Александр Прокудин

Сокровища Анны Моредо

Часть первая

«Клад»

Глава 1. Два события

Случись подобное в столице, или хотя бы в Севилье, об этом пошумели бы с неделю и благополучно забыли. Но для такого небольшого городка, как Санта-Моника (только не путайте с его знаменитым калифорнийским тезкой!), любое событие неожиданнее восхода, заката и полуденной жары было значительным.

Образ жизни этого маленького (чуть более двадцати тысяч жителей), андалузского городка напоминал томящуюся на медленном огне паэлью. Временами то там, то тут взбулькивали мелкие проявления страстей, свойственных любым жителям любых городов, но, в целом, жизнь протекала неторопливо и предсказуемо – словно спустившаяся до предгорий речка.

И тут сразу два таких события!

Во-первых, едва не погибла синьора Анна Моредо. А, во-вторых, в ее доме были найдены сокровища. Настоящие! Клад ценой в несколько десятков миллионов евро.

Можно было бы отметить, что донью Анну в Санта-Монике знали все, но в Санта-Монике все знали друг друга и без подобного уточнения. Синьора Моредо при этом была все же больше, чем просто горожанкой. Точно так же, как городская площадь, недавно, почти до конца, отреставрированная ратуша или фонтан возле торгового центра, она являлась полноценной городской достопримечательностью. Соответственно, как к достопримечательности к ней и относились – почитали, берегли и с гордостью показывали приезжим.

Лишь в случае совсем уж непереносимой непогоды Анна не выходила из своего дома с самого утра и не занимала свое обычное место – возле пробегающей мимо дороги, ведущей из города (или в город – по этому поводу постоянно возникла споры). Ее всегда можно было застать тут, с достоинством восседающей на ветхом, скрипящем даже под ее небольшим весом, трехногом стуле с выцветшим полосатым сидением. С обязательной бутылью разбавленного водой вина, на случай жажды вместе с небольшим стеклянным стаканчиком поставленной рядом, в тенек высокого рожкового дерева.

Донья Анна сидела на этом месте всегда – внимательно слушая жизнь, проносящуюся мимо. Слушая, поскольку видеть ее она никак не могла. Старуха была слепа на оба глаза – как футбольный арбитр в матчах твоей любимой проигрывающей команды. Но при этом необычайно мудра и доброжелательна. Так о ней говорили все.

Множество горожан советовались с ней, специально приходя к ее дому: как им поступить в той или иной ситуации? И никому Анна не отказывала – это было ее правило. Все ли поступали в соответствие с полученными советами, неизвестно. Но из того, что доподлинно знал весь город, прогнать свою распутную жену дантисту, например, посоветовала именно она. Как и вложить средства в грузовые перевозки, разбогатевшему, благодаря этому, в мгновение ока будущему мэру. Как и многое другое.

В общем, новость о том, что донья Анна едва не погибла, повергла город в искренний шок.

«Паэлья» забурлила, закипела негодованием, устремляя в небо густой пар проклятий виновнику едва не случившегося несчастья и одновременные вздохи облегчения, что все, слава богу, обошлось так счастливо.

А приключилось с доньей Анной вот что.

Один из туристов, которые в Санта-Монике бывают лишь проездом, отправился в горы – встречать поднимающееся из-за них летнее, июльское солнце. Несмотря на то, что солнце едва появилось из-за Муласен, высочайшей горы Кордильера-Беттики, оно успело напечь романтическому придурку голову. Сомлев за рулем (наверняка не обошлось без пары ночных бокальчиков темпранильи!), на обратном пути он на полной скорости съехал с дороги.

По счастливой случайности автомобиль лишь задел уже восседавшую на своем месте Анну, отшвырнув ее в сторону вместе с ее полосатым трехногим стулом. Машина врезалась в дом Моредо, снеся полстены некогда пристроенного к нему дополнительного крыла.

Пожар, возникший следом, благодаря помощи соседей удалось быстро потушить. Турист, к его пьяному счастью, погиб на месте, избежав упреков до свирепой ярости возмущенных горожан.

Донья Анна пострадала не сильно: вывихнутое плечо, несколько ссадин, да раздавленный автомобильными колесами мобильный телефон. Уже через пару дней она чувствовала себя, по ее словам, «превосходно!». Возможно, в значительной степени, благодаря второй новости, которой не могло бы случиться без первой.

В разрушенной аварией стене нашли клад огромной стоимости.

Происшествие швырнуло под «паэлью» дополнительную охапку дров, и страсти с удовольствием закипели еще сильнее.

Клад обнаружили на второй день, когда присланные мэрией рабочие принялись разбирать образовавшийся после тушения завал. В стене дома одним из них был найден ящик из-под патронов – военного времени, обернутый в промасленную бумагу. Внутри же оказались вовсе не боеприпасы, а неслыханное состояние. Золотые и серебряные украшения, с жемчугом и драгоценными камнями. Кольца, перстни и цепочки искуснейшей ювелирной работы. Три причудливых колье и несколько ручных браслетов, инкрустированных бриллиантами, крупными изумрудами, сапфирами, топазами и хризолитом.

Находку тут же доставили в мэрию, вызвав для этого полицию в лице еще одной известной всей Санта-Монике личности – синьора комиссара Эстебана Линареса.

Весть о сокровище, впрочем, облетела весь город еще до того, как комиссар вошел в кабинет мэра в сопровождении молодого полицейского, благоговейно несшего на вытянутых перед собой руках найденный ящик из-под патронов. Возможно, не знала к тому моменту о кладе лишь одна донья Анна, безмятежно спавшая после уколов обезболивающего и снотворного в больничной койке единственного на всю Санта-Монику госпиталя.

По поручению мэра, в присутствии комиссара Линареса, была составлена опись найденных сокровищ и сделаны фотоснимки каждого из предметов. А после, также при почетном полицейском конвое, клад был перемещен в центральный банк Санта-Моники. Где его принял и определил на хранение лично глава банка – так же, как и все прочие, хорошо знавший и любивший донью Анну.

Кто именно поместил в стену ее дома клад, Анне было понятно сразу. Когда-то ее отец, Антонио Моредо, лично пристраивал к дому дополнительное крыло, своими руками укладывая в его стены каждый камень. Никто, кроме него самого, не смог бы спрятать там этот ящик. Но откуда он взял эти сокровища? – вот что являлось загадкой. Ящик из-под патронов говорил о том, что как-то это могло быть связано со службой ее отца в армии. С которой он вернулся на одной ноге – вторая, после полученного ранения, осталась в немецком полевом госпитале.

Но почему Антонио не пустил все эти богатства на благо семьи? Они могли бы жить как герцогиня Альба, но вместо этого боролись за выживание, как большинство остальных семей Испании, пытавшихся встать на ноги в трудное послевоенное время.

Но Антонио Моредо умер в далеком 1961-м году и ничего рассказать уже не мог. А расспросить о событиях того времени в Санта-Монике сегодня, в 2015-м, кого-то другого было почти невозможно. Разве что саму Анну. Но она лишь пожимала плечами и с растерянной улыбкой говорила в привычном ей доброжелательном тоне: «Чего не знаю, того не знаю, мои милые!».

Ей верили.

Естественно, на несколько дней синьора Моредо превратилась в настоящую звезду прессы. Верная правилу никому не отказывать в беседе, она раздала около десятка интервью одним только приезжим журналистам. Не говоря о доброй половине жителей города, лично пожелавших поздравить Анну с выздоровлением и внезапно свалившимся на голову благополучием. Ну и, заодно, удовлетворить зудящее любопытство. В основном всех интересовало, как она собирается поступить с деньгами? По предварительной банковской оценке речь могла идти о 25–30 миллионах!

– Поздновато меня заметила дева Мария, да? – смеялась в ответ Анна. И отшучивалась: – Может, отдам ей обратно. Отец Паскуале¸ – так звали местного священника, – вряд ли будет против. Ну, или заменю этот чертов стул на массажное кресло. С тех пор, как меня заставили проделать в воздухе сальто, поясница побаливает зверски.

Наконец шумиха в прессе утихла. В центральной через пару дней, в местной, андалузской, через пару недель. В самой Санта-Монике – через месяц, уступив место другим, более свежим и волнующим горожан событиям. Например, кто-то повадился травить собак. Уличных и домашних – мерзавца мечтал поймать весь город. Не на шутку встревожила горожан и новость о прокладке скоростной трассы на Сьерра-Неваду, что грозило увести самых последних туристов. Происшествий, которые можно обсудить в режиме «медленного кипения» в Санта-Монике хватало всегда.

Примерно в этот момент в городе и появился человек, пожелавший убить синьору Моредо еще раз.

Глава 2. Гость с претензиями

Обычно Анна Моредо издалека слышала тех, кто приходил к ней поговорить. Но сегодня, то ли давление слишком шумело в ушах, то ли вина она сделала лишний глоток, но, что кто-то незаметно подошел и уже некоторое время стоит рядом с ней, она поняла с опозданием.

Вел себя гость при этом тихо, не произнося ни слова.

«Неместный, – подумала слепая, – а то бы уже давно поздоровался».

Общительная старуха начала разговор первой:

– Уже видели фонтан у торгового центра? Говорят, после реставрации он стал еще красивее. Садитесь только на скамеечки у восточной стороны. Там и тень от платанов, и ветерок доносит брызги. Сегодня тоже жарковато, не находите?

Невидимый гость разговора о погоде не поддержал. Одновременно Анна почувствовала, что он подошел еще ближе.

– Не понимаете по-испански? – добродушно предположила слепая. – Бывает.

Но тут гость заговорил. И, оказалось, что с испанским у него все в порядке. Разве что сам его голос был странно низок и неестественно хрипловат.

– Так это вы и есть? Та самая синьора Моредо, которой недавно повезло дважды? – услышала Анна.

– Так и есть, синьор, так и есть, – ответила она. – А кто вы? Откуда приехали?

– Для вас, синьора, – непонятно ответил гость, – считайте, что из самой преисподней.

– Вот как? В Сеуте до сих пор кто-то живет? – пошутила старуха, упомянув пользующийся дурной славой регион.

Гость сухо рассмеялся. Но то, что он позволил себе сказать сразу после этого, на шутку не походило вовсе.

– Хотите знать, кто я? – произнес он. – На здоровье. Я тот, синьора, кто сожалеет, что машина лишь слегка задела вас, а не размазала по асфальту, словно гусеницу, автомобильной покрышкой.

На несколько секунд воцарилась тишина.

– Вот как? – Анна опешила, но присутствия духа не потеряла. Ее оскорбляли редко, тем более, так неожиданно и открыто, но неженкой она не была. Лукас Окампо, например, пришедший как-то поливать ее грязью за то, что по совету Анны его невеста предпочла ему другую партию, получил тогда достойнейший отпор. – Что же, не знаю, чем я вам насолила, оставшись в живых, но вижу, вы говорите искренне.

– Вижу… Ха-ха… – невидимого Анне собеседника насмешили эти слова.

Но и тут Анна Моредо не дрогнула.

– Это фигура речи, болван. Которой я не стесняюсь, несмотря на то, что не вижу ничего, не считая кромешной темноты, уже пятьдесят с лишним лет, – с достоинством пресекла она насмехательство. – При этом, будь уверен, я точно знаю, как ты сам сейчас выглядишь. Рассказать?

– Сделайте одолжение.

– Ну, слушай, – Анна коротко прокашлялась и начала говорить. – Твое лицо скривилось от злости и стало уродливей сливы пораженной серой гнилью. До мерзости безобразным. Твои глаза, которыми ты так гордишься, находясь рядом со слепой старухой, прищурились и превратились в узкую змеиную щель. Губа вздернулась вверх, как у зверя, чующего кровь и думающего, что он загнал добычу в угол. Ничего человеческого в твоем смехе нет. Ты скалишься как животное по простой причине: ты и есть на самом деле шакал, непонятно зачем обучившийся человеческой речи. С истекающим зловонным ядом черным сердцем и липкою вонючей жижей, заменяющей тебе душу. Разложившуюся под твоей облезлой шкурой до состояния протухшей вечность назад овечьей кишки.

– Неплохо, синьора, – прокомментировал гость. – Действительно, смотрюсь, как в зеркало.

– Лучшее, что ты можешь сделать для рода человеческого, это сгинуть бесследно, ущербный сукин сын, – продолжила Анна, – чей рот полон канавной грязи, а желудок птичьего дерьма. И пусть до конца твоих недолгих жалких дней это будет самое сладкое из того, что тебе предложит судьба, сколько бы времени своей убогой жизни ты не провел, побираясь по деревенским помойкам и вылизывая загаженные мусорные баки!

Закончив, Анна услышала нечто похожее на аплодисменты одинокого зрителя. Судя по всему, грубиян был впечатлен.

– Браво, синьора! – снова раздался его хриплый голос и в нем прозвучали нотки уважения. – Я восхищен! То, что о вас говорят, видимо, правда. Вы видите… ха-ха, да… Вы видите суть вещей!

Донья Анна выслушала похвалу с непроницаемым лицом. Она и так всегда была уверена в том, что говорила, не нуждаясь в комплиментах и поощрениях. И уж тем более от таких собеседников.

– Я действительно больше зверь, чем человек, – продолжил тем временем хриплый голос. – Вы угадали. Но это не мой выбор, синьора! Таким меня сделали люди. Те самые, в принадлежности к которым вы мне отказываете.

– Мне нет дела до того… – начала отвечать старуха, но почувствовала на своей шее грубые, сильные пальцы. Незнакомец одной рукой схватил Анну за горло, а другой сжал оба ее запястья, лишив ее возможности сопротивляться.

– Дослушайте, синьора, я прошу, – прохрипел он ей прямо в лицо, заодно она почувствовала густой запах спиртного. – Поверьте, у меня есть причины быть зверем. Свирепым и не знающим жалости. И я все также продолжаю желать вам смерти. Заглядывая внутрь себя прямо сейчас, я понимаю, что это сильнее всех других моих чувств и желаний, так или иначе, с вами связанных.

Донья Анна, безусловно, сильнейшим образом испугалась, но показывать этого не собиралась.

– Я повторяю тебе: убирайся к черту, ненормальный сукин сын! – насколько могла твердо, ответила она мерзавцу. – Пока я не позвонила Эстебану Линаресу! Или еще кому-нибудь, кто не оставит от тебя мокрого места. Подонок, чью мать за версту обходят шлюхи, чтобы не подцепить дурных манер и неизлечимых болезней. В результате которых и появился на свет ты – уродливая помесь дерьма, рвоты и червивого сыра…

По всей видимости, она попала в больное место – незнакомец накрыл рот Анны ладонью и в бешенстве заскрипел зубами:

– Ни слова про мою мать! Ни слова! Иначе…

Он тяжело и глубоко задышал, по всей видимости, пытаясь успокоиться.

Наконец, незнакомец медленно отпустил запястья Анны и отнял ладонь от ее рта. Моредо поняла, что перегибать палку не стоит, иначе дело действительно может закончиться плохо. Она молчала и ждала, что будет дальше.

Он успокоился и продолжил:

– Я прочитал все твои интервью газетам, старуха. Какое наглое бесстыдство! Тебе достались чужие богатства, и ты самонадеянно строишь планы, как ими распорядиться? Ты под стать своему отцу.

– Кому? Отцу? Причем тут он? – Анна удивилась.

– Причем? – с усмешкой, в которую вернулись злость и горечь, переспросил голос. – На нем кровь, которую никогда не смыть. И на тебе она тоже, знай! И, я клянусь, она не останется неотомщенной. Придет время, и ты заплатишь мне за все.

– Я не понимаю, о чем вы говорите! Синьор? Что вы собираетесь делать? Причем тут мой отец? Объяснитесь? Эй! Ненормальный…

Но это было последним, что услышала старуха от гостя. Напрасно она прислушивалась к окружающим ее темноту звукам. Странный незнакомец пропал так же неожиданно, как появился.

Глава 3. Сильвио Саласар

Анна попробовала нашарить рукой мобильный телефон – после выхода из больницы ей подарили новый, самой последней модели, от всего города. «Надо позвонить Линаресу, – поразмыслила она. – Конечно, скорей всего это просто какой-то напившийся ненормальный, начитавшийся газетных статеек о кладе и об аварии. Но, кто знает, насколько сильно на этой жаре он двинулся рассудком…».

Телефон, к своему удивлению, Анна найти не смогла. Спустя минут двадцать на помощь к ней пришла соседка Луиза, как раз вернувшаяся с работы. Охая, она выслушала рассказ о странном недоброжелателе и сама позвонила в участок, чтобы Эстебан Линарес, как только сможет, приехал и узнал о том, что тут случилось, лично.

Ждать комиссара пришлось довольно долго, часа четыре, включившие в себя всю сиесту.

Прибывший, наконец, на место происшествия Линарес внимательно выслушал Анну и отнесся к ее истории весьма серьезно.

– Это прямые угрозы, – сделал он вывод. – Мы найдем этого мерзавца, кто бы он ни был. Подонок! Надеюсь, он ограничится украденным телефоном и гадостями, которые наговорил. Но то, что он ответит за это, донья Анна, я вам обещаю!

Эстебан Линарес возглавлял комиссариат национальной, дорожной и гражданской полиции региона уже более десятка лет и, по общему мнению, справлялся со своими обязанностями успешно. Хотя какие в городке, подобном Санта-Монике, могу быть проблемы? В основном, это заблудившиеся в горах туристы, мелкое пьяное хулиганство, да обеспечение порядка на дорогах. Для решения любого вопроса хватало сил единственного участка – шестерых полицейских под началом сержанта по имени Серхио Бунимара. Для случаев, выходящих из ряда вон, вызывались дополнительные силы из Севильи, но делать этого комиссар не любил, предпочитая во всем, что происходит в его родном городе, разбираться самостоятельно.

С чего начать поиск злодея комиссар пока не представлял. Туристов в Санта-Монике в данный момент находилось не менее сотни, и найти среди них именно того, кто угрожал Анне Моредо, было не так-то просто. К тому же снова проявил себя травивший собак душегуб. По какой-то причине теперь этот мерзавец переключился на птиц и рыб. Полтора десятка скворцов и соек отдали богу свои маленькие птичьи души на окраине города. А также в одном из окружающих город прудов подозрительным образом передохла вся форель. Мэр требовал немедленных действий – жители Санта-Моники обожали животных, и подобное преступление вызывало самое настоящее негодование.

Те, кто знал главу полиции хорошо, понимали, что он в затруднении. Хоть и нет ничего банальнее комиссара, пытающегося бросить курить, но в случае с Линаресом все обстояло именно так. Курил он с малолетства, будучи в свое время одним из наименее послушных шалопаев Санта-Моники. Затем закрепил эту дурную привычку в армии, где смолил каждый, да и последующая служба в полиции, с изматывающими ночными дежурствами, не способствовала избавлению от нее. Только возраст и накопленная вместе с ним мудрость, диктующая избавляться от всего, что не можешь контролировать, заставила комиссара отказаться от никотина. Это было нелегко. Трубку он продолжал носить с собой, и как раз по ней-то и можно было делать предположения о его душевном равновесии.

Если Линарес нервничал, рука его не покидала карман пиджака, стискивая там успокаивающую знакомыми контурами трубку. Если же он был близок к отчаянию (по работе почти никогда, другое дело дома – во время домашних скандалов, которые бывают у каждого) табачная трубка, пусть и не зажженная, занимала свое прошлое место – между прокуренными комиссарскими зубами.

Пока комиссар, тиская в кармане свой табачный амулет, думал, как подступиться к делу Моредо, судьба неожиданно облегчила выбор действий. Позвонил мэр Санта-Моники – Эмилио Мануэль Хорхе Ортега. Оба (и комиссар, и глава города) были знакомы друг с другом с самого детства. Как и многие в Санта-Монике они общались по-дружески, без церемоний.

– Эстебан… дружище… срочно……ое участие! – булькая некачественной связью, попросил мэр. – Мне… заниматься самому… время… с… инвесторами! Пожалуйста… приезжай!

– Конечно, – ответил Линарес, обрадованный тем, что звонок не связан с отравлениями. – А что случилось, Эмилио?

Слава богу, связь на время стала нормальной:

– Появился человек, заявляющий, что имеет права на клад в доме Моредо!

– Вот как! – комиссар даже присвистнул. – И что же он? Давно в городе?

– Говорит… – трубка снова захрюкала так, что не было возможности разобрать ни слова.

– Что с твоим телефоном? Ладно, не отвечай, – глаза Эстебана Линареса зажглись охотничьим блеском. – Не отпускай его никуда, ни в коем случае! Сейчас я буду.

Комиссар завершил звонок.

– И оставлю от него мокрое место, – добавил он, сжав в воздухе кулак. – Как от гусеницы раздавленной автомобильной шиной. Так он сказал, донья Анна? Ну, пусть ему поможет дева Мария.

Спустя то небольшое время, которое необходимо, чтобы на максимальной разрешенной законом скорости добраться от дома Моредо до мэрии Санта-Моники, в кабинете Эмилио Ортеги разыгралась следующая сцена.

– Идите вы к черту, комиссар! – повышенным, но при этом растянутым и ленивым тоном отпустил в адрес Линареса реплику некий чрезвычайно уверенный в себе синьор. Примерно шестидесятилетнего, или чуть больше, возраста, с чрезвычайно нездоровым цветом лица. Одет он был в легкий светло-бежевый костюм, со старомодной широкополой шляпой в тон.

Гость вальяжно развалился в кресле для посетителей и мелкими глотками пил из высокого стеклянного стакана воду.

– Никуда я не поеду. С какой еще стати!

Синьор в бежевом представился, как Сильвио Саласар. Из вещей при нем был потертый по углам рыжий кожаный портфель. Приехал Сильвио, по его словам, из Мадрида утренним автобусом и, в ожидании, когда будет не слишком рано беспокоить мэра, прикорнул на лавочке в одном из затененных городских сквериков. А затем прямиком отправился в мэрию – заявить о своем праве на сокровища.

Эстебан Линарес, в чьей душе все еще кипело возмущение, вызванное нападением на донью Анну, верить на слово бесцеремонному хлыщу не собирался.

– Ну, вы же отрицаете, что говорили с Анной Моредо? – настаивал комиссар. – Так, давайте, проверим это на месте, в ее присутствии? Чего вы боитесь, раз это были не вы?

– Уверяю вас, ничего! Ваша сумасшедшая старуха может утверждать что угодно, – Саласар допил воду и поставил стакан рядом с графином. – Видимо ей напекло голову у дороги, возле которой она просидела весь день! С какой стати это значит, что теперь, по щелчку ваших пальцев, я должен…

– Откуда вы знаете, что она сидит у дороги? – попробовал зацепиться комиссар. – Это были вы! Вам просто стыдно признаться в таком наиподлейшем поступке…

– О боже! И это ваш комиссар? – гость закатил глаза, и вместе с креслом развернулся в сторону мэра. – Серьезно?

Ортега, сидящий за своим рабочим столом и почти не участвующий в разговоре, отреагировал пожатыми плечами: мол, что ж тут поделаешь?

Словно капризная театральная дива Сильвио издал страдальческий вздох и цокнул языком. После чего «с невероятным усилием» поднял с пола свой портфель и уложил его плашмя на колени. Щелкнув хромированным замком, Саласар вынул из портфеля прозрачную папку с как попало уложенными в нее газетными вырезками, наклеенными на листы бумаги.

– Нате, смотрите! – протянул он папку Линаресу. – Это статьи журналистов, больше десятка. Там все о вашей Анне, заграбаставшей мой клад. И о том, как она проводит все свои дни, там тоже есть. И о деталях аварии. А также там фотографии драгоценностей – которые меня к вам и привели. Я уже рассказывал.

– Расскажите, пожалуйста, еще раз, – попросил мэр Ортега, – для синьора комиссара, синьор Саласар.

Гость отложил портфель и достал из внутреннего кармана пиджака несколько черно-белых фотографий – довольно старых, пожелтевших, с загнутыми и оторванными уголками.

Обращаясь с полицейским, будто с пятилетним ребенком, одно фото гость сунул прямо комиссару под нос.

– Это колье моей бабки, – произнес он медленно, с расстановкой, – по линии матери. Точно такое же находится среди украшений, найденных в доме вашей чертовой Моредо.

Гость забрал у комиссара обратно свою папку, порылся в ней и вынул из нее вырезку со статьей, в которой была фотография сокровищ. Поставив ее рядом со снимком своей родственницей, он ядовито осведомился:

– Ну, видите? Или вам нужно проконсультироваться с телескопом Хаббл?

Линарес промолчал.

На самом деле, категорически утверждать что-либо было трудно. На снимке из кармана гостя действительно была женщина, в возрасте, лет пятидесяти минимум, в темном бальном платье, какие были в моде в довоенные времена. И на ее груди висело нечто – скорее всего колье. По форме сильно напоминающее одно из тех, что были обнаружены в патронном ящике. Но ручаться за это на сто процентов вряд ли было возможно – снимок был старый, потрескавшийся и потемневший, и не совсем четкий.

Гость, тем не менее, в своей правоте был уверен на сто процентов.

– Думаю, остальные украшения также принадлежат моей семье, – заявил он и попросил мэра. – Можно мне еще воды?

Ортега живо исполнил просьбу, наполнив стакан гостя до краев. Саласар тут же осушил его более чем на половину.

– Проклятый диабет. Вместе с вашей чертовой жарой они доконают меня окончательно.

– Но как эти сокровища попали в дом к Моредо? – спросил Линарес.

– Понятия не имею, сами выясняйте, – с достоинством, граничащим с чванством, ответил Сильвио и водрузил на голову свою светло-бежевую шляпу. – Когда-то мы были довольно богатой семьей, но гражданская война все перевернула. Дед, к несчастью, выбрал не ту сторону конфликта. Его расстреляли, да и вся остальная семья сгинула. Имущество конфисковало правительство Франко – по крайней мере, мы были в этом уверены. Моя мать осталась одна, в полной нищете. Вот она.

Саласар показал еще одно фото – это был групповой снимок. По центру на стуле с высокой резной спинкой сидела та самая дама с фотографии с колье, только еще немного постаревшая. Справа от нее расположился статный аристократического вида мужчина в костюме. Под руку с ним стояла красивая молодая женщина – с девочкой лет восьми. С другой стороны к спинке стула прильнула улыбающаяся, самая свободная на фото, девушка семнадцати-восемнадцатилетнего возраста, внешними чертами похожая на всех лиц женского пола на фотографии сразу. На нее и показывал пальцем гость.

– А это бабушка и семья тетки: ее муж и дочка, моя кузина, – пояснил он также и про других. – Никого в живых. А вот она отдельно.

Саласар показал еще одно фото матери – на нем девушка была одна, с букетом весенних цветов.

– Покинуть страну ей было не на что. Мама выживала. Не спрашивайте от кого, но появился на свет я. Она умерла, когда мне было всего восемь. Но я помню ее рассказы: о жизни нашей семьи до всех этих событий. Будь они прокляты. Я вырос в детском доме, сам встал на ноги, и все, что мне оставалось, это бережно хранить память о матери и остальной семье. Несколько фотографий – вот все наследство, что мне досталось. Но бог есть на свете! Фамильные драгоценности нашли меня, и по праву они принадлежат мне, как единственному наследнику!

Такая история не могла оставить равнодушным. Линарес сменил комиссарский тон на более гостеприимный – в конце концов, он тоже был одним из горожан Санта-Моники, со многими, определяющимися этим фактом, чертами характера.

– Хорошо, синьор, – сказал он Сильвио. – Мы примем все к сведению и во всем постараемся разобраться. А сейчас, позвольте, я отвезу вас в ваш отель.

Гость расправил плечи и высокомерно произнес фразу по идее исключающую высокомерие:

– Отель мне не по карману.

– И? – не понял комиссар.

– Думаю, ваш город должен раскошелиться. В виду того, что… Я оплачу все позже, когда мы разберемся с наследством.

«Надо же. Уже тратит деньги, о которых пока всего лишь прочел в газетах», – подумал про себя Линарес.

Но вслух сказал другое:

– Это, я думаю, не проблема. Минутку.

Комиссар подошел к мэру и перебросился с ним парой фраз – шепотом, так, чтобы гость не слышал. Ортега кивнул и, улыбаясь, обратился к Саласару.

– Город оплатит вам жилье, синьор, – пообещал он. – Добро пожаловать, и чувствуйте себя как дома.

– На первое время, пока мы не разберемся что к чему, – вставил Линарес. И снова предложил: – А сейчас, позвольте, я все-таки отвезу вас в отель. Это все ваши вещи?

Прощаясь, мэр искренне поблагодарил друга за то, что тот взял на себя труд разобраться с визитером. Времени у него самого, из-за постоянных встреч с потенциальными инвесторами, действительно было в обрез. Чертова трасса, идущая в обход Санта-Моники, грозила уничтожить город, с которым не справились ни гражданская, ни мировая война, ни голод, ни политика.

– А тут еще этот чертов телефон! – пожаловался Ортега. – Надо все-таки запретить Фернандес, – мэр говорил о своей секретарше, – приводить на работу детей. Диего, мелкий засранец, сунул мою Нокию в стакан с молоком, представляешь?

Комиссар рассмеялся – мэр города, жалующийся на трехлетнего мальчишку, выглядел нелепо.

– Послал ее за новым, – вздохнув, Ортега вытер со лба пот, – а пока мучаюсь. Не дай бог, пропустить из-за этого выгодное предложение!

Линарес, которому не сильно понравился приезжий – с замашками кинозвезды, но при этом не способный оплатить койку в отеле – решил все же попробовать вывести его на чистую воду. То, что Сильвио рассказал об истории своей семьи, в целом совпадало с тем, о чем упоминал в своих угрозах напавший на Анну подлец. Грех было не воспользоваться такой ситуацией.

Тщательно наблюдая за гостем в зеркало заднего вида, комиссар повез его в гостиницу невероятным крюком – цепляющим по своему маршруту и улицу, на которой проживала донья Анна. Если Саласар там уже бывал, он должен был себя выдать.

Линарес припарковался прямо перед домом Анны и внимательно смотрел на Сильвио, ожидая от него какой-либо реакции.

Гость тем временем беспрерывно исторгал недовольство, но по несколько другому поводу:

– Конечно, я не рассчитывал на президентский номер, но селить себя на таком отшибе тоже не позволю! – громко ворчал он, вылезая из машины. – Если отель менее четырех звезд, лучше сразу развернемся и поедем в центр. Я своими глазами видел там что-то со спа… Это что?

Вопрос он задал, наткнувшись, наконец, глазами на Анну Моредо.

– Вы все-таки привезли меня сюда? Это же она? Та слепая?

– Вы ее узнали? – отреагировал Линарес. – Видимо тоже по фото в газетах? Замечательно.

– Именно так! И я предупреждаю, комиссар, что вам это с рук не сойдет! По-моему, я ясно дал понять, что не имею никакого отношения к тому, что случилось с вашей… с этой… с этой синьорой!

– Донья Анна? – Линарес обратился к старухе. – Вы не узнаете его?

– Трудно сказать, Эстебан, – ответила слепая. – Говорит он по-другому, это точно. У того голос был низкий, и хрипел он, словно напившийся уксуса самоубийца. Этот же визжит, как пожарная сирена. Он может подойти поближе?

Линарес произвел приглашающий жест.

– Синьор, раз уж мы здесь, и вам, как вы утверждаете, все равно нечего бояться…

– Это комедия, инспектор, вам здорово икнется! – Сильвио был в бешенстве. – Почему я должен к ней подходить?

– Я бы хотела вас понюхать, синьор, – ответила за комиссара Анна.

– Что? – не ожидал такого поворота гость.

– От того негодяя пахло лавандой, – объяснила слепая, – и спиртным.

– Я вообще не пью! У меня удалили камень! – воскликнул Саласар. – Да еще и диабет.

Неожиданно Эстебан Линарес обхватил гостя Санта-Моники руками, приподнял над землей и пронес недостающую пару метров до Анны по воздуху.

– Я буду жаловаться! Вы пожалеете! Немедленно уберите руки! – визжал синьор в светло-бежевом.

– Нюхайте донья Анна, только скорее, – пропыхтел Линарес, с трудом удерживая барахтающегося Сильвио.

Анна водила носом по воздуху, пытаясь что-нибудь учуять.

– Отпусти его, Эстебан. Это не он, – наконец сказала она. – И пахнет по-другому и вообще… Тот был фруктом пожестче.

– Что вы имеете в виду? Это оскорбительно! – обнюханный Сильвио был вне себя. – Но раз уж так получилось, что мы с вами все равно встретились… Я вам скажу! Эти сокровища принадлежат не вам, синьора. Моя семья заплатила за них своей жизнью!..

– Странное дело, – заметила старуха. – А вот по содержанию, он говорит один в один, как тот полоумный. Разве только не угрожает убить.

– Убить? Что за чушь!

– Синьор, я приношу вам свои извинения, – произнес раздосадованный результатом «очной ставки» Линарес. – Садитесь в машину, я отвезу вас в отель.

– Идите, к чертовой матери! – ответил на это Саласар. – Вызовите такси и при мне назовите адрес гостиницы.

Как только такси с разгневанным претендентом на миллионы скрылось за поворотом, у комиссара зазвонил телефон.

– Ну что, Эстебан? – снова раздался в трубке голос мэра (и на этот раз он звучал нормально). – Ты «поселил» нашего гостя?

– Да, только что разобрались, – ответил комиссар. – Я все-таки уговорил его заехать к Анне. Это не он.

– Понятно, отлично, – мэр пребывал в некоем странном возбуждении. – Тогда ты можешь смело приступать ко второму подозреваемому.

– Что? – не понял Линарес. – Что ты имеешь в виду?

– Ты не поверишь, но у меня в кабинете еще один претендент на сокровища. Я не знаю, что делать!

Комиссар снова присвистнул и сунул руку в карман с трубкой.

– Ну что же, донья Анна, удастся ли мне снова провернуть фокус с гостиницей неизвестно, – сказал он. – Давайте, я помогу вам сесть ко мне в машину. Прокатимся до мэрии и разберемся с тем, что происходит на месте.

Анна согласилась – а что ей еще оставалось?

Главной неприятностью было то, что оба подонка – и приходивший, и привезенный комиссаром – позволили себе обвинять ее отца в том, что он причастен к крови, пролитой за эти богатства. И это было возмутительным! Анна хорошо знала своего отца, и в жизни бы не поверила, что он, Антонио Моредо, добрый и заботливый, скромный и любящий человек, мог поступиться честью ради денег. Даже таких огромных, какие были найдены в его доме.

Наверняка, этому есть какое-то простое объяснение. Которое, возможно, выплывет из того, что расскажет следующий жулик, заявившийся к Ортеге.

Откуда-то в ее доме этот клад все-таки взялся?

Глава 4. Мэрия Санта-Моники, ее хозяева и гости

Когда-то мэрия Санта-Моники располагалась в ратуше, но из-за прогрессирующей ветхости, не щадящей ни одно здание в городе, была вынуждена переехать. Ныне она работала в просторном двухэтажном доме, из числа городской собственности – тоже на ратушной площади, напротив полицейского участка. Ратушу в прошлом году, как смогли, отреставрировали, но вернуться обратно мэрия не пожелала, оставив исторические интерьеры туристам, которых в Санта-Монике и так побаловать было почти нечем. Ратуша, церковь святой Моники (17-го века), да скверно работающий фонтан примерно того же времени. Вот и вся программа.

– Нам бы мост как в Ронде или хотя бы орхидариум как в Эстепоне. Мы же не дотягиваем даже до Осуны! – сетовал, искренне желая своему городу лучшей участи, мэр Эмилио Мануэль Хорхе Ортега.

Эмилио Ортега, как обычно сокращали его имя, являлся человеком, занятым круглыми сутками. Двери в его рабочий кабинет были распахнуты постоянно. Как и в саму мэрию в целом – посетители приходили в любое удобное для них время дня, вечера и даже ночи. Если по каким-то причинам прием не был возможен, на их пути становилась Исабель Фернандес, помощница мэра, на протяжении множества лет работающая его секретарем. Ну, или ночной и воскресный сторож Филиппе – старик (при круглосуточно открытых дверях) скорей исполняющий роль ночующей в мэрии достопримечательности. Лет ему было столько, что он всерьез мог соперничать с фонтаном.

Эмилио Ортега был живописной личностью. Рано полысевший, полноватый, осанистый, но невысокого роста, на первый взгляд он производил впечатление недотепы, мечущегося в панике от одного «пожара» к другому. «Будто смотришь ролик с пандой», – как-то метко выразилась Исабель. Но на самом деле, за внешней неказистостью скрывалась натура куда более собранная, полная кипучей энергии, ошибочно принимаемой за суетливость.

Обладал он и весьма живым умом, с детства побеждая во всех региональных шахматных и покерных состязаниях – просчитывать одновременно множество вариантов, собственных и чужих действий, находилось у него в повседневной привычке.

Увы, для процветания Санта-Моники картежных и шахматных успехов ее мэра было недостаточно. Город медленно умирал, и это не было новостью уже лет сорок. Молодежь, теряя терпение, уезжала. Рабочие места отмирали, как пораженные проказой клетки. По окраинам город, будто опухолью, оброс покинутыми домами, в которые мигом пробрался и уже успел, умерев, засохнуть горный чертополох.

С болью глядя на то, как «опухоль» подбирается к сердцу, Ортега делал все возможное, чтобы вернуть своему городу шанс на выживание. План был такой: скинувшись с соседними городками, испытывающими похожие проблемы, построить парк аттракционов. Роскошный. Такой, в который можно будет возить группы из Севильи – это же явно поближе, чем знаменитый «Порт Авентуро», куда переться через полстраны.

Дни и ночи Эмилио Ортега проводил во встречах с инвесторами – убеждая, умасливая, интригуя и обещая. Чем все закончится, при этом, до сих пор было непонятно – строительство, несмотря на годы кипучей деятельности Ортеги, все еще не началось.

Жители Санта-Моники, горячо любившие свой город, были признательны мэру за его рвение. И помогали, чем могли. Отец Паскуале, например, ежемесячно писал в Ватикан и севильскую архиепархию просьбы передать городу раку с мощами святой Моники. Хотя бы на время туристического сезона. С жителей Сан-Агустина, где она хранилась на данный момент, по его мнению, было достаточно мощей сына Моники, блаженного Августина. Но церковь упорно не желала «разделять семью» и отделывалась стандартными отписками.

Рассказывая о мэрии Санта-Моники, нельзя не задержаться на еще одной, уже упомянутой, персоне. Секретарь Исабель Фернандес была крупной фигурой в управлении городом, выражаясь не только фигурально. Если она вставала в дверях, преграждая путь посетителю, оказаться в кабинете мэра он мог лишь будучи сошедшим с киноэкрана жидким терминатором – у всего другого просто не было шансов.

Если применить к Фернандес геометрические термины, это был огромный, обтянутый черной тканью, параллелепипед, украшенный крупными ярко-оранжевыми бусами. С копной черных вьющихся волос, торчащих в разные стороны, словно змеи медузы Горгоны. Добавьте к этому два жирно подведенных черной тушью глаза, помаду цвета ошпаренного кипятком лангуста, ногти с таким же лаком, и зычный, с небольшой сипящей хрипотцой, голос – и будете иметь полное представление.

Говорили, что новую мэрию построили вокруг Исабель Фернандес – потому, что это было проще, чем затащить ее вовнутрь.

Над могучим телосложением Фернандес поработала не только кухня Андалузии (хотя и она была тоже причем, конечно). Исабель была не только крайне корпулентной, но и крайне многодетной. И каждый рожденный ею ребенок добавлял по паре-тройке килограммов в ее зад, бока и бедра. Что, возможно, звучало бы не так страшно, не знай никто, сколько у нее детей. К тридцати пяти годам Исабель уже родила целую футбольную команду, и теперь заполняла скамейку запасных.

В Санта-Монике, городе, названном в честь святой, посвятившей жизнь сыну, к матерям всегда было особое отношение. Исабель Фернандес для многих была святой тоже. Ее любили и почитали, тем более, что над своим трехзначным весом и двухзначными родами она с удовольствием позволяла шутить, добродушно смеясь над любой, даже самой сомнительной остротой в свой адрес. Единственный, кто не имел на это права, был ее муж, Диего. От него Фернандес требовала круглосуточного поклонения и обожания – на полном серьезе.

Эмилио Ортега весьма дорожил своей секретаршей, называя ее «городским ангелом-хранителем». Не на Фелипе же ему, в самом деле, было надеяться? Тот на своем рабочем месте, если не смотрел включенный на полную громкость, маленький, принесенный из дома телевизор, то крепчайшим образом спал. Никто из посетителей никогда его не тревожил, все проходили мимо, сразу на второй этаж, где располагался кабинет Ортеги.

Малыши, которых Фернандес постоянно таскала на работу, были тут такой же привычной частью интерьера, как развешанные по стенам картины с немногочисленными живописными видами Санта-Моники – все та же ратуша, фонтан и мост через речку Бебе. Разумеется, дети постоянно шалили. На их совести были нарисованные разноцветными фломастерами усы у всех членов королевской фамилии (портреты которых по этой причине и заменили полотнами с городскими видами). А как-то, играя в коридоре в корриду, сорванцы проткнули ножкой стула перегородку между кабинетом мэра и приемной.

Оказалась, проделанная дыра обладает уникальными акустическими свойствами. Через нее было превосходно слышно все, что говорилось в кабинете – стоило просто оказаться рядом с отверстием.

Беспорядок хотели устранить, но тут Ортегу осенило.

Представители строительной фирмы, с которыми он пытался договориться о ремонте ратуши за приемлемые деньги, были с извинениями оставлены им в кабинете – якобы по необходимости «на минутку отлучиться». На самом же деле мэр помчался к проделанному балбесами секретарши отверстию – подслушать: не скажут ли гости чего-то, что можно использовать во благо города?

И эти ожидания оправдались успехом!

Думая, что остались одни, подрядчики, посмеиваясь, обсудили, как именно они облапошат «похожего на панду недотепу». Через несколько минут вернувшийся в кабинет Ортега не оставив от них мокрого места, выбив наивыгоднейший для города строительный контракт.

Дырку решили сохранить, замаскировав со стороны кабинета большущей картой Андалузии. А со стороны приемной ее прикрыли еще одной картиной – с той самой отреставрированной ратушей – это всем показалось символичным.

Отверстие прозвали «Всевидящим оком» (несмотря на то, что это было скорее «ухо»), и стали время от времени пользоваться им в похожих целях.

Обычных посетителей под картину, конечно, не сажали. Там даже не было стула, это место занимала большущая кадка на напольной подставке с разросшейся до полутораметрового размера сансевьерой. Услышать все, что нужно, можно было сунув голову в самые ее заросли.

Хотя о «Всевидящем оке» особенно не распространялись, в Санта-Монике о нем знали многие. Линарес в их число, разумеется, входил. Именно этой особенностью кабинета мэра он и собирался воспользоваться, приглашая проехать в мэрию донью Анну.

Мэр перехватил комиссара и Анну Моредо в коридоре. Пройдя в приемную, где их ждала Исабель Фернандес, мужчины отодвинули от стены с картиной кадку с сансевьерой. Секретарша поставил на ее место стул, и помогла дойти до него донье Анне.

– Сидите и слушайте, синьора, не его ли это голос, – шепотом попросил Линарес. – Мы выведем его на чистую воду!

Анна, пожав печами, кивнула. Уж что-что, а сидеть и слушать было самым привычным из всех ее занятий.

Глава 5. Американские родственники

– Что, такой же мадридский павлин, как Сильвио? – осведомился комиссар по поводу нового претендента на сокровища.

– Не совсем, и точно не мадридский, – ответил Ортега, – Возможно и жулик, но держится так, будто его самого легко провести.

Линарес заметил в руке друга новый телефон. «Новым», впрочем, его в 21-м веке назвать было трудно. Мало того, что аппарат был кнопочным, так еще и по размерам – с добрый бокадильо, способный заменить обед из первого, второго и трех десертов.

– Что это за чудовище? – с удивлением спросил комиссар.

– Фернандес принесла, – мэр покраснел и спрятал допотопный телефон за спину.

– А что не устраивает? – поинтересовалась секретарша. – Работает же? Или мне надо было купить тебе что-то в половину материнского пособия?

– Все в порядке, Исабель! – успокоил подчиненную мэр поспешно. – Он прекрасно работает.

– Мне и так пришлось отобрать его у мужа!

– Фернандес, прости, все нормально, – пришел на помощь комиссар. – Нам пора заняться делом. Прошу тебя, побудь с доньей Анной.

Внутри кабинета их ждал молодой мужчина, скорей всего не достигший еще даже двадцатипятилетнего возраста. Первое, что бросалось в глаза – его общая нескладность. Он был долговязым, сутулым и худым, с руками и ногами, напоминающими спички, торчащие из пластилиновой поделки. Похожее впечатление оставляли и его волосы – ярко рыжие – каждая их прядь торчала в своем собственном направлении. По такому же принципу на его веках выросли ресницы, а на черепе уши. Кроме того он был феноменально конопатый.

В общем, поверить в то, что такой парень мог напугать донью Анну, было почти невозможно – настолько от него разило простодушием.

– Будьте знакомы, – представил мэр юношу. – Это комиссар Эстебан Линарес. А это…

– Энтони Макгиннел, – напомнил рыжий.

– Синьор Макгиннел, – извиняясь, мэр приложил руку к сердцу. – Который тоже претендует на клад!

– Только на часть, – поправил Энтони. – Ведь, как мне уже сообщили, на сокровища заявил свои права еще один синьор. Мистер Сильвио Саласар, верно?

– На часть, значит. Ну, хорошо, что так, – не отвечая на вопрос, кивнул комиссар. – А что за акцент у вас?

Линарес уселся, откинувшись, в кресло, стоящее рядом с картой Андалузии, и жестом пригласил гостя последовать его примеру. Ортега тоже сел подле, пододвинув для этого стул.

– Американский, – поспешно вытащив из кармана паспорт, парень протянул его комиссару. – Я всю жизнь прожил в Штатах. Но корни мои отсюда, из Санта-Моники.

– Вот как? – удивился Линарес. – У вас тут кто-то есть?

– Судя по всему, – улыбнулся Энтони. – Я – родственник Анны Моредо.

Новость была, что и говорить, крайне неожиданная.

– Ничего себе! – воскликнул мэр и переглянулся с товарищем. – И кем же она вам приходится?

Линарес с интересом ждал ответа, «навострил» уши и мэр. Остается лишь догадываться, с каким вниманием слушала, что скажет Макгиннел, посаженная возле «Всевидящего ока» Анна Моредо.

Рыжий же еще раз улыбнулся и произнес:

– Да можно считать, что матерью.

Челюсти Эстебана Линареса и Эмилио Ортеги еще не успели долететь до пола, а через стену, оттуда, где разговор подслушивала Анна, уже раздался ее возглас. Приглушенный перегородкой, картиной ратуши и картой Андалузии, но все равно весьма громкий:

– Дева Мария! Наш город повадились посещать сумасшедшие всех медицинских диагнозов! С какой луны ты свалился к нам в Санта-Монику, сынок? Эстебан! Эмилио! Вы меня слышите? Куда вы пропали, черти?

– Сейчас, донья Анна! Я приду за вами! – проорал Линарес примерно в Гранаду.

– Донья Анна? Это она? – отреагировал рыжий, причем так радостно, что можно было подумать, будто клад уже отдали ему целиком. – Это же великолепно! Это просто здорово!

Спустя пару минут Линарес и Исабель Фернандес под руки привели синьору Моредо в кабинет мэра.

– Здравствуйте! – Макгиннел кинулся навстречу Анне с протянутой для рукопожатия рукой.

Слепая, почувствовав чужое движение в свою сторону, отпрянула.

– Осади, парень! Потише, – попросил комиссар. – Насколько я понимаю, донья Анна вряд ли собирается признать тебя своим сыном.

Анна деланно хохотнула:

– Да уж конечно! Кому как не мне знать, рожала я или нет хоть раз в жизни? Если только мне не удалось переплюнуть деву Марию и проделать это не только непорочно, но и незаметно для себя. Без схваток, растяжек и токсикоза – насколько я понимаю, след в памяти они оставляют неизгладимый. А я вот, прости господи, никак не могу припомнить того момента, когда из меня отошли воды, которые вынесли тебя на берег – кто бы ты ни был, называющий меня своей матерью, полоумный наглец!

– Вы меня не так поняли, – добродушно расхохотавшись, ответил Энтони. – Я же сказал «можно считать, что матерью», а не матерью на самом деле. Если бы я знал, что синьора Моредо здесь, я бы выбрал формулировку поосторожнее.

Линарес глядел на парня с нескрываемым подозрением.

– Объясните. А то все становится еще запутанней, – попросил он Макгиннела.

– Синьора Моредо, – произнес американец с уважением, – вы же помните, как выходили замуж?

Линарес и Эмилио перевели взгляд на Анну. Она молчала. Но на лице ее появилось странное выражение – смесь боли, тревоги и еще внимательности, к тому, что она слышит.

– Помните? – повторил рыжий. – В пятьдесят девятом году?

– Выходила ли я замуж? – переспросила, наконец, Анна, и было слышно, что голос ее дрогнул. – Да, это было. В то самое время.

На лице у рыжего успело появиться облегчение. Но не надолго.

– Но у подонка, который обвенчался со мной… – Анна кашлянула, чтобы прочистить горло. – У нас не было брачной ночи. Так что откуда бы ты ни явился, заставляя меня вспоминать то, что я навсегда выбросила из головы и сердца, мне все равно не понятно. Я тебя не рожала!

Кроме заявления Анны, Линаресу было очевидно и то, что стоящий перед ним молодой человек никак не мог быть зачат ни в упомянутом пятьдесят девятом году, ни в пару десятков лет после – исключительно по возрасту. Он это заметил вслух:

– Да и не слишком ли ты молод, чтобы родиться в шестидесятых?

– Нет, ну что вы! – рассмеялся Энтони Макгиннел. – Конечно, я не имел в виду, что вы меня рожали, донья Анна. Но я сын Раймона Руиса. Того самого, вашего мужа. От другой женщины, конечно.

Словно вспомнив что-то важное, Макгиннел полез во внутренний карман пиджака.

– Вот, у меня с собой фотография с вашей свадьбы.

Юноша бережно достал из кармана черно-белый бумажный прямоугольник и показал его Ортеге и Линаресу.

– Да, донья Анна, я подтверждаю, – произнес комиссар, разглядев снимок – У него фотография, на которой вы в свадебном платье и с женихом.

– А так как вы свой брак не расторгали, – продолжил Макгиннел, – то технически я являюсь частью вашей семьи – так говорят адвокаты. Ну и это значит… Извините, мне неловко. Но это значит, что на часть денег, которые сейчас находятся у вас, мы с отцом можем претендовать. Вы уж простите.

– Мы с отцом? – переспросила и так потрясенная Анна. – Мы? Он что, жив?!

– Да, он тоже приехал, – подтвердил рыжий. – Но настолько утомился, что я вынужден был оставить его в Севилье, куда мы прилетели самолетом. Возраст, донья Анна. Отец почти не ходит, если честно. Но он собирался приехать и быть тут через пару дней. Или я могу отвезти вас к нему, если хотите…

– Нет, не хочу! – резко ответила Анна, и голос ее снова задрожал, но уже от гнева. – Если говорить о моих желаниях, то самое горячее из них, это сделать так, чтобы никакого клада не было. И чтобы меня перестали беспокоить разного рода негодяи и мерзавцы. Тем более, такие, как эта гнилая вонючая падаль, Раймон Руис. От одного упоминания имени которого мне хочется рвать сильнее, чем от корня бузины.

Улыбка покинула симпатичное конопатое лицо Макгиннела, уступив место растерянности.

«Раймон Руис» – сделал себе пометку в старомодном блокноте комиссар и вмешался в разговор «родственников»:

– Донья Анна? Насчет угроз. Как я понял, вы его не опознаете?

– Каких угроз? – Макгиннел захлопал рыжими ресницами.

– Да какое там… – Анна пренебрежительно махнула рукой. – Там был хищник. Волк. А этот – не опасней домашнего кролика. Травоядный, сам же видишь.

– Что? – американский юноша окончательно потерялся. – Я вас не понимаю.

Его успокоил мэр:

– Все в порядке, не волнуйтесь. Это не обидно. Это в вашу пользу, поверьте.

Но хмурая тень, налетевшая на физиономию Макгиннела, не ушла. Его явно задели слова, сказанные Анной об отце.

– Я не знаю, что между вами произошло, сеньора. Отец не рассказывал, хоть я и просил. Но все же, если это возможно, я вас прошу, воздержитесь от…

– Невозможно. Не проси, – оборвала его старуха. – Я тоже не собираюсь ни тебе, ни другим ничего рассказывать. Ты вроде воспитанный и уважающий других парень. Я слышу. Это хорошо. Но твой отец… Он умер для меня много лет назад. Сдох! И надо сказать, это было одним из самых радостных событий в моей жизни. А она меня побаловала – я, в конце концов, нашла клад, не забывай!

Комиссар еле успело спрятать улыбку – чувство юмора Анны Моредо было непредсказуемым, как камнепад.

– Так пусть он остается там, – закончила Анна, – куда попадают, умирая, все безразличные мне люди. Эстебан? Вези меня домой!

Окончательно помрачневший Макгиннел, тем не менее, возразил:

– Синьора, скорей всего, вы имеете серьезные причины говорить то, что говорите. Я это понимаю. Но, к сожалению, вам придется встретиться.

– Для чего? – Анна теряла терпение.

– Чтобы разделить клад. Между вами и моим отцом. Вашим мужем.

– Черта с два! – Моредо стукнула кулаком по ладони. – Жадный подонок! Он еще смеет что-то от меня требовать!

– Отец разбит тяжелой болезнью и почти не разговаривает, – сказал Митчелл. – Но, если он что-то решил, переубедить его трудно. По закону, мы с отцом имеем право и это его позиция. Так говорят наши юристы, а к ним у нас в Америке принято прислушиваться. Честное слово, мне от этого всего действительно неловко, но я не могу спорить с ним.

– Да? Неужели? – Анна щедро сдабривала ядом каждое слово. – А я думала, может, он вспомнил о дне нашей свадьбы? Думала, он явился в город, из которого бежал, поджав хвост, потому что все это время его мучила совесть? Но нет. Деньги! Деньги! Деньги! Вот единственное, что ему было всегда дорого!

– Не думаю, что они его волнуют, синьора, – попробовал возразить Энтони. – Отец богат. Но он умирает. Я…

– Ты не расслышал! – перебила его Анна криком. – Он уже умер – я говорила. Много лет назад, сдох! Сдох прямо у меня на глазах. Я тогда еще видела, мальчик. А мертвецам деньги не нужны – так и прокричи ему в могилу, когда он, наконец, околеет и для всех остальных.

– Сеньора…

– Я все помню, так ему и передай. Разговор окончен!

Макгиннел, и без того сутулый, окончательно опустив плечи, бросил взгляд на Линарес и Ортегу, ища поддержки. Они ответили на него лишь разведенными в стороны руками.

– Вы знаете, отец предупреждал, что так будет, – сказал американский юноша. – Вообще, он был против того, чтобы я ехал сюда один. Но я ослушался. К тому же наши адвокаты…

– «Наши адвокаты!» – Анна Моредо не хотела больше ничего слушать. – Клянусь своим адвокатом, а он у меня тоже есть, так или иначе я затяну такую тяжбу, что он сдохнет раньше, чем получит от меня хотя бы цент. И, очень надеюсь, что в тяжелых болезненных мучениях.

– Оставьте ваши бумаги, сэр. Мы покажем их адвокату синьоры Моредо, – официально сообщил мэр, намекая, что разговор исчерпан. – И обязательно оповестим вас о том, какое решение ею будет принято.

– Как будто и так не понятно какое, – буркнула Анна, когда Макгиннел уже покинул кабинет.

– Так вы были замужем, донья Анна? – спросил комиссар, помогая ей подняться из кресла.

– И официально я, видимо, до сих пор там, – сказала с досадой старуха. – Черт побери! Я была уверена, что никогда не увижу этого негодяя. Ха, ну, этого-то, я, наверное, боюсь зря… Но одно то, что он осмелится появиться перед моими глазами!.. Черт, я устала. Чтобы ты знал, Эстебан, это из-за него сошел раньше срока в могилу мой отец, и вынужден был сгинуть мой брат. Мои глаза… Их я тоже потеряла из-за него. Не только из-за него, но… Это дело прошлое. Я не хочу вспоминать. Оказывается, это больно до сих пор, сколько бы ни прошло времени.

Проводив обладательницу нескольких десятков миллионов евро до дома, комиссар Линарес пообещал себе не спускать глаз с обоих объявившихся в Санта-Монике гостей. Уж больно накалялись вокруг их приезда страсти. Да и кто был тот подонок, что угрожал Анне Моредо, тоже так и не выяснилось.

Если бы в тот момент комиссару сказали, что претенденты на сокровища только начинают прибывать, он бы расхохотался в голос.

Глава 6. Агнешка и Родригес

В кабинете мэра, помимо его хозяина, синьора Эмилию Мануэля Хорхе Ортеги, находилась супермодель. Самая настоящая. Длиннющие ноги, не обратить внимания на которые не было никакой возможности, без предупреждения переходили в выпуклый рельефный зад и, через тонкий перешеек изящно изогнутой талии, заканчивались настолько убедительной грудью, что далее вверх мужские глаза Линареса подниматься отказывались. Комиссар попробовал несколько раз и все равно тормозился на этих прелестях, не в силах перевести взгляд выше. Выбранный моделью фасон платья состоял из минимума ткани, вряд ли по совокупной площади превышающий размеры галстука Линареса.

Супермодель, впрочем, такое внимание нисколько не смущало – очевидно, к подобной мужской реакции на собственную персону она давно привыкла.

С третьей попытки, собрав волю в кулак, комиссар добрался-таки до лица красавицы. Оно было накрашено так, словно через минуту должно было появиться с номером на Евровидении. Тени, густо перемешанные с золотыми и серебряными блестками, были нанесены на все веко. Ярко-вишневая помада полыхала на губах, темнели утопленные в щеках скулы. Длинные, ниже лопаток, завитые волосы – то ли в полном беспорядке, то ли в полном порядке – но очень натурально и привлекательно обрамляли вытянутый овал лица. Ресницы, очевидно накладные, были такого размера, что скорее напоминали крылья бабочки-махаона.

Обращаясь к Линаресу, супермодель, во-первых, подошла к нему вплотную, а, во-вторых, захлопала ресницами так, что комиссар почувствовал на своем лбу поднятый ими поток воздуха. Благодаря модельному росту, который к тому же складывался с длиннющими шпильками ее туфель, красавица была выше комиссара на голову с четвертью, минимум.

– Я приходила стать богатой, – заявила модель, наклонившись к нему. – Пожалуйста!

– Что? Я вас не понял, сеньорита, – захлопал в свою очередь глазами Линарес.

– Мне нужны деньги богатства, – сказала модель, сложив перманентные брови печальным «домиком».

И добавила, как нечто устраняющее любые вопросы:

– Мой брат.

Комиссар пришел в естественное замешательство.

– Повторите, если не трудно, – попросил он девушку. – Судя по всему, я не все понимаю.

Модель взяла его за руку, отчего на лысине Линареса сами собой зашевелились волоски, а по спине побежали полные восторга мурашки. Будто объясняя ребенку нечто очень простое и одновременно важное, модель с придыханием выдала очередную ахинею:

– Богатство мой бедный брат. Я приходила. Дайте, пожалуйста. Сейчас.

И закрепила сказанное такой улыбкой, что Линарес пожалел, что женат.

Комиссар растеряно взглянул на хозяина кабинета, по звонку которого прибыл в очередной раз в мэрию. Но Ортега, покачав головой, дал понять, что вряд ли чем-то поможет.

Опомнившись, инспектор полиции мягко высвободил свою руку из цепких объятий девушки. Отступив на пару шагов, он ослабил узел галстука и глубоко вздохнул. Стряхнув наваждение, Линарес попробовал взять контроль над ситуацией:

– Стоп, сеньорита! Так мы далеко не уедем. Давайте сначала. Пожалуйста, представьтесь. Кто вы?

Модель выслушала его с распахнутыми ртом и глазами, как бывает, когда плохо знаешь язык и боишься пропустить что-то важное.

Красавица обрадовано кивнула, показывая, что все поняла, и полезла в свою миниатюрную, висящую на плече на длинном тонком ремешке, сумочку. Удивительно, но оказалось, что в ней умещается паспорт, по размеру примерно такой же, как сумочка (во всяком случае, не меньше).

– Мою звать Агнешка Петржак, – проговорила она, протягивая документ. – Я Польша.

И добавила то, о чем уже упоминала:

– Мое богатство брат. Бедный брат.

Линарес наморщил лоб.

– Постойте. Я помню эту фамилию! – воскликнул он, разглядывая паспорт. – Богуслав?

– Правда! – обрадовалась Агнешка, всплеснув ладошками похожими на двух игривых рыбок. – Богуслав Петржак! Брат!

– Это имя и фамилия того идиота, который погиб, врезавшись в дом Анны Моредо, – пояснил вполголоса мэру Линарес.

– Дом Моредо! Да-да! Деньги мое! – радостно подтвердила Агнешка.

– Простите, это весь испанский, который вы выучили, сеньорита? – задал важный вопрос еще больше озадаченный комиссар.

Агнешка пожала плечами, показывая, что этого вопроса уже не поняла.

– Мда, – закатил глаза Линарес, предчувствуя, какой нелегкий разговор его ждет в ближайшем будущем. – Помоги нам, святая богородица и архангел Гавриил…

Спустя семь потов и около часу времени с определенной уверенностью комиссар Линарес и мэр Ортега установили, что Агнешка Петржак является сестрой туриста, чуть не убившего донью Анну. Который приехал в Андалузию на самом деле к ней, своей сестре, работавшей в одном из ночных клубов Коста-дель-Сол танцовщицей.

И еще она требовала, чтобы с ней поделились сокровищами.

– Почему? С какой стати! – возмутился мэр и Линарес его, естественно, поддержал.

Но Агнешка, оказалось, готовилась к встрече не только с помощью самоучителя по испанскому.

Вслед за паспортом из своей миниатюрной сумочки она извлекла книгу (уже совершенно точно в ней никак не умещавшуюся!). На ее обложке значилось: «Гражданский кодекс Испании». Примерно из середины книги торчала одна единственная закладка. Открыв на ней страницы, модель указала длинным акриловым ногтем на обведенный красным карандашом абзац.

Линарес вслух зачитал его мэру. В подчеркнутом тексте сухим, но совершенно недвусмысленным официальным языком утверждалось, что нашедший клад имеет право на часть его стоимости.

Все встало на свои места.

Расхохотаться в полный голос Линаресу мешал только тот факт, что все-таки девушка недавно потеряла близкого родственника и по праву могла оскорбиться. У мэра справиться с собой получилось хуже.

– Так вы что, считаете, что ваш брат нашел клад?! – в изумлении воскликнул он. – Нашел?! Вы это так называете?

– Да! – с радостной готовностью подтвердила полячка. – Мертвый брат, богатства Моредо. Да!

– Вы смеетесь? – бушевал мэр. – Вы над нами издеваетесь? Вы действительно всерьез на что-то рассчитываете?

Лицо Агнешки снова приняло то выражение, когда она не понимала (или делала вид, что не понимает) вопроса.

– Она серьезно, – ответил за нее Линарес. – Ты же видишь.

Выпроводив модель, с обещанием разобраться с этим вопросом в самом ближайшем времени, вдвоем они принялись думать, что же делать с этой абсурдной ситуацией дальше. Придя к выводу, что без юридической консультации тут не обойтись, друзья разошлись по своим делам, которых у каждого было по горло.

На удивление, в тот день это были не последние события, связанные с кладом Моредо. Вечером, оторвав комиссара от ужина с семьей, мэр снова срочно вызвал его к себе.

Недоужинавший Линарес застал Эмилио Ортегу в кабинете, в состоянии, в котором в комедиях изображают готового с минуты на минуты «поехать крышей» человека.

– Они меня доконают! Так нельзя! – громкими криками встретил его раскрасневшийся, растрепанный глава города. – Полюбуйся, Эстебан! Еще один!

Навстречу комиссару с дивана для посетителей поднялся невысокий, кряжистый мужчина, лет сорока. Одет он был просто: джинсы с гавайской рубашкой, бейсболка и кроссовки. Носил густые усы и жесткие кучерявые баки, составляющие ансамбль с похожими на них кустистыми насупленными бровями.

Было видно, что мужчина нервничал, но пытался держаться при этом с достоинством, или вернее, с вызовом. Его взгляд – снизу верх, но при этом исподлобья – указывал на решительный настрой. Говорил он, при этом, бубня, и смотрел куда-то поверх головы собеседника:

– Не кричите на меня, я честный человек. Я себя обмануть не дам. Я свои права знаю. Все должно быть по справедливости и закону.

Комиссар вопросительно посмотрел на мэра. Мэр раздраженно изобразил руками в воздухе нечто, что можно было принять за показанную в пантомиме скульптуру Гауди.

– Синьор, прошу вас. Я правильно понял? Вы тоже претендуете на клад Анны Моредо? – спросил Линарес.

– На клад, найденный в доме Анны Моредо, – поправил мужчина. – А как же! – усач проявил силу воли и опустил глаза с потолка на комиссара, чтобы сказать ему в лицо то, что он считал особенно важным. – А то, что же? Какая-то родственница туриста получит миллионы, а тот, кто на самом деле все нашел, останется с носом? Не по справедливости это! Видит и бог, и дева Мария, и вообще спросите, кого хотите.

Рука комиссара уже опустилась в карман и зашарила там в поисках трубки.

– Кто это? – устало спросил он у Ортеги.

– Синьор Хосе Родригес, будьте знакомы, – в словах мэра сквозил сарказм. – Рабочий муниципалитета, который после пожара разбирал стену в доме. Тоже считает, что имеет право на свою долю драгоценностей.

– Иисус Мария… – комиссар прикрыл ладонью глаза.

– А что? Разве нет? – не понравилось это Родригесу. – Чем я хуже какой-то…?

Хосе Родригес назвал утреннюю посетительницу словом, за которое дети получают от родителей по губам.

– Я не проститутка! Я танцую! – возмущенно заявила Агнешка – на этот раз грамматически безупречно.

От неожиданности комиссар подпрыгнул на месте. Оказалось, девушка тоже тут – Линарес ее не заметил, так как модель сидела за его спиной, рядом с входной дверью в кабинет. Польская красавица занесла в мэрию некоторые, нужные, по ее мнению, документы: разрешение на работу и свидетельства о рождении и смерти брата, присланные ей из Польши родными.

– Угу. А я служу мессы, – буркнул Родригес и обиженно уставился в окно.

– Не надо так! Перестаньте, прошу вас, – воззвал к благоразумию мэр. – Давайте вместе подумаем, что делать дальше.

Хосе Родригес взял слово.

– Не знаю, как с ней, а мне-то уж точно полагается доля, – забурчал он снова, подкрепляя слова ударами кулака в ладонь. – Я битый час провел на сайте законов, как только узнал, что какая-то… какая-то родственница… что она пытается получить часть денег за мою находку. Все должно быть по справедливости!

– Закон!

Модель опять достала из сумочки Кодекс и многозначительно постучала маникюром указательного пальца по его обложке.

– Хорошо, – ответил Линарес. – Мы все приняли к сведению. Дайте нам минуту.

Большого труда стоило убедить Родригеса и модель покинуть кабинет, чтобы иметь возможность обсудить ситуацию. Под присмотром Исабель Фернандес, перечить которой они не рискнули, парочка проследовала в приемную. А мэр и комиссар остались скрипеть мозгами над запутанным клубком притязаний на клад, о находке которого сожалела уже не только донья Анна.

– Может собрать их, как пауков в банке? И пусть отгрызут друг другу головы? – уставший за день мэр потер виски.

– А хорошая, на самом деле, мысль, Эмилио, – согласился комиссар. – Стоит провести общую встречу и попытаться разобраться – к чему мы вообще идем?

– Думаю, это стоит поручить Адриану, – предложил Ортега, имея в виду ведущего юриста Санта-Моники, синьора Адриана Молину, к услугам которого прибегала и мэрия, и комиссариат, и почти все в городе, у кого хватало средств на то, чтобы вести хоть какие-то дела.

– Правильно! Кстати, – заметил Линарес, – нам надо познакомить всех еще и с новостями, которые пришли из Мадрида.

Комиссар достал бумаги, присланные в комиссариат на запрос по Сильвио Саласару. Вообще он собирался обсудить их с мэром завтра, но раз уж так сложились обстоятельства…

Ортега пробежал глазами документы, ключевые места в которых уже были любезно отмечены Линаресом ярким желтым маркером.

Информация была совершенно поразительная.

– Что же из этого получается? – спросил обескураженный Ортега, не отрывая взгляда от текста.

– Прежде всего, – ответил комиссар, – что именно он, мерзавец, приходил к Анне с угрозами.

– Но она же не узнала его по голосу?

– Значит, он кому-то заплатил. В любом случае, подонок много чего от нас скрыл. И он за это ответит. Жаль только, что Анне теперь ничего из сокровищ не останется.

Комиссар показал Ортеге нужное место в документах.

– Этот мерзавец действительно имеет на них все права. Но в любом случае надо собрать всех вместе. Я поручу Бунимаре пригласить Сильвио и рыжего подсолнуха, а к донье Анне заеду сам.

– Хорошо, – сказал, наконец, мэр. – Но, давай, не завтра, а на денек попозже? Молине понадобится время, чтобы во все вникнуть. Да и у меня дел по горло с этим чертовым парком.

– Хорошо, какая разница, – уступил комиссар. – Что, плохи наши дела?

Мэр сокрушенно покачал головой.

– Ты не представляешь, чего мне стоит удержать хотя бы тех инвесторов, что уже есть. Не говоря о привлечении новых. Если мы не начнем строить к концу года…

Друзья вышли в приемную, чтобы сообщить Родригесу и Агнешке Петржак о намеченном собрании.

Их, однако, на месте не было.

– Поищите дальше по коридору. По-моему, они в комнате для совещаний, – сказала Фернандес.

И добавила многозначительно:

– Только на вашем месте я бы сначала постучалась.

Через минуту взгляду Ортеги и Линареса предстал раскрасневшийся, снова прячущий глаза (но уже по другой причине) Родригес, на чьей шее отпечатался след губной помады, удивительным образом совпадающий с оттенком на губах польской танцовщицы.

Агнешка при этом взгляда не прятала. Наоборот, невинно хлопая ресницами, как само собой разумеющееся, она сообщила очередную, касающуюся сокровищ, новость:

– Мы богатство теперь вместе! Пожалуйста.

И обняла нервно запихивающего обратно в штаны свою расстегнутую до последней пуговицы рубашку Хосе.

– Что? – опешив, переспросило мэр.

– Мы подаем коллективный иск, – пояснил красный, как засахаренный гибискус, муниципальный рабочий. – Вместе. Так надежнее, мы решили.

– Вот, – показала наманикюренным пальцем соответствующую страницу в кодексе ушлая модель-танцовщица.

Глава 7. Собрание претендентов

Встречу назначили на шесть часов вечера, в мэрии, как и предполагалось, при участии синьора Адриана Молины – лучшего юриста города и личного друга комиссара и мэра.

Молина и Ортега пришли немного заранее. Исабель Фернандес, встречающая приглашенных в приемной, провожала гостей прямо к ним – в рабочий кабинет мэра.

Первым прибыл пунктуальный Макгиннел. Поздоровавшись, он скромно занял место на одном из стульев в дальнем углу кабинета.

За ним явился Сильвио Саласар. Он выглядел еще хуже, чем накануне. Сильвио без конца обмахивался шляпой, по его бледному бугристому лицу беспрерывно струился пот. Саласар занял место около графина с водой, откуда сразу же, не спрашивая разрешения, налил и выпил полный стакан воды.

Исабель Фернандес не только встречала гостей, позже она должна была вести протокол собрания, а сейчас любезно предлагала всем кофе.

– Привет, Фернандес! – поприветствовал ее Хосе Родригес явившийся вслед за Саласаром.

Остальным вместо приветствия от него достался лишь хмурый, полный подозрительности взгляд.

За Родригесом вошла Агнешка, дружелюбно помахавшая рукой всем сразу:

– Здравствовать!

Незнакомые с польской красоткой Саласар, Макгиннел и Молина уставились на нее во все глаза. На этот раз ее гардероб состоял из джинсовых мини-шорт и топика с открытыми плечами. Все это ей шло настолько, что даже Ортега втянул живот и засуетился, предлагая гостье удобное кресло вместо жесткого стула.

Фернандес тихонько фыркнула себе под нос по этому поводу и насмешливо покачала головой.

Агнешка уселась в кресле, скрестив свои умопомрачительно длинные ноги у всех на виду. Хосе ревниво окатил взглядом всех мужчин и встал позади нее.

Фернандес приготовила кофе всем, кроме отдавшего предпочтение воде Сильвио. До начала встречи оставались считанные минуты.

Тут у синьора Молины зазвонил телефон и он, извинившись, вышел.

Вернулся он в сопровождении неизвестного никому мужчины. Средних лет, невзрачной внешности и телосложения, какого-то робкого и кроткого внешнего вида.

Под вопросительными взглядами всех присутствующих Молина провел его внутрь и усадил на свободный стул.

– Дон Адриан? – спросил за всех Ортега.

– Позже я объясню, – успокоил юрист.

Последним явился Линарес, привезший с собой донью Анну. Под руку он провел ее в кабинет и усадил в еще одно, услужливо пододвинутое мэром, кресло для посетителей.

Комиссар также с недоумением отреагировал на неизвестного робкого мужчину, спросив глазами «это еще кто?» у Ортеги. Тот в ответ пожал плечами и кивнул на юриста. Линаресу пришлось этим удовлетвориться.

– Итак, все в сборе? – начал встречу Молина. – Первым делом, прошу учесть, что наша встреча не является официальной в строгом понимании этого термина. Вы присутствуете здесь без своих юристов и адвокатов, мы просто пробуем достичь ясности в этом запутанном и сложном деле. На сокровища, найденные в доме синьоры Моредо, целиком или на определенные его части, на данный момент претендуют…

Учитывая, с какой динамикой появлялись претенденты, формулировка «на данный момент» Линареса мрачно повеселила.

Молина начал перечисление:

– Сестра погибшего при столкновении с домом Анны Моредо Богуслава Пет… Богуслава Петр… тут сложная фамилия, простите… В общем, гражданка Польши, Агнешка… с такой же фамилией, как у брата.

– Петржак, – помогла Агнешка и еще раз помахала всем, словно представляясь аудитории в развлекательном шоу. – Бедный брат. Если не брат, никому денег нет. Бедный брат хорошо!

– Далее, – продолжил Молина, – рабочий муниципальной бригады по благоустройству городского пространства, синьор Хосе Родригес, лично обнаруживший клад.

Кряжистый Родригес покраснел и кивнул. Взгляд его при этом остался напряженным и неприветливым – вероятно, так себя в его организме проявляла твердость и решимость, с которыми он пришел на встречу.

– Насколько я понял, сеньорита Петржак и синьор Родригес подали кооперированное заявление? – уточнил юрист.

Агнешка обезоруживающе улыбнулась, а Хосе, покраснел еще больше. И буркнул, выйдя из-за кресла на шаг:

– Так надежнее. Учитывая, какие тут ведутся игры, синьор Ортега!

Агнешка, успокаивая компаньона, положила свою руку ему на бедро. Родригес мгновенно утих и вернулся на место, как хорошо выдрессированный пес.

Мужчины глаз не могли оторвать от руки Агнешки. Фернандес же еле слышно прошептала: «Святая Мария… Мужики!».

– Синьор Саласар, – очнувшись, продолжил Молина и указал рукой на обмахивающего себя шляпой и прикончившего уже половину графина Сильвио. – Утверждающий, что является наследником драгоценностей, ранее принадлежащих его семье. И предоставивший, в качестве доказательств этого утверждения, свои семейные фотографии.

Сильвио тяжеловато приподнялся и одарил собравшихся натянутой улыбкой скверного конферансье.

– Надеюсь, мы разберемся с этим делом быстро, – снисходительно сказал он. – Мне не улыбается полжизни проторчать в этом городишке.

Слова Саласара никому не понравились, но отвечать ему никто не стал.

– Перейдем к мистеру Магиннелу, – предложил Молина.

Рыжий Энтони Макгиннел поднялся со свойственной ему нескладностью.

– Утверждающему, – продолжил юрист, – что он приходится родственником синьоре Моредо. Являясь сыном синьора Раймона Руиса, с которым она сочеталась браком в 1959-м году и с которым, технически, до сих пор находится в супружестве.

– Пусть дьявол воткнет ему трезубец в задницу, моему техническому мужу, – проворчала Анна. – С удовольствием бы сплюнула после упоминания его имени, да боюсь, попаду в кого-то, кто этого не заслуживает.

– Извините, – невпопад сказал рыжий Энтони и сел на место.

– Сам синьор Руис, – пояснил Молина, – по причине серьезных проблем со здоровьем присутствовать на встрече не может. Но присланные им доверительные бумаги, оформленные его юристами, делегируют все полномочия синьору Макгиннелу. Я проверил.

Энтони вновь попросил у всех прощения – на этот раз без слов, взглядом.

Молина уважительно склонился в сторону Анны:

– И, конечно же, сама синьора Моредо. Та самая, в чьем доме, предположительно ее отцом, синьором Антонио Моредо, был спрятан этот баснословный клад.

– Чтобы он провалился обратно в преисподнюю, этот клад! – с чувством сказала старуха. – Откуда сатана его вынес на поверхность, вместе с теми, кому самое место там, в пекле.

– Ну и наконец…

Молина подошел к невзрачному мужчине и положил ему руку на плечо.

– Позвольте вам представить еще одного претендента на долю сокровищ. Это житель Осуны, синьор Хавьер Игнасио.

Робкий мужчина робко поднялся и поклонился.

– Что? Еще один? – комиссар не смог сдержать эмоций.

Макгиннел и Агнешка промолчали. Хосе Родригес чертыхнулся, а Анна Моредо расхохоталась.

– Он обратился ко мне сегодня утром, – пояснил Молина. – Я счел необходимым пригласить его на это собрание.

– И каким же это боком он претендует на наши деньги? – воскликнул Родригес, шевеля усами.

– «Наши»! – фыркнул Саласар.

Опередив адвоката, на вопрос Хосе ответила Анна:

– Я поняла! Это он купил у меня дом, если я правильно запомнила фамилию. Верно?

– Точно так, – подтвердил Молина.

– Вот это новости! – сказал Ортега. – Вы продали дом?

– До того, как в него въехал этот польский пьяница, – ответила слепая.

– Богуслав, – уточнила Агнешка и сняла ногтем мизинца повисшую на ресницах слезинку.

– Ага, – ответила старуха. – Взяла задаток, с условием, что живу там, пока не отдам богу душу. Хотела перевести, что имею, в деньги – так удобнее для завещания. Адриан? Ты же сам мне это посоветовал.

– Совершенно верно, – подтвердил юрист. – И теперь синьор Хавьер считает, что тоже имеет право на часть сокровищ, так как частично владеет собственностью, на территории которой они были обнаружены.

– Какая дичь! – воскликнул Сильвио.

– А не прогуляться бы ему лесом! – поддержал его Хосе.

– Успокойтесь! – призвал к порядку Линарес. – Мы для того и собрались, чтобы разобраться одним махом со всеми, – комиссар выделил «со всеми», – вопросами. Так что это даже хорошо, что вы тут, синьор Игнасио. Полагаю у синьора Молины, есть какое-то разумное предложение по этому поводу?

Молина с благодарностью приложил руку к сердцу:

– Очень на это надеюсь, Эстебан. Итак, – приступил адвокат к делу, – если говорить от имени закона, то он трактует понятие «клада» как…

Юрист взял в руки лист бумаги и зачитал из него заготовленную цитату:

– «…зарытые в землю или спрятанные другим способом деньги или иные ценности, собственник которых не может быть установлен, или же утратил на них право в силу закона».

– Как это не установлен! – взвился потный Сильвио. – Там сокровища моей семьи! Значит, он мой!

Но Молина к этому выпаду был готов.

– Во-первых, мы можем говорить так только про одно колье. Во-вторых, ваша бабушка могла продать или подарить эти колье кому-то. У вас же нет доказательств того, что эти украшения принадлежали ей до самого момента закладки клада, не так ли?

– Как это… Подождите! – лицо Сильвио покраснело. Он явно не предполагал, что юрист приведет подобный аргумент. – Я не согласен!..

– Простите, синьор, – мягко остановил его Молина. – Позвольте мне продолжить. Я обещаю, что у каждого будет возможность высказаться.

Сильвио покипел еще с секунду и, послушавшись, сел на место.

Молина продолжил:

– «Найденный клад становится собственностью лица, которому принадлежит имущество, земельный участок, строение и тому подобное, того места, где клад был зарыт…».

– Это донья Анна, – сказал Линарес, и Молина ему кивнул.

Все претенденты заерзали – кроме слепой, хранившей суровую невозмутимость, да еще рыжего Макгиннела, наоборот добродушно улыбнувшегося, словно Молина сообщил, что клад достается ему.

Робкий мужчина поднял вверх указательный палец, пытаясь привлечь к себе внимание. Молина это заметил.

– В этом статусе на него претендует и синьор Хавьер, – уточнил юрист. И, не дожидаясь пока Саласар и Родригес вновь начнут протестовать, продолжил: – «…а также собственностью лица, нашедшего клад».

– Вот! – победно воскликнул Хосе.

– Брат! Брат! – закивала за ним и Агнешка.

Адриан Молина жестом попросил их замолчать и продолжил цитату:

– «…и делится он на равные доли, если не было установлено иного соглашения».

– Половина моя! – воскликнули хором польская модель и рабочий управы.

– И моя! – присоединился к ним снова с трудом поднявшийся со стула Саласар.

– И еще половина донье Анне! – не удержался и полицейский инспектор.

Фернандес, ведущая протокол, едва успевала записывать.

– Подождите! – Молина потряс в воздухе бумагами. – При этом «…если клад был найден кем-либо без согласия на это собственника земельного участка, где клад был зарыт, то клад передается собственнику». Ваш брат ведь не спрашивал позволения въехать в дом синьоры Анны?

Агнешка, видимо, не поняла настолько длинной фразы, поскольку не ответила, улыбаясь.

– Но зато меня вызвала мэрия! – крикнул Хосе. – В случае со мной все по закону! И я получу свою половину! А вторую, ладно, донье Анне.

– Иди к черту, усатый клоп! – высокий Сильвио навис над крепышом Родригесом. – А как же я? Это сокровища моей семьи!

– Это не доказано! – ответил ему мгновенно набычившийся Хосе. – Я не дурак, я понял, что говорит адвокат!

– Брат! Бедный брат! – на всякий случай опять завела свою мантру полячка.

– Синьоры! Сеньорита! Я прошу вас, успокойтесь! Не просить же мне вмешиваться комиссара! – попросил адвокат и такое увещевание подействовало.

Обиженные друг на друга претенденты, взяв себя в руки, расселись по местам.

Молина, тем не менее, улыбался. На встречу он пришел с готовым, и скорей всего устраивающим большинство сторон, решением.

– Как видите, до окончания спора нам довольно далеко, – приступил он к его изложению. – Тяжбы, которые можно себе представить по этому делу, а я могу, я юрист, могут длиться годами. Если не десятилетиями. Поэтому, учитывая большую стоимость клада, которой, в принципе, достаточно, чтобы удовлетворить запросы не одного лица, а сразу нескольких, я бы предложил следующее. Поделить найденное примерно в таких пропорциях…

Все в кабинете превратились во внимание. Кроме клацанья клавиатуры, издаваемого ведущей протокол Фернандес, в помещение раздавался только голос Молины:

– Положенную за нахождение часть клада, которая составляет немалую сумму, отдать в равных долях сеньорите Петржак и синьору Родригесу. А оставшуюся сумму разделить поровну между всеми остальными претендентами.

– Я согласен! – быстро сказал Сильвио. – Это ускорит процесс, а большего мне не надо.

– Если все так решат, я думаю, мы с отцом не будем спорить, – высказался Энтони Макгиннел.

– Синьора Моредо?

– Делайте, что хотите! Мне неприятно все это обсуждать и во всем этом участвовать. Я доверяю тебе, Адриан. Если ты говоришь, что так справедливо, пусть так и будет.

Хосе Родригес, тем не менее, разволновался:

– А сколько это – наша часть?

Адвокат написал в углу листа сумму и показал ее рабочему и, заодно, Агнешке Петржак.

– Приблизительно, – пояснил юрист.

– Немало, – согласился Хосе. – Но сколько получат остальные?

– Больше, – уклончиво ответил адвокат.

– Бедный брат, – вздохнула Агеншка.

– Несет обманом, – мнительный усач все еще сомневался. – Надо бы подумать.

– «Подумать!» – буркнул Саласар, выливая остатки графина в стакан. – Моя семья заплатила за это жизнями, ты же просто пару раз махнул лопатой! Совесть спать по ночам позволит?

Родригес осклабился:

– Я шесть лет живу в соседней квартире с Исабель Фернандес. Через тонюсенькую стенку от всей ее детской оравы. Так что не беспокойся – спать буду, как младенец!

Исабель перестала печатать и вставила в разговор свое слово:

– Подтверждаю. Его совесть не разбудит ничто, синьор. Хосе, если еще раз надерешь уши моим младшим…

– Они устроили пляж на моей машине!..

– Исабель! Синьор Родригес! – взмолился Молина. – Пожалуйста, ближе к делу. Вы согласны?

Хосе посмотрел на Агнешку, она неопределенно пожала плечами.

– Ладно, – принял решение рабочий. – Зато быстро и сразу.

Не выпуская из рук бумажку с написанной адвокатом цифрой, Хосе отошел на место.

– Стоп! Стоп! – закричал из своего угла Хавьер Игнасио, о котором все забыли. – А я?!

– Ой, точно, – с досадой вспомнил комиссар.

– С вами, синьор, все просто, – ответил Молина. – Вы можете получить процент от общей суммы – пропорционально выплаченному вами задатку за дом. Если синьора Моредо и все остальные не будут против, конечно.

– А если будут? – спросила Анна, но, похоже, из чистой вредности.

– Тогда нам предстоит очень и очень долгое судебное разбирательство. Как и в случае с любым несогласием любой из сторон, – ответил юрист честно.

Претенденты на клад переглянулись (кроме Анны Моредо, разумеется).

– Хрен с ним, – сказала слепая первой и ее слова тут же, кивая, подхватили все остальные.

Хавьер Игнасио выдохнул и перекрестился.

– Прекрасно! – Эстебан Линарес довольно потер руки и подмигнул мэру Ортеге. Ведущий юрист Санта-Моники не подкачал и справился со сложным и запутанным делом за рекордные сроки.

– Я подготовлю все необходимые бумаги как можно скорее, – пообещал Молина. – Синьор Саласар, мистер Макгиннел, сеньорита Петржак, – обратился он к претендентам. – Я отправлю их в ваши отели.

Саласар и Макгиннел кивнули, а Агнешка возразила:

– Отель нет! Я не отель!

– Мне присылайте. Я передам, – опять покраснев, буркнул Родригес. – Я это… Кхм… Сдал ей комнату.

Фернандес, фиксируя сказанное в протоколе, снова фыркнула.

– Так дешевле, – пояснила Агнешка.

– И вообще – это не ваше дело! – подытожил Родригес.

– Как скажете, – Молина развел руки в стороны. – Синьор Игнасио, вы получите ваши документы почтой, а вам, донья Анна, я завезу их лично. До следующей встречи, господа! Приятно было иметь с вами дело и так быстро во всем разобраться.

Гости поднялись со стульев и кресел, готовые покинуть кабинет.

– Одну минутку! – остановил их, вставая, Линарес. – К сожалению, мы так и не выяснили одну неприятную мелочь. А именно: что за мерзавец угрожал донье Анне?

Комиссар вышел на середину комнаты и достал из кармана пиджака бумаги.

– Дело в том, – произнес он, – что я сделал кое-какие запросы по некоторым из вас. И вот, что мне вчера прислали из Мадрида, синьор Саласар.

Линарес повернулся к Сильвио.

– Что вам могли прислать? – ответил Сильвио, заметно при этом занервничав.

Он все еще обмахивал себя шляпой, раскрасневшийся и вспотевший, хотя, в общем, в кабинете было довольно комфортно – кондиционер с августовской жарой справлялся неплохо.

– Неделю назад, – произнес комиссар, буравя Саласара жестким полицейским взглядом, – вы были в Мадриде и подавали запрос в государственный исторический архив.

– Я? Что за чушь?

– Мне прислали копии сведений, которые вы получили. По убийству вашей семьи. Признаюсь, они меня шокировали. Если бы дело касалось моей семьи, мне бы тоже было трудно сдержаться от угроз тому, кого бы я считал виновным в случившемся.

На лице Анны отразилась тревога. Но и на физиономии Саласара тоже.

– Какие сведения? Я ничего не знаю!

– Члены вашей семьи, – продолжил комиссар, – погибли при аресте мужа вашей тети, сестры вашей матери. Он являлся одним из главных лиц подполья, не сдавшегося режиму Франко. Вот эти бумаги. Они все погибли, оказав сопротивление патрулю жандармов, которые проводили в их доме обыск.

Комиссар повернулся к Анне Моредо и произнес с большим сожалением:

– В этот патруль входил и ваш отец, Анна.

– Это… Это неправда… – произнесла она растерянно.

– Увы, – ответил комиссар с искренним сочувствием. – Об этом говорят факты.

Сильвио налил очередной стакан воды (Фернандес успела выйти в коридор и заново наполнить графин из кулера) и выпил его залпом.

– Получается, что ее отец убил моих родственников и после этого обокрал их? – произнес он.

– Я ничего этого не знала, – сказала Анна. – И я не верю в это все равно. Это ошибка!

– Не волнуйтесь, – попробовал успокоить ее мэр Ортега. – Я уверен, вас никто ни в чем не посмеет обвинить.

– А посмеет… – комиссар снова обернулся к Саласару. – Будет иметь дело со мной. Сильвио! Отпираться нет смысла, ваше имя стоит под полученными запросами. Вы получили их и отправились к донье Анне с угрозами.

– Но голос был не его, Эстебан, – возразила слепая.

– Конечно, это был не я! И пахну я по-другому! Вы помните, Анна?

– Ну, или вы кого-то наняли, – ответил комиссар. – Ну? Будьте мужчиной, признайтесь!

Линарес с презрением глядел на пойманного им на лжи, совершенного растерявшегося претендента на сокровища.

– Ну, или он не настоящий Сильвио Саласар, – прозвучал вдруг от распахнутых дверей низкий, сильно хрипящий голос. – И не имеет на эти утопленные в невинной крови сокровища ни малейшего права!

Часть вторая

«1939-й»

Глава 1. Выезд на арест

Жандармов в послевоенном Мадриде не особенно любили – но где и когда их любили вообще? Пойти в рядовые Национальной гвардии молодому Антонио Моредо пришлось – вынудили обстоятельства. И не хватало обычной работы, за которую платили бы хоть какие-нибудь деньги, и, все ж таки, у него появилась девушка, жениться на которой он давно мечтал. А кто отдаст за него одну из первых красавиц Андалузии, явись он за ней с карманами, в которых гуляет ветер? Служба должна была поправить дела.

Все мысли Антонио были устремлены в будущее. Он мало задумывался над тем, как живет сегодня, и вообще не думал о том, что было с ним и всей его страной чуть ранее. Гражданская война, бешеным быком пронесшаяся по Испании, его родные края, горную часть Андалузии почти не затронула. Были в Санта-Монике те, кто сочувствовал республиканцам и высказывался «за свободу». Были и такие, кто выступал за фалангистов Франко и его «железный порядок». Но, в целом, большинство горожан больше были преданы друг другу, чем каким-либо политическим идеям. 1-го апреля 1939-го года генерал Франко объявил себя единоличным правителем Испании, и спорить с ним, к тому времени, не было сил даже у категорически с таким положением дел несогласных.

Антонио Моредо в тот год исполнилось восемнадцать. Рано осиротевший, не имевший ни братьев, ни сестер, он не был привязан ни к какому-либо месту, ни к какой-либо профессии. Полиция же нужна всегда, при любых властях и режимах – дальновидно рассудил он. К тому же через родственников матери подвернулась возможность устроиться в столицу, где платили немного больше. Так он и оказался в расположенных в получасе езды от Мадрида казармах, в полицейском отряде Национальной испанской гвардии.

Служба проходила спокойно. Солдат возили в город на патрулирование, где они следили за порядком, и изредка вызывали для поддержки более-менее крупных полицейских операций. Вроде облав на контрабандистов или поисков беглых республиканцев, не пожелавших сложить оружие. Все остальное время проходило либо в муштре, либо в нехитрых солдатских развлечениях. Таких, как карточные игры или бесконечные рассказы о том, кто где родился и каким образом оказался здесь.

В карты совершенно неазартный Антонио не играл, а вот беседовал с удовольствием. Значительно чаще, правда, слушая, чем рассказывая. Особенно ему были интересны люди, повидавшие на своем веку больше, чем он (то есть почти все в казарме, на самом деле).

Не все, например, относились к политике, так же спокойно как он.

– Я бы поджаривал этих свиней заживо!

Так высказывался о республиканцах рядовой Рауль Пако. С ним Антонио общался больше всего – их койки стояли напротив друг друга.

– Чтобы их визги слышала вся Испания – от Герники до Барселоны!

Рауль Пако был старше Антонио года на три, он успел повоевать за Франко, в составе Гражданской гвардии, примкнув к наваррской армии Алонсо Веги перед взятием Бильбао, столицы страны басков. Позже, он был и среди тех, кто 28-го марта 1939-го года вошел в уже не оказывавший сопротивления, уставший от войны Мадрид. Пако так и остался тут, в звании рядового Национальной гвардии, и считался одним из самых опытных полицейских всего отряда.

Податься после войны Раулю было некуда. Все известные ему родственники, по словам Пако, были на том свете, еще с тех пор, как ему исполнилось десять. И не только они. Приютивший Рауля, после смерти его родителей, священник был повешен. Его убили во время кровавых чисток правого террора, в начале 30-х охватившего в очередной (и далеко не последний) раз обезумевшую Испанию.

– Сначала вонючие республиканцы отобрали все у моей семьи, – рассказывал Пако у костра, вокруг которого по вечерам собирались солдаты. – Потом у того, кто оказался ко мне добр. Безобидный священник. Падре. Отец Алонсо, святой человек, у которого никогда не было больше, чем необходимо для самой скромной жизни. При этом он, ставший совершенно нищим, все равно продолжал давать нам свой кров, делился с нами пищей, учил нас и воспитывал, как своих детей. Но они пришли снова и на этот раз убили его.

Антонио и другие молодые солдаты слушали рассказы Рауля с замиранием сердца, словно это была захватывающая книга.

– Они подвесили его на языке церковного колокола, вниз головой, и он висел там, пока не сдох, – продолжал Рауль, прикуривая следующую сигарету от окурка предыдущей. – А знаете, почему? Потому что ублюдки прочитали в столичной газете, что монахи угощают детей отравленными конфетами. Отец Алонсо, отравленными конфетами!..

Это было правдой. Не то, что священнослужители травили детей, а то, что такой нелепый и страшный по своим последствиям вымысел действительно появился в мадридской печати. Как лесной пожар он мигом распространился по стране, уничтожив в своем огне немало имевших отношение к церкви, и, естественно, ни в чем не повинных, людей.

– Пришли и убили, – говорил Пако, и языки пламени плясали в его зрачках. – Человека, которых посвятил свою жизнь богу и нескольким детям, которых он спас от голодной смерти. И я, мальчишка видел это своими глазами. Конечно, как только мне представилась возможность, я взял в руки оружие и пошел их убивать. И не ищите жалость к ним в моем сердце. Она болтается на той веревке, которую они подвесили к колоколу.

Рауль [1] до страшного соответствовал своему имени – он был похож на волка и внешностью и повадками. Поджарый, пружинистый, постоянно рыскающий по сторонам быстрыми цепкими глазами, в которых, почти никогда не уступая место ничему другому, жила видная всем хладнокровная злость и жестокость. Даже уши у него были чем-то похожи на волчьи – острые и прижатые к черепу – словно постоянно к чему-то прислушивающиеся.

Но к своему соседу, молодому Моредо, он относился хорошо. Как-то ночью, проснувшись в казарме, Антонио заметил вора, пытавшегося стащить сигареты с тумбочки Пако. Воскликнув, он разбудил напарника, и тот отмудохал вора так, что другим солдатам пришлось вмешаться, чтобы Рауль не забил беднягу до смерти или не покалечил.

После того случая Рауль проникся к Антонио своеобразной симпатией.

– Я ничего не забываю, – процедил он тогда сквозь хищные, желтые от постоянного курения, зубы.

И его звериному, животному оскалу страшно было не поверить.

Рауль взял Антонио под опеку. Учил его основным вещам солдатского и полицейского быта, подсказывал, если тот ошибался, защищал, если возникала такая необходимость. Рауль, при этом, не сильно нравился Антонио – уж слишком он был безжалостным и жестоким. Совсем не таким, как сам Антонио, воспитанный, как большинство молодых людей в Санта-Монике, в добродушии ко всем окружающим. Но не чувствовать благодарность за заботу молодой Моредо не мог – это было бы тоже не в его характере. Так что, спроси Антонио в тот момент, кто твой лучший друг, он совершенно честно, без колебаний ответил бы: «Конечно, Рауль Пако! Какие тут могут быть вопросы?».

Безжалостная натура бывшего солдата Франко рано или поздно должна была себя проявить. То утро после завтрака солдаты, свободные от нарядов, проводили в казарме – прячась от уже вступавшего в свои полуденные права жирного жаркого солнца. Срок службы многих из них уже подходил к концу, солдаты пересчитывали накопленное жалование и строили планы. Кто-то собирался продолжить службу, еще, по крайней мере, на год, как Антонио, чтобы подкопить чуть побольше деньжат перед тем, как вернуться домой. Кто-то хотел попробовать себя в другом, более подходящем для мирного времени деле. Кто-то планировал завести семью. Кто-то не знал, что будет делать, и откладывал решение на самый последний момент.

Рауль Пако относился к последним.

– Быть фараоном я больше не хочу, Антонио. Хватит с меня начальников, – рассуждал он, лежа с зажженной сигаретой на жесткой казарменной койке. – Да и сама Испания… Чертова страна. Ненавижу. Здесь, мне сдается, тоже делать нечего. К тому же тут все больше смердит войной.

– Чем-чем? – переспросил Моредо, в это время он писал письмо невесте, и по этой причине был не слишком внимательным собеседником.

– Войной, – повторил Пако, выпустив струю дыма. – Той, что только что закончилась. Но еще сильней воняет той, которая скоро начнется.

– Начнется война? Рауль, ты что? – рассмеялся Антонио. – Я думаю, все навоевались.

– Угу… – Рауль вместо ответа сделал затяжку и, еще раз выпустив дым в потолок, проворчал: – А может взять свою бабу и рвануть с ней куда-нибудь в Америку? Поедешь со мной в Америку, Антонио? Баба-то из тебя явно лучше, чем полицейский…

Находившиеся рядом сослуживцы заржали, да и сам Антонио рассмеялся. Такие остроты в казармах звучали часто, на них никто не обижался.

Беседу о недалеком будущем прервал появившийся в дверях капрал. Он мигом оглядел находившихся в помещении и отрывисто пролаял:

– Пако! Моредо! Торрес! Мигель! Сезар! С оружием, за мной. Едем на арест. Политический.

Антонио в своем письме находился как раз на месте, где «скоро встретится со своей любимой».

Как известно, желаешь к вечеру попасть под грозу, хвались с утра хорошей погодой.

Не закончив письма, Антонио вместе с другими солдатами выскочил из казармы, где их уже ждала грузовая машина.

Выезды на аресты скрывающихся республиканцев были делом обычным, хотя, к тому времени, уже довольно редким. У большинства хватило ума укрыться у басков или в Валенсии, а то и бежать во Францию или Африку. Но время от времени их продолжали отыскивать даже в самом Мадриде.

Это были те, кто, не желая признавать поражения, все еще сохраняли надежду на реванш. Если, в конце концов, он получился у Франко, в то время как все уж были уверены, что республика пришла навсегда, почему бы не попробовать провернуть жернова этой мельницы на еще один оборот?

Но слишком много бед принесли эти игры стране, и мутившим эту воду в третий раз мало кто оказывал поддержку. На них доносили, гнали прочь, а иногда даже самостоятельно задерживали и жестоко расправлялись. Чем с удовольствием пользовался режим: одержавшие победу добивали врага везде, где находили. Маломальского подозрения в нелояльности хватало, чтобы отправить человека за решетку. Опасным фигурантам давали сроки, которые гарантировали, что из тюрьмы они не выйдут никогда. А самых, с точки зрения режима, опасных, вообще ставили вне закона. С ними было разрешено не церемониться – суд все равно приговорил бы их к расстрелу, так что…

В общем, выезду по такому поводу никто не удивился. К своим семьям революционеры привязаны, как и обычные люди. Патруль из пяти вооруженных карабинеров, капрала и руководящего ими лейтенанта выехал на арест очередного бунтаря, обнаруженного в результате слежки за его родственниками.

По адресу, указанному в ордере, обнаружился большой богатый дом из пяти каменных этажей. В самом центре Мадрида – из окна на лестничной площадке, по крайней мере, были видны обе башенки собора Сан-Исидро. Насколько Антонио был в курсе, в столице такие дома или целиком принадлежат какой-то из аристократических семей, или же они живут в них, снимая по целому этажу сразу.

Парадоксально – но именно владельцы роскоши нередко становились самыми пламенными революционерами, жертвующими своими жизнями и состояниями, чтобы изменить судьбы людей куда беднее их.

Стараясь не бряцать амуницией, наряд поднялся на верхний этаж, где располагалась интересующая их квартира. Дверь было решено ломать без излишних любезностей, в виде предупреждающего стука или звонка. Что, как скоро выяснилось, оказалось ошибкой – старинная дверь, вырезанная из цельного тяжелого дуба, оказалась крепка, поддалась не сразу и отняла у солдат много времени.

Наконец, жандармы, возглавляемые держащим наготове револьвер лейтенантом, с грохотом ввалились в прихожую. На пороге комнаты, следующей за прихожей дальше, их спокойно ждала женщина лет тридцати пяти-сорока в длинном черном платье, застегнутом до самого подбородка.

– Полиция! – объяснил лейтенант то, что можно было не объяснять. – Сеньора, мы должны осмотреть вашу квартиру.

Женщина посторонилась, и лейтенант с солдатами прошли внутрь.

Комната оказалась сквозной гостиной, через нее можно было пройти в длинный и широкий коридор, украшенный висящими на стенах картинами, парой бронзовых статуй на гипсовых постаментах и несколькими раскидистыми пальмами в кадках. Из коридора расходилась анфилада комнат – около пяти или шести. Двери во всех комнаты были закрыты.

Кроме женщины в черном платье в проходной комнате также находилась дама постарше, с похожими чертами лица, видимо, ее мать, и девочка-подросток, лет двенадцати, тоже на нее похожая, вероятно, ее дочь. Испуганные, с побледневшими лицами они сидели на диване, стоящем вдоль длинной, перпендикулярной окнам, стены, и с трудом пытались сохранить присутствие духа.

– Вы сломали дверь! – сказала женщина в черном громко.

– Обыскать все комнаты, – не отвечая ей, приказал лейтенант, и солдаты, под предводительством капрала, отправились исполнять приказания.

Немного робея, они разошлись по этой огромной квартире, богаче которой большинство из них в жизни не встречало, тщательно осматривая все ее комнаты. Заглядывая во все их закоулки: за портьеры, под скатерти столов, в шкафы, камины и под кровати.

Пако и Антонио делали то же самое, но в той комнате, в которой собрались ее жильцы.

– Где он? – задал вопрос лейтенант. – Пусть сдастся, ему же будет лучше.

– Не понимаю, о ком вы говорите – с достоинством ответила женщина в черном платье.

– Не понимаете? Ну-ну… – лейтенант усмехнулся.

– Ушел через окно, зараза! – подал голос капрал из соседней комнаты. И потом появился в дверях с уточнением: – Пока мы ломали двери.

Через окно действительно можно было сигануть на крышу соседнего дома – он был на этаж ниже.

– Вон он! – вдруг воскликнул Антонио неожиданно для себя самого.

Он первым увидел в окне бегущего по крышам человека, оглядывающегося назад на окна своего дома.

– За ним! Живо! – дал приказ офицер. – Двое на крышу, двое вниз. Капрал! Еще двоих оставить тут, стеречь женщин.

– Есть! – ответил капрал. – Пако, Моредо, остаетесь здесь. Торрес, со мной на крышу. Мигель и Сезар, с лейтенантом вниз!

Двое солдат, спрыгнув в окно, побежали за беглецом по крышам. Офицер и двое других помчались перехватывать его с земли. Антонио и Пако остались сторожить двух женщин и ребенка.

Глава 2. Саквояж

Стараясь не выглядеть полной деревенщиной, Антонио исподтишка рассматривал дорогую обстановку гостиной. Для него, мало чего видевшего в жизни, тут все вызывало интерес и восхищение. Старинная мебель, явно изготовленная лучшими мастерами своего дела. Светящийся тусклым блеском паркет, на который было жалко ступать солдатскими сапогами. Картины в золотых рамах – с похожими друг на друга лицами, видимо, фамильные портреты. Отдельно очень хотелось потрогать обои – ощутить своею кожей тепло их атласной ткани, почувствовать ладонью шершавую неровность этих удивительных узоров, покрывающих стены от пола до самого потолка. Если бы не присутствие хозяев квартиры, Антонио бы точно не удержался.

На Пако же вид чужого богатства подействовал по-другому.

– Живете в роскоши, а все равно недовольны, – усмехнулся Рауль. – Вот чему я удивляюсь! Франко таким, как вы, вернул все. Собственность, деньги и все остальное, что у вас забрала республика. Чего вам не хватает?

Ему никто не ответил. Женщина в черном угрюмо смотрела в окно, девочка, которую она обнимала за плечи, вниз, на пол. Старуха, похоже, шептала про себя молитву. Это тоже задело Пако.

– Кто я такой, чтобы говорить со мной, так? – процедил он сквозь зубы. – Ну, ну! Когда вашего беглеца поднимут на штыки или всадят ему с тротуара пулю в задницу, думаю, ваши рты разомкнуться. Будете на коленях ползать, лишь бы и с вами не приключилось того же самого.

– Мама… – не выдержав, заплакала девочка.

Антонио промолчал. Ему, конечно, не нравилось, что говорил напарник, но что он может ему возразить, он тоже не представлял. Пусть болтает, ничего. Пако, бывало, говорил мерзости и похуже.

– Что это? – прохаживающийся по комнате Рауль вдруг остановился и заглянул под стол, почти до самого низа укрытый длинной узорной скатертью.

Ему снова никто не ответил. Мать еще крепче прижала к себе ребенка, а пожилая синьора, не открывая глаз, продолжила свою молитву. Казалось, одному Антонио было интересно: что же там такого нашел Рауль?

Между тем Пако вытащил из-под стола большой, и, судя по всему, тяжелый дорожный чемодан. Потом еще один.

– Спорю на что угодно, шкафы в соседних комнатах пусты, как субботние карманы пьяницы. Собирались бежать всей семьей? Антонио, мы пришли вовремя!

Рауль рассмеялся и наклонился к женщине в черном:

– Не повезло? Бывает. Посмотрим, что тут.

Пако раскрыл один из чемоданов и вывалил все, что в нем было, на пол. Затем то же самое проделал с другим. Раздался глухой стук – кроме одежды из второго чемодана на паркет, очевидно, выпало нечто тяжелое.

Рауль присел и запустил руку в вещи. Лицо его просветлело от радостного удивления.

– Смотри-ка, Антонио! Как хорошо, что я догадался продолжить обыск! Оружие!

Из тряпок Пако выудил черный, вороненый револьвер – именно он так громко стукнулся о половые доски.

Рауль взвесил оружие на руке.

– Опасная штука, сеньора, – произнес он, обращаясь к хозяйке квартиры. – Знаете, как с ней обращаться? Примерно из такой вашему муженьку влепят пулю в лоб или затылок за предательство отечества.

Женщина, наконец, не выдержала:

– Имей я возможность влепить ее вам, я бы ей мигом воспользовалась. Клянусь!

Пако расхохотался.

– Я тоже! – крикнула девочка, и это рассмешило Рауля еще сильнее.

Старуха прижала девочку к себе, шепча ей на ухо успокаивающие слова:

– Не надо, милая. Не говори с ними.

Улыбка не покинула лицо Рауля, но стала жесткой и злой.

– Я прекрасно знаю, таких, как вы, синьора. Вы только говорить горазды. Убивать и проливать кровь своими руками, вы подстрекаете других. У кого нет ни герцогов, ни маркизов в родословных. У самих вас кишка тонка, – Рауль смачно сплюнул прямо на блестящий паркет. – Чистоплюи. Именно поэтому вы войну и проиграли. Лови!

Неожиданно он бросил револьвер прямо на колени девочке.

– Можешь попробовать в меня выстрелить!

– Что ты делаешь, Рауль? – Антонио машинально перевел дуло своей винтовки на ребенка.

– Помолчи, Антонио. Все равно ничего не будет. Ну? – Пако обратился к девочке. – Я жду. Или вы, сеньора?

Женщины и девочка сидели без движения. Хотя Антонио и показалось, что руки их слегка подрагивают – возможно, от желания попробовать схватить оружие.

– Я так и знал, – презрительно произнес Рауль, – вы даже не попытаетесь. Овцы.

Забрав револьвер с колен вздрогнувшей от его прикосновения девочки, Пако швырнул его на стол и снова углубился в исследование вещей из чемоданов. Не найдя больше ничего интересного, он заглянул под стол еще раз.

– Ах, это не все? Ну-ка!

Пако достал из-под скатерти небольшой аккуратный чемоданчик – светло-коричневой кожи, почти новый, не потертый, оббитый по углам изящными латунными вставками.

– Черт побери, тяжелый. Что у вас тут? Гранаты? Или разобранный пулемет?

Рауль вывалил содержимое саквояжа на середину стола. И замолчал, застыв на месте с раскрытым ртом.

Потерял дар речи и Антонио. Оба полицейских, выпучив глаза, таращились на то, что вывалилось из саквояжа, в полнейшем изумлении.

– Все это… у вас… конфискуют, – хрипло прошептал Рауль.

На покрытом кружевной скатертью столе внушительной горой, как магнитом притягивающей взгляд, лежали невероятные золотые украшения, целая россыпь драгоценных камней, темные старинные монеты, броши, перстни и несколько ниток белого, как слоновья кость, жемчуга. А также аккуратно перевязанные, увесистые пачки денег – республиканские песо, доллары и песо нынешнего времени.

– Украдут, ты хотел сказать, грязный вор, – негромко ответила женщина в черном – при этом даже не глядя на него.

– Кто бы говорил, – ответил Рауль, постепенно приход в себя. – Это же такие, как вы обещали всем свободу. Равные права. Справедливость. Призывали отдавать за нее свои жизни и забирать чужие. А на самом деле? Набили золотом чемодан и собрались за границу. Куда интересно? В Америку? Нет?

Речь Пако прервал Антонио, взглянувший в это время в окно:

– Смотри, Пако! Они загнали его в угол!

Женщины и девочка вскочили с дивана. Пако направил на всякий случай на них свою винтовку, но сам бросил взгляд туда же, куда они – в окно. Там, на фоне башен Сан-Исидро, как на сцене, разворачивалась драма. Беглец, мужчина лет сорока пяти, которого все-таки настигли солдаты, стоял на самом краю крыши – и в него целились жандармы. Бежать, по всей видимости, ему больше было некуда.

– Попался, – удовлетворенно крякнул Пако.

Девочка заплакала. Мать обняла ее, а старуха вновь принялась молиться – уже в полный голос.

Над ружьями солдат появилось облачко дыма. Спустя мгновение до комнаты долетели звуки выстрелов.

– Нет! Я прошу! – воскликнула хозяйка.

Беглец, зашатавшись, схватился руками за грудь и, завалившись на бок, рухнул вниз, на мадридскую мостовую.

Женщина в черном взвыла:

– Будьте вы прокляты! Будьте вы прокляты! Твари! Жестокие и бесчеловечные твари!

Пако передернул затвор и с нескрываемым злорадством приказал:

– Назад! Отойти от окна. Всем сесть на диван!

– Ублюдки, которым всегда всего мало. Убийцы! Вы никогда не напьетесь чужой крови, никогда не утолите эту мерзкую жажду. Будьте вы прокляты! Будьте вы прокляты!..

Держа винтовку одной рукой, с указательным пальцем на курке, второй Пако схватил женщину за предплечье и грубо швырнул на диван к старухе.

– Я сказал сесть! – рявкнул он и приказал девочке. – За ней, быстро!

Ребенок повиновался. Женщина рыдала в истерике, плакала и девочка, старуха причитала про себя что-то маловразумительное. Обнявшись, они сидели на диване под дулом винтовки Рауля Пако. Которого, судя по всему, в очередной раз взбесили слова непомерно, по его мнению, гордой хозяйки квартиры. Повысив голос до крика, он набросился на нее в ответ:

– Нам всего мало? Мне? Это говоришь мне ты? Сука, которая каждый день спит на скрипящих от крахмала простынях? У которой столько денег, сколько мне не сможет присниться, проспи я хоть до Страшного суда! Сука, живущая в квартире, любая комната которой втрое больше самого просторного жилища, из тех, в которых я жил с самого детства! В нищете, голоде и грязи. Без надежды, что когда-нибудь это изменится. Ты мне будешь что-то говорить про жадность? Ты? Молчи! Если только не хочешь последовать за мужем, чьи разбросанные по земле вонючие мозги уже начали слизывать уличные собаки!

Женщины, умолкли, продолжая лишь тихонько всхлипывать. У Рауля получилось нагнать на них страха.

Стараясь успокоиться, Пако вернулся к столу и снова взглянул на рассыпанные по скатерти драгоценности. Положив на стол винтовку, он полез во внутренний карман кителя, достал из него пачку папирос, зажигалку и закурил.

Антонио, испуганный поведением напарника, молча смотрел то на него, то, на всякий случай, на плененных женщин.

Выпустив струю дыма, Пако вдруг обратился к нему до странности спокойным тоном. Твердым и каким-то тяжелым – точно каждое слово было туго набито мокрым песком.

– Антонио? Иди-ка и посмотри, что там, в дальней комнате.

– Зачем? – не понял Моредо.

– Не будь кретином, – Рауль чуть повысил голос и начал собирать драгоценности обратно в саквояж. – Я сказал, посмотри, что в дальней комнате. И остальные тоже проверь – мне кажется, я услышал шум.

Антонио, который никакого шума не слышал, был немного растерян. Кто знает, возможно, у него не только рябило в глазах от увиденных богатств, но и заложило уши от женского крика. Он послушно поплелся в коридор.

– Начни с дальней, – дал указание Пако.

Дойдя по коридору до последней комнаты, Антонио обернулся, и увидел, как закрывается дверь оставленной им гостиной. Ее прикрыл сам Рауль: махнув Антонио рукой, он кивнул – мол, не беспокойся.

Заканчивая обследовать дальнюю комнату, Моредо услышал выстрелы.

Сначала он подумал, что это патруль продолжает стрелять по кому-то на улице. Но потом понял, что для этого выстрелы звучат слишком громко.

Они раздавались в квартире.

Антонио кинулся обратно в гостиную. Но у него ничего не получилось – дверь, которую закрыл за ним Пако, была заперта на ключ.

Антонио молотил в двери прикладом и орал, что есть мочи:

– Рауль! Пако! Открой! Рауль! Рауль!

Через двери до него доносились страшные звуки: щелканье винтовочного затвора, новые выстрелы, свирепое рычанье Пако и… отчаянные женские крики. Звучавшие сначала все вместе, но потом, постепенно, один за одним, умолкнувшие.

– Не надо! Пожалуйста! Не надо! – последним стих голос женщины в черном, его Антонио успел запомнить.

Моредо продолжал молотить в дверь и звать Рауля, но ему никто не отвечал. Нанеся очередной бесполезный удар, Антонио остановился, чтобы отдышаться.

В замке щелкнул ключ, и дверь распахнулась сама.

С винтовкой наизготовку Антонио медленно вошел в гостиную, с каждым шагом чувствуя, как все сильнее и сильнее шевелятся волосы на его голове и теле.

Внутри комнаты все было вверх дном. Стол лежал на боку, вокруг него валялись раскиданные как попало стулья. Вещи из выпотрошенных чемоданов были разбросаны по всей гостиной. В воздухе висел приторный запах пороховой патронной гари.

– Посмотри, что эти суки сделали со мной… – вдруг прозвучал откуда-то из угла голос Рауля, и Антонио, подскочив от неожиданности на месте, направил туда свое оружие.

Опираясь на винтовку, поставленную прикладом на пол, в дальнем углу комнаты с трудом держался на ногах Рауль Пако. Тяжело дышащий, свирепо скалящийся, еще более похожий на хищного зверя, чем обычно. Левая штанина его полицейской формы на глазах набухала от крови – очевидно, у него было прострелено бедро. В свободной руке Пако сжимал найденный в чемодане револьвер.

– Твари… – Рауль сплюнул на пол. – Чуть не одолели меня. Но я им показал.

Рауль показал глазами на что-то за спиной Антонио, туда, где стоял диван.

Моредо оглянулся и остолбенел. Оружие едва не выпало у него из рук, к горлу моментально подкатила тошнота, а на глаза навернулись слезы.

– Антонио, не стой, – забеспокоился Пако. – Патруль скоро вернется, нам необходимо успеть сделать все, что требуется. Мне нужна твоя помощь. Ты слышишь?

– Что ты наделал, Рауль… – прошептал Антонио, не в силах преодолеть оцепенение.

– Потом! Нам надо спешить. Никто не знает про этот саквояж, кроме нас с тобой. Нам с тобой повезло, как везет только раз в жизни. Ты слышишь, дурачок?

– Они все мертвы… Ты убил их… И… девочку…

– Именно она меня и подстрелила! Сука! – будто некое доказательство Рауль поднял вверх руку с револьвером. – А потом накинулись остальные. Но я защищался и положил их всех… Соберись! Ты все это видел. Понял? И именно это ты расскажешь лейтенанту, когда он вернется. Подтвердишь каждое мое слово! Антонио?

Антонио молчал не в силах отвести взгляд от мертвых тел. По его щекам текли слезы. Рауль же продолжал давать инструкции.

– Ты ушел осматривать помещения. В окно они увидели, как убили их отца, бросились за спрятанным в чемодане оружием и напали на меня. У меня получилось их одолеть. Ты запомнил? А пока нам надо спрятать то, что теперь принадлежит только нам с тобой и больше никому. Позже мы вернемся за этим, поделим поровну и станем богачами. Как тебе план, а?

Антонио повернулся к Раулю Пако, сияющему, несмотря на ранение, от предвкушения близкого баснословного обогащения. Набитый под завязку, раздувшийся саквояж стоял на полу рядом с ним – он успел уложить все сокровища и деньги в него обратно.

– Зачем ты закрыл дверь, Рауль? – спросил Моредо. – Зачем ты закрыл эту чертову дверь?

Взгляд Пако снова стал тяжелеть, и за несколько мгновений налился свинцом до самых краев. Он проговорил негромко, но очень отчетливо:

– Я ее не закрывал, Антонио. И ты не упомянешь об этом при лейтенанте. Или… – он наставил пистолет на Антонио, прямо ему в лицо, – эта история может быть и такой. Перед тем, как ранить меня, тебя эти шлюхи могли и…

Антонио смотрел Раулю прямо в глаза, будто не замечая направленный на него револьвер. В конце концов, тот не выдержал и опустил руку.

– Не заставляй меня, Антонио… – играя желваками, проговорил Пако. – Я этого не хочу. Честное слово. Слушай меня внимательно, дурак. Я прошу тебя в самый последний раз…

Лейтенант с солдатами прибыл на место минут через двадцать. Выслушав спокойный и деловитый рассказ рядового Рауля Пако, он распорядился поскорее отправить его в лазарет. Вместе с рядовым Антонио Моредо. Судя по всему, ему тоже требовалась помощь – после пережитого шока он лишь кивал, поддакивая напарнику, не в силах вымолвить ни одного собственного слова.

Глава 3. Возвращение

В квартиру, искушавшую прикоснуться руками к шелку своих изумительных атласных обоев, они вернулись через три недели и четыре дня, глубокой ночью.

Моредо совсем не хотел этого делать, но противостоять Раулю было трудно.

– Не будь молокососом! Это война и это наш трофей, добытый на войне. Нам не в чем себя упрекнуть, – вбивал Пако в голову молодого напарника свои темные мысли. – Ты же сам видел, сколько там денег? В них наше будущее, Антонио! Мне очень нужна твоя помощь.

Действительно, раненая нога являлась серьезным препятствием для планов Рауля. Пуля задела кость, да и сама рана заживала плохо. Достать саквояж оттуда, куда по указке Пако его засунул Антонио – на самый верх, за потолочную балку в комнате, отведенной под курительную – ему одному было невозможно. Да даже просто нести его – на костылях, хромая – для Рауля уже было бы делом нелегким.

Так, уговорами и угрозами, он все-таки сумел убедить Моредо вернуться.

– Я не собираюсь брать себе единого ни песо из этих проклятых денег, – заявил при этом Антонио.

В ответ Рауль лишь довольно осклабился:

– Как скажешь, мой друг! Это твое право. Поверь, настаивать и переубеждать тебя я не стану.

В квартиру они проникли легко. Выбитый ими же дверной замок никто не ремонтировал, дверь была просто заколочена досками. Повозившись с полминуты, Моредо при помощи ножа, который дал ему Пако, отогнул все мешавшие им оказаться внутри гвозди, и дверь распахнулась.

Чтобы оказаться в коридоре с анфиладой комнат, среди которых была и та, в которой Антонио спрятал саквояж, следовало пройти через гостиную.

– Я не смогу, – зашептал Антонио. – Я не смогу, Рауль. Я не войду туда снова. Они там. Рауль, они там…

– Прекрати ныть и будь мужчиной! – ответил Пако тоже шепотом. – Клянусь, ты пойдешь и сделаешь все, как мы договорились! Там никого нет, ты сам видел, как уносили тела. Надо всего лишь сделать десять шагов и пройти эту чертову комнату насквозь. Если хочешь, закрой глаза, сосунок.

Простодушный Антонио последовал совету. Набрав полную грудь воздуха, он зажмурился и вошел в гостиную.

Через мгновение глаза ему все же пришлось открыть. Поваленные во время ареста и обыска стулья на место так никто и не поставил. Моредо тут же налетел на один из них. Ножка стула заскользила по доскам паркета с оглушительным, как ему показалось, трубным звуком. Такого же мнения был и Рауль.

– Тише ты, идиот! – зашипел он на Антонио. – Хочешь, чтобы сюда сбежались все соседи? Ты что, и в самом деле настолько туп, что пошел наощупь? Смотри под ноги, осел, и иди вперед!

Изо всех сил Антонио старался не глядеть по сторонам – только на дверь, через которую следовало пройти. Но, не выдержав, он все же бросил взгляд в сторону дивана. Того самого, на котором совсем недавно, застыв в его памяти, словно на жуткой фотографии, лежали поваленные друг на друга бездыханные женские тела.

Диван, как и следовало ожидать, был пуст.

В окно, через которое они три с небольшим недели назад наблюдали за гибелью беглеца-республиканца, беспрепятственно проникал рассеянный лунный свет. Как театральный прожектор, он освещал все на месте трагедии. Стол все так же лежал на боку, стулья были в беспорядке разбросаны вокруг. Разве что тряпки из чемоданов собрали со всей комнаты и кинули в одну общую кучу, под окно.

Антонио разглядел на спинке дивана следы выпущенных Раулем пуль. Выбитый ими войлок клочьями торчал из шелковой обивки в нескольких местах. Взгляд Моредо выхватил странный переход цвета на сиденье дивана – его ткань местами была темнее, чем вокруг. Такого же цвета было и большое темное пятно на полу перед диваном. В нем воедино смешалась кровь всех убитых – ее почему-то никто не убрал.

Одновременно с тошнотворным спазмом, подкатившим к горлу, Антонио получил и грубый тычок в спину – от Рауля.

– Чего встал? То не хотел входить, теперь стоит и рассматривает мебель, будто это Национальный музей Прадо! Вперед, придурок!

Антонио с готовностью подчинился и выбежал из проклятой гостиной в коридор.

Саквояж, за которым они пожаловали, ждал их на том самом месте, где был спрятан. Забравшись под потолочную балку, Моредо сразу же нашарил его рукой.

– Ну что там? Все в порядке? – проявил нетерпение Рауль.

Сверху Антонио было видно, как заблестели хищные глаза его товарища.

– Да, – ответил он. – Не волнуйся.

Моредо спустился вниз и поставил саквояж на стол.

– Забирай, он твой.

– Мой, – повторил за Антонио Рауль. – Хорошо…

Хромая Пако подошел к столу и положил руку на саквояж – словно хотел через его толстую чемоданную кожу ощутить силу, исходящую от богатства.

Рауль щелкнул замком. Заблестевшее в лунном свете золото и драгоценные камни привели его в чувство.

– Сказать по правде, Антонио, лучше бы ты себе все-таки что-нибудь взял, – предложил Пако. – Мне бы так было спокойнее.

– Нет, Рауль, – Моредо был тверд. – Ни за что.

– Понимаешь, – продолжил напарник, – чем крепче ты будешь с этими богатствами повязан, тем больше у меня будет уверенности, что ты удержишь язык за зубами.

Антонио в ответ лишь пожал плечами. Все, что он хотел – чтобы эта страшная ночь побыстрее закончилась.

Моредо подошел к окну и открыл одну из его створок. После всех переживаний и перед тем, как снова идти через жуткую гостиную, ему захотелось подышать свежим воздухом.

Рауль поднял саквояж свободной от костыля рукой, словно к чему-то примериваясь. Вес был внушительным, да, но не таким, чтобы с ним не мог справиться один человек. Даже одноногий.

Пако вернул саквояж на стол и сунул руку в карман шинели. Обратно она вернулась с ножом.

Спрятав руку за спину, чтобы в случае, если Антонио неожиданно обернется, он не увидел угрозы, осторожным, по-звериному мягким шагом Рауль двинулся к нему.

– Это твое решение, Антонио, – произнес он, приближаясь. – Я уговаривал тебя поступить по-другому.

– Да, – подтвердил Моредо, не оборачиваясь. Закрыв глаза, он подставил лицо прохладному ночному ветерку. – Я так решил. И я не буду об этом жалеть.

– А я буду. Ты не представляешь, Антонио, как мне на самом деле будет жаль…

Рауль Пако точно знал, что сделает в следующую секунду. Сначала он ударит своего напарника в правую почку. Потом, когда ошеломленный Антонио повернется, нанесет ему два удара в печень. Затем, еще несколько раз, в область сердца. И на всякий случай, чтобы не было недоразумений, после этого он перережет Моредо горло.

Он сам виноват, этот глупый молодой и наивный андалузец Антонио. Рауль Пако ничего не забывает. И он не хочет жить в страхе, вечно помня, что где-то на свете есть человек, способный заново сделать его нищим или привести на виселицу.

Рауль занес руку с ножом, чтобы отправить Антонио Моредо на тот свет.

Глава 4. Бегство

– Эй! Тут кто-то есть?!

Крикливый, встревоженный голос, раздавшийся от входных дверей, к счастью для Антонио, заставил Рауля Пако изменить свои намерения.

– Тихо! – прошептал он мгновенно побледневшему Моредо. – Если это какой-то сосед или привратник и он один…

Антонио увидел нож.

– Что ты собираешься делать, Рауль? Так нельзя!

– Заткнись! Или я, клянусь…

В это время стало понятно, что привратник, или кто это там был, явился не один, а с компанией. Послышались голоса, как минимум трех мужчин:

– Бегите за полицией!

– Неси свет!

– Дверь взломана! Они еще внутри.

– Эй, голубчики! Не вздумайте шутить, у нас оружие!

Рауль изменил план на ходу.

– Бери саквояж и в окно, – отдал он приказ Антонио. – Но сначала поможешь мне с костылем.

Тем же способом, как до этого бежал от полицейского патруля хозяин квартиры, ее покинули и Рауль с Антонио. Моредо спустил на крышу соседнего дома Рауля, затем скинул ему саквояж, и сам тоже полез в окно.

В этот момент на пороге комнаты появился вооруженный охотничьим ружьем пожилой человек в пижаме – вероятно, разбуженный ночными «гостями» сосед. Мужчина направил ружье на Антонио и громко скомандовал:

– Руки вверх!

Антонио, к тому времени уже почти вылезший в окно, немедленно подчинился, и именно поэтому, утратив опору, гулко рухнул вниз на жестяную кровлю.

Вместе с хромающим Пако они побежали прочь по крыше, слыша проклятия, несущиеся им вслед.

– Я вас запомнил, мерзавцы! – потрясая ружьем, кричал человек в пижаме. – Вас все равно поймают! Разрази вас гром, подлые воры! Эх, если бы у меня было заряжено ружье…

К утру Антонио и Рауль вернулись в казармы.

К обеду их арестовали.

Глава 5. Тюрьма и война

Двое воров в полицейских шинелях.

Физиономию одного из них запомнил сосед с ружьем, а второй, хоть и прятал лицо, но совершенно точно был хромым, на одном костыле.

Отпираться не имело смысла.

Свою вину признали оба, хотя говорил в основном Рауль. Да, после участия в полицейском аресте, они обратили внимание на богатую обстановку в этом доме, и решили наведаться туда еще раз. Маленькое жалование и слабая сила воли – вот настоящие виновники, которых, к сожалению, к суду никак не привлечь.

Что до саквояжа, который видели в руках убегавших, Рауль объяснил это просто и убедительно: саквояж они принесли с собой, чтобы было, куда складывать вещи. Но выбросили по дороге на одной из крыш – он все ведь равно был пустой.

Искать «пустой» саквояж никто не стал.

Что до того, куда он на самом деле девался, об этом знали только Антонио и Рауль. На территории казармы, где одновременно проживают несколько сотен человек, прятать сокровища было глупо, какое бы укромное местечко не удалось отыскать. Пако и Моредо закопали их в развалинах на окраине города, которых, спасибо, войне, в Мадриде в то время было в изобилии.

Приговор, который бы вынес им трибунал в военное время, был бы суровым и однозначным – позорное повешение. Но, учитывая уже мирный период, а также заслуги Рауля Пако в военных действиях и молодость Антонио Моредо, смертный приговор им заменили на 20-тилетний штрафной батальон.

Что, походило на смерть не менее чем повешение.

Антонио, которого в Санта-Монике все еще ждала невеста, решил ничего ей не сообщать. По его просьбе ей написал Рауль, сообщив, что Антонио погиб на службе, и чтобы она его больше не ждала. Она ответила письмом полным горя и отчаяния. Для Антонио это было одновременно и самым счастливым и самым трагическим событием за последние дни (и на многие дни вперед, как оказалось, тоже).

Раулю сообщать о своей участи было тоже некому. Единственная живая душа, к которой он был привязан, была его сводная сестра, Катарина, которая много лет назад также нашла приют у священника Алонсо. Именно ее он называл «свое бабой» и «невестой» в грубых солдатских разговорах. Но делал это в шутку, судя по всему, относясь к ней с трогательной, нежной заботой, идущей сильно вразрез с впечатлением, которое он производил всем остальным поведением.

Пако написал ей короткое письмо, в котором попрощался, но посоветовал при этом «ждать хороших новостей». В его планы входило сбежать из штрафного батальона, и, забрав из-под развалин саквояж, уехать из страны. Вместе с ней, как можно дальше. Наверное, в ту самую Америку, принимающую людей с толстыми пачками долларов не менее охотно, чем людей с чистыми паспортами.

Но… Как известно, желаешь к вечеру попасть под грозу…

Вышло так, что на свободе спустя два с половиной года оказался не Рауль Пако, а Антонио Моредо, не помышлявший ни о побеге, ни о бегстве заграницу.

Сначала тюремные двери перед ними обоими распахнула война – та самая, которую учуял точный на кровь животный нюх Пако. Хотя официально Испания не принимала участия во Второй Мировой, отдельные ее армейские части немного повоевать успели – разумеется, на стороне Германии. Примерно пополам они состояли из идейных антикоммунистов, желавших отомстить Советам, от бомб и снарядов которых погибли их родные в гражданскую войну в Испании, и криминальных «отбросов». Типа, Рауля и Антонио, ухватившихся за возможность получить свободу, искупив ее своей и чужой кровью.

«Голубая дивизия», названная так по цвету форменных рубашек фалангистов, была включена в состав Вермахта, как «250-я пехотная», и, в составе четырех полков, отправлена на Восточный фронт. А меньше чем через год Моредо получил ранение, которое отправило его домой. Правда, не всего. В Санта-Монику вернулось на одну ногу меньше, чем когда-то уезжало в Мадрид. И это было большой удачей, судя по сводкам с русского фронта и бесконечным спискам на нем погибших.

По крайней мере, имени Рауля Пако, среди выживших и вернувшихся обратно из состава мадридской дивизии, Антонио найти не смог. Скорей всего это означало, что он сгинул без следа – под советским Ленинградом, в чьей осаде от начала и до самого конца Голубая дивизия принимала активное участие.

Часть третья

«Смертельная гонка»

Глава 1. Кто угрожал донье Анне

В дверях кабинета стоял мужчина, примерно того же возраста, что и Саласар, только крепкий, широкоплечий, в серых брюках, расстегнутой на груди рубашке и легком хлопковом пиджаке светло-коричневого цвета. Его поседевшие волосы средней длинны были прилежно зачесаны назад, голову он склонил вниз, как готовый к бою бык, и хмуро взирал на собравшихся одновременно насмешливым и ненавидящим взглядом.

– Что вам надо? Кто вы, синьор? – возникла на его пути Фернандес.

– Сильвио Саласар. Настоящий, можете проверить, – хрипло ответил мужчина и протянул Исабель паспорт, который она тут же передала комиссару. – Это я делал запросы, о которых вы говорили, инспектор. И это я угрожал старухе. Признаюсь.

– Его голос, верно! – воскликнула Анна. – Трескучий, как хвост у гремучей змеи. Гнусный ты мерзавец…

– Здравствуйте, синьора. Как поживаете? – кивнул ей вошедший. – Секунду…

Мужчина сунул руку в нагрудный карман рубашки.

– Ваш телефон.

Он вынул из кармана мобильный Анны и аккуратно положил его на стол.

– Простите, это было недостойно.

– Паспорт настоящий, – констатировал комиссар, изучив документ. – Но что все это значит?

Линарес обратился одновременно к обоим Саласарам. Первый молчал – похоже, от сковавшего его страха. Второй тоже не спешил с ответом. Вместо объяснений, он откинул левую полу пиджака – под ней оказалась пистолетная кобура.

– Говорю сразу, у меня есть оружие, комиссар. И разрешение на него тоже. Предупреждаю, чтобы вы чего доброго не пустили в меня пулю. Отдать его вам, чтобы всем было спокойней?

– Разумеется!

Комиссар забрал у Сильвио пистолет – им оказалась длинноносая итальянская армейская «беретта», хорошо знакомая бывшему военному Линаресу.

– А теперь, синьор, – вернулся полицейский к уже заданному вопросу, – потрудитесь объяснить: что происходит?

– В вашем чудном городе я уже больше недели, – слово «чудный» гость настолько исковеркал сарказмом, что любому было понятно – он имеет в виду прямо противоположное. – А на вашем собрании – с самого его начала.

Мужчина подошел к карте Андалузии и небрежно постучал по ней пальцами.

– «Всевидящее око»? Ха-ха! Люди у вас любят почесать языками. Например, художник, что малюет картины с вашей кособокой ратушей. С гордостью поведал о своей мазне, которую вывесили в приемной у самого мэра!

Гость вел себя нагло и явно нарывался. Но делал это настолько уверенно, что было очевидно – за этим стоит нечто, что позволяет ему чувствовать себя хозяином положения.

– Значит, вы утверждаете, что являетесь настоящим Сильвио Саласаром, – повторил комиссар сказанное наглецом. – Но кто же тогда этот синьор? – Линарес указал на первого Сильвио.

– Мошенник и вор, – спокойно ответил мужчина. – Давно мы не виделись, правда?

Последние слова предназначались предмету обсуждения. Фальшивый Сильвио сидел, вжавшись в кресло, от красноты на его лице остались лишь пятна на щеках, все остальное теперь наоборот побледнело. Он тяжело дышал, вероятно, переживая приступ паники.

– Его зовут Бенито Батиста, – прохрипел настоящий Саласар. – Мы выросли в одном детском доме. Перед тем, как сбежать, этот мерзавец прошелся по вещам всех своих товарищей, в том числе и моим. Забрал фотографии моей матери. Скотина, я никогда тебе этого не прощу.

– Они до сих пор у него, – сказал Линарес. – Предъявлял их, как доказательства.

– Сюда! Немедленно! – Саласар так резко протянул руку в сторону мошенника, что тот подпрыгнул на месте.

Суетясь, Батиста, отдал фотографии.

Саласар буквально впился в них глазами. Осторожно перебирая снимки, он с трепетом касался пальцами запечатленных на них изображений. Для него эти клочки плохого довоенного картона явились самым настоящим сокровищем – это было понятно всем.

– Этот подонок, – продолжил Саласар, не отрываясь от фото, – знал всю мою историю. В детском доме я рассказывал ее не раз. И про смерть родственников, и про судьбу матери тоже. Как я понимаю, этими сведениями он и воспользовался.

Одного взгляда на раздавленного Батисту было достаточно, чтобы понять – Саласар говорит правду.

– Зачем! Зачем вы так поступили! – заохал мэр, болезненно морщась, будто его обманули более других. – Сильвио! Или как там вас? Бенито! Вы… Ох, ну как же это глупо!

Комиссар тоже обратился к нему:

– Не хотите ничего сказать, Батиста?

Мошеннику с трудом удалось взять себя в руки. Он заговорил:

– Когда мне на глаза попалось фото сокровищ, я подумал: почему нет? Денег всегда не хватает.

– Кто же вы откуда на самом деле? – поинтересовался Макгиннел.

– Я родился на Спиналонге, – ответил Батиста. – Это греческий остров, на котором раньше держали прокаженных. Всего лишь узеньким проливом он отделен от Крита. «Оставь надежду всяк сюда входящий» – такая надпись украшает причал, на который таким как мои мать и отец, которых я, впрочем, никогда не видел, раз в полгода привозили пищу и питьевую воду.

– Бедняжка, – хрипло усмехнулся Саласар.

– По счастью, – продолжил Батиста, – родившихся на острове не оставляли там на всю жизнь. Если врачи признавали, что ребеночек здоровый, нас отдавали в сиротский дом, на том же Крите. Или родственникам, у кого они находились. Мне повезло, у меня оказалась тетка в Испании, гречанка, вышедшая замуж за испанца. До нее достучалась моя мать и меня перевезли в Испанию. Но только затем, чтобы спустя несколько лет снова сдать в приют. Испанский муженек моей тетушки не был от меня в восторге. Меня сбагрили. Так я оказался в детском доме, в том же, что и Сильвио Саласар.

– Интересно, сколько в этой брехне правды, – прокомментировал Сильвио.

– Каждое слово, – грустно сказал Батиста. – Я завидовал ему. Аристократ, постоянно хвастающий своим, проведенным в роскоши, детством. И я – сын прокаженных, почти ничего не знающий о своих родителях.

– Плачу, плачу… – вставил очередное ехидное словцо Саласар.

– Помолчите! – попросил его мэр, проникшийся историей сироты.

– Я много раз представлял себе, что родился кем-то другим. Когда выпал удобный случай я сбежал. Обчистив перед этим все карманы и тумбочки, что попались под руку, – Батиста хохотнул сквозь слезы. – Уверяю, взять там все равно было нечего. Но на что-то мне надо было существовать хотя бы первое время? Взял я и эти фотографии. И когда, спустя годы, увидел в газете находку в доме Моредо, сразу узнал это ожерелье.

Батиста прижал к груди шляпу, отчего сделался еще более жалким и несчастным на вид.

– Я понятия не имел, что ты жив, Сильвио… – Батиста обратился ко всем, – Честное слово! Когда я уходил, он лежал при смерти. С воспалением легких или типа того. Он уже тогда так хрипел – я и не думал, что он выживет. Прости меня, пожалуйста, Сильвио. Простите меня все!

– Ты человек без чести, я говорю тебе это в лицо, – беспощадно ответил Саласар.

В ответ Батиста лишь пожал плечами, как бы говоря «что ж тут поделаешь?». И налил себе очередной стакан воды, опустошив кувшин до дна. Фернандес пришлось выйти в приемную, чтобы наполнить кувшин в третий раз.

– С вами все понятно, Батиста, – подытожил исповедь жулика Линарес и повернулся к Саласару. – Теперь послушаем вас, синьор. И прежде всего, объясните, как вам хватило совести…

– О своем визите к синьоре Моредо я горько сожалею, – перебил гость, понимая, о чем пойдет речь. – Виноват.

Он подошел к креслу, в котором сидела Анна Моредо.

– Простите меня, – повторил он, и, похоже, впервые из его тона исчезли насмешка с ехидством. – Эта ненависть… Она пожирает меня и сейчас. Но я чувствую, ни к чему хорошему она не ведет. К тому же, признаюсь, я был в тот день сильно пьян. Примите мои искренние извинения, донья Анна.

– Оберни свои извинения цветущей опунцией и запихни себе в задницу! – ответила старуха так грубо, что даже комиссар укоризненно показал головой. – Мерзавец, оболгавший моего отца! Никогда бы он не поднял руку на беззащитных женщин, как ты утверждаешь! И это подтвердил бы тебе любой, кто был знаком с ним дольше минуты.

– Только скажите, донья Анна! И я из него сделаю то, что тоже можно будет положить в коробку и похоронить в стене, – предложил свою помощь Родригес.

– Хорошо, хорошо, я понял, – рассмеялся Саласар, подняв руки, будто сдаваясь. Глаза его мгновенно снова стали злыми и насмешливыми. – Что же, тем проще будет дальше.

Он вернулся к стулу под картой Андалузии и сел, откинувшись и заложив ногу на ногу.

– По поводу клада, – заговорил Сильвио. – Через пару дней придут бумаги, которые положат конец этому разговору. Все деньги останутся у моей семьи, пусть она и состоит теперь из меня одного. Но я лучше сдохну в мучениях, чем кто-то из вас получит из них хотя бы евро! Если понадобиться, я буду судиться по каждой безделушке, указанной в описи.

– Но… бедный брат! – всполошилась Агнешка.

– Да! А нашедшие клад? – присоединился к ней Родригес. – Причем тут мы?

Незаметный Хавьер Игнасио, боясь, что о нем забудут снова, опять поднял указательный палец.

– Ха! Черт с вами, – неожиданно согласился Сильвио. И кивнул на Анну и Макгиннела. – Я говорю об этой семейке. Думайте, что хотите, синьора, но согласно документам, через полчаса после того, как ваш отец остался наедине с тремя беззащитными женщинами – моей бабушкой, моей тетей и ее дочерью, десятилетним ребенком – их всех нашли убитыми. А через полвека в доме Моредо находят наши фамильные драгоценности! Вот уж совпадение, правда? И вы еще спрашиваете, почему я пришел в бешенство… Никто, вы слышите, никто из вас не получит этих денег!

– Извините, – подал голос мэр. – В любом случае, мы должны дождаться бумаг, которые вы запросили в Мадриде. Чтобы их мог изучить синьор Молина и адвокаты других сторон.

Молина кивнул, подтверждая правильность рассуждений Ортеги.

– Ну, значит это не последняя наша встреча, – издевательски рассмеялся Саласар своим трескучим, будто на дощатый пол высыпали банку гороха, смехом. – Придется мне у вас задержаться. Что порекомендуете? В соборе и ратуше я уже был.

– Но почему вы не объявились раньше, Саласар? – задал резонный вопрос Ортега.

– Не получалось, как следует протрезветь, – ответил Сильвио и, судя по всему, эти слова могли быть как шуткой, так и правдой. – А потом вышел этот прискорбный случай с доньей Анной. Мне было стыдно. Но когда-то на глаза я должен был показаться? А тут ваше «собрание кладоискателей», о котором в городе судачат на каждом углу. Я решил, это удобный повод. И не пожалел! Когда из куста алоэ до меня вдруг донесся голосок этого мерзавца, я подумал, что пропил мозги окончательно. Но нет, это не мираж, это действительно ты, собака!

Саласар резко наклонился в сторону Бенито, и тот в страхе отпрянул.

Комиссар встал между двумя «Сильвио»:

– Руки чешутся отправить вас за решетку. Обоих.

– Да на здоровье! – усмехнулся Саласар. – И я, и, тем более, этот проходимец, провели в каталажках столько, что еще одна-две ночи роли не сыграют. Только, умоляю, не давайте нам одну камеру на двоих. Клянусь, вряд ли в этом случае один из нас доживет до рассвета!

Батиста, тем временем, тяжело дыша, проглотил вынутую из кармана капсулу. Вид у него был совершенно жалкий.

– Вы, кажется, сильно больны, – заметил комиссар. – Я не буду заключать вас под стражу только по этой причине. Но до конца недели вы должны будете покинуть Санта-Монику. Если, конечно, никто из присутствующих не собирается преследовать вас по суду.

Комиссар посмотрел на всех присутствовавших. Фальшивый аристократ никому не был нужен. Но он все же уточнил:

– Вы, Саласар?

– Ни один суд не вернет мне того, что этот подонок у меня украл, – ответил Сильвио. – Пусть катится и подохнет в той же канаве, в которой родился.

– Вас, Саласар, я тоже не стану арестовывать, – сказала Линарес, – с учетом обстоятельств и принесенных вами извинений. Но! Я выпишу вам самый большой штраф за хулиганство.

Сильвио усмехнулся, и, судя по всему, едва удержался от очередной колкости.

– Спасибо, инспектор. Я признателен, – сказал он вместо этого. – Штраф не проблема.

– Но я обещаю, – продолжил комиссар, – если вы позволите себе нечто подобное тому, что случилось, я переквалифицирую статью под шантаж с угрозами. Я понятно выразился?

– Вполне, – кивнул Сильвио с поклоном.

– И еще, – добавил Линарес, – ваше оружие останется у меня.

Улыбка слетела с лица Саласара.

– С какой стати? Вы плохо расслышали про разрешение?

– Я не шучу, – комиссар был тверд. – Ты не будешь ходить в пьяном виде по улицам моего города, с заряженной пушкой в кармане. Или же я арестую тебя прямо сейчас. Выбирай.

Секунду Сильвио сверлил начальника полиции свирепым прищуренным взглядом. Затем сдался.

– Черт с вами. Хотя бы буду уверен, что не пущу себе пулю в лоб. Как вы тут живете? Смертельная скукотень!

– Если бы, – со вздохом ответил комиссар, терзая заключенную в кармане трубку.

Эстебан Линарес согласился бы на многое, лишь бы в городе снова стало хоть чуточку поскучнее. Например, перестали бы прибывать все новые и новые претенденты на клад.

К утру на одного из них в Санта-Монике действительно стало меньше.

Сгоряча загаданные желания иногда исполняются странным образом. Дежуривший ночью сержант Бунимара уведомил Линареса утренней смской, что синьор Сильвио Саласар только что обнаружен в своей постели в состоянии, исключающем дальнейшее участие в погоне за сокровищами.

Абсолютно мертвым.

Глава 2. Смерть в постели

Чертыхнувшись, комиссар бросил так и не начатый завтрак и отправился по адресу, оставленному Саласаром после собрания. Это, как почти все в Санта-Монике, было рядом, две минуты пешком. Одиночка с голосом и внешностью заказного убийцы предпочел гостиничному номеру аренду небольшой уютной квартирки.

Подходя к дому, в котором остановился Саласар, комиссар почувствовал тревогу. Около подъезда не было ни полицейской машины, ни «скорой». В случае с только что обнаруженным трупом, такого быть просто не могло.

На звонок и стук в дверь с номером квартиры, записанным у Линареса в блокноте, долго никто не открывал. Затем раздались все же неторопливые шаркающие шаги и, неожиданно, незабываемый низкий, сиплый тембр:

– Кто бы это ни был, перестань! У меня башка раскалывается. Даже, если в доме пожар, в такое ранее время имейте совесть сообщать об этом деликатнее…

Дверь открылась. Комиссар и совершенно невредимый Сильвио Саласар уставились друга на друга с взаимным удивлением.

– Что-то случилось, инспектор? – спросил Сильвио.

– Да, – ответил Линарес загадочно.

Саласар выждал паузу, ожидая, что комиссар продолжит. Но этого не случилось. Линарес шагнул внутрь и достал телефон.

– Эй! Я вас вообще-то не приглашал!.. – возмутился было хозяин апартаментов, но махнул рукой.

Линарес набрал номер Бунимары, и пока шли гудки, бегло осмотрел, как живет «оживший покойник». Саласар не страдал аккуратностью это точно. Одежда валялась как попало, на столе стояла неубранная посуда и бутылка виски, в которой оставалось буквально на донышке. Воздух в квартирке был тяжелый.

Серхио поднял трубку, и недоразумение тут же прояснилось. Как и предполагал комиссар, аферист и мошенник Бенито Батиста не только жил под чужим именем, он еще под ним и помер. В отеле, персонал которой обнаружил тело, его знали именно как «Сильвио Саласара».

– Что вы делали вечером и ночью? – спросил Линарес настоящего Саласара.

– Что делал? – сонный хозяин уже пришел в себя. – Спал, как убитый. А что?

– Не покидайте город, – строго сказал комиссар. – У нас будет серьезный разговор.

Через двадцать минут Эстебан Линарес добрался до настоящего места происшествия. Несмотря на то, что Батиста умер в постели, вид его был далеким от умиротворенного. Скрюченное судорогами тело, лежащее на скомканной в агонии простыни, выпученные глаза и застывшая вокруг рта пена, говорили о том, что последние секунды жизни он провел в мучениях. Врачи, которых он успел сам вызвать, приехали довольно быстро, но лишь затем, чтобы констатировать смерть.

– Что ж ты не позвонил в «скорую» раньше, дуралей, – посетовал вполголоса Линарес.

В качестве причины смерти предварительно зафиксировали инфаркт с остановкой сердца – спровоцированный хроническим диабетом и инсулиновой дистрофией.

«Жизнь не сахар. Подходящая эпитафия для такой персоны» – подумал, вообще не склонный к юмору, Линарес.

Оправив тело в морг Санта-Моники, где ее единственный патологоанатом Макс Рибальта, должен был исполнить роль коронера и официально зафиксировать смерть и ее причины, комиссар опросил персонал.

Ничего особенного узнать не удалось. Постоялец вернулся вечером, по времени – сразу после собрания в мэрии, заказал ужин в номер и попросил разбудить пораньше. Собирался поискать другую аптеку – той, в которой его обслужили до этого, остался недоволен, ворчал, что стало только хуже. Выглядел он действительно плохо, но, чтобы настолько – этого никто не смог предположить.

Макс Рибальта позвонил, когда Линарес уже добрался до участка и приступил к отчетам для севильского начальства.

– Он умер от отравления, синьор комиссар, – сообщил патологоанатом интереснейшую новость. – Сердце ни при чем. Чтобы сказать точнее, я еще похимичу с тем, что осталось от его внутренностей, но вы можете иметь в виду уже сейчас.

В одиночку табачная трубка уже не справлялась. Поблагодарив медика, комиссар кинулся звонить тому единственному, кто был так же глубоко погружен во все детали этой усложняющейся с каждым днем и часом истории.

– Эмилио? Пожалуйста, будь на месте. Мне нужно срочно с тобой посоветоваться.

Меньше чем через десять минут – ведь требовалось всего лишь пересечь площадь – Линарес был в кабинете друга.

– Отравлен? – поразился мэр. – Да ты что! Это не ошибка?

Взгляд комиссара упал на поднос с графином.

– Помнишь, как он вчера хлестал воду? Фернандес скинула пару килограммов, бегая за ней.

– Ты думаешь, его отравили прямо здесь? – Ортега прижал руку к животу. – Боже… Я ведь тоже ее пил!

– Успокойся. Раз с тобой все нормально, значит, не здесь. С тобой ведь все нормально?

– Надеюсь, что так!

По просьбе комиссара мэр позвал Исабель Фернандес: не видела ли она вчера, чтобы кто-то химичил с графином? Но нет, она тоже ничего такого не заметила.

– Вообще, выглядел он скверно, когда уже пришел, – размышлял комиссар. – Может его траванули до нашей встречи?

– Может, – пожал плечами мэр.

– Точно! Так и было! – размышления привели комиссара к уверенности. – Попытаться получить выгоду путем его устранения имеет смысл только, если думать, что он настоящий Саласар. То есть до собрания. А после, когда все узнали, что на самом деле он прокаженный со Спиналонги, этот мотив исчез.

– Зато появился другой, – возразил Ортега. – Настоящий Саласар мог ему отомстить. Он угрожал Батисте, помнишь? Может он и отравил его сразу после?

Линарес вспомнил реакцию Саласара на его утреннее появление. Ничего подозрительного он в ней не увидел, но с мэром все же согласился:

– Ты прав. И Саласара, и всех остальных надо как можно скорее допросить.

Линарес позвонил в участок и поручил Бунимаре собрать всех претендентов на сокровища заново. Кроме доньи Анны. Ее было решено не трогать – хватит с нее переживаний, вызванных новостями об отце.

Пока сержант выполнял поручение, Линарес успел съездить к Максу Рибальте, затем снова заскочил в отель, чтобы поговорить с другой сменой горничных, которые могли заметить что-то интересное. А также еще раз заглянул в участок, чтобы собрать все известные к тому времени детали воедино. Наконец, ему позвонила Исабель Фернандес, с сообщением, что все на месте, исключая его самого, и еще Ортеги, у которого деловая встреча. Но она вот-вот подойдет к концу, так что комиссару имеет смысл поторопиться.

Прибывший в мгновение ока в кабинет Ортеги комиссар увидел следующую картину. Агнешка, в самом дальнем углу, о чем-то оживленно беседовала с Фернандес. Исабель, по-приятельски приобняв девушку, что-то дружелюбно ей втолковывала – вероятно, стараясь подбирать испанские слова попроще. Хосе Родригес стоял рядом и мрачно кивал их разговору со своими обычным видом самого упрямого осла Андалузии.

«Две женщины найдут, о чем посудачить, даже если между ними пропасть с Эль Тахо» – подумал комиссар.

Рыжий Макгиннел, как и положено подсолнуху, щурясь, пялился в окошко на стоящее уже высоко в небе солнце.

Похмельный Саласар с закрытыми глазами сидел отдельно от всех на стуле у стены.

Примостившегося в другом углу кабинета на самом краешке стула Хавьера Игнасио комиссар даже не сразу вспомнил. «Ах, да, еще один…» – подсказала все-таки память, когда Хавьер сам его робко поприветствовал.

– Ну что, Эстебан? Есть что-то новенькое? – едва не напугав, хлопнул его по плечу возникший откуда-то сзади хозяин кабинета. Он только что под ручку проводил очередного капризного инвестора до самой его машины и, воодушевленный, вернулся готовый к новым делам.

– Полно. Скоро услышишь, – успел ответить Линарес.

Его, наконец, заметили все остальные и заговорили наперебой.

– Комиссар, Батиста отравлен? Это ужасно! – воскликнул Макгиннел.

– Бедный проказник! – всплеснула руками Агнегшка, судя по всему, имевшая в виду «прокаженного» вместо «проказника».

– Кто-то должен за это ответить! – пробурчал Родригес требовательно, глядя на комиссара и мэра одновременно.

– Откуда вы знаете? Какого черта! – Линарес, рассчитывающий застать этой новостью подозреваемых врасплох, был недоволен. Сдвинув брови к переносице, он метнул сердитый взгляд на Ортегу и Фернандес – единственных, с кем он поделился секретной информацией.

Мэр развел руки в стороны и покачал головой, показывая, что он ни при чем. На помощь пришел Макгиннел:

– Мне рассказали в кафе, где я завтракал, – сказал американец. – И тут же позвонили из комиссариата, чтобы я пришел сюда на встречу.

– Я понял, – ответил комиссар.

Отель, в котором скончался Батиста, принадлежал Франческе Соло. За которой ухаживал трепло-Рибальта, и чей брат Мигель поставлял туда завтраки. Также Мигель обслуживал и то кафе, которое посетил Макгиннел. Все просто.

– А мне бывшая жена позвонила, – сообщил Родригес. – Она там горничная. Это же Санта-Моника, комиссар!

– Эстебан, если честно, – заметил Линаресу мэр, – я тоже знал до твоего звонка. Фернандес рассказала одна из невесток.

– Тьфу, – комиссар сдвинул шляпу на затылок. – Ладно. Раз все про все знают, никто не хочет ни в чем признаться? Например, вы, Сильвио?

– Не представляю, в чем, инспектор.

До этого мгновения Саласар не произнес ни слова. Линарес это про себя отметил.

– Бенито Батиста отравлен. У вас есть алиби?

– Я бы справился с ним голыми руками – вот мое алиби. Яд – для трусов.

– И все же? Как вы провели вчерашний вечер?

– Дрых без задних ног, – осклабился Саласар. – Надо было вывести из организма алкоголь, знаете ли.

– У вас единственного был мотив, – насел Линарес, – Месть.

– Идите к черту! – отрезал Сильвио.

– Если подумать, то это верно, – заметил Макгиннел. – К тому же отравить вы его могли, потому что комиссар забрал у вас оружие.

– И ты иди к черту тоже, рябая курица! Щенок спаниеля!..

– Ладно, успокойтесь, – комиссар устало улыбнулся. – На самом деле, чем вы все занимались вчера, мне дела нет. Саласар был отравлен на день раньше. Примерно за сутки до нашей с вами встречи.

Это и было то «новенькое», что успел сообщить ему Рибальта.

– Помните, он выглядел неважно? Я так понимаю, яд уже действовал. Зря он трепался на каждом углу, что заберет весь клад себе. Этим, как я понимаю, он убийцу и спровоцировал.

– Ну и как бы я мог его отравить? – прохрипел Саласар в возмущении. – Я понятия не имел, что он вообще жив – еще с детского дома! Да и, если бы к вчерашнему собранию мы с ним уже встречались, какой был ему смысл продолжать ломать спектакль, что он это я? А мне, как привидению, появляться через дыру в стене? Раскиньте мозгами, инспектор!

– Вы могли отравить его исподтишка, не встречаясь лицом к лицу, – возразил Макгиннел. – А затем ввести нас в заблуждение.

Саласар бешено заскрипел зубами:

– А вообще неплохо, что вы забрали у меня пистолет! От греха подальше…

– Не сомневаюсь, – холодно ответил Линарес и продолжил. – Я опросил персонал гостиницы. К сожалению, кувшин и стаканы из номера успели вымыть. Но зато мне сообщили важнейшую новость – у Батисты был посетитель. И именно позавчера.

– Так! И кто это? Его опознали? – воспрянул Ортега.

– Нет, его никто не видел, – покачал головой комиссар, – видимо, он зашел с улицы, через летнюю веранду. Но горничная, которая убиралась на следующий день, говорит, что мыла два стакана из-под виски, а также вытряхивала пепельницу. А Батиста не курит.

– Курит Саласар, – снова вставил слово Энтони Макгиннел. – И виски он тоже пьет.

Не дожидаясь, пока Сильвио ответит что-то грубое, комиссар неожиданно сменил объект допроса:

– Сеньорита? – повернулся он к Агнешке Петржак. – Мой вопрос, прежде всего, адресован вам. Вы были позавчера в номере у Бенито Батисты?

Красавиц округлила глаза и губы:

– О! Я? Нет!

– Что за вопросы! – встал на ее защиту Хосе Родригес. – Какого черта!

– На окурке была губная помада, – пояснил Линарес. – И ваш отель, сеньорита Петржак, к тому же расположен совсем рядом. На той же улице, напротив. Теоретически… – выдвинул комиссар версию, – она могла приходить к нему и пробовать договориться. Так же… так же как до этого договорилась с вами, синьор Хосе.

– Что?! – взревел Рикардо.

– Я не проститутка! – удивительно, но полячка поняла все, что сказал полицейский.

– Никто и не утверждает, сеньорита! – Линарес понял, что переборщил. – Просто скажите, где вы провели позавчерашний день и вечер, и кто это может подтвердить?

– Ну, собственно, я! – шевельнул усами Родригес. – Мы провели весь день у меня, вместе.

Комиссару показалось, что он уловил в словах Хосе некоторое волнение.

– Синьор Родригес, – не спеша произнес Линарес, – учитывая, насколько серьезен вопрос – напомню, я расследую убийство – и то, что вы сами являетесь заинтересованным лицом, обязан спросить: насколько вы уверенны в том, что говорите? И предупреждаю. Это серьезное преступление, сказать мне сейчас неправду.

Линарес уставился на Хосе в упор. И тот, действительно, заколебался – хотя, возможно, просто не знал, какие подобрать слова. Но необходимость в них отпала сама собой.

– Оставь парня в покое, Эстебан. Я тоже это подтверждаю, – неожиданно сказала Фернандес.

– Ты, Исабель? – удивился комиссар.

– Да, – кивнула она. – Иисус Мария… Они так яростно сношались, что у меня не хватало рук зажимать своим малышам уши! Весь день и до самого утра. Уж поверь, в номере Батисты их в это время точно не было.

Ах, вот о чем был разговор рабочего, полячки и Фернандес! – догадался комиссар. Она им выговаривала за поставленную в реальном времени эротическую пьесу.

– Снимаю вопрос, – признал поражение Линарес. – Извините.

– И что, снова захотите задать его мне? Не красил ли я губы перед тем как отправил на тот свет укравшего мою жизнь ублюдка? – произнес едкий Саласар. – Уж поверьте, я бы не травил его, хотя возможно, как крыса и таракан, именно этого он больше всего заслуживает.

– У него был я, – сказал вдруг Макгиннел.

– Что? – удивились все.

– Хотя окурок, конечно, не мой, – добавил Энтони. – Мой – стакан из-под виски. Я приходил наладить контакт и предложить вариант, который придумали наши адвокаты.

– И? – попросил конкретики Линарес.

– Он выслушал меня, – ответил Макгиннел, – сказав, что еще одно предложение лишним не будет. «Посмотрим, кто вывалит на стол большую кучу денег», вот как он выразился.

– Еще одно предложение? – заинтересовался комиссар. – Что он имел в виду?

– Не знаю. Он говорил… ну, вы знаете… самодовольно. Расспрашивать его было неприятно.

– Понятно, – согласился Линарес. – А в чем заключалось ваше предложение, если не секрет?

– Оно не противоречило тому, что вчера озвучил синьор Молина. Разделить в равных долях. Так как он предложил то же самое, я отдельно и не упоминал. А женщина… – Макгиннел чуть смутился. – Она было до меня. Когда я пришел, Батиста попросил подождать. И кого-то выпроводил через дверь веранды. Я подумал, что это… Ну… Его постель была в беспорядке.

Комиссар еще раз с сомнением взглянул на Агнешку, но вспомнил о ее алиби, гарантированном Фернандес. Полистав блокнот, Линарес еще раз взглянул на записи, сделанные на вчерашнем собрании.

– А вы, синьор Хавьер, почему молчите? – спросил он неожиданно.

Хавьер Игнасио недоуменно заморгал.

– Вы же живете в том же отеле, где умер Батиста! И вам нечего сказать?

Взоры всех присутствующих перекрестились на незаметно, до этого времени, сидящем в своем углу маклере из Осуны.

– Но вы же не спрашивали, синьор комиссар! – воскликнул невзрачный торговец недвижимостью.

– Хорошенькое дело! – воскликнул Сильвио. – Да у него была лучшая возможность из нас всех!

– Я ничего не делал, – испуганно ответил Хавьер. – Честное слово!

– Но может быть, вы что-то заметили? – спросил Ортега.

– Нет, клянусь. Целыми днями я хожу по вашему городу, ищу подходящие объекты. А погибшего синьора, кроме вчерашнего собрания, видел всего раз – в коридоре.

– И что? – спросил Линарес без надежды.

– Ничего. Мы тогда еще не были знакомы.

Увы, допрос зашел в тупик. У Агнешки и Родригеса было твердое алиби. Саласар действительно не мог встречаться с Батистой – тот бы тогда сразу убрался из города и на этом его участие в истории с кладом закончилось. Рыжий признался в том, что был в номере – но представить его в роли отравителя было сложнее, чем Исабель Фернандес в вегетарианской столовой. Хавьер, по идее, мог бы отравить Батисту, из опасения, что тот заберет себе весь клад без остатка, но никаких улик, на это указывающих, не было.

Единственной зацепкой по-прежнему был окурок с помадой – и то, уничтоженный добросовестно выполняющей свою работу горничной. Рыжий американец предположил, что он принадлежал проститутке? Ну что ж, придется опросить всех ночных бабочек Санта-Моники. Не так-то уж их и много. Хотя… Какой смысл? Зачем им травить своего клиента? Что у него было кроме смены белья, занудного характера и пары фотографий в его дурацком портфеле?

– Интересно, почему вы допрашиваете только нас? – прохрипел Саласар, прерывая размышления Линареса.

– Что вы имеете в виду?

– Есть еще один человек, замешанный в этой истории не меньше любого из нас. Ваша Анна Моредо.

Энтони Макгиннел покачал головой от возмущения, но вслух ничего не сказал. Хосе тоже покривился, но скорее со смехом – от нелепости предположения Саласара.

– Вы в своем уме? – ответил комиссар. – Думаете, слепая наощупь пробралась через полгорода, выкурила на веранде Батисты сигаретку, отравила кувшин с водой, и незаметно вернулась обратно на свой трехногий стул?

В кабинете снова повисла тишина. Все слова, похоже, были сказаны. Мэр, согласно своей кипучей натуре, поглядывал на часы, мысленно находясь уже в следующих по плану делах.

– Хорошо. Давайте, на этом закончим, – предложил комиссар, поднимаясь. – Но я хочу, чтобы вы все запомнили то, что я вам сейчас скажу. Я найду того, кто это сделал. Обещаю. И, так как я почти уверен, что он сейчас находится в этой комнате, вам всем запрещено покидать пределы региона.

Перечить комиссару не стал никто, даже Саласар.

Комиссар позвонил в участок, чтобы Серхио Бунимара принес официальные бланки с запретом покидать Санта-Монику и ее окрестности, а также все необходимое для снятия отпечатков пальцев. Надо было проверить – правду ли говорят те, кто утверждает, что в номере Батисты их никогда не было.

В ожидании сержанта все вышли на свежий воздух. Который, впрочем, освежал мало – в конце августа в Санта-Монике было жарковато всегда.

В жизни не притрагивавшаяся к табачным изделиям Фернандес и закурившая тонкую длинную сигарету Агнешка вновь отошли в сторонку и продолжили свой разговор. Родригес, как приклеенный к польской красавице, также стоял рядом, изредка подкидывая в женский разговор неслышные с того места, где расположился комиссар, реплики.

Хавьер Игнасио стоял в одиночестве, возле крыльца, ковыряя носком туфли площадную брусчатку.

Саласар уселся с сигаретой, на скамейку, в тени молодых платанов, высаженных вдоль длинной стороны площади с обоих краев.

Комиссар достал из кармана пиджака трубку, изо всех сил борясь с желанием почувствовать зубами ее успокаивающий щербатый мундштук.

– Все носишь с собой? Тянет? – участливо поинтересовался Эмилио Ортега.

– В такие моменты – еще как, – признался комиссар.

Саласар поднялся со скамейки и подошел к ним. Покосившись на мэра, он произнес:

– Отдайте мне мое оружие, инспектор.

– Что? Сейчас!

Комиссар рассмеялся и спрятал трубку обратно в карман – слабость прошла.

Сильвио придвинулся к Линаресу и произнес полушепотом:

– Этого болвана отравили в тот момент, когда он жил под моим именем. Я думаю, что настоящая цель – это я. Верните мне мое оружие, комиссар. Я требую. Серьезно.

В словах Саласара было разумное зерно. Стать причиной еще одной смерти комиссару не хотелось.

– Хорошо. Я позвоню в участок, – сказал он, доставая телефон. – Но знайте, что я слежу за вами. И вы по-прежнему мне не нравитесь, Саласар.

– А кому я нравлюсь? – расхохотался Сильвио совершенно искренне и отошел.

– Не нравится мне все это, – тревожно заметил Ортега. – Чем он занимается вообще, что у него пистолет и разрешение на него?

– По документам «частная охрана и консультации по безопасности», – ответил Линарес. – Небольшая конторка в Лиссабоне. Но, думаю, просто мелкий жулик на побегушках у жуликов более крупных.

Фернандес, тем временем, закончила разговор с Агнешкой и отправилась обратно в здание, тоже прижимая к уху телефонную трубку – рабочий день мэрии был в самом разгаре.

Одновременно зазвонил телефон и у Ортеги. Извинившись, он принял звонок и отошел в сторону.

Линарес, позвонивший в комиссариат насчет «беретты» Саласара, свой разговор закончил одновременно с Ортегой.

Мэр подошел попрощаться. Вид у него был мрачнее пришедшей с гор ноябрьской тучи. Видимо, отказался и тот инвестор, которого он лично провожал до машины.

– Что, плохи наши дела? – проявил участие комиссар.

– Даже не спрашивай. Вынужден тебя оставить. У меня срочные дела.

Обнявшись, и похлопав друг друга по спинам и плечам на прощание, друзья расстались.

Глава 3. Новый подозреваемый

Остаток дня ушел у комиссара на оформление бумаг для Севильи. Время отправиться к донье Анне, которую тоже следовало, если не допросить, то, уж, по крайней мере, поставить в известность о случившемся, у него нашлось только на следующий день, ближе к полудню.

Но так было даже лучше.

Во-первых, компанию ему составил Эмилио Ортега, у которого тоже получилось выкроить часок среди бесконечных дел.

А, во-вторых, появилась еще кое-какие новости.

Донья Анна встретила визитеров настороженно:

– Зачем вы здесь? Только не говорите, что нашелся еще кто-то, кому нужен этот проклятый клад!

Комиссар прокашлялся и сказал:

– В некотором роде наоборот, донья Анна. Один из них умер.

– Святая мадонна! – перекрестилась старуха. – Кто? Надеюсь, не эта польская дурочка? И не малый из Америки? Хоть я и не перестаю желать лютой смерти его папаше, он-то тут ни при чем. А может господь услышал мои молитвы, и окочурился как раз он, эта скотина?

– Это первый Сильвио, донья Анна, – сообщил комиссар. – Бенито Батиста. Тот, которого вы нюхали.

– Ого. Вот как… – слепая с печалью удивилась. – Мне, конечно, рассказали, что один из постояльцев Франчески отправился на этаж выше гостиницы, но я и представить не могла, что это наш прокаженный. Бедолага. Мне сказали, отравление. Это правда?

– Да. И, судя по всему, намеренное, – Линарес приступил к изложению последних новостей, о которых пока не было известно даже Ортеге. – Вы же помните: кто-то повадился травить собак в нашем городе?

– И не только. Еще птиц и рыб! – добавил мэр. – Кстати, Эстебан. Ты давно мне обещал поймать этого мерзавца!

Линарес пропустил упрек мимо ушей:

– Так вот, – продолжил он. – Макс Рибальта заметил, что у животных и отправленного на тот свет Батисты, чрезвычайно схожие симптомы. Паралич дыхательных путей с остановкой сердца. Он провел вскрытие собачьего трупа, всех мертвых животных мы, как вы знаете, доставляем ему…

– Откуда я должна это знать! – фыркнула Анна.

– При больнице есть небольшой крематорий, – пояснил мэр.

– И он выяснил, что яд тот же самый, – закончил Линарес. – Понимаете, что это значит? Батисту прикончил тот же, кто до этого потравил в нашем городе птиц, рыб и собак!

– Боже… Но зачем? Что за ерунда? – усомнился мэр.

– Какой-то сумасшедший? – предположила Анна.

– Не думаю, – комиссар наклонился вперед, чтобы иметь возможность говорить вполголоса: – Первым в нашем городе отравили пса вашей соседки Луизы, донья Анна. Так?

– Гектора, – кивнула слепая. – Наверное.

– Где в тот вечер была ваша знаменитая бутыль с вином?

– Тут, – ответила Анна. – Вино я в те дни брала с собой, но не пила. С лекарствами, сказали, не стоит. Оставляла на ночь тут, вместе со стаканом. Их, кстати, сперли. Чертовы алкаши-туристы…

– Все не так просто, донья Анна, – комиссар придал тону серьезности. – Гектор ведь нередко лакал у вас прямо из стакана…

– Что?! – слепые глаза Анны Моредо полезли на лоб.

Если вы не знали, собаки Санта-Моники были самыми пьющими в регионе, а то и во всей Андалузии. Традиция кормить их кусочками хлеба, смоченными в вине, уходила корнями в глубину веков. По легенде, мать блаженного Августина, пытаясь спасти сына от безудержного пьянства, на его глазах вылила вино в канаву, откуда им налакались местные псы. Неадекватное поведение животных привело Августина к выводу, что лучше оставаться человеком.

Легенда легендой, а до последнего времени на всех городских праздниках эту варварскую традицию было принято соблюдать. Собаки гуляли вместе с людьми, напиваясь сангрией и кавой до синих блох. А между красными датами календаря искали выпивку самостоятельно – стаканчик красного вина, стоящий возле слепой старухи, был легкой добычей. Гектор, пес ее соседки Луизы, на свою беду знал это преотлично, и наведывался к Анне словно завсегдатай-пьянчужка в любимую таверну.

– Я думал, вы знаете, – комиссар переглянулся с мэром. – Я сам это видел раза четыре.

– Я тоже, – подтвердил и Ортега.

– Вот еще! Знала! – возмутилась Анна. – Стала бы я пить после псины! Вы ненормальные?

– В общем, я думаю, вашим вином он и отравился, – вернулся Линарес к главной теме. – Именно поэтому убийца и похитил потом бутыль со стаканом. Чтобы уничтожить улику.

– Отравить слепую? – мэр был вне себя от возмущения. – У кого на такое могла подняться рука?

– Знаю у кого, – процедила Моредо. – И вы тоже. Он приходил ко сюда чуть позже: хрипел мне в лицо своим перегаром!

– Его я уже проверил, – ответил комиссар, понимая, что Анна говорит о пьяной выходке Сильвио. – Тогда Саласара еще не было в Санта-Монике. Я проверю еще раз, но, считаю, стоит рассмотреть и другие варианты. Кто был у вас в тот день? Вы должны помнить, – Линарес на всякий случай сверился с блокнотом, – ведь это было на святую Анну.

– Да тьма народу! – ответила старуха. – Я популярнее, чем вид на ратушу, вы оба знаете. Тем более в такой день. Лучше спроси своего друга, Эстебан. Эмилио? Ведь ты тоже тогда просидел у меня не меньше часа?

– Точно, – подтвердил Ортега. – Я привез вам новый телефон.

– Помнишь, кто тут был? – с надеждой спросил комиссар. – Кто-нибудь трогал вино или стакан?

– Я бы заметил, – ответил Ортега, изо всех сил напрягая память, – я же все время был тут. Хотя… Нет… Не все время! Звонили эти чертовы инвесторы, и я отходил с ними поговорить. И тогда донья Анна оставалась… оставалась… кое с кем.

– С кем же? – спросил комиссар.

Но мэр вместо ответа почему-то загримасничал, изображая, что лучше бы им поговорить наедине. Пантомиму прервала Анна.

– Я вспомнила с кем! – она стукнула кулаком по ладони. – Эмилио, ты сбрендил? Не мог он этого сделать. Это нелепо до идиотизма!

– Эстебан, это аптекарь Рикардо Нуньез, – сказал Ортега вслух, раз уж его все равно раскусили.

– А! – протянул комиссар, понимая, что такая версия донью Анну действительно не устроит.

Мэр решился на предположение:

– Я ничего не хочу сказать, но… Если спрашивать меня, как свидетеля, о том, кто имел возможность это сделать, то это он.

– И яды в его распоряжении, наверняка, тоже есть, – заметил комиссар. – Он же фармацевт.

– К черту! – выкрикнула Анна Моредо.

– И мотив, – добавил Линарес, как будто не слышал ее реакции. – Все знают про вашу с ним ссору донья Анна. Уж простите.

Рикардо Нуньез, сын, внук и правнук аптекарей, продолжал семейный бизнес, начатый еще в те времена, когда все лекарства изготавливались на месте, собственными руками. Санта-Моника лечилась ими более полутора веков подряд, доверяя семье Нуньез все свои несварения, почечуи, подагры и ипохондрии. Увы, на Рикардо династия должна была прерваться.

Во-первых, из рук вон плохо шли дела. Соперничать с государством в таком вопросе, как медицинские услуги, становилось все труднее. Новые правила, регламентирующие производство и продажу всего – от аспирина до мозольного пластыря – с каждым годом становились все строже и несправедливей. Лицензию фармаколога Рикардо продлевал все с большими и большими трудностями. А, во-вторых, несмотря на более чем солидный возраст, Нуньез был холост и не имел детей – передать свою нищую аптеку ему все равно было некому.

Хоть это и поистине удивительно, но в Санта-Монике его бедам мало кто сочувствовал. Аптекарь был одним из немногих (а то и единственным) из жителей города, к которому остальные относились с антипатией. Нелюдимый, угрюмый бобыль, постоянно сердитый непонятно на что. При этом он еще и торговался из-за каждой копейки – даже если, допустим, был жар у ребенка или требовалось помочь женщине в положении.

Ничего странного, что со временем почти все покупатели его покинули – благо в городе работало несколько сетевых, знакомых всей Испании, аптек, нарваться на грубость в которых шансы были не в пример меньше. Бездушный сварливый сухарь видел в этом лишь происки и козни и ни за что не собирался менять своего отношения к людям.

Единственным его другом была Анна Моредо. К ней он относился с трепетом и любовью со времен их общего детства и юности. И, в соответствии со своим характером, ревновал ее к каждому горожанину – а ведь она была дружна со всеми!

Нуньез был первым, кто примчался навестить Анну в больнице, после аварии. И он не просто «проведал больную», как это сделали многие. Он рыдал от счастья, стоя на коленях у ее постели, и благодарил небо за то, что его единственная любовь осталась жива. Рикардо навещал ее каждый день, по несколько часов, а когда не мог, обязательно звонил, справляясь о здоровье.

В день, когда она снова вышла на дорогу со своим трехногим полосатым стулом под свое рожковое дерево, он явился несколько позже. Зато в весьма необычайном виде и с весьма неожиданной целью.

– Анна! – начал он довольно чопорно для их обычного общения. – То, что с тобой случилось, навело меня на мысль, которую нам необходимо обсудить.

– Конечно, – ответила Моредо. – В чем проблема, Рикардо? Снова перепутал порошок от насекомых с детской присыпкой?

– Нет, и прошу тебя, выслушай меня серьезно. Я принес тебе кое-что. Прими!

В руку Анне Нуньез вложил огромных размеров букет – довольно пошлой пышности, с яркими лентами и кружевным декором.

– Что это? – Анна ощупала букет пальцами. – Цветы?

– Да, – аптекарь встал на одно колено и взял ее за руку. – Анна Моредо…

– Рикардо! – испуганно перебила слепая. – Только… только не говори мне, что ты в костюме… Пожалуйста!

Рикардо смущено потупил взор. Среди наблюдающих за этой сценой раздались смешки. Аптекарь, одернув рукав тщательно выглаженного выходного костюма, с ненавистью полоснул взглядом по глазеющим на него зевакам.

– Рикардо, – продолжила слепая шепотом, – Если ты стоишь сейчас на одном колене, немедленно поднимись, старый дуралей!.. Пока кто-нибудь не увидел!..

Аптекарь покраснел и заскрежетал зубами. Хотя открыто никто из наблюдателей над ним и не засмеялся, но он физически чувствовал, с каким трудом они прячут свои гаденькие улыбочки.

Он попробовал взять ее за руку:

– Анна, постой! Ты несправедлива. Я прошу тебя… Ты…

– Не надо! – Анна выдернула руку и вернула ему букет. – Я не хочу этого. Пусть все останется как есть.

– Анна…

– Я люблю тебя, Рикардо, ты это знаешь давно. Что изменилось? Я стала богатой? Так ты и так есть в моем завещании, не беспокойся!

– Что? – переспросил «жених», не веря ушам. – Что?

– Уже лет десять. Я тебе не говорила, но кому как не тебе в нем быть, на самом деле? Не сомневайся в моей привязанности. Такой будет моя последняя воля, и нет никакой необходимости дублировать ее еще и брачным контрактом…

Букет полетел в дорожную пыль. Рикардо Нуньез с силой впечатал в него каблук парадных туфель, уже не беспокоясь, что могут подумать о нем собравшиеся вокруг зрители.

– Как ты могла такое подумать?! – закричал он так, что слепая вздрогнула. – В твой дом на полном ходу въехала машина. Ты чудом осталась жива! Я чуть не потерял тебя! Это было единственной причиной, по которой я… По которой… Как ты могла…

– Да черт тебя возьми, Рикардо! – перебила его Анна, тоже перейдя на крик. – Ты что разговариваешь со мной впервые? Я так не думаю про тебя, идиот! Это шутка! Но выходить за тебя замуж из-за нескольких синяков я тоже не буду!

– Иди ты к черту, Анна! Всю жизнь я хожу вокруг тебя, как пес, выпрашивающий подачку! Иди ты к черту!

– Так не ходи! Кому ты нужен, старый отшельник? Ты сам во всем этом виноват! Я тут ни при чем!

Рикардо сплюнул на обочину дороги с такой яростью, что поднял фонтанчик пыли. После этого он еще раз пнул цветы – букет полетел через головы зевак, словно это Иньеста сделал передачу на Торреса.

– Об одном ты забываешь, Анна! Одну жизнь ты мне уже должна! И когда-нибудь я за ней приду! Ты мне должна, Анна! Должна!..

Она долго отвечала ему, используя выражения, перед употреблением которых, обычно уточняла: нет ли случайно поблизости не видных ей детей?

– Донья Анна, он ушел, – наконец решился кто-то из толпы вставить свое слово в ее яркую речь.

– Давно?

– Сразу, как бросил букет.

Весть о неудачном сватовстве и последовавшем за ним скандале облетела Санта-Монику быстрее зимнего ветра.

Слышали ее и Линарес с Ортегой.

На следующий день Нуньез врезался на машине в дерево – на абсолютно прямом участке дороги. Аптекарь рассказывал, что во всем виноваты отказавшие тормоза его старенького «фиата», но в это мало кто верил. Всем было понятно – Нуньез пытался покончить с собой. И лишь надежные подушки безопасности спасли ему его злую, пропитанную холостяцкой желчью и аптечными запахами, одинокую жизнь.

Рикардо Нуньез вернулся к донье Анне еще через день, остыв, и с извинениями. Анна тоже попросила прощения. Это и был тот самый день, на утро после которого скончался пес Луизы. Ортега вспомнил, что покидал их как раз по этой причине – чтобы дать возможность уладить свой деликатный спор наедине. И всех остальных зевак попросил уйти тоже.

– Вы «должны ему жизнь» – так он сказал? – уточнил Линарес у Моредо. – И «когда-нибудь он придет за ней». Донья Анна, что он имел в виду?

– К черту! – яростно повторила Анна.

Слепая встала и, отказавшись от помощи, сама пошла в дом.

– Один вопрос! Пожалуйста, синьора Моредо! – прокричал ей в след комиссар. – Вы рассказывали Рикардо о том, что было на собрании? И что клад получите не вы, а Сильвио Саласар?

Не оборачиваясь, Анна показал комиссару неприличный жест, все же крикнув при этом:

– Я не рассказывала ему ничего! Оставьте его в покое!

– Да он сам трезвонил об этом на каждом шагу, – мэр указал на очевидное, когда Анна уже скрылась в доме. – Думаешь, Батисту отравил Нуньез?

– Не знаю, – Линарес потер лоб. – Из любви, мести и безденежья совершались и не такие преступления. Я сам посоветовал Батисте его аптеку, когда возил по городу. Возможно, он туда заходил.

– То есть, он пробовал отравить Анну, чтобы отомстить, а заодно получить по наследству деньги. А также Батисту, потому что думал, что он Саласар, который собирается забрать весь клад себе?

– Возможность и мотив у него были, – согласился комиссар, но тут же замотал головой. – Нет, это не доказательства! И зачем бы он стал травить животных по всей округе?

– Может, решил обставить дело, будто это какой-то псих? – предположил Ортега.

Развить эту мысль у друзей не получилось, помешал звонок Бунимары. Слушая, что говорит ему сержант, комиссар вынул из кармана трубку, подержал ее секунду в руке и решительно сунул в рот, до скрипа сжав зубами.

– Что случилось, Эстебан? – с тревогой спросил глава города. – На тебе лица нет.

– Двойное убийство, – ответил Линарес сквозь сжатые зубы. – Эмилио, во что превращается наш город?

Глава 4. Смерть в мотеле

«Feliz Encrucijada» [2], в соответствие со своим названием, располагался на пересечении двух оживленных трасс. Одна из них вела от Севильи к морю, другая шла параллельно побережью, через Осуну, дальше в горы. Останавливались тут, как правило, те, кто не успевал засветло добраться до побережья или не хотел преодолевать по темноте серпантин. Ну и любовные парочки, не желающие афишировать отношения, и сбегающие по этой причине за город.

Мотель находился далеко за пределами Санта-Моники, но входил в юрисдикцию регионального комиссариата, возглавляемого Линаресом. Патрули национальной гвардии и гражданской полиции, которые ему подчинялись, периодически заглядывали сюда, проведать все ли в порядке. В этот раз, правда, их вызвала горничная.

Придя поутру поинтересоваться, на месте ли постояльцы – они сняли номер на сутки, но как это часто бывало с парочками, могли покончить со всем, ради чего приехали, не оставаясь на ночлег – она обнаружила ужасное.

– Дверь была приоткрыта, – всхлипывая, рассказывала пышная сорокалетняя женщина с заплаканными глазами, – я и подумала, что в номере пусто. Но, когда зашла, сразу все увидела. Бедняжка на кровати. А он у ее ног. И кровь… Везде кровь…

Выстрелов никто не слышал, номер был самым дальним в крыле, а рядом шумела автострада. Даже две.

Линарес выслушал хозяина мотеля, который одновременно являлся и консьержем, сдающим номера.

– Записались они как супруги, но… пф! – с намеком высказался неопрятный толстяк с прищуренными глазами. – Мне наметанным взглядом видно. Думаю, проститутка. Но из новеньких, старых я знаю наперечет. Может из Осуны. А парень скорей всего местный женатик. А то чего бы ради он повез шлюху в мотель?

Линарес вздохнул, приводя мысли в порядок. Убийство проститутки и ее клиента – что может быть хуже для репутации города? Только отсутствие в нем проституток вообще. Санта-Монику, конечно, нельзя было назвать столицей разврата, но и святой она тоже не была. Раз уж на этот вид досуга существовал спрос, его следовало удовлетворять – без этой туристической ниши городу было бы еще труднее.

Хозяин проводил комиссара к номеру, в котором совершилось убийство.

Эстебан Линарес толкнул дверь и, не переступая порога, заглянул внутрь. Затем осторожно прошел в номер, внимательно глядя, куда ставить ноги. Крови действительно было много.

На первый взгляд события развивались так. По какой-то причине мужчина застрелил девушку, после чего покончил с собой. В руках у лежащего на полу убитого был обрез двустволки, и оба его курка были спущены. Несчастная получила выстрел в лицо. Себе же мужчина выстрелил в подбородок. Зарядом крупной картечи – от затылка и макушки его головы почти ничего не осталось.

И еще. Одного взгляда комиссару было достаточно, чтобы понять – в некоторых своих выводах хозяин мотеля был прав абсолютно. Погибшая действительно была не из местных. В отличие от своего «кавалера». Так уж вышло, что Линарес знал обоих лично.

Полицейский вышел на воздух и набрал телефонный номер.

– Эмилио, – произнес он, как только трубку подняли. – Я из «Перекрестка». Тебе сильно не понравится то, что я скажу. Это Агнешка Петржак и Хосе Родригес. Выглядит, как убийство и самоубийство.

Ортега, как и следовало ожидать, пришел в изумление:

– Какой кошмар, Эстебан! Не может быть! Кто бы мог подумать, что эта интрижка так скверно закончится? Хосе… Ревнивый идиот!

– Не уверен, что это ревность, – заметил комиссар.

– А что же еще?

– Пока не знаю, – ответил Линарес честно.

В ожидании криминалистов, бригада которых выехала из Севильи, комиссар еще раз осмотрел место преступления, фиксируя в памяти детали и пытаясь на их основании выстроить цепочку размышлений.

Выстрелы были произведены из обреза охотничьего ружья – с такими местные частенько охотились на уток. Позвонив в участок, комиссар попросил Бунимару проверить, не зарегистрировано ли оно на Родригеса. Еще минут десять ушло на осмотр его машины, которую нашли на стоянке «Перекрестка». Большего, не трогая тела, сделать было трудно.

Но как раз подъехали столичные криминалисты. Предоставив им возможность без помех работать, комиссар погрузился в раздумья.

Спустя несколько минут он снова набрал мэра:

– Вот что не дает мне покоя, Эмилио. Родригес не женат. Зачем ему покидать город ради адюльтера? Зачем они поехали в мотель?

– Зачем все туда ездят? – Ортега сомнений не разделил. – Где только этим не занимаются, сам знаешь. В прошлом году мы снимали застрявшую пару с фонтана! Помнишь?

– Мотель – не фонтан, – упорствовал Линарес. – Ты б его видел, романтики он не прибавляет совсем.

– Хосе – сосед Фернандес, – вспомнил Эмилио. – Она жаловалась, что своими стонами они пугают ее детей. Может, Исабель их туда и погнала? Я спрошу. А может они ехали к морю – на радостях, что получат свою долю.

– С оружием?

– Ну, или Хосе собрался в горы на уток.

– Сезон закончился в июне.

– Эстебан, я тебя умоляю… – Ты же знаешь, сколько у нас ловится браконьеров! – рассмеялся Ортега. – А сколько не ловится… Думаю, дурочка заявила ему что-нибудь в духе «в последний раз развлечемся, а потом прощай!». Хосе обидчивый, психанул. А потом и с собой покончил, когда понял, что натворил.

– Нет, – не согласился Линарес, поразмыслив секунду. – Я осмотрел машину и номер. Никаких вещей. Что, она собиралась лазать по камышам в мини-юбке и туфлях на шпильке? Или собралась к морю без купальника и хотя бы пары кофточек? Да и обстановка в номере – совсем не романтическая. Ни бутылки шампанского, ни вина, ничего. У Агнешки, правда, сумочка презервативами набита, но так, думаю, у нее всегда.

Закрыв глаза, комиссар потер лоб.

– Я думаю, – проговорил он, – у них там была встреча с кем-то еще. С кем-то опасным. На которую они взяли оружие.

Полицейский оставил в покое лоб и принялся за виски.

– Или…

– Или что?

– Или оружие принесли вообще не они. А убийца. Который сначала снес голову Хосе, а потом разрядил второй ствол в лицо Агнешке.

– Ну, это вообще… – Ортеге такая версия показалась надуманной. – Кому это надо?

– Тому, кто хочет получить сокровища из дома Моредо больше всех, – ответил Линарес. – Целиком, ни с кем не делясь. Уже трое, из тех, кто на них претендует, мертвы, Эмилио. И это тревожит меня больше всего.

– Думаешь аптекарь? Или Саласар? – мэра Ортегу осенило. – Эстебан! У него же был пистолет!

– Они убиты не из пистолета, – остановил его комиссар. – Но ты прав, его надо проверить. И всех остальных тоже.

Разговор прервал звонок из участка. Бунимара, покопавшись в документах, установил, что за Родригесом действительно закреплен охотничий обрез – именно этот. Что сразу осложнило версию о пришедшем на встречу третьем лице. Ведь тогда бы ему сначала потребовалось отобрать ружье у Хосе, который был крепышом, довольно сильным физически.

Однако через час, когда криминалисты доложили комиссару свои выводы, сомнения рассеялись.

– Я был прав, Эмилио! – Линарес снова набрал Ортегу. – Их убили. На кровати, под телом Агнешки, обнаружены кусочки черепа Хосе. А они никак не могли там оказаться, если бы она умерла первой. Сначала был застрелен Родригес, и его мозги попали на покрывало, и только потом убили ее, и ее тело упало на кровать сверху.

Шокированный Ортега не нашелся, что сказать.

– И еще, – сообщил комиссар. – Бунимара говорит, Рикардо Нуньеза никто не может найти. Аптека заперта, и соседи не видели его со вчерашнего вечера.

– А дом обыскали? – спросил мэр.

– На это пока нет оснований, – с сожалением ответил Линарес. – Он всего лишь теоретически имел возможность отравить Анну и Батисту. Но как бы он смог выйти на Родригеса и эту польскую танцовщицу? Анна говорила, что не рассказывала ему ничего о собрании. Хотя можно ли ей верить? И самое главное. Если мы правы и убийство связано с кладом, и к нему имеет отношение аптекарь, получается, что они все в опасности! И Анна, и Саласар, и Макгиннел с отцом.

– И тюфяк из Осуны, – добавил мэр.

– Кто? Ах, ну да, – вспомнил о Хавьере Игнасио и полицейский. – Ума не приложу, что предпринять. Не дай бог, пострадает кто-то еще.

Мэр выдвинул осторожное предложение:

– Может, стоит собрать их всех в каком-нибудь безопасном месте? По крайней мере, пока не обнаружится Нуньез и не ответит на все твои вопросы?

– Правильно! Так мы и сделаем, – воскликнул комиссар с благодарностью. – И я, и Бунимара сейчас будем заняты по самую макушку. А ты со своим допотопным телефоном тоже будешь обзванивать их вечность. Я попрошу Адриана собрать всех. Вот только куда бы нам их спрятать, как ты думаешь?

Мэр Санта-Моники предложил не изобретать велосипед и собраться снова у него в кабинете.

– Только дай мне часика три-четыре. У меня несколько встреч, а Фернандес выпросила полдня выходного. Все-таки воскресение. Но я дам распоряжение Фелипе, – заверил Ортега, – он всех примет!

Глава 5. Безопасное место

Придумать собрать всех в одном месте оказалось куда проще, чем осуществить задуманное. Проблемы у Адриана Молины возникли даже с покладистым Хавьером Игнасио. Маклер из Осуны был на каком-то объекте в горах, и связь с ним оборвалась после первой же реплики адвоката. Молина искренне надеялся, что успел сказать все, что нужно. Наверное, так и было – Хавьер Игнасио прислал смску, что будет на месте в назначенный час. От Саласара, уже принявшего обеденную дозу спиртного, пришлось выслушать немалое количество колкостей в его обычной грубой манере. Юноша из Америки согласился тоже неохотно, поскольку ждал из Севильи новостей об отце, который вроде почувствовал себя лучше и собирался приехать в Санта-Монику. Нашелся и человек, наотрез отказавшийся идти куда-либо вообще, даже ради собственной безопасности.

– Эстебан, я не знаю, что с ней делать, – беспомощно жаловался по телефону адвокат. – Она послала меня в задницу к черту, и это было самое вежливое из того, что мне пришлось от нее выслушать!

– Ничего, Адриан, – успокоил его комиссар. – Я как раз освободился. Жди меня у дома Моредо. Попробуем убедить ее вместе.

Спустя минут пятнадцать Эстебан Линарес вместе с юристом Адрианом Молиной стоял перед гордо восседающей на своем трехногом полосатом стуле Анной Моредо.

– Донья Анна, – заговорил комиссар, старательно вкладывая в каждое слово максимум искренности и уважения. – Я буду с вами откровенен настолько, насколько мне это позволено богом, воспитанием и природой…

Линарес подробно, ничего не утаивая, рассказал, какую версию они выстроили вместе с мэром насчет Рикардо Нуньеза.

– Вы сошли с ума! – как и следовало ожидать, ответила слепая. – Я не вижу ваших фактов и не вижу ваших доказательств! Но я вижу, на что способен человек и на что нет. Рикардо пытался меня убить? Да скорее отец Паскуале уговорит Ватикан отдать в свою базилику мощи Петра, чем я поверю в это!

Линарес не сдавался:

– Любовь перерастает в ненависть, вы сами это знаете. Нуньез хотел получить ваши деньги, женившись на вас, но вы отказали, упомянув, что он и так их получит после вашей смерти. После этого произошло покушение на вас – с отравленным вином. Но как только Рикардо понял, что это не поможет, так как объявились новые претенденты на клад, он переключился на них. И трое из них уже мертвы. Донья Анна, я не имею права оставить вас тут. Незрячую, без охраны, в то время, когда соискатели сокровищ умирают каждый день. Кроме того, это вызовет ненужные подозрения. У них же.

– Плевать мне на них! – воскликнула старуха.

– А вы подумайте не только о себе, донья Анна, – неожиданно сказал, молчавший до этого Молина.

– Что?! – слепая крайне удивилась такому повороту. Подобный упрек в свой адрес она вообще слышала впервые.

Молина наклонился к Анне и взял в свои ладони ее руку.

– Весь город знает вас, как мудрую, полную добра и сострадания к чужим заботам, женщину, – произнес юрист. – Разве неправильно будет по отношению к тому же Рикардо, не отмахнутся от подозрений и обвинений, даже самых нелепых, а добросовестно их проверить. И опровергнуть! Развеять малейшие сомнения. Чего бояться, если он на самом деле такой, каким вы его знаете? Подумайте о нем, донья Анна. Не о себе!

Старуха сопела, порываясь ответить что-нибудь едкое, но ничего против такой аргументации ей на ум не пришло.

– Черт с вами, – сдалась она. – Везите меня, куда хотите. Ох, если бы мне сейчас под руку попался этот польский придурок, сделавший из меня на старости лет лепрекона с горшком золота… Я б его прикончила еще раз! Прости меня, святая Моника, дева Мария и бедная девочка, не выучившая испанский, которой достался в братья такой дегенерат.

Усадив Анну в машину к Молине, комиссар достал телефон:

– Эмилио? Ты еще не освободился?

– Заканчиваю, Эстебан. Вы уже в сборе?

– Через пять минут Адриан привезет на место Анну. Остальные должны уже быть там.

– А ты?

– Я заскочу в комиссариат, мне надо отправить бумаги в Севилью. И сразу к вам.

В участке Линарес по-быстрому разобрался с самыми необходимыми, не терпящими отлагательств вопросами, и, взвалив на терпеливые плечи Серхио Бунимары все остальное, вышел на улицу. Чтобы, как и обещал, отправиться в мэрию, в которой его уже должны были заждаться.

Машина Эмилио Ортеги, которой не было, когда комиссар подъезжал к участку, уже стояла тут – очевидно, он только что прибыл. Сам Ортега возился внутри салона, неуклюже отстегиваясь от ремня безопасности.

Комиссар махнул рукой, они увидели друг друга.

Ортега, справившись с ремнями, покинул машину и встал на месте, дожидаясь, пока товарищ дойдет до него.

– Ну что? Все на месте? – крикнул мэр.

Линарес хотел ответить, но тут зазвонил его телефон.

– Алло, Эстебан? Я не могу дозвониться до Ортеги! – зазвучал в трубке немного нервный голос Молины. – И так и не нашел Хавьера Игнасио.

– Эмилио рядом со мной, Адриан, не беспокойся, – ответил комиссар. – Как настроение?

– Все спрашивают о вас и о том, что все это значит.

– Одну минуту, – Линарес хлопнул мэра по плечу и направился к входу в мэрию. – Пойдем. Нас все ждут.

Ортега засеменил за комиссаром, который продолжал выслушивать Молину.

– Саласар, кажется, снова выпил. Грубит, – жаловался адвокат. – Да и остальные как на иголках. Что мне им сказать?

– Ничего. Мы уже заходим в здание…

Последнее слово Линареса поглотил страшный грохот.

Мощный взрыв, выбивший стекла во всей мэрии и в окнах окрестных домов, раздался со второго этажа – как раз в том месте, где располагался кабинет Ортеги. Из оконных проемов вырвались беловато-серые клубы разбитой в пыль штукатурки. Спустя мгновение сквозь них засветились оранжевые языки пламени.

Комиссар и мэр, поваленные ударной волной на брусчатку городской площади, пытались подняться.

– Эмилио, ты в порядке? – прокричал полицейский, но собственного голоса не услышал – оба его уха были заложены.

– Что это?! Что это было, Эстебан?! – заорал ошеломленный Ортега.

Комиссар встал на ноги. Взгляд его был прикован к окнам, в которых полыхало пламя.

– Он добрался до них! Добрался до всех сразу! И я сам ему помог, старый тупой осел!

Из дверей главного входа, кашляя от едкого дыма, на карачках выполз охранник Фелипе.

– Фелипе! – мэр с комиссаром бросились старику на помощь.

– Что случилось? – тряс Ортега дежурного за отвороты кителя. – Что там произошло, Фелипе? Это Рикардо Нуньез? Это аптекарь? Он был тут? Отвечай!

– Какой еще Рикардо, синьор мэр? – кашляя, произнес Фелипе с раздражением. – Сегодня тут никого кроме вас и Фернандес не было. Воскресенье же!

– Что значит никого? Ты выжил из ума? А Молина? А донья Анна? А остальные проходимцы?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, синьор мэр!

Вдруг, видимо, уши успело немного отпустить, Линарес услышал тревожно зовущий его голос. Голос шел из трубки, которую комиссар так и держал в руке, и принадлежал все тому же Молине.

– Алло! Алло! – орал юрист что было мочи. – Что у вас произошло? Эстебан, ты меня слышишь?

Комиссар перевел взгляд с телефона на мэрию, из окон второго этажа которой вовсю валил густой дым.

Ему было ясно одно – по непонятной причине Адриан Молина находится сейчас не там.

– Да, я слышу тебя, Адриан, – произнес Линарес и с трудом сглотнул слюну. – Ты где?

– Как где? Что за вопрос? У Фелипе! Ты же сам попросил собрать там всех!..

– Я понял, – комиссар едва не рассмеялся в нервном приступе. – Я понял тебя… Не расходитесь…

Все-таки нервы взяли свое. Прикрыв трубку рукой, полицейский расхохотался на всю улицу.

– Эстебан, – с беспокойством спросил Ортега, – с тобой все хорошо? Кто это звонит?

Комиссар продолжал хохотать, при этом в его смехе слышалось облегчение и даже что-то похожее на счастье.

– Они… Они «У Фелипе»! Понимаешь? «У Фелипе», – повторил Линарес, махнув рукой в сторону центра города, – Молина собрал всех там.

Так называлась таверна, лучшая, из тех, что были в городе. Адвокат Молина неправильно истолковал слова Линареса и отвез всех, кого ему поручили собрать, туда. Трактирщик Фелипе, естественно, не протестовал и гостеприимно всех принял.

– Но почему? Как? – лицо мэра, успело перепачкаться сажей и выглядело комически нелепым.

– Он… не так меня… понял… – продолжал хохотать комиссар, вытирая слезы.

– О, Боже мой! – наконец дошло и до Ортеги. – Господи, какое счастье! Какое же это счастье!..

Мэр также рассмеялся, ликуя по поводу спасительного недоразумения. Отдышавшись, комиссар завершил, наконец, телефонный разговор:

– Сидите «У Фелипе», Адриан! Никому ничего не говори. Просто запритесь и отмечайте там свой второй день рождения.

– Что? Я тебя не понимаю.

– Я объясню позже. Ни в коем случае не двигайтесь с места.

– Здравствуйте! – прозвучал вдруг знакомый робкий голос.

Комиссар и мэр обернулись и увидели Хавьера Игнасио. Лицо его было бледным как лист бумаги, а в глазах застыл страх.

– Что случилось? Это что, был взрыв? – дрожащий палец маклера показал на мэрию.

– Почему вы тут, Хавьер? – задал вопрос комиссар.

– Синьор Молина попросил прийти на собрание, – объяснил Хавьер, – а потом связь оборвалась. Так что, они все там? – и он снова в ужасе показал на мэрию.

– Нет, слава богу, – ответил комиссар. – Расскажите подробней, где вы были?…

– На встрече с клиентом. Я старался вернуться вовремя, но у меня не вышло.

– А что за клиент? – спросил Линарес. – Знайте, вы обязаны ему жизнью!

– Да мы даже не встретились, – ответил Игнасио. – У него изменились планы, и все отменилось. Напрасно съездил.

Больше Хавьер Игнасио ничего рассказать не успел.

– Матерь божья! – Исабель Фернандес, как большой черный клуб дыма, выплыла из-за поворота. – Что произошло? Ведь там же могла находиться и я! С кем-то из моих ангелочков! С вами все в порядке, господин мэр? Синьор комиссар?

– Все обошлось, Фернандес, – успокоил Ортега подчиненную. – Эстебан, как ты думаешь, это тоже сделал аптекарь?

– Не знаю.

– Вы говорите о Рикардо Нуньезе? – удивленно переспросила Фернандес. – Я его сегодня видела.

– Что?!

– Я все забывала сказать. Во-первых, он заходил еще когда у нас было собрание. Я выходила набрать воды, Рикардо сидел в приемной – хотел заполнить бумаги на городскую субсидию. Вы, наверное, знаете, дела у него идут не очень…

– Всевидящее око! – криком перебил ее мэр, обращаясь к комиссару.

– Анна не врала, она ничего ему не говорила, – сразу же понял его Линарес. – Вот откуда он был в курсе всего, что происходит с кладом!

– Подожди, но ты сказала, что видела его сегодня? – опомнился Ортега, – Когда?

– Да только что! Шел в сторону своей аптеки. Я поздоровалась, но вы ж его знаете, не ответил. Только шагу прибавил, словно за ним кто гонится. Так что тут случилось, вы так и не сказали?

Объяснять Фернандес, что случилось, никто не стал – было не до этого. Комиссар отдавал срочные распоряжения: как можно быстрее оцепить квартал вокруг дома аптекаря и задержать его любой ценой!

Глава 6. Обыск и облава

Отослав Хорхе Игнасио к остальным в таверну Фелипе, мэр Санта-Моники Эмилио Мануэль Хорхе Ортега вместе со своим другом детства комиссаром полиции Эстебаном Линаресом ехали на обыск в дом сошедшего с ума от безденежья и любовных неудач аптекаря Рикардо Нуньеза.

– Это чудо, что никто не погиб! Учитывая, сколько в мэрии должно было собраться народа! – Ортега пробовал по дороге завязать разговор.

Но Линарес, погруженный в глубокие раздумья, его не поддержал.

Угловой дом, на первом этаже которого располагалась аптечная лавка, а на втором квартира Рикардо Нуньеза, окружили. Настолько плотно, насколько это можно было сделать отрядом из десяти человек: шестеро полицейских, сержант Бунимара, сам комиссар и, не пожелавший отправиться домой, мэр Ортега. Рассредоточившись по городским улицам в радиусе одного квартала от жилища Рикардо, дом за домом, постепенно сужая кольцо, они дошли до самой аптеки. Аптекарь по пути никому из них не встретился. Что значило, что он либо у себя, либо ему удалось выскользнуть из этих не слишком надежных сетей.

Оставив с собой пару полицейских, остальных комиссар отправил рыскать по городу: мало ли Нуньез по дороге зашел в магазин, кабачок или еще куда-нибудь? Кто-то мог его встретить.

На стук в двери никто не ответил. Будучи уверенным, что аптекарь, как мышь, сидит дома, Линарес принял решение вломиться силой.

Увы, ожидания не оправдались, внутри было пусто.

Разочарование, однако, с лихвой окупилось результатами обыска.

В комнатушке позади прилавка, которую Нуньез использовал как лабораторию, было неубрано – на это, видимо, ему не хватило времени. На столе посреди брошенных колб и пробирок, стояли точные аптекарские весы, горелка, таблеточный пресс, несколько штативов. На столешнице виднелись следы неаккуратно рассыпанных порошков. Лежали расфасованные в дозировочные пакетики разноцветные таблетки и пилюли, подписанные именами жителей Санта-Моники.

Комиссар приказал взять на экспертизу все. Также он изъял и компьютер аптекаря, поручив одному из полицейских его изучить – не найдется ли каких-нибудь следов преступлений там?

Бросалось в глаза и то, что вряд ли хозяин покинул свою квартиру «на минутку». В гардеробном шкафу не было одежды и белья, а в ванной отсутствовали зубная щетка и паста. Гараж был тоже пуст.

– Сбежал! Успел, сволочь! – с чувством прокомментировал Ортега.

Предварительная экспертиза, усилиями срочно вызванного Макса Риабальты, была готова почти сразу. На рабочем столике Рикардо были найдены следы самодельного взрывчатого вещества, а в памяти интернет-браузера компьютера – следы поиска в сети его химического рецепта.

Кроме того, в обнаруженном под прилавком дырявом, замызганном полиэтиленовом пакете обнаружилась и та самая отрава, от которой погибли Батиста, несчастные собаки, птицы и рыбы.

Линарес мрачно сосал свою пустую табачную трубку.

Мэр в это время с горечью причитал:

– Рикардо! Какая же муха тебя укусила, что ты настолько тронулся мозгами? Что же ты натворил, старый упертый человеконенавистник!

Всем региональным патрулям, а также в Севилью и другие андалузские провинции – Малагу, Кордобу, Гранаду, Уэльву, Хаэн, Кадис и Альмерию – были разосланы срочные ориентировки. Оставалось надеяться, что эти меры помогут найти Нуньеза в самом скором времени.

– Ты обязательно поймаешь его, Эстебан, – успокаивая друга, похлопал комиссара по плечу Ортега. – Но до того они все еще в опасности – донья Анна и все остальные. Я бы предложил попробовать их спрятать еще раз.

Линарес не ответил, продолжая размышлять.

– Вот только куда? – задумался и мэр – Если только посадить к тебе по камерам?

– Я подумаю, – наконец ответил комиссар. – Может так и поступим. Я выслал к трактиру пару полицейских, но охранять каждого из них двадцать четыре часа в сутки, ты прав, у меня нет никакой возможности.

Вскоре Ортега отправился домой – успокоить семью, до которой, безусловно, давно уже дошли слухи о взрыве в мэрии. Комиссару же пришлось одновременно заняться городским пожаром, двойным убийством в «Счастливом перекрестке» и смертью Бенито Батисты.

Адриан Молина звонил за это время не раз – с одним и тем же вопросом: что ему делать с компанией претендентов на клад?

– Эстебан! Ни есть, ни пить мы больше не можем. Фелипе нас закормил. Но дело не в том. Ты же понимаешь, что друзья тут подобрались так себе. Все смотрят друг на друга волком. Кроме доньи Анны, ха-ха… Прости, я тоже выпил… Ну и рыжего малого, который требует, чтобы я его отпустил. Он должен встретить отца, который едет из Севильи. Как я понял, он все еще в тяжелом состоянии, но решился на поездку, чтобы участвовать во всем этом балагане лично.

– Черт… Еще и это, – выругался Линарес. – Минуту, мне опять звонит Эмилио.

– Я придумал, что делать со всей нашей честной компанией! – восторженным тоном человека, только что решившего сложнейшую задачу, сообщил мэр. – Предлагаю пригласить всех на экскурсию в горы!

– Ты тоже тронулся? – устало поинтересовался Линарес.

– Аха, нет! Помнишь дом, что мне остался от деда?

– А… Я тебя понял! – обрадовался комиссар. – Возможно!.. Это неплохая идея!

– Еще бы. Кроме меня туда никто не найдет дорогу. Уж поехавший мозгами аптекарь точно. Ехать часа полтора, если по темноте. А успеем засветло – так еще быстрее.

– Так и сделаем! Я перезвоню, – комиссар переключился обратно на Молину. – Адриан? Слушай меня внимательно. И умоляю: если чего-то не понял – переспроси не стесняясь…

Глава 7. Дом в горах

Они поехали на двух машинах. Комиссар посадил к себе донью Анну, Хавьера Игнасио и Сильвио Саласара. Дорога вышла напряженной – все молчали. Хавьер Игнасио по привычке. Донья Анна, чтобы не наговорить лишнего – все происходящее и так ее более чем раздражало, а приезд вычеркнутого из жизни мужа вообще привел в бешенство. Саласар же молчал, получив от комиссара нешуточную взбучку. Еще «У Фелипе» на глазах у всех после очередной нетрезвой шуточки, Линарес вывел его в отдельную комнату, и поговорил с ним от души. Вернулся оттуда Сильвио присмиревшим, хоть и со своей обычной едкой усмешечкой на физиономии. Ее стереть с лица будущего миллионера не могли никакие выволочки.

Мэр вместе с рыжим Макгиннелом встретил прибывшего из Севильи на такси немощного старика Раймона Руиса. Ортега взял их обоих в удобный семейный микроавтобус, одолженный у Исабель Фернандес – в нем было, где поставить инвалидную коляску.

– Энтони, сынок? Ты уверен, что он выдержит дорогу? – шепотом поинтересовался мэр у Макгиннела насчет его отца.

Раймон Руис, и вправду, выглядел развалиной. Он не расставался с кислородной маской, движения его были скупы и, по всей видимости, доставались ему немалыми усилиями. Говорил он еле шепча, Энтони нагибался к самым его губам, чтобы понять, что отец хочет сказать.

– Не волнуйтесь, я дам ему обезболивающего, и он уснет, – ответил, тем не менее, Макгиннел. – Конечно, лучше бы ему никуда не ездить, но переубедить его в этом я не смогу.

Ортеге ничего не оставалось, как согласиться. Гостеприимство, которым Санта-Моника славилась так же, как и всеми другими известными человечеству добродетелями, обязывало его радушно встретить гостя. Что бы там ранее не произошло между ним и Анной Моредо.

– Добро пожаловать в Санта-Монику, синьор Руис! Не думали, что побываете здесь еще раз?

Старик что-то прошептал. Энтони наклонился, чтобы расслышать.

– Он говорит, что счастлив, – передал он слова родителя. – И что хотел бы как можно скорее увидеть Анну Моредо.

– Увидит, – ответил Ортега. – Через пару часов.

«Если доедет» – хотелось добавить мэру, но он, естественно, сдержался.

Большой двухэтажный дом, доставшийся Эмилио Ортеге от деда, действительно был в такой глуши, что найти к нему дорогу, не зная точно, где ему угораздило построиться, было невозможным. Даже хорошо знающий путь Ортега боялся пропустить нужный поворот на нужной развилке – среди похожих друг на друга серых камней, поросших диким розмарином, они возникали внезапно, заставляя сомневаться и путаться даже старожилов. Указатель к дому когда-то был, но его давным-давно то ли снес оползень, то ли повалил декабрьский ветер.

Одного такого расположения уже было достаточно, чтобы испытывать трудности с продажей участка – а именно об этом мечтала вся семья мэра со дня его вступления в наследство. При наличии развитого воображения еще можно было представить себе закоренелого интроверта, которому понравилось бы жить тут – в окружении коз, камней, дикой мяты и вереска с можжевельником. Но, к сожалению, уединением проблемы не исчерпывалась: от конька до половых досок погреба дом наводняли невыводимые твари – термиты.

Ученым известно около трех тысяч видов этих родственных тараканам существ. Мэру достался самый наглый. «Белые муравьи» не боялись ничего из того, чем Ортега пробовал их извести. Он морил их не реже раза в год, самыми разными средствами, но успеха добивался лишь кратковременного. Как раз на тот период, который требовался, чтобы с великим трудом найти и заманить в этот неуютный (возможно, единственный во всей Андалузии!) уголок покупателя. Как только, поплутав по пыльным горным дорогам, уже уставший как собака, клиент добирался до дедовского дома Ортеги, они снова были тут как тут. Разве что не выходили встречать хозяина на крыльцо со стаканчиком сангрии.

В данный момент дом вновь переживал период травли насекомых – с приходом осени, до которой оставалось чуть больше недели, должны были начать очередную обработку. На первом этаже уже были свалены в кучу ждущие своего часа необходимые химикаты и оборудование.

До места добрались примерно к пяти утра. Рассвет выгодно окрасил бревенчатого монстра утренними лучами, уютно легшими на черепичные скаты крыши светлыми теплыми пятнами.

– Присмотритесь, – с намеком подмигнул Ортега Хавьеру Игнасио. – Дому двести лет и простоит еще минимум столько же!

Маклер из Осуны лишь вежливо улыбнулся в ответ – такой объект недвижимости в любых природных декорациях не претендовал даже на самые невзыскательные запросы.

Тряская утомительная дорога забрала силы почти у всех. Полным энергии выглядел только хозяин дома, суетливо принимающий своих многочисленных гостей. Впрочем, комиссар, как и положено бравому полицейскому, тоже неплохо держался. Ему удалось перехватить пару часов сна перед самым отъездом (пока все ждали Раймона Руиса), что для закаленного военной и полицейской службой мужчины было более чем достаточно.

В том, что решение уехать из города было правильным, никто (кроме, может быть, Анны) не сомневался. Прибывшие из Севильи криминалисты обнаружили остатки взрывного устройства с отчасти сохранившимся детонатором – дешевым телефоном, звонком на который и была активирована бомба. С помощью местной телефонной компании тут же установили, что сделан он был с номера Рикардо Нуньеза. Что он мог выкинуть еще, оставалось только догадываться.

– Извините за беспорядок, – мэр отпер двери и пригласил всех внутрь. – Это только на первом этаже. В комнатах все по-другому.

Раймон Руис все еще не покинул машины. Он заснул, и Макгиннел попросил пока оставить его на месте, и сам остался вместе с ним. Все остальные проследовали в дом.

– Второй этаж полностью свободен. Синьор Саласар и синьор Хавьер, выбирайте, где вам удобнее, – предложил хозяин. – А донью Анну и синьора Руиса мы, наверное, поселим внизу? Так, комиссар?

Вместо Линареса ответила Анна:

– Я не собираюсь оставаться с ним под одной крышей!

– Синьора, вы бы его видели. Это живой труп… – пользуясь отсутствием Макгиннела, которого явно бы задели такие слова, вполголоса заметил мэр. – Он ничего не сможет вам сделать.

– Я не боюсь его! – Анна своего голоса не понизила. – Если ты об этом. Мне противно дышать с ним одним воздухом. От одной мысли об этом, мне становится тошно, как обожравшейся собственной шерсти кошке!

– Я вас понял, – кивнул мэр. – Но и вы поймите меня, сеньора. Он в инвалидном кресле, с кислородным баллоном – на второй этаж мы его поселить не можем. Вас, по понятным причинам, тоже. Будьте добры, потерпите. Все закончится в самое ближайшее время.

Анна ничего не ответила. Лишь поджала губы и раздраженно махнула рукой – делайте, что хотите!

Комиссар проводил ее в комнату, самую маленькую, чтобы все было под рукой. «Показал» где кровать, стул, небольшой столик. Поставил в пределах досягаемости мобильный телефон и сигнальный ручной колокольчик, звать при необходимости на помощь.

Анна легла отдыхать.

Саласар и Хавьер Игнасио поднялись наверх и тоже заперлись в своих комнатах.

Ортега вместе с Линаресом помогли Макгиннелу с отцом. Коляску с Раймоном Руисом, вместе с его основным и запасными кислородными баллонами, они затащили внутрь и занесли в самую просторную комнату первого этажа.

Макгиннел поблагодарил их за помощь и тоже отправился спать.

Ортега и Линарес остались вдвоем.

– Черт, как же я устал от всего этого, – сказал комиссар, садясь с кружкой кофе за большой общий стол в гостиной, откуда расходились двери в комнаты нижнего этажа.

– И не говори, Эстебан.

Мэр, сделав глоток из своей кружки, оставил ее на столе и отправился на кухню. Открыв дверцы кухонного шкафчика, он вынул оттуда два небольших стеклянных стаканчика. Из шкафчика рядом, бегло пробежав прищуренным взглядом по всем его полкам, он взял бутылку рома.

Сев за стол, Ортега налил в оба стакана на треть. Комиссар в это время в очередной раз проверял телефон – всю дорогу он активно переписывался с участком.

– Бунимаре задают вопросы о нашем отъезде, – пояснил он другу. – Ты же его знаешь: боится собственной тени, просит указаний для каждого действия.

Оставив телефон, Линарес взял стакан с ромом. Мэр поднял свой, собираясь произнести что-то, что могло бы подытожить этот с трудом прожитый день.

– Эстебан, мой друг, – с лица мэра исчезла суетливость, осталась лишь решимость человека, не привыкшего сдаваться. – Я хочу выпить за город, которому мы с тобой служим. Ты знаешь все сам. Донья Анна – вот, во что превращается наша Санта-Моника. В того, кто беспомощно слушает проносящуюся мимо жизнь, не в силах принять в ней ни малейшего участия. Но я верю, что наши усилия не напрасны. Мы делаем с тобой важное дело, дружище. Когда-нибудь все изменится!

Приятели выпили.

– А все эта проклятый автобан, – мэр налил по второй. – Дорога, которая пробегает мимо нас, словно черная гадюка, успевшая нас ужалить.

– А парк аттракционов? – спросил Линарес. – На него все еще можно надеяться?

– Очень хочется в это верить, Эстебан. Я делаю все, что в моих силах…

Мэр стукнул ладонью по столу. Причем так сильно, что перевернул свою кружку с кофе.

– Черт!

Ортега направился на кухню за полотенцем, а Линарес снова уткнулся в свой мобильный.

– Не могу уснуть, – прозвучал вдруг хриплый голос Саласара с лестницы, ведущей на второй этаж. – Не откажете в компании?

– Я вас разбудил, – посетовал Эмилио Ортега. – Простите. Садитесь, конечно.

Комиссар потеснился, чтобы Саласару было, где сесть. Мэр принес с кухни еще один стакан.

– Рому? Если хотите есть ангостура и бутылочка малаги. А завтра угощу вас фамильным вином, – пообещал Ортега. – За ним надо спускаться в подвал.

– Ничего не надо, у меня виски, – Саласар показал флягу, в руке с которой спустился с лестницы. – После того, что случилось с Батистой, я пью только то, что наливаю себе сам.

– Пф! – комиссару не понравились эти слова. – Что вы хотите этим сказать?

– Только то, что нас всех кто-то пытается прикончить. Вы рассказываете небылицы о каком-то неведомом аптекаре, но… – Сильвио развел руки в стороны, изображая крайний скепсис. – Выгодно это только, по-прежнему, лишь одной персоне. Вашей драгоценной Анне.

– Придержите язык, – начал заводится Линарес. – На нее покушались так же, как и на всех других.

– Да? – хрипло рассмеялся Салсар и сделал из своей фляги объемнейший глоток. – Не знаю. В вашу таверну, где нас по ошибке собрали вместо мэрии, она прибыла позднее всех. Может это так и планировалось? Дождаться всех, кроме нее, и… А, может, вы и сами в этом замешаны, инспектор.

Комиссар медленно отставил свой стакан в сторону.

– Вы снова пьяны? – догадался мэр. – Сильвио, уверяю вас… Мы уже знаем, кто это. И на донью Анну, чтобы вы знали, он покушался еще раньше, чем на вас.

– Неудивительно! Городок убийц… – прохрипел Сильвио.

Линарес вскочил и схватил его за воротник рубашки:

– Или ты немедленно заткнешься, или на время я позабуду, что служу в полиции, и отделаю тебя не хуже гопника из подворотни!

– Я вырос в приюте, комиссар, – осклабился в лицо Линаресу Саласар. – И, поверьте, это самые нестрашные угрозы из тех, что я слышал в жизни.

Сильвио взял комиссара за грудки в ответ, и Ортеге буквально пришлось втиснуться между ними, чтобы конфликт не перерос в драку.

– Перестаньте! Вы оба заходите слишком далеко!

Саласар сдался.

– Ладно, согласен, я перебрал. Когда получу, что мне причитается, в качестве искренних извинений куплю вам по дорогому подарку. И еще – очки вашей Анне, самые мощные…

Комиссар занес руку, чтобы двинуть Саласара в хихикающую морду, но на ней буквально повис мэр:

– Эстебан, прошу тебя, не надо! Он же действительно в дупель.

Линарес справился с собой и с брезгливостью отпустил пьяного наглеца. Взяв бутылку, комиссар налил себе полный стакан рома и залпом выпил.

– Пошел он к черту. Спасибо, Эмилио.

– А где у вас отхожее место, мэр? – спросил довольно улыбающийся Сильвио.

Ортеге пришлось проводить действительно сильно захмелевшего Саласара до туалета и дождаться, пока тот проделает там все нужные ему процедуры. Затем он помог ему добраться до комнаты на втором этаже.

Когда мэр вернулся в гостиную, комиссар был все еще там. Он сварил себе новый кофе.

– Не собираешься ложиться? – с удивлением спросил Ортега.

– Все равно не смогу заснуть, Эмилио. Слишком много мыслей в голове. Да и по работе надо сделать пару звонков.

– Еще рому?

– Ни в коем случае. Завтра у меня серьезный разговор со всеми. Проведу его с самого утра. А вот ты лучше ложись. Я вижу, как ты устал.

Ортега и на самом деле выглядел измотанным.

– Ложись, – повторил комиссар. – Я полицейский, не спать ночами для меня привычно. Выспись, тебе завтра понадобится свежая голова.

– Но как я брошу тебя?

– Ничего.

Комиссар оглянулся на второй этаж, где спал Саласар, будто проверяя, не подслушивает ли он их оттуда.

– Я жду еще кое-каких новостей по поводу этого чертового клада, Эмилио, – прошептал он заговорщицки и подмигнул мэру. – И, скажу по секрету: завтра может измениться весь расклад.

– Эстебан, ты серьезно? – мэр чуть было не повысил голос до способного разбудить гостей. Опомнившись, он продолжил шепотом. – Но что это? Расскажи! Я прошу тебя!

– Пока нечего, Эмилио. Утром, когда все соберутся. Иди спать.

Поколебавшись, мэр сдался и отправился в свою комнату – тоже на второй этаж. Через минут десять оттуда раздался такой яростный храп, как будто это заснул не низкорослый, добродушный, похожий на панду толстячок, а суровый и злобный великан.

Комиссар налил себе очередную чашку кофе. Прямо перед ним на столе лежал его телефон. Внимание Линареса целиком и полностью было сосредоточено на нем – словно комиссар с нетерпением ждал очень срочного звонка. И экран мобильного действительно засветился, одновременно заурчал вибросигнал.

Линарес прочитал пришедшее сообщение. Оно было кратким и на первый взгляд не содержало почти никакой информации. Все, что там было – это написанная цифрами вчерашняя дата.

– Так я и думал, – пробормотал Эстебан Линарес себе под нос. – Ну что же. Завтра ты заплатишь мне за все, чудовище.

Глава 8. Встреча за завтраком

Утром, часов около десяти, все собрались на втором этаже – внизу было слишком неуютно из-за приготовлений к травле насекомых. Еду и посуду подняли наверх при помощи удобного ручного веревочного лифта, как раз для этой цели предназначенного.

На втором этаже, кроме нескольких жилых комнат, была и большая общая гостиная. Мощные сваи-колонны, поддерживающие сделанный сводчатым потолок, проходили через нее насквозь, создавая атмосферу почти средневекового зала, в котором собирались на пиры доны и доньи. Большой обеденный стол, тесанный, из толстого серого дерева, тоже поддерживал это впечатление. Его, впрочем, отодвинули к стене, устроив из трапезы аристократов некое подобие стоячего банкета – гораздо более демократического. Свет в гостиную проникал через вытянутые стрельчатые окна, распахнутые вместе с резными деревянными ставнями наружу.

– Дом был бы и в самом деле неплох. Если бы не термиты, – профессионально отметил Хавьер Игнасио, осторожно пробуя ногой прогибающиеся половые доски.

Завтраком руководил Линарес. За оставшуюся часть ночи он так и не прилег и, как заботливая домохозяйка, приготовил его своими руками.

Поднявшийся позже всех мэр, помог, чем смог – соорудил на всех огромный кофейник с кофе.

Похмельный Саласар собирался налить себе кружку, но комиссар не позволил.

– Подождите всех, будьте добры!

Удивительно, но Сильвио послушался.

Донья Анна, вставшая первой, уже давно сидела в самом углу, ожидая, когда начнется обещанный комиссаром разговор.

Погодить всех Линарес попросил и со спиртным. Принесенный мэром из подвала ящик его знаменитого фамильного вина, по просьбе комиссара, тоже отложили до конца завтрака.

– Хочу, чтобы у всех была ясная голова, когда буду сообщать важные новости, – сказал он вполголоса Ортеге, и тот с пониманием согласился.

Рыжий Энтони вежливо поздоровался со всеми, пожелав доброго утра, и сразу же направился к Анне Моредо.

– Простите, донья Анна. Это Энтони.

– Я знаю. Чего ты хочешь?

– Отцу стало лучше, он хотел бы поговорить с вами наедине. Перед общей встречей.

– Передай своему отцу, сынок, следующее… – ответила слепая, совершенно не стараясь, чтобы ее ответ был слышен только собеседнику. – Пускай дьявол воткнет ему руку в задницу и, добравшись изнутри до его глаз, вытолкнет их наружу пальцами. Затем схватит его ими за переносицу и вывернет наизнанку – как гостиничная горничная заблёванную напившимся постояльцем наволочку. Брезгуя прикоснуться к тому, что он носит вместо лица на самом видном месте, не беспокоясь о том, сколько боли это доставляет тем, кто вынужден на это смотреть.

Саласар громко и искренне расхохотался:

– Обожаю вас, Анна!

– Успели выпить? – укоризненно шепнул его мэр.

Сильвио потупился и умолк.

– Видимо, это «нет», сеньора? – переспросил на всякий случай Макгиннел. – Отец очень просит.

Анна подкрепила сказанное самым оскорбительным в Испании жестом. Юноша, выросший в Штатах, его не понял, но помог комиссар, выступивший в качестве переводчика:

– Это очень твердое «нет», Энтони. Саласар, помогите парню поднять коляску с отцом наверх, пожалуйста.

И Саласар вновь послушался комиссара – видимо, чувствовал стыд и неловкость за вчерашнее поведение.

Наконец, все собрались.

Коляску с Раймоном Руисом расположили максимально далеко от Анны. Но слепая словно чувствовала, где она стоит – и демонстративно отвернулась в противоположную сторону, не позволяя даже своим слепым, ничего не видящим глазам хоть на мгновение коснуться того, что было ей настолько неприятно.

Комиссар протянул мэру кружку с кофе, тот ее принял и с удовольствием отхлебнул. Линарес сделал приглашающий жест всем остальным. Чашки, кружки и стаканы с кофе стремительно разобрали.

– Всем доброе утро, господа и дама! – произнес комиссар, вручая стакан с кофе донье Анне. – Надеюсь, вам удалось хоть чуть-чуть отдохнуть. Хочу вас поздравить, мы приближаемся к развязке. Сегодня к ужину, я уверен, мы вернемся в Санта-Монику.

Заинтригованные присутствовавшие переглянулись. Энтони улыбнулся и похлопал по плечу отца. Хавьер Игнасио перекрестился, глядя в потолок. Саласар чему-то усмехнулся про себя.

Довольный произведенным эффектом Линарес продолжил:

– Перед тем, как я посвящу вас во все детали…

– Постойте… – из угла гостиной, где находились Руис и Макгиннел, вдруг раздался слабый, но требовательный голос.

Донья Анна, услышав его, вздрогнула, пролив себе на подол кофе.

– Да, синьор Руис? – вежливо остановился комиссар. – Что вы хотите?

Сухой, едва слышный голос старика произнес:

– Анна, к сожалению, не пожелала побеседовать со мной отдельно. Наверное, так было бы лучше… Но я согласен поговорить и так. Для меня это важнее, чем все другое. Анна?

Все ожидали, что острая на язык старуха выпалит по бывшему мужу изо всех своих стволов. Но этого не произошло. Она просто повернула в его сторону голову и, открыв рот, слушала.

Раймон Руис продолжил:

– Анна, я вижу тебя, не успев уйти на тот свет, и это самое большое сокровище, которого я только мог себе пожелать. Конечно, я помню тебя другой – молодой, красивой, полной жизни. Помню, что больше всего ты любила солнце и его свет. И я никогда не перестану просить прошения за то, что позволил отобрать его у тебя.

Губы Анны Моредо задрожали и искривились. Через волнение, спазмами раздирающее ее грудь, она произнесла:

– На что мне свет. Не переживай за меня. В моей темноте нет чудовищ. Я к ней привыкла, она мой дом. Темнота укутывает меня, греет и защищает – как мать ребенка. А солнечный свет… Я помню его. И мне этого достаточно. Звуков я боюсь гораздо больше. Твой голос, например… Он меня…

Из слепых глаз потекли слезы.

– Ты узнаешь его? – спросил старик.

– Конечно. Как я могу его забыть.

– Прости меня… Прости, если можешь, Анна.

– Энтони? – позвала слепая.

– Да, синьора?

– Ты говорил, что твой отец никогда не рассказывал тебе о том, что между нами произошло?

– Так и есть.

– Это надо исправить. Тем более, мне и самой в этой истории известно далеко не все.

– Анна… – попробовал возразить Руис.

– Нет! Пусть знают все. Заодно перестану отшучиваться от вопроса «как так получилось, что вы ослепли донья Анна?». Обычно говорю, что глаза мне выкололи любопытными носами… Надоело. Рассказывай. Рассказывай, раз уж соизволил, наконец, объявиться, муженек!

Часть четвертая

«1959-й»

Глава 1. Нежданный гость

Первым делом, вернувшись с войны, Антонио Моредо отправился к дому своей невесты. Она безумно ему обрадовалась, чего нельзя было сказать о ее родителях.

– Антонио, мы рады, что ты жив, – сказал ему отец девушки, неловко пряча глаза, – но пойми и ты нас. Тебе давно подыскана замена, и, честно говоря, он превосходит тебя во многом. В количестве ног, как минимум.

Действительно. Что мог дать их дочери и будущим внукам калека? Нищий солдат, из имущества у которого был с собой лишь набитый окопным бельем солдатский чемодан, да заколоченный родительский дом, стоящий на самом отшибе, возле дороги, ведущей в город. (Или из города, по этому поводу постоянно возникали споры).

Моредо попросил родителей девушки не торопиться и подождать хотя бы месяц.

Впрочем, столько времени ему не понадобилось. Уже через три недели по городу пролетела новость, что вернувшийся с войны одноногий Антонио приобрел в свою собственность пекарню семьи Веласкез. По слухам, он съездил к кому-то в Мадрид (наверное, к родственникам?) и, вернувшись, не торгуясь, выложил за нее кругленькую сумму наличными, нынешними и республиканскими песо.

Если бы не нога, возможно, Моредо никогда бы не притронулся к тем деньгам. Но тогда бы он никогда не увидел свою любовь.

Не прикоснувшись к драгоценностям, Антонио взял только деньги. Их как раз хватило на то, чтобы пекарь Веласкез согласился продать ему свое фамильное дело вместе со всеми клиентами. А большего для начала новой, счастливой жизни, в которой не будет места послевоенным трудностям и кошмарам, ему не было нужно.

Родители невесты согласились, а сама она вообще была на седьмом небе от счастья (а вскоре и на первом месяце беременности).

За три последующих года она родила Антонио двух прекраснейших ребятишек. Старшего сына они назвали Андреас, в честь хирурга отхватившего Антонио ногу. А дочку, по всем признакам собиравшуюся отнять у матери титул самой красивой девушки Санта-Моники, Анной.

Оставшуюся часть сокровищ Антонио спрятал в горах, неподалеку от дома. Он хотел было вовсе бросить их в воду горной речки, притока могучей Гвадалквивир, но не осмелился. Все-таки у них все еще возможно был хозяин. Ведь, что точно стало с Раулем Пако, Антонио так и не знал.

Забрав из тайника, который они соорудили вместе, клад, Антонио оставил в нем записку. В которой сообщал, что отправляется в Санта-Монику, и если что, оставит там сведения, где его искать дальше.

Положа руку на сердце, последнее чего бы хотелось Антонио в этой жизни, это еще раз повидаться с Раулем. И дело, конечно, было не в том, что с ним пришлось бы делиться сокровищами. Легкость, с которой Пако шел на самые страшные вещи, на которые только способен человек, внушала Моредо настоящий ужас.

Антонио внимательно следил за судьбой Голубой Дивизии и всеми, касающимися ее, новостями с фронта, надеясь, что где-нибудь проскользнет хоть слово о судьбе его сослуживца. Но тщетно. В марте 1944-го года дивизию окончательно расформировали и «голубые рубашки» стали возвращаться домой. Из 45-ти тысяч воевавших на Восточном фронте испанцев без вести пропало несколько сотен. По всей вероятности Рауль Пако был среди них. А может быть, Антонио пропустил его в списках погибших, которых тоже было не мало – около пяти тысяч.

Постепенно переживания о судьбе бывшего друга улеглись, и Антонио перестал о нем думать. Лишь изредка, в ночных кошмарах возвращался он в ту страшную гостиную, в которой друг на друге лежали тела расстрелянных его товарищем женщин. В эти ночи он просыпался в холодном, текущем липкими струями по спине и лицу поту, с одним и тем же криком:

«Открой дверь, Пако! Сейчас же открой эту чертову дверь!».

Во всем остальном Моредо вместе с супругой и двумя очаровательными детишками ничего не оставалось, как зажить счастливо и спокойно. С верой в прекрасное, ожидающее всех хороших людей, будущее.

Так и продолжалось долгие годы. Любые несчастья обходили их дом стороной, до того момента, как жена Антонио покинула этот мир. Тяжелая болезнь, внезапно и стремительно забрала ее, жестоко и грубо напомнив, как скоротечно, хрупко и непостоянно любое счастье.

А поздним августом 1959-го года Анна Моредо лично схватилась с дьяволом.

Он явился ниоткуда, со злыми прищуренными глазами и въевшейся в серое, утомленное дорогой лицо звериной усмешкой. Коротко стриженые, поседевшие волосы, наверное, добавляли ему немного лишнего возраста, если, конечно, предположить, что у дьявола есть возраст вообще.

Его звали Рауль Пако. Когда-то он служил вместе с ее отцом – сначала в одной полицейской, а потом в одной военной части. По превратностям судьбы война закончилась для него гораздо позже – только сейчас он вернулся из плена, в который попал на Восточном фронте.

Отец Раулю поначалу обрадовался. Даже очень. Анна это видела (она тогда еще видела) по его глазам, которые никогда не лгали. Будь у этой юной девушки хоть какой-то жизненный опыт, кроме радости, она, возможно, разглядела бы в них и сильный страх, густо смешанный с чувством вины.

– Никто и подумать не мог, что ты жив, Рауль! – воскликнул отец за накрытым столом, поднимая первый бокал вина. – Ты представить не можешь, как я рад!

– Мне и самому кажется, что это неправда, – отвечал гость сквозь свою жесткую усмешку (не позволяя ей, при этом, появится в глазах).

Гость много пил и ел, но не пьянел, и насытиться тоже никак не мог. Отец же напротив, расчувствовавшись, захмелел быстро и сильно. Он без перебоя обнимал старого друга и твердил одно и то же:

– Как же я рад, что ты жив!

Но тот по-прежнему лишь криво усмехался и почти ничего не отвечал на слова отца.

– Возможно, я умер уже не раз, – сказал он только однажды.

После этого, еще раз выпив, он стал, наконец, рассказывать об ужасах плена. С такими подробностями, что отец быстро удалил Анну из-за стола. Но перебивать товарища при этом он не стал – слишком многое тот пережил, чтобы кто-то имел право, даже вежливо, пробовать заткнуть ему рот.

Принимая тарелку с очередной добавкой, гость сказал:

– У нас есть незаконченное дело, Антонио. Надеюсь, ты помнишь.

– Конечно! – с жаром, но опасливым шепотом, чтобы не услышала возившаяся на кухне Анна, ответил Моредо. – Конечно, Рауль, я помню. Но Анна… Не при ней… Это не здесь.

Других свидетелей у этого разговора не было, сын Андреас был занят в это время пекарне.

– Разумеется, – согласился Пако, в очередной раз усмехнувшись. – Пускай ее папочка останется для нее ангелом. Ничем не запятнавшим белоснежный пух своих чертовых крыльев.

Анне было страшно интересно, о чем говорит отец со своим бывшим сослуживцем, но подслушивать она постеснялась. Они к тому же вдруг решили куда-то прогуляться – оставив ее убирать остатки застолья.

Через полчаса ходьбы (Антонио, не смотря на протез и опьянение, шагал довольно споро) бывшие солдаты и полицейские пришли к разрушенной мельнице, на пригорке недалеко от города.

Антонио полез в развалины, а Пако, не предлагая помощи, стоял и курил, смотря на старого товарища своими зло прищуренными, волчьими глазами.

Наконец, Антонио, справившись с тяжелыми камнями, выудил из развалин ящик из-под патронов.

Моредо поставил его на траву возле остатков мельничной стены и отступил на шаг назад.

– Вот, Рауль. Забирай.

Носком сапога Пако легонько пнул по ящику.

– Там все? – задал он вопрос.

– Я бы не тронул ни единого сольдо, – оправдываясь, сказал Антонио, – но после войны было слишком трудно. Двое детей… Я потратил немного на то, чтобы встать на ноги. Но все остальное – тут. В целости и сохранности. И ты можешь все это забрать себе! Я не хочу больше прикасаться ни к этим деньгами, ни к этим вещам.

– Ты удивишься, – неожиданно ответил Рауль, – но мне они тоже не нужны. Я не верну назад потерянные годы. Помнишь Америку, в которую я все хотел отчалить? Сначала мне не давала сбежать из тюрьмы чертова простреленная нога. Как вспомню, так хочется снова выпустить пару пуль по той маленькой мадридской суке…

Не сразу, но Антонио понял, что так Рауль говорит о девочке из квартиры. Моредо сжал зубы до бегающих желваков и молча уставился на траву под ногами.

– И по остальным этим тварям тоже, – продолжил Пако. – Потом не было случая. Потом фронт и плен. И вот когда пришла, наконец, свобода… У меня не осталось времени, чтобы ей насладиться. Так говорят врачи. Болезнь, которые грызет изнутри все, из чего я состою, доконает меня через пару лет. Может быть через три-четыре.

– Мне очень жаль! – искренне воскликнул Моредо, впервые услышавший эту новость.

– В общем, остаток дней я хочу провести так же, как жил ты. У домашнего очага, в кругу семьи. Чтобы жена подавала мне газету, а дочь помогала накрывать на стол. Семья это прекрасно, правда? Только где ее взять?

Антонио просветлел:

– Жениться? Вот это дело! Конечно!

– Правильно, мой друг. И я хочу, чтобы ты мне в этом помог, – Рауль присел на корточки и положил руку на ящик. – Это и станет единовременной уплатой всего твоего передо мной долга.

– Да о чем ты говоришь! – засиял Моредо. – Конечно! Я сделаю все, что в моих силах!

– Ну, вот и прекрасно, – буркнул Рауль.

– Я знаю в этом городе всех вдовушек, – заговорил скороговоркой хмельной Антонио, – после войны их много. И я знаю всех. Есть вполне аппетитные. И засидевшихся в девках тоже полно, дружище. Война…

– Нет, нет, – остановил Антонио товарищ. – Не спеши. Я уже знаю, кто мне нужен. Совершенно точно.

– Здорово! – обрадовался Моредо. – Это все упрощает. Но когда ты успел, прощелыга? Ты же первый день в городе…

– Верно. И твоя дочь меня полностью устраивает.

Рауль сделал затяжку из почти догоревшего в его пальцах окурка.

– Какая? – расхохотался Антонио. – У меня кроме Анны никого нет. Может ты спутал с Маргаритой? Это соседка, но признаюсь, ее бы я не рекомендовал и злейшему врагу – совершенно несносная баба…

– Нет, я говорю именно об Анне. Я бы хотел взять в жены ее.

– Что за шутки?

– Это не шутки. Это твоя плата за долг. Сколько ей лет?

– Восемнадцать…

Рауль поднялся и выпустил изо рта облачко дыма, глядя поверх стены мельницы, куда-то вдаль, в небо.

– На год больше, чем было Катарине, – произнес он, – когда я попал в плен.

Пако бросил окурок на землю и затоптал его сапогом.

– Ты знаешь, что с ней произошло, Антонио? Она умерла от голода. Подохла, как брошенная хозяевами собака. Я узнавал. Одной десятитысячной этих сокровищ хватило бы, чтобы она осталась жива.

– Боже мой… Мне очень жаль! – искренне воскликнул Антонио. – Но откуда я мог знать? Если бы я знал, я бы обязательно ей помог!

– Ты мог найти меня.

– Я искал! Клянусь тебе! Я потому и оставил ту записку, по которой ты меня нашел.

– Записку? – Рауль недоверчиво склонил голову. – О чем ты говоришь?

– Я забрал саквояж, но оставил тебе записку, где меня искать. Разве ты не…

Рауль, улыбнувшись, пнул траву под ногами. Потом рассмеялся. Потом захохотал на полную. Антонио смотрел на товарища с испугом.

– Ты думаешь, я в это поверю? Я нашел тебя только потому, что запомнил адрес, когда после суда отправлял за тебя письмо.

– Честное слово, Рауль! – Антонио прижал руку к сердцу. – Так и было! Может ты невнимательно смотрел?

Пако взял Моредо за плечи и притянул к себе. Прожигая его насквозь своими едкими глазами, он произнес:

– Меня там не было вообще. Но мне удалось отправить из плена весточку. Катарина приходила забрать клад.

Остолбеневший Антонио застыл в жестких руках Рауля.

– И она ничего не нашла. Ты забрал все себе, Антонио, и это стоило ей жизни.

Неожиданно Рауль швырнул одноногого сослуживца на землю. Антонио повалился на бок в серую пыль развалин.

– Теперь ты знаешь, какой за тобой долг, Моредо. Анна, – еще раз повторил свою цену Пако и, отвернувшись, снова закурил.

– Ты сошел с ума! – замотал головой сидящий на земле Антонио. – Видно мне лишь показалось, что ты пьешь и не хмелеешь – ты пьян в стельку. Во-первых, я писал ту проклятую записку! Я не знаю, что с ней стало – могу поклясться тебе в этом своими детьми! А, во-вторых, Анна никогда не станет твоей женой!

Рауль медленно повернулся и произнес:

– Тогда она узнает, на какие деньги ты купил лавку и пекарню. И не только она. Все вокруг.

– Ты этого не сделаешь! Ты тоже в этом замешан, и куда больше меня!

– Я за это заплатил, – Рауль сплюнул в траву рядом с Антонио. – В то время, когда ты отстраивал дом и открывал собственное вонючее дело, я гнил заживо изнутри и снаружи – сначала в окопах, потом в бараке для военнопленных. Я виновен? И что? Кто я для Санта-Моники? Чужой, пришлый человек. А вот тебе этого не простят. Ты и твои дети станут изгоями. Никто не подаст вам руки. И не вздумай мне сказать, что ты этого не заслужил.

Потрясенный Моредо молчал.

– Я даю тебе три дня, – сказал Пако. – За это время ты должен все объяснить дочке. А это, – Рауль еще раз пнул носком сапога ящик из-под патронов, – это пусть будет ее приданным. Как ты думаешь?

С этими словами дьявол по имени Рауль Пако поднял ящик, взял его подмышку и направился с ним в сторону города, где уже давно снял номер в гостинице.

Он обернулся лишь раз, крикнуть застывшему, будто одноногая статуя, Моредо:

– Три дня, Антонио! Иначе она узнает все!

В тот же вечер у ворот дома, в котором жил в семье со своими дядьями и тетками девятнадцатилетний молодой человек по имени Раймон Руис появился поздний гость.

– Раймон, выйди на минуту, – попросил гость через распахнутое окно.

– Секунду, синьор Моредо! – с готовностью отозвался парень и через мгновение стоял перед бледным вспотевшим Антонио, преодолевшим ради этой встречи весь город.

Руис удивился странному виду гостя, от которого к тому же сильно пахло вином, но из вежливости ничего говорить не стал.

– Раймон, я должен тебе кое-что сказать, – начал Антонио. – Ты просил у меня руки Анны, и я обещал подумать. В общем, я даю вам свое благословение.

– Дон Антонио, спасибо! – воскликнул Руис и став на колени, поцеловал Антонио руку.

– Подожди… – Антонио вдруг закрыл лицо рукой и как будто вытер набежавшие слезы. Счастливым отцом он не выглядел точно.

– У меня есть одно условие, Раймон, – собравшись с духом, произнес Моредо. – Вы обвенчаетесь завтра. В крайнем случае, послезавтра. Ты согласен?

– Конечно, – Руис немного растерялся. – Но зачем такая спешка? Я бы хотел дождаться приезда отца. Он собирался…

– Ты любишь Анну или нет? – грубовато перебил его отец невесты.

– Ну, конечно… Люблю!

– Тогда пользуйся тем шансом, который тебе дает судьба! Завтра или послезавтра, не позже. Как раз в день святой Моники. Видишь, и небеса дают вам свое благословение, вместе со мною.

Пожав друг другу руки, жених и отец невесты попрощались. Антонио предстояло вновь идти через весь город, чтобы добраться до дома и сообщить эту новость дочери.

Как он и ожидал, Анна была счастлива. Она как дурочка была влюблена в этого заносчивого и скользкого Раймона, с его бегающими глазками и вечно веселящимися по кабакам дружками. Но другого выхода Антонио не видел.

Когда Рауль Пако придет забрать его дочь, это уже будет невозможно.

Что до позора, которым он поклялся заклеймить Антонио, то пусть. Это справедливо, в конце концов. Хоть он и на самом деле оставлял ту чертову записку! Может быть, ее прикрыли осыпавшиеся камни, или несчастная Катарина, ища совершенно другое, не придала странному клочку бумаги значения. Это уже было не важно.

Сразу же после свадьбы он отправит Анну и ее новоиспеченного мужа в свадебное путешествие, и, если что, просто сделает так, чтобы им не надо было возвращаться. Продаст дом и пекарню, им хватит, чтобы устроиться на новом месте всей семьей. Старший сын, Андреас все равно собирался идти служить в армию. А сам он… Ну что же…

Рано или поздно за каждый из грехов приходит искупление. Так учат с самых первых проповедей. И то, что за платой бог прислал самого дьявола, не должно никого удивлять – поживший Антонио давно подозревал, что действуют они рука об руку.

– Второго раза не будет, Пако, – повторял Моредо вслух, с трудом преодолевая холмистые, извилистые улицы родного города. – Провались обратно в преисподнюю, Рауль! Туда, откуда ты явился!

Глава 2. Раймон Руис

Анна Моредо была не только первой красавицей Санта-Моники, но, благодаря дающей стабильный доход пекарне отца, одной из ее самых выгодных партий (если судить по скромным меркам андалузского захолустья, естественно). Положа руку на сердце, если спрашивать только у Антонио, то у него такой парень, как Раймон Руис, без гроша в кармане, переехавший сюда от еще более бедных, чем его дядька с теткой, родителей, имел мало шансов на успех.

Раймон был красавцем и сорвиголовой, без особых усилий кружившим головы всем девушкам города. Честолюбивый, верящий в себя, он сделал предложение именно ей – родственники допекли его требованиями остепениться и взяться за ум. Влюбленная в него красавица, обладающая прекрасным приданым, грех было не попробовать – так размышлял он сам.

Ее брат и отец кривили носами и с кислыми минами попросили об отсрочке решения. Попытались, таким образом, выиграть время: а вдруг бы он, Раймон Руис, молодой и красивый, нашел бы себе добычу полегче, без несговорчивых родственников. Или, плюнув на обещание своим родным, снова бы пустился в холостяцкие загулы, раскрыв тем самым Анне глаза на собственную персону.

Антонио и вместе с ним его старший сын Андреас на это, честно говоря, надеялись. Раймон, пусть в него и была влюблена Анна, производил впечатление человека, ищущего не любви, а выгоды. Типом он был явно самовлюбленным, обожал хвастаться и красоваться, и высоко задирал нос по поводу и без повода. Ну и к тому же: он был не из Санта-Моники, что для большинства ее горожан, кстати, тоже кое-что значило.

Но видеть Анну несчастной (а именно такой бы она точно стала в случае отказа) они тоже не хотели. По большому счету Антонио в Руисе не нравилось только одно. Он настолько высоко ценил самого себя, что искал и требовал для себя только самое лучшее, не считая все остальное достойным внимания. Что будет, если после свадьбы, он найдет что-то «лучшее», чем Анна? Не обидит ли он ее? Не разобьет ли ей сердце?

Анна на эти опасения только смеялась. А Андреас пожимал плечами – ему Руис не нравился просто так, потому что «чересчур много о себе воображал».

Сердце Антонио Моредо больше лежало к сыну аптекаря, мальчишке Рикардо Нуньезу, славному и доброму парню, по уши влюбленному в Анну. Пусть он слегка был маловат по возрасту (на полтора года младше нее), но зато Антонио хорошо знал его отца. У которого тоже был надежный бизнес – своя аптека. Но самое важное, что видел Антонио в Рикардо – это искреннюю любовь к его дочери и готовность пожертвовать всем ради ее счастья, В то время как Раймон Руис был как ветер – высокомерный свободолюбивый одиночка, мечтающий только о том, чтобы его исключительность была видна каждому.

Но как можно не понять того, кто влюблен в ветер?

К тому же бедняга Рикардо только вздыхал, бродя за смеющейся над ним Анной по пятам. В то время как наглый Руис явился к ним прямо в дом и по всем правилам сделал предложение.

В общем, как бы ни хотелось Антонио найти для дочери что-то более надежное, на это просто не оставалось времени. Сейчас самым главным было спасти ее от подонка Пако.

Конечно, Раймону Руису было удивительно увидеть на пороге дома своих родственников пьяного отца будущей невесты, да еще и с предложением сыграть свадьбу немедленно. Но долго он над этим не раздумывал. Какая разница, что пришло в пьяную голову его будущего тестя? Наверное, его смогла убедить Анна. Главное, что все шло по его плану – из нищего, никому неинтересного молодого человека, он сделал шаг к уважаемой во всем городе, крепко стоящей на ногах, семье.

Тесть не вечен, а его сын, по слухам, собирался уехать и искать счастья в армейской службе. Пекарня с лавкой явно достанутся Анне, а значит и ему. А уж кому ее продать, чтобы заняться затем чем-нибудь более интересным, нежели выпечка дурацких булок, он найдет быстро!

Но даже настолько сладкие мысли о скором безоблачном будущем сейчас были лишними. Раймон Руис, известный в каждой таверне и баре Санта-Моники, должен был проститься с холостой жизнью. И сделать это так, чтобы воспоминаний об этом хватило на все последующие женатые годы. В компании своих товарищей, таких же, как и он, безалаберных, мало о чем задумывающихся, молодых парней, он кочевал от одной барной стойки города до другой, везде похваляясь, что берет в жены его первую красавицу.

Раймон уже изрядно подпил, когда в одной из таверн к нему за стол неожиданно подсел некий незнакомец.

– Ты, я вижу, парень не промах, – произнес он. – Урвал лучший кусок, который есть в этом городишке.

Раймону не совсем понравился тон, которым это было сказано. В нем угадывалась издевка (хотя с полной уверенностью это утверждать было трудно).

– Кто говорит? – задрав подбородок, спросил Руис.

– Тот, кто желает тебе добра, Раймон, – усмехнулся одними губами незнакомец. – И предлагает заключить выгодную сделку.

Даже сильно выпивший Руис четко понял – кем бы ни был сидящий перед ним человек, говорит он всерьез. Отчего-то ему стало не по себе.

– Что тебе надо? Ты не из Санта-Моники, – сказал он, чтобы обрести уверенность.

– И тебе тоже нечего тут делать, – произнес незнакомец вслух то, о чем Руис думал каждый день. – С твоими способностями и амбициями надо двигаться дальше. Но, думаю, мешает отсутствие денег, так?

Незнакомец рассмеялся, в этот раз подключив и глаза.

Раймона это задело. Он поднялся из-за стола и угрожающе навис над странным гостем.

– Это не твое дело. Кто ты такой? Ты здесь по адресу, только если ищешь неприятностей!

Незнакомец к угрозе остался полностью равнодушным. Ничуть не выказывая какой-либо обеспокоенности и, тем более, страха, он полез за пазуху и выудил оттуда золотую цепочку. Массивную, с тяжелыми сантиметровыми звеньями и висящим на ней кулоном с крупным драгоценным камнем. Выглядела она так, будто на нее можно было купить три-четыре трактира, подобных тому, в котором они находились.

– Посмотри на это, – произнес незнакомец и протянул изделие Руису. – Я хочу тебе это отдать, Раймон. Бери, это твое.

– Ты псих? – Раймон сделал шаг назад и оглянулся – где его товарищи? Кто знает, что сделает этот ненормальный дальше: может, пырнет его ножом?

Товарищи, к слову, помочь Руису ничем не могли. Совершенно пьяные они доживали этот день, мало понимая, что творится вокруг.

Рука с раскачивающимся на цепочке кулоном так и висела в воздухе, протянутая в его сторону. На лице незнакомца продолжал светиться улыбка, вполне доброжелательная.

– Бери, Раймон, не бойся. Повторяю, это твое. Считай это свадебным подарком.

Переступив через страх, Руис взял драгоценность.

– Но почему?

– Я умираю, – просто сказал незнакомец. – И у меня нет никого на этом свете. Ни одной души, которой бы я мог оставить то, что у меня есть.

– Эту золотую побрякушку? – уточнил Руис.

– Не одну. И меня их много. Больше, чем то, что ты видишь, примерно раз в триста.

Раймон вдруг понял, что у него совершенно пересохло во рту. С хрипом он выдавил из себя:

– Так что… вам от меня надо, сеньор?

– Я поделюсь с тобой, – ответил незнакомец. – Я отдам тебе, как минимум, половину того, что у меня есть.

– Просто так?

– Ха-ха, конечно, – глаза незнакомца мгновенно стали жесткими, утратив всю теплоту. – За все надо платить, Раймон. Тебе будет непросто решиться на то, что я от тебя потребую. Но это стоит того. Я никогда не забываю, что и кому я должен, и всегда плачу по счетам. Ты знаешь, что хочешь – я это сразу понял. Знать свою цену, это большое счастье, поверь. Садись. Я уверен: с тобой нам будет легко договориться.

Так и вышло. Покрытый дорожной пылью дьявол по имени Рауль Пако получил душу Раймона Руиса довольно быстро. Обговорив детали того, что ему потребуется сделать, чтобы стать владельцем баснословного богатства, собеседники разошлись, пожав друг другу руки.

Дьявол ничего не может сам, без человека.

В этот раз им оказался жених Анны Моредо, красивый молодой человек по имени Раймон Руис.

Глава 3. Свадьба Анны

Андалузская свадьба – это всегда событие! Тем более для такого городка как Санта-Моника, где любое явление неожиданнее восхода, заката и полуденной жары считается значительным. День матери блаженного Августина, отмечающийся всем городом, украсился дополнительным праздником – первая красавица Санта-Моники выходила замуж за ее первого красавца!

День выдался жарким, обычным для конца августа, когда во всей Андалузии хорошо только на Коста-дель-Соль, у моря, или в Уэльве, возле океана. Все остальное вокруг кипит и сушится на жарком солнце, не позволяя нормально работать ни голове, ни рукам. Свадьбу по этой причине решили провести не с самого утра, а ближе к вечеру – после службы в честь Святой Моники.

Анну, светящуюся счастьем, одетую в чудесно идущее ей черное платье из традиционного черного андалузского шелка, с приколотой к волосам длинной кружевной мантильей, привел к церкви отец. Его хромающий силуэт и ее, плывущая рядом, тихо и плавно, словно легкая лодка, которую оттолкнули от берега озера в безветренный день, фигура, были видны издалека. Чуть позади этой трогательной пары, смеясь и распевая песни, шли подружки невесты и приглашенные на торжество родственницы и соседки.

Компания жениха, состоящая из его приятелей и родственников, прибыла немногим раньше, и, как и было положено по негласной свадебной традиции, дожидалась невесты у церковного крыльца. Кроме жениха, который должен был встретиться со своим счастьем только у самого алтаря – Раймон Руис был уже внутри.

– Сестренка, ты красивее всех на свете! – немудреным комплиментом подбодрил Анну старший брат Андреас. – Проходимцу Руису повезло сильнее, чем он мог рассчитывать!

Все вокруг рассмеялись – слова Андреаса были необидными, сказанными в шутку. Но Анна все равно волновалась. И без конца то поправляла безупречную прическу, украшенную благоухающим белоснежным флердоранжем, то проверяла, крепко ли держится на гребнях ее свадебная, доставшаяся от матери, мантилья. Заметней Анны переживал только ее отец, все время оглядывающийся по сторонам, будто ждущий откуда-то неприятностей.

За всем этим наблюдала добрая половина города, пришедшая на службу в честь святой Моники и на ожидающееся следом за ним праздничное городское шествие. Паланкины со статуей Богородицы (хоть ее праздник и был совсем недавно, 15-го августа, обойти ее вниманием было немыслимо) и статуей матери Блаженного Августина, а также изваянием его самого, ждали вместе с носильщиками, которым в скором времени нужно были нести их по улицам города. Там же были и музыканты, и танцовщики с танцовщицами, и представители разнообразных ремесленных артелей, и немного туристов, и много других горожан. Все это жило и дышало предчувствием большого общего праздника, который вот-вот должен был начаться.

Наконец на крыльце появился служка и передал от священника приглашение пройти внутрь, чтобы приступить к священному обряду.

Анна обняла брата, взяла за руку отца, на глаза которого тут же появились слезы, и вместе с ним вошла в церковь.

Руис был безупречно красив. Пошить новый костюм за предложенный Антонио срок было невозможно, но одолженная у уже женившегося приятеля пара сидела на нем как влитая. Заодно с ее помощью Руис отдал дань старинным традициям, о которых ему все уши прожужжала тетка.

– В честь верности обязательно нужно надеть что-то синее, Раймон! Не упрямься, – причитала она, повязывая ему на шею уродливый бирюзовый галстук своего мужа, совершенно костюму не подходивший. – И еще что-то ношеное, из уважения к прошлому. Ну, с этим у нас проблем нет…

У Руиса, действительно, проблемы были скорее с «не ношенным». Завершало гардероб, связанный с андалузскими свадебными традициями, «что-то взятое напрокат», символизирующее связь с друзьями. В этом качестве и выступил костюм друга.

Свадьбу почти полностью оплачивала семья Моредо. Тетка внесла тот вклад, на который была способна. А именно, позаботилась о хорошей погоде – с утра отнесла монахиням-клариссам вареные яйца, чтобы они, по еще одной андалузской традиции, помолились за ясное небо над головой брачующихся и их гостей. Монахини справились на славу – солнце в небе с утра висело в полнейшем одиночестве, без облачка.

Венчание прошло трогательно и весело одновременно. Новобрачные обменялись благословленными священником монетами – Руис при этой умудрился их уронить. С хохотом гости собирали раскатившиеся по всей церкви монеты и передавали их обратно покрасневшему как мулета матадора жениху, и заразительно смеющейся над его неуклюжестью невестой. Кольца на безымянные пальцы их левых рук были надеты без происшествий.

Под овации окружающих и дождь из лепестков роз молодые покинули церковь, чтобы вместе с гостями присоединиться к шествию в честь святой Моники. Процессия к тому времени ждала только их (на самом деле, священника, конечно).

До начала шествия оставалось несколько минут. Молодожены фотографировались с гостями и родственниками на ступеньках церкви. Уже появилось вино, стаканы с которым щедро раздавали направо и налево. Не забывая не только людей, но и тут же примчавшихся на пиршество городских собак, ждущих своего традиционного угощения – смоченных в вине кусочков хлеба, и остатков других закусок, которых тоже было приготовлено с запасом.

Шествие в честь святой, давшей название городу, было не менее важным и торжественным, чем во имя девы Марии на Успение Богородицы. И не менее ярким, чем на Эпифанию – знаменитый «День трех царей». Хоть процессия еще не двинулась с места, танцовщицы местной школы фламенко уже кружили платьями, стучали зажатыми в пальцах кастаньетами и выдавали каблуками зажигательные дроби по мостовым и тротуарам. Музыканты с удовольствием подыгрывали им на гитарах, скрипках и свирелях. Табачник Линарес драл уши пойманному на «проверке» чужих карманов сыну Эстебану, ни за что не желавшему сдать своих подельников. (Их имена, впрочем, все знали и так. Конечно же, это был младший сын мебельщика Гонсалеса Антонио, и детишки альгвасила Молины – близнецы Адриан и Тереза. Каждому в Санта-Монике было известно, что ничего путного ни из кого из них не выйдет).

В небо выпускали белых голубей, специально пойманных и придержанных для праздника, символизирующих чистоту материнских помыслов матери блаженного Августина, который, как известно, пока не стал святым, успел пожить на всю катушку. В его честь в этот день в городе рекой лилось вино и раздавались угощения. Тонко нарезанное вяленое мясо, ветчина, колбасы, сыр, фрукты и овощи, бесчисленные виды тапас и пинчос. Деньги за это в день Святой Моники брали разве с приезжих, да и то не со всех, а на ратушной площади всех ждала огромная паэлья, приготовленная на самой большой в городе сковороде, на деньги, выделенные городским советом.

Пекарня Антонио тоже щедро делилась своей выпечкой: свежими булочками, хрустящими багетами и хлебными палочками пикос. Но самым главным угощением был, конечно, огромный свадебный каравай – с фигами, гвоздикой, корицей и миндалем, выпеченный в форме человеческого тела и благословленный священником во время венчания. По традиции его следовало придержать до свадебного застолья и либо разыграть среди гостей на аукционе, либо вручить кому-нибудь за победу в состязании. Но в день святой Моники с ним поступили по-другому – решили пронести каравай по городу, раздавая по кусочку всем встречным, в обмен на шумные и радостные поздравления.

Не в своей тарелке во всей этой разноцветной, радостной и благоухающей церемонии чувствовали себя лишь трое.

Первый – отец Анны Моредо.

Хоть Антонио и был уверен в правильности своего решения, страх и ощущение опасности не покидали его. Он знал Рауля, и знал, что тот выполнит обещание – обесчестит его имя перед родным городом. Не хотелось только, чтобы он сделал это на самой свадьбе. Его единственная и любимая дочь этого не заслуживала. Антонио высматривал Рауля среди толпы, чтобы, в случае необходимости, помешать ему осуществить задуманную пакость.

Вторым человеком, испытывающим неприятное тягучее волнение, был жених Анны, Раймон Руис. Если бы Пако сделал ему свое предложение сейчас, когда он трезв и видит перед собой полное счастья лицо невесты, он бы ему не поддался. Но на данный момент, увы, раскаиваться было поздно.

Раймон успокаивал себя, опуская руку в карман пиджака – там он ощупывал полученную от Пако драгоценность. Золото, тяжело перекатывающееся между пальцами, придавало ему уверенности. И помогало, не думая об уже сделанном выборе, направлять свои мысли в будущее. Которое, судя по всему, будет у него богатым, беззаботным и полным достойных его возможностей – как он всегда и мечтал.

Ну и третий человек, которому происходящее пережить, возможно, было труднее всех, был сын аптекаря, Рикардо Нуньез, по уши влюбленный в Анну Моредо. На его глазах любовь всей его, пока еще недолгой, жизни уходила от него навсегда.

Рикардо, с висящим на шее огромным фотоаппаратом (он делал снимки всех свадеб и других торжеств в городе), подошел к Анне. Она ждала, когда Раймон перекурит со своими, ржущими над каждой его шуткой, веселыми приятелями, и вернется к ней, чтобы они могли занять свое место в шествии.

– Я убью себя, – произнес очень бледный, но с пылающими щеками, Рикардо. – Ты видела, у нас в аптеке полно ядов. То, что отец ставит их на верхнюю полку – смешная преграда для того, кому незачем жить!

– Рикардо, милый, – Анна обняла его рукой, свободной от свадебного букета. – Я тоже люблю тебя и буду любить всегда. За одно то, что ты есть на свете. Ты мой друг, мой младший брат. И ничто не заставит меня тебя разлюбить. Кроме одного, – Анна заставила Рикардо посмотреть ей в глаза. – Если ты сделаешь нечто подобное. Клянусь, я буду считать это предательством. Ты сделаешь меня самым несчастным человеком на свете – вот все, чего ты добьешься.

Рикардо попробовал отвернуться, но Анна ему не позволила.

– Это твоя цель? Я не верю. Способен ли ты предать мою любовь к тебе? Я уверена, что нет.

– Так нечестно, Анна, – Нуньез всхлипнул.

Она крепко обняла его обеими руками.

– Рикардо, поверь мне, сейчас я счастлива, – громко прошептала она прямо в его ухо. – И я делюсь этим счастьем с тобой. Прими его от меня, впусти в свое сердце. И ты поймешь, что жизнь прекрасна. Как много в ней света и радости. Точно так же, как я сегодня, и ты когда-нибудь найдешь свое счастье. И поделишься им со мной. Я же могу на это рассчитывать, Рикардо? Правда? Скажи мне это.

Анна отстранилась, чтобы снова видеть его глаза.

– Конечно, Анна. Ты всегда можешь на меня рассчитывать.

– Спасибо. Не унывай. Все впереди. Огромная и яркая, полная света, жизнь. Начни ее жить прямо сейчас.

– Анна… – охрипшим от волнения голосом сказал Рикардо, – Ты можешь прийти ко мне, когда захочешь. Всегда, в любую минуту. Я буду ждать, сколько потребуется.

– Спасибо за приглашение, – рассмеялась Анна и поцеловала его в лоб.

Он тут же прикрыл лоб рукой. Как будто боялся не удержать ощущение ее губ на своей коже, хотел продлить его и запомнить навсегда.

– Ага, вот вы где! – раздался голос вернувшегося от приятелей Раймона. – Анна, я думал, тебя украли.

– Попытались, но ничего не получилось, – смеясь, ответил невеста.

– Что с тобой Рикардо? – спросил Руис у шмыгнувшего носом сына аптекаря.

– Ничего. Спрашивал у Анны, когда бы вы хотели получить снимки. Пойду, сделаю их прямо сейчас.

– А как же шествие? – крикнула Анна, но осунувшаяся, сутулая спина Рикардо уже скрылась в толпе.

Почти одновременно тронулось и само шествие. Со всех сторон заиграла музыка. Человеческая река, несущая на себе три главных для Санта-Моники статуи потекла по улицам города. Анна и Раймон, вместе с друзьями и родственниками присоединились к процессии, в самом ее хвосте, распевая песни, маша с удовольствием всем, кто их приветствовал и поздравлял. Четверо друзей Раймона подняли свадебный хлеб на растянутом платке, взявшись за его концы, и тоже тронулись вперед, готовые в любой момент остановиться, чтобы невеста или жених могли отщипнуть кусочек для очередного поздравляющего их горожанина.

К радости Антонио Моредо, Рауль Пако так и не объявился. Ни в церкви на венчании, ни во время шествия, ни на самом праздновании, за свадебным столом которого собралась без малого сотни полторы человек, а заглянули «поздравить на минутку», и остались до утра, еще пара сотен.

«Слава деве Марии и святой Монике! Он передумал мстить мне таким грязным способом, – с облегчением думал отец невесты. – Пусть лучше зарежет меня как-нибудь ночью в переулке, чем испортит самый счастливый день моей дочери».

Глава 4. Волк

Оставив гостей праздновать в просторном доме Антонио Моредо (как же вовремя отец соорудил к нему пристройку!), молодожены отправились к Раймону. Как это часто бывает на андалузских свадьбах, место брачной ночи держалось в тайне ото всех – чтобы, не дай бог, кроме новобрачных, на нее не явились те же гости. Испортить молодым эту часть праздника было обычным делом. Иногда оно доходило даже до насилия (шуточного, но все же). Разгорячившиеся от спиртного приятели жениха могли силой, например, усадить молодоженов спинами на осла, привязать их друг к другу, и оставить в таком положении до самого рассвета на каком-нибудь общественном поле.

Раймон предусмотрел и исключил такое развитие событий. Дружков, способных на подобные выходки, он напоил так, что по домам их разнесли задолго до ухода новобрачных. Да и дом, в который он привел молодую жену, был не его – Руис договорился с верным ему приятелем, что тот уступит ему для свадебной ночи свое жилище.

Дом приятеля стоял на отшибе, рядом с небольшим березовым перелеском, заканчивающимся нависающими над ним горами. Туда, петляя, уходила наверх дорога. Только за тем, правда, чтобы почти сразу же стремительно спустится вниз и повести своих путников в сторону от гор – к морю, в направлении Малаги и Марбельи.

По просьбе Раймона, они немного посидели во дворе. Он курил уже вторую сигарету подряд и был молчалив и серьезен – кажется, он сильно напился. Анна надеялась, что это не так: все-таки впереди была первая ночь, которую она ждала с нетерпением молодой, здоровой девушки, пылающей, словно утренняя роза под лучами поднимающегося из-за гор солнца.

Чтобы отвлечь жениха от волнения, Анна показала Раймону принесенный несчастным сыном аптекаря снимок:

– Смотри, какое фото получилось у Рикардо.

Руис мельком взглянул на него и, взяв в руку, перевернул.

– «Пусть тот момент, когда ты счастлива, будет запечатлен навечно…», – прочитал он то, что было на обороте. – Дерьмо…

– Ты что? – удивилась Анна.

– Ничего.

Руис спрятал снимок во внутренний карман пиджака и выбросил окурок.

– Пойдем, – попросила Анна, взяв его за руку.

Ей показалось, что ему нужна поддержка. Все эти разговоры о бесчисленных девушках, безвольно павших перед ее женихом, по всей видимости, были выдумкой.

– Пойдем, Раймон. Все будет просто прекрасно.

Руиса вдруг стала бить мелкая дрожь. Не успела Анна придумать, чтобы еще такого сказать – ободряющего и одновременно не затрагивающего капризное мужское самолюбие – Раймон решительно направился к дому, ведя ее за собой.

– Ты мне оторвешь руку, – засмеялась Анна.

Подойдя к дому, он отпер дверь и пропустил Анну вперед.

В доме царил полумрак, нарушаемый лишь серебряным светом луны, пробивающимся через незакрытые ставнями оконные стекла.

Вдруг Анна услышала, как дверь за ней запирается.

Снаружи.

– Ты ничего не перепутал, Раймон? Эй? – рассмеялась она. – Мы должны быть вместе, чтобы что-то получилось.

– Нет. Он все делает, как надо, – неожиданно прозвучал из темноты голос, который она сразу не узнала.

Лишь когда говоривший сделал шаг из темноты на свет, она поняла – это тот самый друг отца, которому он так радовался, и который потом пропал также внезапно, как появился.

– Здравствуйте! – сказала удивленная Анна. – Что вы тут делаете? Отец сказал, вы уехали.

– Я решил задержаться, – ухмыльнулся Пако, делая медленный шаг вперед.

– Вам стоило прийти на нашу свадьбу, – Анна все еще не чувствовала угрозы. – Папа был бы очень рад!

– Очень сомневаюсь! – друг отца от души рассмеялся.

– Но что вы делаете здесь? Раймон, ты куда пропал? Знаешь, кто тут? – прокричала Анна через дверь и подергала ручку.

Дверь была все так же заперта.

– Что я делаю здесь… – Рауль сделал еще шаг. – Ты очень красива Анна, в этом платье. Раймону можно только позавидовать. Ты знаешь, что у меня тоже была невеста? Такая же прекрасная, как и ты. Точно не хуже. И мне тоже многие завидовали.

– Была? С ней что-то случилось?

– Ты угадала. Представляешь, она трахалась за кусок хлеба. Но даже это не помогло ей выжить. Она умерла шлюхой.

Анна больше не улыбалась. Не понимая, что происходит, она ощутила нарастающее беспокойство, но, как с ним поступить, не имела ни малейшего представления.

– Это… ужасно. Мне очень жаль, – она сделала шаг назад, единственный возможный, далее ее спина уперлась в запертую дверь. – Но… Зачем вы мне это рассказываете, синьор? И чем я могу вам помочь?

– Затем, чтобы ты знала, почему сейчас с тобой случится то, что случится.

Рауль шагнул к Анне и схватил ее за предплечье железными пальцами, вырваться из которых было невозможно.

– Отпустите! Что вы собираетесь делать? Раймон!!! – Анна пришла в ужас. – Мой муж разберется с вами прямо сейчас, если вы не прекратите!

Рауль оскалился и снова рассмеялся.

– Он закрыл за тобой дверь на ключ. Как ты думаешь, почему?

У Анны не было ответа.

– Я щедро заплатил ему за это.

– Вы врете. Вы все врете! Я не верю вам. Раймон!!!..

Рауль схватил ее второй рукой за горло, лишив возможности кричать.

– Можешь визжать сколько угодно, но больше его ты не увидишь. Если только не изобретут телескоп, способный видеть через океан, ха-ха.

Из глаз Анны брызнули слезы, едва слышным шепотом ей удалось произнести:

– За что? Почему вы делаете это?

Волк наклонился к самому ее уху и зашептал:

– Только две вещи, месть и любовь, стоят всего. А значит, они стоят друг друга. Если хочешь, считай это простым обменом.

Он набросился на Анну как дикий зверь на добычу. Как волк он терзал ее тело, как волк, впивался в нее когтями и зубами, упиваясь своей властью и ее беззащитностью. Анна сопротивлялась изо всех сил и кричала, так громко, как могла, но он быстро заткнул ее искривленный в муках рот своей ладонью – жесткой как камень, пропахнувшей кислым потом и табаком.

Сначала она звала мужа. Потом отца и брата. Потом просто выла, не зовя на помощь уже никого.

Когда все закончилось, Анна умолкла и лежала ничком, даже не всхлипывая.

Насытившийся волк стоял над истерзанным телом. Носком ноги Рауль поддел подол изорванного свадебного платья и прикрыл им перепачканные кровью ноги девушки.

– Передай отцу, что Пако забрал свой долг. Больше Моредо ему ничего не должен.

Он покинул дом через окно, оставив Анну лежать на липком от ее собственной крови полу.

Недалеко вверх по дороге, ведущей к морю, как и уговаривались, с запряженной парой лошадей повозкой его ждал Раймон.

Он был пьян еще сильнее.

– Ты говорил, что просто отомстишь ее отцу, расстроив свадьбу! – в отчаянии воскликнул Раймон, который слышал самые громкие крики своей невесты. – Зачем ты сделал… это? И зачем ты сделал это так жестоко?!

– Я просто был тем, кто я есть, – ответил волк. – Поехали. Нам надо убираться поскорее.

Глава 5. Как ослепла Анна Моредо

Анна вернулась домой за час до рассвета. И первое, что сделала – передала отцу слова Рауля.

Антонио повалился к ногам дочери с искаженным беззвучным плачем лицом. Он обнимал ее ноги и в промежутках между бессильными, безголосыми криками шептал одно единственное слово: «Прости… Прости… Прости…», которое ничего не могло изменить.

Наконец, он взял себя в руки, быстро поднялся, и, ковыляя, выскочил из комнаты. Вернулся он тут же, держа в руках охотничье ружье с двумя обрезанными стволами.

– Где мне найти его, Анна? – спросил он, на ходу одеваясь. – И где Руис? Где был он, когда это произошло?

Анна не ответила. Она сидела, забравшись с ногами на стул, спрятав лицо в сложенных на коленях руках. Отец накинул ей на плечи свой пиджак.

– Клянусь, он ответил за все! Только скажи мне, где он, дочка? Где?

– Я не знаю, – прошептала Анна тихим, охрипшим от недавних криков голосом. – Он что-то говорил про океан.

– Америка! – вскричал Антонио. – Это точно Америка! Он постоянно о ней твердил. Вот куда этот сукин сын собрался!..

Бормоча, Антонио распихивал по карманам деньги и патроны:

– Значит, по западной или южной дороге… Разберусь. Если что, подскажут те, кого он встретит по пути.

Взял он также с собой и длинный охотничий кинжал, осторожно засунув его за пазуху.

Закончив со сборами, Антонио крепко обнял дочь.

– Я люблю тебя, дочка, больше всего на свете. Я не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь простить мне то, что случилось, но я молю тебя об этом и буду молить до конца своих дней.

Антонио поцеловал Анну, схватил ружье и, громко хлопнув на прощание дверью, выбежал наружу.

Анна недолго пробыла одна – на шум вышел разбуженный Андреас.

Увидев сестру и то, в каком она состоянии, он быстро все понял.

– Кто это сделал? – спросил он, быстро одеваясь. – Руис?

Анна покачала головой.

– Рауль Пако. Сослуживец отца.

– Он покойник! Где папа?

– Он поехал догонять его.

– Не нужно было отпускать его одного. Но ничего. Он же только вышел? Я его нагоню.

Клещами Андреас вытащил из Анны, куда именно поехал отец. Он прижал на прощание Анну к себе:

– Сиди дома, сестричка. Все будет хорошо. Вот только разберемся с этим подонком. И все-таки… Где в это время был твой чертов Руис?

– Они были вместе, – ответила, наконец, Анна, снова спрятав лицо в согнутых руках. – Пако заплатил ему.

Андриан застыл на месте, как пораженный громом, не в силах поверить в то, что только что услышал.

– Дай мне выпить, – попросила Анна, не поднимая головы.

Но в ответ услышала, как снова хлопнула входная дверь. Ее старший брат покинул дом, помчавшись догонять отца.

На бегу Андреас крикнул соседке, уже поднявшейся для работы по хозяйству, чтобы она зашла к Анне и помогла ей, не задавая лишних вопросов.

Но когда через несколько минут соседка зашла в дом Моредо, она никого там не обнаружила.

После того, как отец с братом, отправились в погоню, Анна поднялась со стула, взяла из буфета бутылку граппы и налила себе полный стакан. Выпив его залпом, она прошла в свою комнату, взяла первый попавшийся платок побольше, закуталась в него с головы до ног и вышла наружу с другой стороны дома.

По улице, на которую выходила задняя дверь, она прошла два квартала. Там, на перекрестке, в угловом доме находилась аптека семьи Нуньез, в это раннее время, разумеется, еще закрытая.

Не раздумывая, Анна швырнула в стеклянную дверь стакан из-под граппы, который так и не выпустила из рук с самого дома.

Стекло разлетелось вдребезги.

Просунув руку в проем и отодвинув дверную задвижку, Анна вошла внутрь.

Она сразу увидела то, что искала. Стоящие отдельно, на самой верхней полке, во избежание неприятных случайностей, пузырьки с черепом и костями на этикетках. Не останавливаясь ни на мгновение, Анна принялась открывать ядовитые емкости одну за другой, сразу же выливая их содержимое себе в рот.

Семья аптекаря жила тут же, в своем магазине, на втором этаже. Первым на шум прибежал Рикардо. И пришел в ужас от того, что увидел:

– Ты сошла с ума, Анна! Что ты делаешь!

Но Анна не обратила на его крик ни малейшего внимания. Схватив в горсть сразу несколько открытых пузырьков, она опрокинула их внутрь, после чего лишилась чувств.

Держа на коленях ее голову, у которой уже посинели губы и пошла изо рта пена, Рикардо что есть мочи звал на помощь остальных домочадцев, в бессилии наблюдая, как любовь всей его жизни умирает у него на руках.

Антонио Моредо вернулся в Санта-Монику через шесть дней. Один. Без охотничьего ружья, с перевязанной сильно разбитой головой. Через плечо он нес небольшой, но тяжелый мешок – с чем-то угловатым, выпирающим через ткань своими гранями, внутри.

Первый же встреченный им горожанин завел с ним беседу по поводу случившегося:

– Антонио! Где же ты был?! Мы искали тебя всем городом!

– Мне надо было уехать. Извини, я спешу домой.

– Домой?… Похоже, ты еще не знаешь. Мне жаль тебе это сообщать, но с Анной случилось несчастье…

– Я знаю, – ответил Моредо, думая, что речь идет о надругательстве Пако.

– Но почему ты тогда идешь не к ней?

– Она не дома? – хромающий Антонио остановился.

– Она в больнице, – пояснил прохожий. – Врачи еле вытащили ее с того света. Бедняжка! Это что же такое приключилось, что несчастная девочка наложила на себя руки на следующий день после свадьбы…

Антонио закричал как раненый зверь.

Он был уже у ворот собственного дома. Швырнув во двор, к входным дверям, мешок, Моредо, как сумасшедший, размахивая руками, подпрыгивая на своей единственной ноге, выкрикивая во весь голос молитвы и проклятья, помчался в сторону центра города. Туда, где располагалась единственная на Санта-Монику и все ее окрестности больница.

Анна пришла в себя через неделю после своего визита в аптеку семьи Нуньез. Она очнулась от того, что почувствовала, как кто-то нежно гладит ее по голове.

– Папа, – проговорила она, узнав руку.

– Да, мое солнце. Это я. Мы дома.

– Сейчас ночь?

– Нет, миленькая. Не ночь. Но…

– Я умерла? Я хотела умереть, – вспомнила Анна.

– Нет, к счастью нет. Ты жива, мое солнце. И значит, все будет хорошо. Тебя спасли. Но ночь… Ночь теперь будет всегда.

Рикардо и прибежавший на крики о помощи его отец спасли Анне жизнь. Пока ехала машина «скорой», они успели сделать ей промывание желудка, без которого бы Анна, несомненно, умерла. Но зрительные нервы обоих глаз, увы, пострадали необратимо.

– Ничего. Мне все равно.

Антонио взял в руки ладонь дочери и прижал ее к своей мокрой, небритой щеке.

– Ты не видишь меня сейчас, но по моему лицу текут слезы счастья. Потому что ты со мной. Это самое главное. И ты должна знать. Он за все заплатил. Они оба.

Анна едва заметно кивнула.

– А где Андреас? – спросила она. – Я соскучилась по нему, так же как и по тебе, папа.

– Твой брат… Я не знаю, что с ним. Но, возможно, мы его больше не увидим. Даже если он жив, сюда он не сможет вернуться никогда.

Пекарь Антонио Моредо умер спустя четыре года.

Вернувшись с его похорон, Анна попросила соседку помочь ей вынести стул и поставить его возле дороги. Повернувшись в сторону, в которую несколько лет назад ушли ее брат с отцом, она просидела на нем до заката. На следующий день она вышла из дома и села возле дороги с самого утра. И в следующий за ним день тоже. И в следующий. И во многие следующие за ними дни потом.

Глава 6. Схватка с волком

Несмотря на то, что режиму Франко стукнуло уже пару десятков лет, желающих сбежать от него куда-нибудь, где дышится хоть не намного, но свободнее, по-прежнему было предостаточно. А раз существовал спрос, было и предложение.

Со времен войны, когда этим маршрутом пользовались десятки тысяч беженцев, мало что изменилось. Добраться до Штатов из Испанского королевства было проще всего через северную Африку. Для начала надо было оказаться в Кадисе, Малаге или любом другом крупном порту западной части страны, затем через Гибралтарский пролив переправиться в Танжер или Касабланку. А там уже обладая нужными знакомствами и необходимой суммой, перебраться через океан не представлялось сложным.

Пользуясь еще довоенными связями, Рауль легко договорился о путешествии «двух пассажиров с новенькими паспортами». На те же имена, но со всеми визами и разрешениями, необходимыми для того, чтобы покинуть страну. За отдельную сумму решился и вопрос с досмотром: предупрежденные таможенники не должны были вникать в то, что перевозят эти двое туристов (и без того достаточно щедрые).

Дело должно было завершиться к завтрашнему утру.

– Всего одна ночь в этой проклятой стране, – с ненавистью Пако глядел в окно второго этажа деревенской гостиницы, в которой они с Раймоном Руисом остановились. – Я покидаю ее богатым, как герцог Альба, но что толку. Все равно сдохну через пару лет.

На мрачной душе дьявола, тем не менее, было легко. Он уплатил долги – а кроме них его уже мало что по-настоящему волновало.

Пако даже улыбнулся и позволил себе пошутить:

– Веселей, Руис! Ты-то не только богат, но еще и молод, и здоров. У тебя впереди отличная жизнь!

Несмотря на стоящий на столе, набитый баснословными драгоценностями ящик из-под патронов, половина которых теперь принадлежала ему, Раймон Руис восторга не разделил. С каждым днем чувство вины грызло его все сильнее. Алкоголь перестал помогать еще накануне, а Пако, тем более, еще и запретил напиваться. И спорить с ним, не важно по какому поводу, после всего, что случилось, было страшно.

Но все же Руис позволил себе заметить:

– Но какой ценой? Клянусь, если бы можно было все вернуть назад…

– Ты еще заплачь, щенок, – осек его Рауль. – Я эту цену просто назвал. Согласился ее заплатить – ты сам. Вернуть ничего не получится. Не надейся.

Рауль похлопал Раймона своей жесткой, пахнущей табаком ладонью по щеке:

– Ты победил! Прими это и живи. Наслаждайся всем, в чем мне эта жизнь отказала!

Раймон, шмыгнув носом, вздохнул. Пако покачал головой и тихонько выругался – ничего, кроме презрения, нынешний напарник у него не вызывал. В союзники внушающему первобытный ужас волку достался жалкий домашний шакал.

– Ладно, я пока схожу на почту и проверю, не пришло ли, наконец, письмо, – сказал он, чтобы закончить беседу. – Смотри, не напейся, пока меня не будет. Я не шучу!

Деревушка, в которой они остановились, располагалась в лесистых предгорьях западных отрогов Сьерра-Невады, километрах в пятнадцати от побережья. Неподалеку от Марбельи, из порта которой они и собирались отплыть в Танжер. Сидели они тут уже сутки, ожидая, когда прибудут их новые паспорта и последние указания по пересечению границы.

Антонио Моредо застал Раймона спящим.

И удивлению его не было предела. Выяснив у хозяина, в какой комнате остановился «синьор Рауль Пако», он пришел его убить, но… нашел вместо него спящего мужа своей дочери!

– Руис! Руис! – тряс его за плечо Моредо. – Проснись же!

– Что такое? – всполошился Раймон. – Дон Антонио? Вы?!

– Ты тоже выследил этого мерзавца? – обрадовался Антонио, не зная об омерзительной роли Руиса в этой истории. – Отлично! Вдвоем нам будет легче с ним справиться. Но ты крайне легкомыслен, Раймон. Заснуть в его кровати? Пако очень, очень опасен, поверь мне!

– Да… Конечно, дон Антонио, – Раймон понял, что тесть понятия не имеет о том, что они с Раулем заодно. – Как вы скажете!

– Он заплатит за все, что сделал с моей девочкой, – бормотал Моредо, проверяя заряжено ли ружье. – Хозяин сказал, он пошел на почту, это недалеко, значит, скоро надо ждать его обратно.

Антонио выглянул в окно и тут же, отпрянув, спрятался за простенком.

– Идет! – шепотом сказал он Руису. – Я прошу тебя только об одном – я убью его сам. Это мой долг перед Анной. У тебя есть оружие? Я дам тебе нож.

Антонио Моредо сунул опешившему Раймону в руку свой охотничий кинжал, а сам встал за дверью – так, чтобы Рауль оказался на мушке, сразу, как войдет.

Раймон с ножом встал у Антонио за спиной.

Он колебался. Убивать отца своей супруги ему совсем не хотелось. С другой стороны, позволить ему прикончить Рауля тоже было нельзя. Что тогда станет со всем остальным? С деньгами, с отъездом в Америку?

Хлопнула дверь. Они услышали шаги поднимающегося по лестнице человека. Легкие и почти не слышные. Звериные.

Пот выступил на лбу у Антонио Моредо. Он медленно взвел оба курка своей обрезанной охотничьей двустволки.

Шаги приближались.

Выход Руис видел лишь один.

За мгновение до того, как дверь открылась, он со всей силы ударил Антонио по затылку взятой с прикроватной тумбочки бутылкой виски. От удара бутыль рассыпалась на мелкие осколки, окатив из обоих алкогольным дождем.

Моредо, выронив ружье, упал ничком и замер на мокром от виски полу.

– Руис! – тревожно и требовательно прозвучал из-за двери голос Пако. – Ты в порядке? Или Антонио удалось с тобой справиться?

– Проходите! – крикнул Раймон. – Я его обезвредил.

– Как вы узнали, что это он? – спросил он у Пако, когда тот вошел.

– Этот одноногий дурак оставил следы протеза на песке около входа, – объяснил Рауль. – Я был готов с ним разобраться.

И показал свою правую руку – в ней он держал готовый к стрельбе револьвер.

– Но ты молодец, справился сам.

Лежащий у них под ногами Антонио застонал. Пако посмотрел Раймону в глаза и холодно произнес:

– Но надо закончить, Раймон.

– Пожалуйста… – попросил Руис.

Рауль приподнял бровь – как будто не понял, что Раймон имеет в виду.

– Я не смогу сам, – Раймон шумно втянул носом воздух. – Пожалуйста, я вас прошу. Вы же делали это раньше…

Антонио зашевелился.

– И не раз, – подтвердил Пако и усмехнулся. – А я уже начал испытывать к тебе уважение… Ладно, молокосос. Посади его на стул.

Руис сделал, как было приказано.

Моредо начал приходить в себя. Кровь с разбитого затылка стекала ему за шиворот, смешиваясь там с виски, которым щедро пропитались его рубаха и пиджак. Руки Антонио были связаны за спиной – шнуром, выдернутым из гостиничной электрической лампы. Видел он словно через пелену, но зато хорошо слышал голоса.

– Вот наши паспорта и билеты, – Рауль бросил на стол принесенные документы. – Завтра с ними в пять утра нас ждут на местной пристани. И оттуда доставят прямо на пароход.

Раймон взял свой паспорт, раскрыл, осмотрел и бережно положил во внутренний карман. Туда же отправился и билет на его имя.

– Подонки… Вы заодно… Как ты мог, Раймон…

Антонио заплакал. Что доставило садисту-Пако дополнительное удовольствие.

– Как больно бывает получать старые долги, да, друг? – произнес он насмешливо. – Пришел застрелить меня из ружья? Это слишком громко.

Обрез Моредо Рауль поставил на пол возле окна, а свой пистолет бросил на кровать.

– Раймон? Дай-ка мне лучше твой нож.

Руис протянул нож Пако.

– Посмотри мне в глаза, Раймон, – попросил Антонио.

Руис не стал этого делать.

– Зря ты прячешь от меня свой взгляд, сынок, – продолжил отец Анны. – Что бы еще не произошло в твоей поганой, мерзкой жизни, знай: последнее, что ты в ней увидишь, будет лицо одного из Моредо. Я тебе в этом клянусь. И тебе тоже, – он перевел взгляд на Рауля, – можешь быть в этом уверенным!

– Довольно болтовни, – оборвал его Пако.

Со своей неизменной, никогда не сходящей с лица усмешкой он поднес лезвие к лицу пленника.

– Что-то мне это напоминает, Антонио. Ты, возможно, не догадываешься, но однажды ты уже был на волосок от смерти от ножа в моей руке. Сегодня этот волосок оборвется.

Руис отошел к двери и отвернулся, не желая видеть того, что будет делать Пако.

Неожиданно она распахнулась – с такой силой, что, впечатавшись ему прямо в физиономию, сломала к черту переносицу.

Отброшенный выбитой дверью Руис рухнул как подкошенный. В комнату с дичайшим рыком влетел Андреас Моредо. Со всей возможной для человеческого тела скоростью он врезался в Рауля, успев при этом перехватить его руку с ножом.

Сцепившись вместе, они выбили оконную раму и, вместе с осколками стекла и дерева, вылетели наружу, в гостиничный двор.

Покуда Раймон Руис лежал без движения в луже крови, растекающейся из его превращенного свекольное пюре носа, Антонио живо подобрал осколок оконного стекла и разрезал им путы.

Он выглянул в выбитое окно.

Андреас, сидя верхом на груди поверженного волка, наносил ему мощные удары своими молодыми, натренированными для армии, кулаками. Нож, который до этого был у Рауля в руке, лежал примерно в метре от них.

С ужасом Антонио заметил, что рука Рауля постепенно подбирается к оружию – еще секунда, и он его подберет.

Моредо поднял было отобранную у него двустволку, но на таком расстоянии она была бесполезна.

Все, чем он мог помочь сыну, это крикнуть изо всех сил:

– Андреас! Осторожно! Нож!

Он предупредил вовремя. Еще мгновение и Рауль всадил бы охотничий кинжал в бок его сыну.

Значительно более сильный, чем постаревший, измученный болезнями Рауль, Андреас перевел руку противника, крепко сжимающую нож, к его же горлу.

– Андреас Моредо! – хищно скалясь, вдруг заговорил с ним Рауль. – Ты готов стать убийцей, Андреас? Это так? О да! Вы все на самом деле такие же, как я…

– Заткнись!

– Вы бежите от того, чем на самом деле является жизнь. Воротите от них свои благообразные морды… Так вот, вы должны быть мне благодарны… Я вернул вам ее со всеми ее потрохами!..

Вокруг столпились деревенские зеваки, человек пять. Все, что они видели – это как здоровый, молодой парень приставил лезвие ножа к горлу избитого, окровавленного, беспомощно лежащего под ним старика.

Раздалось несколько возгласов:

– Что ты делаешь, парень?

– Он сейчас его убьет!

– Бегите за полицией!

– Андреас, не надо! – Антонио видел, что еще мгновение и его сын сделает то, что исправить будет невозможно.

Слова отца и толпы подействовали – Андреас ослабил хватку.

Но дьявол, сидевший в Рауле Пако, сделал все за него.

– Я так и знал, – произнес он с хохотом. – Еще когда я лежал на твоей сестре, так я и думал. Если Моредо пустятся в погоню, и даже найдут меня, у них все равно ни на что не хватит духа…

Раньше, чем он сам успел понять, что делает, Андреас навалился всем телом на руку Рауля. Под усилившимся давлением клинок мягко погрузился в подбородок Пако и продолжил свое движение до тех пор, пока не уперся изнутри о его черепную коробку.

Рауль Пако задрожал и закатил глаза. Ртом хлынула черная, как вся его жизнь, кровь, по рукам и ногами дерганой волной пробежали судороги.

В толпе закричала женщина. Кто-то из мужчин выкрикнул: «Убийца!».

– Андреас Моредо! Я запомнил, как тебя зовут, мерзавец! – крикнул другой мужчина, указывая пальцем на сына Антонио. – Срочно, кто-нибудь, бегите за альгвасилом!

Антонио, как и все, пораженный произошедшим во дворе, неожиданно услышал за своей спиной звук. И вовремя обернулся – пришедший в себя Руис поднялся с пола.

Лишь одно мгновение они смотрели друг на друга, затем Раймон с криком на него набросился.

Люди во дворе услышали оглушительный выстрел и бросились врассыпную.

Из разбитого окна выплыло белое облачко пороховой гари.

Бросив безжизненное тело Рауля Пако валяться на песке, сжимая в руках нож, Андреас кинулся на помощь отцу.

Антонио сидел, привалившись к стене, и тяжело дышал. В руках он сжимал дымящуюся одним стволом двустволку.

– Папа!

– Со мной все в порядке.

В стене рядом с дверью зиял след от выстрела мелкой охотничьей дробью. Были там также и брызги крови.

– Я ранил его, но он смылся, – проговорил Антонио. – Раймон Руис… Они, оказывается, были вместе!

– Я знаю, папа. Я найду его.

– Тебе надо бежать самому. Люди видели, как ты расправился с Пако. Я найду его сам, я знаю, в пять утра он будет на пристани, они собирались покинуть страну.

Андреас увидел стоящий на столе ящик из-под патронов. Он был приоткрыт.

– Что это? – младший Моредо раскрыл рот от удивления.

– То, из-за чего все началось. Проклятое золото, не принесшее никому ни капли добра. Возьми, сколько хочешь и беги. Тебе надо скрыться. А я найду Руиса.

– Нет. Забирай это и иди домой, к Анне. Я сам разберусь с этим подонком.

– Нет, сынок!

– Сделай, как я сказал. Все будет хорошо.

Андреас взял двустволку и вышел во двор. Там все еще оставались зеваки. Он поднял над головой оружие и выстрелил. Зрители мигом разбежались кто куда.

Через заднюю дверь, с другой стороны дома, в этот момент вышел хромоногий старик с разбитой, окровавленной головой и угловатым мешком подмышкой. Тяжелой, ковыляющей походкой он пошел по дороге, ведущей прочь от побережья.

Андреас же, зашвырнув ружье в кусты, патронов у него больше все равно не было, покинул деревню, скрывшись в растущей неподалеку апельсиновой роще.

Глава 7. Схватка с шакалом

Руис отплыл уже метров на двести, когда обернулся посмотреть на берег страны, которую покидал, наверное, навсегда. Какого же дурака он свалял, что связался с этим чертом Пако! Без гроша в кармане, теперь он вынужден бежать от мести тех, чье имя (вместе со своим собственным) опозорил.

А где же обещанные дьяволом богатства? Остались там, где его чуть не прикончил этот старый дурак, отец Анны. Слава богу, что он не знал об его участии в этом деле заранее – зарезал бы, наверное, тогда еще спящим.

Руис не знал в точности, что случилось с Раулем, но скорей всего молодой Моредо убил его. Раймон слышал крики со двора, да и на условное место, с которого их обоих должны были отвезти на корабль в Марбелье, он не пришел. В любом случае, с Пако он больше не увидится. И, слава богу – никто никогда не нагонял на него такого страха, как этот ужасный человек.

Хорошо еще, что огретый по голове тесть не сумел прицелиться как следует. Да и ружье его было заряжено утиной дробью – видимо, первыми патронами, что попались под руку. Несколько дробинок, попавших все же в предплечье, вынул пришедший на встречу контрабандист. Он же и перевязал рану. Не задавая при этом никаких вопросов – в его опасной жизни, очевидно, бывало и не такое. Затем он дал четкие указания, как Руису действовать дальше, и оставил его одного.

Болела сломанная переносица, руки, непривычные к гребле, заныли почти сразу. На дне лодки лежал парус, но, во-первых, контрабандист советовал поначалу идти на веслах, ветер около берега поймать было сложно, а, во-вторых, толком обращаться с парусом выросший в предгорьях Руис все равно не умел.

Ничего, как он понял, плыть не далеко, а там его уже будет ждать пароход, отплывающий в Танжер. Его примут на борт сразу, без очереди, проверяющий документы патруль и капитан корабля – в курсе.

Руис кинул на берег взгляд, одновременно позволяя мышцам и раненому плечу передохнуть.

Лодка, лишенная управления, развернулась боком к берегу и начала раскачиваться из-за бьющих в борт волн.

Внезапно Руиса охватил ледяной ужас. Помимо хлюпающей под днищем морской воды его чуткие от недавно пережитого страха уши уловили еще что-то.

Он резко обернулся – там, где на дне лодки был сложен парус, присев на корточки, сидел, изготовившийся к прыжку Андреас Моредо. По всей вероятности, до настоящего момента он, выжидая, прятался под парусиной. В руке его был нож, тот самый, которым Пако собирался зарезать Антонио.

– Андреас… – только и успел сказать Руис, перед тем, как тот на него прыгнул.

Но Раймону повезло.

Моредо не полностью освободился от парусины, его нога запуталась в плотной, хваткой ткани, и достать ножом до врага у него не получилось. Руис тут же воспользовался этим и нанес удар ногой прямо в лицо Моредо.

Нож упал на дно лодки, ровно между ними.

Раймон схватил одно из весел и попытался нанести удар по Андреасу, но промахнулся, и чуть было не улетел вместе с веслом за борт. Увернувшийся Андреас схватил второе весло и ударил им, целясь противнику в голову. Но тоже промахнулся – Руис вовремя отпрянул к задней банке.

Мужчины застыли друг перед другом с веслами в руках, с трудом удерживая равновесие в раскачанной ими посудине.

– Андреас, я не хотел никому причинять зла! – в отчаянии пролаял Руис. – Я просто пытался наладить собственную жизнь!

Младший Моредо промолчал.

– Честное слово, я не знал, что он поступит с ней так жестоко! – выкрикнул Руис.

На это Андреас тоже ничего не ответил.

– Это все Пако! Он – самый настоящий дьявол! Андреас! Он заставил меня все это сделать!

Андреас резко стукнул веслом по борту лодки, Руис вздрогнул от страха и умолк.

Твердым голосом Моредо произнес:

– Я не буду говорить с тобой, Раймон. Не трать на это время. Пако дьявол? Может быть. Но дьявол ничего не может один. Без тебя, Раймон, он был бы бессилен. Ты сможешь спросить об этом у него самого. Клянусь, я сделаю все, чтобы вы встретились как можно скорее. Иди в ад!

Андреас нанес Руису размашистый удар – и попал по плечу. Вторым ударом он выбил из рук Раймона его весло. Третий, колющий, удар, пришелся жениху Анны прямо под дых и заставил рухнуть на колени. Следующие два попали по плечу и спине, сломив его сопротивление окончательно.

Упав на дно лодки, Руис пытался защититься, подняв руки над головой. Андреас ударил еще раз и сломал одну из них – левую. Удар, последовавший за этим, попал Раймону по голове. Раз пять еще после этого, рыча, как хищный зверь, Андреас бил по уже полностью поверженному врагу – не целясь никуда специально, просто стараясь, чтобы удары получались как можно сильнее.

Руис лежал на дне лодки продолговатым окровавленным мешком без каких-либо признаков жизни. Тяжело дыша, Андреас бросил весло под ноги и сел на переднюю скамью, чтобы перевести дух. Руки у него дрожали, да и все тело бил неприятный озноб. Убивать ему прежде приходилось только кур, гусей и кроликов. Взглянув на свои руки, на которых застыла вчерашняя кровь Пако и сегодняшняя Руиса, он не смог сдержать тошноту.

Желудок Моредо беспощадно вывернуло наизнанку – он едва успел перевеситься через борт.

Проблевавшись, и окатив лицо холодной морской водой, Андреас пришел в себя. Дело было сделано. Он выполнил свой долг сына и брата. Теперь следовало избавиться от тела и думать, что делать дальше.

Оттягивая неприятную неизбежность, Андреас прошелся по карманам пиджака Руиса, брошенного им на скамье. Документы, фотография с подписью Рикардо, билет на теплоход. А также тяжелая золотая цепочка, с кулоном, украшенным таким драгоценным камнем, что на него, наверное, можно было купить весь первый класс на всех лайнерах, идущих до Америки и обратно. Кулон, безусловно, мог Андреасу пригодиться: ведь за убийство в деревне его уже точно ищут по всему побережью. Домой возвращаться было точно нельзя.

Поднимающееся солнце слепило глаза. Мерно покачивалась на волнах лодка. Надо было поторапливаться.

Андреас взглянул на лежащее ничком скрюченное тело Руиса. Моредо повернулся к нему спиной и осмотрелся в поисках якоря – нужно было привязать его к телу перед тем, как отправить на дно. Но на его стороне лодки якоря не было.

Присмотревшись, Моредо заметил веревку и якорь у задней банки – с той стороны, где недавно стоял с веслом наизготовку Раймон.

Осторожно, чтобы не перевернуться, Андреас начал пробираться на другой конец посудины, для чего надо было миновать тело забитого веслом противника.

В тот момент, когда Андреас находился прямо над ним, лодку вдруг качнуло.

– Ох!

Чтобы не полететь за борт, Андреас вынужденно схватился за Раймона Руиса – оперся о его плечо.

Все обошлось. Обретя равновесие, Андреас перебрался на корму и нашел, наконец, якорь.

Проблема была в том, что удерживающая его веревка была завязана на крепчайший, просоленный узел, распутать который у Моредо не было никакой возможности – моряк из него был такой же, как и из его врага.

«Нож! – вспомнил Андреас. – Он где-то под Руисом».

Балансируя, чтобы не полететь в воду, он снова вернулся к телу жениха своей сестры. Андреас с трудом перевернул Раймона на бок, чтобы найти под ним потерянное в бою оружие.

И в тот же момент почувствовал на своем плече крепко схватившую его руку.

«Он жив!».

Одновременно с этой мыслью Андреас Моредо получил сильнейший удар кинжалом своего отца – тем самым, который только что пытался найти.

* * *

Пароход, отбывающий через сутки из Марбельи в Танжер, опаздывал с отплытием – из-за дополнительной проверки документов. На сходнях дежурил патруль из офицера и двух солдат, а также тут вертелся помощник капитана, тоже следящий за посадкой.

– Ваши документы? – обратился лейтенант к высокому черноволосому юноше с бледным лицом и наброшенным на плечи пиджаком.

– Пожалуйста, – протянул молодой человек бумаги.

– Новенький паспорт? Синьор Раймон Руис?

– Да, синьор, он самый.

Лейтенант оглядел пассажира. Молодой человек вызывал массу вопросов. На лице его были свежие синяки и кровоподтеки, рубашка на груди была порвана.

– С вами что-то случилось? – поинтересовался лейтенант.

– Сорвался со скалы на охоте, синьор офицер. Ничего страшного, уже заживает.

Офицер приподнял левый борт пиджака пассажира, представившегося Раймоном Руисом. Его левое предплечье оказалось перевязанным.

– И руку там же повредили? – в словах лейтенанта прозвучало сомнение.

Молодой человек пожал плечами, как бы говоря «чего не бывает».

Лейтенант, думая, какое принять решение, с недоверием смотрел пассажиру в прямо глаза. Но тот выдержал этот взгляд со спокойствием. Волнения в нем было не больше, чем в любом другом гражданине, чья судьба находится в руках представителя власти.

Пограничник взвесил на руке полу пиджака пассажира – там было что-то тяжелое. Не оружие – но что-то из металла.

– Вы путешествуете без вещей? Тоже интересно. Что у вас в карманах, синьор Руис?

Тут юноша занервничал немного заметнее: на лбу его выступил пот, он сглотнул комок в горле, собираясь пуститься в некие объяснения. Но прежде, чем ему удалось вымолвить хоть слово, в ситуацию вмешался помощник капитана.

Он наклонился к офицеру и что-то прошептал ему на ухо. Лейтенант кивнул.

– Впредь будьте осторожнее на охоте, синьор. Счастливого пути.

Он вернул паспорт черноволосому парню и, как будто потеряв к нему интерес, перешел к следующему пассажиру.

– Успел испугаться? – дружелюбно улыбаясь, спросил у прошедшего проверку белозубый помощник капитана. – Если я пообещал, что все будет в ажуре, значит, так оно и будет. Им не до тебя сейчас…

– А что случилось? – поинтересовался молодой человек.

– Убийство. В деревеньке неподалеку отсюда. Ищут подозреваемого, он приблизительно твоего возраста.

– Понятно.

Патруль, проверив всех пассажиров, дал сигнал убирать сходни.

– Отплываем, – констатировал моряк. – А второй чего же? Передумал?

– Так и есть, – нейтрально ответил пассажир. – Ему пришлось.

Больше вопросов помощник решил не задавать – за это ему было заплачено отдельно.

– Хорошо. В Танжере вас встретят и отправят дальше. К сожалению, то, что теперь ты один, на сумму никак не повлияет. Я не смогу…

– Это ерунда. Пусть все останется как есть.

К утру пассажир, представившийся Раймоном Руисом, был в марокканском Танжере, а еще через три недели в порту Балтимора, в Соединенных Штатах Америки.

На этом его след терялся.

Что же касается Андреаса Моредо, то он сгинул еще раньше. С тех пор, как после убийства Рауля Пако, он исчез в роще возле деревни, его не видела ни одна живая душа.

Часть пятая

«Конец истории»

Глава 1. Речь комиссара Линареса

– Донья Анна, мы потрясены, – искренне произнес мэр Ортега, приложив руку к сердцу.

– Лопа де Вега какой-то… – пробурчал Саласар. – Если, конечно, все это правда.

– Помолчите! – снова одернул его мэр.

– Я жил под ненавистным мне именем, – тихий голос отца Энтони Макгиннела захлебывался от волнения, и сын положил руку ему плечо, чтобы помочь успокоиться. – Скрываясь от закона, не поддерживая никакой связи с домом. И я не раз проклинал судьбу за то, что тот удар ножом получился у Раймона не таким точным.

– Мы с тобой действительно родственники, Энтони, – произнесла Анна. – Хоть твой отец мне и не муж. Андреас?

– Как я отвык от этого имени… – прошептал старик. – С какой радостью я снова его слышу!

– Почему ты не появился раньше, Андреас?

– Я пробовал навести справки. Но лучше бы я этого не делал. Мне сообщили, что отец скончался, а ты отравилась. Это все, что я знал. Я был уверен, что тебя нет в живых.

Хавьер Игнасио с чувством высморкался в салфетку, переживая историю семьи Анны, как свою собственную.

– И тут эта новость! – продолжил из своего инвалидного кресла Андреас Моредо. – В интернете, в рубрике «забавные случаи»… Господи! Вот такие у тебя забавы… На радостях меня хватил удар. Конечно, мне не нужны никакие деньги. Энтони, не мог бы ты подвезти меня ближе к Анне? Теперь, надеюсь, она не будет возражать…

– Пожалуйста! – присоединилась к просьбе и Анна.

– Подождите! Но как же фотография со свадьбы? – воскликнул Энтони. – Комиссар! Синьор Ортега? Вы же сами ее опознали!

– Покажи-ка ее еще раз, – попросил мэр.

Энтони достал снимок. Его отец, молодой и улыбчивый, был запечатлен на нем помогающим надеть невесте слетевшую с ее ноги туфлю. Позади них на фото маячил курящий сигарету смазливый черноволосый парень в парном костюме.

– Твой отец здесь не жених, Энтони. Раймон Руис – это тип с сигаретой, – пояснил мэр. – Я был тогда совсем мальчишкой, но узнаю его.

– Я помню эту фотографию, – сказала Анна и по ее щеке скатилась слеза. – Рикардо сделал ее на крыльце церкви. На обороте должна быть его подпись.

– Так и есть, синьора.

Энтони подвез коляску со своим отцом к Анне. Брат и сестра взяли друг друга за руки.

– Прости меня, Анна…

– Прости меня, Андреас…

– Кхм!!!

Нарочитый громкий кашель комиссара привлек общее внимание.

– Я извиняюсь, но наш завтрак сильно затянулся. А, между тем, у меня для вас весьма и весьма важное сообщение!

Комиссару помог Ортега:

– Конечно же! Друзья, прошу вас! Кто знает, возможно, полиция нашла этого чертова Нуньеза?

– Ты как в воду смотришь, Эмилио, – подтвердил Линарес. – Я действительно знаю, где аптекарь. И скоро мы с вами отправимся по домам.

Собравшиеся загудели.

– Замечательно! – воскликнул Игнасио.

– Его уже схватили? – спросил Энтони Макгиннел.

– Нет, – ответил комиссар. – Но не думаю, что нам стоит его опасаться.

Комиссар вытащил пистолет и положил его на стол. И произнес тяжелым, налитым свинцом тоном:

– Прямо тут, среди нас, есть люди гораздо опаснее.

Все замолчали.

– Что происходит, Эстебан? – с беспокойством спросил мэр.

– Сейчас расскажу, – комиссар приступил, наконец, к заготовленной речи. – Аптекарь Нуньез прекрасно подходит на роль убийцы, мы это знаем. У него было сразу несколько мотивов, а так же возможности совершить все эти преступления. На это указывают почти все улики и свидетельства. Почти. Но все же, я думаю, он ни при чем.

– Наконец-то господь подкинул в твою комиссарскую голову немного мозгов, Эстебан! – отреагировала Анна сомнительным комплиментом.

– Я полагаю, что убийца находится сейчас здесь. Среди нас.

– Вот так номер! – воскликнул Макгиннел.

– Ты серьезно? – спросил мэр.

– О да! Более чем.

Убедившись, что все слушают его с прилежным вниманием, комиссар продолжил:

– Убийца ловок и хитер. На все у него есть объяснения, простые и логичные. Он всегда рядом, но при этом совершенно незаметен. Как серая тень, на которую никто не обращает внимания.

Комиссар выдержал небольшую паузу и громко произнес:

– Синьор Хавьер Игнасио? Вы тут?

Маклер, примостившийся с кружкой кофе за одной из колон, вздрогнул. Робко высунувшись из-за сваи, он посмотрел на Линареса взглядом спаниеля, застигнутого на краже тапас.

– Я был готов арестовать вас сразу, Хавьер, – сказал комиссар, – как только вы явились после взрыва. Менеджер из Осуны, прекрасно знающий все мотели между нашими городами, включая, я уверен, и «Счастливый Перекресток». Снявший номер напротив убитого Бенито, который хвастался тем, что заберет себе весь клад на всю гостиницу. Человек, чей телефон чудом «потерял связь», как только было сказано, что снова состоится собрание. Это позволило вам на него «якобы опоздать».

– Почему «якобы»? – пролепетал Хавьер. – Так и было на самом деле!

– Это может кто-нибудь подтвердить?

– Я же говорил вам – нет! Я опоздал, и клиент не стал ждать и уехал. Я зря потратил время…

Комиссар усмехнулся. Сомнения появились и на лицах остальных. Слова Игнасио звучали не убедительно.

Линарес продолжил:

– Я нашел ту даму, которой принадлежал окурок в номере Батисты. Ею действительно оказалась проститутка. Энтони, ты понял все правильно. Я поговорил с ней. Оказывается, она видела кое-кого в комнате Бенито. И это не рыжий Макгиннел – его не перепутаешь. Это были вы, Хавьер.

Маклер, закрывший глаза рукой еще на словах про окурок, проблеял:

– Я могу все объяснить!

– Вы сказали, что до собрания видели Батисту только раз, в коридоре! – вспомнил Макгиннел.

– Я соврал, – ответил Хавьер. – Но я готов рассказать правду!

– Внимательно вас слушаем, – пригласил комиссар.

Маклер собрался с духом и, блестя глазами, заговорил:

– Да я был у него. Черт… Я… Из-за этих командировок у меня не очень хорошие отношения с женой. Уже давно. А как мужчине мне надо… Необходимо хоть иногда… В общем, я решился на это. Клянусь – впервые в жизни! А Батиста пользовался услугами проституток каждый день – я видел, мой номер действительно прямо напротив его. И я хотел попросить у него… консультации. Номер телефона. Как вызвать. Сколько это будет мне стоить и тому подобное…

– И что? – спросил Линарес.

– Ничего. Как раз пришла его… «гостья», и он меня выставил. Сказал «потом». Но потом я уже не решился. Да и события стали развиваться таким образом, что…

– Почему же вы не сказали сразу? – спросил Ортега.

– Чтобы в полицейском протоколе осталось, как я интересуюсь проститутками? – страдальчески скривился маклер. – Моя семейная жизнь и без того трещит по швам. Если бы это дошло до Марии…

Но Эстебана Линареса признания Хавьера не тронули. Загибая пальцы, комиссар перешел к перечислению:

– Вы утаили, что были в номере Бенито в день отравления. Вас не было вместе со всеми в момент взрыва. Про мотель я говорил. А как вам такое… Донья Анна, дайте, пожалуйста, ваш телефон?

Удивленная Анна передала телефон через Макгиннела. Комиссар одновременно говорил и искал что-то в аппарате:

– Если помните, «У Фелипе» перед отъездом я вызвал на пару слов синьора Саласара. Помимо прочего, мы обсудили его отвратительную выходку с кражей телефона.

– Простите, синьора, от нечего делать я поковырялся, что там у него внутри, в памяти, – сказал Сильвио Анне.

Она ответила жестом, который было бы слишком грубым переводить в слова.

– Но нет худа без добра, – продолжил комиссар. – Когда я поделился с ним насчет своих подозрений об Игнасио, Сильвио рассказал мне о кое-чем важном, что он нашел в телефоне.

– Что он мог там найти? – озадачилась Анна.

– Ты поделился с ним подозрениями? – с укоризной заметил мэр, который, к слову, сам слышал о них впервые.

– Он единственный, кто не охотится за кладом, Эмилио, – объяснил комиссар. – Деньги и так у него в кармане. Я счел возможным.

Линарес поднял руку с телефоном, показывая всем экран:

– Вот единственный фотоснимок на этом телефоне. Сделан в день святой Анны. Как раз, когда ее пытались отравить.

Собравшиеся, напрягая зрение, попытались рассмотреть, что на дисплее.

– И что там? – попросила рассказать заинтригованная не менее других Анна Моредо.

– Ваш дом. И разные люди, – помог Энтони Макгиннел. – Я ничего такого не вижу.

– Я помню! – воскликнул Ортега. – Это же я его сделал, когда рассказывал донье Анне о возможностях модели!

Комиссар подсказал:

– Посмотрите в левый верхний угол. Рядом со стеной дома, за спинами у остальных.

Первым понял Макгиннел:

– Не может быть! Это же вы, Игнасио! Вы были там?

– У меня профессиональная память, – похвалился Саласар. – Я сразу понял, что где-то его видел, как только заявился на ваше собрание. Но тогда это было не важно.

– Я привозил копию договора! – крикнул Хавьер, на которого было жалко смотреть.

– Анна? – спросил Линарес.

– Не помню его в этот день, – покачала головой старуха.

– Я сунул его в почтовый ящик! К вам стояла очередь желающих поболтать, длиннее, чем на «Шамбалу» в Порт Авентуро [3]! А я не хотел говорить при посторонних.

Комиссар отдал телефон обратно Анне.

– И еще кое-что, Хавьер, – добавил он, – что разоблачает вас окончательно. Откуда бы вы могли взять ружье Родригеса? Я опросил его соседей…

– Да! – Хавьер Игнасио вскочил, потрясая своими маленькими, абсолютно негрозными кулачками. – Я был у него дома! Я предлагал ему цену за его убогую квартирку! Это мой бизнес, моя ежедневная работа! Но я никого не убивал!

Как будто не слыша его, Линарес продолжил для остальных:

– Ружье Хосе хранил совершенно безответственно. Оно просто висело на стене в коридоре. Тот, кто хоть раз бывал у него дома, мог запросто этим воспользоваться.

Комиссар подытожил:

– Итак, Хавьер Игнасио мог отравить вино Анны и Бенито Батисту тоже. Мог достать ружье Хосе и застрелить его и Агнешку Петржак. И у него была информация и время, чтобы подготовить взрыв в мэрии.

– Но я этого не делал! – пропищал Хавьер.

– Но он этого не делал, – развел руками, соглашаясь, Линарес. – Это правда. Я уверен.

Общее недоумение застыло на лицах. В то, что маклер из Осуны – убийца поверить успели все.

– Почему? – спросил запутанный так же, как все остальные, мэр.

– Потому что откуда тогда все эти улики в доме Нуньеза? – ответил комиссар. – Подкинуты? Хавьер Игнасио имел возможность провернуть все, кроме этого. По очень простой причине – он понятия не имел, что аптекарь под подозрением. Зачем бы он стал это делать, если бы даже совершенно точно был убийцей? Именно после результатов обыска, Хавьер, я передумал вас арестовывать.

Обескураженный маклер стоял посередине гостиной с красным от слез лицом. Заплетающимся языком он произнес:

– Тогда… зачем же вы сейчас…

– Чтобы в следующий раз вы даже не вздумали лгать полицейскому. Ясно?

Оставив ошеломленного Хавьера, комиссар вернулся к столу с завтраком, на котором лежал его пистолет.

– Я ничего не понимаю! – сказала Анна.

– То есть это все-таки Нуньез? – уточнил мэр.

– Нет. Я же сказал – убийца в этой комнате.

Эстебан Линарес в очередной раз поразил всех собравшихся умением закрутить интригу. Все как один смотрели на него с раскрытыми ртами.

– Взрыв, – сказал комиссар. – По счастливой случайности Адриан Молина не так меня понял, и все вы остались живы. Хавьера Игнасио спасла его привычка везде являться в самый последний момент. Но, как аптекарь узнал о том, что все собираются в мэрии? Именно в мэрии?

Линарес сделал паузу, обведя глазами всех присутствующих.

– Учитывая общее заблуждение, кроме Хавьера Игнасио, который, как мы только что выяснили, совершенно ни при чем, так думали всего два человека, – сказал полицейский. – Я и ты, Эмилио.

– Согласен, Эстебан. Это загадка, – кивнул мэр. – Но раз ты говоришь, что знаешь, где аптекарь, мы скоро ее разгадаем. Спросишь прямо у него. Хотя, я все равно не понимаю, какой смысл сомневаться? У него был мотив. И материалы, как готовить взрывчатку, и отрава, которой прикончили Бенито. И самое главное – с его телефона был сделан звонок, который взорвал бомбу!

– Да, – согласился Линарес, – эти аргументы выглядят весомее моих сомнений. Но, – он поднял указательный палец, – вопросы без ответов – это повод для размышлений. Если Нуньез невиновен, то улики ему подкинули. И сделать это, повторяю, мог только тот, кто знал, что он под подозрением, и что рано или поздно к нему придут с обыском. И таких людей было уже трое. Я, донья Анна и снова ты, Эмилио.

– Что ты хочешь этим сказать, Эстебан? – Ортега озадаченно приподнял брови.

– Это ты. Ты убийца, Эмилио. И я клянусь, ты ответишь мне за все.

Глава 2. Рикардо Нуньез

Линарес сверлил глазами лучшего друга детства, словно пытался выжечь на нем надпись «виновен».

Мэр рассмеялся:

– Дружище? Ты сумасшедший? Зачем мне это?

– Верно, – согласился Эстебан Линарес. – Это тоже вопрос без ответа. И он настроил меня на поиск вопросов, ответы на которые можно найти. Помнишь, перед самым взрывом мы с тобой стояли перед входом в мэрию и мне позвонил Молина?

– Ну… да? – неуверенно кивнул Ортега.

– Он сказал, что все в сборе. И почти сразу прогремел взрыв. А еще, прямо перед этим, он сказал, что не может до тебя дозвониться.

– Правда? – мэр по-прежнему был в недоумении. – Ну, допустим. Что из этого?

– Напрямую ничего, – ответил Линарес, и Ортега фыркнул. – Просто еще одно подозрение. Которое я проверил, и теперь со стопроцентной уверенностью утверждаю: это ты взорвал свой кабинет. Ты убил и Батисту, и решивших тебя шантажировать Хосе и несчастную дурочку из Польши.

– Эстебан! Я предупреждаю тебя! – мэр налился темной краской, словно странного, малинового цвета туча и стукнул ладонью по столу.

Комиссар в ответ положил руку на пистолет:

– Сиди смирно, Эмилио. Я не шучу! Отрава, которую ты подсыпал донье Анне, Батисте и несчастным животным – ума не приложу, кстати, зачем ты это сделал – ее ведь используют как средство от термитов? Верно? И у тебя ее полный дом.

– Я что, единственный во всей Андалузии страдаю от этих тварей? – взвился Ортега.

– Нет, но косвенная улика – это тоже улика. Мое подозрение переросло в уверенность сегодня ночью. Спасибо за это Сильвио.

Все, как по команде, повернули головы к Саласару, небрежно облокотившемуся о колонну с чашкой кофе в руке.

– К вашим услугам, комиссар, – двумя сложенными пальцами Саласар легонько коснулся своего виска. – Это было раз плюнуть.

Ортега переводил взгляд с комиссара на Сильвио и обратно, пытаясь понять, что они имеют в виду.

– Помнишь, как вчера вечером ты нас разнимал? – помог Линарес. – Это была ненастоящая драка, Эмилио. Спектакль. В этот момент Сильвио залез к тебе в карман и взял на этот раз твой телефон. А потом, когда ты провожал его до комнаты, вернул обратно. Об этом мы договорились заранее.

– Из детского дома я вынес мало хороших манер, – с улыбочкой прокомментировал Саласар, – но много полезных навыков.

– И вы что-то поняли по моему телефону? – мэр снова вышел из себя. – Или ты хочешь сказать, что им оказался телефон аптекаря? Какая чушь! Я могу показать его тебе хоть сейчас…

Ортега полез в карман, но Линарес остановил его недвусмысленным движением руки с пистолетом.

– Не придуривайся! Мобильный Рикардо ты, конечно, выкинул. Ты взял только его сим-карту. Сильвио осмотрел твой телефон. Когда вынимаешь симку, а для этого в твоей древней модели надо снять и аккумулятор, он обнуляет историю сделанных звонков. И начинает ее заново. Так вот, на твоем телефоне она начинается через десять минут после взрыва. Саласар?

– Так и есть. Я свидетель.

Подойдя к сидящему на стуле Ортеге вплотную, комиссар ткнул указательным пальцем его в грудь:

– Молина не мог до тебя дозвониться, потому что в это время на твоем телефоне стояла карта Рикардо. С которой ты и позвонил, чтобы взорвать свой кабинет.

Наступившую тишину нарушал лишь скрежет коренных зубов Эмилио Ортеги. По лицу мэра бегали желваки, и до белизны сжимались кулаки. Наконец, он выдохнул прямо в лицо Линаресу:

– Это полная ерунда! Вынимал аккумулятор? Подумаешь! У этого телефона отлетает задняя стенка, и он постоянно вываливается и так. И, самое главное, я повторяю – зачем мне все это? Этого ведь ты так и не придумал, правда?

– Это был сложный вопрос, – согласился комиссар, – но если его задать правильно, все становится на свои места окончательно. И я задал его правильно.

Комиссар набрал на своем телефоне нужный номер и поставил звонок на громкую связь. Присутствовавшие терпеливо прослушали несколько длинных гудков, после чего раздался знакомый всем (кроме брата Анны) голос.

– Слушаю тебя, Эстебан! – бодро прогремел Адриан Молина.

– Синьор Молина, доброе утро! – ответил комиссар. – Будьте любезны, повторите мне то, что вы сказали при нашем последнем разговоре. Если умрут абсолютно все, кто по любым причинам претендует на сокровища, кому они достанутся?

– Городу, – ответил адвокат. – Их получит Санта-Моника.

Комиссар торжествующим взглядом обвел всех в гостиной – удостовериться дошло ли сказанное до каждого.

– Все в порядке, Эстебан? – спросил Молина. – Я могу помочь чем-то еще?

– Спасибо, Адриан, потом, – комиссар закончил звонок. – Вот зачем ты это сделал, Эмилио. Чтобы найти замену инвесторам, которых в нашу Санта-Монику, увы, ничем не заманишь. Ну? Где ты держишь Рикардо? Ты ведь не убил его. Он нужен тебе, чтобы закончить игру. Ты же специально заманил нас всех сюда, чтобы ее закончить?

Вместо ответа Ортега закрыл лицо ладонями и поджал ноги, сжавшись в сидящий на стуле комок.

– Энтони? – позвала Анна. – Налей-ка мне еще кофе, сынок. Не припомню, чтобы я когда-нибудь сидела с раскрытым ртом так долго. Эмилио? Ты действительно… все это сделал? Рикардо… Что с ним? Он жив? Ответь?

– Я не собираюсь отвечать ничего! Никому! – промычал Ортега сквозь ладони.

Вместо него это сделал комиссар:

– Чтобы завладеть кладом, он попытался отравить вас, донья Анна. Но, по счастливой случайности, из-за того, что врачи запретили вам спиртное с таблетками, вместо вас умер пес Луизы. Следом выяснилось, что свое завещание вы переписали на Рикардо, и тут уже одну вас убивать не имело смысла. Аптекарь не врал, никакой попытки самоубийства не было – в тормозах его машины действительно кто-то покопался. Я звонил в мастерскую, слесарь подтвердил, у него были подозрения. И это тоже сделал Эмилио.

– Сукин ты сын… – процедила слепая с чувством.

– Как вы это докажете? Это бред! – произнес, на секунду разлепив ладони, Ортега.

– Но тут и это потеряло смысл, – проигнорировал Линарес. – Появился представившийся Сильвио Саласаром Бенито Батиста. С бумагами, гарантирующими, что сокровища, или, по крайней мере, основная их часть, уйдет к нему. Я сам их тебе показал, – напомнил Ортеге комиссар с сожалением. – Затем явился рыжий Макгиннел с отцом. И польская красотка с Хосе Родригесом. Так как явную угрозу представлял лишь Батиста, на свою беду сумевший убедить всех, что он Саласар, Эмилио его прикончил.

– А дальше появился настоящий Саласар, и эта смерть оказалась напрасной, – сказал Энтони.

– Верно, – подтвердил Линарес. – Агнешка и Родригес, полагаю, все же что-то видели. Помните фразу Хосе? Про «игры, которые тут ведутся», которую он сказал на собрании? Они решили его шантажировать, подписав себе этим смертный приговор.

– И этого ты не докажешь! – все так же, сквозь ладони, проурчал Ортега.

– И тут он понял, что на Нуньеза, которого ему все равно надо было как-то убрать с пути, можно списать отравления Анны и Батисты.

– Мерзавец! Не напрасно я послала тогда к черту вас обоих! – погрозила Анна кулаком.

– А затем я сам подал ему идею, – покаялся Линарес, – собрать всех в одном месте. Ради вашей безопасности. Он сразу сообразил, что это шанс расправиться со всеми одним махом. Заминировал кабинет, похитил Нуньеза и оставил в его доме улики. И лишь недоразумение – по имени Адриан Молина – спасло вам жизни.

– Так, а что же с Рикардо? – напомнила Анна.

Комиссар сделал паузу, чтобы Ортега мог ответить, но тот продолжал молчать. Линаресу сказал сам:

– Он не мог убить Рикардо до взрыва. Тогда стало бы ясно, что он не виновен. Зачем Эмилио собрал нас тут, я понял еще в Санта-Монике – как только он предложил в качестве убежища свой дом в горах. Я уверен, он планировал покончить с нами, здесь, в этом доме, и снова выдать это за дело рук Нуньеза.

– То есть аптекарь жив, пока живы мы… – понял Макгиннел.

– Совершенно верно, – подтвердил Линарес.

– Подождите! – встрял только сейчас оправившийся от несправедливого обвинения Хавьер Игнасио. – Ваш мэр собирался нас всех прикончить, а вы знали и молчали?

– Действительно, синьор комиссар, – присоединился Энтони. – Вы нас даже не предупредили.

– Меня предупредили, – хмыкнул Саласар и довольно посмотрел на рыжего соперника.

– Хотя бы один союзник в курсе дела мне был необходим, – объяснил комиссар. – Сильвио на эту роль, согласитесь, подходил лучше всех.

– Но нас же могли убить… – не унимался маклер.

– Уверяю, я сделал все, чтобы этого не случилось. Начиная с того, что дежурил тут всю ночь. Самым трудным, – комиссар кивнул на Ортегу, – было отправить его спать. Сонный порошок, который я выпросил у Макса Рибальты и подсыпал ему в кофе, не подействовал. Эмилио нечаянно опрокинул кружку, не сделав и пары глотков. Поэтому и пришлось прибегнуть к столь рискованному плану. Смской я вызвал вниз Сильвио, чтобы он пошарил по карманам Ортеги и достал его телефон.

Саласар улыбался – ему явно нравилось играть одну из главных ролей в происходящих событиях.

– А также, зная Эмилио, я сыграл на его любопытстве и осторожности, – продолжил Линарес. – Обмолвился, что жду новостей, которые изменят расстановку сил. И это сработало. Как минимум, до утреннего разговора он сохранил нам жизни. На всякий случай весь завтрак я приготовил своими руками. И, если вы заметили, не подпускал никого к кофейнику, пока Ортега на моих глазах не попробовал из него кофе сам.

Линарес подошел к сидевшему все в той же позе мэру:

– Как именно ты собирался нас убить, Эмилио?

Ортега молчал.

Комиссар огляделся. Взгляд его быстро нашел то, что искал.

– Вино из фамильного погреба? Клянусь, если ты не заговоришь, я заставлю тебя выпить стаканчик. Сильвио, не поможете мне?

– С удовольствием.

Сильвио взял одну из бутылей, принесенных Ортегой, и осмотрел ее на свет.

– Вот эту недавно откупоривали. Хотя сама бутылка полная, – сказал он и налил в поднесенный комиссаром стакан светло-янтарной тягучей жидкости с красивым рубиновым оттенком. – Прошу!

Саласар протянул стакан Ортеге.

– Ну, Эмилио? Это так просто, – сказал комиссар. – Доказать, что я не прав.

В распахнутые окна отголосками проникало звонкое пение радующихся очередном летному дню птиц. Никаких других звуков в гостиной, терпеливо ждущей от мэра ответа, не было.

Ортега убрал от лица руки и медленно поднял взгляд на Линареса. Стакана с вином под своим носом он будто не замечал. С откровением припертого к стене, но не отказавшегося от «своей правоты», человека, он заговорил:

– Этот парк мог стать нашим спасением, Эстебан. Можно было наладить туры из Севильи и Малаги. С программами, с расселением туристов по всем ближайшим городам. Это гостиницы, рестораны, супермаркеты – полное туристическое предложение со всей инфраструктурой. Это могло стать лекарством, способным вернуть наш город к жизни. Если ты меня арестуешь, все погибнет. Нам нужно, чтобы клад остался в Санта-Монике, Эстебан. Не мне, нашему городу.

Комиссар брезгливо покачал головой:

– Ты лжешь и здесь. Я навел справки. Парк никто не собирается строить. Больше года ты обманываешь инвесторов, продолжая собирать средства на уже закрытый проект.

– Я не знал, что его закрывают, – Ортега проглотил комок в горле. – Меня обманули.

– Когда-то, возможно, – согласился комиссар. – Но тогда ты решил обмануть тоже. Ведь отдать инвесторам обратно их деньги ты не мог. Ты их потратил на спасение собственной транспортной компании. Которой новая трасса тоже нанесла немало ущерба. Полетела половина заключенных с тобой контрактов, так? Все твои склады и базы остались не у дел, их надо было переносить и трансформировать, это недешево. И ты наврал, что строительство по-прежнему в силе. В надежде, что найдешь следующих инвесторов, покроющих расходы первых. А потом еще следующих, покроющих расходы вторых. И так далее, пока не отобьешь деньги своими грузовиками.

По реакции Ортеги было очевидно, что Линарес попал в точку.

– Но случилась накладка, – продолжил полицейский. – Никто из инвесторов не пожелал с нами связываться. Кредиторы начали задавать вопросы. Крах приближался и был неминуем. И тут в доме Анны Моредо обнаружился клад, покрывающий все расходы.

– И что я должен был сделать, по-твоему?! – взорвался Ортега. – Наблюдать за смертью родного города и собственного бизнеса? Когда можно было спасти сначала одно, а потом и другое?

– А цена тебя не волновала?

– Цена? Цена?! – мэр буквально взвился. – Ценой была всего-навсего одна единственная жизнь! Жалкой слепой старухи, которая и так была одной ногой в могиле!..

– Эй! – Анна явно была не согласна с таким определением.

– И это говоришь ты? После всего, что она для тебя сделала? – поддержал ее Линарес.

– Я вас умоляю! – Ортега зло расхохотался. – Донья Анна! Можете сколько угодно считать, что это вы помогли мне разбогатеть своим драгоценным советом, но… ради бога! Неужели вы думаете, что я действительно руководствовался им? А не цифрами рынка, собственными знаниями и прогнозами профессиональных аналитиков? Вы в своём уме? За кого вы меня принимаете? То, что вы промычали очевидное решение, примерно в то же время, как оно окончательно созрело в моем мозгу, означает, что я вам что-то должен?

Анна обиженно скрестила руки, но, редкий случай, не нашлась, что сказать в ответ.

– Как ты проник в номер Батисты? – пользуясь приступом откровенности, комиссар приступил к выяснению деталей.

– Принес ему несколько документов на подпись, якобы для формальной стороны дела, – ответил мэр, поняв, наконец, что врать больше не имеет смысла.

– А Агнешка? Она видела, как ты навещал Батисту. Я прав?

Ортега кивнул:

– Из окна своего отеля. Клянусь, я бы остановился на нем, но они начали этот глупый шантаж… И Нуньез. Он так удачно вписался в схему со всей этой своей историей… А возникшая потом возможность собрать всех в одном месте… Господи, все казалось таким простым и логичным! Если бы не идиот Адриан, о…

– Так где же Рикардо, сукин ты сын? – потеряла терпение Анна. – Ты ответишь уже или нет?!

– Тихо! – воскликнул вдруг комиссар.

Все умолкли. В наступившем безмолвии раздались чьи-то чрезвычайно скрипучие шаги – некто не спеша поднимался вверх по лестнице.

Собравшиеся в гостиной уставились на дверь. Она распахнулась – в дверном проеме стоял изможденный, сутулый, с большими темными кругами под покрасневшими глазами высокий человек в возрасте.

– Сеньор Нуньез! – искренне удивился комиссар. – Это вы?

– Рикардо? – крикнула донья Анна.

Лишь тут Линарес заметил, что рот у неожиданно появившегося аптекаря заклеен широкой полоской скотча, а руки он неловко держит за спиной, словно они связаны.

Ответить аптекарь не успел. Нуньез дернулся вперед и неуклюже упал ничком – будто получил перед этим жесткий удар между лопаток. Руки у него действительно оказались связанными.

А дверной проем тут же заполнила другая фигура – целиком – тоже отлично знакомая всем жителям Санта-Моники.

– Не советую даже пытаться, Эстебан!

Голос Исабель Фернандес, держащей в руках двустволку, прикладом которой только что получил в спину аптекарь, звучал серьезно. Свое оружие мать-героиня сразу же направила на Линареса.

– Мануэль! – обратилась Фернандес к мэру по имени, которое почти никто другой не использовал. – Не стой столбом! Забери у комиссара его пистолет. И соберись! Нам надо довести начатое до конца.

Глава 3. Убийцы

Каким бы ни был мэр Санта-Моники, он искренне переживал, что по его вине погибли ни в чем неповинные существа, зла которым он ни в коем случае не желал. Бедные собаки. Ни за что в жизни он не поднял бы на них руку. Случайность, по которой погибла псина Луизы, грызла его сердце с тех пор как все это приключилось.

Остатки отравы, убившей Гектора вместо Анны, он ни за что не хотел нести домой, где были дети, и закопал их у дороги, недалеко от дома. Черт его при этом дернул завернуть все это в бумагу из-под мяса! Ее вылизали сразу три дворняги и все дали дуба, разбежавшись, причем, перед этим в разные концы города. Что само собой нарисовало в умах впечатлительных горожан ужасную картину – по Санта-Монике бродит маньяк-догхантер, травящий всех, попадающих в его поле зрения, собак.

Ортега молился на следующий день в церкви, раскаиваясь за причинение вреда невинным. Остатки остатков, до которых собаки не сумели добраться, он вывез за город и выбросил в канаву. Как показали скорые события – совершенно зря. Эмилио не учел, что рядом растет как раз плодоносящая в это время года смоква, чьими скатившимися в канаву плодами с удовольствием питаются местные птицы. Если кого Эмилио Мануэль и любил больше собак, так это пташек. Они погибли в количестве нескольких десятков, расклевав пакет, на который упали плоды созревшего инжира.

Психанув Ортега закинул пакет с отравой в первую попавшуюся горную расщелину. Но первый же дождь, наполнивший пространство между камнями водой, бегущей с гор в долину, отравил близлежащий пруд, отправив на тот свет не менее тысячи мальков и полторы сотни взрослых особей форели.

Чаще мэра в те дни в церкви бывал только отец Паскуале.

Проклиная себя за беспечность, стоившую жизни уже сотням невинных божьих тварей, мэр выудил остатки размокшего пакета с ядом из горного ручья (попутно утопив в нем свой телефон), упаковал его в три слоя целлофана и зарыл на два метра в землю, завалив для надежности еще и камнями.

На этом отравления, наконец, прекратились.

Но тут появился Батиста, выдающий себя за Саласара!

Разобраться с ним, как с аптекарем, покопавшись в тормозах его машины (хотя Ортега и тут потерпел фиаско), было невозможным. Пришлось откапывать пакет с отравой обратно. В нем оставались буквально крохи – именно поэтому невезучий Бенито и умирал так долго.

Фернандес знала обо всем с самого начала. Именно она подала мысль о том, что денежки Анны Моредо могли бы решить все проблемы – и его личные, и города, в целом. Но, как говорится, желаешь к вечеру попасть под грозу…

Тем не менее, сейчас Эмилио Мануэль Хорхе Ортега был вновь полон самых светлых надежд на удачный исход этого темного дела. Исабель Фернандес, заехавшая по дороге в лодочный домик у горного озера, где они держали плененного Нуньеза, появилась очень вовремя.

– Думал, тебе удастся меня переиграть? – злорадно поинтересовался мэр у Линареса, взяв его на мушку его же оружия. – Тебе, кто за все наше знакомство не взял у меня ни единой партии в покер и шахматы?

– Эта игра посерьезнее, Эмилио, – ответил комиссар.

Он единственный из всех стоял с поднятыми руками. Остальные, пораженные развитием событий, просто застыли на своих местах столбами.

– Хватит молоть языком, Эстебан! Ты и так утомил меня сверх меры, – сказала Фернандес. – Я подслушивала через шахту веревочного лифта.

Комиссар во время большей части своей речи действительно стоял возле нее.

– Умница! – произнес мэр и поцеловал свою секретаршу в губы.

Глаза полицейского полезли на лоб.

Донья Анна поцелуя не видела, а остальным отношения Ортеги и Исабель были неизвестны, поэтому все удивление досталось Линаресу единолично.

– Вы?… Вы что? Вы… Между собой?… – подбирал он вежливые слова своему изумлению.

– Представь себе, – ответила Фернандес, не скрывая женского торжества. – И не первый год. Честно говоря, если двое-трое из моих сорванцов со временем наберут лишний вес и начнут лысеть, – она ласково провела рукой по редким волосам Ортеги, – сильно я не удивлюсь.

– Ну, знаете! – комиссар фыркнул.

– Что происходит? – спросила донья Анна. Она все так же сидела рядом со своим братом, сжимая его руку. – Что здесь делает Фернандес? И что с Рикардо? Он тут?

– Тут, тут, донья Анна. Не волнуйтесь, – ответила Фернандес и, перешагнув через связанное тело аптекаря, прошла дальше в комнату.

– Пришла очень большая женщина в черном, с ружьем, – вполголоса пояснил Энтони специально для Анны. – Вместе с вашим мэром они держат нас на прицеле.

– Заткнись! – кинула ему Фернандес. – Мануэль, возьми в сумке, – на ее плече висела сумка, – бечевку. Надо их всех связать.

В гостиной было как раз по одному столбу-колонне на каждого. (Если не считать донью Анну, которую по причине ничтожно малой опасности – что она, немощная и слепая, могла им сделать – решено было не связывать). Да и рассредоточены они были удобно – ни один из пленников не смог бы дотянуться до другого, чтобы попытаться помочь.

Пока мэр копался в сумке, комиссар вслух делал выводы:

– Вот почему ты сказала, что видела аптекаря возле мэрии, и раньше, на собрании. И вот откуда взялось ружье Родригеса.

– Одолжила по-соседски, – подтвердила Фернандес. – Но только после того, как они начали нас шантажировать.

Линарес вспомнил как Исабель, Хосе и Агнешка беседовали в кабинете и возле мэрии. Он-то думал, что мать двенадцати детей выговаривает им за чересчур громкий секс. На самом деле, недальновидная парочка угрожала раскрыть то, что они видели из номера отеля.

– А когда я чуть не заставил Хосе расколоться, – вспомнил Линарес, – спрашивая, где они были, когда травили Батисту, ты вмешалась и обеспечила им алиби.

– Да, мы прикрыли друг друга, – подтвердила Фернандес. – Эти болваны видели нас в номере прокаженного. Я пообещала им встречу, на которой они получат кругленькую сумму.

– Так это вы отравили Батисту? – спросил Макгиннел.

– И разобралась с Рикардо и его польской девкой тоже я, – пожала огромными плечами Фернандес. – У Мануэля лучше получается думать. Будьте уверены, если бы доньей Анной занялся не он, на том свете сейчас была бы Анна Моредо, а не Луизин кобель… Мануэль, в сторону!

Ортега резко отпрянул. Выстрел прозвучал оглушительно. Саласара, получившего в грудь зарядом крупной картечи, отбросило назад и ударило о сваю. Безжизненным мешком он свалился на пол у ее основания.

– Ты что?! – мэр, как и все остальные, был потрясен.

– Взгляни в его правую руку, – ответила секретарша. – Мне некогда было предупреждать.

В руке Саласара был пистолет – его итальянская беретта, о существовании которой Ортега совсем позабыл.

– Черт меня побери! – выругался мэр.

– Подбери оружие, Мануэль, и держи всех на прицеле, – приказала Исабель. – Мне надо перезарядить ствол. И закончи уже с веревками.

Глава 4. Термиты

Лужа густой темной крови медленно растекалась под привалившимся к свае телом Сильвио Саласара. Ортега подобрал его «беретту» и бросил ее в шахту веревочного лифта. Огромная черная туша Исабель Фернандес все так же возвышалась над копошащимся у ее ног связанным аптекарем. Перезаряженное ружье она держала в руках уверенно, привычно, ничуть не переживая по поводу только что застреленного из него человека.

– Что ты делаешь, Исабель? – попробовал воззвать к голосу ее разума Линарес. – Опомнись! Ты же убила его!

– Я нарожала на свет столько народа, Эстебан, что одного-другого имею право забрать обратно, – Фернандес расхохоталась собственной шутке.

– Но подумай о своих детях!

– А для кого я это все делаю, по-твоему? – Исабель возмутилась. – В новом парке моему дуралею, Диего-старшему, дадут работу. Которая обеспечит, наконец, семью как положено.

Секретарша кинула озорной взгляд на возящегося с веревками Ортегу – с комиссаром он уже справился и сейчас работал над Макгиннелом.

– Заодно он будет все время на ней… Жду не дождусь, когда мы останемся наедине, Мануэль!

Мэр затягивая узел, пропыхтел:

– Скоро.

Проверив, надежно ли привязан Энтони к колонне, Ортега направился к коляске с его отцом.

– Сеньора Фернандес, пожалуйста… – понимая, что в этом дуэте главные решения принимает не мужчина, Макгиннел обратился к Исабель.

Безрезультатно.

– Кого ты хочешь разжалобить? – оскалила она большие белые зубы, отчего стала похожа на огромную черную акулу. – Мать двенадцати вечно о чем-то просящих, ноющих детей? Смешно! Впрочем, вряд ли ты, сынок американских богатеев, с младенчества живущий в достатке, меня поймешь. Это все равно, что объяснять донье Анне, что такое караоке.

Исабель Фернандес, которая, как известно, любила посмеяться вообще, снова расхохоталась.

Но Анна не осталась в долгу:

– Ты думаешь, я такая же идиотка, как твой Диего, сказавший тебе в загсе «да»? Если у жителей Санта-Моники хватило воображения представить на посту мэра слюнтяя Ортегу, то и я вполне себе представляю, как буковки закрашиваются другим цветом и скачет рядом похожий на него колобок.

Исабель Фернандес хохотнула. Комиссар Линарес и Энтони Макгинелл улыбнулись – известного персонажа караоке Эмилио Ортега действительно напоминал.

Шутка не понравилась только ему самому.

– Откуда вам знать, что он похож на меня, Анна? – ядовито осведомился он, накрепко привязывая к столбу кресло Андреаса Моредо. – Вы меня в глаза не видели!

– Ты мэр уже двенадцать лет, – ответила Анна. – Не думаю, что в мире что-то изменилось и, против общих правил, мэр именно нашего городка вдруг сделался исключением. Сколько у тебя лишних килограммов я могу сосчитать, прислушавшись к твоей одышке. Не меньше сорока это точно.

Свидетели разговора были готовы прыснуть еще раз, но реакция Ортеги это стремление погасила.

– На своем посту я делал для города все, что мог! – со злостью прокричал он. – Я был полезен! В отличие от некоторых!..

– Успокойся, Мануэль, – успокоила его Фернандес. – Ты эту дуэль не выиграешь. Всем известно, что остроту зрения донья Анна обменяла на остроту языка. По весьма выгодному курсу.

Все, кроме Ортеги заулыбались – происходящее стало напоминать дружескую болтовню в компании приятелей.

Но Фернандес на этом не остановилась:

– Только не принимай это за комплимент, старая карга!

Грубое обращение заставило Анну поджать губы и насупить брови – ничем более она не показала, что задета.

– Признаться, ты всегда бесила меня, – продолжила Исабель. – Донья Анна сказала то, донья Анна сказала это! Ты – словно не забитый до конца гвоздь, на самом проходе. Об тебя постоянно рвется одежда и царапается задница. Вот и все твое предназначение в этом мире.

– Задница твоих размеров поцарапается обо что угодно, – сказала в наступившей тишине Анна, и все, кроме Ортеги и его секретарши, расхохотались снова.

– Смейтесь, смейтесь, – зловеще процедила Фернандес. – Хотя я бы на вашем месте задумалась о другом.

– Как вы с Эмилио занимаетесь сексом, например? Действительно загадка. Вы же должны скатываться друг с друга как два апельсина.

– Нет, донья Анна! Я не об этом. Я бы посоветовала вам молиться!

– Так я представила на секунду и теперь молюсь. О том, чтобы ослепло еще и мое воображение.

Смех охватил всех пленников. Покрасневший Ортега сопел, не зная, как оградить свою возлюбленную от колких насмешек слепой.

И тогда уязвленная Исабель ударила в то место, которое донья Анна защитить не могла совершенно точно.

– Если ты думаешь, что кому-то нужна, вспомни, как твой собственный жених продал тебя на собственной свадьбе!

Все замолчали.

– Фернандес… – с укором произнес мэр.

Даже для него произнесенное было перебором.

– А что? – не унялась Исабель. – Вы все поверили в эту мутную историю? Белокрылый одноногий ангел Антонио Моредо и его сынок, защищающий честь невинной сестры? Да они такие же убийцы. Самые настоящие. Ничем не лучше меня!

– Будь ты проклята!

Донья Анна запустила в Фернандес стаканом из-под кофе. И даже попала – мишень была более чем крупная.

Отразившись от огромного тела секретарши, и не причинив ей, естественно, никакого вреда, стакан упал на пол и откатился обратно к слепой.

Исабель Фернандес расхохоталась:

– Если не получится в караоке, попробуй себя в дартс, Анна! У тебя неплохо получается!

Мэр, закончив тем временем с последним пленником, Хавьером Игнасио, отправился зачем-то на первый этаж. Фернандес же подошла к связанному комиссару и принялась шарить по его карманам.

– Все еще куришь, Эстебан? – спросила она, улыбаясь. – Я думаю, твоя трубка, с которой ты все не можешь расстаться, прекрасная причина, по которой вспыхнул огонь.

– Огонь?

Фернандес нашла трубку. Одновременно с этим вернулся Ортега, держа подмышками и в руках несколько емкостей с готовым к употреблению средством от термитов.

– Огонь, Эстебан, огонь, – пояснил мэр другу, разливая жидкость по углам и стенам гостиной. – Веревки прогорят, и никто не предположит, что вы были ими связаны. Средство от термитов ни хрена не помогает от термитов, но зато прекрасно воспламеняется! И весь дом, от подвала до стропил им, как нарочно, пропитан.

Дойдя до сваи, возле которой лежало тело Саласара, мэр приостановился.

– А труп Сильвио мы, наверное, отвезем в другое место? – он вопросительно посмотрел на Фернандес, и та кивнула в ответ. – Я думаю, его пристрелит обезумевший Нуньез, который затем покончит с собой…

С диким ревом Рикардо Нуньез вскочил на ноги. Старик собрал все силы, которые у него были, и бросился на Ортегу.

Конечно, Эмилио Мануэль справился бы с ним и без оружия, но, от неожиданности, выстрелил.

Пуля вошла высокому Рикардо прямо в подбородок. По инерции продолжая движение, он повалился прямо на мэра.

Пистолет, выстрела из которого Ортега не ожидал, выскочил из его непривычных к оружию рук и упал прямо на колени Анны Моредо.

Это увидел Линарес.

– Донья Анна, пистолет! Он у вас на коленях!

Анна тут же нащупала оружие, комиссарский М82-й, но ее остановил грозный окрик:

– Стой, Анна! – проорала Фернандес. – Ты у меня на мушке! Не пытайся ничего сделать!

– Боже мой… Боже мой… Я убил его… – пролепетал мэр, пытаясь выползти из-под костлявого высокорослого Рикардо Нуньеза.

– Убил? – голос Анна задрожал. – Убил кого?

Все, включая мэра и Фернандес, молчали.

– Убил кого? – повторила Анна и позвала. – Рикардо! Рикардо, пожалуйста, ответь мне?…

Руки слепой снова тронула пистолет.

– Не смей, старая дура! – повысила голос Исабель. – А то попадешь к своему аптекарю на тот свет прямо сейчас. И да, ты угадала, он уже там!

Произнося эти слова, Фернандес с прижатым к плечу прикладом направленной на донью Анну охотничьей двустволки сделала шаг вперед.

Анна не могла себя заставить убрать руку от оружия.

– Рикардо? – тихо позвала она.

– Руки от пистолета! – гаркнула Исабель и приблизилась к Анне еще на шаг.

– Рикардо… – по щекам Анны побежали слезы.

Скрипя, стонущими под ее могучим весом половыми досками, Фернандес шагнула вперед еще раз.

Внимательно следя за тем, чтобы слепая не вздумала воспользоваться пистолетом Линареса, она, разумеется, не смотрела под ноги. Лежащий на полу стакан Анны Моредо попал секретарше ровно под шаг. Провернувшись под ее тяжелой ступней, он подбросил вверх все ее огромное тело.

Взмахнув гигантскими, похожими на телячьи окорока ногами, Фернандес со всего размаха приложилась об пол своей широченной спиной. Дом, от подвала до крыши, вздрогнул, будто в него попала крупная авиационная бомба.

– Фернандес! – крикнул мэр, почти избавившийся от навалившегося на него тела Нуньеза.

– Ох ты… Дьявол!.. – успела произнести лежащая на спине Исабель.

Затем пол под ней, не выдержав чудовищной нагрузки, с треском и грохотом провалился.

Спустя секунду, когда Фернандес достигла первого этажа, дом сотряс второй удар, еще мощнее, а из образовавшегося в полу ломаного, рваного проема вырвался огромный кувыркающийся клуб плотной строительной пыли.

Ортега, выпучив глаза, глядел на дыру в полу. Все остальные (за исключением доньи Анны, разумеется) смотрели туда же.

– Фернандес! Исабель! – позвал Ортега и на карачках, осторожно приблизился к краю проема.

Цепляясь за неровные, источенные термитами обломки потолочных балок, он заглянул вниз.

Фернандес лежала на спине, раскинув руки и ноги в стороны, будто выброшенная на берег большущая морская звезда экзотического черного цвета. Ее яркие подведенные жирной черной тушью глаза были распахнуты и неподвижны, и одного брошенного на них взгляда было достаточно, чтобы понять – они застыли навсегда.

Мэр отполз от опасной дыры в полу и медленно поднялся на ноги.

Ортега медленно обернулся к донье Анне. Лицо его, перепачканное кровью Нуньеза и поднявшейся из разлома белесой пылью, искривилось, руки сжались в кулаки.

– Анна! Пистолет! – крикнул Линарес, понимая, что Ортега теряет голову.

Слепая мигом нашарила оружие и выставила его перед собой.

Мэр видел, что делает Анна, но его это ничуть не смутило. Не спеша он огляделся в поиске подходящего предмета и остановил свой выбор на большом кухонном ноже, затерявшемся на накрытом к завтраку столе. Взяв нож в руку, Ортега направился в сторону слепой.

Для наблюдающих за ним связанных пленников все его намерения были очевидны.

– Он идет к вам! Стреляйте, донья Анна! Застрелите его! – прокричал комиссар, не задумываясь над тем, насколько его просьба малоосуществима.

– Стреляйте, Анна! – присоединился к нему Энтони Макгиннел.

– Стреляйте! – завизжал и Хавьер Игнасио. – Стреляйте, я вас умоляю!

– Анна! – насколько мог громко крикнул даже Андреас. – Стреляй, сестричка, стреляй!

Слепая выставила руку с оружием вперед, но Ортега тут же ушел с лини огня. На лице его играла странная и страшная улыбка, он продолжал медленное, но неумолимое движение к своей цели.

– Правее! – прокричал комиссар, пробуя скорректировать Анне прицел.

– Влево! – вопил в то же время Энтони, смотревший на происходящее с другого ракурса.

– Вы ее путаете, идиоты! – зашипел Хавьер Игнасио. – Анна, слушайте кого-то одного!

Анны, не зная, каким указаниям подчиняться, беспомощно водила рукой с оружием из стороны в сторону. Мэр приближался к ней, сжимая в руках огромный нож, легко уходя от наставленного в его сторону дула.

До ненавистной старухи оставалось меньше трех метров, Ортега занес руку с ножом над головой.

– Анна, огонь! Стреляйте веером! – прокричал комиссар.

– Анна, стреляй же! – подал голос Андреас.

– Донья Анна, жмите на курок! – закричал Энтони.

– Стреляйте! Стреляйте немедленно! – взмолился Хавьер.

Когда общий гвалт, в котором уже совершенно точно невозможно было расслышать что-то дельное, достиг своего пика, прогремел выстрел.

И результат его был поистине удивительным для всех.

Разница в изумлении на лицах, вызванным точнейшим попаданием Эмилио Ортеге прямо в лоб, состояла лишь в том, что на его физиономии оно осталось навечно.

Мэр Санта-Моники, отброшенный попавшей пулей назад, сделал несколько шагов спиной, с секунду постоял, как бы раздумывая, что ему делать дальше, закатил глаза, и, завалившись, плашмя полетел в тот самый проем, что минутой ранее образовался благодаря его сверхкорпулентной секретарше.

Приземлился он прямо на нее – третий удар вышел мягким, дом его почти не почувствовал.

– Как? Как вам удалось попасть с такой точностью, донья Анна? – спрашивал совершенно изумленный Линарес спустя минут пятнадцать, когда все пленники уже освободились от пут (Анна смогла подобрать с пола нож, оброненный Ортегой, и передать его Энтони).

– Вы все так орали, что я выстрелила в единственное место, откуда не доносилось ни звука, – ответила Анна с раздраженным достоинством.

Спасение не сильно обрадовало ее. Рикардо Нуньез, друг всей ее темной жизни, человек, любивший ее больше всего на свете, заплатил за него слишком дорого.

Зато оказался жив Саласар.

Заряд картечи сильно его поранил, но частично пришелся по металлической фляжке, сделав из нее решето, но одновременно ослабив убойную силу выстрела. Помощь, тем не менее, ему нужно было оказать как можно скорее – он истекал кровью и был без сознания.

– Подождите немного, – все же попросил Линарес.

Он вернулся в дом и пробыл там минут десять.

– Поехали, – сказал он Энтони, севшему за руль микроавтобуса. – Я все объясню по пути.

Едва они выехали на дорогу, ведущую к Санта-Монике, изъеденный термитами дом Ортеги, внутри которого остались тела его хозяина и его любовницы, вспыхнул огнем. Взорвавшиеся затем кислородные баллоны уничтожили дом до основания.

Глава 5. Вторая свадьба Анны Моредо

Он посватался к ней в первый раз спустя месяц после того, как умер ее отец. В тот день она сидела у дороги, на своем уже обычном месте, все еще одетая в траур.

Накрапывал мелкий дождик, над ее головой вдруг раскрылся зонт, она услышала, как по натянутой ткани забарабанили капли.

– Здравствуй, Анна, это я.

– Рикардо! – лицо Анны посветлело. – Здравствуй! Очень рада, что ты зашел. Тебя не было больше недели. Как твои дела?

– Прекрасно, Анна, все так же. Помогаю отцу. С этой аптекой так много мороки. Ни за что не буду заниматься этим всю жизнь, вот только не представляю, как сказать это домашним.

– Что-нибудь придумаешь, – улыбнулась Анна. – Ты молодец.

Прямо сказать о цели своего визита у Рикардо не хватило духу. Он начал издалека:

– Как ты поживаешь, Анна? Может, нужна какая-то помощь?

– Нет, спасибо большое. Ты же знаешь. Мне помогает весь город. Да и отец оставил достаточно, продав пекарню обратно Веласкезам. Я ни в чем не нуждаюсь.

– Но тебе не скучно одной? Я имею в виду, кхм… не одиноко?

– А я не одна, – с удивлением ответила Анна. – Ты что? Не было и половины дня, чтобы кто-нибудь не заскочил меня проведать. Я люблю поболтать, ты знаешь. У нас добрые люди в Санта-Монике. И ты один из них.

– Да. Но все же, я имел в виду другое… – если бы Анна могла видеть, она бы заметила, что сын аптекаря пылает как вытащенный из бульона лангустин.

– Что, Рикардо?

– Не кажется ли тебе, что кто-то должен быть рядом с тобой постоянно?

– Как тетя?… – за Анной присматривала, переехавшая по этой причине к ним в дом, сестра матери.

– Нет. Я имею в виду… – Рикардо сглотнул слюну – так громко, что, наверное, это было слышно на соседней улице. – Мужчина.

– Кто?!

Анна выпучила незрячие глаза и от души расхохоталась.

– Мужчина, – мужественно повторил Рикардо. – Например, я.

– Прости! Прости, – девушка с усилием справилась с приступом смеха. – Я поняла, зачем ты пришел. Но, на всякий случай, спрошу. Рикардо, ты сватаешься ко мне?

– Да.

– Прости еще раз, я не насмехаюсь над тобой, не подумай, это просто нервы. Рикардо, милый, дай мне свою руку.

Он с готовностью протянул ей руку, которую она тут же обняла своими ладонями.

– Ты не представляешь, какой счастливой ты сделал меня сейчас, – в незрячих глазах блеснула влага.

– Я люблю тебя…

– Не торопись, – остановила его девушка. – До последнего вздоха я буду помнить этот день, и буду признательна тебе за подаренное мне счастье. Но… я не смогу ответить тебе взаимностью.

– Почему же?

– Я не смогу поступить так с тобой.

Рикардо встал на колени, не стесняясь, что кто-то может увидеть их со стороны.

– Почему, Анна? Я люблю тебя, и я ничего не боюсь. Если ты… – он никак не мог подобрать слов. – Если…

– Стесняюсь того, что стала калекой? – помогла она. – Нет, Рикардо, дело не в этом. Дело в любви. Когда-то, совсем недавно, у меня было ее очень много. Но сейчас ее осталось совсем чуть-чуть. Жалкие крохи. И я дала себе слово беречь их. И я не могу предать это обещание.

– Моей любви хватит на нас двоих! – воскликнул Рикардо Нуньез. – Я посвящу тебе всю свою жизнь! Я обещаю…

– Не надо, Рикардо. Прости меня, мне очень жаль, – Анна прижала руку Рикардо к щеке и поцеловала ее. – Когда-нибудь, возможно, я расскажу тебе, на что потратила свою любовь. А ты уже сделал для меня так много – ты вернул мне жизнь, от которой я, глупая, чуть было не отказалась. И этой жизни мне достаточно. Еще и твоя – этого будет за много. Я не могу поступить так с тобой, с одним из самых дорогих мне людей.

Рикардо стоял под дождем, не замечая его. Раздавленный, он искал в своем сердце надежду:

– Может, ты передумаешь со временем?

– Никогда не знаешь того, что произойдет со временем, – ответила Анна Моредо. – В тебе много любви и много добра, Рикардо. Гораздо больше, чем, я могла бы у тебя взять. Ты обязательно найдешь того, кому они пригодятся.

* * *

– Дождик накрапывает. Совсем, как в тот день, – произнесла донья Анна. – Падре? Пора приступать.

– Не знаю, донья Анна, – голос отца Паскуале дрожал от негодования и сомнений. – Мне по-прежнему все это не нравится. На подобное венчание я предпочел бы получить разрешение у кардинала, или, учитывая его, м-м-м… необычность, даже у Ватикана!

– Тогда, может, и пожертвования на базилику вы у них попросите? – потерявшая терпение Анна пошла на шантаж. – Чек, если что, еще не подписан. Да и раку с мощами святой Моники без денежной компенсации из Сан-Агустина вам не получить, сами знаете. Не хотите, я все равно найду, кто нас обвенчает. И за гораздо меньшую сумму!

– Прости меня, Господи… – пробормотал священник, склеив пальцы в смиренном жесте. – Хорошо, донья Анна, хорошо! Пусть то, что вы затеяли, и во что вмешали меня, обернется истинным благом. Надеюсь, господь поймет нас обоих…

* * *

Так сильно Санта-Монику не лихорадило с тех пор, как в доме доньи Анны Моредо обнаружили сокровища невероятной стоимости.

Во-первых, трагически погиб мэр города – Эмилио Мануэль Хорхе Ортега. А также его секретарша, любимая всем городом многодетная Исабель Фернандес. Несчастный случай, в страшном пожаре уничтоживший дом Ортеги, забрал их на тот свет.

Во-вторых, свел счеты с жизнью сошедший с ума и взорвавший здание мэрии аптекарь Рикардо Нуньез. Судя по всему, он же перед этим потравил в городе собак и птиц с рыбами. Помня его человеконенавистнический характер, этому мало кто удивился. И уж совершенно точно никто (почти) не расстроился по поводу его кончины.

В-третьих, в казну города неизвестно откуда поступила громадная благотворительная сумма пожертвований, позволившая начать строительство крупнейшего в регионе парка развлечений. Такого нужного Санта-Монике, едва не оставшейся вдалеке от туристических потоков, пронизывающих всю остальную Андалузию. У города появился реальный шанс, преодолев многолетний кризис, продолжить жить с оптимистичным взглядом в будущие дни.

Печальные кончины Бенито Батисты, Агнешки Петржак и Хосе Родригеса оставили в городских пересудах меньший след. Первые двое были для города посторонними, а последний отдал богу душу, что и говорить, трагически, но – за пределами города.

Из событий еще менее значимых стоило отметить ранение в горах очередного тупицы-туриста. Который, судя по всему, по незнанию забрел в местные охотничьи угодья и подставился под выстрел браконьера.

Комиссар Эстебан Линарес с большим трудом разрулил все вопросы, связанные с преступлениями своего друга Эмилио Ортеги. Полицейское управление в Севилье, перед которым он отчитывался по рангу, получило объяснения по всем вопросам.

Все, что можно, свалили на несчастного Нуньеза, которому было уже все равно. Кое о чем пришлось попросить Макса Рибальту, составлявшего отчеты об осмотре тел. Допустить, чтобы на свет выплыла правда об истинных виновниках, Линарес не мог. Мэр города и практически его символ, мать-героиня Исабель Фернандес – их преступления опорочили бы Санта-Монику на века.

Против подобного позора выступили не только комиссар и посвященный во все Адриан Молина, но даже сама донья Анна.

– Рикардо простит, – заявила она уверенно. – Его и при жизни не заботило мнение других, чего уж говорить теперь. Пускай весь город будет ему должен. Ему было бы приятно такое знать.

* * *

На городском кладбище Санта-Моники подобные слова звучали впервые.

– Синьор… кхм… Рикардо Нуньез. Берете ли вы в жены… кхм… синьору Анну Моредо? – бормотал себе под нос отец Паскуале, стараясь, чтобы его не слышал никто, кроме непосредственных участников церемонии.

Кроме отца Паскуале возле свежей могилы Рикардо Нуньеза находились: комиссар Линарес, донья Анна, Энтони Макгиннел и Сильвио Саласар, с наложенной на шею, руку и грудь медицинской повязкой. Выглядела такая компания, разумеется, странно. Навещавшая, расположенные неподалеку могилы сына и мужа Элеонора Гонсалес, например, явно интересовалась тем, что тут происходит. Даже со спины было видно, как навострились кончики ее любопытных ушей.

– Паскуале, не бормочи, – тем не менее, попросила Анна. – У меня ощущение, что к своей слепоте я еще и глохну!

– Синьора Анна Моредо, – осторожно, совсем на чуть-чуть повысил голос священник, – берете ли вы в мужья синьора Рикардо Нуньеза?

– Беру, – ответила Анна. – Да.

– Клянетесь ли вы… кхм… жить в мире и согласии… – отец Паскуале терзался нелепостью происходящего. – В печали и радости, до конца ваших дней, пока… кхм… смерть не разлучит вас?

Анна не ответила. Спустя секунду она усмехнулась и, смахнув со щеки набежавшую слезинку, произнесла:

– Клянусь. Но это уже совсем глупо, согласна. Знаете что, падре? Я сама ему все скажу, если позволите. Помогите мне коснутся его могилы.

Эстебан Линарес помог Анне положить руку на надгробие. Она заговорила с мокрым от летнего дождика, теплым камнем под своей ладонью:

– Прости, Рикардо, что говорю свое «да» так поздно. Ты заслужил его давно. Я была слепа, как бы по-идиотски это сейчас не звучало. И ничего мне не хочется сильнее, чем вернуться обратно и прозреть хотя бы на миг. Мне бы хватило его, чтобы заметить то счастье, которое все это время было под самым моим носом. Прости меня. Ты всегда был моим ангелом-хранителем и лучшим другом. Теперь ты еще и мой муж. Сам виноват, ты этого хотел.

– Донья Анна, может нам оставить вас наедине? – предложил деликатный комиссар.

Анна кивнула. Она разговаривала с мужем еще минут десять, обнимая, поглаживая и осыпая поцелуями лежащую над ним могильную плиту. Говоря слова, которые следовало при жизни сказать тому, кто сейчас их услышать никак не мог. После, уже без слов, она приникла щекой к теплой глыбе мрамора и, обняв ее, заплакала.

– А я думал, что самая странная свадьба, это когда я в Вегасе женился на беззубой проститутке, – сказал по привычке далеко нетрезвый Саласар.

– Помолчите, Сильвио, – так же по привычке одернул его комиссар. – Поставьте свою подпись свидетеля и езжайте. А то еще опоздаете на самолет.

– Куплю себе новый, подумаешь.

* * *

Со всеми участниками событий договорились довольно легко. Санта-Моника умеет хранить секреты тех, кто к ней небезразличен. И Андреас, и его сын Энтони дали согласие молчать. Хавьер Игнасио, которому предложили или ничего, или пятьдесят тысяч евро с условием держать язык за зубами, тоже свой выбор сделал без сомнений. Как и Сильвио Саласар, которому решили отдать все остальное.

– Мне не нужны эти деньги, – сказала Анна Моредо. – Как не нужны они были и моему отцу. Забирай их и будь счастлив, если сумеешь.

Саласар, усилиями медиков быстро идущий на поправку, принял сделку с удовлетворением:

– Мое уважение, синьора! Вы понимаете, что такое справедливость. Я думаю, ваш отец был действительно достойным человеком, иначе бы не воспитал вас такой.

– Катись уже откуда приехал, сиплый пьянчуга, – ответила на комплимент слепая. – Поднимешь стаканчик за мое здоровье?

– Обязательно! Хотя столько не пропить даже мне.

Энтони Макгиннел, перед тем, как покинуть Санта-Монику, заглянул в комиссариат сообщить Линаресу важную новость:

– Отец принял решение остаться. Он счастлив здесь и это главное. Последние дни, или, как я надеюсь, годы, он желает провести на родине.

Эстебан Линарес ничуть не удивился. Убедившись, что их не слышит никто из посторонних, он произнес полушепотом:

– Спасибо отцу за то, что пожертвовал денег на парк развлечений. Без помощи вашей семьи городу было бы трудно выкарабкаться.

– Я думаю, – ответил рыжий Макгиннел, – он был счастлив сделать это для Санта-Моники. Я постараюсь навещать его почаще.

– Тебя здесь всегда ждут, Энтони, – искренне сказал комиссар. – Это и твой город тоже.

* * *

Проводив «новобрачную» домой, участники этой длинной, в несколько поколений и десятилетий истории, наконец, разошлись. Саласар, выпив на дорожку, вызвал такси и отправился в Севилью, откуда бизнес-классом летел в Мадрид. Его интересовала возможность выкупить у нынешних владельцев когда-то принадлежавшие его семье дома и квартиры – теперь на это у него имелись средства.

Энтони Макгиннел улетел в Штаты, принимать управление делами в бизнесе отца. Комиссар Линарес вернулся в участок строчить бесконечные отчеты в Севилью.

Санта-Моника потихоньку возвращалась к своей обычной, похожей на медленно кипящую паэлью, жизни.

Что изменилось еще – в городе появилась новая достопримечательность. Теперь, с рассветом возле дороги, ведущей то ли в город, то ли из него, в тени большого рожкового дерева кроме полосатого стула Анны Нуньез появлялась и коляска ее старшего брата, Андреаса Моредо. Новый пес Луизы, жизнерадостный щенок испанского лабрадора, не раз пытался добраться до их стаканчиков с вином (и нередко у него это получалось), подтверждая давно известную всем маленьким городкам истину.

Перемены хороши, когда все самое ценное они сохраняют в неприкосновенности.

Все остальное пусть уносит ветер.

КОНЕЦ

Примечания

1

Рауль (этимол., древнегерм.) – волк.

2

«Feliz Encrusijada» (исп.) – «Счастливый Перекресток».

3

«Шамбала» – популярный, самый эффектный аттракцион в парке развлечений «Порт Авентуро».

Content

Александр Прокудин
Сокровища Анны Моредо

Часть первая «Клад»

Глава 1. Два события

Глава 2. Гость с претензиями

Глава 3. Сильвио Саласар

Глава 4. Мэрия Санта-Моники, ее хозяева и гости

Глава 5. Американские родственники

Глава 6. Агнешка и Родригес

Глава 7. Собрание претендентов

Часть вторая «1939-й»

Глава 1. Выезд на арест

Глава 2. Саквояж

Глава 3. Возвращение

Глава 4. Бегство

Глава 5. Тюрьма и война

Часть третья «Смертельная гонка»

Глава 1. Кто угрожал донье Анне

Глава 2. Смерть в постели

Глава 3. Новый подозреваемый

Глава 4. Смерть в мотеле

Глава 5. Безопасное место

Глава 6. Обыск и облава

Глава 7. Дом в горах

Глава 8. Встреча за завтраком

Часть четвертая «1959-й»

Глава 1. Нежданный гость

Глава 2. Раймон Руис

Глава 3. Свадьба Анны

Глава 4. Волк

Глава 5. Как ослепла Анна Моредо

Глава 6. Схватка с волком

Глава 7. Схватка с шакалом

Часть пятая «Конец истории»

Глава 1. Речь комиссара Линареса

Глава 2. Рикардо Нуньез

Глава 3. Убийцы

Глава 4. Термиты

Глава 5. Вторая свадьба Анны Моредо

Примечания