрст прошли менее чем за семь дней неспешным ходом. Теперь можно было отдохнуть и основательно поправить все те неполадки, которые вылезли в дороге.

— Мне нужно не менее четырёх дней, Алексей Петрович, — заявил Рогозин на малом совете. — Киевское и Черниговское наместничества весьма богатые, война их особенно не коснулась, так что на закупке провианта и фуража можно хорошо сэкономить. Всё равно ведь все деньги на прогон полка до Санкт-Петербурга истратятся, так хоть закупимся наперёд побольше. Треть повозок в починке к тому же ещё нуждаются, котёл на одной кухне надобно запаять, да и так, по мелочи. Всегда ведь так — пока готовишься к дороге, всё вроде у тебя в порядке, а сотню вёрст пройдёшь, где слабо и тонко, вот там всё и рвётся. Егерям опять же передышка нужна, обувку оглядеть и поправить, мундиры подштопать, ну и в банях отмыться.

— Ну, значит, четыре дня, — согласился со своим главным интендантом Егоров. — Я, Александр Павлович, вас пока оставляю. Мы завтра с Сергеем Владимировичем свои семьи повезём в поместье, а уже потом нагоним. Полковая казна и все прогонные документы у полковника Милорадовича. Маршрут движения, путевые отрезки и места отдыха — всё определено, так что особых трудностей в пути не предвижу.

— Да а какие трудности? — пожал тот плечами. — Лишь бы серьёзных поломок в обозе не было, чтобы зазря не простаивать. Но так-то у нас и запасные повозки, и подменные лошади имеются. Погода только бы не подвела. Вон как пока с ней нам везло. Два дня лишь дождик пролил, и то потом быстро всё выветрило. Езжайте, Алексей Петрович, сами мы со всем справимся.

Двадцать пятого мая две дорожные, крытые чёрной кожей кареты в сопровождении пятёрки верховых егерей, гонящих с собой сменных коней, выехали из Киева в сторону Чернигова. Переправившись в городе через Десну, небольшая колонна взяла по малому тракту на Брянск, а потом по Московской дороге на Сухиничи. Все места были Алексею знакомые, сколько раз за эти два десятка лет он их тут уже проезжал. В первый раз в далёком семидесятом, а потом был Кагул и двадцать два года в егерях.

Глава 11. В поместье

— Папа, папа, а мы к тётушке заедем или она нас в деревне будет ждать? — волновалась двенадцатилетняя Настя. — Мальчишки-то её уже и не помнят, а я вот не забыла. Тётя Аня, она очень добрая! Мы с ней опять кукол наряжать будем.

— Заедем, — кивнул Алексей, — обязательно. Вон уже и пригороды Козельска показались.

Уездный город ни в чём не изменился: такие же пыльные и кривые улочки, стайки босоногих мальчишек да сонные прохожие, глазеющие на скачущих верхом военных и громыхающие по колдобинам кареты.

Вот и приметный дом отставного полковника Ляпина. Аникеев, соскочив с коня, бросился к двери и заколотил по ней кулаком. Из соседних домов выглядывали любопытные обыватели, с каким-то испугом глазея на военных.

— Иду, иду! — послышалось из-за двери. — Кого там принесло?

Стукнул внутренний засов, и в открывшуюся щель выглянул пожилой смотритель.

Сержант отступил в сторону, освобождая проход Егорову.

— Харитон Матвеевич, ты ли это? — подойдя ближе, спросил тот старика.

Смотритель открыл шире дверь и пристально вгляделся в полковника.

— Ляксей Петрович! — воскликнул он, наконец его признав. — Ох я и дурак старый! Где же мои глаза! Проходите, проходите, — засуетился он, отступая внутрь дома. — Ох, радость-то какая! Гла-ашка! — крикнул он вглубь. — Подь сюда быстрей, ро́дный брат хозяйки с войны приехал!

— Харитон Матвеевич, а Анна Петровна где? — спросил его Алексей. — Неужто опочивать изволит? Так уже обед вроде?

— Да нет её, барин! — отмахнулся старик. — Она в поместье вашем, в Егорьевском, месяц уже обретается. Как господин подполковник с войны без руки приехал, частенько туда ездила, какие-то снадобья от лекаря возила, а теперь и вовсе как на Пасху уехала, так пока и не возвращалась. Пару раз старшего конюха Осипа только присылала к врачу за порошками и зельем, ну тот и наведывался к нам, обедал, привет от неё передавал да расспрашивал, всё ли тут в порядке. Ой, обед же, обед! — замахал тот рукой. — Ба-атюшки! Это всё ваши детки, Ляксей Петрович?! — запричитал он, разглядев стайку ребятни.

— Не только мои, Харитон Матвеевич, — улыбнулся Егоров, — тут ещё и Сергея Владимировича, и Милицы. У них двое. Помните сестру жены? А вон и сама Катарина с ней у кареты стоит. А там вон тёщенька наша, Йована.

— Да как же не помнить?! — всплеснул тот руками. — Конечно, всех помню! Они ведь частенько к нам погостить приезжали, когда в поместье жили. А солдаты-то все ваши? Ох и грозные! — выглянул он в дверную щель. — С ружьями все, в сапогах!

— Мои, — усмехнулся Егоров. — Все тут мои.

— Ой-ёй-ёй! — покачал головой смотритель. — Страсти-то какие! Цельный отряд! Глашка! — обернулся он к крепкой румяной девке. — Беги за мамкой, пущай сюда поспешает. Господ и солдат кормить срочно нужно. Ну-у, ты чего столбом стоишь, дура? Бегом! — рявкнул он, и девка пулей выскочила на улицу. — Внучка моя, — с гордостью кивнул ей вслед Харитон Матвеевич. — Работящая. Хозяйка с неё хорошая будет. Сейчас вот с мамкой прибегут, настряпают, кормить вас, Алексей Петрович, будем.

— Да вы бы не утруждались, Харитон Матвеевич, — пожал плечами Егоров. — Мы бы просто чай попили здесь и сразу в поместье отъехали. Знал бы я, что Ани нет здесь на месте, так и не заезжал бы вовсе.

«Чай» затянулся, и в Егорьевское отправились часа через три, уже под вечер. Проехали по старому мосту через речку Жиздру, и вдоль дороги потянулись рощи да помещичьи угодья. Многие из полей были распаханы и засеяны, и на них зеленели тонкие всходы хлебов. Заезжали в усадьбу в сумерках.

Переполох поднялся знатный. Не прошло и четверти часа как от лежащего внизу у реки Егорьевского сбежалось к господскому дому всё село от мала и до велика. Анна обнимала и тискала деток, а приковылявший на протезе Ёлкин протёр на груди медали и громко по-военному доложился:

— Ваше высокоблагородие, во вверенном вами для пригляда поместье без происшествий! Всё по установленному распорядку! Докладывает отставной старший каптенармус Ёлкин Потап.

— Вольно! — крикнул весело Егоров. — Отставить всякую уставную строгость! Здорова, егеря-волкодавы! — И под громкое «Здравжелаю, вашвысокблагородие!» крепко обнял улыбающегося Кулгунина. — Как ты тут, Олег Николаевич? Всё ли хорошо, всё по душе здесь?

— Всё, Алексей Петрович, — кивнул покрасневший от волнения подполковник. — Как родного меня здесь приняли. Заботой и домашним уютом окружили.

— Ну ладно, Олег, поговорим ещё, — опять стиснул его в объятиях Егоров.

— Поговорим, — прошептал тот.

— Да ведь не на службе уже! — пожимал Алексей руки каждому стоящему в строю инвалиду. Все семь отправленных из батальона, а потом и из полка покалеченных егерей были здесь. А прибывшая с полковником конная пятёрка уже тискала Ёлкина.

— Всё, все разговоры завтра! — объявила громко Анна. — Они месяц как в пути были. Все расходимся по домам, чай, не субботний вечер ныне, а завтра не воскресенье! Катарина, Милица, заводите детей в дом. Они вон уже тут в темноте игры затеяли.

— Алексей Петрович, позвольте, отставники ребяток с собой заберут? — попросил Егорова Потап. — Ну чего они за господским столом будут мяться? Да и я бы, если позволите, тоже бы с ними?

— Ступай, ступай, Потап Савельевич, — усмехнулся Алексей. — Понимаю тебя прекрасно. Тогда давай завтра, не раньше обеда, и поговорим обо всех делах.

— Так точно, ваше высокоблагородие, — вытянулся тот, приняв уставной вид. — Я как раз в город за Иваном Кузьмичом да за Татьяновским и Покровским управляющими пошлю. У них у всех свои бумаги для вас есть. Вы не волнуйтесь, ваше высокоблагородие, всё будет в порядке с егерями, безо всяких излишеств. Порядок небось знаем.

— Иди уже, Савельевич, — махнул рукой Егоров. — Не волнуюсь я. Дети, а ну-ка все быстро в дом! Не заставляйте тётушку Анну ругаться! Вон как темно уже на дворе!

Вновь как когда-то давно сидели за огромным столом в гостиной родительского дома близкие Алексею люди. Потрескивая, горели свечи и лампады, освещая лица. Малышня угомонилась и, поужинав, заснула прямо на своих местах. Их отнесли в разобранные кровати и продолжили разговоры.

На следующий день, после обеда, как и сказал Ёлкин, у Алексея собралось всё местное начальство в лице управляющих поместьями, механической и каретной мастерской, крахмальной мануфактуры, маслобойни и, разумеется, самым главным коммерсантом, купцом уже теперь первой гильдии, Лазаревым Иваном Кузьмичом.

— Алексей Петрович, вот тут вот в отдельную подшивку всё по каждому нашему делу сведено, — положил перед Алексеем на стол стопу канцелярских журналов Ёлкин. — Мы ведь как знали с Кузьмичом, перед посевной большую ревизию во всех хозяйствах учинили. А тут ещё удачно и Олег Николаевич приехал, помог нам всё просчитать и воедино свести. Будем прямо сейчас отчёт каждый держать, или когда вы уже всё поглядите?

— Я-то, конечно, всё посмотрю, — кивнул Алексей, — а пока вы вкратце, в пяти-шести предложениях, общее каждый по своему делу скажите. Прибыльное, доходное ли оно, есть ли куда развиваться, или уже всё, край и дальше некуда, до самого предела дошли. Может, какие-то предложения у вас будут? Давайте-ка мы с механической мануфактуры, или как Курт Оттович гордо её называл, — с механического завода начнём.

— Архип, говори! — толкнул сидящего на скамье крепкого, конопатого, ещё молодого мужика Ёлкин. — Да не мнись ты и не стесняйся!

— Ну что сказать, — стиснув в руках свою суконную шапку, пробасил тот, — ума-разума на новое у нас, конечно, шибко не хватает. Всё то, что было при Оттовиче, так и осталось. Ничего нового измыслить пока не могём. Каретная мастерская даёт хороший доход, заказы к нам аж с самого губернского города идут, потому как Курт Оттович подвеску хитрую придумал, которая мягкий ход сработанным у нас повозкам даёт. Ну, там ещё эти пластины, с особым изгибом которые…

— Архип, ты бы не лез в эти дебри, тебе же говорили, коротко, самое главное скажи. Чего сейчас делаешь, чего ещё для улучшения надо? — оборвал главного механика Ёлкин.

— Кузню нужно перестраивать, — встрепенулся тот, — мала она уже. И большой молот, как на фабриках, с водяным приводом нам нужен. Потому как, бывает, большую деталь проковать требуется, а вручную это — ну никак. Вот и везут её в Калугу, на казённый завод, а это ведь большие деньги. Когда пять лет назад стволы ружейные задумали тут сверлить, даже кое-какие приспособы сладили. Станок вот только осталось прикупить и начинать, но без Курта Оттовича я уже точно не решусь на такое, — вздохнул Архип. — Очень это дело сложное и тонкое. А так мы всё больше одним ремонтом заняты. Из поместья нам всякое приносят, ну и со всего уезда тоже, конечно, везут. Доход вроде небольшой приносим.

— Тысячи полторы чистого годового, — кивнул Лазарев, — но раньше и больше трёх даже было. Вдвое он упал, потому как хозяин грамотный для всего этого дела нужен. Это я не в укор Архипу, конечно. Он-то как может старается.

— Да-а, хозяин, — вздохнул Алексей. — Где же его взять-то такого? Грамотных механиков на казённые или большие частные заводы с руками и ногами отрывают. Иноземцев сманивают. Жаль, мало вам, Архип, с Куртом Оттовичем вместе поработать довелось. Глядишь, ещё бы лет пять — и сами потом смогли бы новое производство развивать. Ну ладно, что уж тут говорить. Давайте следующий.

Старший маслобойни Игнат, смуглый, хмурый, коренастый мужик, был краток.

— Семечко давим с конца сентября по май месяц. Потом, как оно заканчивается, встаём на ремонт и на всякие доделки до начала нового сезона. Работа отлажена, нареканий никаких нет. Если расширяться, то надобно жаровню увеличивать, пре́ссы новые ставить, фильтровальную. А так и это всё, что сейчас есть, с урожаем пока справляется.

— Пять сотен десятиведёрных бочек вырабатываем, — кивнул Лазарев, — с разным отжимом и с очисткой-фильтрованием, смотря кому и для каких нужд. На масло ряд на год вперёд уже у нас есть. Санным путём в Калугу, а уже оттуда потом по Оке в разные концы страны оно вывозится. Подсолнечное это масло, самое доходное наше дело, чистыми двадцать пять тысяч рублей дохода приносит.

— И больше бы могли, Алексей Петрович, но тогда расширять посевные и сам маслобойный заводик нужно, — вставил своё Елкин. — А пока вот так.

Дальше доложились по выделываемому из картофеля крахмалу, мукомольному делу, посевным злаковым культурам, птичнику и прочим хозяйским делам.

— Земли-то у нас хватает, Алексей Петрович, — подвёл итог всему сказанному Ёлкин. — С покупкой Покровки много десятин пахотной прибавилось. И ещё есть куда расти, ежели болотину осушить. С переработкой урожая вот только вопросы появляются. Мельница наша ветряная не справляется уже. Если мы раньше и чужое зерно на помол брали, то теперь чаще всего отказываем, своё бы успеть переработать. У новых сортов ржи и пшеницы урожайность больше, а с переходом от барщины на оброк и с раздачей в аренду всех пахотных клиньев крестьянам она ещё сильнее возросла. У них теперь интерес как бы заработать больше появился. Стараются, а тут и мы им то семена, то инвентарь какой подкидываем. Ну вот и всем с того хорошо. А с переработкой надобно что-то решать.

— В Государственном заёмном банке у нас восемьдесят пять тысяч, Алексей Петрович, сейчас лежат, — доложился Лазарев. — Проценты, конечно, там совсем небольшие капают, всего-то пять годовых, но это ведь куда лучше, чем они просто в кубышке останутся. Ежели вдруг расширяться задумаете или построить чего-нибудь серьёзное, то всегда на них можно рассчитывать.

— Ладно, хорошо, понял вас, — кивнул Алексей. — Будем думать, причём все вместе. Если у кого какие предложения появятся, то не стесняйтесь, смело подходите и рассказывайте, я ещё три недели тут буду, а уже потом в полк отъеду. Да и после побывки, коли у кого дельные мысли появятся, прямо к Потапу Савельевичу подходите. А он уже знает, как их на бумагу перенести, а потом и мне переправить. Ну а если Олег Николаевич будет к нам расположен, так мы и к нему за помощью подойдём. Так ведь, господин подполковник? — подмигнул он Кулгунину.

— Да я только рад буду, — кивнул тот. — Хоть какое-то, глядишь, дело появится. Я, конечно, не очень сам в хозяйственных делах сведущ, тут лучше бы тот же отставной полковой интендант подошёл вам, но чем могу, тем с радостью помогу.

— Ну вот и здорово, — улыбнулся Егоров. — Вот вам, дорогие мои, и ещё один грамотный и надёжный человек в наших поместных делах. Так что набрасывайтесь на него смело, пока он не передумал. А то видите, скучает он уже.

Выйдя со всеми во двор, Алексей попросил Лазарева:

— Иван Кузьмич, отойдём в сторонку. Я вот что с тобой хотел обговорить с глазу на глаз. Кем для меня был Курт, ты ведь, небось, и сам хорошо знаешь, как брат он мне. С юности мы с ним вместе. И умирал он на моих руках в Румелии, а перед тем как глаза свои закрыть, попросил за Егорку. Я ему, Иван Кузьмич, обещал там, что он мне сыном будет. И я его не оставлю. Внук он твой, и ты вправе воспротивиться тому, чтобы я его усыновил, но всё же прошу тебя, подумай. Катарину он уже с самого младенчества мамкой кличет, а я ему вместо отца теперь буду. Как ты сам на это смотришь?

— Егорка, Егорка, — покачал Лазарев головой. — Была бы жива Варенька… Теперь-то что об этом говорить… — и надолго замолчал.

Алексей не торопил. Так и стояли они оба в молчании.

— Всё верно, Алексей Петрович, всё правильно, — наконец, проговорил он со вздохом. — Волю умирающего не исполнить али помешать ей — грех есть великий. Не пойду я на такое и никому не посоветую. Пусть будет так, как вы и сказали. Для нас с бабкой он ведь и так останется внучком. Думал я, вот перехожу в почётную, первую купеческую гильдию, ему всё потом останется. Его всё это будет. Да ведь вряд ли он захочет купеческим делом заниматься, по военной линии, небось, тоже пойдёт?

— Ну, это уж пусть он сам решает, Иван Кузьмич, — пожал плечами Алексей. — Неволить его никто не будет. Пусть пока подрастёт, а там уж видно будет, по какому пути идти. Да, и вот ещё что. К себе в Козельск, когда надо, забирайте внука погостить. Здесь никаких ограничений вообще даже быть не может.

— Спасибо, Алексей Петрович, — улыбнулся купец, — это мы с бабкой с радостью. Я бы и всех ребятёнков взял хоть прямо сегодня с собой, если, конечно, позволите?

— Ну, Кузьмич, это уже тебе к Катарине, к Анне и ко всем остальным женщинам, — усмехнулся Алексей. — Они с ними как наседки нянькаются. Думаю, кого-нибудь вам в помощь точно туда для пригляда отправят. Сами-то вы вряд ли с такой оравой справитесь.

Глава 12. Ваше Высокородие

Три недели побывки в Егорьевском пролетели незаметно, и вот Никита опять запрягал в каретную упряжь коней. Пятёрка егерей подтягивала подпругу верховым, а около Алексея с Гусевым толпились провожающие.

— Как только мы на место встанем, немного обживёмся, сразу тебе отпишусь, — пообещал Катарине Алексей. — Да вам тут не скучно всем будет, вон сколько своих вокруг, — кивнул он на большую толпу. — Да не переживай ты так, солнце моё, — обнял он жену, — не на войну же я еду в конце-то концов, обычная линейная служба.

— А ты всё равно бы поберёгся, Лёшенька, — прошептала та, прижимаясь к груди, — ради меня и деток, причём даже ещё не рождённых.

— Чего-о? — непонимающе пробормотал Алексей и постарался заглянуть Катарине в глаза.

— Того, — уткнулась она в егерский доломан, — что слышал. Вот и берегись теперь, не лезь в горячее, у тебя вон уже сколько детей, а через полгода, бог даст, и ещё будет.

— Мамочки мои! — воскликнул огорошенный Лёшка. — Три месяца уже, и ты всё молчала?

— И дальше бы молчала, — проговорила та, наконец подняв глаза на мужа. — Ты же ничего сам не замечаешь, то у тебя полк с егерями, то хозяйские дела с управляющими, и поговорить-то по душам с женой времени нет. Молчала бы, да мама настояла сказать.

— Ну прости, прости меня, — поцеловал её Лёшка. — Ну дурак я, да-а, что со мной поделать.

— Исправишься? — улыбнулась Катарина.

— Обязательно! Клянусь! — энергично кивнул он головой. — Береги себя, родная, и я обещаю тебе, что беречься буду.

Скрылась уже усадьба вдали, проехали сосновый бор, а Лёшка всё вспоминал последние минуты прощания.

— Вот дела-а-а! — проговорил он, качая головой.

— О чём ты? — спросил заинтересованный видом командира Гусев. — Случилось, что ли, чего?

— Да нет, я просто, — отмахнулся тот. — Так, Серёг, расставаться со своими тяжело. Когда это ещё доведётся увидеться?

— Это да-а, — кивнул тот. — Далековато же нас забрасывают, с крайнего юга империи да на самый её север, в карельские леса. Ну ничего, и там люди живут. Говорят, Суворов с десяток крепостей успел в Финляндии заложить, а каждая потом предместьями обрастает и со временем городом становится. Всё хорошо будет. Может, и санным путём зимой их уже заберём.

— Ох, не знаю, навряд ли, Сергей, — покачал головой Егоров. — Ну чего их в необжитое тащить, и так только ведь с Буга заехали. Вы смотрите с Милицей, конечно, сами, но я так думаю, что мои пока в усадьбе жить останутся.

Чтобы срезать путь, поехали через Мосальск, и уже за ним, на полпути к Смоленску, на ухабах разбитой дороги у кареты отлетело колесо. При тщательном осмотре оказалось, что на задней оси образовалась приличная трещина.

— Нам бы, Никита, до Смоленска только добраться, а уж там основательно её сможем починить, — проговорил Алексей. — А если временно пока это колесо установить?

Вестовой поднял глаза на полковника и огорчённо покачал головой.

— Никак невозможно дальше ехать, ваше высокоблагородие. Тут даже не в колесе дело — колесо что, это мелочь. Ось меня всех более заботит. Наденем мы на неё колесо, а через версту там всё обязательно рассыплется и заклинит. Надобно к хорошему кузнецу ехать, а лучше бы сразу в каретную мастерскую. Может, мы с ребятками её снимем с кареты, да и свезём в Мосальск, пока далеко от него не отъехали, а потом с мастерами сюда приедем и прямо здесь, на месте починим?

Делать было нечего, и скоро все, включая и господ офицеров, налегли на длинные шесты-рычаги. Карету немного приподняли, поставили её на большие чурбаки, закрепили, и после долгой возни освободили треснутую ось из крепежей. Уже в сумерках три всадника со вьючными лошадьми ускакали в сторону города, а путники в это время разбивали лагерь у речки Угра. Голь на выдумку хитра: надёргав из хвостов лошадей волос и смастерив самодельные крючки из присутствующей в карете стальной проволоки, трое оставшихся егерей с азартом удили рыбу. Скоро в большом котле варилась сорожка, плотва, уклейка и прочая рыбная мелочь. Для вкуса закинули ещё с десяток ершей и пару подлещиков. Несколько пойманных на кузнечиков довольно крупных голавлей завернули в лопухи и потом зажарили на углях.

— А хорошо-о, — потянувшись, проговорил Гусев. — Ни тебе построений и пушечной канонады, ни тебе этих штабных бумаг и докладных реляций. Костерок потрескивает, в реке вон рыба плещется. Тепло и сытно. Ещё бы комары не кусали, — и хлопнул себя по лбу. — Хоть с башкой в костёр лезь, окуривайся.

— Борис, много комаров — к чему это? — крикнул стоящему в зарослях камыша сержанту полковник.

— Так к теплу и дожжику, вашвысокоблагородие, — откликнулся егерь. — У нас в деревне говорили: много комаров — готовь по ягоду коробов. А ещё примечали, коли много комаров, то земляники много будет, ну и овса добрый урожай.

— Земляника это хорошо, овёс и тепло тоже неплохо, а вот дожди — не очень, — поёжился Егоров. — Дожди нам пока совсем даже ни к чему.

— Есть, есть, крупная! — воскликнул Аникеев. — Братцы, помогай, а то сорвётся!

Рыбаки кинули свои удилища и бросились к Борьке. Скоро пламя костра освещало прыгающего в траве крупного леща.

— И правда ведь земляники много, — пробормотал Егоров, обходя поутру полянку у лагеря. Сладкие, красные, ароматные ягоды так и таяли во рту. Поднявшееся над верхушками деревьев июльское солнце начало припекать, роса высохла, и от утренней прохлады не осталось и следа. Со стороны реки слышались весёлые крики и плеск купальщиков.

— Ваше высокоблагородие, вы бы окупнулись, — крикнул подходящему командиру Аникеев. — День-то сегодня такой — только и купаться!

— А какой сегодня день, Боря? — спросил заинтересовавшийся Гусев.

— Так Агафены Купальницы, Сергей Владимирович, — ответил тот. — Вода нынче особое здоровье даёт купальщику, ну и травы тоже в самой силе. У нас в деревне в этот день завсегда купались и стар и млад, и зверобой с матрёшкой для чая заготавливали.

— Пошли тогда в речку, Серёга! — скидывая порты, кивнул на реку Алексей. — Баб и девок нет рядом, можно и нагишом. За мной! А-а-а! — С криком, словно мальчишка, он понёсся к воде и с разбега прыгнул на глубину. — Ох, хороша водица! — вынырнув и отфыркиваясь, проговорил он в блаженстве.

— Гой ты, Русь моя родная,

Хаты — в ризах образа…

Не видать конца и края

Только синь сосёт глаза….

— Чего-о? — спросил вынырнувший рядом Гусев.

— Хорошо, говорю, водица как парное молоко, — ответил Лёшка и, подняв волну, с фонтаном брызг поплыл вразмашку к берегу.

Никита вернулся на следующий день с починенной осью.

— Рубь и два гривенника пришлось в кузне отдать, ваше высокоблагородие, — доложился он полковнику. — Торговались знатно. Сначала вообще два с полтиной запросили за работу, но ничего, потом скинули. Говорят, всё надёжно сделали, можем ставить.

Скоро, общими усилиями, на карету поставили ось и колесо, всё надёжно закрепили и сняли её рычагами с чурбаков. Отдохнувшие на выпасе кони взяли резво с места. Через два дня были в Смоленске, переночевали и продолжили путь на Витебск под проливным дождём. Именно через этот город и должен был проходить в сторону Пскова полк. Догнали его в Невеле.

— Хотели мы до Пскова без долгих остановок идти, — пояснял обрадованный встречей Милорадович. — Да Рогозин воспротивился. Если, говорит, недельную передышку коням не дать, потом тянуть не будут, вдвое дольше дорога в итоге выйдет. «Кони это вам не люди», — представляешь, мне заявляет. Их не пожалеешь — потом, дескать, сам в телеги впряжёшься.

— Ну, если так Рогозин заявил, тогда конечно, — усмехнулся Алексей. — Нам в телеги впрягаться ни к чему. Пусть и кони, и егеря, все отдыхают, вы и так вон как хорошо шли.

— Да и быстрее бы получилось, только вот неделю уже дождит, — показал Живан на затянутое тучами небо. — А по такой дороге не больно-то и разбежишься.

— Это всё Аникеев виноват, — кивнул на ведущего в поводьях лошадей сержанта Алексей. — Признайся, Боря, напророчил нам «дожжик и тепло»?

— Дык это не я, вашвысокоблагородие, — проговорил тот с опаской. — Это же всё комары, вон их как на Угре много было.

Продолжили путь уже в конце июля по просохшей дороге. В Псков полк вступал на Ильин день. Звонили колокола древних церквей, народ с интересом смотрел на топающих в сторону гарнизонных казарм егерей.

— Менее трёх сотен вёрст, братцы, до столицы осталось, — проговорил идущий в растянутой колонне Южаков. — А капитан сказывает, что мы аж полторы тыщщи их прошли. Ужасть как далеко топали!

— И ещё не знай сколько топать будем, — проворчал Лыков, поправляя ремень фузеи. — Чего, Ванька, думаешь край, что ли, эта самая столица? Нам опосля неё ещё топать и топать к чухонцам в болота. А на носу чего? О-осень! — протянул он важно. — Ох и намаемся мы там, по грязи шагая. Ох и намучимся мы с этим обозом, повозки вытаскивая.

— Ты, Рябой, не пужай и не скули раньше времени, — одёрнул его шагавший рядом Горшков. — С Киева выходили, тоже вон гундел, что в Белоруссии дорог нет. И как, прошли ведь?

— И ничего я не гундел, сами такие! — огрызнулся Тихон.

— Подтянись! Ногу взяли! — послышалось от головы колонны. — Народ честной смотрит! Твёрже шаг!

К Санкт-Петербургской заставе у Обводного канала голова колонны подошла после праздника Преображения Господня. Перед мостом через канал стояла изба и сбитая из корявых досок караульная будка. Дорогу же перекрывала длинная жердина — шлагбаум с намалёванными на ней чёрными поперечными полосами. Возле будки и шлагбаума стояли четверо солдат часовых с примкнутыми к ружьям штыками и унтер-офицер. Около моста виделось ещё пятеро. Рядом с избой под раскидистой берёзой дремали две стреноженные кобылы. Проходящие через пост путники или телеги проверялись караулом, у людей испрашивали разрешительные к проезду документы, а уже потом те следовали далее. Из города через мост проехала большая, крытая чернёной кожей карета и остановилась прямо перед шлагбаумом. Проверив поданную ему пассажиром бумагу, унтер махнул рукой. Пара солдат подхватили жердину и завернули её к обочине, освобождая проход.

— Но-о! — донеслось до идущего во главе полка Егорова. Кучер щёлкнул кнутом, и карета покатила навстречу.

— Вправо принять! — рявкнул полковник, освобождая дорогу.

Видя подходящую войсковую колонну, часовые заволновались, и один из них по приказу унтер-офицера метнулся в избу.

— Во-о, а путь-то ведь закрыт, никак нам теперяча тут не пройти, — послышалось насмешливое из строя.

Из избы выбежал офицер и поспешил к шлагбауму. На его горжете светился золотом имперский орёл.

— Поручик Красницкий, лейб-гвардии Измайловский полк! — козырнул он. — С кем имею честь говорить?

— Полковник Егоров, отдельный особый полк егерей, — приложил ладонь к каске Алексей. — Идём с Буга, из Екатеринославского наместничества, ранее состояли в Южной Дунайской армии князя Потёмкина. Полку военной коллегией приказано проследовать в Санкт-Петербург.

— Никаких распоряжений про вас от начальства не было, — озадаченно проговорил поручик. — Так-то наш полк уже весь август очередную охранную службу несёт. Одну минуту, подождите, господин полковник, — и прошёл к избе. Выйдя из неё с толстым журналом, он раскрыл его и пролистал страницы. — Никак нет, не имею никакого распоряжений про вас, — пожал он плечами.

— Ну так доложитесь своему начальству, господин поручик, — начиная закипать, процедил Егоров. — Мои егеря почти две тысячи вёрст отмахали от Османской границы, чтобы потом в эту палку упереться, — стукнул он кулаком по шлагбауму. — Кто-то же должен принимать решения? Вот, читайте выписку из приказа военной коллегии.

— «…Начать движение к Санкт-Петербургу. Прибыть в оный не позднее середины сентября. Полковнику Егорову А.П. быть готовым представить свой полк всемилостивой императрице Екатерине II. Президент военной коллегии, генерал-аншеф, граф Салтыков Н.И.», — шептал, зачитывая текст, поручик. — Так вон оно что-о… — протянул он. — Тут дата прихода аж на сентябрь стоит! У вас ведь ещё целый месяц хода есть. Быстро же вы до нас добрались, господин полковник. Видно, потому и не ожидают вас сейчас, и нам указания соответствующие не даны. Селантий! — крикнул он, обернувшись к унтер-офицеру. — Скачи к премьер-майору Луцкому, доложись, что егерский полк к заставе подошёл, тот, который в сентябре ждут, и что командир у него полковник Егоров. Всё ли запомнил?

— Так точно, ваше благородие, запомнил, — кивнул тот.

— Поспешай тогда, — махнул рукой поручик. — Егеря с дороги устали, вон сколько они шли. Господин полковник, вы уж меня извините, — проговорил измайловец, уважительно поглядывая на золотые орденские кресты. — Порядок у нас таков, будет разрешение от начальства — так мы вас сразу, куда вам прикажут следовать, пропустим. А пока вам обождать здесь придётся. Егеря тут на пустыре расположатся, а вас я в караульную избу со штаб-офицерами попрошу.

— Спасибо, поручик, мы лучше со своими егерями на свежем воздухе побудем, — поблагодарил старшего городской заставы Алексей. — Подождём пока, порядок есть порядок, — и обернулся к колонне. — Полк, слушай мою команду! Разбиваем стоянку с этой стороны на пустыре! У нас есть время подготовиться ко встрече с матушкой императрицей. Пыль с мундиров и сапог всем сбить, что где можно починить — чините! Готовьтесь лучше, братцы, чтобы в грязь лицом не ударить! Капралам и унтер-офицерам проверить своих людей!

Примерно через час прискакал посланный в гарнизонный штаб унтер-офицер. Колонну догнали полевые кухни, и егеря, запоздало пообедав, теперь приводили себя в надлежащий вид.

— Ничего, не хуже любого армейского полка будем иметь вид, — проговорил, оглядывая разбившихся по артелям егерей, Рогозин. — Правильно, что во Пскове мундиры сменили. Как раз те старые дорвали, а эти не успели ещё под солнцем выцвести и прохудиться. С гвардейскими мы, конечно, не сравнимся, — кивнул он на стоящих у шлагбаума измайловцев, — они-то вон все как на парад одеты, но и не опозоримся.

С города прискакали несколько всадников, они спрыгнули с лошадей и одному из них, самому важному, доложился старший заставы.

— Кажется, по нашу душу, Алексей Петрович, прибыли, — кивнул на идущего в их сторону штаб-офицера Гусев.

— Господин полковник, — безошибочно определив старшего, вскинул два пальца к виску гвардеец. — Дежурный помощник коменданта, премьер-майор лейб-гвардии Измайловского полка Луцкой Александр. Велено ваш полк сопроводить на Семёновский плац, куда вскорости прибудет и сама государыня. Прошу прощения, но обоз велено вам оставить тут до завтра, — кивнул он на виднеющиеся ряды повозок. — Сами понимаете, как они на плацу смотреться нелепо будут. Как только станет ясно, где вы расположитесь, туда и их позже переправят.

— Всё ясно, господин премьер-майор, — кивнул Егоров. — Пять минут — и мы будем готовы следовать за вами. Внимание, полк, заканчиваем привал! Выходи к дороге! Строиться поротно! — отдал он общую команду. — Александр Павлович, ты всё сам слышал, что майор сказал, — обратился он к стоящему рядом Рогозину, — повремените пока в город заезжать. Вставайте здесь на ночёвку и выставляйте караулы, как только что-то ясно будет — вас известят, куда далее обозу следовать.

— Слушаюсь, господин полковник, — ответил тот. — Ну вот и славно, хоть на параде не придётся шагать. Не беспокойтесь, Алексей Петрович, все повозки тут квадратом поставим, перед ними у караульных костров часовых, сами же в серёдке расположимся. Всё в порядке будет.

Капралы и унтера ходили вдоль строя рот, ровняя ряды, слышались их окрики и ворчание.

— Внимание, полк! — прокричал Егоров. — Слушай мою команду! Штыки на ружья надеть! Медали суконкой до блеска так натереть, чтобы всякий обыватель видел, что это воины-победители от Дуная идут! Ротным и батальонным офицерам встать перед своими подразделениями! Знамённой группе — в голову колонны! Знамя полка из чехла вынимай! Расправьте его, ребята, пусть народ боевым стягом егерей любуется! Честь великая выпала вам, братцы, по столице маршировать. Не трусимся, идём гордо и твёрдо! Помните, вы — егеря-волкодавы, которые Очаков, Измаил на свой штык взяли, несколько знамён у турок отбили, алай беслы начисто выбили! Чего вам тут-то бояться?! Вперёд, егеря!

Под ритм барабанного марша полковая колонна вошла в город.

— Раз, раз, раз-два-три! Раз, раз, раз-два-три! — задал счёт Алексей. — Твёрже шаг!

Одноэтажные лачуги сменились домами покрепче. Вот пошли двухэтажные, бревенчатые, а потом среди них начали кое-где попадаться и каменные. С каждой сотней саженей их становилось всё больше и больше. Народ и кучера конных повозок, освобождая центр улицы, глазели на ровные ряды проходящих мимо егерей и жались к обочине.

— Раз, раз, раз-два-три! Раз, раз, раз-два-три! — доносилось от головы колонны. Гремела барабанная дробь и слышался монолитный топот тысяч пар сапог. Блеск штыков на ружьях, положенных на плечи, и реющее на ветру золотое, зелёно-чёрное знамя с имперским орлом и короной в центре.

— Раз, раз, раз-два-три! Раз, раз, раз-два-три!

— Господин полковник, Семёновский плац, — крикнул следующий верхом на лошади сбоку от егерей майор. — Располагайтесь лицом вон к тому штабному зданию гвардейцев. В линию вы тут весь полк выставите, здесь места с избытком.

Действительно, площадь была огромной (26,5 га.). В этом районе были расквартированы лейб-гвардии Семёновский и Московский полки, а также несколько гарнизонных батальонов и рот. В результате казарменной застройки как раз и образовалась одна из самых больших площадей Санкт-Петербурга. Тринадцать сотен егерей расположились на ней, заняв самый центр. Ждать пришлось около полутора часов. Солнце уже скатывалось к горизонту, и от зданий потянулись длинные тени. Егеря стояли по команде «вольно», и от их шеренг доносился гул множества голосов.

— Едут, едут! — вдруг раздались выкрики. С северной стороны, с улицы, ведущей к Фонтанке, выскочила кавалькада богато украшенных карет в окружении сотни блестящих кавалергардов.

— Полк, равня-яйсь! Сми-ирно! — набрав полную грудь воздуха, скомандовал Егоров. — Равнение на середину!

Замершие в шеренгах егеря широко открытыми глазами смотрели, как из отделанных золотом, блестящих на солнце карет выходят богато одетые господа. А вот и сама государыня императрица с перекинутой через правое плечо голубой Андреевской лентой и большой восьмиконечной звездой на груди. Екатерина оглядела выстроенные перед ней воинские ряды и, колыхнув оборками пышного платья, пошла к ним.

Правой ногой шаг вперёд, поворот на носочках — и с отмашкой рук Алексей ударил приставным навстречу Екатерине.

— Ваше императорское величество! — рявкнул он, не доходя трёх шагов. — Отдельный особый полк егерей, совершив марш, по вашему приказанию прибыл в Санкт-Петербург! Докладывает командир полка, полковник Егоров!

— Здравствуйте, сударь, — кивнула Екатерина. — Рада вас в полном здравии видеть. Слышала, ранены опасно были. А шустрые же у вас солдаты, раньше времени в столицу пришли. Не оборвались в дороге, не обезножили, словно бы из летних лагерей пригорода они возвращались, а не с дальней южной границы. Отрадно сие! Здравствуйте, егеря-мо́лодцы! — оглядев шеренги, крикнула она вдруг неожиданно звонким для такой солидной дамы голосом[8].

— Здравжелаемвашимператорское величество! — оглушительно рявкнул полк.

— Ах, хороши! — покачала она головой. — Ваших преображенцев, Иван Алексеевич, даже перекричали, — кивнула она стоящему в свите генералу. — А уж они-то у вас ох и здоровяки. — Пойдёмте, полковник, проведите меня мимо своих волкодавов. Ведь так их в Южной армии нарекли?

— Так точно, ваше императорское величество! — кивнул Алексей, пристраиваясь сбоку.

— А отчего же так? Напомните-ка мне. Не оттого ли, что они каких-то султанских гвардейцев постреляли?

— Так точно, государыня, — кивнул Алексей, — и за это тоже. С той ещё, с Первой турецкой войны, мы с этим элитным алаем османов воевали. Беслы тех султанских гвардейцев звали.

— Да-да, что-то такое припоминаю, — покачала головой Екатерина. — Это ведь за вас Григорий Александрович ходатайствовал, чтобы на головных уборах егерей волчьи хвосты, споротые с малахаев турецких гвардейцев, можно было нашивать? Очень занимательная история. Так это, выходит, их, этих самых беслы, хвосты на стрелках? — кивнула она на стоящего перед ней, совершенно бледного лицом Южакова.

— Так точно, государыня, от шапок беслы, — подтвердил Алексей.

— А потом вы у того алая ещё и знамя отобрали, — хмыкнула она. — Вместе с крепостным стягом и казной. Хороши! Смотри-ка, у многих егерей Очаковская и Измаильская медали на груди, как вот у этого крепыша. Хороший воин, вон как зубы крепко стиснул, силён, стоит аж не дышит, — покачала головой Екатерина, оглядывая с головы до ног остолбеневшего Южакова. — Интересно, и погоны ведь на обоих плечах, а не на одном, как у всех остальных в войсках. Тоже ведь помню, с тех ещё, с Кременчугских манёвров мне что-то эдакое рассказывали.

— Убрать, матушка? Один, как и у всех, на плече оставить? — подскочив, спросил императрицу важный генерал.

— Николай Иванович, убрать всегда легко, — нахмурившись, произнесла Екатерина. — То Гришенькой так решено было, пускай же так и дальше остаётся. Полк-то ведь этот особенный, не зря он к нему благоволил, — и пошла дальше вдоль строя.

Дошла очередь и до учебной роты. Пройдя мимо офицеров, императрица остановилась перед седым унтером.

— Отец, у тебя вся грудь в медалях, за Прусскую викторию вот вижу, Кагульская, за первую турецкую кампанию. Как самого звать? Сколько лет отечеству служишь?

— Старший сержант Дубков Иван, — прищёлкнув каблуками, представился Макарович, — тридцать пять лет службы в марте месяце исполнилось, ваше императорское величество!

— Платоша, поди сюда, — кивнула высокому молодому красавцу Екатерина. — Дай-ка ты мне империал, душа моя.

— Да, матушка, вот, — проговорил тот, сияя. — Может, ещё чего?

— Ступай ко всем, — качнула та головой. — Надо будет — позову.

— Вот, отец, от меня тебе за долгую верную службу, — Екатерина вложила в руку ветерана золотую монету.

— Благодарю покорно, ваше императорское величество! — рявкнул ветеран.

— Служи и дальше, сержант, — кивнула Екатерина. — Кому как не тебе молодым, у кого на касках хвостов ещё нет, егерскую науку передавать? Мало таких вот старых служак в полку? — поинтересовалась она у Егорова.

— Иван Макарович у нас самый возрастной, — вздохнул Алексей, — все остальные или в землю уже давно легли, или с увечьями от армии отставлены.

— В сенат бумага подана из военной коллегии, — задумчиво произнесла императрица, — в ней предложения по реформированию армии, и одно из них — это как раз предоставление пенсиона таким вот старым служакам, как твой сержант. Думаю, справедливо давать отдых тем, кто четверть века верой и правдой своей отчизне служил[9]. Сам-то как мыслишь, полковник?

— Всецело за! — тряхнул головой Алексей. — Такие отставники надёжной опорой престола на самых низах будут. Уж кто-кто, но такой ветеран никогда к бунту или к злословию супротив власти склонен не будет.

— Верно говоришь, Алексей, о том и я уже думала. А это что за команды такие у вас? — кивнула она на стоящие отдельно подразделения.

— Отборные полковые стрелки и пионеры, государыня, — доложил Алексей. — Сии стрелки вооружены сугубо винтовальным оружием с удлинённым стволом и могут вести точную стрельбу за семь сотен шагов. Пионеры же ответственны за минное и инженерное дело и могут вести огонь из полевых орудий, коих у нас в полку десять штук. Все вместе же они сводятся в общую оружейную полковую команду, где чинят оружие и смотрят за его уходом в стрелковых ротах. В ротах же есть и свои отборные стрелки, и пионеры, но вот эти, полковые, они самые лучшие.

— Что же у вас, полковник, хорошего офицера не нашлось ими командовать? — удивилась Екатерина. — Вижу только сержанта во главе.

— Был, матушка государыня, офицер, — глухо проговорил Алексей. — Погиб смертью храбрых незадолго до победы. Подпоручик Курт Шмидт.

— Упокой господи душу убиенного воина, — перекрестилась императрица. — Много храбрых мужей на полях брани полегло. Тем и победа нам эта дороже. А это что за отряд? — кивнула она на стоящих самыми последними конных егерей. — По выправке ну прямо настоящие драгуны, при ружьях и с саблями, в ножнах штык на боку, а вот мундиры на них егерские.

— То временный эскадрон, государыня, — пояснил Егоров, — создан на время этого перехода. Исполнял в пути дозорную и конвойную службу. Конные егеря весьма хороши и для разведки, и при преследовании неприятеля. Чтобы донесения быстрее доставить командованию или связь между полковыми подразделениями держать.

— Слышал, Николай Иванович? — обернулась к свите императрица. — Ты только вот мне записку про конно-егерские полки наподобие французских шассеров подавал, коих даже у Людовика уже числом шесть было, а сейчас-то, небось, и того больше, а тут вот они как раз-то и стоят. Сколько у нас подобных полков?

— Пять, государыня, — поклонившись, произнёс вельможа. — Сейчас бывший Елисаветградский в конные егеря переводим и ещё два готовимся формировать, коли на то ваша воля будет.

— Пять, — покачала головой Екатерина. — И тут мы от французов отстаём, опять Гришенька был прав. Давайте ход делу, генерал-аншеф, — кивнула она и, развернувшись, отошла к середине строя. — Состоянием вашего полка, Алексей Петрович, я полностью удовлетворена, — милостиво кивнула она стоящему подле неё Егорову. — Егеря покрыли себя славой во многих баталиях, исполнили беспорочно особые мои поручения, как то было в Крыму и совсем недавно при заключении мира. Желаю иметь сих молодцев подле себя, на что моим указом перевожу особый отдельный полк егерей в состав гвардии со всеми положенными ей правами. Отныне вы есть лейб-гвардии егерский полк!

Алексей, огорошенный услышанным, застыл на месте. Не растерялся стоящий с боку генерал, тот, что только что подсказывал императрице о конных егерях. Он что-то зло буркнул и толкнул локтем Егорова.

— Ура матушке милостивой императрице Екатерине! — встрепенувшись, что есть мочи заорал Лёшка.

— Ура! Ура! Ура-а-а-а! — восторженно взревели тысячи глоток.

— Молодцы, — произнесла с улыбкой государыня. — Вижу, искренне радуются егеря. По полковым штатам, Алексей Петрович, обсудите со своим начальством, а уже потом предоставите мне письменный проект на утверждение. Жду от вас и реляцию на награждение всех тех офицеров, кто не попал в ранние, Измаильские списки светлейшего князя Потёмкина. Чать, после того у вас ведь ещё и Дунайские поиски, Мачинская баталия и одно особое, деликатное дело были? — прищурившись, взглянула она на Алексея. — Вот и подавайте их, не тяните, ну а я рассмотрю. Иван Алексеевич, несите сюда орденские знаки! — махнула она рукой, и один из стоящих в свите генералов вывел вперёд трёх кавалергардов, держащих перед собой на вытянутых руках малиновые подушечки. — Что ты там мне про особый статус ордена давеча говорил?

— Так ведь только лишь генералам сей орден положен, матушка императрица? — пожал тот плечами. — Зело велик его статус. Ещё Пётр Алексеевич…

— Знаю о том, — перебила его Екатерина. — А был ли случай награждения кого сим орденом в бригадирском чине?

— Был один такой, — признался, замявшись, генерал. — Из рук императрицы Екатерины Первой сей орден был получен бригадиром Лихарёвым Иваном Михайловичем, если мне не изменяет память, в мае одна тысяча семьсот двадцать пятого года, государыня.

— Не изменяет, не изменяет, Иван Алексеевич, — усмехнулась та. — Ну вот, Екатерине Первой, значит, сие награждение было позволительно, а Второй что же, по-вашему, уже и нет? Недостойна? — лукаво спросила она у побледневшего вельможи.

Позади него в свите послышались смешки и перешёптывания.

— Я, я такого не хотел сказать, я даже и не думал… — в растерянности забормотал тот.

— Полноте, Иван Алексеевич, ну что вы, право, так разволновались, ведь я же шучу, — рассмеялась государыня. — Эко же вы неловкий в объяснениях, ну право же, настоящий генерал, а не льстивый придворный, не обтёрлись ещё в дворцовых залах, — и повернулась к командиру егерей. — Полковник Егоров Алексей Петрович, в воздаяние за ратные труды ваши и за проявленную в сражениях воинскую доблесть жалую вас чином бригадира, — громко, на весь плац, произнесла императрица. — А тако же сим днём ввожу вас в кавалерство императорского ордена Святого Благоверного Князя Александра Невского!

«Бригади-ир?! — билась в мозгу мысль. — Орден Александра Не-евского!» Одна из самых высоких наград империи, которой награждали с третьего классного чина Табели о рангах, то есть с генерала-поручика!

Лёшка застыл ни жив ни мёртв, а императрица, заметив его бледность, усмехнулась.

— Полноте, сударь, ну вы-то что так разволновались? Ах, какой бравый полковник ведь был! Какого же мы полковника теряем! Голову склоните, сударь, — и перекинула через плечо Лёшки ярко-красную Александровскую ленту. — Звезду и орденский крест сами на мундир наденете, — и, взяв с подушечек у кавалергардов орденские регалии, вложила их в руку новокрещённого бригадира.

— Благодарю покорно, ваше императорское величество! — собравшись, рявкнул «по-солдатски» Егоров.

— Во-от, узнаю героя, — улыбнулась Екатерина и обернулась к воинским шеренгам. — Благодарю вас за службу, егеря-гвардейцы! — крикнула она звонко.

— Рады стараться, вашимператорсковеличество! — громыхнул оглушительно полк.

— Служите и дальше так же верно и храбро! Каждому в воздаяние за ратные труды на поле брани жалую внеочередной полугодовой оклад! Счастливо оставаться! — и взмахнув на прощание рукой, пошла в сторону карет.

— Ура! Ура! Ура-а-а-а! — оглушительно ревел полковой строй.

— Господин бригадир, поздравляю! — Откуда-то сбоку вынырнул сопровождавший на площадь майор. — И с новым чином, и с великой наградой. Велено вас в семёновских казармах пока разместить. Туда ещё один батальон из летних лагерей не вернулся. Ну а дальше уже будет видно.

— Александр, простите, отчества вашего не имею чести знать, — обратился к измайловцу Егоров. — А кто эти все генералы, которые рядом с императрицей были?

— Александрович моё отчество, господин бригадир, в честь батюшки, погибшего в Первую турецкую, его именем нарекли. Про всю свиту я вам не скажу, и сам половину из неё не знаю, а из главных, которые на глазах были: Салтыков Николай Иванович, генерал-аншеф и президент военной коллегии. Наш с вами самый главный начальник, выходит. Командир преображенцев, к кому государыня обращалась — это генерал-майор, граф Татищев Иван Алексеевич. Кстати, двоюродный брат Николая Ивановича, — понизил до шёпота он голос. — А тот генерал, который кавалергардов с орденскими регалиями выводил, это Шаховский Иван Андреевич, он в военной коллегии старшим советником числится и ещё начальником армейской экспедиции. Государыня, сказывают, ему доверяет, и ввела его недавно в члены Совета при Высочайшем дворе.

— Ух ты, какие люди! — покачал головой Алексей. — А тот молоденький, высокий такой, чернявый, который империал подал… Платоном государыня вроде его называла?

— Так это Зубов Платон, — усмехнулся Луцкой. — Увидитесь ещё и не раз, Алексей Петрович, сейчас после смерти Потёмкина многое через него решается.

Часть II. Нет никому пардона!

Глава 1. Фаворит

За деревянной стеной огромного барачного типа здания казармы лил проливной дождь. Погода в Санкт-Петербурге в ноябре не баловала, два дня только полежал выпавший в понедельник снег, а вот сегодня в четверг от него уже и следа не осталось.

Алексей поднял голову на вошедшего в комнату Гусева и отложил перо.

— Ну что там, Сергей, опять всё впустую?

— Да как обычно, то не так, это не эдак, — проворчал тот, стряхивая с плаща влагу. — По стрелковым батальонам вроде бы всё, согласовали штаты, с учебной ротой согласились, с интендантской, и даже с пионерской, ну и со стрелковой командой. Но вот с этими вот конными эскадронами — ну прямо какой-то ступор. По секрету канцелярские шепнули, что сам Салтыков этому делу ход не даёт. Дескать, нечего при егерском полку ещё один конный батальон пристраивать, а то потом большего чего-нибудь запросим.

— Про стрелковую школу можно, значит, и не спрашивать? — вздохнул Алексей.

— Да какой там! — отмахнулся полковой квартирмейстер. — Блажь это всё. Говорят, тут вон и на обычные батальоны у семёновцев места не хватает, а ещё какая-то стрелковая школа.

— Вот тебе и гвардия, — проворчал Алексей. — Сносного жилья нет, боевого припаса на учебные стрельбы как у скупого хозяина снега зимой не выпросишь, любая задумка сразу на корню рубится. В армии вон и то гораздо проще было! Что-то всё равно нужно нам делать, Серёж, эдак мы до уровня паркетного войска скоро скатимся, только и будем в дворцовых караулах и на парадах топтаться. Пойду я, пожалуй, опять на приём к самому Салтыкову.

— Не-не-не! — поднял вверх обе руки Гусев. — Вот этого точно не нужно, Алексей! Потом, вот увидишь, опять провиант с фуражом задержат и смотрами всякими, проверками замучат. Давай-ка я уже сам бумаги туда поношу, глядишь, поправим их ещё раз, они и проскочат наконец-то наверх.

— Да не проскочат они, — покачал головой Алексей. — Видишь, у Салтыкова своё виденье по нам. Ещё при жизни Потёмкина, оказывается, решено было гвардейских егерей создать. Светлейшего год уже в живых нет, а государыне, видно, запало его предложение, вот и заставила она военную коллегию мысль Григория Александровича до ума довести. А они не рады. Жаль, ушёл он рано, сейчас коли бы жив был, многое проще решить бы через него удалось. Человека большого государственного ума наша империя потеряла!

— Ну не скажи, что проще, — покачал головой, не соглашаясь, Гусев. — Последний год не ладилось у него там, — кивнул он наверх. — Хорошо эдак Зубов и все, кто за ним стоит, оттёрли от дел князя. Поговаривают, что он и не решал более там ничего. Ещё чуть-чуть — и в опалу, глядишь, впал бы сам, как вон с братьями Орловыми перед этим было.

— Н-да-а, Зубов, Зубов, — барабанил по столешнице пальцами Алексей. — Много власти на себя в последнее время забирает Платоша. Перед императрицей ужом юрким вьётся, в рот заглядывает, улыбка с лица не сходит, а без неё барин барином. Генералы чуть ли не пылинки с камзола сдувают, угодить и порадовать молодца норовят. Слывёт за умника, говорит много и обо всём, и всё поверхностно. Пустозвон, вглубь дел далеко не лезет, предпочитает их другим перепоручать. А может, на этом, Серёж, и сыграть нам? Есть ведь у него страсть и слабость?

— Ну-у какая там страсть? — пожал плечами Гусев. — Золото он очень любит, у нас его точно не хватит, чтобы подкупить. Живопись, эллинскую скульптуру, поговаривают, жалует. Хотя думается мне, что притворяется, дабы модным в этом деле выглядеть. Ну что ещё? До лести весьма падок. А-а-а, ну охота, да-а. Вот охотой он очень увлечён, рассказывают — что аж светится, когда зайца или лису загонит. Пострелять мастак, точно пулей бьёт. Говорят, у него хороших, богато украшенных ружей много. Вчера вот гонец прибегал от обер-камергера и от главного егермейстера, полусотню конных егерей затребовал от нас Платоша. Но сам видишь, что с погодой творится, льёт как из ведра, вот и отменили охоту.

— Да, зна-аю, — проговорил задумчиво Алексей. — Лесть, охота и стрельба. Как бы нам это всё увязать воедино, а, Сергей?

— Ну вот что-что, а это уж я не знаю, — покачал головой главный полковой квартирмейстер. У меня что-то ничего пока не вяжется. Да, по награждению и производству в новые чины наших офицеров представления все инстанции прошли и находятся теперь на утверждении у императрицы. Как только плац хорошо подморозит, можно будет объявления высочайшей государевой милости по нашему полку ждать. Лёш, не забудешь про Демутов трактир, тот, что между Большой конюшенной и Мойкой? Там сегодня Воронцов аменины устраивает. Малый зал для полковых офицеров и приглашённых в нём снял.

— Да-да, Сергей, я помню, я не забыл, — заверил друга Егоров. — Ты иди. Я чуть позже подойду. И подарок с собой тоже забери, а? — кивнул он на стоящую у стены богато украшенную охотничью кремнёвку. — Мне ещё часик нужно с бумагами позаниматься — и я сразу к вам.

— Ну, смотри, долго не задерживайся, — вздохнул Гусев, — а то потом под игристое Андрюхе не так интересно такую красоту будет принимать.

Он спрятал ружьё в кожаный чехол, закинул его за спину и вышел из штабной комнаты. А Алексей, макнув перо в чернильницу, склонился над бумагой.

«…Ильюшка наш весел, чать, уж не первогодка, через пару лет выпускаться будет, — выводил он прописью. — Учителя, воспитатели и ротные командиры на него не жалуются, говорят, прилежен. Дескать, если так и дальше пойдёт, то в гвардию корнетом или прапорщиком рекомендацию дадут. А я вот думаю, ни к чему ему эта гвардия, пускай бы лучше настоящую армейскую службу познал. Ну да ладно, рано об этом ещё. Видишь, вот как, дорогая, всё удачно сложилось, коли бы поехали с полком, так измёрзлись бы тут изрядно. Хорошего жилья мало, даже и за большие деньги его в этом городе не найти. Сняли бы комнаты у чужих людей и маялись бы как неприкаянные. То ли дело там, в поместье, раздолье всем вместе! Искренне вам завидую.

По поводу отпуска, сама понимаешь, испрашивать его сейчас не время, только-только вот в гвардию перевели, всё ещё весьма неустроенно и зыбко. Наверное, пару лет придётся тут пока послужить, и только потом уже проситься к вам на побывку. Скучаю по вам всем, по тебе, милая, по деткам и по всей нашей доброй родне. Передаю сие письмо с оказией, с офицером, следующим в Калугу. Оттуда губернской почтой оно и до вас, глядишь, к Рождеству доберётся. Будьте все здоровы и веселы. Берегите себя, а ты тем паче берегись, солнце моё, ибо вас двое сейчас в одном твоём лице. Всех вас целую и крепко обнимаю. Ваш Алексей!

19 ноября 1792 года».

Бригадир поставил размашистую подпись, капнул и, негромко ругнувшись, просыпал её из специальной посудины мелкозернистым песком.

— Вот растяпа, ну никак не могу до конца привыкнуть к этим перьям, — пробормотал он, вздохнув. — Хоть садись и изобретай, или правильнее сказать, повторяй изобретённое. Эх, Курт, Курт, как же мне тебя не хватает, друг!

Второго декабря с ночи подморозило, и на следующий день пошёл снег. Третьего, ранним утром, прискакал гонец от обер-егермейстера с распоряжением выделить назавтра полсотни конных егерей.

— Действуем как и договаривались, — проводив гонца, проговорил собравшимся в штабной комнате офицерам командир полка. — Андрей Владимирович, отбери четыре десятка людей из своего эскадрона, только смотри, чтобы все ваши лошади не из лучших были.

— Понял, господин бригадир, — улыбнулся Воронцов. — Всё как вы сказали сделаем.

Четвёртого числа ещё даже не рассвело, а у знакомой уже заставы перед Обводным каналом расположились егеря. Караульную службу тут нёс плутонг Семёновского полка, и некоторых из солдат стрелки-гвардейцы уже знали.

— Ваше высокородие, может, позволите, мы семёновцами взвара снесём? — обратился к сидящему у костра бригадиру Аникеев. — Соседи ведь они как-никак, да и заколели, небось, бедолаги, цельные сутки на морозе тут и на ветру мёрзнуть.

— Отчего же не снести? Снеси, конечно, Борис, — кивнул Егоров. — Пускай погреются, пока большого начальства нет.

Два егеря подхватили медный котёл и во главе с сержантом понесли его к шлагбауму.

— Угощайтесь, братцы! — крикнул Борис. — Горячий взвар — с мороза что божий дар! Подходи сюда все, не стесняйся! Кружек только две, свои несите, коли есть!

— Да есть, — притоптывая и ёжась, семёновцы подставили свои деревянные, оловянные и глиняные посудины.

— С медком, да на степных травах! — пробасил невысокий коренастый егерь. — Мы эдак завсегда его у Дуная и Буга заваривали, тем, бывалочи, частенько и грелись.

— С таким-то взваром и сухарь за пряник, — весело откликнулся здоровенный семёновец. — Спасибо, братцы, уважили.

Из караульной избы выскочил капрал, нахмурил было брови, но смекнув, что к чему, мигом отобрал две полные кружки у солдат и засеменил обратно.

— Вот зараза, — огорчённо вздохнул здоровяк, — придётся теперь один сухарь грызть. Это пока ещё какая посудина у кого освободится.

— На-а, держи мою, воро-она, — протянул ему свою жестяную с ручкой Борис. — Игнат, Комаров, ну не жадничай ты-ы, дай людям свою, — кивнул он стоящему рядом крепышу. — Только, братцы, потом вместе с котлом всё верните, сами понимаете, казённое добро.

— Вернём, вернём, — обрадованно загомонили солдаты, разливая горячее варево.

Издали, со стороны города, послышался цокот множества копыт, и караульные сразу же всполошились. Половина, отложив кружки, бросилась за мост, остальные засуетились подле шлагбаума и избы. Из неё выскочили молоденький офицер с горжетом подпоручика на груди и знакомый капрал. Через мост, покрикивая, в это самое время проскакали одетые в полушубки всадники.

— Бригадир, почему не на конях ещё?! — заносчиво крикнул один из них. — Нам десять вёрст до Шушар скакать, а потом ещё и вдоль речки Кузьминки! Замедлимся, все следы звериные собьются, свежим снежком их запорошит!

— Коням передышку давал, Платон Александрович, — спокойно ответил Егоров. — Чтобы они далеко от вас не отстали. Не волнуйтесь, добрая охота у вас будет.

— Ну-ну, посмотрим, — волнуя породистого жеребца, процедил Зубов. — Вперёд! Пускай догоняют! — и пришпорил коня.

До Шушар добрались уже на рассвете. Село, где проживали в основном ингерманландцы, осталось по левую руку, и охотничий отряд продолжил путь к нужной речке.

— Что-то какие-то неловкие они у тебя сегодня, бригадир! — крикнул недовольный Зубов. — Вон как растянулись, как будто варёные все, и лошади, и сами всадники.

Державшийся рядом с фаворитом императрицы Егоров пожал плечами.

— Да всадники-то хороши, Платон Александрович, с конями вот неладно в моём полку. И так ведь самых лучших отобрали для выезда, а верховыми в основном лучшие офицеры или унтера. И то вон, видите, как оно.

— Что такое? — не понял его Зубов. — У вас же целый эскадрон в полку конный, и ещё велено один набрать. Неужто не нашлось в них добрых коней?

— Да какой там, Платон Александрович, — отмахнулся бригадир. — Один как был, так и есть, и тот скоро, боюсь, без коней останется. Мы же их сами, на свои деньги у Дуная закупали. А у кого? Да у местных валахов в основном. Какие уж там кони-то у них, так себе, одно только лишь название, что верховые! А так всё больше ездовые, для телег лишь пригодные. Да и тут в половину меры фуража им задаём. И то вон, посмотрите, далеко от вас умудряются не отставать.

— Дурь какая-то! — резко бросил Зубов. — Гвардейские егеря, а лошади хуже драгунских. Ладно, я разберусь! Только смотри, бригадир, ты мне хорошую охоту напророчил, ошибёшься — сильно обижусь!

— Тут уж как бог даст, — улыбнулся Лёшка и чуть-чуть отстал от фаворита.

Охота началась. Из небольшого перелеска спешившиеся егеря, прочесав его растянутой цепью, выгнали трёх зайцев и лису. Одного косого сбил дробью младший брат фаворита — Валериан, второго — сам Платоша. Третий ускакал к речке, и Зубов, бросив сопровождающим разряженное ружьё, устремился верхом за лисой. Лихо гикнув, он сбил её охотничьей нагайкой «волчаткой» на землю и потом, перегнувшись, хлестнул ещё раз по хребту.

— Братцы, попробуйте-ка выгнать того косого, что к реке ушёл, сюда в поле, потешьте важных господ, — попросил Аникеева и стоящего возле него егеря бригадир. — Далеко русаку не уйти, река ещё не до конца замёрзла. Тут он, небось, рядом где-то, в камышах схоронился.

Борис понятливо кивнул, и дюжина стрелков ускакала в сторону прибрежных зарослей. Не прошло и десяти минут, как поднятый с лёжки косой выскочил в поле.

— Ружьё! — дрожа от возбуждения, крикнул Платон. Слуги заметались, а заяц, заметив людей, встал столбиком. — Ну же, ну!

Подскочивший Воронцов подал ему своё заряженное, и Зубов, приложив его к плечу, выжал спусковой крючок. Дым рассеялся, а на снегу лежала окровавленная тушка.

— Спасибо, поручик! — крикнул в восторге стрелок. — А хорошо оно у тебя бьёт! Точно! И красивое, — рассматривая вязь украшений на ложе и у казённика, проговорил он довольный.

— Да этот-то бой что-о, — улыбнулся Воронцов. — Вы, Платон Александрович, из винтовальных ружей наших отборных стрелков ещё не стреляли, вот уж где истинная красота!

— Интересно, — хмыкнул тот. — Отборные стрелки, надо же! Да, помню, на плацу перед матушкой императрицей такая команда у вас стояла. У них ещё штуцера эдакие особенные, с длинными стволами при них были. Интересно из такого стрельнуть.

— Платон Александрович, так мы их пяток как раз с собой и захватили, — проговорил стоящий рядом Алексей. — Можем пострелять в конце охоты.

— Да, обязательно, — кивнул тот. — Пока же удача сама в руки идёт, нужно зверя бить. Ну что, бригадир, будет ещё охота, что ты нам ещё напророчишь?

— Будет, обязательно будет, — усмехнулся Егоров, — отчего ж ей не быть.

Охота была! Проехали три версты вдоль Кузьминки, затем свернули на запад и достигли небольшой речушки Пулковки. Тут, в заболоченном лесу, рассыпанные в цепь егеря заметили следы от копыт. Нагоном, свистя и покрикивая, они выгнали на поляну косулю. Выскочила она шагах в двухстах пятидесяти от фаворита Екатерины, и тот не решался стрелять из своего гладкоствольного ружья.

— Платон Александрович, отдача только сильная, — быстро протянул ему свой штуцер Алексей. — Ну же, уйдёт! Бейте!

Тот быстро прицелился и выстрелил. Косуля подпрыгнула и свалилась на землю.

— Вот это я понимаю добыча! — крикнул в восторге Платон. — Вот это охота! Всё как ты говорил, бригадир, как уж тебя зовут? — спросил он, словно бы в первый раз увидев Егорова.

— Алексей Петрович, можно просто бригадир, — усмехнулся тот.

— А-ха-ха-ха! — закатился Зубов. — А ты мне нравишься, бригадир Алексей Петрович! Пошли козу смотреть!

— Хороший выстрел, — угодливо улыбаясь, проговорил один из сопровождающей свиты, и все вельможи в один голос тут же загомонили, расхваливая точный глаз и твёрдую руку Платоши.

— А то! — выпятив грудь колесом, улыбался тот довольный. — Только вот где вы все были, когда эта коза из лесу выскочила? Хоть бы один, как вон бригадир, своё ружьишко мне протянул!

— Так далеко же коза была, — мялись те, — куда уж там из наших ружей да в такую даль стрелять?

— И то правда, Платон Александрович, гладкий ствол на таком большом расстоянии совсем не работник, — отвёл грозу от льстецов Егоров. — Может, самое время из тех особых штуцеров пострелять? А мои ребятки пока тут косулю освежуют, да на костре её начнут запекать?

— Постреляем, — согласился фаворит и, глядя, как споро работают ножами егеря, покачал головой. — Умелые они у тебя, бригадир Алексей Петрович. Гляди-ка, с этими волчьими хвостами прямо как стая. Пяток минут — и уже зверя освежевали.

— Так сколько ножами-то пришлось работать, Платон Александрович, — пожал тот плечами. — Не один караул турок каждый за войну вырезал.

— Н-да-а, умельцы, — хмыкнул тот. — С виду все низенькие, любому из старой гвардии своей ста́тью уступят, а сами-то вон чего. Прямо ухорезы!

— Да нет, они смирные, верные и дисциплиной железной спаяны, по-другому бы на войне не выжили, — отвёл от скользкой темы фаворита Егоров. — «Не хватало ещё опасения у таких людей вызвать!» — мелькнула в голове мысль. — Яков, мишени за три сотни шагов выставляй! — крикнул он возящемуся у вьюков унтеру.

Тот скомандовал своим людям, и они начали отсчёт дистанции.

— Ваше высокородие! — гаркнул подскочивший Афанасьев. — Все пять штуцеров здесь и заряжены. Раскладываю?

— Давай, Василий, — кивнул бригадир. — Здесь вот большой полог расправьте и пока на него штуцера кладите. Сейчас Крылов со своими людьми мишени установит и начнём.

— Три сотни шагов? — кивнул на установленные в поле чёрные прямоугольники Зубов. — Далековато, конечно, но ничего. Кто стрелять с нами будет?

— Штуцера мы для вас брали, Платон Александрович, — пожал плечами Егоров. — Вы уж сами решайте. Мы-то ведь уж досыта настрелялись из них.

— Ага, ну-у тогда давай так, бригадир Алексей Петрович, — потёр тот в азарте ладони, — коли винтовальные ружья вам знакомы, стреляйте от егерей, — и он обвёл взглядом стоящих рядом людей. — Да вот хотя бы вдвоём с поручиком. А мы с Валерьяном и с обер-егермейстером против вас втроём. На кон ставим по своему клинку, — и вытащил из ножен богато украшенный кинжал. — Идёт?

— Идёт, — согласился Алексей. — Только вы уж не обижайтесь, Платон Александрович, если что. В стрельбе — не в карты, тут мы, егеря, без поддавков.

— А-ха-ха-ха! — опять закатился Зубов. — Без обид, бригадир Алексей Петрович. Ты не бои-ись, у меня полно тех, кто, если что, мне поддастся. Так ведь скучно вот так, иной раз аж тошно становится, какие же все приторные.

— Ну, как скажете, — хмыкнул Егоров и выложил на полог свой Гольбейн.

Скоро на парусине лежало пять ножей и кинжалов, а от установленных вдали мишеней бежали егеря.

— По три выстрела, думаю, достаточно будет, — примеряясь к тяжёлой винтовке, проговорил Зубов. — После того как в косулю стрелял, и так ещё плечо не отошло, зудит.

— Вы, Платон Александрович, приклад к плечу прижимайте сильнее, — посоветовал, поднимая второй целик-шитик, Егоров. — Такой штуцер очень крепкий хват любит.

— Ладно, — проговорил тот и вслед за бригадиром поправил прицельную планку. — Я первый стреляю, за мной ты, Иван Сергеевич, — кивнул он обер-егермейстеру, — потом Валерьян. Ну а дальше уж вы, егеря.

Прицеливался он долго и, наконец, выжал спусковой крючок. Дым отнесло в сторону, и вслед за Платоном с большими паузами отстрелялись двое из его команды. Егеря целились быстро. Не прошло и пяти секунд, как они отложили разряженные штуцера на полог.

— Ну что, поглядим?! — возбуждённо прокричал Зубов и лёгкой трусцой направился к мишеням. — Тут ждите! — рявкнул он на бросившуюся следом за ним свиту, и люди послушно вернулись на свои места.

Сбоку от Егорова семенил короткими ножками невысокий грузный обер-егермейстер[10].

«Второй чин Табели о рангах! — думал Егоров, поглядывая на него. — Это же на армейский манер аж цельный генерал-аншеф. Обалдеть! С другой стороны, сколько таких вот, как он, около Платоши вертятся и пытаются ему услужить».

— Есть! Есть! — в восторге выкрикнул фаворит, осматривая свою мишень. — Считается ведь?! Ну ведь считается?! — показывал он на отверстие в самом краю мишени. — Да вот она дыра! — и потыкал в неё пальцем. Фу ты, грязь какая-то!

— Холстина сажей чернёна, — пояснил Егоров, — дабы мишень на снежном поле была видна. Цель поражена, Платон Александрович, — и переместился к следующим мишеням. — А вот тут две пустые, убедитесь сами.

Как ни искали пробоины Валерьян с обер-егермейстером, однако их там не было. В мишенях егерей же они были в самом центре.

— Ладно, пошли ещё стрельнём, — проговорил Зубов. — Валерьяша, Иван Сергеевич, надо бы расстараться! Неужто вы свои кинжалы решили егерям подарить?

На огневом рубеже Платон сам проверил штуцера у своих людей и выставил вверх вторые из имевшихся четырёх на казённике шитики. Грохнули выстрелы, и стрелки опять побежали к мишеням. Теперь новые отверстия появились во всех, кроме Валерьяна. И опять у егерей они зияли в самом центре, а у остальных стрелков были раскиданы на чернёной холстине.

— У нас три, у егерей четыре дырки, — оживлённо втолковывал своей команде Платон. — Если мы сейчас не промажем, а у кого-нибудь из них рука дрогнет, призы наши. Иван Сергеевич, ты же старый охотник?! Расстарайся, дорогой. Валерьян, промажешь как сейчас, я тебя точно во дворце поколочу! — мотивировал он свою команду.

Опять долгое прицеливание и растянутые по времени выстрелы. Егеря стреляли, как и в первый раз, что называется, «с лёту».

— Валерьян, я тебя прибью! — кричал у мишеней раздосадованный Платон. — Ну неужели постараться было нельзя?! Ты же ведь отменный стрелок!

— Да ведь ружьё незнакомое и расстояние большое, — оправдывался тот.

— А у егерей что, ихнее? — выговаривал старший брат. — Видел, у бригадира и у поручика какие были свои? С короткими стволами! Эх ты-ы! Забирайте, — кивнул он на лежащие клинки, — ваши они, егеря!

— Платон Александрович, а вы ведь нас всех тут перестреляли, — произнёс так громко, чтобы слышали все окружающие, Егоров. — Так что извините, но этот ваш по праву, — и подал богато украшенный кинжал своему владельцу.

— Не понял? — протянул озадаченный Зубов. — Поясните, сударь, что вы имели в виду? Даже если с вами меня одного равнять, то столько же раз, как и вы, я из штуцера поразил цель.

— Нет, Платон Александрович, на одну, но всё же больше, — усмехнулся Егоров. — Вот ещё одна, — кивнул он на зажариваемую на вертеле-жердине косулю. — Ещё одна пуля из штуцера, прошу заметить — из короткоствольного, и тоже на три сотни шагов и опять же в цель. Причём в цель движущуюся. Так что уж в личном первенстве победа ваша по праву и кинжал ваш.

— Поздравляем, Платон Александрович! — завопила свита. Седые величавые вельможи скакали, словно малые дети, всячески показывая свой восторг, а Егоров махнул рукой и взял у подскочившего Афанасьева из рук штуцер с удлинённым стволом.

— А коли победа ваша, то значит, с нас причитается, — проговорил громко Лёшка и протянул винтовку фавориту.

— Ура Платону Александровичу! Ура лучшему стрелку империи! — завопил сообразивший быстрее всех обер-егермейстер.

Поглаживая среди общего ажиотажа массивный ствол, Зубов был на седьмом небе от счастья.

«Неплохой, в общем-то, человек, — думал про него Алексей. — Однако что с ним власть сделает? А ведь матушка императрица не вечная».

Потом были возлияния и тосты за государыню, за удачную охоту, за меткий глаз и твёрдую руку Платоши. Подоспело зажаренное мясо, и на морозце оно было особенно вкусным.

— А ведь слово твоё верное, бригадир Алексей Петрович, — улыбнулся Егорову Зубов. — Теперь перед каждой охотой к тебе посылать буду за советом, — и громко расхохотался.

Весело смеялась с ним вся свита, а многие из неё оценивающе поглядывали на командира егерей. Похоже, этот служака попадал в особую милость к фавориту.

— И много у тебя, бригадир Алексей Петрович, умелых стрелков в полку? — поинтересовался Зубов.

— Большинство, Платон Александрович, — ответил тот. — Мы совсем уж неумелых в интендантскую службу сразу отправляем. А шибко удачных, напротив, в особые стрелковые команды.

— И всем им вот такие штуцера даёте? — поинтересовался Платон.

— Да нет, что вы, таких вот удлинённых у нас едва ли полтора десятка будет, — покачал тот головой. — Очень сложное в изготовлении оружие. Это ведь опытные образцы. У нас ими главный оружейник Курт Шмидт занимался, пока не погиб, — вздохнул Алексей. — На казённых заводах пытались заказ пристроить, да куда уж там! И короткие-то не успевают сколько положено сделать. А у нас вообще планы грандиозные по обучению точной стрельбе были. Хотели при полку стрелковую школу открыть, чтобы с других в неё способных людей присылали. Полгода бы их поучили, а потом бы обратно с выданным и пристрелянным штуцером отправляли. Вот и были бы в армии команды особых стрелков-штуцерников. Сами посудите, как полезно бы сие было. В баталии ведь зачастую один точный выстрел может весь её исход решить. Останется противник без командующего или наступающая колонна без командира — и дрогнет.

— Ну вам же, помнится, государыня сама сказала — пишите штаты, каким вы свой полк видите? — задумчиво проговорил Зубов.

— Да, говорила, — вздохнул Егоров. — Писал я, — махнул он рукой, — не раз. Только вот что толку? Тут даже и второй эскадрон не дают набрать. Какая уж там стрелковая школа!

— Хм, интересно, — проговорил Платон и обернулся к свите. — Всё, собираемся, господа! Совсем скоро смеркаться уже начнёт, а нам ещё до Шушар лесом скакать. Сворачиваем лагерь!

Разгорячённые выпивкой вельможи, горланя, пошли к осёдланным коням, а слуги быстро прибирались на поляне.

— Андрей Владимирович, половину егерей вперёд пускай, — приказал Воронцову Егоров. — Сейчас быстро обратно поскачем, нас ждать точно никто не будет.

Глава 2. Аптекарский остров

— Поговаривают, что с февраля месяца нас тоже в гарнизонные караулы определят, — прошепелявил Южаков и, приноровившись, резко ударил молотком, загоняя гвоздь в подмётку. — Так же, как и остальная вся гвардия, будем на заставах стоять и ночным патрулём прохожих по улицам пугать.

Он взял ещё один зажатый губами гвоздь и приставил его к подошве.

— А чего бы гарнизонные батальоны для этого не держать? — произнёс недовольно Лыков. — Вон даже в Яссах и в Николаеве, когда на квартирах стояли, для этого такие были. А тут аж целая столица! Так нет ведь, везде опять гвардию нужно засунуть!

— Рябой, ты всего-то ещё полгода как гвардия, а уж гонору! — усмехнулся Лошкарёв. — Ежели тебе делать нечего, так подмогни нам лежаки сдвинуть? Тяжёлые, втроём с ними не справимся, ещё один нужен.

— А у меня дел много, ещё сапоги вон начищать, — проворчал тот, но, однако же, пошёл к большой, в два яруса кровати. — Вот что за жизнь? В одну казарму весь батальон запихнули, так и опять подселяют! Ещё бы и в три яруса приказали всем ложиться. А ну взяли, а ну давай!

Егеря поднапряглись и сдвинули тяжеленную кровать. Проход стал заметно у́же.

— Теперь эту тащим, — показал пальцем Горшков. — Ну чего я сделаю? Их благородие приказали всем уплотниться, ещё в эту залу будут народ класть. Сейчас все капральства начнут свои лежаки тоже двигать. Взялись, братцы, а ну пошла-а!

С кряхтением и матюгами передвинули всё. В это самое время в длинном казарменном помещении этим же делом занимались и другие плутонги и отделения.

Путь Алексея лежал на Аптекарский остров. Здесь в восточной его части располагался основанный по повелению Петра I Аптекарский огород, переименованный позже при царствовании Анны Иоанновны в Медицинский. Для Лёшки же он был Ботаническим садом, так ему было привычнее. Впрочем, именно это название совсем скоро за ним и закрепится.

За спиной громко бахнуло. Полдень. С Нарышкина бастиона Петропавловской крепости просигналила пушка. Алексей прибавил шаг и, пройдя через мост реки Карповки, зашёл в знакомую калитку. Перед ним раскинулись огромные теплицы и оранжереи с бережно выращиваемыми в них растениями. Расспросив несколько работников, Алексей пошёл в сторону большого деревянного дома, где и нашёл в одном из его комнат того, кто и был нужен, а именно — Болотова Андрея Тимофеевича. Учёный был занят тем, что вываривал какие-то измельчённые корнеплоды в большом медном котле. Рядом с ним на противне лежала вязкая тёмно-коричневая масса, а в ведре виднелась самая обычная белая свёкла.

— Ну и запах тут у вас, Андрей Тимофеевич, — обнявшись со старым знакомым, проговорил Егоров. — Как вы это всё переносите?

— Запах как запах, — усмехнулся тот. — Вы в баталиях и не такой, небось, чуете. А то уж я не знаю! Не забыли, что до капитанского чина в Прусскую кампанию дослужился? Ну, рассказывайте, Алексей Петрович, как там у вас жизнь? — оглядел он фигуру офицера. — Под шинелью вот горжета не вижу. Небось, в полковничьих чинах уже изволите пребывать?

— В бригадирских, Андрей Тимофеевич, — усмехнулся Лёшка. — Вот, с Дуная сюда на службу со своим полком определили. Как вы-то сами поживаете? Сто лет ведь вас уже не видел!

— Бригадир, смотри-ка ты! — покачал головой учёный. — А я ведь вас ещё майором молоденьким помню, а вот, уже и ваше высокородие. Не шутки! Ещё шажок — и в генералы?

— Да полно вам! — отмахнулся Лёшка. — Какие генералы, только вот повышение дали. Вы лучше о себе расскажите. Чем заняты? Над чем работаете сейчас? Я ведь вам, Андрей Тимофеевич, очень благодарен за те голландские сорта картофеля, что вы мне подарили. Исключительно удачный семенной материал! Как вы и советовали, не просто для еды сию культуру в своём поместье выращиваем, а и для производства крахмала. Все сорта зерновых обновили, из семечек подсолнечного цветка масло на прессах давим и фильтруем. Очень, знаете ли, прибыльное дело.

— Масло подсолнечное? Как же, слышал, слышал, — улыбнулся Болотов. — Вот видите, и на наших российских угодьях мы вполне себе даже запросто можем нос всяким «европам» утереть. Косности, консерватизма вот только у нас много, всё новое с трудом всегда пробивается. Но зато как уж начнём, так начнём! Надобно пробивать всё полезное, Алексей Петрович, чем я и пытаюсь, в меру своих скромных сил, заниматься. А так у меня всё то же: стараюсь обобщить опыт в земледелии, в лечебном травоведенье, в скотоводстве, садоводстве и в ведении огородов. Работаю, как и прежде, с Императорским вольным экономическим обществом. Николай Иванович Новиков в своих «Московских ведомостях» аж целый лист мне выделил под названием «Экономический магазин». На сегодняшний день за двенадцать лет четыре тысячи статей в «Ведомостях» уже вышло. Вот, собираю всё теперь в одну общую энциклопедию, ну и тут на императорских медицинских огородах тоже, конечно, работаю. Кстати, у меня для вас будет три новых прекрасных сорта картофеля, привезённых совсем недавно из Голландии. Не откажетесь их принять, так сказать, для испытаний на наших родных российских землях?

— Да я-то с удовольствием, Андрей Тимофеевич! — воскликнул Алексей. — Я и пришёл к вам за советом, чем бы ещё у себя в поместье заняться. Земли сейчас уже достаточно. Три деревни объединены со всеми угодьями в одно большое общее хозяйство. Сейчас вот ещё около тридцати десятин леса и пашни сосед продаёт, другой думает болотистые неугодья уступить. Так что есть где развернуться. Зерновой клин серьёзно увеличил, картофель и, конечно же, подсолнечник хороший доход приносят, но хочется, знаете ли, чего-нибудь эдакого, чего-нибудь нового.

— Прекрасно вас понимаю, Алексей Петрович, чувствуется душа изыскателя. И сам ведь такой! — махнул рукой учёный. — Ну что я могу вам посоветовать. Из зерновых, пожалуй, только пару новых сортов пшеницы и ржи, кукуруза вот у нас — культура весьма недооценённая пока. Вся южная Европа и уже даже Азия с ней давно работают, урожаи хорошие берут, а мы вот всё капризничаем. А ведь зерно с неё очень даже питательное для человека, да хоть даже и для той же скотины. Кстати, она вполне себе годится для перегонки на спирт, для выжимки из неё масла и даже для выделки всё того же крахмала, что и из картофеля. Только, пожалуй, сам процесс этот будет гораздо более трудоёмким. Лучше всего, наверное, её возделывать в новоприобретённых землях империи на юге, хотя и в наших условиях средней русской полосы она тоже обычно успевает вызревать. Во всяком случае в моём родовом поместье, в тульской губернии, кукуруза даёт прекрасный урожай!

— Ну, винокуренным делом я не собирался заниматься, — покачал головой Егоров, — а вот над всем остальным можно было бы и подумать.

— Спирт — очень полезное зелье, голубчик, зря вы так, — покачал головой Болотов. — Не токма ради пития, но ещё много для чего он может быть весьма и весьма полезен.

— Да, согласен, — кивнул Алексей. — У меня у любого капрала в полку в военное время при себе фляжка с ним всегда была, чтобы им раны можно было обработать и промыть.

— Вот видите! — встрепенулся учёный. — А настои лекарственных растений? А натирание и как основа медицинских препаратов? А парфюмерия? Как растворитель для тех же красок или как топливо? Да ведь он же горит гораздо лучше любого масла! Чем вам не основа для тех же боевых зажигательных масс? Во-от, просто у нас с ним всё в хмельное дело упирается. Если винокурня, то значит, она для бражничества! Так ведь везде считают? Так, так, сам знаю. И для кабаков всё выгнанное заводчики отпускают, потому что о быстрой прибыли лишь думают, о своём барыше.

— Всё правильно, Андрей Тимофеевич. Так оно и есть, — кивнул Алексей. — Без пития нам, увы, никак. Тут лишь бы всё с умом и с мерой было.

— А мера у каждого разная! — рассмеялся учёный. — У кого-то это чарка-другая, а кому и большого штофа будет мало!

— Точно! — усмехнулся Алексей.

— Ну да, ну да, по садоводству я бы посоветовал вам, сударь, посмотреть, — продолжил излагать далее Болотов. — Не для дохода, а скорее для души. Да и приятно ведь будет близким и всем прочим людям вкусные и душистые фрукты вкушать. Разбейте хороший сад, Алексей Петрович, в своей усадьбе. Не пожалейте и засадите семь-восемь десятин саженцами груши, яблони и вишни, да ещё и ягодными кустарниками, а рядом пасеку поставьте для лучшего опыления. И свежее будут все у вас кушать, и на варенья с киселями тех плодов и ягод хватит. Насушите их вдоволь, ещё и на продажу будете потом отправлять. Так, что ещё. Птичник у вас, как я помню, неплохой, скотный двор… А-а, вот что ещё может быть интересно, так это племенное коневодство. Да, да, Алексей Петрович, вы не ослышались. Страна сейчас остро нуждается в хороших конях. Армия всё время увеличивается, а с ней растёт и кавалерия. С каждым годом конных полков становится всё больше и больше, а вот конского поголовья для них не хватает. Сейчас этим, конечно, занимаются заводчики, но то, что они дают, слишком мало для покрытия всех потребностей. Казна готова тратить огромные средства, не скупясь, для военных нужд, а ведь лошади нужны ещё и в хозяйстве, как та же тягловая сила. Так что присмотритесь вы к племенному коневодству, вот мой вам добрый совет. Сейчас выведены породы и для строевой службы, как у графов Орловых, где изящество арабского скакуна сочетается с массивностью и мощью датских и голландских пород, и местные в донских степях, и на Кубани есть прекрасные горские. А имеются ведь ещё и Воронежские битюги-тяжеловозы или вон хоть та же народная, Вятская порода.

— Понял, спасибо, я подумаю, Андрей Тимофеевич, — кивнул Егоров. — А это у вас что? Вроде бы на свёклу похоже.

— Да это она и есть, — вздохнул Болотов. — Намаялся я с ней, да видно, всё впустую. Знаете, в Пруссии был такой фармацевт и химик Андреас Маргграф. Так вот, он сумел определить, что в обычной свёкле содержится аж чуть ли не полтора процента сахара от общего веса. И даже сумел его немного выделить путём каких-то хитрых манипуляций. По его стопам пошёл ученик Франц Карл Ашар, который якобы с помощью селекции вывел пару сортов с большим процентом содержания сахара. Вот я и пытаюсь установить, правда ли сие, и нельзя ли заменить нам дорогое заморское привозное тростниковое сырьё на наше, на своё, русское? Согласитесь, если бы это получилось, насколько бы этот продукт удешевился? Сейчас только лишь богатый человек может себе его позволить.

— И что, у вас не получается? — кивнул на кипящую коричневую массу Алексей.

— Пока не особо, — признался учёный. — Даже если мы и будем выделять из обычной свёклы сахар, это будет настолько затратно, что сравнимо с тем, как если бы мы дорожку в саду выложили не из самого обычного песка, а из полудрагоценных камней.

— А сколько пруссаки над выведением сортов работали? — спросил заинтересовавшийся Егоров.

— Свои опыты Маргграф начинал ещё в сороковых годах. Так что, считайте, полвека, — пожал плечами учёный.

— Значит, сейчас у немцев в ходе селекции есть полувековой отрыв, — проговорил задумчиво Алексей. — Нам их в этом деле просто так точно не догнать?

— Да, я тоже, кстати, об этом думал, — кивнул Болотов. — В переписке с Ашаром он мне поведал, что сейчас проводит опыты в своём поместье Кульсдорф, неподалёку от Берлина. И ещё заметил, что изучая многие сорта, он натолкнулся на одно интересное открытие: как оказалось, корнеплоды, головки которых не выступали над поверхностью земли, имели гораздо большую сахаристость, чем те, у которых головки возвышались над грунтом. То есть в его селекции намечается прорыв, и он готов вывести новый сорт с высоким содержанием сахара в корнеплодах.

— Эх, вот бы выкупить горсть семян его сортов, — вздохнул Алексей. — Так ведь не продаст же.

— Отчего же? — удивился Болотов. — Он за неимением средств в развитии своего опытного хозяйства уже пытался их продать французам и австрийцам, но заинтересовался только лишь свой, родной король — король Пруссии Фридрих Фильгельм, который в итоге так и не выделил ему денег. После чего его дела пребывают в полнейшем расстройстве.

— Андрей Тимофеевич, нужно попытаться купить эти семена и продолжить опыты у себя, — глядя в глаза Болотову, проговорил Алексей. — Пятьдесят лет отставания в селекции убрать можно, а потом дорабатывай сорта у себя в России для промышленного мануфактурного производства.

— Так ведь это же пять, пять империалов за одно семечко?! — схватился за голову Болотов. — Уму непостижимо! Да кто же такие деньжищи выделит на них?

— Я, — спокойно проговорил Алексей. — Я и пришёл к вам сюда с небольшим пожертвованием за вашу помощь и за ваши труды, — и положил на стол тугой кошель.

— Нет-нет-нет! — воскликнул Болотов. — Мне от вас ничего не нужно. Мне ведь и самому важно было посмотреть, как всё у вас будет в поместье работать! Не нужно никаких денег!

— Андрей Тимофеевич, а это не вам, — улыбнулся Алексей, — это пожертвование российской науке в вашем лице на продолжение служению Родине. Сколько ещё полезного можно будет сделать, имея для того средства? Вот, возьмите, пожалуйста. Тут всего-то пятьдесят империалов. Я очень вас прошу. Вам ведь всегда есть на что их потратить.

— Для науки? — спросил, тяжко вздохнув, учёный.

— Для науки, — подтвердил бригадир.

— И для продолжения опытов?

— Вот именно, — улыбнулся Алексей.

— Пятьдесят империалов? — кивнул на кошель Болотов.

— И сто пятьдесят — на покупку свекловичных семян — я принесу вам по первому же вашему требованию, — проговорил твёрдо Егоров. — Тридцати семечек должно хватить для начала селекционной работы?

— Вполне, — задумчиво проговорил Болотов, уже, как видно, обмозговывая столь неожиданное предложение. — Ну что же, — поднял он глаза на егеря, — признаться, задачку вы мне сейчас задали, Алексей Петрович! Но дело это, я полагаю, интересное и всех возможных трудов стоящее. Своими силами я никак с ним один не справлюсь, — кивнул он на кипящую в котле вонючую массу. — Мне летом поступило предложение прочитать ряд лекций в Королевском Кёнигсбергском университете, думал вот отказаться, но теперь, пожалуй, я это приглашение уже приму. Вот там как раз и можно будет обсудить всё лично с Карлом Ашаром с глазу на глаз. Деньги большие, и мне не хотелось бы с ними попасть впросак, получив за них совсем не те семена, что надо. А уж меня-то лично он точно не обманет.

— Ваше высокородие! — раздался крик снаружи. Алексей выглянул в окно. Перед входом в здание топтался старший вестовой.

— Вынужден откланяться, Андрей Тимофеевич, — кивнул Болотову бригадир. — Думал, хоть здесь меня не найдут, однако ошибся.

— Понимаю, служба, — улыбнулся тот. — Как мне вас найти, если станет известен срок отправления в Пруссию?

— Андрей Тимофеевич, я вам свою визитку оставлю, — положил на стол небольшой прямоугольник из плотной бумаги Егоров. — Если вас не затруднит, пришлите по этому адресу мальчишку посыльного, я тотчас же к вам явлюсь, куда скажете, с деньгами.

— Никита, ну что, такое срочное дело, чтобы меня даже и здесь найти? — проворчал, выходя на улицу, Егоров. — Что там у нас случилось?

— Виноват, ваше высокородие! — вытянулся тот в струнку. — Живан Николаевич говорит — беги скорей, а то скандал большой будет! Где хошь разыщи командира!

— Ну? Чего, разыскал? Теперь говори? — нахмурился Лёшка.

— Тама Платон Александрович и главный по дворцовым охотам своего егермейстера к нам в полк прислали, — понизив голос, доложил вестовой. — А он, этот самый егермейстер, хоть и не главный, но ведь тоже аж чину генерал-поручика равен и весь такой ва-а-ажный!

— Пошли-и, — вздохнул Алексей. — Наказание же мне выпало.

Вот уже четвёртый раз за месяц после той памятной охоты Платоша, проникшись уважением к «Бригадиру Алексею Петровичу» присылал к нему придворного вельможу с вопросами. Вопросы же были в основном стандартные:

1) Не желает ли он лично принять участие в охоте?

2) Будет ли она удачная?

3) Нет ли каких-нибудь советов по выбору её места?

В первый раз Лёшке было смешно, и он влёгкую, играючи, нацарапал в ответном письме:

1) Душевная конституция отягчена множеством убиенных на войне врагов, оттого зверь сильно чувствителен к нему лично и норовит подальше скрыться, что может повредить всей охоте.

2) Без него эта охота будет удачная, только выехать на неё нужно через два часа после полуночи и ехать далее не спеша.

3) Место то же, куда и задумали идти, только взять надо правее на две версты.

К вечеру душу царапала тревога. Такие вот шутки могли ему обойтись весьма дорого. Да ладно ему, пострадать мог и весь полк. Век фаворитизма — чтоб ему!

Старший егерского конвоя поручик Воронцов вернулся под утро и докладывал командиру ещё не до конца протрезвевшим.

— Господин бригадир, Платон Александрович шлёт вам сердечный привет и ещё ляжку от добытого лося. Всё как вы и подсказали ему: выйти пораньше, после полуночи, и чтобы следовать в тишине. А ещё взять правее того места, где ранее охоту задумали. Именно вот там, правее, пройдя по просеке, и натолкнулись мы на лосиное стадо. Платон Александрович с одного выстрела из своего штуцера самого большого быка подстрелил!

И Воронцов довольный ощерился.

— Меняешь подпоручика Жалейкина на южной заставе, — проговорил ледяным голосом бригадир. — Будешь всю неделю у шлагбаума теперь веселиться! Может быть, тоже в свиту к Платоше захотел? Так давай, устрою тебе туда перевод. Махом там до генерала дорастёшь! Разведчик, блин, волкодав хренов! Несёт, как от сивушной бочки!

Краснота на лице у Воронцова сменилась на бледность, и он просипел еле слышно:

— Есть, сменить поручика Жалейкина на южной заставе, господин бригадир. Виноват! Не нужно меня к Зубову в свиту. Полк егерский — моя жизнь, ваше высокородие. Простите…

— Свободен! — рявкнул Егоров, и Воронцов вылетел уже опять пунцовый из комнаты.

Со вторым устным приглашением пожаловал через две недели сам обер-егермейстер, Иван Сергеевич. Отказать Лёшка ему не смог и промёрз на охоте как собака. Она же не задалась. Добыли какого-то одного зачуханного беляка и упустили трёх. Платоша был вне себя из-за неудачи, но к егерям никаких вопросов у него не было. Только уже вечером, при въезде в город, глядя внимательно на Алексея, он с печальным вздохом попросил его не обижаться и более в таких мероприятиях не участвовать.

Пришлось делать скорбное лицо и соглашаться.

Третья записка была написана в привычном стиле. Только не было приглашения участвовать в охоте самому бригадиру, зато стояла просьба откомандировать старшим егерского конвоя поручика Воронцова.

Ответ был выдержан в стиле первого, за небольшим изменением: «Наличие Воронцова нежелательно». Другому такой ответ посчитали бы за хамство со всеми вытекающими. Почувствовав, что «перегибает», Егоров вызвал с заставы поручика и приказал ему возглавить конвой. Просьбу оставить его в карауле отмёл и подавил взгляд молодого офицера своим тяжёлым, командирским.

Охота была неплоха. Добыли матёрого кабана, но тот успел разорвать клыками двух самых любимых борзых Зубова. Горе фаворита было безмерным, он приказал похоронить их с почестями, под барабанный бой, а по свите пошли слушки, что его ведь предупреждали не брать на охоту поручика Воронцова. Не послушал…

«Докатился, я теперь за придворного оракула», — думал в раздражении Лешка, топая в сторону Семёновского плаца. У одной из занимаемых полком казарм стояла шикарная карета. Завидев бригадира, из неё выскочил одетый в соболью шубу придворный егермейстер.

— Алексей Петрович, — масляно улыбаясь, заворковал он, — Платон Александрович вам привет шлёт. И испрашивает про охоту, — прошептал он, оглядываясь по сторонам.

«Какая дичь, — думал в раздражении Лешка, рассматривая вельможу. — Как-то мне с этого омута надо бы выбираться».

Делать было нечего, и он, почёсывая ноющий на груди рубец, ляпнул первое, что взбрело ему на ум:

— Три дня охоты не будет. Потом выбирать то место, которое посоветует самый старый в свите, но посылать загонных заранее. Всё.

Егермейстер раскланялся и укатил во дворец.

— А если ошибёшься раз-другой? — проговорил выскочивший из здания Милорадович. — Поймут, что дурью маешься, живьём ведь съедят, и так вон тебе завидуют уже, что в приятельских отношениях с Платоном состоишь.

— Скажу, что к тебе дар перешёл, — пожал плечами Алексей, заходя в казарму. — Это ведь дело такое, тонкое. Вот ты и расхлёбывай.

— Не-не-не, — покачал головой Живан, — у тебя лучше получается. Кого посылать-то с конвоем?

— Осокина, — пожав плечами, произнёс Алексей. — Пусть Воронцов эскадроном пока занимается, а вот Тимофею полезно будет прокатиться со свитой. Вид у него звероватый, угрюмый, меньше с расспросами лезть будут и поить. Как же рубец чешется, — проговорил он, поморщившись. — Видать, к непогоде.

Ночью нагрянула пурга, которая бушевала три дня. Разумеется, никакой речи об охоте не было, и только после её окончания в полк послали с извещением о выделении конвоя из конных егерей.

Глава 3. Самый дорогой человек!

Рождественские праздники проходили весело, работы были уменьшены, выходы на учения и стрельбы перенесли на середину января. Перед Рождественским сочельником полк был поднят пораньше. Как известили Егорова, перед обедом гвардейских егерей желала посетить сама императрица.

Вновь стояли вытянутые в шеренги роты, встречая государыню громогласным «ура». Кутаясь в горностаевое, белоснежное с чёрными пятнами манто, она с улыбкой оглядывала ровные воинские ряды.

— Валентин Платонович, зачитывай рескрипт! — махнула она перчаткой, и из свиты выкатился круглолицый, розовощёкий вице-президент военной коллегии, генерал-аншеф Мусин-Пушкин.

— …Высочайшим повелением, за ратные труды и проявленную в баталиях с турками доблесть, — громко зачитывал он свиток, — заместителю командира гвардейского полка Хлебникову Вячеславу Николаевичу присваивается чин премьер-майора. Командирам батальона Скобелеву Александру Семёновичу и Дементьеву Сергею Андреевичу — чин премьер-майора…

А вот после штаб-офицеров уже зачитывают и ротных командиров…

— Награждаются Военным орденом Святого Великомученика и Победоносца Георгия командиры рот: Иванов Данила Иванович, Максимов Леонид Дмитриевич, Тарасов Сергей Сергеевич, Крыжановский Сергей Михайлович, Топорков Григорий Васильевич и Осокин Тимофей Захарович с присвоением им капитанского чина…

«Ура!» — ликовал Лёшка. Все ранее подаваемые им и потом «придержанные» представления на командиров рот из «старичков» наконец-то утвердили, и люди получат свои заслуженные награды. Даже Топоркова Гришу сверх того удалось на кавалерство протолкнуть. Всё справедливо, истинные герои, действительно заслужили ребятки!

— …А также сим орденом с присвоением капитанского чина награждается командир конно-егерского эскадрона Воронцов Андрей Владимирович, — зачитывал далее список генерал-аншеф.

«Однако! — удивился Алексей и, увидев святящееся, довольное лицо Платона Зубова, стоящего среди свиты, всё понял. — Да и бог с ним, — выдохнул он облачко пара на мороз. — Рановато, конечно, такие награды Андрюхе иметь, и через чин ему скакать рано, хотя офицер-то ведь он храбрый и грамотный, вон как хорошо у Дуная в поисках повоевал. Пуща-ай награждают, жалко, что ли?! Свой ведь, родной как-никак…»

— Проведи-ка меня вдоль строя, Алексей Петрович, — попросила бригадира Екатерина. — Обустроились на новом месте, обжились немного?

— Так точно, государыня, — кивнул Егоров. — Уже и к караульной очередной службе приступили. За деревней Волоково у Чёрной речки своими силами учебный полигон отстраиваем и большое стрельбище.

— Молодцы, не сидите на месте, — покачала та головой. — Платоша мне рассказывал про отменное умение егерей в стрельбе. Неужто каждый из здесь стоящих рядовых не хуже именитых моих охотников, что сейчас за спиной толкутся, умеют точно пулю класть?

— Каждый, матушка, — твёрдо ответил Алексей. — Разве что в учебной роте не все, и в интендантской службе. За строевые же роты и эскадрон я уверен.

— Хорошо, — улыбнулась Екатерина, — как-нибудь приеду посмотреть на ваши егерские учения. А почему я спешенный эскадрон один только вижу? — остановилась она у строя, возглавляемого Воронцовым. — Разговор же о необходимости двух в полку шёл, Алексей Петрович? Или у вас дел для конных егерей мало?

— Никак нет, государыня, — вытянулся тот перед императрицей, — дел множество, полторы сотни конных егерей капитана Воронцова всё время на выездах. Правда, строевых лошадей не хватает, приходится иногда и на тягловых, на тех, что сани толкают, выезжать.

— Хороша у меня гвардия, — прищурила та глаза. — Как мужики извозчики она у нас, выходит? Князь, у вас есть всему этому хоть какое-то объяснение? — обернулась она к свите.

Около побледневшего Салтыкова быстро образовалось пустое пространство. Миг — и все вельможи отступили от него в стороны.

— Ваше императорское величество, проект по обустройству гвардейского полка только две недели как вами утверждён, — проговорил он, сгорбившись. — Мы не успели ещё…

— Я знаю, когда я его утвердила, — произнесла ледяным тоном Екатерина. — И вы, Николай Иванович, мне обещали незамедлительно принять все меры, чтобы полк действительно получил гвардейское обеспечение. Что же я вижу на смотре? Обувка, шинели и каски — всё старое, армейское, с дальнего марша ещё оставшееся. Коней хороших нет, с провиантом и фуражом трудности, полной нормы выдачи нет. Небось, к созданию стрелковой школы ещё и вовсе даже не приступали?

— Нет, матушка, виноват, простите, не успел я, — блеял Салтыков. — Исправлюсь, обязательно исправлюсь, государыня.

— Экий же вы неловкий, Николай Иванович, — покачала головой императрица. — Ведь боевым генералом когда-то были. В первую войну с турками вместе с князем Голицыным Хотин брали. Похоже, вам учительство при наследниках ближе, чем военное дело. Смотрите, князь, даю вам два месяца — хорошо, три, но чтобы к весне всё в полку было поправлено. По новым казармам я уж молчу, их вы летом строить начнёте, а вот по всему остальному — чтобы до меня даже и слухи не доходили о каком-либо нерадении в вашем ведомстве.

— Слушаюсь, матушка! Ей-богу, расшибусь, но всё сделаю! — истово перекрестился тот.

— Ну-ну, поглядим, как вы расшибётесь, — хмыкнула та и пошла дальше. — Вот эти самые штуцера у вас чуть ли не на целую версту пулю в цель кладут? — остановилась она подле команды отборных полковых стрелков.

— Увы, государыня, только на треть, — вздохнул Егоров, — да и то без полной уверенности, что в одиночную цель попадёшь. На таком расстоянии и человек-то меньше малой мурашки видится, другое дело, если войсковая колонна идёт.

— А обычная фузея уже ведь и за двести шагов в белый свет без точного прицела бьёт, — хмыкнула та. — Так что стрелковое дело зело важное. Иной раз лучше десяток хороших стрелков иметь, чем целый батальон обычных. После праздников к вам с каждого из стоящих в столице пехотных гвардейских полков и из Московского мушкетёрского придёт по пять десятков солдат. Отбирайте из них после проверки по десять самых способных и начинайте их учить точной стрельбе и егерской премудрости. Полгода срок им на овладение вашей наукой и выпуск, потом ещё новый набор будет. Андрей Андреевич, — обернулась она к свите, и из неё вышел высокий статный вельможа, — Николаю Ивановичу я уж это дело не поручаю, у него и так хлопот предостаточно будет, как бы и правда князь не расшибся. Тебя же попрошу хорошо подумать, что можно сделать, дабы нам увеличить выпуск нарезного оружия. Знаю, что сие весьма затруднительно, докладывал ты мне обо всех трудностях в этом деле уже. Однако не спеши сейчас отвечать, а измысли пути решения. Часть винтовальных стволов можно будет и за границей закупить, но лучше бы всё же самим себя ими обеспечить. Новые Уральские заводы начинают руду плавить, часть из них ещё строится, вот пусть и попробуют там оружейное дело запустить. Надо будет Тульских умельцев туда отправить или тех же опытных немецких мастеров золотом прельстить. Пусть они нашим передают свои секреты. Да ведь и многие русские им не уступят в умении. Вот пусть вместе и работают. А с бригадиром Егоровым вы, сударь, переговорите, послушайте, что он вам посоветует. Его егеря уже больше двадцати лет нарезными стволами, как отечественными, так и иноземными отменно владеют.

— Слушаю, государыня, — учтиво поклонился ей тот. — Всё как вы и сказали сделаю. Трудности есть, будем пытаться их решать.

— Вот и хорошо, — улыбнулась Екатерина, — вот такой ответ мне от Нартова зело приятен, — кивнула она свите и пошла с бригадиром дальше. — Было бы правильно каждому из выпускников твоей стрелковой школы, Алексей Петрович, свой личный штуцер выдавать. И так учить их, чтобы они не просто отменными стрелками были, но и у себя в полку этому делу других могли наставлять. Бригадир, а почему я кольцо своё на тебе не вижу? — остановившись, вдруг неожиданно спросила она Лёшку. — Помнится, ещё при праздновании Кючук-Кайнарджийского мира на Ходынском поле я со своего пальца тебе его пожаловала. Совсем не дорог тебе мой подарок?

Алексей спиной чувствовал, как напряглась вся императорская свита, словно бы свора цепных собак. «Фас!» — и сорвутся с поводков рвать неугодного человечка.

— Дорог, матушка, ох как дорог! — проговорил, вздохнув, Лёшка. — Так дорог, что на самом дорогом мне человеке, на пальце жены он сейчас, на той, кого для меня нет дороже на всём белом свете. Я ведь и сам себе не так дорог, как она мне.

— Вот как? — прищурившись, покачала головой императрица. — И как же зовут самого-самого дорогого вам человека, Алексей Петрович?

— Катарина, Екатерина, ваше императорское величество! — ответил тот громогласно. — Самое красивое имя на земле, государыня!

Улыбка озарила лицо императрицы.

— Учитесь, прохвосты, — обернулась она к свите, — так ловко вывернуться и при этом умным комплиментом одарить — это нужно уметь. Где же сама ваша супруга? Не здесь ли, в Санкт-Петербурге при муже? — перевела она взор на Егорова.

— Никак нет, государыня, — вздохнул тот, — в родовом поместье осталась. На сносях она, государыня. Вот-вот должна бы уже рожать. Жду известия.

— Всё хорошо будет, Алексей Петрович, — коснулась погона бригадира Екатерина, — не переживай. Как что-то станет известно, мне о том весть дай. Подарок будет с меня. А это вот взамен того кольца, которое ты самому дорогому человеку на сохранение отдал, — и сняла с пальца перстень с большим зелёным камнем. — Носи сам теперь, отдашь опять кому — обижусь, — и повернувшись, пошла к ожидавшим её каретам.

Глава 4. Подарок императрицы

Служба шла своим чередом. Уже через неделю мундиры, амуниция и обувь егерей были обновлены. Пригнали и две сотни строевых коней. Был создан второй конно-егерский эскадрон, командовать которым Алексей поставил поручика Гагарина. После отбора прибывших кандидатов из четырёх гвардейских и мушкетёрского полков для обучения стрелковому делу школа «Выстрел», как её уже окрестили, начала свою работу. На Крещение у четы Лужиных, живущих в отгороженном занавесками углу казармы, родился сын. Роды принимал полковой врач Илья Павлович. Крестить его решили именем Иван.

— Как Карпыча звали, — пояснил разведчикам Фёдор. — Ну а Ляксей Петрович ещё тогда, ещё в Николаеве говорил, что сам за крёстного будет. Так что вы тут, братцы, уж без обид, ему я пообещал.

— Дэк мы чего, Фёдор Евграфович? Мы вообще ничего, — пожал плечами Смаков. — А ножки-то новорождённому мыть будем, али насухо это дело пройдёт?

— Будем, будем, — кивнул сержант. — Сейчас, только Авдотья немного окрепнет. Вот в следующую субботу опосля бани и отпрошусь у бригадира. Чай, уж не откажет. Чтобы в казарме не бражничать, думаю, на вечер весь трактир Микушева на Третьей линии снять. А чего, лишних никого не будет, все свои, под приглядом, и комендантские не помешают. Спасибо вот комнатку складскую выделили, это вам не в казарме, в отгороженном углу жить. Но места там всё равно, конечно, мало, чтобы всем посидеть. А вот для семейной жизни — самое оно.

— Дык понятно, — кивали ветераны егеря, — у Микушева-то ого сколько места! Чай, всех наших старичков там можно уместить. А молодым-то и нечего на такое смотреть, пущай они с наше послужат, а уж потом и гуляют!

В середине февраля с губернской почтой в столицу долетела долгожданная весть — в Козельском уезде, в имении, у бригадира Егорова родился потомственный дворянин, крещёный именем Алексей. В крёстных были отставной подполковник Кулгунин Олег Николаевич и вдова полковника Ляпина Анна Петровна.

— Бестужев просил, если сын будет, чтобы его именем назвал, — объяснял друзьям счастливый отец. — Вспомните тот, Измаильский, кровавый приступ. А я-то думал — куда уж там, дожить бы самому до победы. А тут вот оно что! Андрей Владимирович, тебе ведь на следующей неделе охотничий конвой возглавлять? — обратился он к Воронцову. — Ты уж скажи, эдак промежду прочим, Зубову Платону про рождение сына. А то государыня попросила её известить, да ведь не пойдёшь ради этого на приём.

— Всё понял, Алексей Петрович, — кивнул капитан. — Обязательно всё аккуратно скажу, и так, чтобы это как бы само собой и не прилюдно было.

В марте в полк поступили парадные мундиры. Отличались они от повседневных лучшим качеством сукна. Имели более яркую расцветку, выделялись обшлагами рукавов и воротников, горели начищенной медью налобники касок и ряды пуговиц.

— Красота-а! — примеряя на себя яркую форму, проговорил Комов. — Вот бы меня родня и деревенские сейчас видели. От зависти бы дыхание у всех спёрло. Это же надо, какое всё яркое!

— Ага, ты, Игнатка, в ней в поле ещё выползи, — хмыкнул Соловьёв. — Поглядим, какая красота потом будет. Или перед турецким разъездом в кустах перебеги. Мигом сипахи башку снесут. Этот мундир для парадов и для потехи начальства, а не для боя. Ну, или у трактира, чтобы баб в искушение вводить.

— Через месяц гарнизонный смотр объявили, — проговорил Плахин, нашивая яркие фурьерские галуны на обшлаги рукавов. — Тепло ведь уже подходит, а как же в лето вступать да без парадного смотра. Ох и погоняет нас строевой, братцы! Скорей бы уж в лагеря уйти, там уж не до всех этих церемониалов, чтоб им!

Смотр провели на пасхальной неделе. Первой следовала, блестя кирасами, гвардейская кавалерия. Далее шли под барабанные марши высоченные блондины из Преображенского гвардейского полка. Потом топали здоровяки шатены из Семёновского и темноволосые богатыри из Измайловского и лейб-гвардии гренадёрского. Вот, печатая шаг, пошли и роты егерей гвардейцев «лёгкого телосложения» и любого цвета волос. Стрелки старались. Сказывались месяцы строевой подготовки на огромном Семёновском плацу, и кривых улыбок у высоких особ на этот раз они уже не вызвали, что, однако, не скажешь про Московский мушкетёрский полк и гарнизонные батальоны.

Как обычно, далее был высочайший обход всех выстроенных войск и привычные приветствия. Роты, эскадроны, батальоны и полки кричали громогласно «ура», и над огромным протяжённым Семёновским плацем носились стаи испуганных криком птиц.

— А хорошо наши егеря смотрятся, а, Николай Иванович? Краса-авцы! — кивнула на замершие шеренги Екатерина.

— Ох и хорошо, матушка государыня! Ох и молодцы! Истину говоришь, — подскочил ближе Салтыков. — А шли-то они как сегодня! Орлы!

— Расстарался ты, князь, порадел за полк, обиходил егерей, — качала она головой. — Молодец, откликнулся на мою просьбу. Ну вот ведь, можешь, Николай Иванович, и расшибаться тебе даже не пришлось, лоб-то, я смотрю, совсем целый.

Позади в свите послышались смешки.

— Молодец, молодец, — пошла она дальше в сторону конных эскадронов. — Мундиры на всех егерях новые, амуниция свежая, лица довольные, сытые, глаза вон огнём горят. А кони-то как хороши! Айяй-яй! Прямо гвардейские кони, а не упряжные для крестьянских саней, как ранее. А скажи-ка мне, князь, по стройке казарм, скоро ли работу начнёте?

— Скоро, матушка, — кивнул тот, — земля только вот просохнет, и сразу начнём. Бог даст, уже и к зиме егеря в них заселятся.

— Ну молодцы, ну и ладно, коли так, — вздохнула умиротворённо императрица. — Скоро егеря на всё лето в полевые лагеря уйдут, а вот обратно вернутся — и им бы в своё собственное жильё сразу заселиться. Нечего им более семёновцев тут стеснять, своё всё у каждого из гвардейцев должно быть. Как стрелковая школа, Алексей Петрович? Готовите в ней людей? Штуцера для них ещё не подвезли? — задала она вопросы стоящему рядом бригадиру.

— Готовим, государыня, — кивнул тот. — Два месяца уже егерской наукой и навыком точной стрельбы овладевают. Скоро в поля обучающиеся вместе с полком уйдут, вот там в них занятия свои и продолжат. Штуцера пока к нам не подвезли, свои на время ученикам выделили.

— Ваше императорское величество, через месяц они уже у нас будут, — не дожидаясь, пока с него спросят, шагнул из толпящейся позади свиты Нартов. — Три десятка иноземных штуцеров закупили и два своих, из Тулы. На Сестрорецком оружейном заводе особый заказ под винтовальные стволы разместили. За Камой, на Урале, у речки Иж новый, только что закладываемый железоделательный завод тоже под оружейное производство определяем. Так что, надеюсь, совсем скоро и нужда даже в иноземных закупках у нас отпадёт.

— Отрадно сие слышать, Андрей Андреевич, — покачала головой императрица. — А с бригадиром разговор вы вели, как бы лучше полк его вооружать?

— Так точно!

— Да, государыня! — в один голос ответили те.

— У егерей и своя походная мастерская имеется, — продолжил Нартов. — Сейчас она временно в амбаре расположилась, но потом под неё отдельные здания выстроят. Кое-какие задумки, оставшиеся от погибшего командира полковой мастерской егерей, я думаю, и в заводском производстве можно будет воплотить.

— Очень хорошо, — кивнула та. — Приятно знать, господа, что вы общий язык между собой нашли. Докладывайте мне всё, что посчитаете нужным, Андрей Андреевич, — и пошла дальше. — Алексей Петрович, — уже перед началом строя Московского мушкетёрского полка повернулась она к сопровождающему её бригадиру. — Вижу, мой перстень с пальца вы уже не снимаете?

— Так точно, всегда он на нём, — вытянулся Егоров перед императрицей.

— Вот и правильно, — улыбнулась та. — Помнится, сказала вам на Рождественском построении, чтобы не волновались, что благополучно жена от бремени разрешится. Подарок ещё обещала. Иван Перфильевич, — подозвала она к себе обер-гофместера. — У вас при себе тот самый именной указ?

— При себе, матушка, — угодливо улыбаясь, поклонился действительный тайный советник Елагин. — Пожалуйста, — и протянул свёрнутый бумажный свиток.

— Бригадир Егоров, по случаю рождения сына, будущего защитника империи, жалую тебя домишком в Дьяконовском переулке. Окрепнет жена с новорождённым в родовой усадьбе, потом перевезёшь её со всем семейством сюда. Негоже мужу всё время вдали от супружницы быть, — не дожидаясь ответа от ошарашенного командира егерей, Екатерина пошла дальше.

— Благодарю покорно, матушка императрица! — рявкнул Лёшка ей вслед.

Та подняла руку с зажатой в ней перчаткой и, не оборачиваясь, помахала ей.

— Алексей Петрович, завтра прямо с утреца к вам мой человек прикатит, вы уж с ним будьте любезны, съездите на место, осмотритесь там сами? — попросил Лёшку Елагин и поспешил вслед за свитой.

Наутро только успели позавтракать роты, как ко входу в казарму, где находился штаб лейб-гвардии егерского полка, подкатила карета, запряжённая в четвёрку лошадей. Придворный чин дожидался Егорова перед ней и, увидев бригадира, любезно распахнул дверцу кареты.

— Камер-фурьер Маклацкий Иван Степанович, — представился он Егорову. — Велено вам дом ваш показать, Алексей Петрович. И если у вас не будет никаких на то возражений, то и расписочку взять, что вы его под себя принимаете.

— Да какие уж могут быть возражения, Иван Степанович, — улыбнулся Алексей. — Это ведь подарок от само́й…

— Ну да, ну да, — помотал тот головой, — воистину милостива и добра государыня императрица к своим верноподданным. Домишко-то очень неплохой, с крепким амбаром и с конюшней позади. Два года назад от купца Иванишина он в казну был отписан. Проворовался, подлец, на адмиралтейских заказах, в Сибирь сослали. Вот дом и стоял пару лет, нового хозяина дожидался.

— А далеко ли ехать? — поинтересовался Алексей.

— Да что вы! — махнул рукой Маклацкий. — Только в карету сели — и уже, почитай, приехали. Тут он, совсем рядом, в Дьконовском переулке, у улицы Пятой роты лейб-гвардии Семёновского полка[11].

Ехали действительно недолго. Можно было бы от Семёновского плаца и пешком прогуляться, но статус, тут уж ничего не поделаешь.

«Домишко» оказался приличным двухэтажным домом. Первый этаж у него был кирпичный, а вот второй собран из брёвен.

— Карельская лиственница, — кивнул на брёвна второго этажа камер-фурьер. — Дереву этому, Алексей Петрович, сноса нет, три сотни лет простоит и потом ещё столько же. С каждым годом только лишь крепчать будет. Гвоздь забил, пока дерево сырое, три года прошло — и ничем его уже не вытащишь, только лишь ломать. Герасим! — постучал он кулаком в крепкую, обитую медными листами дверь. — Герасим! Чтоб тебе! Дрыхнешь, бездельник?! Служака от старого хозяина тут живёт, присматривает за домом, — пояснил он Алексею. — Совсем без присмотра ведь никак нельзя оставлять. Для казны это копейки, а ну как он сгорит вдруг, вот тогда уже большой убыток будет.

Изнутри загремел засов, и в дверную щель выглянуло морщинистое, заросшее седой бородой лицо.

— О господи! Проходите, проходите, барин! А я-то ведь старый дурень и не слышу! — запричитал старик, низко кланяясь.

— Вот, Герасим, хозяин твой новый, — кивнул на Алексея Маклацкий, — Егоров Алексей Петрович, бригадир её императорского величества Лейб-гвардейского полка. Пожелает, так прогонит тебя прочь, но то не моё уже дело. Принимаете дом, Алексей Петрович? — посмотрел он на Егорова и, увидев его утвердительный кивок, полез за пазуху. — Вот вам расписка, — достал он свёрнутую бумагу, — будьте любезны, как только рядом с письменными приборами будете, поставьте, пожалуйста, свою роспись в ней о принятии, а я через пару дней за ней к вам сам в полк заеду. Вас подождать и обратно отвезти или вы дальше дом смотреть будете?

— Нет-нет, благодарю вас, сударь, я тут останусь, — покачал головой Алексей. — Езжайте, Иван Степанович, я пока дом обойду. А расписка уже сегодня вас будет ждать. Заберёте, когда вам самому будет удобно.

Господа раскланялись, и камер-фурьер покатил по своим делам.

— Темно тут, барин, я мигом, я сейчас, — Герасим метнулся куда-то и прибежал с толстой сальной свечой. — Осторожнее только, тут вот ступенька, — суетился он перед Алексеем.

— Давно ли дом отстроен, Герасим? — поинтересовался новый хозяин.

— Так за год перед началом последней турецкой войны, — ответил тот. — Почитай, что совсем новый. Только-только вот его обжили.

— Да-а, а пыли-то, грязи, — покачал головой Егоров.

— Помилуйте, барин, как мог его прибирал, — склонился в низком поклоне смотритель. — На пятиалтынный в месяц дров подкупал, а то где и сам их находил, лишь бы хоть немного протопить. Без тепла ведь дому никак нельзя стоять, чернуха по стенам и полу махом поползёт, а её ведь никак потом не выведешь.

— А сколько же из казны давали за пригляд? — перебил его Алексей, оглядывая ведущую на второй этаж широкую лестницу.

— Так три гривенника, барин, — ответил тот. — Ну пару раз в самые холода ещё по одному сверх того на протопку давали. Цены-то на всё ох как в последнее время выросли.

— Так как же ты на пятнадцать копеек-то умудрялся жить, Герасим? — удивился Егоров. — Тут в столице ведь не как в уездном городишке цены.

— Так один ведь я, барин, бобылём живу, — пожал тот плечами. — Много ли старику надо? Главное, чтобы крыша над головой была, рванинкой прикрыться, ну и хлеба кус с водой. Ложки ещё резал, с мальцов, от батюшки уменье осталось. Так что ничего, и на репку, на кашку иногда хватало.

— Да-а, — покачал головой Алексей, поднявшись на второй этаж и осматривая большой зал. — Основательно всё сработано. А сколько комнат тут всего?

— Раз, два, три… — считая, зажимал пальцы на руке Герасим. — На верхнем этаже вместе с этой залой семь, барин. Так, а вот на первом — даже и не знаю, там же ещё и кухня с комнатой для прислуги, пара чуланов, дворницкая у чёрного входа. Но господских-то, чистых пять, — прикинул он. — Коридоры ещё есть, прихожая. Это вот как считать?

— Понятно, — кивнул Алексей. — Молодец, Герасим, два года на сущих копейках дом в полном порядке сохранил. Останешься дальше у меня в истопниках?

— Так отчего же не остаться, барин, — пожал тот плечами. — Идти мне всё равно некуда, прогнали бы, так снесли бы скоро на погост в общую скудельницу.

— Ну вот и ладно, держи, — и Алексей протянул ему серебряный рубль, затем пошарил в кармане и достал ещё горсточку мелких серебряных монет. — Это чтобы ты новую одёжку и обувку себе прикупил. В баню перед тем, как переодеться, сходи. В трактир, только уж без хмельного. В месяц полтину тебе буду давать. На дрова сколько нужно, ну и харч, разумеется, мой, солдатский. С вестовыми вместе будешь столоваться. Встань, Герасим, не люблю я этого, терпеть такого не могу, — поднял он кланяющегося в пол старика. — И барином более меня не называй. Можешь Алексеем Петровичем. Понял, нет ли? Ну да егеря тебе всё растолкуют потом. Думаю я, пока семью сюда не привёз, полковой штаб тут разместить. До казарм пять минут хода, так что самое то. А то там как селёдки в бочках. К тому времени как мои сюда из поместья переберутся, уже и новые полковые здания на Семёновском будут готовы. Да-а, но уборки тут, конечно, много, — оглядел Алексей коридор второго этажа. — Герасим, — повернулся он к стоящему рядом смотрителю, — может, найдётся, кто за деньги всё до чистоты тут отмоет? Рубля два на это будет мало? Так я и три дал бы.

— Да куда такие деньжищи, барин?! — воскликнул тот. — И за половину можно всё до первозданного вида вычистить! Тут на улице паре баб двугривенный посулить, потом отбою от поломоек не будет.

— Алексей Петрович — мы же договаривались, — поправил Герасима Егоров. — Ладно, тогда вот тебе два рубля, нанимай на них сколько надо, но чтобы через пару дней всё как в жилом доме здесь было. По мебели потом отдельно подумаем.

— Так лишнего же, Ляксей Петрович, ну куда два рубля?! — воскликнул Герасим, оглаживая пальцами серебряные кругляши с профилем императрицы.

— На сдачу свечи ещё купишь, — кивнул Алексей и пошёл к выходу.

Глава 5. «Гвардия в походе»

— Передашь с гостинцами, — Лёшка протянул Гусеву конверт из плотной вощёной бумаги. — На словах тоже всё подробно расскажешь. И сам бы я с тобой, Серёга, рванул, душа всех своих тянет увидеть, малыша. Да вот, видишь, никак. Ну разве смогу я полк оставить, пока мы тут совсем не обжились?

— Да мне и самому неудобно уезжать, — вздохнул Гусев. — Может, всё же лучше повременить с отъездом? Да и вообще, вместе бы на следующий год в поместье поехали? Сентябрь на дворе, дел море, скоро полку из полей в город возвращаться.

— Всё, всё, хватит, — отмахнулся Егоров. — Сто раз мы уже с тобой это обсуждали. Садись! — и подтолкнул друга к открытой дверце кареты.

Вестовой Матвей, сидящий на козлах рядом с ямщиком, толкнул его локтем, тот свистнул, щёлкнул кнутом, и повозка покатила в сторону старинного Тверского тракта.

— Ваше высокородие! — крикнул подскакавший от конно-егерских эскадронов вестовой. — Господин капитан Воронцов разрешение у вас на атаку первого батальона испрашивает. Можно ли учения начинать?

— Начинайте, — кивнул бригадир. — Только полковнику Милорадовичу передайте, чтобы второй батальон не задерживался там с выходом, а сразу бы в накат за эскадронами пошёл. Пусть Скобелевские посуетятся, покрутятся там, чтобы им не просто всё было. И про дозорную роту тоже чтобы не забывали. Ей с тыла по батальону ударять!

— Слушаюсь, ваше высокородие! — козырнул из седла вестовой. — Всё как вы и сказали передам! — и, пришпорив коня, поскакал в сторону поросшего лесом холма.

Третий день уже на Пулковских высотах, гремели раскаты ружейных залпов и слышалось громовое «Ура!». Шли большие осенние полковые манёвры. Пройдёт ещё пара недель, нагрянут первые серьёзные морозы, ротам нужно будет сворачивать полевой лагерь и возвращаться в городские казармы. Пока же они были заняты боевой учёбой.

В октябре полк ждали две отстроенные за лето казармы. Тюкали топоры и дзинькали двуручные пилы. Рядом с уже готовыми строилось ещё несколько зданий.

— Вроде и не обманул генерал-аншеф, поставил казармы, а их ведь ещё доделывать и доделывать, — покачал головой Егоров, трогая стены изнутри. — Сырое всё, наспех собирали. Александр Павлович, — обратился он к Рогозину, — мы давай-ка не будем спешить с переселением от семёновцев. До зимы всю внутреннюю часть зданий обобьём, протопим их капитально, чтобы сырость из дерева выгнать, а уж потом и батальоны вовнутрь заведём.

— Тоже это хотел предложить, — кивнул тот. — Через месяц нам ещё пару жилых зданий сдадут, потом конюшни и склады. Вот всё вместе бы разом и занять. Предлагаю в помощь плотникам ребяток наших отряжать, оно бы тогда и делалось быстрее, и егерям бы, что своими руками строили, — это дороже было. Глядишь, и полковую мастерскую со стрелковой школой до морозов успели бы поставить.

— Согласен, — кивнул Алексей. — Поговорите, Александр Павлович со старшими на стройке, вызнайте, сколько и кому помощников нужно, и отряжайте рабочие команды.

Совершенно случайно на должность начальника полковой оружейной команды нашёлся свой офицер. Так уж получилось, что командиры первого батальона отмечали день рождения капитана Горского в одном из довольно приличных трактиров. Всё было хорошо до того момента, пока туда не пожаловали преображенцы, уже весьма подвыпившие. Конфликт, как обычно, завязался из пустого. Кто-то на кого-то косо посмотрел, случайно толкнул плечом при выходе «проветриться». В общем, была драка, переворачивание столов и кроме пьяных морд ещё и битие посуды. Попало мимоходом и хозяину заведения со всей его прислугой. Что интересно, прибежавшим комендантским патрулём были задержаны только несколько преображенцев и пехотных офицеров, тоже принявших участие в этом увлекательнейшем мероприятии. Ни один из егерей пойман не был.

— Ваше высокородие, не виноваты мы, поклёп со стороны преображенцев! — кося подбитым глазом, пробасил стоящий в шеренге перед бригадиром Горский. — Мы их до последнего пальцем не трогали, пока они подпоручика Огарёва втроём на проветривании не поколотили. Тут уж, конечно, не сдержались, признаю. Ну зачем же вот так кучей, да на одного? Он же у нас самый маленький! — толкнул он локтем стоящего рядом Костика.

— А нельзя было совсем без этого? — уже остывая, проговорил более спокойно Егоров. — Мне уже влетело на утреннем рапорте от командующего гарнизоном. Хорошо хоть в руки патруля умудрились не попасть. Силушку и время, я гляжу, некуда вам девать? Ладно, я найду вам для этого применение. У полковой оружейной команды офицера своего нет, а в стрелковой школе хороших, грамотных учителей не хватает. Вас тут десять человек стоит, вот и разбирайте себе каждый по пять обучающихся. Три раза в неделю будете вести с ними занятия по егерской науке, до самого выпуска. Повторяю, не просто по правильной, точной стрельбе, а по всей науке егерей, в которой эта самая стрельба лишь самой малой частью является. А я в итоге посмотрю, чья же пятёрка лучше обучена, и соответствующие выводы для себя сделаю. Свободны!

Девять офицеров вышли из комнаты, и в ней с командиром полка остался только капитан Горский.

— Ваше высокородие разрешите? — обратился он к бригадиру. — Извините, только перед вами походатайствовать могу. С нами там спиной к спине подпоручик один из Московского мушкетёрского полка стоял. Хороший парень, перед этим познакомились мы с ним. Он сам из артиллерийской полковой команды. Весьма соображающий в оружейном деле. Родом из Тулы, предки мастеровыми были, а батюшка его и сейчас казённым инспектором приёмщиком служит. Мы-то понимание имеем в оружии и в пионерском навыке, но ему и в подмётки не годимся. Может, выручите его с гауптвахты, куда его вместе со всеми остальными задержанными упекли? И потом к нам в полк походатайствуете с переводом?

— Коли бегает плохо, пусть сидит, сколько положено, — проворчал Егоров. — Что это за егерь такой будет, коли он убежать от комендантских не смог?

— Да убежал бы, — вздохнул Горский. — Товарища своего полкового вытаскивал оглушённого. Вместе их загребли. Не успели мы им помочь — гренадёры, что в дежурном плутонге были, шибко шустрые попались. Сами еле-еле от них оторвались.

— Своего, говоришь, выносил? — хмыкнул Егоров. — Фамилия его как?

— Вьюгин Семён, подпоручик Московского мушкетёрского полка, из артиллеристов, — ответил капитан.

— Ладно, пусть пока посидит для науки, — принял решение Егоров, — потом переговорю насчёт него с полковым командиром.

В конце ноября в полковой оружейной команде был уже свой начальствующий офицер.

В новый 1794 год лейб-гвардии егерский полк входил, неплохо обустроившись. Каждому участнику недавней турецкой войны манифестом императрицы от второго сентября 1793 года на праздничном Рождественском построении была вручена серебряная овальная медаль на голубой Андреевской ленте «Победителям при мире декабря 29 1791». Егеря получили жалованье за три месяца и отдыхали.

Весной Санкт-Петербург с экстренным курьером достигли вести: в Варшаве восстание, волнениями охвачены все Польские и Литовские земли. Русские войска, расквартированные в них, понесли огромные потери и отошли к границам империи.

— На Пасху во время заутрени наших ребяток резали! — гудели в казармах егеря. — Конечно, кто же это в храмах да при оружии будет! Потом уже гарнизоны штыками из города дорогу себе пробивали. Из каждого дома по ним кирпичи с верхних этажей кидали. Раненых и оглушённых солдатиков бабы ляшские и юнцы прямо на улицах добивали. На штык всех, окаянных! Нет никому пардону!

— А ведь прусские-то войска по договорённости с польским королём были ЗАРАНЕЕ выведены из города! — желчно проговорил за ужином Милорадович. — Я с бумагами в гарнизонной экспедиции военной коллегии сегодня был, так там присланный от генерала Ингельстрома капитан-поручик два часа Салтыкова дожидался. Генерал-аншеф занят был сильно, чаи изволил откушивать с серьёзными людьми, так что мы изрядно посыльного поспрашивали. Поляки, конечно, подлый народец, но тут они себя явно переплюнули! Особую подлость составило, господа, то, что нападение они задумали на Пасху, во время праздничных богослужений, увольнительных и всеобщей расслабленности. Хорошо, сволочи, момент выгадали! Ко взбунтовавшимся скоро присоединилась и вся польская армия, хотя ведь война так и не была нам объявлена! Даже личная гвардия короля бросила свои посты во дворце и радостно побежала резать русских. Капитан-поручик сам там во всём этом ужасе был, так рассказывает — такой крик над Варшавой стоял, что просто ужас! Толпы скандировали: «Москалей — на ножи!» Третий батальон Киевского гренадёрского полка, причащавшийся в тот день, был полностью до последнего солдатика разорван. А знаете, кто восстание возглавил? Тадеуш Костюшко. Он ещё за океаном, с местными, против англичан хорошо повоевал, а потом и в революционной Франции за якобинцев.

— Эх, далеко это всё от нас, — вздохнул Хлебников. — Чего уж там, сейчас Николай Васильевич Репнин свои войска перегруппирует и от Риги с севера ударит на Вильно, а потом и на Варшаву пойдёт. Разгонит мигом всех голодранцев. Пара месяцев — и совсем успокоится Польша. Так себе, просто небольшая прогулка для наших войск там будет. Так ведь, Алексей Петрович?

— Не знаю, не знаю, навряд ли, — покачал тот задумчиво головой. — Наш контроль Польши был скорее номинальным, армия у неё оставалась большая, причём надо сказать, что армия хорошая и боеспособная. Французы в своё время много артиллерии, ружей и боевых припасов полякам передали. Народ, а тем паче шляхта против нас традиционно враждебно настроены, помнят ещё, как в Московском Кремле полтора века назад, сидя в осаде, друг друга с голоду пожирали. Сдаётся мне, что нужно готовиться к кровопролитной войне, господа. Попробую сам на приём к Салтыкову попасть, места в Польше и Литве лесистые, самое раздолье там для наших егерей.

— Думаете, отпустит нас высокопревосходительство в Польшу? — покачал в сомнении головой Рогозин. — Вря-яд ли, Алексей Петрович. Это же полторы тысячи вёрст топать до Варшавы! Действительно, за это время проще, как говорит Славка, Репнину от Риги на Вильно корпус генерала Кнорринга послать и всё там разом закончить. Да даже и от турецкой границы войска с Суворовым можно двинуть и Варшаву занять. Думаю, до зимы управятся они с мятежниками.

— Да нет, зачем до зимы? — не согласился Хлебников. — Вот увидите, господа, пара месяцев — и всё успокоится. Разгоним спесивых панов по своим норам!

Месяц шёл за месяцем, но от западной границы в столицу всё продолжали лететь тревожные вести. Костюшко, стремясь достичь широкой крестьянской поддержки, издал так называемый «Полонецкий универсал», в котором обещал освободить крестьян от помещиков. Было и ещё много популистских указов. Его армия росла и достигла уже восьмидесяти тысяч человек. Она контролировала основные районы Литвы и Польши, отдельные же отряды даже выходили к границе, угрожая Минску. Подошедшие с запада пруссаки с примкнувшими к ним остатками русского гарнизона Варшавы осадили её, но взять так и не смогли. Восстание началось и в прусской части Польши, перерезав пути снабжения пруссакам, что вынудило их отойти к своим границам. Австрийцы, воспользовавшись ситуацией, заняли Краковское воеводство и остановились, не предпринимая дальнейших активных действий. Этого куса земли им было вполне достаточно. Пассивность пруссаков и австрийцев, бессистемность и вялость ведения боевых действий русским командованием создали обстановку, позволившую Костюшко нарастить свои силы и организовать мощное партизанское движение на территориях, закреплённых по Второму разделу за Пруссией и Россией. Только на белорусских землях народ склонялся к России. На всех остальных поддержка населения была всецело за мятежниками.

— Проходите, господин бригадир, — генерал-поручик Берхван приветливо кивнул Егорову. — Что привело доблестного командира гвардейских егерей к начальствующему над гвардейскими гренадёрами?

— Пётр Фёдорович, я к вам с просьбой от всего полка, — проговорил Егоров. — Вы ведь сейчас не просто обычный полковой гвардейский начальник, а ещё и главнокомандующий над всеми столичными войсками. Напрямую матушке императрице рапортуете о делах во вверенном вам гарнизоне. Не могли бы вы походатайствовать за гвардейских егерей, кои тоже есть ваши подчинённые?

— А что хотели-то, Алексей Петрович? — нахмурился тот. — Полк вроде как ваш устроен, всё, что вы просили, сполна получили. Или опять в чём-то у вас нужда появилась?

— Да не-ет, ваше превосходительство, — покачал тот головой, — спасибо, нужды, слава богу, не знаем. Всё, что положено, у нас есть. Я о другом вас хотел просить, Пётр Фёдорович. Посудите сами, армейские части сейчас ведут непростую войну с повстанцами в Польше. Несут потери от нападения на свои колонны в лесах, а мы, гвардейские егеря, которые умеют в таких условиях воевать, сидим здесь в полном покое. Может, отпустит нас государыня до Вислы пробежаться? И по армии слух тоже пойдёт, что гвардия с ней, в одном строю. Духом наши солдаты укрепятся. Да и по лесам мятежников хорошо погоняем? Засиделись мои волкодавы без дела.

— До Вислы, говоришь, пробежаться? — хмыкнул генерал. — Ну не знаю, не знаю. Не дело это — императорской гвардии да разбойничьи ватаги гонять. Другой вопрос — за собой войска вести. Помнится мне, вы за три месяца всего от турецкой границы в столицу пришли? — проговорил он задумчиво. — К Суворову сегодня курьер ускакал, с повелением к Бресту выходить. Генерал-фельдмаршал Румянцев за Александра Васильевича перед государыней просил, тяжело ему самому-то уже воевать. Полномочия для Суворова большие испрашивал — видать, согласилась она со стариком. Поспели бы вы за месяц к Минску, чтобы с ним на марше соединиться?

— Семь с лишним сотен вёрст пути, — прикидывал Алексей, — без днёвок тут никак, а значит, и средний темп марша — более тридцати вёрст в сутки. С обозами такое невозможно, да даже и без них вымотаемся. А куда же деваться? Похоже, это единственный шанс. Тем более с Суворовым на Варшаву идти, а не с Репниным или Кноррингом у Вильно топтаться. Сумеем, Пётр Фёдорович, — поднял он глаза на генерала. — Тем паче если бы поскорее движение начать.

— Гвардия в походе, — проговорил тот негромко, постукивая пальцами по столу. — Ничего обещать не могу, Алексей Петрович, но своё слово я завтра за вас замолвлю, а там уж как карта ляжет.

— Спасибо, ваше превосходительство! — вскочил с места Алексей. — А уж мы вас не подведём.

— Рано ещё спасибо говорить, бригадир, — проворчал тот. — Теперь нужно думать, как бы это всё правильно подать. Вот что тут важно, а то брякнешь «сдуру» и точно потом в дураках перед всем двором окажешься.

— Господа, начинаем подготовку к выходу! — объявил своим заместителям в штабном шатре Егоров. — Нет, ничего пока ещё не решено, но надежда на благоприятный исход имеется. Если всё выгорит, то дорога нам предстоит дальняя, поэтому ни дня простоя быть не должно. Полк у нас сейчас в полевых лагерях, а это для нас плюс — почитай, сборы надолго не затянутся. Пока готовимся и ждём приказа. Если таковой поступит, идём самым скорым маршем к Минску на соединение с войсками Суворова.

— Суворов, Суворов, — зашептались сидящие на скамьях офицеры.

— Совершенно верно, с генерал-аншефом Суворовым Александром Васильевичем, — кивнул Алексей. — Но вы и сами не хуже меня знаете, как он быстро со своими войсками ходит. Так что нам ещё быстрее нужно, чтобы поспеть. Идём вперёд ротными колоннами. В охранении будут конные эскадроны капитана Воронцова и поручика Гагарина. Александр Павлович, — повернулся он к старшему интенданту, — обозы мы не ждём, с ними нам точно не поспеть. Берём с собой только лишь походные кухни, потому что без них на одних сухарях быстро не пробежишь. Так что ваши интендантские повозки едут за нами с той скоростью, как вам нужно, чтобы не развалиться, и без лишней спешки. Глядишь, и нагоните нас в Польше. Для охраны обоза мы оставим вам учебную роту капитана Топоркова, ну ещё и стрелковую школу. Она как раз через три недели должна была бы выпуск очередных штуцерников в полки делать. Так что будет возможность им в настоящем бою свои навыки проверить. Личных штуцеров ещё, жаль, пока не подвезли. Но ничего, выдайте выпускникам самые обычные пехотные или, если есть, то и наши укороченные, егерские.

Через день после разговора у командующего над столичными войсками Алексей был вызван в военную коллегию.

— Бригадир Егоров, вам со своим полком надлежит совершить марш к Минску для прикрытия оного от мятежников и соединения с войсками Суворова, — ставил задачу Мусин-Пушкин. — Далее будете действовать под командованием генерал-аншефа. Матушка императрица на вас очень рассчитывает, Алексей Петрович. О-очень! — выделил он последнюю фразу. — Покажите, что гвардия ничем армейским частям не уступит, а и даже превзойдёт их в своей доблести!

Путь до Пскова маршевые колонны прошли за семь дней. Бригадир дал всего сутки отдыха, и роты запылили на юг, в сторону Полоцка.

— Ох и гонят, вот гонят! — причитал Калюкин, поправляя фузейный ремень. — Ещё и август месяц какой жаркий нонче, словно июль. Сейчас бы дожжику маненько побрызгать, а тут вона чего, две недели солнце дуро-ом палит, весь мундир в соляной корке.

— Дурак ты, Елизар, — покачал головой Южаков. — Уж лучше так, с пылью на сапогах топать, чем с пудом грязи на них. Скажи хорошо ещё, что без обоза идём, а так бы и повозки через речки и колдобины толкали.

— Это да-а, — протянул тот. — Кухни вот, жалко, отстали, теперь уж точно нас не догонят. Теперяча горячее только лишь на ужин будет.

Действительно перед Клястцами ужин артели готовили сами. Нагретый на кострах кипяток вливали в котелки с толканом и туда уже закидывали сало и сушёное мясо. Полчаса времени на распаривание — и над бивуаком уже слышался стук тысяч ложек о жестяные стенки личных посудин. Вместе со своими егерями ужинали и их командиры.

— Живан, караулы с сегодняшней ночи усиливаем, — проговорил, откусывая сухарь, Егоров. — С правой стороны Западную Двину, или по-литвинскому Даугаву, оставляем — говорят, что мелкие шайки нет-нет да и выходят сюда от Вильно.

— Нам-то, пожалуй, их не стоит бояться, — пережевывая пищу, промолвил Хлебников. — Кто же это в своём уме да на войсковую колонну нападёт. А вот обозным — да, им ухо востро придётся теперь держать. Хорошо если они не растянутыми по тракту идут.

— Да уж, Рогозин, наш старый стреляный воробей, чай, не допустит такого? — пожал плечами Милорадович. — Тут как бы вот кухни не пострадали. От нас они недавно отстали, а обоз ещё их не догнал. Жалко будет, если поварам от мятежных достанется. Чего там полторы дюжины обозников да супротив большой оравы смогут сделать?

— Большие оравы вряд ли сюда сунутся, — проговорил задумчиво Егоров. — Хоть и были эти места под Речью Посполитой веками, однако дух православный не выбит ещё совсем отсюда. Так, если шайки только небольшие набегут. За Минском и Брестом да, там уже предельно внимательным надобно быть. И всё же побережёмся, господа. Вячеслав Николаевич, — обратился он к Хлебникову, — наутро два конных взвода от эскадрона Гагарина отрядишь для охраны обозных. Пусть сначала они походные кухни до Клястцов сопроводят, а уже потом и за всем обозом приглядывают. Дальше вслед полку вместе с повозками будут идти. Так уж надёжнее.

— Слушаюсь, Алексей Петрович, распоряжусь, — кивнул премьер-майор. — А как сами думаете, в Минске долго мы будем стоять? Успеет нас там догнать обоз?

— Навряд ли, — покачал головой Егоров, — Суворов долго стоять на месте, когда враг на горизонте, не любит. Его тактика войны сугубо наступательная, а для этого нужен быстрый манёвр и всё сокрушающий итоговый натиск. Лишь бы нам вообще поспеть вовремя в Минск, а то придётся по его следам потом в Польшу бежать.

В Минске войск Суворова не было, как доложили встреченные казачьи разъезды секунд-майора Грекова, — войсковые колонны шли южнее со стороны Луцка и Ковеля на Брест.

— Как же так, господин бригадир? — досадовал Хлебников. — Ведь по плану военной коллегии Суворов через Минск должен был наступать, дабы его прикрыть? И уже тут, соединившись со всеми частями, идти далее на Брест.

— Это Суворов, Славка, не забывай, — задумчиво проговорил Алексей, рассматривая лежащую перед ним карту. — У него своё виденье, как воевать нужно. И зачастую оно сильно отличается от виденья столичного начальства. Ну да, всё верно, если генерал-аншефу идти от Немирова на Минск, а уже потом к Западному Бугу, это ему ещё полторы сотни вёрст придётся крюк делать. Сейчас он стремительно движется к новой Польской границе строго на Брест. Значит, не зря. Господа, — обвёл он взглядом сидящих в зале городской ратуши офицеров, — полк выходит в сторону Кобрина через Барановичи. Только так мы сможем догнать войска Суворова на марше. Вот, посмотрите сами, — показал он на карте, — здесь мы срезаем угол, пока он идёт по Луцко-Брестской дороге. Понимаю, что все устали и ждали хорошего отдыха, но времени у нас на него сейчас нет. Выход объявляю на пять утра. Пока же ужин и сон. Свободны, господа!

Офицеры задвигали скамьями и, негромко переговариваясь, направились к выходу.

— Ваше высокородие, к вам господин майор из казаков, — доложился Никита. — Примете?

— Запускай! — кивнул Егоров.

Смуглый крепкий казак с майорским горжетом на груди, войдя, вскинул руку к головному убору.

— Секунд-майор Греков Пётр Матвеевич, командир второго донского, новонабранного казачьего полка! — представился он.

— Под Измаилом не вы ли слева, у балки, от янычар отбивались, господин майор? — прищурившись и оглядев казачьего командира, спросил Егоров.

— Так точно, ваше высокородие, мы, — кивнул тот. — Вы ещё тогда им во фланг ударили, а ваш священник с крестом над головой шёл. Хорошо турок тогда побили, славное было дело.

— Ну, здравствуй, Пётр Матвеевич, — протянул руку майору Егоров. — Вместе, значит, бок о бок с турками недавно воевали?

— Вместе, господин бригадир, — улыбнулся казак. — Вот я и зашёл спросить, вы же вроде как на панов сейчас идёте, аж из самой столицы сюда прибыли? Ну вот и нас от Гомеля к генералу Кноррингу на подмогу отправили. Может, и дальше мы вместе пойдём? А то мои разъезды на польские отряды недавно натолкнулись, когда к западу от Минска путь разведывали. Вместе-то оно вроде как надёжнее ведь будет?

— Где натолкнулись? — вскинулся Алексей. — Сможете показать то место на карте?

— Да не-ет, — отмахнулся Греков, — не сведущ я в этой науке, ваше высокородие. Я уж лучше так, на ум вам скажу. Там по Варшавскому тракту за Барановичами развилка на Белосток и на Гродно имеется. Вот как раз у той самой развилки и была небольшая сшибка с польскими гусарами. У нас двое убитых и трое раненых после неё, ну и у панов примерно столько же. Только мы-то вот свою позицию им не сдали, а они назад в сторону Кобрина откатились.

— Около ста сорока вёрст до той развилки, — прикинул по карте Алексей. — Похожи на войсковые дозоры были, а, Пётр Матвеевич? Или просто так, бродячие шайки мятежников?

— Да не-ет, ваше высокородие, — помотал тот головой, — на бродяг они совсем не похожи, тех бы мои одними нагайками разогнали. Настоящая регулярная кавалерия. Получается, как вы и сказали, самые настоящие войсковые разъезды это были.

— В Кобрине сходятся пути-дороги Суворова от Немирова и наши от Минска, — промолвил, изучая карту, Егоров. — Перед Кобрином с востока действует войсковая кавалерия неприятеля, словно бы прикрывая свои основные войска и ведя разведку. Вот, значит, почему так спешит сюда Александр Васильевич. Тут самая прямая дорога на Варшаву, и, похоже, здесь как раз и стоят большие неприятельские силы. Пётр Матвеевич, так может, ну его, генерала Кнорринга, а? — прищурившись, проговорил Егоров. — Под началом Суворова-то, небось, и лучше будет воевать?

— А то! — хмыкнул тот. — Оно, конечно, гораздо лучше. Хороший генерал Александр Васильевич, разумный и отчаянный. И удача его шибко любит. Только ведь приказ у меня от генерал-губернатора на Вильно к Кноррингу идти?

— А ты погоди его выполнять, майор, — улыбнулся Лёшка. — Распоряжения вышестоящего начальства ведь всегда перебивают приказы нижестоящего?

— Конечно, — согласился казак, — на то оно и начальство, чтобы чем оно выше, так и всеми нижними командовать!

— Ну вот, у генерал-аншефа Суворова-то чин ох какой высокий! — покачал головой бригадир. — Да и фельдмаршал Румянцев его за себя тут командовать оставил, с разрешения аж самой государыни! — показал он вверх пальцем. — Так что предлагаю тебе не спешить пока к Кноррингу, а посмотреть на неприятеля у Кобрина. И буде там сам Суворов, испросить у него лично, как же тебе дальше теперь действовать. Коли скажет он под Вильно вам идти, так и ладно, пойдёте. А может, он подле себя вам воевать прикажет?

— Ну, так-то да, можно, — обдумывая предложения бригадира, протянул неуверенно Греков. — Тем паче мы уже и так здесь на неприятеля натолкнулись. Эту дорогу без прикрытия никак ведь нельзя оставлять. За спиной-то вон Минск. Идём с вами на Кобрин! — наконец принял он решение. — Когда выступать, ваше высокородие?

— Мы выходим завтра до рассвета, господин майор, — ответил Егоров. — У меня две сотни конных егерей и полторы тысячи пеших. Вот и высылайте свои дозоры перед нами. Пусть только в серьёзные бои казаки не ввязываются, их дело — разведка. Увидели неприятеля, оттянулись назад, а уж мы-то его дальше и сами встретим.

— Понял, сделаем, господин бригадир, — кивнул Греков. — Это как медведя на охотника собаки вытягивают, так и мы.

— Ну, можно и так сказать, — ухмыльнулся Алексей.

Глава 6. К Суворову

До Барановичей колонна шла три дня. Двадцать шестого августа, уже в темноте, роты достигли этого небольшого городка. Был объявлен привал, и вымотанные егеря наконец-то смогли отдохнуть и перекусить.

— Андрей Владимирович, выводишь своих людей перед рассветом, — ставил задачу командиру первого конного эскадрона Егоров. — Проедете до развилки на Гродно, и если там чисто — то дальше до Ивацевичей. Там до Кобрина один конный переход всего будет, поэтому держаться вам нужно настороже. Вслед за вами пойдёт один эскадрон казаков. В бой с превосходящими силами неприятеля не вступать. Мелкие его отряды, если уверены, атакуйте. Заметили большой — сразу же откатывайтесь назад к нам.

— Понял, Алексей Петрович, — кивнул капитан. — А если никого не будет впереди?

— Сомневаюсь, — покачал головой Егоров, — вряд ли поляки просто так дорогу на Варшаву оставят. Где-то они всё равно должны её перекрывать, а у Бреста самое лучшее место для этого. В общем, разведывайте всё и постарайтесь вступить во взаимодействие с передовыми дозорами Суворова. Они тоже где-то рядом должны рыскать.

Второго сентября полки Грекова и Егорова достигли реки Ясельда и намеревались уже её переходить, как появился несущийся по тракту со стороны Кобрина гонец.

— Гусары! Гусары! — ещё не доскакав до войск, прокричал он и, спешившись, доложился: — Четыре сотни лёгкой польской кавалерии ведут преследование нашего конного авангарда! Как и было приказано, он боя не принял и спешно отходит к основным силам!

— Пётр Матвеевич, отведи своих в тот лесок, — показал командиру казаков Егоров. — Мы полякам в этой седловине у переправы огненный мешок устроим, и им только по просёлку между речкой и рощей придётся прорываться. Вот вы их и встретите там.

— Хорошо, господин бригадир, понял вас, — кивнул Греков. А Егоров уже подгонял стрелковые роты.

— Быстрее! Быстрее! Бегом! — слышались крики офицеров и унтеров. — Сейчас поляки уже появятся!

Егеря занимали позиции в зарослях у брода и по краям низменности. С левой стороны была большая болотина, а с правой, после переправы, дорога уходила в сторону деревни. По ней уже скакали к указанной роще казаки. Не успели еще как следует осмотреться, а с запада показался спешащий к реке авангард. Полторы сотни конных егерей и казаков преследовали польские гусары. Отступающие взбили воду в речке копытами коней и унеслись дальше. Преследователи отстали от них буквально на какую-то сотню шагов. Они в азарте перекрикивались и даже палили изредка из пистолей и короткоствольных карабинов.

— Куда уж там вашим пукалкам, — проворчал Горшков, выцеливая из своего штуцера молодцеватого кавалериста с бело-красным флажком на пике. Рядом, сжимая в руках фузеи, лежали ребятки из его отделения. Южаков, смахнув пот со лба, шумно выдохнул и положил дуло ружья на выступающий из земли корень сосны. Рябой Лыков, что-то традиционно ворча под нос, щупал пальцем спусковой крючок. Нестор Лошкарёв приподнялся и, прячась за деревом, отщёлкнул курок.

Ба-ам! — грохнул одинокий выстрел, и вслед за ним по подскакавшим к реке гусарским сотням ударила громовым залпом тысяча стволов.

— Е-есть, — процедил Горшков удовлетворённо, заметив, как пуля вышибла из седла поляка с флажком. — Бегом, братцы! — рявкнул он, услышав команду капитана. — На дорогу все!

— Штыки надеть! — прокричали капитан Бегов и командир второй роты Тарасов.

Две с половиной сотни егерей, выскочив из леса, перекрыли обратный путь для отступления полякам. Видя, как падают сражённые пулями его люди, и заметив выстроившиеся на дороге пехотные заслоны, командир гусар отдал приказ отходить по слабо натоптанной деревенской дороге. Подгоняемые выстрелами поляки растянулись по ней, и в это время из рощи вылетел стоящий в засаде казачий полк. Сверкнули клинки, и донские казаки с гиканьем врубились в отступающих.

Только пять десятков поляков, сгрудившихся около раненого офицера, пощадили и взяли в плен, все остальные кавалеристы были застрелены или изрублены у небольшой белорусской речки Ясельда.

Пока перевязывали посечённого пана офицера, отказавшегося наотрез разговаривать с русскими, егеря из дозорной роты отвели в лесок пятерых гусар «попроще» и «по душам» с ними поговорили.

— Сами всё рассказали, Ляксей Петрович, — докладывал, ухмыляясь, Лужин. — Чё уж мы, звери, что ли? Ну так, попугали их, конечно, немного, не без того. А так ни-ни. Сказывают, что у Бреста стоит корпус генерала Сераковского, а в Кобрине его авангард. Вот два гусарских эскадрона, которые на нас наскочили, как раз-то и были из того самого авангарда. Общее количество войск пленные не знают, говорят, что их много. И кавалерия, и регулярная пехота есть, и пушек ещё дюжина — причём, сказывают, больших. Спрашиваем: кого знают из своих начальников? Ну они, конечно, своего командира эскадрона называют, того, который раненый в плен попал. Это спесивый такой пан, его, оказывается, Войчеком Комаровским зовут. Командира полка полковника Вишневецкого вспомнили и даже двух генералов: Понятовского и Красинского. Более никого уже не знают.

— Корпус Сераковского? — повторил фамилию польского командующего Алексей. — Генералы Понятовский и Красинский. Слышал о таких мельком. Похоже, это как раз те силы, которые и перекрывают направление движения наших войск на Варшаву. Значит, всё верно, именно сюда и направляется генерал-аншеф Суворов. До Кобрина от нас полсотни вёрст. Никита, капитана Воронцова сюда позови! — приказал он старшему вестовому. — Матвей, а ты за майором Грековым сбегай, он около речки со своими казаками только что был.

Через десять минут до подошедших офицеров довели полученные сведенья о неприятеле, и конному авангарду была поставлена задача: после отдыха выдвигаться к Кобрину и ночью произвести в нём разведку.

— Андрей Владимирович, попробуй пару взводов в обход, через лес на Пинскую дорогу выслать? — попросил Егоров командира своих конных егерей. — Пусть твои ребятки там проедут, осмотрятся хорошо, глядишь, и на разъезды Суворова наскочат?

— Слушаюсь, господин бригадир, — кивнул тот. — Будет сделано. Тогда я туда гагаринские взводы отошлю?

— Хорошо, отсылай, — согласился Егоров. — Пусть поручик и сам с ними проедет. Пётр Матвеевич, — обратился он к командиру казаков, — отрядите пару десятков своих рубак для сопровождения пленных к Минску. Не с собой же их нам дальше тащить? Они нам всю скорость движения иначе собьют.

Пройдя до ночи ещё три десятка вёрст, колонна Егорова встала на ночёвку у деревни Кустовичи. Для приготовления пищи разложили скрытные «костры разведчиков» и оградились сильными караулами. Под утро со взводом конных егерей прискакал для доклада сам капитан Воронцов.

— Есть войска Суворова, есть, ваше высокородие! — подбежал он с докладом к поднявшемуся с полога командиру. — Мы у Кобрина в темноте расположились. Глядим, там застава выставлена поляков. Подле костра их караулы греются. И тут вдруг шум-гам, посвист — казаки налетели вихрем! Но это ведь не наши казаки, а чужие! В местечке гомон стоит, выстрелы гремят, «ура» слышится! Мы туда на подмогу! Полсотни поляков со своей стороны перехватили, кого порубили из них, а кого и в полон взяли. Тут на нас вдруг казачий отряд выносится, ещё бы чуть — и в сабли ударили. Ну, мы им по-свойски, по-русски объяснили, конечно, эдак доходчиво, что очень они не правы. Оказывается, это авангард Суворова ночное нападение на Кобрин произвёл. А сам генерал-аншеф с основными войсками на подходе, верстах в пяти всего.

— Отлично! — воскликнул Егоров. — Ну вот, значит, наконец и соединимся мы с ним. Живан, поднимай людей, двигаемся в Кобрин! — крикнул он заместителю и побежал к реке умыться.

Через три часа, идя скорым маршем, полк гвардейских егерей с примкнувшими к нему казаками Грекова вступал в небольшой городок. Он уже был полон русских войск. Всюду сновали солдаты в гренадёрских и мушкетёрских мундирах. Расположилась отдельным лагерем и лёгкая пехота.

— Алексей Петрович, лифляндские и белорусские егеря, — кивнул на стрелков в зелёной форме Хлебников. — Ну точно это они. Я пару их офицеров признал. Мы с ними ещё при Измаиле и Мачине соседствовали.

Узнав, где расположился штаб дивизии Суворова, Алексей поспешил на доклад.

— Егоров?! Пропускай! — услышал он отклик за дверью. Адъютант распахнул её, и Алексей оказался прямо перед генерал-аншефом.

— Ваше высокопревосходительство, полк гвардейских егерей прибыл в ваше распоряжение! — вытянулся перед полководцем Лёшка. — Докладывает бригадир лейб-гвардии Егоров!

— Не усидел в столицах, Алексей?! — подскочил к нему генерал. — Соколика-то на простор тянет?! И правильно! И нечего там егерям гвардейский плац топтать! Тут для них самое дело! А мне-то казаки докладывают — с севера войска к нам идут! В Кобрине по полякам ударить, дескать, помогли! Я уж, грешным делом, подумал, что это Репнин наконец-то генерала Дерфельдена ко мне на подмогу прислал. А это, оказывается, ты! Сколько всего в полку людей?

— Полторы тысячи при мне, ваше высокопревосходительство, — доложил Егоров. — Ещё полтысячи далеко позади с обозом идут. К нам казаки секунд-майора Грекова у Минска примкнули, количеством в восемь сотен сабель. Направлялись они к генералу Кноррингу под Вильно. А я вот подумал — коли вы совсем рядом, так они ведь и вовсе не лишними вам будут? Это ведь когда они ещё к Вильно попадут?

— Всё правильно сделал, бригадир! — воскликнул обрадованный Суворов. — Нам усиление сейчас ох как нужно! Перед дивизией более двадцати тысяч неприятеля сейчас стоит. А ведь дальше и вовсе сама Варшава! Переподчиню полк Грекова себе. Полномочия на то от фельдмаршала Румянцева у меня имеются. Итого, к моим десяти тысячам прибавляются ещё две, — проговорил он. — Хорошее дело! Отсиживаться тут в Кобрине я не намерен, Егоров. По сведеньям, добытым у пленных, генерал Сераковский со своим войском занимает оборонительную позицию при деревне Крупчицы к западу от Кобрина. Со слов пленных, она у него весьма крепкая, опирается на заболоченную местность и на протяжённую речку Тростяницу. Свои же войска Сераковский расположил за рекой на высотах. Пока мои люди отдыхают, к Крупчицам высланы казачьи дозоры, которым я поставил задачу разведать броды и те места, где можно пройти болота. Думаю, что к ночи у меня уже будет представление, как надобно строить баталию. Пока же даю всем своим войскам передышку, ибо они безо всякой остановки огромный путь пробежали. Да и вы, небось, тоже изрядно притомились, из Санкт-Петербурга сюда следуя?

— Так точно, есть немного, Александр Васильевич, — не стал отрицать очевидного Алексей. — Чтобы скорость марша увеличить, пришлось обозы оставить, с собой только лишь вьючных коней с самым необходимым гнали. На сухарях последнюю неделю свой порцион строили.

— Ничего, бригадир, здесь в Кобрине приличный провиантский магазин у поляков мы взяли. Он хоть и невелик для целого войска, но, однако же, весьма неплохо снабжённый. Так что времени на заготовление продовольствия и фуража мы терять не будем. Присылайте своих людей. Всё вам сполна выделим. Отдыхайте пока, и завтра поутру, когда будет понимание, как стоят поляки, я поставлю вам свою задачу.

— Слушаюсь! — вскинул руку к головному убору Алексей.

— Сыпь, сыпь, не жалей! — крикнул Плахин, встряхивая мешок с очищенной дроблёной пшеницей. — Ну чего ты? Тут едва ли в мешке пуд будет!

— Да какой там пуд?! Зенки-то разуй, капрал! — взрыкнул стоящий рядом с двумя интендантскими солдатами каптенармус. — Тут уже скоро под самую горловину крупы будет! Целых три пуда точно в мешок насыпали. Как тащить будете? Ведь брюхо надорвёте!

— А ты за наше брюхо не переживай, дядька! — хмыкнул Семён. — Мы за него как раз сейчас сами радеем. Давай ещё один мешок, Игнатка! — махнул он рукой Комову. — Ну чего ты телишься? Видишь, какой господин каптенармус тут добрый?

— Куда, куда ещё мешок?! — закричал тот. — Ироды! Лишь бы себе нахапать! Другим ведь ничего не останется! Вы чего это, уже третий вам на роту! Ежели вы гвардия, так что, и других можно объедать?! Я вам тогда хлебов и топлёного сала вдвое меньше выдам!

— Вот ты на святое сейчас покусился, дядька! — покачал укоризненно головой Плахин. — Это как же тебе не совестно только такое говорить-то, а? Мы две недели хлеба не жрамши, всё на одних сухарях из Минска протопали, лишь бы к вам сюда на выручку поспеть!

— Протопали они, — проворчал интендантский. — Ладно, давай, подставляй свой мешок. Только, чур, половину туда сыпанём! И так вон с избытком всё вам даём.

— Ну вот, другое дело, — улыбнулся егерский капрал, наблюдая, как его солдаты пересыпают содержимое огромного куля в провиантский мешок. — Сало-то хоть не прогорклое, дядька?

— А ежели я скажу, что прогоркло, чего же тогда, в котлы его класть не будете? — спросил тот ехидно. — Да не бои-ись, доброе сало, паны для себя расстарались. Хлеб только вот пшеничный, извиняйте, братцы. Ржаного, чёрного, как у нас, тут у ляхов в запасах не было.

Глава 7. Конец корпуса генерала Сераковского

На следующий день войсковые колонны пошли по Варшавской дороге в сторону Бреста. Бивуак для ночёвки разбили в пяти верстах от села Крупчицы, где уже стояли поляки.

От русского лагеря тянуло дымами. В воздухе витал запах съестного. Поужинав, роты и эскадроны устраивались на ночёвку. Перекрикивались караульные. В сторону Буга уходили конные дозоры казаков.

Так же, как и все остальные командиры полков, Алексей стоял у большого дуба в центре лагеря, где Суворов ставил задачу на утро.

— Польский генерал весьма разумный, — оглядывая стоящих перед ним, проговорил Александр Васильевич. — Позицию своих войск он выстроил грамотно. По моим сведеньям, Сераковский обладает сильной артиллерией, на которую в грядущей битве и делает свою главную ставку. Числом его войска больше наших, имеют неплохую конницу. Но полагаю, что действовать поляки будут оборонительно, опираясь на свою удачную позицию. Мыслю я, господа, поступить так. Поутру, переправившись, наступление начинает генерал Буксгевден с двенадцатью батальонами пехоты из херсонских гренадёр, азовских и рижских мушкетёров, а также из четырёх батальонов лифляндских и белорусских егерей. Фёдор Фёдорович, ваша задача — попытаться с ходу преодолеть заболоченную речку Тростяницу и сбить поляков с их высоток у реки. В случае успеха вас поддержат казаки бригадира Исаева и Ольвиопольский гусарский полк. Действующему на нашем левом фланге генералу Исленеву с его десятью эскадронами Переяславского конно-егерского полка в это время надлежит совершить обходной манёвр с юга, дабы перекрыть неприятелю пути отхода на Брест. Кавалерия генерала Шевича идёт в обход с северо-запада и атакует потом поляков с тыла, соединившись там с переяславцами. Для полка Егорова задача будет состоять в том, чтобы не дать неприятелю контратаковать по главной дороге от моста и, буде такая возможность, самим поддержать атаку пехотных порядков генерала Буксгевдена с левого фланга. В резерве у нас остаются пять эскадронов глуховских карабинеров под командованием бригадира Владычина и Мариупольский легкоконный полк. Поднимаем своих солдат на рассвете по петушиному пенью. Затем быстро строимся и, помолясь, начинаем.

Задача была поставлена, и командиры подразделений разошлись по местам ночлега, чтобы поесть и успеть отдохнуть.

Суворов, по обыкновению, встал гораздо раньше всех. Прошка пролил ему на спину два ведра холодной воды, и генерал-аншеф быстрой походкой обошёл кругом лагерь.

— Светает уже, а петухи-то ещё не пропели? — подмигнул он караульному капралу. — Небось, успели отдохнуть солдаты?

Хлопнув в ладоши, он громко пропел петухом. Через несколько минут лагерь уже бурлил.

В девять часов утра шестого сентября 1794 года выстроенная перед Тростяницей русская пехота пошла вперёд. В это самое время конница Суворова начала глубокий обходной манёвр. На пути у войск оказалась сильно заболоченная местность, и скорость движения всех русских войск тут же упала. Поляки же, заметив движение против себя, повели по наступающим мощный артиллерийский огонь.

— Ай-яй-яй, — качал головой капитан Бегов, наблюдая, как картечь сбивает в грязную жижу болотины тела пехотинцев. — Ох и сильный же огонь, боюсь, не смогут наши через речку перебежать.

Наступление русских войск застопорилось, и со стороны села показалась конница неприятеля.

— Видно, хотят воспользоваться заминкой и от моста посуху ударить отходящим во фланг, — понял манёвр поляков Егоров. — Полк, за мной! — и вывел расположившиеся в перелеске роты ближе к мосту. — В три шеренги становись! Примкнуть штыки! Огонь залпом, по моей команде!

Первые всадники были уже в ста шагах от речки. Сбившись в плотную колонну, уланы стремительно неслись вперёд. Первые ряды их уже опустили пики, намереваясь с ходу ворваться в ряды русской пехоты.

— То-овсь! Це-елься! — рявкнул бригадир. — Первая шеренга — огонь!

Три сотни ружейных стволов слитно грохнули, застилая всё вокруг густым серым дымом. Облачко его чуть сдуло в сторону, и стало видно, как по трупам людей и коней к мосту прорываются новые ряды кавалерии.

— Вторая шеренга — огонь!

Ещё три сотни пуль ударили в атакующих. Третий залп раздался, когда конница уже проскакивала через мост.

— В штыки, гвардейцы! Ура! — крикнул Егоров, заметив сумятицу у противника.

Егеря с рёвом ринулись навстречу. Разворачивая коней, бригада польских улан начала откатываться назад. В это самое время выставленная Владычиным батарея из четырнадцати орудий повела огонь по сельским предместьям и по орудиям поляков, вынудив их замолчать.

— В атаку! — били барабаны егерей. Роты россыпью перебежали через мост и уже далее, собранные в единую полковую колонну, пошли, блестя штыками, к селу.

Генерал Буксгевден бросил все свои пехотные батальоны вперёд, и они, прорвавшись по заболоченной пойме речки, наконец ворвались в село с юга.

Заметив обходной манёвр русской конницы и наступавшую с фронта пехоту, командующий поляками генерал Сераковский отдал приказ к отступлению. Для прикрытия в Крупчицах был оставлен брестский батальон Рафаиловича, который был практически полностью переколот. Тем не менее это дало основным силам поляков время отойти единой колонной в сторону леса.

— Уходят ляхи, — проворчал Милорадович.

Стрелки в зелёных мундирах ещё десять минут осыпали хвост колонны и лесную опушку пулями. Ответный огонь неприятеля стих, и поступил приказ от Суворова преследование прекратить.

Итог сражения: поляки потеряли убитыми, ранеными и пленными три тысячи человек. Потери у русских: триста двадцать пять воинов.

Как только победный исход боя стал очевидным, Суворов послал за сформированным из трофейных повозок обозом. Благодаря такой предусмотрительности, уже через час по окончании сражения фуражный овёс, артельные котлы и провиант прибыли к войскам, и для усталых солдат тут же началось приготовление пищи.

Вымотался и сам генерал-аншеф. Как доносит до нас личный адъютант Суворова, его прижизненный биограф Иоганн Антинг — не спавший несколько ночей полководец, въехав на небольшой холм подле Крупчиц, слез с лошади, снял каску и, перекрестившись, произнёс: «Слава в вышних Богу!» Затем выпил стопку анисовой водки, съел сухарь и, завернувшись в плащ, лёг отдохнуть на землю под дерево. Поспав так пару часов, он поужинал у солдатских костров и сделал объезд всего лагеря.

— Суворов, Суворов! — зашумели около отделения Горшкова. Бодрый и весёлый генерал шёл мимо солдатских костров и благодарил своих воинов за одержанную ими победу. Кого-то он ободрял кратким, но огненным словом. Над кем-то остроумно подшучивал. Многих старых солдат узнавал и называл по имени.

— Молодцы, егеря, хорошо вы улан причесали! — выкрикнул он, остановившись возле капральства Антонова. — Орлы, истинные орлы! Вот это я понимаю — гвардия! Спасибо матушке императрице, что прислала вас ко мне! Вот уж обязательно я ей про ваше геройство напишу! — и пошёл дальше. — А что такое? Почему же котел такой маленький, братцы? — остановился он возле артели Горшкова.

— Да такой достался нам, ваше высокопревосходительство, — пожал плечами капрал. — Наш-то ведь обоз далеко от войск отстал. Ладно, и за такой интендантским спасибо, расстарались, хоть такой дали. Мы-то всё больше на свои, на малые походные рассчитывали, да в них-то ведь небыстро вот такую крупу разваришь. Ничего, вашвысокпревосходительство, и так хорошо. Откушаете с нами?

— Спасибо, братцы, давайте ложку! — воскликнул с живостью генерал и, присев на растянутый полог, зачерпнул из малого плоского котелка. — Хм, да-а, жестковата, конечно, крупа, но вот с голоду и такая за радость будет, особенно ежели она сальцем обильно заправлена. А ну-ка теперь давай из этого? — и зачерпнул из медного. — А вот эта кашка хороша! Ох и вкусно! — Облизнув ложку, он вскочил на ноги. — Спасибо, братцы, уважили. Ничего-о, через день у поляков ужинать будем. Вот и снимем пробу с их котлов! — и, подмигнув застывшему с открытым ртом Горбылёву, пошёл дальше.

— Муха залетит, Елистратка! — хлопнул того по спине Южаков. — Ты чего остолбенел?

— Дык первый раз вот так вот вживую, не на плацу сегодня генерала видел, — выдохнул тот. — Чё делается-то-о!

— Ничего, насмотришься ещё, — хмыкнул Горшков. — Какие, паря, твои годы. Мы-то уж не раз Ляксандра Васильевича в походе вот так, как ты сейчас, видели. Суворов, он один такой! Садитесь, братцы, налетай, пока не остыло!

Суворов же, обойдя лагерь, повелел собраться у себя всем старшим офицерам и огласил им дальнейший план действий.

— Пока корпус Сераковского не истреблён нами, он перекрывает самый прямой путь к Варшаве и угрожает своим выходом к Минску. Неприятель вовсе даже не разбит, он остался при всей своей сильной артиллерии и при хорошей коннице. Оставлять его в покое, господа, я не намерен. Даже если он и отойдёт отсюда к Варшаве, то усилит тамошний гарнизон, сделав штурм оной ещё более затруднительным. Я предполагаю после дня отдыха продолжить преследование поляков и наголову разгромить их. Для лучшего понимания, как нам атаковать, думаю выслать разведывательные дозоры. Бригадир Исаев и вы, бригадир Егоров, отряжайте по две сотни своих конных, пусть они пройдут вперёд и хорошо оглядятся. Остальные войска ночуют и поутру совершают марш в сторону Бреста.

Пройдя двадцать вёрст, седьмого сентября дивизия Суворова остановилась у деревни Булько́во на короткий отдых, после чего продолжила своё движение до деревни Трещи́ны. В это время казаки разведали броды через реки Муховец и Буг.

Полусотня конных егерей под предводительством подпоручика Лучинского на одном из малых просёлков натолкнулась на едущую в восточную сторону телегу с пожилым евреем. Тот назвался Самуилом и сказал, что послан от своих единоверцев, проживающих в Бресте, до самого старшего русского начальника. И что у него есть что ему сказать важное. Уже через пару часов этот посланник рассказывал, как сильно их притесняют польские власти, и то, что местная община с нетерпением ожидает скорого прибытия русских войск в город. Опасаясь за свою судьбу и заботясь о своей участи во время военных действий, он же предлагает русским властям свои услуги.

— Мы очень опасаемся, ясновельможный пан генерал, — кланяясь и вздыхая, рассказывал посланник с глубокой печалью в голосе. — Ведь согласитесь, что может быть проще, чем лишить бедного еврея жизни или же средств к существованию. А у нас ведь, ясновельможный пан генерал, тут в городе семьи, дети, дома и ремёсла. Мы можем предложить высокоуважаемому пану генералу определённую сумму золотом за особое к нам отношение и заботу. Пусть он только сам назовёт свою цену, а уж мы, тем более если она будет разумной, очень постараемся её изыскать.

— Мне жалованье государыня императрица платит, — усмехнулся, выслушав еврея, Суворов. — А вот от вашей помощи я всё-таки не откажусь, и если всё сложится удачно, она непременно зачтётся всем вам, Самуил. Обещаю, что при изгнании неприятеля все еврейские семьи и всё их имущество окажется под охраной русских властей. Итак, меня интересуют сведенья о польских войсках, стоящих в Бресте. Какова их численность, состояние и вооружение. Где сейчас выставлены пушки и где стоят пехота и кавалерия поляков. Нужны сведенья обо всех особенностях окружающей Брест местности. Ширина и глубина речек Мухавец и Буга. Где на них есть мосты и броды. Какие места подле города заболочены и где в лесах есть дороги в обход предместий. Если ты, Самуил, сможешь на все вопросы разумно ответить, — понизил голос генерал, — и если выступишь проводником, то получишь лично от меня вознаграждение, — и достал из кармана два золотых империала.

— Можно ли ему доверять? — спросил по-французски Александра Васильевича Буксгевден. — Вдруг он специально послан Сераковским, чтобы заманить нас в ловушку?

— Фёдор Фёдорович, полноте, неужели вы думаете, что евреи настолько глупы? — усмехнулся Суворов. — Они уже давно поняли, за кем истинная сила и кому нужно успеть угодить. Сутки, самое большое — двое, и вся местность в округе непременно будет нашей. Сомневаюсь, что нашлись бы те, кто захотел рисковать своими близкими, дабы угодить проигрывающей стороне. Тут просто самый обычный и прямой расчёт. Но об осторожности мы, конечно, тоже с вами не забудем. Не беспокойтесь.

В час ночи восьмого сентября войска были подняты с привала. Полк Егорова двигался за своими конными эскадронами по разведанной ими дороге. При лунном свете сначала переправились через речку Муховец. Воды в ней было по колено, но то один, то другой стрелок оступался на камнях и, чертыхаясь, мочил мундир.

— Тихо идём! — рявкнул Скобелев. — Не хватало ещё, чтобы польский дозор нас услышал. Оружие, патроны не мочить!

Позади колонны гвардейских егерей артиллерийские расчёты лифляндцев с натугой катили свои орудия. Противоположный берег был вязким, и пушкарям пришлось помогать. Далее двинулись к Бугу.

— Версты три ещё до неприятеля, господин бригадир, — ведя за собой жеребца, проговорил глухо Воронцов. — Там на речном броде широкий такой перекат, а глубина на нём самое большое по пояс низкорослому будет. Подле него сержант Аникеев с двумя десятками стоит, покажет, где лучше на берег выходить.

Начинало светать, и в сереющем свете вода реки казалась свинцовой.

— Быстрее, быстрее! — поторапливали егерей унтера. — Ружья и патронташи поверху держи!

Вдруг впереди, в стороне города, хлопнул один, и сразу за ним второй выстрел. Через несколько минут до войск долетел колокольный набат.

— Казаки на разъезд уланов натолкнулись! — подскакал с вестью подпоручик Лучинский. — Завязалась перестрелка, и в городе тревога поднялась.

— Шире ша-аг! — послышались команды в подходящих к реке колоннах пехоты.

Русские войска, преодолев на марше две речки, выстраивались в боевой порядок на берегу Буга. А со стороны Бреста в это время продолжал всё греметь колокольный набат. С рассветом стали видны плотные пехотные порядки поляков, выстраивающихся фронтом к русским. Неприятельская кавалерия занимала места на их флангах.

— Ваше высокородие, гонец к вам! — крикнул командир комендантского плутонга, и перед Алексеем предстал молоденький поручик.

— Господин бригадир! — козырнул тот. — Генерал-аншефом Суворовым принято решение сменить всю диспозицию перед началом атаки. Вашему полку приказано переместиться левее и следовать как можно быстрее за кавалерией генерала Исленьева. В задачу полка входит нанесение флангового удара по полякам с западной стороны. Ваше высокородие, Александр Васильевич просил оставить на старой позиции только лишь ваших отборных стрелков, сколько сами сможете, дабы поддержать наступление гренадёрских и мушкетёрских полков. Впереди у нас по фронту выставлены сильные вражеские батареи, а у нас из артиллерии тут только лишь пять полковых пушек имеется.

— Доложите генерал-аншефу, что его приказ принят, — кивнул поручику Егоров. — Вьюгова ко мне! Быстро! — обернулся он к вестовым. — Бегом за ним! — Семён, бери всех своих отборных стрелков и ещё ротных из первого батальона, — приказал он подбежавшему подпоручику. — Остаётесь на этом направлении и выбиваете артиллерийскую прислугу на центральных польских батареях. Только вперёд сами не лезете! Не нужно геройствовать, пехота генерала Буксгевдена и сама себе путь штыками расчистит. Ваше дело — точный и дальний выстрел. За каждого стрелка мне головой отвечаешь, подпоручик! Вперёд! Выводи стрелков из колонны!

Мимо егерей проносилась русская кавалерия, спешившая охватить левый фланг неприятеля. Ещё три полка русских драгунов и карабинеров с пятью эскадронами конных егерей переяславцев спешили зайти неприятелю в тыл с правого фланга. По наступающей с фронта русской пехоте ударили с возвышенности польские орудия. Сражение под Брестом началось.

— Колонна, влево принять! — рявкнул Егоров. — Бегом, за мной, братцы! — и бросился вслед за уходящей уступом к противнику левофланговой русской конницей. Как ни спешили егеря, но угнаться за ней было никак невозможно.

Впереди шло встречное сражение больших масс кавалерии, и кто там сейчас побеждал, было пока непонятно. Наконец оно сместилось ближе к холмам, а это означало, что русская конница теснит неприятельскую. С криками «ура» кавалерийские полки устремились за отступающими и попали под залпы орудий и ружейный огонь одной из неприятельских колонн. Отбитые огнём всадники развернулись и начали спешный отход.

— Полк, в три линии становись! — скомандовал Егоров, останавливаясь. Блестя штыками, на них надвигалась пехотная колонна поляков. — Полк, слушай меня! Огонь залпами по команде! Первая линия с колена, вторая и третья стоя! То-овьсь!

Маршируя под барабанный бой и скандируя, поляки надвигались на русскую позицию.

Егоров встал сбоку от строя и выхватил из ножен Георгиевскую саблю.

— Первая линия — огонь! — взмахнул он клинком, и три сотни стволов ударили по марширующей колонне, выкашивая её голову.

— Вторая линия — огонь!

— Третья линия — огонь!

Дым окутал русский строй. Колонна противника, понеся потери, остановилась и даже попятилась назад. Но ободрённая своими командирами встала, а затем тоже начала разворачиваться в линии. Правда, делала она это медленно, очень медленно. А в это время по ней ударили новые залпы. Наконец, польским офицерам удалось выстроить свою пехоту в линии, и они тоже окутались пороховым дымом. Две с половиной сотни шагов — большое расстояние для гладкоствольного оружия! За три минуты каждая польская линия сделала три выстрела, по одному в минуту, русская же ровно в три раза больше. Пули егерей косили строй поляков. В русском же в это время падали единицы. Вот ударили четвёртые, пятые залпы русских линий. У поляков упало сразу два красно-белых стяга, и неприятельский строй, рассыпавшись, бросился назад, в сторону холмов.

— Полк, в колонну! — рявкнул Егоров.

Набирая ход, из-за спин егерей выкатывалась перегруппировавшаяся русская конница.

В это время, заметив угрозу с флангов, генерал Сераковский повелел трубить своим войскам отход. Отбиваясь заслонами от наседающих с фронта русских пехотинцев, он перестроил свои войска в три колонны и начал их отвод в сторону леса, намереваясь проделать такой же манёвр, что и под Крупчицами. До большого леса полякам оставалось пять вёрст.

Русская конница генерала Шевича обскакала левый фланг неприятеля и, рассеяв там гусарский полк, врубилась с ходу в одну из колонн противника. Уже не имеющий кавалерийского прикрытия правый фланг поляков вырубала в это время кавалерия генерала Исленьева. Польский заслон в это время рвали штыками русские пехотинцы, прорвавшиеся с фронта. Остававшаяся целой последняя колонна неприятеля поспешила к лесу. Забежав на холм, её начали осыпать пулями с тыла русские егеря. В это время вырубившие буквально полностью свои колонны кавалеристы Шевича и Исленьева соединились и отрезали остатки польских войск от леса, до которого им оставалось всего около двух вёрст. Сераковский повёл свою последнюю, третью колонну ускоренным шагом к деревне Добринке, находящейся на Варшавском тракте.

— Господин бригадир, вам распоряжение от генерал-аншефа Суворова, — соскочил с лошади адъютант командира дивизии. — Александр Васильевич приказывает вашему полку развернуться и перекрыть неприятелю путь на запад. Нужно не дать ему уйти к Варшаве!

— Егеря-гвардейцы, за мной! — прокричал Лёшка, разворачивая полк. — Бегом! Не дадим уйти полякам!

Вымотанные битвой роты устремились вслед за командиром.

— Ужасть, ну что за день такой?! — причитал, труся за Горшковым, Лыков. — Толком не жрамши, не спамши. Я и с турками столько не ходил, как здесь! Ох и подлый же народ эти ляхи, всё из-за них!

— Не гунди, Рябой, — выдыхая, пробормотал бегущий с боку Южаков. — И без твоего воя всем тошно. Зато патронташ уже лёгкий, у меня половину зарядов как корова языком слизнула. Как бы очень скоро так и до пистолей дело не дошло!

Задержанная конницей, колонна Сераковского втянулась в Добринку, и по ней ударили четыре выкаченные на холм русские пушки.

В это время полк Егорова с примкнувшим к нему батальоном лифляндских егерей перебежал через большую болотину, а затем по мосту речку Красна, тем самым заступая полякам дорогу на Варшаву.

— Мост к подрыву готовь! — распорядился Егоров.

Дюжина пионеров вытащила из ранцев фугасы и мешки с порохом, закладывая заряды под мостовые опоры и под настил из брёвен. Выстроенный в три линии полк и егеря лифляндцы ожидали, что предпримет противник. Вот через болотную гать перебрался ещё один батальон лифляндских егерей и два эскадрона драгун. С собой лифляндцы, где накатом, а где на руках вытащили полевой единорог.

— В центр строя его! — скомандовал Егоров. — Сколько зарядов у вас?

— Шесть дальней картечи и ещё десять ближней, ваше высокородие! — доложился унтер-офицер артиллерист. — Сколько смогли, на себе вынесли!

— Как фамилия?! — спросил его бригадир.

— Лучков, ваше высокородие, Ефим Лучков! Подпрапорщик, — вскинул тот ладонь к каске.

— Молодец, подпрапорщик Ефим Лучков, — похвалил унтера Егоров. — Неприятель на нас пойдёт, с пяти сотен шагов дальней картечью его встречай. Ближней — уже в упор, с полутора сотен бей!

— А он точно пойдёт, ваше высокородие? — размазывая сажу по щеке, поинтересовался артиллерист. — Можа, из села к лесу побежит?

— Точно, — кивнул Алексей, — там, у леса, наша кавалерия орудует. Колонне самое то сейчас по этой дороге отходить.

В это время, разбив несколько изб ядрами, русские пушки начали обстреливать деревню дальней картечью. Крупные свинцовые шарики выкашивали перестраивающиеся боевые порядки поляков. Наконец их командир отдал приказ, и колонна пошла в сторону моста.

— Хорошие солдаты, стойкие, — проворчал командир плутонга, затягивая курковый винт на сменённом кремне. — Турки не так, как вот эти, держатся, всё больше кричат и гоношатся, а как сильнее на них надавишь — так без оглядки бегут. А эти вона чего, до последнего бьются.

Бухнул единорог, и дальняя картечь с воем ушла в сторону наступавшей колонны.

— Штуцерным готовьсь! — донеслась команда бригадира, и стоявший во второй линии Кожухов прижал приклад ружья к плечу. — Штуцерным це-елься! Огонь! — и он, выдохнув, плавно выжал спусковой крючок.

Грохот, пламя и дым, привычный толчок в плечо, а руки уже сноровисто выдёргивают из патронташа новый заряд.

Теряя жолнёров, колонна поляков медленно шла к мосту. Бежать нельзя! По пятам идёт многочисленная русская конница, которая только и ждёт, чтобы начать рубить спины и головы бегущим. Только вот так в плотном строю и можно себя от неё сохранить, защищаясь частоколом из пик и штыков.

— Дальняя картечь всё! — прокричал унтер артиллерист, чуть опуская ствол орудия. — Запаливай!

Грохнул выстрел, и веер из тяжёлых свинцовых шариков ударил в самый центр приближающегося строя.

— Три сотни, две с половиной! — привычно отсчитывал расстояние ротный командир. Так же, как и он, перекрывая грохот выстрелов, это делали и все остальные ротные.

— Ну же, пора, пора, чего ждут?! — кусал губы Лыков. — Сейчас ведь как побегут все дуро-ом, никак их не остановишь!

— Две сотни шагов!

— Первая шеренга — целься! Огонь!

— Вторая шеренга — целься! Огонь!

— Третья шеренга!..

Тихон прищурил левый глаз и поймал в прорезь прицела фигурку в белом кафтане с правого края колонны.

— …Огонь!

Курок выбил искру, и раскалённая огненная струя пороховых газов вытолкнула пулю из ствола фузеи.

— Крышку полки замка поднять, патрон скусить, присыпку в полку, крышку опустить, — руки безо всякой мысли скупыми и выверенными движениями сами делали такое уже привычное дело. А глаза в это время искали того, в кого он только что стрелял. Белого кафтана не было, а на его месте шёл усатый здоровяк с длинным ружьём. Пуля в стволе, шомполом прижата до упора.

— Первая шеренга — огонь!

Залп.

Большой палец взвёл курок на вскинутом в боевое положение ружье.

— Вторая шеренга — огонь!

Залп.

Мушка совместилась с целиком на здоровяке-усаче.

— Третья шеренга — огонь!

Палец потянул, как и учили уже столько лет, плавно и без рывка, на полувдохе-полувыдохе.

Ба-ам! В общий грохот ружейного залпа вплёлся и выстрел из его фузеи.

По команде унтера артиллериста в голову колонны, в упор, ударило орудие. Мелкая картечь с противным визгом разорвала сразу дюжину тел. Но поляки продолжали идти по кровавым ошмёткам вперёд, втаптывая их в землю.

— Первая шеренга — огонь!

— Вторая шеренга — огонь!

— Третья шеренга — огонь!

— Подрывай! — рявкнул Ильин, дёргая свой запальный шнур.

Разрывы фугасов вздыбили брёвна моста и тела зашедших на него поляков. А четыре направленных фугаса ударили картечинами по тем, кто ещё только к нему подходил. Колонна, лишившаяся разом головной части, отпрянула назад и затопталась на месте, а в неё ударил последний заряд из пушки и ружейные залпы.

— Ура-а! — донеслось сзади.

Русская кавалерия, воспользовавшись сумятицей у неприятеля, врубилась в сбившуюся около генерала толпу, которая только недавно была боевым строем. Самые храбрые жолнёры бросились вперёд, намереваясь смести эти линии русских стрелков в зелёных мундирах. Основная масса понеслась к лесу, где их рубили казаки, и к болотине, по краям которой уже выстраивалась цепь лифляндских егерей, отстреливающих убегающих.

— Полк в штыки! — скомандовал Алексей. — В атаку! Ура! — И в выбегающих из речки врагов ударили три линии егерей гвардейцев.

Организованного сопротивления больше не было, каждый из поляков спасался теперь сам. Только подле генерала Сераковского сгрудилось два десятка верных ему людей, окруженные цепью русских егерей.

Высокий худощавый поляк вынул саблю из ножен и протянул её русскому бригадиру.

— Генерал, оставьте её пока при себе, — покачал тот головой, — отдадите генерал-аншефу Суворову. Всем остальным, оружие на землю! — указал он остриём своей сабли под ноги. — Быстро!

Защёлкали взводимые егерями курки фузей, и поляки побросали ружья вниз.

Всё видимое глазу пространство было усеяно телами, которые местами лежали кучами. Дело было кровавое. Разъярённые упорным сопротивлением и подогретые молвой о расправе в Варшаве над русскими, солдаты наносили противнику холодным оружием смертельные удары, так что убитых было гораздо больше, чем раненых. Даже для закалённых в боях суворовских воинов поле боя представляло необычную картину.

— Ну и поработали мы, братцы! — говорили они, оглядываясь вокруг. И в словах этих звучала уже не радость и гордость, а больше жалость и сострадание к поверженным, столь свойственные русскому человеку, перешедшему из состояния гнева и возбуждения к спокойствию.

— Да кто же виноват-то, братцы? — рассуждали солдаты. — Ведь сами они виноваты. Прости нас, Господи Боже наш! — прибавляли, набожно крестясь. — Ведь сами же они первые начали безоружных ребяток резать? Прости, Господи, а покойникам дай Царствие Твоё небесное!

Глава 8. Между сражениями

Раненых — как поляков, так и русских, — доставляли к лекарям, где им оказывалась помощь. Русских покойных сносили и укладывали рядком, по своим полка́м, а там уж поротно и поэскадронно. В головах ставились образа, священники служили панихиды по убитым и молебны за избавление от смерти. Из окрестных деревень и из Бреста были собраны жители с лопатами, которые копали глубокие могилы, куда укладывали убитых поляков. Погибшим русским солдаты копали братские могилы сами. Партии казаков конвоировали в сторону города пленных. Пылили по дороге воинские колонны и обозы, около рощи, очищенной от тел, уже разжигались артельные костры и ставились походные палатки. Окрестные поля объезжал запылённый, с грязными подтёками на лице Суворов. Он здоровался с людьми, ободрял их и благодарил за одержанную победу. Всю ночь и весь следующий день генерал-аншефом писались и диктовались донесения и приказы, с которыми потом скакали по дорогам курьеры.

Двадцатитысячный корпус Сераковского перестал существовать. До Варшавы добралась лишь одна тысяча изнурённых и падших духом жолнёров. Потери русских были пять сотен человек убитыми и столько же ранеными. Полк Егорова потерял в этой битве шесть егерей, двенадцать получили ранение.

— Необеспеченность тыла, потери и большая усталость войск не позволяют нам пока что, господа, продолжить свой натиск, — пояснял собранным командирам полков Суворов. — Я только что отослал Петру Александровичу Румянцеву и Николаю Васильевичу Репнину реляции о действиях нашей дивизии и ещё настоятельную просьбу о подчинении под себя отрядов генералов Ферзена и Дерфельдена. Собранными в единый кулак силами, с восстановленными путями снабжения и с отдохнувшими войсками, предполагаю далее нанести прямой удар на укреплённый пригород Варшавы — Прагу. Пока же нам надлежит провести там самую тщательную разведку. Иван Иванович и Алексей Петрович, вас я попрошу остаться. Всех же остальных более не задерживаю, — кивнул он старшим офицерам.

Когда в штабном шатре остался сам Суворов при двух бригадирах, он попросил их пройти к походному столику с разложенной на нём картой.

— Мы сейчас с вами вот здесь, господа, — генерал-аншеф обвёл карандашом расположенный подле Буга город. — Отсюда и до Варшавы по прямому тракту всего около ста восьмидесяти вёрст. Не такое уж и большое расстояние, учитывая, сколько мы уже с вами прошли. Можно после недели марша ударить по неприятелю. Но севернее, у Белостока и Гродно, и южнее, у Люблина, находятся большие отряды поляков. Начни мы движение на Варшаву, не защитив свои фланги, и они легко выйдут к Бресту, перерезав нашей дивизии всякое снабжение, ещё и угрожая ударом с тыла. Не знаем мы и как устроена оборона самой вражеской столицы. Поэтому для вас, господа бригадиры, для каждого у меня будет своё особое задание. Иван Иванович, — обратился он к начальствующему над казаками, — с подчинённым полком Грекова у тебя их всего сейчас общим числом четыре. Вот и отправляй по два их к Белостоку и к Люблину. Не дай полякам совершить обходной манёвр против нас. На юге можете вступать во взаимодействие с занявшими Краков австрийцами, на севере же — с нашим генералом Дерфельденом. А для вас, Алексей Петрович, у меня будет другое задание. Ваши егеря в своё время весьма удачно действовали против турок в поисках, проводили разведку как в отдалённых районах Румелии, так и подле Дуная. Поработайте теперь и тут, подле Вислы. У меня сейчас имеются самые разрозненные сведенья об укреплениях поляков, добытые в основном от пленных и от сочувствующих нам, но совсем не сведущих в военном деле местных жителей. Нам нужно знать, какие уже сейчас есть укрепления у противника и где им строятся новые. Сколько на них установлено орудий и каких они калибров. Какова численность войск на оборонительных фортециях и какое там вооружение. Кто у поляков в командирах, какое снабжение боевыми припасами и даже каков настрой у польских жолнёров. Интересует меня абсолютно всё. Многие из обер- и даже из унтер-офицеров вашего полка, как я знаю, умеют вполне грамотно наносить на бумагу оборонительные схемы. Жду их себе с нетерпением.

— Непростое дело будет, — выйдя из шатра командующего, кивнул на затягивающееся тучами небо Исаев. — Сейчас хорошо прольёт дождиком, и все дороги тут же в грязи утонут. Проще уж нам по целине будет идти.

— Да-а, осень на носу, — сказал озабоченно Алексей. — Лишь бы нам в зимнюю осаду тут не встать, как это под Очаковом и под Измаилом было. Вот уж где лиха натерпелись!

— Не-ет, Ляксей, ты чего! — отмахнулся командир казаков. — Не бывать тут такому, сам Суворов же войсками предводительствует. Сейчас вот, с силами соберёмся и потом дальше пойдём. Я нашей дивизии фланги прикрою, а ты подступы к Варшаве разведаешь. Думаю, что к зиме мы на тёплых квартирах уже будем все стоять.

— Дай бог, так-то я тоже так думаю, — согласился с Исаевым Алексей. — Лишь бы Суворову воевать не мешали. Тогда он победу и сам непременно добудет. Ну что, Иван Иванович, удачи!

— Удачи, Алексей Петрович! — Бригадиры обнялись и пошли к своим людям.

— Завтра поутру, господа, наши полковые эскадроны и посаженная на коней дозорная рота капитана Осокина убывают в сторону вражеской столицы на разведку, — объяснял предстоящую задачу своим собранным офицерам Егоров. — Срок нам поставлен на поиск не более трёх недель. За это время у генерал-аншефа Суворова на столе должна быть самая подробная схема оборонительных укреплений пригорода Варшавы. Поэтому разбиваем свои отряды так, чтобы в каждом из них были и искусные кавалеристы, и хорошие разведчики-пластуны, и непременно те, кто весьма разумен в съёмке местности и в начертании оборонительных схем. Три сотни людей делим на десять отрядов как раз с этим учётом. Общую команду над всеми я возлагаю на вас, господин премьер-майор, — кивнул Скобелеву бригадир. — Батальон, Александр Семёнович, передадите до завершения этого дела своему заместителю, капитану Ширкину.

— Подпругу подтяни, — ворчал пожилой карабинер, передавая коня Кузьме. — И береги его, вальтрап, седло всё время поправляй, копыто смотри чаще, чтобы подкова не сбилась. Угробишь мне коня — я с тебя самого шкуру спущу.

— Ты чего яришься, дядя? — буркнул егерь. — Я, что ли, виноват, что от вас лошадок забирают?

— Лошадки в деревне у твоих родителей остались, — резко бросил ветеран. — А здесь, в амператорской кавалерии — кони. Животина эта казённая и очень дорогая. Буян мне как боевой друг. Он меня раненого из-под турки вывез, когда наш эскадрон под Галацем басурмане окружили. Я уже без сил на нём распластался, не правил совсем, а он не встал, он за остальными нашими припустился. Видишь вон рубец на правой ляжке? — показал он на ногу коня. — Буян и сам, как и я, тоже ранетый был, а вот меня вывез. Я его на мясо не дал забить. Вместе потом поправлялись. Так что береги его, Кузьма, я тебя предупредил.

— Ладно, ладно, дядька, понял я, — кивнул Дымов. — Мне бы только к ляхам поближе подъехать, дальше уж я на своих ногах и на пузе буду. Не бои-ись, целым тебе Буяна приведу.

— Ну-ну, поглядим, — нахмурившись, процедил карабинер, достал из кармана сухарь и скормил его коню.

— Все по своим отрядам разбиты, господин бригадир, — доложился Скобелев. — Получилось их ровно десять, по три — три с половиной десятка в каждом. Пять человек из западных губерний в них, они неплохо по-местному говорить могут. Разрешите убывать?

— Разрешаю, — кивнул Алексей. — Идёте этот день и ещё ночь. Дорога на сто вёрст, как доложились казачьи разъезды, впереди чистая. Потом передвигайтесь только лишь по ночам. И помните, прибыть с докладом из поиска не позднее первого октября. Удачи вам, Александр!

— Седлай коней! — разнеслось над поляной. — В общую колонну! Отряд поручика Луковкина в головном дозоре, прапорщика Завражского — замыкающим! Вперё-ёд! — И под накрапывающим дождиком три сотни конных егерей неспешно порысили в сторону Варшавского тракта.

— С Богом, братцы! — перекрестил их Егоров. — Всем возвратиться живыми.

Через три дня в полевой лагерь, разбитый под Брестом, прискакал гонец из охраны полкового обоза.

— Подводы в двадцати верстах, ваше высокородие, — доложился весь грязный егерь. — Господин премьер-майор Рогозин просит сменных лошадей прислать, наши совсем изнурённые. Мы уж сами все повозки по очереди толкали, даже их высокоблагородия.

Пришлось идти на поклон к генерал-поручику Потёмкину Павлу Сергеевичу, правой руке Суворова, заведовавшему в том числе и хозяйственной частью. Четырнадцатого сентября, к вечеру, полковой обоз наконец-то достиг Бреста. Вместе с ним прибыл и счастливый Гусев.

— Что, думали, без меня эту войну выиграть?! — весело прокричал он, обнимаясь с офицерами. — Дудки, я хоть к шапочному разбору, но всё равно поспел! Господин бригадир, подполковник её императорского величества лейб-гвардии егерского полка Гусев, для прохождения службы прибыл! — притопнул он грязными сапогами.

— Здравствуй, Сергей! — обнял друга Егоров. — Тебе же ещё два месяца в отпуске быть?! Как ты тут оказался, бродяга?

— Да последние три месяца как на иголках весь был, — ответил тот. — Мы хоть и в самой глуши живём, но ведь и до нас вести из большого мира долетают. Я уж после первых новостей о наших весенних поражениях собирался к полку выехать, а тут ногу подвернул, вся стопа распухла. Пока зажила, вроде, говорят, пруссаки Варшаву в осаду взяли, поляков из Вильно Репнин выбил. Ну, думаю, всё — конец мятежу, наш полк точно в поход не отправят. И вдруг на тебе! Курьер, что в Курское наместничество скакал, в Сухиничах остановился, ну и рассказал там за обедом, что он гвардию в зелёных мундирах обогнал. А та гвардия самым скорым маршем к польской границе шла. Ну, я и давай сразу же собираться. Держи, — он вынул из внутреннего кармана камзола запечатанный бумажный конверт и подал его Алексею. — Всё хорошо дома. Не волнуйся, все живы и здоровы, малыши растут, тебя все любят и с победой домой ждут.

— Никита! — крикнул Алексей, подзывая старшего вестового. — Водички нагреть нужно, видишь, господа офицеры все в грязи. Теперь-то, коли обоз пришёл, можно будет и походную баню устроить, стоять-то тут всё равно долго придётся, ну а пока и горячая водичка пойдёт. Ладно, братцы, я пока в штабной шатёр, — и разрывая на ходу плотную провощенную бумагу, пошёл к полевому жилищу.

— Ох и дорожка, — сетовал, сидя у костра, старший интендант. — Пока до Минска шли, ещё вроде ничего, дожди-то слабые были, а уж за ним ливануло так ливануло! Только что вброд местную речушку переходили, до осей вода не доставала, а тут так разлилась, что всё колесо тонет. Ох и намаялись, — покачал он головой. — Особенно за Барановичами, вот там самая грязища и началась. Думали, в них вообще остановимся, ждать, когда чуть суше станет. Так ведь уж октябрь на носу, только ещё хуже дороги потом будут, ну вот и потянулись.

— Нападений на вас не было, Александр Павлович? — спросил Рогозина Живан. — А то мы ведь по лесам немало мятежников разогнали. Небось, скучковались некоторые, тут осели, не все же под Варшаву ушли.

— Да нет, Бог миловал, — отмахнулся тот. — Может, кто и крался мимо, только мы ведь сторожко держались. Полуэскадрон Травкина в дозорах постоянно ходил, да и так учебная рота с нами, канониры. Ну и местные к русской власти благоволят, не знаю уж, как тут, конечно, за этим Брестом будет.

— Тут народ другой, Александр Павлович, — покачал головой Милорадович, — нас, русских, не жалуют, особенно шляхта. Так что поберечься нужно. Но говорят, что у нас ещё три недели отдыха есть. Завтра выдавайте патроны всем ротным каптенармусам. После недавнего сражения у многих боезапаса нет. Раненые обихожены?

— Первым делом, — кивнул Рогозин. — Ещё коней из лекарских фур не успели выпрячь, а Илья Павлович уже распорядился в них всех укладывать. Возится вот там теперь.

— Ладно, завтра проведаем, — кивнул полковник. — Гляди-ка, к ночи дождь сильнее пошел, — смахнул он влагу с каски. — По шатрам, ребятки, пойдёмте, а то промочит тут у костра.

По растянутой провощенной парусине барабанили дождевые струи, сопели на походных койках Милорадович и Гусев с Хлебниковым, а Алексею не спалось. Вся жизнь его проходила сейчас перед глазами, странные и необъяснимые, какие-то путаные фрагменты «из того», из совершенно другого времени. Школа, Рязанка, Сирия, этот подрыв фугаса и полная темнота. Он это или уже не он? Нет, конечно же, он, но в то же время какой-то совершенно другой и абсолютно в другом времени, и даже с частью чужого сознания. Как же всё это странно! Отцовское поместье, штуцер, сержантский галун и ярость самой первой Кагульской битвы. Его команда, рота, батальон, полк. Ранение, одно, второе, третье! Голубые глаза первой невесты, Курт, Никитич, Карпович. Георгиевский, Измаильский, Очаковский кресты. И кресты на братских могилах егерей. Его егерей. Кровь, пороховой дым и боль. Зачем всё это? Почему он опять на войне? На совершенно другой, и в совершенно другом времени? Вопросы, одни вопросы.

Словно тёплой волной в засыпающем сознании возник образ Катарины. «Катарина, Катенька милая, — шептали губы. Первенец, Ильюшка, какой он маленький, у него на руках. Настюшка, Коленька, Гришка и розовое сонное личико ещё даже не виданого им воочию Лёшеньки. — Всё не зря, всё не зря, — тихо, словно бы лёгким ветерком слетело с губ. — Это мой мир, это моя жизнь, моя…»

Глава 9. Разведывательный поиск у Праги

Колонна конных егерей шла на запад под моросящий дождик весь день. Отдых сделали, перейдя речку Кшна, в небольшом городке. Тут стояла передовая русская застава из конных карабинеров Глуховского полка. Командир эскадрона, капитан Алецкий, представившись старшему сводного отряда егерей Скобелеву, довёл скупые сведенья о противнике:

— Встали сюда мы позавчера, господин премьер-майор. Тут только пара десятков местной стражи с косами на палках у городской ратуши стояло, лишь у одного старшего при себе ружьё имелось. И ведь умудрился стрельнуть, гадёныш, и даже у одного карабинера коня убил. Этого, который стрелял, мы повесили, а всем остальным кнута хорошего дали и потом по домам разогнали. Больше никакого сопротивления нам здесь не было. Сегодня с утра по дороге пара десятков из конных поляков подъехали, по виду на гусар они были похожи. Наш караул их окликнул, они в ответ из пистолей стрельнули, карабинеры им в ответ, ну и гусары обратно по дороге откатились. Вот и вся наша война здесь.

— Значит, поляки уже знают, что мы это местечко заняли, — проговорил задумчиво Скобелев. — Дальше свободно нам ехать, получается, никак нельзя. Какой там следующий город, господин капитан?

— Местные говорят, что Седлец, — ответил Алецкий, — вёрст тридцать пять до него всего, а уж там и до Варшавы будет недалеко. Один хороший дневной конный переход — и её предместья.

— Нет, днём мы туда не пойдём, — покачал головой Скобелев, — теперь все передвижения наши только лишь по ночам.

Три часа отдохнули в городке егеря и продолжили путь, когда уже стемнело. Седлец обходили по широкой дуге с юга, после полуночи. Отдохнули пару часов в густом сосновом лесу и потом ещё шли до самого рассвета по широкому Варшавскому тракту. Встречные два села так же пришлось объезжать полями. Вряд ли кто в такую ненастную пору вышел бы из дома, но рисковать не хотелось. С восточной стороны затянутое тучами небо чуть посветлело, и Скобелев дал команду искать малый просёлок. Дозором во главе с сержантом Аникеевым таковой вскоре был найден, и три сотни конных егерей ушли с большого Варшавского тракта в сторону.

— Борис, проскачите вперёд, оглядитесь, куда эта дорожка идёт, — приказал Воронцов. — Только чтобы тихо, и примечайте там по пути, может, где хорошее, скрытное место, чтобы отряду встать на днёвку, увидите.

Не прошло и получаса, как прискакал гонец от сержанта с докладом: «Небольшое село в десяток изб всего лишь верстах в трёх впереди. Слева, не доходя его, тянется сильно поросший кустарником лес, а в нем, если пройти по чуть заметной дорожке, есть полянка со скирдами сена. Видать, там покос сельский. Трём нашим сотням расположиться на этой поляне вполне себе можно».

— Натоптали-то как, — качал головой Лужин, оглядываясь назад. — Тут и хорошего следопыта не нужно, чтобы понять, какой недавно большой отряд прошёл.

— Евграфович, сейчас возле Варшавы столько конных отрядов туда-сюда снуют, со счёту собьёшься. А у мятежников такой бардак после череды последних поражений, что думаю, вряд ли кто тут серьёзно озаботится из-за наших следов, — успокоил сержанта Воронцов. — Нам главное стараться на глаза людям не показываться. Перед Варшавой мы всё равно по отдельным частям разобьёмся, а уж перед самым пригородом и вовсе только ползком и перебежками передвигаться будем.

Выставили охранение и дальние секреты. Оставшиеся на поляне егеря натянули пологи, стреножили коней и, перекусив, завалились спать.

— По тракту три небольших отряда проходило, — доложил Скобелеву старший одного из секретов. — Два конных и один пеший с повозками. В конных не больше полусотни было, и все они в сторону Седлеца шли, а тот, что с повозками, напротив, к Варшаве. Дюжина телег, на них какие-то мешки положены. Охрана — два десятка «растрёп» в рваных армяках. В сторону села с тракта никто не сворачивал.

— Внутри села шевеление было, но за околицу никто не выходил, — доложился старший другого секрета. — Дождь всё вокруг хорошо выгрязнил, а там ведь прямо перед самым въездом ручей, вот около него вообще здорово намешано.

— Для кого-то такая погода бич Божий, а кому-то во благо, — проговорил задумчиво Скобелев. — Кто может под крышей сидеть, под ней и остаётся или старается поскорее под неё попасть, а не рыскать под открытом небом, как вот мы. Так, ладно, скоро темнеть уже начнёт. Разрешаю развести в лесу скрытные костры и сварить горячего. При полной темноте далее опять свой путь продолжим.

В эту ночь прошли, по прикидкам, вёрст сорок — пятьдесят, с точностью тут было сложно. Обходили три села и какой-то небольшой городок. Возле него натолкнулись на пятерых промокших крестьян с приделанными на палки косами. Косиньеры[12] сопровождали три гружёные телеги.

Как и условились поступать в таких случаях, едущие в голове колонны егеря, знающие польский, остановились возле телег и завели разговор, пока отряд проходил мимо. Через несколько минут они догнали колонну.

— Фуражиры были, вашвысокоблагородие, — доложился Семён Ходкевич. — Телега одна сломалась в пути, вот они и припозднились. Потом решили ночью ехать. Говорят, через три версты село большое будет. Они думают в нём заночевать. Дескать, до Варшавы-то всего вёрст двадцать с хвостиком осталось, отдохнут и как раз к следующей ночи доедут.

— Нас не заподозрили? — спросил его с тревогой Скобелев.

— Нет, вашвысокоблагородие, — покачал головой егерь, — темно ведь. Эти все грязные, мокрые, мы бы и то даже сразу не поняли, чья кавалерия по тракту проходит. Это только в упор, да ещё и при свете, если хорошо присмотреться. На вальтрапах у коней наших знаков имперских нет, у всех всадников сверху плащи-епанчи одинаковые накинуты. А мы там с ними говорили, так говор наш, если он и отличается от великопольского, и ничего. Русинов ведь с востока много в ляшском войске.

— Молодцы, Семён, — похвалил егеря майор. — Говорят, вёрст двадцать с хвостиком до Варшавы осталось? Тогда и нам скоро нужно будет разбиваться по отдельным отрядам. Андрей Владимирович, — кивнул он Воронцову, — высылай вперёд авангард. Пусть за селом, про которое фуражиры рассказывали, укромное место разыщет. Вот после днёвки оттуда как раз и станем расходиться каждый по своей дорожке.

Ночью разделившиеся части когда-то единого отряда пошли на запад самостоятельно.

— Эх, тут никаких глаз не хватит всю глубину энтих укреплений охватить, — проворчал Лужин, оглядывая из своих кустов копошащихся на валу поляков. — Сюда бы ту трубу, которую их высокоблагородие взяли, тогда бы другое дело. А так чего, а так только пару вёрст ретраншементов срисовать и далее переходить. Всё, нет ли, ваше благородие? — спросил он у старательно помечающего на листе бумаги молоденького подпоручика.

— Сейчас, сейчас, Фёдор Евграфович, — кивнув, ответил тот негромко, — вот только ещё пушки помечу на схеме. По нашему калибру те две, что по самому центру, фунтов десять будут?

— Не-е, вашбродь, тяжелее, — покачал головой сержант. — Они больше на полупудовики похожи. А вон те, у которых сейчас корзины ставят, они да, вот они, пожалуй, как раз-то и есть восьмифунтовики али десятифунтовые.

В трёх верстах севернее сидящий в развилке большого дуба Скобелев напряжённо вглядывался в окуляр подзорной трубы.

— Это что же получается, там, за первым оборонительным кольцом перед самым пригородом ещё и второе тянется? — пробормотал он негромко. — А между ними простреливаемое поле? Та-ак, а это что такое они там делают?

Несколько поляков, только что отгребавшие от ямы вынутую из глубины землю, засуетились и замахали руками. К ним подкатила телега, из которой два крепких мужика скинули несколько жердин и веток.

— Хм, жерди вниз скинули, а вот теперь и сами с топорами в яму полезли, — пробормотал озадаченно майор.

— Вашвысокоблагородие, вашвысокоблагородие, — приглушённо позвал Скобелева стоящий под деревом егерь. — Ребятки сигнал подали, польский разъезд по просёлку идёт! Отходить бы надо!

Бережно задвинув колена подзорной трубы, майор спрятал её за пазуху и заскользил по стволу дерева вниз. Спрыгнув с большой ветки, он припал к земле.

— В кусты, в кусты, вашвысокоблагородие, — зашептал егерь и потянул его к густому кусту боярышника с не опавшими ещё листьями.

Отход старшего отряда прикрывала пятёрка из дозорной роты. Разведчики, поводя стволами ружей, припорошили вмятины от следов обуви опавшей листвой и тоже скользнули в густой подлесок. Через несколько секунд мимо, по лесной, еле набитой копытами коней дороге проехала пара десятков уланов. Всадники, переговариваясь между собой, мельком оглядывали лес и дорожную обочину. Всё вокруг было тихо. Кружась, падали с деревьев жёлтые листья, где-то неподалёку стрекотала сорока, из глубины леса ей отвечала другая. Впереди ещё было десяток вёрст объезда, и потом можно будет отдохнуть в небольшом селе.

— Вот теперь, вашвысокоблагородие, можно будет и через дорогу перебегать, — проговорил негромко Соловьёв. — Следующий разъезд у них тут не скоро должен будет пройти. За неделю, небось, изучили мы дозорную службу у ляхов. Да-а, это вам, конечно, не беслы. Малой, Уж, вам самыми последними отходить, — приказал он самым опытным в отряде разведчикам. — Хорошо следы все притрите, братцы. Ну его, рисковать, вдруг у ляхов шибко цепкий глаз окажется.

Дюжина егерей цепочкой, след в след, перебежали через просёлок, а за ними, пятясь и подметая землю ветками, пошли замыкающие.

— Три дня пути сюда, уже целую неделю мы здесь, ещё дня три назад будем добираться. Время поисков истекает, а далеко заглянуть в пригород мы так и не можем, — с досадой проговорил Скобелев.

— Так у вас же начерчено много на бумаге, — мягко ступая рядом с офицером, прошептал Соловьёв. — Ежели команду дадите, так мы языка вам с валов махом притащим.

— Не-ет, — покачал головой Скобелев. — Никак нам нельзя, Ваня, поляков сейчас настораживать. Себя им покажем, потом ни о какой разведке уже речи не будет. Только и придётся по лесам от них бегать. Может, в самом конце кого и решимся скрасть, но точно уж не сейчас, — рассуждал негромко майор. — А пока ночью надо попробовать пошарить рядом с валом, хоть узнаем, что за ямы они там копают.

— Тихо! — глухо крикнул вдруг унтер и, припав к земле, потянул за полу плаща Скобелева. — Извиняйте, вашвысокоблагородие, при тревоге первое дело это к земле припасть, — прошептал он и отщёлкнул курок ружья. — Вроде как ветки трещали? А вот ещё. Ну точно!

Впереди действительно раздался какой-то треск. Вот что-то громко стукнуло, затем ещё и ещё раз.

— Топором рубят, что ли? — спросил сам себя унтер. — Ну точно, а вот уже и второй топор тюкает. Слышите, вашвысокоблагородие? Два человека впереди рубят, у них и топоры-то по-разному стучат.

— Ничего не различаю, — покачал головой Скобелев. — Слышу только какой-то стук и всё. Поляки?

— Они самые, — ответил уверенно унтер. — Наши бы точно себе такое не позволили. Все наши, как и мы сами, сейчас тишком по земле ползают или же гуськом от куста к кусту перебегают.

— Обходим большим кругом, — принял решение Скобелев. — Всё одно нам у ручья нужно осмотреться, там и хороший подход к валу.

— Вашвысокоблагородие, разрешите нам с ребятками ближе подкрасться? — попросил разведчик. — Если ляхи тут толкутся, значит, они и наследят хорошо. Может, по их следам будет сподручнее к самым валам подобраться? Ни один разъезд улан на такой вот толкучке новые не разглядит.

— Ладно, у вас полчаса, — согласился старший отряда. — Только смотрите, подпрапорщик, сильно не рискуйте, сами знаете, чем это обернуться может.

Отряд расположился в густом кустарнике, а три егеря, набросав на свои сетки опавшей листвы, поползли в ту сторону, откуда был слышен стук.

— Двое вона, молодые деревца срубают, а остальные их к телегам таскают, — прошептал лежащий рядом с Соловьёвым Уж. — Ага, а вон эти их там обрубают у самых телег. Получается, что жердины они готовят.

— Получается так, — кивнул Соловьёв. — Три телеги, восемь человек. Гляди, как они хорошо там натоптали. Видать, уже несколько раз сюда за день подкатывали. Ладно, возьмём себе на заметку. Всё, братцы, довольно, отползаем назад, — скомандовал он лежащим рядом товарищам. — Что нам было нужно, мы увидели, теперь есть о чём доложить господину майору.

К ночи эта же тройка перебежала, пригнувшись, по вырубке и присела за кустами на опушке.

— Теперь только ползком, братцы, — проговорил еле слышно Соловьев и первым заскользил в сторону горящих на валах костров. Четыре сотни шагов полем — и под телами пластунов оказалась хорошо натоптанная объездная дорога. — Дальше колья начинаются, — прошептал подпрапорщик, оглядываясь.

Действительно, через пару десятков шагов потянулись ряды забитых под углом и хорошо заострённых жердин. Проскользнув под ними, егеря поползли дальше. Вдруг энергично работающий с левого бока локтями и коленями Малой резко дёрнулся, раздался какой-то треск, и он отпрянул назад.

— Ты чего?! — прошипел Соловьёв и, замерев, прислушался. В паре сотен шагов впереди, у костров на валу, перекрикивались поляки. Сюда в поле доносило их громкие голоса и смех. Караулы тревоги пока не поднимали, и унтер-офицер, взяв левее, подполз к товарищу.

— Яма там, Вань, — кивнул тот на темнеющую в двух шагах дыру. — Ветками и соломой сверху была хорошо прикрыта. Чуть-чуть в неё не сверзился.

— А ну-ка, — Соловьёв подполз ближе и попробовал в неё заглянуть. — Ничего не видать. Сейчас бы трут подпалить и бросить вниз, да ведь блик или искру непременно эти заметят, — кивнул он в сторону вала. — А могут и от дороги разъезды увидеть. Тогда ещё хуже будет. От леса нас отрежут и всех посекут. Малой, ты у нас самый махонький. Давай-ка мы тебя верёвкой обвяжем и прямо туда спустим? Да не боись ты! Чай, уж не со зверями она, услыхали бы, если б кто там внизу был.

Делать было нечего — тяжко вздыхая, самый щупленький из всего отряда разведчик скоро скрылся из вида под землёй. Двое егерей по самой малой пяди, с натугой дыша и постанывая, опускали его вниз, до тех пор, пока верёвка не провисла. Минута — и её дёрнули снизу два раза.

— Поднимайте, братцы! — послышался шёпот, и так же кряхтя и пыхтя, Малого вытащили наружу. — Колья там, братцы, ох и острые, — почёсывая ляжку, шёпотом рассказывал он товарищам. — Ежели кто провалится, то ему точно конец. Насквозь его проколют.

— Вона чего, получается, западни ляхи настроили, волчьи ямы! — воскликнул Уж.

— Тихо ты, Ванька! — толкнул его в бок локтем Соловьёв. — Шёпотом рассказывай, чего ты там сейчас про волчьи ямы говорил?

— Да слыхал я про такие, — ответил тот. — Помнишь, те наши егеря, что из охотничьих мест в рекрутчину были взяты, баяли про такое? Да тот же самый Савва Ильин. Что такие ямы копали на звериной тропе и так же вот колья внизу заострённые ставили, а сверху прикрывали всё хорошо и даже запах человечий как-то от этого места отбивали. Ну, лось там или олень потом в них провалится — и всё, у села, значит, и мясо, и шкура есть.

— Понятно, только эти ямы тут против человека выставлены, — проговорил приглушённо Соловьёв. — Против наших солдатиков, когда они на штурм укреплений пойдут. Ладно, доложим о них господину майору. Малой, ты давай-ка яму пока прикрой ветками, чтобы с валов дыру не было видно, а мы с Ужом вокруг обползём, — приказал он товарищу. — Тебе-то сподручней тут как самому лёгкому. А мы оглядимся, через сколько шагов эти самые волчьи ямы друг от друга устроены, и опосля ближе к валам подлезем. Послушаем, чего там ляхи лопочут.

Вторая неделя разведки предместий истекала. Разъезды польской кавалерии признаков тревоги не проявляли, значит, ни один из десяти отрядов егерей на глаза неприятелю пока что не попал.

Лужин вылез из укрытой сосновыми ветвями палатки и вздохнул полной грудью настоянный на хвое запах.

— Фёдор Евграфович, котелок ваш, — протянул ему жестяную посудину один из тех егерей, что был на хозяйстве. — А десяток Шилкина, что с ночного дозора пришёл, мы уже покормили. Их благородию они доложились, а вот сейчас спят.

— Пораньше меня нужно было толкнуть, — проворчал Лужин и, зачерпнув из кожаного ведра воды, сполоснул ей лицо и руки. — Их благородие он, конечно, старший отряда, но мне ведь тоже знать нужно, что да как. Давай уже, — и взял в руки посудину.

Тёплый толкан, сдобренный кусочками сала и вяленого мяса, пах горелым.

— Опять передержали на открытом огне, — покачал головой сержант. — Учи вас, учи, всё без толку, а ещё ведь в дозорной роте хотят служить. Первое уменье разведчика — это как в самое большое ненастье себе пропитание найти. Ибо без пищи у него никаких сил не будет задание выполнить. А тут даже и искать ничего не нужно, знай себе ячменную муку намешивай и на углях потом грей. Эх, Данила, Данила…

По опущенному через ров мосту проехало с десяток подвод. Правящие лошадьми весело перекрикивались с охраняющими проезд жолнёрами.

— Веселятся они! — проворчал наблюдающий за поляками Лужин. — Конечно, в избе тёплой поспали, поели от пуза, горилки пару стопок хлопнули. Чего бы не веселиться? А нам тут и костра хорошего не развести, скоро три недели как на ячменной муке и на сухарях сидим.

— Евграфович, а они ведь не по же́рди, — кивнул на небольшой обоз Руднев. — Смотри-ка, не к вырубке, а прямо на просёлок выезжают.

Действительно, телеги, проехав с полверсты по главному тракту, теперь уходили на боковую дорожку, идущую в верстах трёх вдоль Вислы. Как уже разведали перед этим егеря, тянулась эта дорожка к нескольким небольшим сёлам.

— Похоже, фуражиры, — почесав голову, проговорил Лужин. — Поехали провиант и корм для коней с селян собирать. Вот и веселятся, это же не ров копать или брёвна да жерди на своём горбу к телеге таскать. Пару-тройку дней по окрестностям покатаются, отъедятся вдоволь, девок деревенских потискают — и назад. Вот жизнь!

— Да ладно, нам через пару дней тоже к себе уходить, — проговорил со вздохом капрал. — Всё, время поисков к концу подходит. Скоро у своих в лагере тоже отъедимся и согреемся.

— Да, маненько ещё потерпеть, — кивнул сержант. — Ладно, Ванюш, смотрите пока, а мы к подпоручику. Покажу, чего нового за утро наглядели.

Пятёрка егерей, взяв правее просёлка, словно стая волков след в след заскользили туда, где был скрытый стан отряда.

Подпоручик, выслушав сержанта, подправил немного схему укреплений и дорисовал на валу с южной стороны ещё две замеченные егерями пушки.

— Они у них фашинником прикрыты, — пояснял Цыган. — Раньше никак не разглядеть их было. А сегодня вал правили, вот и открыли. Большие орудия, на полупудовые гаубицы наши похожи. А вот тут у них, видать, пороховой склад для всего этого участка, — показал он на схеме. — Да, вот тут, левее проезда. Там перед фуражирским обозом крытая кожей повозка разгружалась, на какой боевой припас обычно возят.

Глядя, как уверенно и чётко вносит изменения на бумаге подпоручик, Цыган уважительно хмыкнул.

— Красота-а, Сергей Фёдорович, с такой-то вот картой и штурмовать легче. Сразу понятно, где свои батареи поставить, где колонной, а где россыпью лучше наступать.

— Ещё бы знать, что впереди за этим внешним валом, — вздохнув, проговорил Плещеев. — Никак туда не пролезешь, а ведь до городских предместий ещё версты три.

Караул из трёх егерей прошёл к укрытой ветками палатке, возле которой сидели командиры.

— Ваше благородие, мы с ночного секрета сменились, — доложился старший, темноволосый, коренастый егерь. — У нас за ночь два конных дозора поляков по дороге проехало, и вот совсем недавно обоз из десяти телег. Правда, девять дальше уехали, а одна встала. Чего-то там неполадки какие-то, что ли, у неё. Как из разговора поляков мы поняли. Старший обоза вроде сказал этим, которые с телеги, дескать, догоняйте или обратно возвращайтесь.

— Да и бог с ней с этой телегой, — отмахнулся Плещеев. — Отдыхайте. В ночь вам опять туда же заступать, — и продолжил разглядывать лежащую на коленях бумагу.

«Фуражирский обоз, телега с поломкой, два дня до отхода к русскому лагерю», — что-то такое крутилось в голове у Лужина. «…Ещё бы знать, что впереди за этим внешним валом», — всплыло сказанное Плещеевым.

— Фуражировать они будут дня три, — проговорил он, словно бы цепляясь за один из обрывков своих мыслей. — Три дня, три дня…

— Ты про что там, Фёдор Евграфович? — поднял на него глаза подпоручик.

— Да вот в голове всё крутится, Сергей Фёдорович, никак из неё этот малый обозец всё не выходит, — проговорил задумчиво Цыган. — Это ж фуражиры только через три дня к себе вернутся, а ежели телега с ними пропадёт, так до этого времени, выходит, никто её не спохватится?

— Ну да, — кивнул подпоручик, — а нам-то что с того? Ты их как языков, что ли, хочешь взять и расспросить? Так они знают всего-то ничего.

— Расспросить это само собой, вашблагородие, — почёсывая затылок, промолвил сержант. — Я вот что думаю, ежели фуражиров никто искать не будет, может, дерзнуть, да под их видом по Варшавскому предместью прокатиться?

— Это как? — удивлённо приподнял брови Плещеев. — Так первый караул же чужаков заподозрит? Не-ет, что-то ты пустое выдумываешь, Евграфович.

— Ну как же это пустое, Сергей Фёдорович?! — начал горячиться Цыган. — И ничего не пустое! Мы в своё время ещё в первую турецкую кампанию с их высокородием, с господином бригадиром под Журжей примерно такое же проделывали. Ещё и жирных языков ведь скрадывали. Ляксей Петрович тогда тоже, как и вы, в таких же вот чинах был. Прямо в крепость с ним мы заезжали. Главное — это как ляхи, таким же быть, на приметной телеге, ну и говорить, конечно, по-ихнему. У нас вон Ходкевич Семён, прямо истинный лях, как начнёт лопотать — ничем по говору от местного не отличишь.

— Хм, под видом ляхов проехать по внутренним укреплениям, — хмыкнув, задумчиво произнёс подпоручик. — Ну хорошо, а как же телега? Неужто выпускающий караул поляков её не признает? А в ней-то в это время уже ведь другие будут сидеть? Вот и попадутся!

— А если не в этот проезд, а в тот, что у самой реки, в тот, что южнее? — прищурившись, спросил Цыган. — В телегу тех же жердин закинуть, самим в одежду фуражиров одеться и прокатиться «под дурака»?

— Рискованно, конечно, — обдумывая только что услышанное, проговорил Плещеев. — Но если уж господин бригадир такое делал, что ж мы, хуже, что ли?! Только мне тоже придётся ехать, потом ведь нужно будет всё увиденное на бумагу перенести.

— Э, нет, ваше благородие, — покачал головой Лужин. — Самому мне придётся с Ходкевичем ехать. Я, конечно, не как вы, не так умел в этом деле, но кой-чему всё же научился. Сергей Фёдорович, — остановил он попытавшегося было возразить командира, — ну посмотрите вы на себя. Ну какой же из вас простолюдин? Да от вас, как ни наряжай в рванину, всё равно за версту дворянином тянет. Это только нам, людишкам из подлого сословия, такое под силу. У вас даже и взгляд другой, как бы вы его ни прятали. А руки? Вы на руки свои взгляните и на мои, — и он протянул свою мозолистую, натруженную ладонь.

— А если их сажей испачкать? — предпринял робкую попытку убедить сержанта Плещеев.

— Всё равно за простолюдина не сойдёте, — покачал тот головой. — Быстрее нужно решаться, ваше благородие, больше такого удачного случая уже не будет.

Через четверть часа починивших телегу фуражиров остановили вынырнувшие из-за кустов люди с ружьями. Они быстро и сноровисто обшарили телегу, скинули в обочину поляков, и перед ними предстал страшный человек со следами старого ожога на лице.

— Поможете нам — останетесь живы! Это я вам обещаю, — перевёл стоящий с ним рядом. — Обманете — умрёте страшной смертью. Верите мне? — и он вынул из-под сетки длинный кинжал.

Телега с двумя грязными мужиками заехала по южной дороге в пригород Варшавы в обеденное время. Стоящие на посту жолнёры, ожидающие смены, мельком взглянули на жерди и спросили, куда их везут.

— Pan Józef kazał nas zaprowadzić na most[13],— равнодушно пожав плечами, ответил один из ездовых. — Tam chcieli punktować rzędami, tak jak przed wałem[14].

— Неужто генералы думают, что русские смогут к мосту пробиться? — спросил тот, у которого при себе было длинноствольное старинное ружьё. — Вон тут сколько всего для обороны настроили.

— Я не знаю, мы люди маленькие, сказали везти, вот мы и везём, — ответил Ходкевич. — Мне вообще не повезло, подручный немой, — кивнул он на сидящего с вожжами в руках товарища. — Не поговоришь даже. Да и вкружную погнали, выезжали-то с того, который у ручья, прохода. Потом вот сюда по объездной дороге порожними отправили. Даже поесть не успели, в животе гул, как будто с костёла колокола звонят.

— Мы и сами ещё не обедали, — вздохнул тот караульный, у которого при себе была длинная пика. — Езжайте, проезд тут нам не загораживайте, совсем скоро конный разъезд здесь проскачет.

Телега въехала за вал и покатила в сторону видневшихся вдалеке предместий.

— Батарея у реки, — тихо бормотал правящий лошадьми Лужин. — Четыре пушки. А вот новые линии частокола у второго вала. Похоже, там и ров глубокий выкопан.

— Тихо, Евграфович, — прошептал Ходкевич. — Прими правее, похоже, тот самый конный разъезд едет.

Неспешным аллюром со стороны предместий приближалась пара десятков улан. Всадники равнодушно окинули взглядом телегу с двумя грязными мужиками и проскакали дальше.

У второго вала, за которым виднелись жилые дома, телегу даже не остановили. Один из караульных только что-то вопросительно крикнул, Ходкевич махнул рукой, показывая на город, и она вкатила в предместье Варшавы — Прагу. Медленно передвигаясь по улице вдоль реки, переодетые егеря крутили во все стороны головами, примечая возводимые горожанами баррикады. Смотрели на устраиваемые предмостовые укрепления с установленными на них пушками и на насыпные валы.

Пожав удивлённо плечами, работающие у моста выгрузили из телеги жерди, и пустая телега покатила дальше.

— В свой проезд нам, Сёма, нельзя возвращаться, — тихо проговорил Лужин. — Там телегу и лошадь караульные могут припомнить. На южной дороге мы уже были и всё там видели. Поехали к тому проходу, что у ручья. Заодно и оглядимся.

На этом проезде чуть не случилась беда. Один из караульных жолнёров оказался односельчанином связанного в лесу обозного и с удивлением разглядывал чужих людей на знакомой ему телеге.

— А почему не Яцек правит? — кивнул он на сидящего с вожжами в руках Лужина. — Я его вот позавчера на ней видел.

Только благодаря хладнокровию и изворотливому уму Ходкевича удалось избежать беды.

Семён оглянулся по сторонам и поведал, что у Яцека и Марека большие неприятности.

— Мало того, что упились в замостовой харчевне, так их ещё и в краже лошадиной сбруи с конюшни заподозрили, — приглушённо, но так, чтобы слышали окружающие, врал егерь. — А время-то ведь нынче непростое, панове! Сейчас-то они в холодной сидят, а там уж и не знаю, как с ними дальше будет. Пока вот нас на эту телегу посадили.

— Да нет, не мог Яцек чужое взять, — удивлённо покачал головой жолнёр. — Он же увалень, такой же дурковатый, как твой дружок, — кивнул он на Лужина. — Наговор это!

— Вот и я так думаю, — согласился с ним Ходкевич. — Разберутся, небось, власти, не накажут невинного.

— Вот дела, вот Яцек! — покачал головой караульный. — Надо будет попробовать попросить за него. Так-то он мне роднёй через жену приходится. Ладно, проезжайте быстрей, а то скоро уже темнеть начнёт. Пока это вы жердей нарубите, да пока обратно с ними вернётесь, а там и ночь настанет. А то поговаривают, наши конные разъезды в окрестностях пару раз на чужаков натыкались и с ними даже перестрелка была. Так что вы осторожнее.

Семён толкнул в плечо Цыгана, и тот хлестнул вожжами лошадь. Скрипя и гремя колёсами, телега покатила в сторону темнеющего леса.

— Ну, Семён, тебе бы на ярмарке в балагане народ веселить, — проговорил, выдыхая, Лужин. — Я уж подумал, всё, конец нам пришёл. Даже рукоять пистоля за пазухой нагрел. А ты эдак спокойно с ними, по-свойски. Молоде-ец.

— Ага, спокойно, я аж взмок сам, — проговорил хрипло Ходкевич. — Вот ведь, чуть-чуть было не влипли!

— Хорошо всё, Семён, теперь-то они нас уже просто так не возьмут, лес рядом, — кивнул на приближающуюся опушку Лужин. — Спокойно заехали вглубь — и поминай дальше как звали. Главное, мы по внутренним укреплениям из конца в конец проехали, теперь только бы не забыть ничего и всё на бумагу перенести.

Глава 10. Гвардия, за мной!

— Получается, Прага защищена двумя полукольцами мощных укреплений, — внимательно рассматривая собранную из отдельных схем общую карту, задумчиво проговорил Суворов. — С севера и с юга у Вислы болотистые участки, прикрытые насыпными ретраншементами. С северо-востока песчаная гора с фортами и орудийными батареями. А с самой протяжённой, с восточной стороны — семь вёрст валов с палисадами, а перед ними ещё и глубокий ров. Потом ряды заострённых жердин да волчьих ям-ловушек. Да-а, мощные оборонительные линии, хорошо поляки нас встречать приготовились. Сколько, Павел Сергеевич, по данным нашей разведки на внешнем валу пушек примечено?

— Семь десятков, Александр Васильевич, — ответил генерал-поручик. — Из них более половины крупного калибра. И на южном форту стоят девять. А ведь ещё и на внутреннем кольце укреплений они есть и перед мостом. На песчаной горе более дюжины установлено.

— Какие длинные линии укреплений! — всматриваясь в расчерченную карту, покачал головой Суворов. — Если даже только всё внешнее кольцо учесть, то тут чуть ли не десять вёрст этих валов и фортов будет. Это сколько же войск на них-то нужно выставить, чтобы хорошо оборонять? — оглядел он собранных в штабном шатре генералов. — Сколько, по нашим сведеньям, у неприятеля всего войск?

— Около тридцати тысяч, Александр Васильевич, — ответил ему генерал Буксгевден. — Правда, половина это косиньеры, польское ополчение, вооружённое в основном холодным оружием. Но ведь при штурме ещё и жители Праги обороняющимся придут на помощь.

— Пусть так, и всё же очень это растянутая линия, — покачал головой Суворов, нависнув над картой. — А не в этом ли и есть самая слабость мятежников, господа? Они, удерживая свои укрепления, растянуты на них и не имеют возможности для хорошего манёвра. Мы же в нём ничем не скованы и вольны наносить свой удар в любом месте собранными в кулак силами. Мыслю я, что поступать надобно так. Слушайте диспозицию для атаки:

Формируем семь штурмовых колонн. Во главе каждой ставим боевого и отважного командира. Четыре колонны атакуют с севера на юг по самой короткой прямой с выходом в тыл обороняющимся на валах. Пятая и шестая колонна атакуют с восточной стороны самую длинную линию укреплений и завязывают на себя основную массу поляков. А вот седьмая колонна с нашей лучшей лёгкой пехотой и казаками совершает дальний обход правого фланга неприятеля вдоль всего болотистого берега Вислы, овладевает тамошним фортом и батареями, и потом движется далее к мосту, отрезая тем самым подход неприятельским подкреплениям из Варшавы. Перед этим на восточные валы совершают дерзкие атаки многочисленные наши конные партии, дабы не дать полякам собраться воедино, а напротив, раздёргать их силы по всей линии обороны. У неприятеля, как донесла разведка бригадира Егорова, нарыто много волчьих ям с острыми кольями и прочих всяких преград. Поэтому нужно создать особые штурмовые отряды, которые будут идти перед нашими колоннами. В каждом пусть будет пять сотен с шанцевым инструментом. В руках длинные лестницы для подъема на валы, щиты из плетней и вязанный из прутьев фашинник. Работных солдат чтобы прикрывало по полной роте стрелков-егерей. За ними далее пойдёт резерв из солдат, дабы разбирать колья, обеспечивая тем самым проход кавалерии. И повторюсь, архиважно отсечь неприятелю подход подкреплений в Прагу через мост со стороны Варшавы. А для того туда мы пошлём с конницей стрелков лифляндцев и полк гвардейских егерей. Пусть берут с собой лёгкие орудия, без них отбиться им будет весьма сложно. Дело ожидается жаркое, господа, и по войскам нашим приказ нужно отдать, чтобы тех, кто оружие бросил, щадили и жителей городских не трогали. Но сами знаете, какое ожесточение при штурмах бывает, поэтому офицерам своим накажите, чтобы они кричали всем мирным к нашему лагерю выходить. Уж там они точно в безопасности будут!

В лагере шло шевеление. Так всегда бывает перед началом большого дела. В разные стороны скакали казачьи дозоры. Со стороны Минска один за другим подъезжали обозы с войсковым имуществом. Ротные каптенармусы получали свинец, порох и стопки плотной бумаги. Солдаты ночами отливали пули и крутили патроны. Вслед за полковой подтянулась и осадная артиллерия.

В начале октября долетела весть — спешивший на соединение к Суворову корпус генерала Ферзена разбил под Мацеёвицами войска главнокомандующего всеми польскими силами Тадеуша Костюшко. Сам он попал в плен и отправлен под конвоем в Санкт-Петербург.

— Ну всё, сейчас точно стушуются ляхи, — полируя шомполом с ветошью ружейный ствол, уверял артельных Лошкарёв. — А чего, мы вона цельный корпус тут вырезали, ребятки Ферзена недавно второй кончали, ещё и у Вильно Репнинские им хорошо наподдали. Вот увидите, братцы, пардону ляхи скоро запросят.

— Дождёшься от них, от поганцев, пардону, — хмыкнул правящий оселком лезвие штыка Горшков. — Те, кто остался, все к столице сейчас сбегаются. Народу у них тьма, пушек целые сотни. Сам давеча это слышал, вернувшиеся с разведки дозорные всё рассказали. Пруссаков ляхи уже два раза от Варшавы отбивали, теперь думают, что и от нас так же отобьются.

— Поляки — гоношистый народ, шибко противный, — подтвердил высыпающий на бумажный лист порох унтер Кожухов. — Крикливые и спесивые они, особенно паны. У самих ведь окромя сабли за душой ничего нет, зато гонору! Но самое главное — у них все руки в крови, ребятки, — произнёс Лука Назарович и вложил отполированную штуцерную пулю в самый низ бумажной колбаски. Покрутив пальцами, он перетянул её хомутной ниткой и продолжил разговор. — Да-а, по самый, значится, локоть они в крови, — и уложил уже готовый патрон в кожаную сумку. — В крови тех наших солдатиков, которых они по весне целыми тысячами безоружных резали. Резали и радовались, изверги, а ещё и глумились потом над их телами. И жён с детинцами солдатскими, что в гарнизоне Варшавском обретались, всех умертвили жестоко. Забыли мы им такое, ребятки? Нет! Вот и они это тоже не забыли. Потому драться будут отчаянно, боясь нашей мести. Даже и не надейтесь на лёгкую битву.

Седьмого октября войскам поступила команда от Суворова начать движение к Варшаве. Впереди поскакали конные эскадроны русской кавалерии и казачьи сотни.

— Александр Павлович, тебе за нами с обозом не угнаться, определяй сам порядок его движения, — обратился к Рогозину командир полка. — Для охраны оставлю тебе полуэскадрон под командованием поручика Травкина. Бригадир Исаев сказал, что три сотни казаков объезжать тракт оставляет. Думаю, вряд ли кто-то из мятежников рискнёт на дорогу, полную войск, выходить. Но вы всё же поберегитесь.

— Не волнуйся, Алексей Петрович, побережёмся, — кивнул старший интендант. — Кухни я уже вперёд с охраной отправил, дня три они с вами смогут вровень идти, ну а уж потом только вдогон. Постараемся сильно не отставать, но это уж как погода нам даст. Так-то немного выморозило сейчас, нет уже той грязи, что ещё месяц назад была.

Длинная змея обозной колонны тянулась на запад. Первыми шли пороховые повозки, за ними катились провиантские и артельные, походной полковой мастерской, с офицерским имуществом, фуражирские. В самом конце тянулись передки с фальконетами и пять огромных, крытых парусиной лекарских фур. После обеденной остановки в городке Седлец колонна продолжила путь. При переезде через неглубокую речку с артиллерийского передка соскочило колесо, и повозку с прицепленным к нему орудием развернуло поперёк брода. Идущая следом лекарская фура попыталась было обойти застрявший передок стороной, но тоже встала, и образовался затор.

— Не ждите! — крикнул толпящимся на той стороне реки обозным Рогозин. — Проедете вёрст десять — и дальше уже на ночлег возле самой дороги устраивайтесь. Починим передок, фуру вытащим и как раз к горячему поспеем. Я с ними тут пока побуду.

Оставив дюжину конных егерей, обоз покатил на запад, а на речном переезде в это время царила суета. Пятёрка здоровяков канониров во главе с Уфимцевым подсунула под ось передка срубленные толстые жерди и немного его приподняла. Помощники из обозных навесили на ось колесо и теперь крепили его шпильками. Как обычно, там, где сгрудилось много служилого народа, нашлись среди него шибко умные, которые любят всех поучать и бранить. Это вносило ещё большую суету в общее дело. Слышались крики, ругань и команды, стукал обухом по железу топор, ржали кони — было весело. Каким-то чудом колесо всё-таки закрепили на оси, лошади и егеря поднатужились и выкатили передок с орудием на берег. Пришёл черёд заняться и фурой. Тут тоже пришлось немного помаяться, но наконец, и она, под дружное уханье с перебранкой, развернулась и преодолела злосчастный брод. Следом проехали и все остальные повозки лазарета.

— Лежи! А то вставать он хотел! — крикнул Никифорович, настёгивая лошадь. — Вот поправишься, тогда и бегай, сколько хочешь, а пока не моги! Господин врач или лекаря ежели увидят, что ты с места сошёл, всем тогда на орехи достанется!

Федот вздохнул и откинулся на подстилку из сена. Лежащий рядом Клим выглядывал в это время в прореху на парусине.

— Кажись, Александр Павлович привал объявил, — пробормотал он. — Ну точно. Охрана вон с коней спешилась и, видно, за хворостом в лес подалась. Ага, значится, костёр разжигать хотят, видать, одёжу просушить решили. И правильно, все ведь до нитки на переезде вымокли.

На приречной полянке в это время действительно устраивали привал. Забивались колья у будущих костровищ, выпрягались из повозок и стреножились кони. Фузеи, как и положено на стоянках, с надетыми на них штыками выставлялись в пирамиды. Двое обозных вытащили из фур большие медные котлы и поспешили с ними к реке. Вдруг раскатисто громыхнул выстрел. Тот, что бежал с котлом первым, споткнулся и, выпустив из рук посудину, упал на прибрежную гальку. Следом ударили ещё несколько выстрелов, и из леса на поляну у реки сыпанула большая орущая толпа.

— Чего это?! — вытаращив глаза, выкрикнул Клим.

Где-то неподалёку грохнуло, и в стенке фуры появилось с десяток мелких отверстий.

— Ляхи! Дробью сыпанули, — сквозь зубы проговорил Федот.

Морщась от боли, он привстал со своего места, схватил фузею ездового и полез к выходу.

— Куды?! — прокричал Клим испуганно. — Ранетые мы! Тут лучше нам отлежаться!

Трёх егерей из охраны, не успевших отбежать от леса, нападающие закололи на месте и ринулись к стоянке. А на ней в это время царила паника.

— Все ко мне! — перекрывая общий ор, раздалась команда Рогозина. — Отставить панику! Ко мне, я сказал! В каре становись!

Сам он, выхватив из пирамиды фузею, отщёлкнул курок и перевел ружьё в боевое положение.

— В каре, я сказал, дурни! Быстро!

Два десятка русских, образовав небольшой квадрат, отбивались от наседавших на них поляков. Ружья были только у половины. Двое артиллеристов орудовали длинными банниками, у конных егерей в руках были сабли, кто-то из обозных успел схватить кол или жердину.

Натолкнувшись на организованное сопротивление, толпа мятежников, оставив перед каре пять трупов, отхлынула разом к повозкам.

— Там раненые! — прокричал врач. — Братцы, там раненые наши!

— Гвардия, за мной! — рявкнул Рогозин и выпалил из фузеи в поляков. — За мной, братцы! Ура!

— Ура-а! — заревели егеря и бросились вслед за майором.

Сотня поляков, из которых только треть успела понюхать пороха, подалась назад. Но численное преимущество было на их стороне, и, оправившись, они начали теснить русских.

Удар, ещё удар, Рогозин принял на ствол фузеи кривой клинок надетой на палку косы и сам резко выбросил своё ружьё вперёд. Гранёный штык с хрустом вошёл поляку в грудь, и майор потянул приклад на себя. Новый противник уже тыкал в него вилами, и он еле успел их отбить в сторону. Ещё укол штыком, ещё, и выскочивший из-за спины убитого новый косиньер рубанул его клинком копья по голове. Сознание помутилось, и последнее, что запечатлелось в памяти у майора, было испуганное лицо поляка.

Галопом, с гиканьем и свистом, с западной стороны по тракту неслась казачья сотня. Станичники врубились в толпу, и на осеннем солнце засверкали сабли. Вскоре всё было закончено.

— Убили?! — с тревогой спросил Дьякова старший артиллеристов.

— Дышит, — врач отрицательно покачал головой. — Оглушило Александра Павловича, лезвием кожу срезало, но кость цела. Жить будет. Спиридонович, присмотри, — кивнул он Мазурину, вставая. — Ну что там в фурах, Онисим?!

Осматривающий повозки старший лекарь махнул рукой.

— Звери, сущие изверги они, Илья Павлович. Трое только живые, всех остальных раненых на куски порубили.

— Четверо живы, — глухо проговорил Федот, глядя, как с фуры, где он только что недавно лежал, стекает на землю красное.

— Никерин, Кузьма! — крикнул Стринадко. — Этого тоже перевяжи, — кивнул он на опёршегося о ружьё Федота. — У него ещё старая рана не прошла, а он новую опять заработал!

Глава 11. Штурм Праги

— Александр Павлович, ну как же так? — качая головой, проговорил Егоров. — А если бы казаки к вам не поспели?.. Болит? Ты лучше присядь на чурбак.

— Ничего, Алексей Петрович, оправился уже, — произнёс Рогозин, трогая повязку на голове. — Постою я лучше — и насиделся, и належался в пути. Первые пять дней земля под ногами шаталась, сейчас-то на ногах уже твёрдо стою. Дурень я, сам понимаю теперь, что весьма неразумно поступил. Нужно было весь обоз мне у реки оставлять и потом уже всем вместе дальше идти, но вот же, словно бес попутал. Хотел ведь как лучше, дабы не задерживать колонну, чтобы передовые лагерь на ночёвку разбили, а тут и мы к ним подтянулись. А эти злыдни, оказывается, в засаде сидели, поджидая слабых. Ребяток жалко. Семь раненых постреляли и порубили, и ещё четырёх обозных. Одиннадцать егерей потеряли у какой-то дурацкой речушки! Не во всякой битве такие потери бывают!

— Царствие небесное погибшим! Вечная память егерям, — сняв каску, перекрестился бригадир. — Не вини себя, Александр Павлович. Если бы не твоя отвага, все бы там легли. И не было бы у полка лазарета. А он нам очень скоро понадобится. Пока вы сюда шли, наш корпус разбил отходящий под напором генерала Дерфельдена большой отряд поляков под Кобылкой и ещё один на переправе. У нашего полка один убитый и три раненых. Отряд Дерфельдена после этого перешёл в подчинение к Суворову, и у него теперь под началом аж двадцать тысяч солдат. По приказу Александра Васильевича вокруг неприятельских позиций в эту ночь начнётся выставление нашей артиллерии с последующей бомбардировкой Праги. Думаю, долго она не продлится. Нужно ожидать команды к штурму. Поэтому выдавайте весь возимый боезапас в роты и артиллеристам. И начинайте готовить лазарет к принятию большого потока раненых.

— Згода! Отруць бронь! Згода! Отруць бронь! Тьфу ты! — сплюнул Лыков. — Ну вот на что нам ляшский учить, а? Пусть лучше они наш язык понимают. Вот и крикну, ежели что, то же самое, но только по-русски — «Мир! Положи оружие!» А ещё по матушке добавлю, чтобы дошло быстрее!

— Ты, Тихон, не егози тут! — бросил, нахмурившись, Кожухов. — Сказано было учить ляшские слова, значит, учи. Прикажут господа, и по-хранцузски запоёшь!

— И в жизнь не буду по-хранцузски, — проворчал тот приглушённо. — Чего мне его учить? Воевать мы, что ли, с ними будем? Ага, конечно! Где эта Хранция, а где мы?!

За лесом, на западной стороне, бахнула одна, следом за ней вторая пушка. Гулко бумкнула, судя по звуку выстрела мортира, и скоро поднялась сплошная орудийная канонада.

— Во-о, началось! — вслушиваясь в звуки орудийной пальбы, проговорил командир плутонга. — Ладно, вы тут не расходитесь, а то вдруг строить в колонну начнут. Пойду я пока к ротному — может, чего интересного услышу.

22 октября 1794 года войска Суворова заняли позиции у Праги, а на следующий день начали обстрел её передовых укреплений из 86 орудий. По приказу генерал-аншефа разделённые на семь колонн войска начали выходить на свои исходные позиции перед штурмом.

Горизонт в ночи светился алым. Гул канонады не затихал, и где-то там, на севере, уже полночи что-то горело. Назначенный во главе седьмой колонны генерал-майор Денисов Фёдор Петрович, освещённый горящими факелами и сполохами от дальних пожарищ, вышел перед выстроенными войсками.

— Братцы! — крикнул он, оглядывая замершие тысячи. — Слушай боевой приказ генерал-аншефа Суворова!

«…Идти в тишине, ни слова не говорить; подойдя же к укреплению, быстро кидаться вперёд, бросать в ров фашинник, спускаться, приставлять к валу лестницы, а стрелкам бить неприятеля по головам. Лезть шибко, пара за парой, товарищу оборонять товарища; коли коротка лестница — то штык в вал, и лезь по нём на другой, третий. Без нужды не стрелять, а бить и гнать штыком; работать быстро, храбро, по-русски. Держаться своих в середину, от начальников не отставать, фронт везде. В дома не забегать, просящих пощады — щадить, безоружных не убивать, с бабами не воевать, малолетков не трогать! Кого убьют — царство небесное; живым — слава, слава, слава!»

— От себя же я добавлю, братцы! — передав свиток с приказом адъютанту, повысил голос Денисов. — Наша штурмовая колонна имеет особую задачу. Ей доверено прорваться вдоль Вислы к мосту и завладеть оным. Это нужно для того, чтобы не дать подойти подкреплениям из Варшавы и не дать ускользнуть туда же польским войскам из самой Праги. Исполнив приказ Суворова, мы тем самым поможем всему нашему войску, штурмующему в это время вражеские валы. Поэтому деритесь яростно и храбро! Идите вперёд стремительно и сокрушите неприятеля! Ура, братцы!

— Ура! Ура! Ура-а! — ревела пехота и кавалерия.

По приказу полковых начальников войска седьмой колонны начали сосредоточиваться перед южным, польским оборонительным флангом. Выставленная тут же русская батарея не прекращала свой огонь. С неприятельских укреплений ей в ответ била вражеская.

Со стуком в проходах между стоящими подразделениями побежали работные команды, тащившие на себе лестницы, шанцевый инструмент, связанные пучки прутьев и плетни.

— Капитан Бегов, выводи своих вперёд! — донёсся из темноты голос главного полкового квартирмейстера, и командир роты махнул рукой:

— Первая рота, вперёд! Наш фланг правый, занимай его!

Вслед за егерями Бегова ещё две стрелковые роты второго батальона заняли своё место впереди, готовясь прикрыть ружейным огнём работные команды. Вслед за ними выстраивались основные силы полка и два батальона егерей лифляндцев. Дальше уже формировала колонны казачья конница и карабинеры Глуховского полка.

В пять утра 24 октября 1794 года, ещё до рассвета, взвились сигнальные ракеты, и русские колонны пошли на штурм.

Работные команды, бросившись вперёд, начали накрывать волчьи ямы плетнями и лестницами. С темнеющих впереди валов, освещая их огненными сполохами, громыхнули ружейные и орудийные выстрелы. Им в ответ ударили прикрывающие работные команды егеря.

— На сполохи целься! — крикнул пробегающий за стрелковой цепью капитан. — В темноту просто так не пуляй! Где всполох от выстрела, примечай и потом туда свою пулю клади!

Орудуя в темноте шомполом, Горшков дотянул пулю до порохового заряда. «Хитрая», штуцерная, входила в винтовой ствол более туго, чем у фузей, и времени на зарядку требовала больше. Зато и прямой выстрел у неё был вдвое длинней, чем у гладкого ствола.

Бам! — громыхнул выстрел, и свинцовые шарики осыпали подступы к форту. Впереди кто-то истошно взвыл. Плотно прижав приклад к плечу, Фрол навёл ствол в примеченное место и выжал спусковой крючок. Ослепительно блеснул ярко-красный язык пламени, сильно толкнуло в плечо, и в нос ударил запах сгоревшего пороха. Пальцы вытащили новый патрон, а с обоих боков одновременно бахнули выстрелы фузей.

— В атаку! — крикнул Егоров, выхватывая саблю из ножен. — За мной, егеря! Гвардия, вперёд!

— Ура-а! — раскатился рёв тысячи глоток.

Пробежав по плетню, Алексей инстинктивно пригнулся. Возле уха свистнула пуля. «Нельзя останавливаться, теперь только бегом!» — мелькнула в голове мысль.

— Ура-а! — обгоняя бригадира, вперёд вырвалась дюжина егерей. Один из них наступил на край плетня, тот сдвинулся, и стрелок провалился в ловушку. Раздался сдавленный крик, а Алексей, обогнув волчью яму, уже бежал дальше. Вот они, длинные ряды заострённых кольев, выставленные тут против конницы. Сдержать людей они не могли, и огибая их, гвардейские стрелки неслись дальше. Вместе с ними бежали со связанными пучками прутьев и лестницами солдаты из работных команд.

— Гренады! — рявкнул бегущий у полкового знамени Гусев. — Гренадами форт рви!

Минутная заминка у рва — и пока его забрасывали фашинами, около сотни ручных снарядов, как это было уже десятки раз на учениях, улетели вверх на вал. А с него в это время стреляли вниз защитники.

Перезарядившийся Лыков отжал курок и поймал в прицел слабо освещённую фигуру.

— Получай!

Пуля сбила поляка, а на его место выскочил другой и тут же выстрелил вниз из пистоля. Разрыв гренады скинул его тело вниз, на выложенную стопку фашин. Прямо по трупу один за другим пробежали к валу Южаков с Лошкарёвым. Перезарядив фузею, Тихон перепрыгнул через окровавленное тело и, ухватившись за поперечины лестницы, полез вверх. Несколько секунд — и он был на самом гребне. Отбив штыком пику поляка, он проткнул его и тут же выстрелил в другого.

— Ура-а-а! — потеснив Тихона, с рёвом кинулись вперёд сразу трое егерей из плутонга Балакина и очистили гребень справа. Волна солдат в зелёных мундирах захлестнула вал, а на его главном редуте уже реяло жёлто-зелёное с чёрным знамя лейб-гвардии егерского полка.

— За мной! — прокричал Алексей и, взмахнув саблей, сбежал вниз.

Роты егерей потоком перехлёстывали через оборонительные позиции поляков и рвались вперёд. А за их спинами работные команды уже разбирали завалы в проходах, выдёргивали и подрубали заострённые колья. Русская конница готовилась войти в прорыв.

Ожесточённый бой шёл по всей линии укреплений, но заметив угрозу на юге, командующий польскими силами генерал Вавжецкий бросил в атаку свой главный резерв — два королевских гусарских полка.

— В каре-е! — прокричал Алексей, заметив опасность. — Кавалерия с фронта! Фузейщикам — в три линии, штуцерным со знаменем — в центре, станови-ись!

К гвардейским егерям примкнули лифляндцы. Полторы тысячи лёгких пехотинцев, ощетинившись штыками и совнями, образовали плотный оборонительный строй. А на них уже неслась лучшая конница Речи Посполитой.

— Первая шеренга с колена, вторая и третья — стоя, к стрельбе товьсь! Це-елься! — скомандовал Егоров, и защёлкали взводимые курки.

— Первая шеренга, залпо-ом, огонь!

Сотня ружейных стволов из фронтальной стороны каре ударила разом.

— Вторая шеренга, залпо-ом, огонь! — и ещё сотня выпущенных из каре пуль сбила несущихся во весь опор всадников.

— Третья шеренга, огонь!

Теперь всё дело было в стойкости пехоты. Дрогни она перед накатывающей орущей, машущей саблями конной массой, и та сомнёт стенку каре, ворвётся вовнутрь, а потом посечёт и стопчет всех!

Егеря приняли кавалерию на свои штыки и совни, устояли и, работая холодным оружием, разя выстрелами из глубины строя, отбросили гусар назад. В это время в освобождённый работными командами проезд влетела первая казачья сотня, за ней вторая, третья. Казаки ударили во фланг поляков, и те, смешав строй и сбившись в кучу перед каре, приняли ещё три залпа егерей в упор. Вслед за казаками через взятые укрепления проскакал первый эскадрон Глуховских карабинеров, за ним второй, и в проход пошли новые сотни казаков. Разворачивающаяся в лаву русская конница начала охват гусар, и они, дрогнув, бросились назад.

— Полк, в колонну! — скомандовал Егоров. — Вперёд!

И не дожидаясь, когда роты перестроятся, бросился по дороге. Выстраиваясь на бегу, за бригадиром топали уже полторы тысячи егерей. В рядах с гвардейцами плечом к плечу бежали и армейские егеря лифляндцы.

Справа и слева по ходу движения колонны стояли два опустевших редута с посечёнными кавалерией жолнёрами и прислугой у орудий. Перед укреплениями лежало около полусотни разорванных картечью тел казаков и карабинеров. Здесь только что и те и другие приняли свой последний бой.

— Вьюжин! Подпоручик Вьюжин! — крикнул, обернувшись, Егоров. — Забирай орудия с редутов и кати их к предместью! Когда это ещё наши пушки подойдут! Рота капитана Крыжановского в помощь!

Колонна егерей побежала дальше в сторону города, а выбежавшие из общего её строя полковые канониры и пионеры вместе с четвёртой ротой из второго стрелкового батальона облепили пушки. Пара минут, и они начали выкатывать их на дорогу.

А в это время к Егорову подлетел есаул с десятком казаков.

— Ваше высокородие, есаул Чеботарёв от генерала Денисова к вам посыльным! — представился он, спешившись. — Их превосходительство передаёт вам, что остатки гусар загнаны в город, но дальше нашей коннице туда хода нет. Он разворачивает казачьи полки ко внутреннему валу навстречу колоннам генералов Рахманова и Тормасова. На месте, в заслоне у предместий, выставлен полк Глуховских карабинеров. В Праге много баррикад и завалов, по улицам конному никак не пройти. У Вислы с левой стороны болотина, там тоже на конях не прорваться.

— Ясно, — кивнул Егоров. — Передайте их превосходительству, что я его понял. Дальше мы сами.

Колонна егерей пошла дальше. Из-за домов и палисадов, с баррикад и завалов, перекрывших узкие улочки предместья, вёлся плотный огонь. Спешенные карабинеры перестреливались с защитниками и несли потери на открытом месте.

— Где там Вьюгова носит?! — оглядываясь, зло бросил Егоров. — Сейчас ближе подойдём, и точно такое же будет, — кивнул он на поле, устланное подстреленными карабинерами. — Рассредоточиться в ротные колонны! Всем штуцерникам выдвинуться вперёд и поддержать дальним огнём карабинеров. Только далеко не лезем! Дальним огнём бьём, я повторюсь! Дальним! Капитана Осокина ко мне!

Через две минуты перед бригадиром Егоровым стоял командир дозорной роты.

— Тимофей Захарович, пока орудия сюда не подкатили, мы время тут теряем, — с досадой проговорил Егоров. — А время, ты сам знаешь, как для нас дорого! Там на валах сейчас полки в штыковую идут и плутонги под картечью на поле укладывают. Пробегись с ребятками вдоль Вислы, там по осенней распутице, казаки говорят, якобы место совсем непроходимое. Но это же для них, а не для нас, волкодавов, а? Сколько мы у Дуная на пузе по заливным местам проползали? Неужто же не найдём там проход?

— Найдё-ём, господин бригадир, и пройдём! Чего же нам не пройти? — хмыкнул тот. — Разрешите выполнять?

— Выполняйте, капитан, жду вашего доклада, — кивнул Егоров.

Сотня разведчиков егерей свернули с дороги и побежали в сторону заросшего, болотистого берега Вислы. А в музыку боя в это время вплелись хлёсткие выстрелы штуцеров.

Цепь отборных стрелков с пяти сотен шагов повела плотный и точный огонь, уже через несколько минут заставив поляков спрятаться за баррикады и дома. Только что так увлечённо расстреливавшие спешившихся русских кавалеристов с их короткоствольными карабинами, они вдруг и сами стали мишенью.

— Сергей Владимирович, проследуйте к этим олухам, скажите их командиру, чтобы он своих подальше оттянул от предместий, — зло бросил Егоров. — Не жалко людей, так пусть хотя бы нам не мешает. Сейчас сюда пушки подойдут, они ведь им картечью бить не дадут!

— Слушаюсь, господин бригадир! — козырнул Гусев и побежал с комендантским десятком в ту сторону, где толпились штаб-офицеры карабинерного полка.

В это время выделенные егеря из роты Крыжановского подкатили первую пушку, и полковые канониры начали около неё колдовать. Когда на поле не осталось карабинеров, по предместьям ударил первый орудийный выстрел. Ядро влетело в перегораживавшую улицу баррикаду и разнесло одну из повозок с пустыми бочками в щепки. Вслед за первой пушкой громыхнула вторая, третья. Все пять их отстрелялись ядрами, разнеся больше половины баррикады.

— Ещё один залп — и дальней картечью бейте! — крикнул Егоров.

— Слушаюсь! — отозвался подпоручик, поправляя прицел орудия. Канонир поднёс горящий пальник к затравочному отверстию.

— Выстрел!

Пушка рявкнула и откатилась в клубах дыма, а ядро снесло угол того дома, из окон которого только что стреляли жолнёры.

Бам! Бам! Бам! — бухали пять орудий самой новейшей французской системы, посылая крупную картечь вперёд. Свинцовые шарики с воем и визгом били по домам, по развалинам баррикад, по телам ещё живых и уже убитых людей. Помощники егеря подносили к пушкам из зарядных передков всё новые мешки с порохом, ядра и картузы с картечью. Канониры крутились около орудий, баня их раскалённые стволы. От ручья бежали стрелки, неся в кожаных вёдрах воду, и проливали их, охлаждая.

Бам! Бам! Бам! — непрерывно грохотали пушки.

— Ваше высокородие, Соловьёв с Пудовкиным бегут! — крикнул, увидев две фигуры, Никита. — Вон, вон они, от реки по грязи шлёпают!

— Ваше высокородие, можно пройти! — доложился весь грязный Соловьёв. — Только фашинник с брёвнами нужно с собой захватить и плетней бы ещё побольше. Там в двух местах совсем гиблое место, мы и то по ним с трудом пролезли.

— Господин майор, сейчас наши пушки ближе к домам подкатятся и подальше вам расчистят проход, — объяснял командиру лифляндцев Алексей. — Вы с карабинерами по этим двум параллельным улицам в сторону моста двигайтесь, а мы обходом к предмостовому форту выйдем и штурмом его возьмём. Поляки тогда словно в клещах у нас будут.

Каждый из егерей по приказу командиров нёс на себе связку прутьев, плетень, доску или разбитую корзину. Отделения волокли брёвна или длинные жердины. Вскоре параллельно Вислы на болотине была проложена гать, по которой полк вышел к самому мосту. Рывок — и грязные егеря из дозорной роты влетели на насыпные земляные валы форта. Вслед за ними с атакующим кличем на них ворвались и стрелковые батальоны. Переколотую орудийную прислугу и трупы жолнёров сбросили вниз, и их место заняли егеря.

— Знамя сюда! — крикнул Егоров, указывая на самое высокое место укреплений. — Барабанщикам, бить гвардейский марш! Горнисты, сигнал! Пусть ляхи видят, что мост наш! Полку занять круговую оборону!

Три раза накатывалась конница на форт из предместий и дважды поляки пытались атаковать по мосту. Всё вокруг было усеяно трупами. Заканчивались патроны, у захваченных на форте орудий оставалось всего по два заряда ближней картечи. Первыми по улице с юга прорвались лифляндцы егеря и глуховские карабинеры. Через полчаса, с северной стороны разбив заслоны, подошла колонна генерал-майора Ласси. Сам Борис Петрович в это время уже был ранен в плечо, и старшим из офицеров у реки оказался бригадир Егоров.

К форту пробился эскадрон казаков с адъютантом Суворова.

— Рушьте мост, дабы избежать бойни в Варшаве! — передал он приказ главнокомандующего.

Пионеры Егорова заложили порох под две крайних опоры и подорвали пролёт.

Русские войска, взяв второй, внутренний оборонительный вал, ворвались в городские кварталы Праги. Поляки бились ожесточённо. Из окон и дверей зданий по русским стреляли, на головы им скидывали камни и тяжёлые предметы, и солдаты, врываясь в дома, уничтожали защитников, а зачастую и всех, кто там был. Жестокое сопротивление, справедливость мести за погибших в весенней резне требовали отмщение. Ярость штурмующих достигла наивысшей точки! Они уже не разбирались — мирный перед тобой горожанин или же вооружённый враг. Умерщвлялись все. Ещё совсем недавно насмехавшиеся над русскими и убивавшие безоружных, поляки в панике бросились к мосту. Со страшным грохотом, руша окружающие строения, в городе взорвался пороховой магазин.

К мосту сбегались толпы мирных жителей и бросивших оружие польских солдат. Некоторые из них кидались в ледяную воду широкой реки и тонули.

— Нужно их всех выводить отсюда! — кивнул на мечущихся у Вислы поляков Егоров. — Ещё немного — и сюда ворвутся с города те, кто его штурмовал, и начнётся настоящая резня! — Вас никто не тронет! Все сюда, под нашу защиту! — крикнул он бегущим перед валами. — Знающие польский язык, переводите!

Вскоре перед фортом в окружении егерей уже кучковалось несколько сотен поляков. В основном это были женщины и дети, примкнуло к ним и несколько десятков бросивших оружие жолнёров. Цепь гвардейцев с примкнутыми на ружьях штыками постепенно расходилась в сторону, и за неё, видя своих соотечественников, сбегались всё новые и новые сотни жителей.

Под барабанный бой с развевающимся знаменем колонна прошла вдоль Вислы на север и потом свернула к русскому лагерю. Там, под охраной карабинеров Северского и Черниговского полков, уже собралась огромная толпа поляков. Вскоре к ней присоединились ещё три с половиной тысячи спасённых душ.

24 октября 1794 года Прага была взята. Очень важная дата! Ведь именно 24 октября по старому стилю, 4 ноября по новому, Москва была очищена от польских захватчиков в 1612 году. И теперь остаётся лишь подивиться скрытому символизму… Ну-у или опять же гению Суворова. Ему же приписывают одну из знаменитых поговорок прошлого: «Русскому здорово, а немцу смерть!» Как рассказывает писатель 19 века Фаддей Булгарин, родилась она именно во время Пражского штурма. Дело было так. Русские солдаты, очищая здания от неприятеля, ворвались в одну из аптек пригорода и обнаружили там большую зелёную бутыль-четверть[15] чистейшего спирта. Решив снять с помощью оного стресс и привести свои весьма расстроенные чувства в порядок, они стали его натуральным образом распивать и громко нахваливать. И надо же было такому случиться, мимо пробегал коновал от полковой артиллерии — немец от роду.

Запыхавшийся «армейский ветеринар», решив по простоте душевной, что солдаты с таким явным довольством пьют воду (это только немец мог такое предположить), принял от них добрую чарку. Выпив одним махом которую, он тут же свалился с ног, сердешный, и помер.

Когда Суворову донесли об этом происшествии, он вздохнул печально и глубокомысленно изрёк: «Вольно же немцу тягаться с русскими! Русскому здорово, а немцу смерть!»

Так-то вот!

На следующий день после штурма, 25 октября Александр Васильевич принимал делегацию из Варшавы на берегу Вислы среди груды поверженных тел, где и продиктовал весьма мягкие условия капитуляции. Послам же польского короля он ответил кратко: «С Польшею у нас войны нет. Я не министр, а военачальник: сокрушаю толпы мятежников!»

Рабочие команды приступили к ремонту моста, и 28 октября русские войска в парадном строю, под барабанный бой, с распущенными знамёнами вступили в Варшаву. Александр Васильевич проявил в очередной раз мудрость и гуманность по отношению к поверженным, взяв в город только те полки, которые не были в составе вырезанного весной гарнизона. Суворов ехал впереди в простеньком мундире, словно подчёркивая тем самым незначительность повода. На Варшавском берегу он был торжественно встречен магистратом, преподнёсшим ему хлеб-соль, городские ключи, символизирующие капитуляцию, и золотую табакерку с надписью «Варшава — своему избавителю».

Войска шли по городской улице к центральной площади Варшавы. Удивительно, Алексей вглядывался в лица горожан — они были счастливые! Лицемерные потомки Ляха, вне себя от радости, что их минула ужасная участь, рукоплескали и скандировали: «Виват, Екатерина! Виват, Суворов!»

— Раз! Раз! Раз-два-три! Взяли ногу, егеря! Твёрже шаг! Пусть видят поляки, как идёт русская гвардия!

Заключение

Прежде чем идти на переговоры с русскими о мире, султану Османской империи Селиму III хотелось восстановить престиж своего государства хотя бы одной победой. Но плачевное состояние турецкой армии и флота, огромная брешь в казне не позволяли надеяться на продолжение сколь-нибудь эффективного противостояния. В итоге, несмотря на интриги и обещания в поддержке со стороны Британии и Пруссии, Османская империя была вынуждена подписать Ясский мирный договор, закрепляющий Крым и Бугские земли за Российской империей. Граница между противоборствующими сторонами отодвигалась до Днестра.

Также Турция подтвердила действие Кючук-Кайнарджийского договора и навсегда уступала России Крым, Тамань и Кубанские земли. Блистательная Порта обязалась уплатить контрибуцию в двенадцать миллионов пиастров (семь миллионов рублей). Но граф Безбородко, ведущий переговоры после смерти Потёмкина, после того как эта сумма была внесена в договор, от имени императрицы отказался от её получения, ибо финансовые дела Турции после второй войны с Российской империей и без того находились в страшном расстройстве.

Ясский мирный договор ещё не открыл для России доступ к Дунаю и на Балканы, но принёс ей обладание всем Северным Причерноморьем и заставил считаться с ней всем мировым державам. Российская империя получила передышку в череде бесконечных войн. Теперь можно было заняться внутренними делами и освоением приращенных огромных территорий на юге.

Последние годы правления Екатерины II многие историки отмечают ослаблением её творческих способностей, явным застоем в общественной жизни, разгулом коррупции и фаворитизма. Об императрице ходят слухи как о распутной, похотливой, жадной до любовных утех женщине, у которой якобы были многие сотни любовников. Как всегда это и бывает, такие слухи весьма преувеличены. Да, действительно, любовников было немало — возможно, за всю жизнь около трёх десятков, — но в те времена в высшем свете, причём всех европейских держав, господствовали гораздо более свободные нравы. Оставаться верными супругами зачастую считалось каким-то чудачеством и блажью. Как восклицала одна из героинь пьесы Александра Сумарокова: «Я не посадская баба, чтобы своего мужа любить!» Волокитство, донжуанство и любовные приключения в дворянской среде 18 века были в моде. Екатерина II в этом плане ничем не отличалась от своих современников. Одновременно с этим она была женщиной сентиментальной и необыкновенно чувственной. Лишённая счастья быть любимой женой, она искала среди любовников не сиюминутного партнёра, ей нужна была любовь и искренняя дружба, в чём она и сама признавалась в переписке с Дени Дидро и Вольтером. И всякий раз императрица приходила к выводу, что её нынешние фавориты не соответствуют тем взыскательным требованиям, которые она к ним предъявляла. Следовал очередной болезненный разрыв, и вскоре она опять была готова обманываться.

Кандидатов на вакантное место было, разумеется, в избытке, ведь оно несло власть, признание и деньги, причём большие, огромные деньги. Сам фаворитизм той эпохи при Екатерине стал почти государственным учреждением и может служить примером если не колоссальной коррупции, то чрезмерного расходования средств точно. Так, по подсчётам современников, подарки лишь одиннадцати фаворитам и расходы на их содержание для казны составили более девяноста трёх миллионов рублей, теми ещё деньгами! Что превышало размер целого годового бюджета страны! Екатерина как бы покупала любовь своих фаворитов, она словно бы «играла в любовь», но любовь эта обходилась государству слишком дорого. Кроме необычно щедрых подарков, её фавориты награждались орденами и генеральскими чинами, не имея, как правило, при этом никаких воинских заслуг. Например, ещё будучи совсем юным, Александр Ланской успел за три года «дружбы» с государыней получить ордена Александра Невского и Святой Анны, польские ордена Белого Орла и Святого Станислава, а также шведский орден Полярной звезды. Будучи, пожалуй, самым скромным и порядочным из всех фаворитов, он тем не менее стал генералом-поручиком и нажил состояние в размере семи миллионов рублей.

А вот у последнего фаворита Екатерины Платона Зубова, как писал его современник, французский дипломат Массон, было столько наград, что он был похож «на продавца цветных лент и скобяного товара».

Двадцатилетний Платоша был последним фаворитом стареющей, но не желающей с этим смириться государыни. Летом 1789 года он упросил своё начальство разрешить ему командовать гвардейским конным конвоем, сопровождающим императрицу во время поездки в Царское Село. Он так активно красовался и гарцевал подле кареты, что был замечен Екатериной и попал к ней на обед, где удостоился благожелательной беседы. Прошло всего несколько дней, и он «задержался» в её спальне. Уже через две недели Зубову был пожалован чин полковника и флигель-адъютанта. Совсем скоро он станет ещё и генералом. А всего через год его наградят орденом Святого апостола Андрея Первозванного — высшей наградой империи!

Этот резвый шалопай кавалергард, молодой, невежественный, но красивый и мускулистый, с высоким лбом и прекрасными выразительными глазами, овладел полностью сердцем шестидесятилетней Екатерины.

С фавором «резвуши» до власти дорвался и весь многочисленный клан Зубовых. Все перед ними пресмыкались и заискивали, только цесаревич Павел пытался хоть немного огрызаться. Как-то за званым обедом Екатерина спросила у своего сына: «Я вижу, что вы наконец-то согласны с мнением князя Зубова?» На что тот не преминул ответить: «Ваше императорское величество, разве я сказал какую-нибудь глупость?»

Все стремились угодить и понравиться фавориту. Гавриил Державин прославлял его в своих одах. Будущий герой войны 1812 года генерал Кутузов варил ему по утрам какой-то особенный турецкий кофе. Как высказался один из дипломатов: «Все ползали у его ног, поэтому он считал себя великим». По своему же характеру Платон был самым типичным приспособленцем. При Екатерине он прилюдно взывал против ужасов революции, в первые же годы царствования Александра I ратовал за конституцию и расширение гражданских свобод. Государственные дела фаворит решал так: «Делайте всё, как было прежде!»

Наиболее ярко характеризующее Платона Зубова описание дал француз Ш. Массон:

«По мере утраты государынею её силы, деятельности и гения, он приобретает могущество и богатство. Каждое утро многочисленные толпы льстецов осаждают его двери, наполняют прихожую и приёмную. Старые генералы, вельможи не стыдятся ласкать его лакеев. Видели часто, как эти самые лакеи в толчки разгоняли генералов и офицеров, кои долго теснились у двери и мешали их запереть. Развалясь в кресле, в самом непристойном неглиже, засунув мизинец в нос, с глазами, бесцельно устремлёнными в потолок, этот молодой человек с лицом холодным и надутым едва удостаивал обращать внимание на окружающих. Он забавлялся дурачеством своей обезьяны, которая скакала по головам подлых льстецов, или разговаривал со своим шутом. А в это время старцы, под началом которых он начал служить сержантом, — Долгорукие, Голицыны, Салтыковы и все остальные, — ожидали, чтобы он низвёл на них свои взоры, чтобы униженно приникнуть к его стопам. Из всех баловней счастья ни один, кроме Зубова, не был так тщедушен и наружно, и внутренне».

Но время шло. Екатерина была не вечна. Платоше, с восшествием на престол Павла I, всё очень скоро аукнется.

При новом императоре будет создан и Лейб-гвардии Егерский полк, который зародился в составе его Гатчинских войск из роты лёгкой пехоты. Командиром её был премьер-майор Рачинский Антон Михайлович. Форма егерей отличалась от прочих Гатчинских войск зелёным камзолом. При воцарении Павла I Высочайшим приказом от 9 ноября 1796 года все Гатчинские войска получили права старой гвардии, а существующие в Семёновском и Измайловском полках егерские команды слились с этой ротой, образовав Лейб-гвардии Егерский батальон трёхротного состава. В 1800 году место Рачинского занял князь Багратион. В 1806 году батальон удваивается в своём составе, и рождается Лейб-гвардии Егерский полк. Через год велено было сформировать третий батальон, и командиром гвардейских егерей стал полковник Бистром. Долгие годы полк квартировался у Семёновского плаца в Санкт-Петербурге, занимая семёновские казармы на Звенигородской улице, позже названные Староегерскими. Затем переехал в специально построенные для него — Новоегерские на Рузовской — дома 14, 16 и 18.

Полк доблестно сражался во многих войнах и кампаниях, покрыв себя доблестью и славой. Первым большим сражением для него стала Битва при Аустерлице 20 ноября 1805 года.

Но до этого ещё было далеко, пока же Россией правила Екатерина Великая.

В Речи Посполитой, где после второго раздела стояли русские войска, было неспокойно. Поляки не могли смириться с утратой земель и сокращением вооружённых сил до пятнадцати тысяч человек, принятых Гродненским сеймом летом 1793 года. По всей стране создавались тайные комитеты, готовящие восстание (инсуррекцию) за возврат прежних границ и отменённой Конституции 1791 года. Своего рода катализатором в подготовке к восстанию стали события в революционной Франции. Началом же антиправительственных выступлений стали действия бригадира Мадалинского, который отказался распускать свою конную бригаду и внезапным ударом разбил русский пехотный полк, затем прусский эскадрон и занял Краков. Именно Краков и стал центром польского восстания, возглавленного вскоре Тадеушом Костюшко.

Пятого апреля 1794 года восстали жители Варшавы, напав ранним утром на раздробленные отряды русского гарнизона. Две с половиной тысячи солдат было убито. Как описывал эти события А. А. Бестужев-Марлинский: «…Русских солдат вырезали сонных и безоружных, застигнутых врасплох в домах, которые они считали дружескими. Некоторые из них были убиты в постелях, на сборах к Светлому Празднику или на пути к церкви…»

Эти драматические события конца 18 века в Европе назвали «Польская Варфоломеева ночь», а в историю они вошли как «Варшавская заутреня».

Руководство русскими отрядами в Польше было поручено князю Репнину. На фельдмаршала Румянцева Екатерина возложила оборону всех западных губерний и содействие генерал-аншефу. Румянцев же, видя его нерешительность и топтание у Вильно отправил Суворова с отрядом, для того чтобы тот занял Брест и оборонял линию по реке Буг.

Пробиваясь к Бресту, Суворов в нескольких сентябрьских сражениях буквально истребил значительно превосходящий его числом корпус польского генерала Сераковского. Дорога на Варшаву теперь была для него открыта. На соединение с Александром Васильевичем выступили отряды генералов Дерфельдена и Ферзена. Пытаясь этому помешать, 28 сентября Костюшко заступил под Мацеёвицами путь генералу-поручику Ферзену и был наголову разбит. Сам польский главнокомандующий получил ранение и был пленён. Русские войска соединились и выступили в направлении Варшавы. Двадцать второго октября они подошли к её укреплённому пригороду Праге и стали готовить позиции для артиллерийских батарей.

Пригород оборонялся двумя линиями насыпных валов, которые поляки возводили в течение всего лета. Расстояние между внутренней и внешней линиями составляло около километра, здесь расположились лагерем польские войска. Внешний вал был с тройным палисадом и глубоким рвом, прикрывающим подступы к передовым бастионам. Также перед ним были установлены многочисленные искусственные преграды и ловушки. Одних только «волчьих ям» с острыми кольями насчитывалось шесть рядов. На укреплениях установили более ста орудий, большая часть которых была крупнокалиберными.

Недостатком обороны Праги была её огромная протяжённость. Тридцати тысяч мятежников явно не хватало, чтобы плотно прикрыть все оборонительные линии. Также слабостью поляков можно считать полуанархическую военную организацию их армии и процветающее у них дезертирство.

Суворов разделил свои войска на семь колонн. Четыре колонны из отрядов генералов Дерфельдена и Потёмкина должны были атаковать с севера на юг самую короткую линию укреплений. После прорыва внешней линии первой колонне генерала-майора Ласси было необходимо пробиваться по берегу Вислы и отрезать поляков от моста. Три остальные колонны (генералов Лобанова-Ростовского, Исленьева и Буксгевдена) должны были штурмовать внутренний вал вокруг Праги.

Пятой и Шестой колонне генералов Тормасова и Рахманова, из отряда барона Ферзена, предписывалось атаковать восточную, самую длинную линию укреплений, после чего соединяться с северными колоннами и продолжать вместе штурм жилых кварталов.

Седьмая колонна генерал-майора Денисова должна была совершать дальний обход правого фланга неприятеля вдоль болотистого берега Вислы, овладеть редутами и батареями и потом двигаться вдоль Вислы к мосту.

Перед каждой колонной предписано было иметь пять сотен солдат с шанцевым инструментом, лестницами, фашинами и плетнями. Их должны были прикрывать ружейным огнём по сто двадцать восемь стрелков егерей. Далее должен был идти резерв пехоты, для освобождения путей прохода кавалерии. Всем полевым орудиям надлежало выставиться в линию перед внешним валом и поддержать своим огнём атаку пехоты. В самом начале штурма казакам предписывалось совершать наскоки во многих местах, дабы отвлечь внимание защитников от мест главного нанесения удара. После прорыва линии укреплений русской кавалерии надлежало идти в прорывы и уничтожать резервы поляков и их конницу.

23 октября 1794 года русские батареи начали обстрел укреплений Праги. Вечером того же дня войскам был зачитан приказ Суворова на штурм. В пять утра взвилась ракета, и колонны пошли на приступ. Дальнейшие боевые действия полностью соответствовали ранее разработанному Суворовым плану. Битва была ожесточённая. Как вспоминал её русский участник фон Клуген: «…Поляки мало сказать, что дрались с ожесточением, нет — дрались с остервенением и без всякой пощады… В жизни моей я был два раза в аду — на штурме Измаила и на штурме Праги… Страшно вспомнить!..»

На некоторых участках между внутренним и внешнем валом поляки пытались контратаковать русские войска, но были ими сразу опрокинуты. Вскоре как на внешнем, так и на внутреннем валу оборона под штыковым ударом рассыпалась, и защитники бросились в Прагу, надеясь задержать атакующих среди зданий. К девяти часам утра сражение практически закончилось уничтожением польского гарнизона, и начался грабёж предместий.

Дабы избежать резни за рекой, в Варшаве, Суворов приказал поджечь мост. Потрясённые гибелью многих тысяч своих соотечественников, её жители взирали с ужасом на происходящее с противоположного берега.

После штурма Праги в европейских газетах Суворова начали называть «кровожадным полудемоном». Прямой же приказ командующего русскими войсками запрещал солдатам трогать мирное население. Но в то время действовал принцип: «возьмёшь лагерь — всё твоё, возьмёшь крепость — всё твоё». К тому же среди солдат было немало тех, кто чудом остался живым в варшавской весенней резне, потеряв в ней многих своих товарищей. Как вспоминает тот же фон Клуген: «В нас стреляли из окон домов и с крыш, и наши солдаты, врываясь в дома, умерщвляли всех, кто им ни попадался… Ожесточение и жажда мести дошли до высшей степени… офицеры были уже не в силах прекратить кровопролитие… У моста настала снова резня. Наши солдаты стреляли в толпы, не разбирая никого, — и пронзительный крик женщин, вопли детей наводили ужас на душу. Справедливо говорят, что пролитая человеческая кровь возбуждает род опьянения. Ожесточённые наши солдаты в каждом живом существе видели губителя наших во время восстания в Варшаве. "Нет никому пардона!" — кричали они и умерщвляли всех, не различая ни лета, ни пола…»

Суворов же сделал всё, чтобы избежать чрезмерного кровопролития. К мечущимся у реки толпам им были посланы офицеры с комендантскими плутонгами для оповещения, чтобы после падения Праги они бежали все в русский лагерь, где будут в безопасности. Те, кто последовал этому призыву, уцелели. Мягкое отношение Александра Васильевича к полякам доказывает, что гибель мирных жителей во время штурма явилась трагическим следствием боевых действий в городе, а не злым умыслом полководца.

Возникает вопрос — почему же польское командование, зная о грядущем штурме, не позаботилось о том, чтобы эвакуировать из Праги жителей на противоположный берег Вислы? Ведь это было так несложно сделать. Но нет, ими фактически прикрылись, подставив под удар атакующих.

Потери обеих сторон в битве за Прагу можно определить лишь приблизительно. В победной реляции Суворова от седьмого ноября говорится, что: «…Сочтено было убитых поляков тринадцать тысяч триста сорок человек, пленных — двенадцать тысяч восемьсот шестьдесят и потонуло более двух тысяч. Орудий взято сто четыре…»

По погибшим мирным жителям точных данных нет, хотя поляки и называли цифру в двенадцать тысяч убитыми. Можно ли им верить? Вряд ли. В то время точных подсчётов и разделения между воинами и мирными обывателями ведь никто не вёл. Всё было очень и очень приблизительно.

Собственные потери Александр Васильевич определяет свыше полутора тысяч, из них убитыми пятьсот восемьдесят человек.

Суворов, следуя своему неизменному правилу в добром отношении к побеждённому, сразу же распустил по домам шесть тысяч ополченцев. Четыре тысячи поляков из регулярных войск были отправлены в Киев, но вскоре по просьбе короля они были тоже отпущены.

Такое милосердие полководца даже вызвало неудовольствие в Санкт-Петербурге. Статс-секретарь Екатерины II, дипломат Д. П. Трощинский возмущённо писал: «…Граф Суворов великие оказал услуги взятием Варшавы, но зато уж несносно досаждает несообразными своими там распоряжениями. Всех генералов поляков, не исключая и главных бунтовщиков, отпускает свободно в их домы, давая открытые листы…»

25 октября Суворов продиктовал делегатам из Варшавы довольно мягкие условия капитуляции прямо на поле боя, среди неубранных трупов. А 28 октября вступил во главе войск в Варшаву, где городской магистрат преподнёс ему хлеб-соль, символические городские ключи и золотую, обсыпанную бриллиантами табакерку с очень характерной надписью, сделанной самими поляками: «Варшава — своему избавителю». Уже через неделю, узнав об амнистии, остатки повстанческих отрядов сложили оружие и разошлись по домам.

Между Суворовым и Екатериной II состоялась довольно интересная переписка. На краткий доклад Александра Васильевича: «Матушка! Ура! Варшава наша! Генерал-аншеф Суворов», она так же кратко ответила ему: «Ура, фельдмаршал!»

Через два месяца императрица выпустила указ: «Всем бывшим действительно на штурме Праги штаб- и обер-офицерам, которые тут не получили орденов военного Святого Георгия и Святого Владимира, жалуем золотые знаки для ношения в петлице на ленте с чёрными и жёлтыми полосами».

Нижние чины награждались серебряными медалями квадратной формы со слегка закруглёнными концами.

В ноябре 1795 года польский король Станислав Понятовский в обмен на солидное содержание и свободу сложил с себя корону.

Лидер мятежа Тадеуш Костюшко будет сытно жить гостем в удобном домике Петропавловской крепости. Потом император Павел I его помилует, даст тринадцать тысяч рублей на безбедную жизнь, карету и бобровую шубу для дальнего пути. Он уедет в Париж, где и проживёт до конца своих дней, исполнив клятву не воевать более против России.

Томаш Вавжецкий ставший главнокомандующим мятежников после пленения Костюшко, присягнёт Павлу I и будет верно служить Российской империи до самой своей смерти в 1816 году.

Польское государство подвергнется третьему разделу, прекратившему существование независимой Польши до 1918 года.

Конец книги. Продолжение следует

Ссылка на сообщество Бу́лычева Андрея Владимировича ВК:

https://vk.com/writerbulychev

Примечания

1

Сергей Лазаревич Лашкарёв родился в Москве, в обрусевшей семье грузинского князя Ла́заря Григориевича Лашкарашвили.

2

С англ. — «Синеносая».

3

Львов.

4

Дерьмо! Как они неудачно встали! — нем.

5

Фридрихсдо́р — прусская золотая монета, названная в честь Фридриха II и равная пяти серебряным рейхсталерам. В перерасчёте на рубли Российской империи один фридрихсдор соответствовал примерно пяти рублям, трём копейкам золотом.

6

Нет! Меня нельзя убивать! — англ.

7

Годовалых бычков.

8

Екатери́на II Вели́кая; урождённая Софи́я Авгу́ста Фредери́ка А́нгальт-Це́рбстская, в православии — Екатерина Алексе́евна; родилась 21 апреля (2 мая) 1729, в городе Штеттин, Пруссия.

9

Указом Екатерины Великой, в 1793 году срок рекрутской службы был ограничен 25 годами.

10

Придворный чин II класса в «Табели о рангах». Входил он в число первых лиц императорского двора. Заведовал императорской охотой и имел при себе большой штат.

11

Будущая Рузовская улица Санкт-Петербурга.

12

Поляки-ополченцы.

13

Пан Юзеф сказал к мосту везти. — пол.

14

Там хотели рядами забивать, как и перед валом. — пол.

15

Ёмкость равная одной четверти ведра — 3,075 литра.

Content

Андрей Булычев
Егерь императрицы. Гвардия, вперёд!

Часть I. Передислокация

Глава 1. В лагере Южной Дунайской армии

Глава 2. Парад — дело серьёзное!

Глава 3. Хитрый план

Глава 4. Засада

Глава 5. Ура господину подполковнику!

Глава 6. Виктория!

Глава 7. Зимний марш

Глава 8. Дома

Глава 9. Пакет из военной коллегии

Глава 10. Снова в дорогу

Глава 11. В поместье

Глава 12. Ваше Высокородие

Часть II. Нет никому пардона!

Глава 1. Фаворит

Глава 2. Аптекарский остров

Глава 3. Самый дорогой человек!

Глава 4. Подарок императрицы

Глава 5. «Гвардия в походе»

Глава 6. К Суворову

Глава 7. Конец корпуса генерала Сераковского

Глава 8. Между сражениями

Глава 9. Разведывательный поиск у Праги

Глава 10. Гвардия, за мной!

Глава 11. Штурм Праги

Заключение

Примечания