Марина Крамер, Ольга Пряникова

Ретроградный Меркурий

Глава 1

Говорят, именно в это время – в начале мая – в Северном Ледовитом океане вскрываются льды, высвобождая огромные массы холодного воздуха. Именно в эти дни цветет черемуха и, по приметам, холодает. Воздух из Арктики приходит всегда. Но Катя не всегда чувствовала его так остро. Она сама казалась себе Снежной Королевой, в сердце которой застряли льдинки, и некому их растопить. Жизнь словно остановилась на этой холодной злой ноте, ни о чем больше не думалось, как только – о них.

Ночами вместе с холодным воздухом приходили ужасные сны – в них Катя видела то, что увидела у Сони дома, точнее, что осталось за кадром, но легко было додумать. Она и додумывала.

Пойти с этим всем было не к кому, один только Антон оставался преданным слушателем. Он по-прежнему подрабатывал съемкой обучающих фильмов для своих психологов, у которых учился, но диалоги с ним отсутствовали, скорее, это были диалоги с камерой.

Катя, как все эти годы, садилась на высокий стул посреди большой холодной студии и говорила все, что в голову взбредет.

– Знаешь, я заметила, что совершенно перестала смотреть комедии.

– Не отвлекайся. Скажи, как тебя зовут.

– Я серьезно, совсем.

– Ты и раньше их не смотрела.

– Да, я вообще не люблю кино. Особенно теперь.

– Расскажи, что произошло. Только сначала скажи, как тебя зовут, и смотри в камеру, хорошо?

– Ты знаешь, как меня зовут! – Катя разозлилась, спрыгнула с высокого табурета и пошла к выходу, на ходу надевая куртку.

– Старуха, ты не меняешься.

– Старухи уже не меняются, Антон.

– Ну что, что ты завелась-то? Я привык, что на позитиве ты не приходишь, но сегодня что-то особенное.

– Не получается, извини. Дай зажигалку. Отвыкла я, понимаешь? Как такое можно говорить на камеру?

– Я не психоаналитик, – он пожал плечами, – это же обучающий фильм для студентов. Ты же не в первый раз. У нас все по одной схеме, иначе это не возьмут. Я снимаю то, за что мне платят, это методика, они по ней учатся, станут психологами.

– Я в курсе.

– Пойдем просто выпьем тогда. Без камеры. Или еще попробуем? Ты же мне так хорошо все рассказала по телефону, а тут вдруг сорвалась.

– Мне раньше это помогало, Антош. А теперь перестало. Видимо, я все-таки меняюсь.

– Ну что ты загоняешься, сказала бы, что мужик твой тебе изменил. Рассказала бы, что чувствуешь, туда-сюда. Подружка увела мужика, тысячи баб ежедневно переживают что-то подобное, чем ты лучше?

– Я сейчас дам тебе по морде.

– За что, интересно?

– Ты все упрощаешь. Это даже не измена, это… Они просто за моей спиной. Все это время. Я ей плакалась, все рассказывала, она гладила меня по голове, утешала, а потом выходила и шла к нему. Или он стоял внизу у подъезда и ждал, когда я выйду, чтобы к ней подняться.

– Очень красиво смотрится, – Антон задумчиво выпустил колечки дыма в потолок, – снять бы такое. Но это чисто игровой фильм.

Катя поморщилась.

– А что в таких случаях советуют делать психологи?

– Не загоняться они советуют. Жить полной жизнью, в бассейн записаться, мужика нового завести.

– Как красиво ты куришь. И как отвратительно разговариваешь…

– Это не я, это ж психологи, – он противно засмеялся, широко раскрывая рот, – я тебе совсем другое бы посоветовал.

– Интересно, что же?

– Ты девка горячая. Не успокоишься, пока не отомстишь. Найми там кого-нибудь, пусть кости ему переломают.

– Ага. И сразу полегчает.

– Зря ты смеешься, полегчает.

– Я лучше найду настоящего психоаналитика. А кости переломаю тебе.

– Найди. Только психоаналитики – штука опасная, ты это учти.

– Чем же?

– Ну, как… Ты ему о себе – все. Он тебе о себе – ничего. Он у тебя – один-единственный, а ты у него – восьмая с утра. Он для тебя – облегчение, разгрузка, а ты для него – работа, рутина, объект наблюдения. Он домой приходит и жене со смехом рассказывает, как ты сегодня…

– Все, прекрати. Проводи меня до машины, а то фонарь во дворе не горит.

– Темного двора боишься, ты-то? Боишься кого-нибудь замочить в терапевтических целях? – Антон опять заржал.

– Я тебе позвоню. Может быть.

– Дай сигаретку напоследок, а то я допоздна тут без курева. – Антон обчистил ее на полпачки и, видимо, чувствуя себя виноватым, добавил: – А психотерапевта я тебе найду, я ж для института делаю программы, спрошу ребят… порекомендуют… Но ты, слышишь, сбрось пар, не оставляй этого так. Ты же женщина кавказская, должно полегчать.

– Я позвоню тебе.

«Кавказская? Что он может знать? Это просто предположение?»

Светофоры выкатывали ей навстречу зеленые горошины, но раздражение не унималось.

Дома она сразу же бросилась к тому единственному собеседнику, который уже много лет помогал ей разобраться со своими мыслями.

«Дорогой дневник! Надеюсь, у тебя все хорошо, потому что ты никого не любишь. Кроме, разумеется, меня. У тебя на душе спокойно, а душа у тебя точно есть, и эта душа – моя. Я часто задумываюсь о том, какую огромную часть себя человек отдает, фиксируя свои мысли на бумаге, невольно создавая новые образы, другую реальность. Даже устная речь иногда создает что-то, существующее физически отдельно от нас. Да, произнесенное слово имеет энергию.

Какая чушь. Как ужасно разговаривает Антон. Может, я, правда – кавказская женщина? Что же, проверим».

На следующий день она уже заняла свой первый наблюдательный пост – напротив Сониного подъезда. У Митиного дома сидеть было бесполезно – там ведь жена, не приведет же он туда любовницу.

Да и сколько времени уже потрачено на его окна! Все лавочки, бордюры и кусты в его дворе были Кате родными. И вот – она снова у подъезда, снова караулит его.

Сколько прошло времени? Четыре года? Да, уже почти четыре… А воз и ныне там, только поменялся подъезд.

Как раз с подъездом-то она и ошиблась – за трое суток почти непрерывного дежурства никто из них не появился.

Значит, уехали снимать. Значит, она рядом с ним.

Катя бесконечно прокручивала в голове болезненные сцены, представляя их вместе за завтраком, на работе, на прогулке… Как они держатся за руки.

Это была почему-то приятная боль. Ей казалось, что они должны быть страшно счастливы, особенно Соня. Каждый день быть с ним рядом, заботиться о нем, разговаривать с ним, знать, что вечером ляжете в одну постель – это ли не счастье?

Соня как раз так не считала. Точнее, это счастье ее изрядно измотало. Разговоры постоянно перерастали в ссоры на производственной почве, а до постели надо было еще дойти. Физически дойти. Если Митя в постели почему-то вдруг оказывался трезв, то моментально засыпал от усталости и нервного напряжения.

Соня тоже валилась с ног уже к обеду, поэтому они никогда даже не говорили о личных отношениях. Трудно было вообще сказать, почему они считались любовниками.

Знали, конечно, все – съемочная группа жила в другой гостинице, где был и Сонин номер. Но все знали, где ее искать, если она понадобится.

Разумеется, это никого не удивляло, съемочный процесс требовал вдохновения.

С этим вдохновением как раз обстояло труднее всего.

Соня и работала вдохновением – остальные специальности она пока освоила не так хорошо.

Еще работая над сценарием, Митя не позволял главному герою ни одной реплики без оглядки на Соню. Постоянно возникали вопросы о смысле каждого поступка, о смысле этой истории в целом. И Соня, не смущаясь даже редким присутствием живого автора сценария, объясняла им обоим – кто такой главный герой, «для чего он у нас именно такой», что будет дальше и чем сердце успокоится.

Иногда она просила время на раздумье. Но уже через несколько часов Митя звонил ей из дома и полузадушенным голосом, боясь разбудить Машу, спрашивал тревожно: «Ну?» И Соня выдавала очередную концепцию, новый поворот, лихо закрученную сюжетную линию. Митя тихо стонал от восторга, тут же требовал: «Напиши!» Автору сценария это почему-то не доверялось. Соня писала.

Разумеется, это был ее первый сценарий, но со своей задачей она справлялась отлично, поэтому список задач постоянно рос и ширился.

Никто в съемочной группе не догадывался, что это ее первый фильм, что раньше она даже не интересовалась кино, да и не мечтала, если говорить совсем уж откровенно.

Спортсмену обычно не до реализации своих творческих способностей, поэтому для нее самой стало открытием это «киноразвлечение», как она любила говорить.

Неожиданно для нее самой стало интересно, Митя многому ее учил, показывал все то, что можно сделать в кино руками и головой. Но вот то, что делается, как говорится, святым духом, было ему недоступно.

Оба они молчали об этом, пока Митя держался на ногах. И только в беспамятстве, в тщетных попытках поставить этого алкаша на ноги, вытаскивая его за шиворот из алкогольной лужи, Соня орала, как базарная баба: «Своолааачь! Бездарь несчастный! Феллини недоделанный!»

Митя поначалу агрессивно сопротивлялся, но слово «бездарь» сразу успокаивало, он безвольно повисал на ее шее, шлепался на пол, как неуклюжий кот, и принимался рыдать.

Словом, это были бурные ночи, весьма бурные.

Ничего такого Катя себе не представляла.

Наоборот, ей мерещились идиллические картинки, отзывающиеся в сердце сладкой болью жалости к себе. Она не могла отвлечься, подумать о чем-то другом.

Расхожую фразу о том, что месть – это блюдо, которое едят холодным, она во внимание не принимала. Нужно было выпустить пар. Но не на кого – голубки явно пропали. Несколько взломов их почты конкретной информации не дали. Нужен был кто-то из съемочной группы, но никого из них, очевидно, в Москве тоже не было. Значит, кто-то из актеров, кого Митя время от времени снимал. Были у него свои любимцы.

Превозмогая отвращение, она просмотрела за вечер всю его фильмографию – по списку актеров, конечно. И на одной фамилии она задержалась, понимая, что попала в яблочко. Лучшего сообщника все равно было не найти.

Поздним вечером того же дня она настойчиво позвонила в знакомую дверь.

Открыла сама Анна – перепуганная чьим-то поздним визитом. Видимо, она уже спала, но Анна побежала открывать поскорее, пока звонок не разбудил детей.

Увидев Катю, она сразу почему-то впустила ее в квартиру, стараясь вспомнить, где видела эту девушку.

– Добрый вечер.

– Да, здрассте, – Анна засеменила за ней в комнату, – а вы, простите, кто?

Катя резко развернулась к ней лицом. На него падал яркий свет от лампы сбоку.

Анна тупо смотрела на это лицо, так и не улавливая сходства. Ей достаточно было бы перевести взгляд на портрет матери или просто на зеркало в прихожей, чтобы понять…

А гостья тем временем явно знала расположение вещей в квартире, была здесь не впервые. Она уверенно прошла в дальний угол, плотно закрыла дверь в детскую и села за овальный стол в центре комнаты.

Внутри она колебалась – никак не могла выбрать правильную тактику. С одной стороны, лучше аккуратно выведать, прикинувшись веником, с другой – раз уж явилась среди ночи, надо говорить все.

– Я – Катя, – ничего умнее она не придумала, – а выпить у тебя есть?

Такая наглость, да еще и приправленная панибратским «ты» от этой девчонки, навела Анну на мысль о том, что происходит, пожалуй, что-то исключительное. Либо она сумасшедшая, либо…

– Катя… Хорошо… Что-то случилось?

– Да. Что-то случилось. Я сейчас расскажу, ты налей мне пока, что есть поближе, чтобы на кухню не ходить.

Анна, как зомби, открыла скрипучую дверцу антикварного буфета.

Она помнила и ненавидела этот буфет с детства, как и комод в прихожей, но это был «чиппендейл», чье имя казалось ей в детстве очень смешным, а отец всегда накрывал комод скатертью, когда в дом заходили посторонние – почтальоны, водопроводчики. Даже нового участкового врача однажды не впускал, пока не замаскировал это чудовище на ножках.

«Восемнадцатый век, доченька, такое не во всех музеях найдешь», – говорил он Анне, оправдывая свое странное поведение. Боялся, что увидят, поймут, наведут грабителей на квартиру.

Да, она хорошо помнила выражение его лица, как он говорил это…

Анна налила из графина коньяк в рюмку и обернулась на Катю.

Лицо отца снова возникло перед ней, но уже словно в женском обличье. Ей даже показалось, что свет стал гаснуть, пришлось опереться спиной о ненавистный буфет.

– Пейте.

Девушка, так похожая на отца, поманила ее к себе изящным движением тонких пальцев. Как официантку.

Анна подошла как во сне. Поставила рюмку на стол и села напротив.

– Так с кем случилось?

– С Дмитрием Мальцевым.

– С кем?

Это было столь мягкое продолжение кошмара, что Анна даже не поняла, о ком идет речь.

А гостья вздохнула, повертела рюмку в руках и придвинула ее Анне обратно.

– С Дмитрием Мальцевым, – повторила она устало.

Ей уже надоела эта тупая гусыня, собственная мать. И вся затея померкла, разочаровала, показалась тусклой и ненужной.

Не утруждая себя объяснениями, Катя молча встала и направилась к двери.

– Я не поняла – с Митей? А что с ним?

– Ничего страшного, жив-здоров и даже счастлив. Я просто хотела узнать, где он.

– У меня узнать? А при чем тут я? – ошалело переспросила Анна, совершенно уже ничего не понимая.

– Ну, ты же знаешь, где он. Или узнаешь, если захочешь. В конце концов, ты могла бы мне помочь.

– Да с какой стати вы врываетесь сюда ночью? – Анна почувствовала, что просыпается и снова обретает власть над собственным рассудком, – кто вы и почему вы решили, что я буду вам в чем-то помогать?

Катя развернулась уже в куртке. Похлопала в задумчивости рукой по дверному проему.

– Могла бы и помочь раз в жизни, раз уж ты моя мать…

Свет окончательно померк у Анны в глазах. Единственным ярким пятном в комнате светился материнский портрет рядом с проклятым буфетом.

«Надо выкинуть или продать всю эту музейную рухлядь», – в который раз подумала она, хватаясь за эти последние обломки разумных мыслей.

Это лицо на портрете, как и лицо девушки в дверном проеме, не оставляло никаких шансов.

Она сразу все поняла, все вспомнила, кожей почувствовала, что эти слова – чистая правда.

«Инфаркт», – догадалась Анна, шаря рукой по столу.

В руку удачно попала рюмка с коньяком.

Коньяк помог, судорога отпустила на волю сжавшееся сердце, комната снова вернулась на место.

На соседнем стуле сидела Катя с озабоченным лицом.

– У тебя слабое сердце? Ты хоть скажи, мне важно понимать свою паршивую наследственность. Мне со слабым сердцем до твоего возраста не дотянуть.

Анна попробовала что-то сказать, но звук не шел. Она глотала воздух, пока Катя не налила вторую рюмку.

– Да пей же ты, пей, не тряси руками, больше прольешь… Вот так…

– Ядд… Ядд…

– Господи, зачем я только сюда пришла… Что же все нервные-то такие, дохлые. Какой яд, а?

– Ядддуумала… Я думала… Мне сказали, что… это был мальчик.

Катя улыбнулась.

– Да, это даже оригинально. А ты сама не умела отличать мальчика от девочки?

– Я даже не видела ребенка… Тебя, – и Анна наконец заплакала, – я всегда искала мальчика.

Они просидели до рассвета. Анна совсем пришла в себя, даже сварила кофе.

Все, что она узнала в ту ночь от дочери, казалось ей неправдоподобным и невозможным, но совершенно реальным.

Лучшим доказательством было Катино лицо. Лицо, форма рук, шеи, все ее жесты…

Она рассматривала девушку во все глаза, удивляясь новым деталям, ракурсам и позам – Ирина Васильевна, конечно, молодая, живая, нетленная. Еще не испорченная чопорностью, не обремененная семьей, не перекрашенная в блондинку, влюбленная, брошенная, затаившая месть красавица-цыганка. Словно природа, побежденная бабкой, взяла оглушительный реванш, создав это прекрасное дикое существо, которым Ирина Васильевна и должна была стать, но не захотела. Но и что-то еще было в ней знакомое, родное, что шло изнутри, перебивало женское коварство матери и смягчало грубую красоту до нежной прелести. Упрятанная глубоко, это была, безусловно, слабая ранимая душа великого режиссера, остроумного балагура и нежнейшего отца, по которому Анна тосковала каждый день с самого момента его смерти. Его фотография даже после смерти матери так и хранилась не на виду, а между страниц «Маленького принца», которого Анна читала тогда, в роддоме.

Сейчас она показала эту фотографию Кате, которая, безусловно, и так знала, кто этот человек – его знала вся страна.

– Знаешь, я почему-то всегда считала, что именно он создал твою мать, – Катя вернула фотографию на место и закрыла книгу, – как актрису. Образ, амплуа.

– Неет, что ты. Она никому не позволила бы. Она создала себя сама. Мама была очень сильным и одаренным человеком, просто она себе не нравилась. Всегда не нравилась. Вот всем нравилась, а себе – нет. Так часто бывает. Отец, разумеется, давал ей кое-какие профессиональные советы, как иначе. – Анна задумалась. – Это же надо было, чтобы ты тоже влюбилась в режиссера. Я понимаю – повторить внешность, но повторить судьбу – это пугающе.

– Ой, ладно, скажешь тоже – повторить судьбу. Он-то на меня плевать хотел, – Катя встала, сладко потягиваясь, и подошла к окну.

Уже вовсю верещали птицы, где-то ритмично скреблась метла дворника – главная примета утра.

– Да ты что, маленькая, не родился еще такой мужчина, чтобы на тебя, как ты говоришь, плевать хотел, ты в зеркало-то посмотри. – Анна фальшиво засмеялась.

Таким способом она пробовала Катину реакцию на слово «маленькая», но актрисой она была плохой, совсем плохой. Замаскировать попытку не удалось. Катя резко обернулась.

– Давай без этого, хорошо? Не надо мне… Игры в дочки-матери… Лучше скажи, кто мой отец.

Анна смутилась.

– Грузин он был.

– Был? Что, умер? Погоди, как это – грузин? Ты не путаешь?

– Он был актер, Катя. – Анна назвала фамилию.

Катя присвистнула, вернулась и села рядом с матерью, ошеломленно ее разглядывая.

– Но погоди… Да он тебя лет на тридцать был старше. Если я не путаю.

– Ну… Поменьше. Но прилично.

– И как же вы?! Нет, стоп, не надо. Я не буду задавать тебе банальных вопросов вроде того, любила ли ты его, знал ли он обо мне.

– Катя, даже я о тебе не знала, зачем было говорить ему? Мама сказала, что тебя усыновили, что ребенок попал в хорошую семью. Она настояла. Я что могла…

Катя молчала. Не укоряла, не спорила, ни в чем не обвиняла – в чем теперь можно было обвинять?

– Мама, значит, настояла… Мда… Нормальная русская баба Ирина, если не ошибаюсь, Васильевна…

– Да какая русская, цыганка она была, чуть ли не из табора. Всю жизнь скрывала, я только от отца узнала, когда ругались, он ее называл «цыганской ведьмой» – она сразу сникала, даже плакала. А ничто другое не могло ее остановить.

– Цыганская ведьма? О как, – Катя удивленно подняла вверх свои черные, с роковым изгибом, совершенно цыганские брови, – может, мне гадать научиться?

– А что ты смеешься, она и язык этот знала. Не знаю уж – какой он там у цыган. Мы дачу снимали в … нет, не помню, в каком году… Я в школу еще не ходила. Там на площади встретили цыганку. Она стала что-то маме говорить, показывая на меня, что беда будет. Ну, что они обычно говорят. Шла за нами почти до самого дома, все просила мою руку показать, завывала и пугала, что «дочка бедовая», так мама развернулась и так страшно что-то ей сказала на непонятном языке – цыганка в ужасе шарахнулась от нас и убежала, представляешь?

– Представляю. – Катя встала. – Пора мне. Дети скоро встанут. Муж-то твой где?

– Муж в командировках по полгода, он аудитор. А старшие дети у отца в Венгрии, сейчас каникулы. Только Лизка дома, она через полчаса проснется.

Провожая свежеобретенную дочь до двери, Анна все искала какие-то слова, но понимала, что вся ее жалкая чувственность разобьется сейчас о холодный камень. Представляла, как Катя посмотрит на нее презрительным маминым взглядом и скажет: «Ты бездарность», или что-то подобное. Мать часто так говорила. Поэтому лучше было молчать, а еще лучше – сказать что-то будничное, отвлечь себя и Катю от судьбоносности момента, заговорить демонов.

– Так что, тебе нужно просто узнать, в каком они городе?

– Хорошо бы еще кого-то оттуда. Из съемочной группы. Имя, фамилия, контакты и все что сможешь. Вдруг знакомые есть. Я же не смогу все сама, помощник нужен.

– А ты уверена, что это все тебе нужно?

– Так, не начинай! – Катя ухмыльнулась. – Я же кавказская женщина, месть – святое дело. Зарежу – может, полегчает.

– Как – зарежешь? – Анна даже оперлась на комод, накрытый кружевной скатертью.

Чуть не упала, уронила ключи, перчатки, все, что на нем лежало. Кряхтя, стала собирать.

Катя погладила оголившуюся древесину.

– Ого, это что, восемнадцатый век? – Она наклонилась над комодом. – Ох ты… Да это «чиппендейл», мать моя в кедах… Но откуда? Он и в Англии-то не во всех музеях есть… Ну, ты живешь… Шикарно как.

– Ты разбираешься в мебели? – удивилась Анна.

– Что тут разбираться, я же не на облаке живу. Любой поймет, ты посмотри, красота какая. Ты сама купила?

– От родителей досталось. – Анна помрачнела.

– Ладно, я побегу. Телефон я тебе написала на фотографии твоего отца. Там же, в книге.

– Когда? Там же и ручки не было, как ты успела?

Катя подмигнула ей, вышла и нажала кнопку лифта. Наверху сразу зашуршало, и медленно стали опускаться его запутанные серые кишки.

Анна стояла на пороге с лицом робким и слабым.

– Что? – буднично спросила Катя уже из лифта, словно мать сейчас могла бы отдать ей забытые перчатки или настоятельно попросить застегнуть куртку.

– Он же все-таки не только мне отец был, но и дед тебе, Кать.

– Кто? Аа… Да какой он мне, к черту, дед, – и захлопнула дверь.

А перчатки все-таки забыла…

Заметила уже в машине, когда схватилась за холодный руль.

Календарная весна была в разгаре, но ночью еще подмораживало, а машина стояла здесь много часов.

Возвращаться не хотелось, тем более, что припарковалась она в двух кварталах от дома, ну что за ерунда – перчатки.

Однако что-то заставило ее вылезти из машины и пойти обратно. Во дворе она оседлала какого-то уродца, призванного воспитывать у детей чувства прекрасного. Все раздумывала, заходить или нет. Перчатки были единственные, но пришлось бы снова ее увидеть… А, может, она и хочет ее увидеть, но ищет повод?

Стали появляться первые прохожие, из дома выходили люди, спешили на работу. В подъезд забежала какая-то женщина, Кате даже показалось, что номер квартиры она набрала на домофоне знакомый. Но от подъезда до детской площадки было далеко. Видимо, действительно – подсознание тянуло подняться и увидеть снова, что-то сказать, услышать в ответ нормальные человеческие слова, а не рассказ о генеалогическом древе. Может быть, даже обнять. Может быть…

Ах, сколько же ей еще сидеть в бесконечных чужих дворах, карауля, высматривая, пытаясь стать своей совершенно, в сущности, посторонним людям! Почему такой тяжелый поиск своей судьбы, почему всегда одна, всем чужая, никому не нужная…

Когда к дому подъехало такси, Катя опомнилась. Начинались пробки, нужно было что-то решать.

Она уже встала и уже двинулась со двора прочь, когда увидела Анну. Это она вызывала такси. В чем-то нелепом абрикосовом, наверченном поверх пальто. И дорожная сумка в руках.

«Как странно… Она ведь ни словом не обмолвилась, что уезжает. Да и как там дочка останется одна, она же маленькая?»

Через пять минут Катя снова жала ту же самую кнопку звонка.

Повернулся ключ, и в проеме двери нарисовалась чужая пожилая женщина, совершенно никакого отношения к этой семье не имеющая – это была явно няня, та самая няня, которая минут десять назад прошмыгнула мимо нее в подъезд.

Она выжидательно смотрела на Катю, но тут из комнат выбежала маленькая девочка. Обняв нянины колени, она смущенно поздоровалась.

– Здравствуй, – Катя невольно улыбнулась, – как спалось, Лиза?

Лиза тут же уткнулась в нянину юбку.

– Там Аня… Она внизу в такси, попросила книгу забрать. Сказала, в самолете почитает. Мы вместе с ней едем.

– Какую книгу? – Няня сразу заглотила наживку. – Где взять?

– Там на столе. «Маленький принц» называется.

– Сейчас принесу. Ой, Лиза, отпусти, я же упаду.

Катя сразу присела на корточки, поманила Лизу к себе.

– Куда мама уехала, сказала?

– Нет, не сказала.

Вернулась няня, протянула книгу.

– Только не понимаю, почему в самолете, она же на поезде поехала. Какой самолет, в Ярославль-то.

– Ну, это я оговорилась, – Катя быстро раскрыла книгу на нужной странице – фотография была на месте, – поездом. Само собой.

– А вы тоже туда, да?

– Конечно.

– Вы тоже актриса? Лицо-то знакомое, – заискивающе улыбнулась няня.

– А вы не узнали? Обидно.

– Да узнала я, узнала. Счастливого вам пути, чтобы все было хорошо. Пойдем, Лизок. Да! Дмитрию Юричу привет передавайте, скажите, в следующий раз напеку пирожков его любимых, сейчас-то некогда было, я ж не знала.

Катя даже не успела поменять выражение лица.

– Передам, если увижу. Неужели вы и с ним знакомы?

– А то как же, он у нас бывает, да. Очень жареные любит пирожки-то. Я ему всегда говорю – нельзя вам с вашей язвой, Дмитрий Юрич, давайте я вам печеных сделаю. Куда там, разве ж послушает! Ну, ангела вам на дорогу!

Лифт почему-то не ехал. Да, конечно, надо же нажать кнопку.

Катя вышла, пытаясь вспомнить, зима на улице или все-таки лето. Ни то, ни другое. Яркое солнце, холод, ветер. Знакомый уродец во дворе, обшарпанный сталинский дом. Машина стояла за поворотом.

– Беерта, – ласково погладила Катя пыльную крышу, – Берточка… Ты одна у меня осталась. Не продам тебя, старушка. Всюду обман. Нас предали, Берта, нас снова предали. Зачем нужна мать, если она такая?

Катя расплакалась прямо тут, на холоде, привалившись к грязной машине, как в прежние времена рыцарь мог бы обнять своего коня – единственную родную душу.

В Ярославле Анну никто, разумеется, не ждал. Дмитрий Юрьевич, язвенник и любитель жареных пирожков, с пяти утра бегал по окрестностям в сопровождении оператора Валторны, коммерческого директора татарина Равиля и главного художника, который, точнее, которая была уже третьей с начала фильма.

Соня стояла у машины с его косухой в руках, готовая в любой момент броситься к маэстро – подать, поднести, посоветовать, капать корвалол, искать врача или срочно вносить правки в сценарий. Она выглядела измученной, но так здесь выглядели все – никто не наносил макияж, все напяливали с утра то, что было под рукой, а волосы женщины перевязывали резинками – вот и вся прическа.

К полудню отчаянно захотелось есть.

Соня, борясь с усталостью, забралась на холм и решилась побеспокоить честную компанию.

– Мить, надень, – потыкала она в режиссера его же курткой, – надень, ветер-то какой. Тебе только заболеть не хватало.

Он, не отвлекаясь от разговора с Валторной, взял куртку в руки, но дальше не шевельнулся.

– Надень, – продолжила она канючить, – четырнадцать градусов, свитер у тебя тонкий.

Валторна замолчал. Митя не повернулся.

– Хорошо, не надевай. Только я ухожу, а ты будешь болеть один. Лечить тебя никто не будет, решать твои проблемы тоже будет некому. Равиль, дай ключи от машины.

– А мы на чем вернемся?

– А вы не вернетесь, вы все здесь сдохнете. – Соня развернулась и стала быстро спускаться.

Митя уже семенил следом.

– Что ты заводишься, видишь, мы же работаем. Ну, Сонечка…

– Я устала. Тебе надо есть. И мне надо есть.

– Хорошо, сейчас поедим, ты права. И мне надо собрать всех посовещаться.

– Что-то случилось?

– Нам надо отснять за три дня восемь сцен. Все, что должно быть на улице, все эпизоды.

– Почему за три дня?

– Потом листья распустятся. Это же видно будет в кадре.

– Так можно же сперва снять то, что идет в начале, а потом пусть они и в фильме распускаются, там тоже может быть весна.

– Нет, так нельзя. Мы по порядку не можем, всех актеров здесь неделю держать не будешь, денег-то на это нет. Надо все за три дня. Те, кто занят у нас в первых сценах, еще не приехали, поэтому другого выхода нет.

Соня помолчала. Ее давно перестали удивлять непродуманность и нелогичность съемочного процесса.

Митя все время повторял, что все – живые люди, обстоятельств много, денег мало, поэтому задача режиссера – подстраиваться и решать проблемы, а не творчеством заниматься. Он так, впрочем, и делал.

Сзади посигналила машина – ребята возвращались в гостиницу, все, видимо, устали, недоспали.

Уже втискиваясь на заднее сиденье, Соня догадалась спросить:

– А почему ты решил, что листья распустятся через три дня? Именно через три?

– Так биолог же был, помнишь, приехал проконсультировать. Почки смотрел, ножом их резал. Говорит, при такой погоде – три дня.

Соню с Митей завезли в гостиницу первых.

Анна догнала их в полутемном коридоре, схватила Митю за рукав. Соня не слышала их разговор, оставаться ей показалось неловким, да и страшно хотелось пить, а в номере была вода.

Митя не вернулся. Через полчаса она нашла его в холле, он сидел с Анной в углу, на Митю страшно было смотреть – плечи опущены, сгорбившийся маленький старичок.

Есть он не пошел. Работать тоже.

После обеда она не выдержала, открыла своим ключом. Митя лежал на кровати, свернувшись калачиком, в куртке и ботинках. На стуле рядом с ним стояла начатая бутылка портвейна.

Соня задохнулась от ужаса:

– Ты с ума сошел! Там ребята тебя разыскивают, время же идет, а ты тут разлегся! Ты можешь хотя бы три дня не пить, мы же и так ничего не успеем!

– Она приедет меня убивать. Она меня уже ищет.

– Кто, Анна? – тупо переспросила Соня.

– Не Анна. Дочь ее.

Повисла пауза. Если бы речь шла о ком-нибудь другом, Соня не восприняла всерьез эти слова – устроила скандал, выволокла бы этого недоделанного гения на площадку и заставила работать. Но речь шла именно о Кате, поэтому работа на время отошла на второй план.

Соня присела на край кровати. Митино лицо под очками было мокрым.

– Ты что, Митька, ну что такое… – Она сняла очки, хотела встать за салфетками, но он схватил ее за руки, ткнулся в них губами и, сотрясаясь всем телом, разревелся по-настоящему.

– Митечка…

Она осторожно высвободила одну руку, погладила его по остаткам волос, по рукаву куртки.

Постепенно он успокоился. Икая, пересказал ей все, что услышал только что от Анны.

Соня молчала, даже не искала слова утешения. Ей самой было страшно, да и не осталось никаких сил.

«Бросить бы все это к чертям собачьим», – мелькнула мысль.

Постепенно он затих и заснул.

Она тихо встала, забрала бутылку и вышла из комнаты, заперев дверь.

Телефон сразу зазвонил, как подкараулил.

«Интересно, откуда она звонит… Может, уже здесь», – мелькнула мысль.

– Да.

– Что за манера у тебя стала отвечать таким коротким и сухим приветствием?

– Катя, чего ты добиваешься? – Соня обреченно вздохнула.

– Я добиваюсь, чтобы вы сдохли. Кажется, это было бы логично, правда?

– Ты очень нелепо выглядишь в этой ситуации. Я не враг тебе, и Митя не враг.

– А тебе? Друг, как я понимаю? И довольно близкий, правда?

– Мне он начальник. Я такая же вышедшая в тираж спортсменка, как и ты. Только у меня нет своего бизнеса. Мне надо как-то устраиваться в жизни, чтобы себя прокормить.

– Бизнеса у меня тоже больше нет. А у тебя есть родители, дорогая. Как они относятся к тому, что ты спишь с начальником?

– Ты прекрасно знаешь, сколько моим родителям лет. И мне нужно им помогать. Удивительно, что ты меня не понимаешь. Он не принадлежит никому из нас, он вообще принадлежит своей жене.

– Это поправимо. Спасибо за отличную идею. – Катя злорадно рассмеялась.

– Ну что тебе надо от меня?

– Во-первых, чтобы ты не сравнивала меня с собой… Я у тебя мужчину не крала.

– Да? Правда? – Соня начала выходить из себя. – А как тогда вышло с Георгием, ты не помнишь? Не крала? Может, ты его у меня купила? Только я не помню, чтобы ты заплатила мне за него деньги. А я, между прочим, собиралась за него замуж. И была бы мужней женой. И не приходилось бы мне… Ничего бы мне не приходилось.

– Ты мне мстишь? – Голос у Кати стал совсем другим.

Соня сразу это почувствовала.

– Катька, хватит дурить. Я тогда тебе ни слова не сказала.

– Это другое. У тебя еще будет муж. А я всегда одна, ты у меня последнее отняла! – Катя шмыгнула носом.

«Сейчас начнет рыдать, надо скорее заканчивать».

– Какой пошлый бабский разговор. Я вешаю трубку, меня работа ждет.

– Скажи мне сама, в каком вы городе?

– В Магадане, Катя. Чтобы тебе потом два раза туда-сюда не кататься. Давай приезжай, убивай нас. Отбудешь маленько и еще успеешь пожить.

– Ты еще и врешь.

– А ты унижалась перед своей мамашей, чтобы выведать адресок?

– Почему – унижалась? Я просто попросила ее мне помочь.

– И она с радостью согласилась?

– Раз я знаю, в каком вы городе, значит – да.

– Она была здесь. Сегодня была, недавно уехала, если вообще уехала. Все подробно рассказала Мите.

– Да она просто сволочь.

– Да она просто спит с ним, Катя, раскрой глаза. И он ей дороже, чем ты. Всем кто-нибудь дороже, поверь. А ты продолжай сидеть у него во дворе, следить, найми детектива, кстати – у меня есть отличный парень для этой цели. Его визитка в правом ящике стола – ты взломай мою квартиру, заодно польешь цветочки… – Катя уже бросила трубку.

«Ну, заслужила. Шапито».

Соня и сама не поняла, на кого обиделась, но ночевать уехала к себе в гостиницу. Не было сил терпеть этот перегар, слезы, нервные крики и бесконечные разговоры о том, как именно Катя станет убивать известного российского режиссера Дмитрия Мальцева.

За день ничего не сделали, все ждали маэстро, а маэстро, кажется, ждал конца света.

Он не спал – прислушивался, ворочался, пытался вспомнить, где находится. Иногда по привычке звал Соню. Потом Машу. Никто не приходил.

Ночью пошел дождь. Катя вошла вся мокрая, взбешенная, готовая немедленно действовать. Никакого плана у нее не было, она даже не знала номера комнаты.

Ее свободно впустили в холл, никто ни о чем не спрашивал, и она сочла разумным не привлекать к себе дополнительное внимание.

Гостиница оказалась маленькой, с улицы она внимательно рассмотрела все окна. Искала плотно зашторенное – Митя мог спать только в абсолютной темноте. Но в этот раз таких окон было много, зато внизу на ресепшен сидела вполне добрая и словоохотливая женщина.

Как Катя и ожидала, в номере было совершенно темно. Пахло перегаром – ну а чем еще пахнуть, фиалками?

Митя всегда храпел, когда лежал на спине.

Она присела рядом на край кровати, пытаясь разглядеть в темноте его лицо.

Посветила телефоном. Митя перестал храпеть.

Во сне он выглядел беззащитным и очень ничтожным. Кате сразу стало его жалко, раздражение улеглось. На площадке он был суперменом, властелином вселенной, богом. Все трепетали, боялись, заглядывали в глаза в надежде угодить. И творил, как творит бог. Одним движением ладони он создавал другую реальность, оживлял буквы на бумаге, персонажи жили и дышали, влюблялись, менялся свет, звучала музыка, сердце наполнялось счастьем или болью – это зависело от того, чего хотел он. А здесь в постели лежал совсем уже немолодой маленький мужичок, почти старичок, по-боксерски прикрывая кулачками лицо.

Катя осторожно потрогала его руку, обняла ее своей ладонью. Митя словно бы и не дышал.

Экран телефона погас.

– Милый мой, любимый мой… Никуда от меня не денешься. Будешь моим. Или ничьим не будешь, запомни. Сдохнешь как собака.

Встала и вышла.

Утром Митя не явился вовремя. Обычно даже алкоголь не мешал его маниакальной пунктуальности – он был одержим работой и всегда являлся вовремя.

Съемочная группа выстроилась как на плацу, медленно просыпаясь.

В экспедиции опоздание режиссера на смену означало чрезвычайное происшествие и вызывало в народе ужас и немедленные пересуды.

Все с ожиданием смотрели на Соню, которая и без этого чувствовала себя неуютно. Надо было за ним идти.

В холле ее подозвала к себе администратор. Типичная добродушная тетка.

Она доверительным тоном рассказала Соне о вчерашней визитерше. И описала ее внешне, хотя Соня и без описания сразу поняла, кто это был.

– Полицию вызывали?

– Кто?

– Вы. Была полиция?

– Что вы, Сонечка, какая полиция, девушка же к нему пришла, говорит, сюрприз хочу устроить. И вас как раз не было, я думала – смена караула, знаете, как по молодости-то оно бывает. Я ж тоже была… Понимаете? А тут вы идете, я и решила сказать. Но она быстро ушла, кажется.

– А он?

– Он так и не выходил.

– Вызывайте полицию. И «Скорую»! – Соня уже почти бежала по коридору.

Мити в комнате не оказалось. В ванной тоже никого не было.

Соня искала следы крови, борьбы, даже выглянула в окно. Несколько раз позвала его, как зовут спрятавшегося кота.

С тихим скрипом открылась дверь маленького шкафа для одежды. Митя сидел там, завернутый в одеяло. Совершенно живой, но в страшной панике.

Не без труда Соне удалось вытащить его на свет божий. Взгляд у него был совершенно безумный.

– Ну, не дрожи, не дрожи… Сядь.

– Она… Здесь была она. Ночью.

– Кто она? Корвалол сейчас накапаю.

– Кто она… Ты знаешь, кто – она!

– На, пей. Я тебя прошу, возьми себя в руки. Люди ждут, вчера день пропал. Тебя оштрафуют, в конце концов, съемочный день стоит миллион! Что ты устраиваешь из-за девчонки? Привиделось тебе что-то спьяну, так это и понятно.

– Нет-нет, я тебя клянусь, я не спал! Она была!

– И что она сделала, что так тебя напугало? – Соня накапала корвалол и себе.

– Она сидела на кровати и шептала… Знаешь, что-то страшное. Я очень ее боюсь. Она убьет меня.

– Митя, она не убьет, она убила бы, если бы хотела. Она просто хотела тебя напугать. Ты мужик, ты ее в два раза старше, как ты можешь так реагировать?!

– Да она специально это делает, потому что знает, что я боюсь.

Вошла маленькая кудрявая женщина, имени которой Соня до сих пор не могла запомнить, – она была вторым режиссером, но, судя по всему, попала на эту работу случайно.

– Я стучу-стучу, вы не открываете, – обиженно сказала она.

– У нас совещание.

– Там полиция приехала.

– Скажи, что у нас все нормально, вызов ложный, испугались попусту. Скажи, что это ты вызвала, потому что шеф не отвечал на позывные, ты подумала, что его убили, вызвала полицию и «Скорую». Подпиши что-нибудь.

– А почему я-то?

– Ну должна же ты тоже что-нибудь делать, ты же тоже получаешь тут зарплату! – Соня привычно завелась. – Ладно, ты не умеешь снимать фильмы, ты не читала сценарий, но хоть чем-то помочь ты можешь?

Кудрявая голова скрылась за дверью.

Митя все еще дрожал.

– Ты вызвала полицию?

– А кто ж еще?! Кроме продюсера и меня, ты тут никому не нужен.

– Значит, она действительно здесь была?

– Была… Мне эта тетка сказала. Ну, коридорная или как там это называется… Дежурная, одним словом. Была, да. Ты уже боишься называть ее по имени. А зря – она всего лишь человек. Катя успокоится, поверь, нужно время. Она впечатлительная, а на нее столько всего свалилось. Анна эта еще… Зачем она приехала, что за дура такая! Но меня еще больше поражает, как ты мог с ней спать, зная, чья она мать. Ничего же не бывает тайного!

– В кино так бывает. Само собой. И очень часто.

– Я думала, ты не спишь с актрисами.

– Она не актриса.

– А кто же она? Просто женщина? Может, любимая женщина?

– Что ты несешь? Да, просто женщина.

– Что я несу? А зачем же ты с ней спишь? Может, из жалости?

– Да, из жалости! Из жалости. Я снимаю ее из жалости. Потому что кто еще будет ее снимать? Она не Софи Лорен!

– Ну да, зато ты Феллини…

Митя замолчал. Если бы он мог ее ударить, то сделал бы это именно сейчас. Но он не мог. Потому что он знал – она найдет слова, которые ударят его сильнее.

Наконец сел – ноги не держали его.

– У нас с ней много общего. Мы оба – осознанные бездарности, закомплексованные. Нам вместе почти хорошо. Главное – не страшно. Мы друг друга не боимся. Она видит, что я – ничтожество. И я вижу ее слабости. Я не могу с сильными женщинами. Очень трудно – с Машей, с Катей. С тобой. А с ней легко, она не посмеет сказать мне, что я много пью, что я что-то не так делаю. Она уважает меня. И приехала, чтобы предупредить. Испугалась, что Катя меня убьет.

– Она за нее испугалась, не за тебя, идиот.

– Что-то она раньше за нее не боялась… Хотя я неправ, неправ, несправедлив к Ане… Поверь, она очень переживает. Она искала, всю жизнь искала, но мальчика, представляешь? Не девочку. Ее обманули. Ей было пятнадцать лет. Она была под влиянием матери. Ты хотя бы представляешь, кто ее мать была? А от кого она родила – ты знаешь?

Тут же, сидя на подоконнике, Митя коротко и сбивчиво пересказал Соне всю историю Анны – все, что сам недавно от нее узнал.

Соня ни разу не прервала его, слушала внимательно.

– Ты представляешь, какая это гремучая смесь кровей?

– Представляю. – Митя понурился, совсем сгорбился.

Он понимал, чем все это ему грозит.

– Она не оставит нас в покое.

– Не оставит. Что, нам уехать?

Соня пожала плечами.

– Мы же не досняли здесь. Давай еще недельку, а? Ну нельзя взять и найти новое место, всех вот так разом перевезти и сразу начать снимать. Мы потеряем время.

Митя смотрел на нее в упор.

– Я боюсь.

– Дурачок, – Соня подошла и обняла его, как ребенка, – я тебя никому не дам в обиду.

– Давай уедем в Москву, Сонечка, я прошу тебя. Там мы что-нибудь решим.

– Да ты тюфяк и рохля, Мальцев! Тоже мне – Роман Полански…Ты должен думать о фильме, а не о бабах, иначе в твоей фильмографии навсегда останется как в бане – одно мыло и пар. Ну, не плачь, что ты, маленький, что ты… Не обижайся, Митенька. Соберись.

И он собрался. Все-таки он был настоящим профессионалом. Вытер сопли, распрямился и вышел на площадку.

Там он никогда ничего не боялся, работал так, словно отчаялся, словно понял, что конец неминуем. Даже шутил.

День выдался неудачный, начался дождь, пришлось срочно перекраивать весь план. Отсняли всего ничего, но для Сони важен был другой результат – Митя успокоился. Точнее, он просто начал работать.

Перерыв между запоями должен быть долгим, это она уже знала по опыту. Натура вся давно была найдена, все учтено и продумано.

«Успеем, успеем, никто кроме погоды и Кати нам помешать не сможет», – убеждала она себя.

Утром она проснулась немного позже обычного – сказался вчерашний стресс.

Быть психологом – вообще утомительно, отнимает много энергии. Подумалось, что хорошо бы найти настоящего психотерапевта.

Мити уже не было, судя по всему, он ушел на площадку выбритым и дезодорированным – очень хороший знак.

Опаздывать было все-таки нельзя, поэтому Соня поспешила за ним.

Первое, что она увидела, выйдя во двор, – прелестная зеленая дымка на деревьях. Даже уже не дымка, а вполне полноценные маленькие листочки. Так часто бывает весной – деревья вдруг распускаются в один миг.

Обычно это вызывает радость в душе, но в то утро Соня ужаснулась – по сценарию листьев быть никак не могло.

В сильной тревоге она забралась на холм и застала всю съемочную группу за странным занятием – они, как осы, ползали по деревьям, срезая листья ножницами.

Молоденькая ассистентка была ближе всех. Она обернулась, приветственно кивнула и продолжила срезать ножом распустившиеся почки с ветки какого-то сорного кустарника, как картошку чистила.

Митю Соня нашла довольно высоко среди свежей листвы. Он обрадовался, что-то прокричал.

– Я не слышу!

– Ножик возьми внизу, в пакете!

– Ах, ножик…

– До обеда надо успеть, видишь, мы уже десять деревьев ободрали, давай присоединяйся!

Работа кипела. Борьба с природой, погодой и прочими катаклизмами была, в сущности, нормальной частью съемочного процесса.

Глава 2

Георгий заметил ее первым. Что-то в Соне сильно изменилось – то ли походка, то ли что-то во взгляде. Уставшая, какая-то озлобленная, резкая.

Она сидела в двух метрах от него в кафе и очень нервно разговаривала по телефону. Про какие-то машины.

Сидела к нему боком, но не замечала. Или делала вид, что не замечала…

Расстались-то они не очень хорошо, вероятно, он обманул какие-то ее надежды, влюбившись без памяти в эту девочку, в Катю, которая продавала свое ателье.

Лучше бы он его купил, все равно этот роман ничем хорошим не закончился.

Ах, да что теперь вспоминать!

Третья чашка кофе подряд, а она все не видит. Звонит и звонит. Раньше Соня никогда не кричала, ни с кем так не разговаривала.

Дождавшись паузы, он тихонько ее позвал.

Девушка сразу обернулась, не потрудившись даже изобразить удивление. Ведь не сложно, кажется, было бы привести некоторые мышцы лица в соответствие с ситуацией. Хотя бы из вежливости, чтобы не показывать свое безразличие так явно.

– Здравствуй, Георгий.

Или не видела… Или ей совсем уж наплевать.

– Я смотрю, ты вся в делах? Интересная работа? Что-то связанное с ретро-автомобилями, агентство?

– Да, не без этого.

– Я краем уха услышал, ты ищешь «Опель Кадет»? Я не подслушиваю, ты же понимаешь, просто рядом сижу. А ты стала так громко разговаривать. Может, я пересяду? – Георгий сделал еще одну попытку.

Она как-то неопределенно дернула плечом – не то согласна, не то, чтобы отстал.

Уже коря себя за нелепую настойчивость, он сел за ее столик.

– Что, трудно найти? А зачем тебе эта машина?

– Кино снимаем, – устало проговорила она.

– Кино? Ты снимаешь кино?

– В классическом понимании кино снимает оператор, остальные просто принимают участие в этом процессе. Здесь нельзя курить, да?

– Теперь нигде нельзя. С каких пор ты стала курить?

– А ты всему удивляешься?

Георгий смутился. Надо было как-то красиво выйти из этого разговора, Соня явно не была расположена к праздной беседе. Впрочем, был у него еще один козырь в рукаве, о котором он размышлял еще до того, как начал этот разговор.

– У меня есть «Опель Олимпия». Это очень похожая модель, насколько я понимаю, даже более редкая. Впрочем, я не коллекционер, не разбираюсь. Мне эту машину отдали за долги, стоит в гараже, иногда хвастаюсь перед гостями.

– Зря, мог бы договориться с каким-нибудь агентством, они бы сдавали ее в аренду на мероприятия. Все же деньги.

– Да я не нуждаюсь, – улыбнулся он, – какие там деньги.

– Ах да, я забыла.

Ничего она не забыла, разумеется. И сразу оживилась, как только разговор перешел в деловое русло.

Георгий все наблюдал за ней, удивляясь произошедшим переменам. Кажется, ничто кроме работы ее не интересовало. А ведь пару лет назад, закончив со спортом, она даже не представляла, чем ей заняться.

– Так в каком же качестве ты увлеклась кино, расскажешь мне?

– В качестве рабочей лошади – это универсальная роль для всех, кто увлекается кино.

– Ты – режиссер?

Она невесело засмеялась.

– Нет, я редактор. Редактор сценария.

– А почему же ты занимаешься машинами? Разве это твоя обязанность? – Георгий искренне изумился. – Я совсем иначе представлял себе съемочный процесс.

– Да, вижу, ты весь в иллюзиях. Если интересна реальность – приглашаю в гости, правда, мы в Ярославле. Заодно и о машине договоримся. А лучше бы сразу туда ее и перегнать, если договоримся. Сколько ты хочешь?

– А на какой срок она нужна?

«Ага, не нуждается. Говорил, это не деньги. В гараже она у него место простаивает».

– Два дня плюс дорога. Она в Москве, не в Израиле, я надеюсь?

– В Москве, конечно, я потому и имел смелость предложить. – Георгий немножко помолчал, обдумывая следующий шаг. – Дорогая, если эта машина нужна именно тебе, то я, само собой, денег не возьму, ты же понимаешь. И с удовольствием приеду к тебе в гости.

– К нам в гости, Георгий. К нам.

Это звучало двусмысленно. Но отчасти объясняло такие резкие перемены характера.

– Хорошо. К вам.

Она немножко оттаяла. Посмотрела на него уже другим, прежним взглядом.

– Насчет денег надо будет решать не со мной. Есть бюджет, есть коммерческий директор – они заплатят. И я не курю, просто неделя нервная, пробую так снять стресс.

С машины и начались настоящие неприятности.

Позднее, возвращаясь мыслями к этому дню, Соня постоянно оправдывала себя, говорила, что машина могла быть любой – это ничего бы не изменило. И на месте Георгия мог оказаться любой человек – просто пришло время. Но обо всем по порядку.

О том, что машина принадлежит Георгию, Митя ничего не знал. И незачем было сейчас нагружать его лишней информацией – навряд ли они могли забыть друг друга, все-таки давние соперники.

Соня решила, что разумнее будет промолчать.

«Потом скажу, – успокоила она себя, – когда Георгий приедет, и деваться будет некуда».

Другого варианта все равно не было, весна – время свадеб, все машины были расписаны на месяц вперед.

О том, какая реакция может быть у Георгия, Соня не задумывалась – это просто не имело значения. Он был во всем другим, этот Георгий, человеком слова, выдержки, хладнокровия.

И приехал вовремя, как обещал. Машину пригнал молодой человек с яркой красивой наружностью.

Мите он понравился, оставили парня водителем в кадре, даже успели вечером порепетировать. Георгия он и не видел – Соня постаралась отложить эту встречу.

А рано утром произошел взрыв. Точнее, услышали только громкий хлопок, но какая-то горничная утверждала, что видела и сам момент взрыва – к счастью, издалека, когда только шла на работу.

Машина так и оставалась во дворе, решили на ночь ее не убирать, просто накрыли чехлом. Смена начиналась в восемь утра, планировали отснять как раз все эпизоды с машиной, поэтому отгонять ее было нецелесообразно.

Страшно было представить, что было бы, если бы, например, та же горничная пришла на работу на пару минут раньше.

Соня выскочила первой, услышав крики о пожаре.

Машина действительно здорово горела, пожарных уже вызвали. Съемочная группа еще не явилась, вокруг толпились местные жители.

Митя вышел на ватных ногах, шатаясь так, как он не шатался даже пьяный.

– Это она.

– Что – она?

– Ну, она.

– Господи, Митя, опять ты за свое. Сейчас приедут, разберутся.

– Мы до вечера не доживем. Она задалась целью уничтожить меня. Сначала свести с ума, а потом уничтожить.

– Прекрати, параноик, я не могу больше это слушать. По-твоему выходит, что она нам и погоду испортила?

– Конечно! Ты напрасно ее недооцениваешь. – Митя выглядел вполне серьезным.

Надо было его куда-то увести, пока не явился Георгий. Но Митя уперся, лег на лавочку и принялся громко оплакивать свою судьбу.

Машину потушили, приехала полиция, начала оттеснять любопытных.

– Митенька, пойдем, без тебя разберутся. Приедут сейчас наши, найдут владельца машины, а я займусь поиском новой – снимать-то все равно придется, времени на разговоры просто нет.

– Да она не даст нам здесь снимать! Она вообще не даст мне ни снимать, ни жить!

В разгар его истерики приехали киношники и, разумеется, Георгий.

Полиция опрашивала свидетелей, поэтому уйти было невозможно. Предстоял самый ужасный «момент истины», и крайней была, разумеется, Соня.

Георгий поначалу успокаивал ее – кто же знал, что так будет, машина застрахована, не о чем переживать. Но, увидев режиссера, изменился в лице и попросил объяснений.

– Но ты же сам, сам предложил! Я тебе все честно рассказала, где работаю, что делаю. Ничего я не скрывала!

– Как только ты могла меня снова с ним столкнуть?! Взяла бы машину, и все, зачем было звать меня сюда? – возмущался Георгий, багровея от злости. – Ты не просто меня использовала, ты еще и захотела надо мной поиздеваться!

Очухался Митя, подошел, слегка пихнул Георгия в грудь.

– Хватит на нее орать, – взял Соню за руку и потянул за собой, – пойдем-ка, поговорим, моя дорогая.

Георгий несколько секунд ошарашенно смотрел на них, потом прокричал вдогонку:

– Я так понял, что ты еще и спишь с ним? За похлебку?

Ему сразу же стало стыдно за свои слова, вообще-то он был человеком сдержанным.

Митя дернулся вернуться, но Соня удержала его – вся съемочная группа, полицейские и просто зеваки давно и с любопытством наблюдали за этой сценой.

Но в номере Митя дал себе волю:

– Как ты могла предать меня, ты что, не понимаешь? Он же ненавидит меня. Скажи честно, ты это все специально подстроила? Тебе мало неприятностей? Он же с ней заодно, этот Георгий, как ты не понимаешь?! Или понимаешь?

– Он не знал даже, что ты здесь, – Соня чувствовала, что теряет лицо, но продолжала оправдываться, – нам же нужна была машина, он готов был бесплатно дать, у нас же денег не осталось, мы еще ничего не сняли толком, а уже половину бюджета съели, у нас две войны в сценарии!

Но Митя не слушал. Он вообще никого не слушал в подобных ситуациях. Он кричал, заводился, кажется, даже не заметил, как Соня вышла.

С Георгием они помирились быстро – он нашел ее плачущей на бревнах у реки, извинился, молча посидел рядом.

Сквозь слезы Соня и ему пыталась что-то объяснить:

– Вы оба думаете только о своих амбициях, вам кажется, что весь свет сошелся клином на Кате, на каких-то там кознях, а это не так, не так. – Она все еще всхлипывала, но постепенно успокаивалась. – Я же просто думаю о фильме, он его сам не снимет, ты бы видел, что он снимал раньше, это же уму непостижимо…

– Я видел, видел… Я тогда еще посмотрел. Да, ужасно. Сонечка, не плачь, милая, ну, прости меня. Я все понимаю. – Он робко обнял ее за плечи.

Там же, на бревнах, она сбивчиво рассказала Георгию обо всем, что произошло после ее отъезда из Израиля.

Георгий слушал, понимал отдельные слова, но поверить в реальность происходящего не мог.

«Ничего, – думал он, – вот уж в прямом и в переносном смысле слова – «кино и немцы». Но чем этот сморчок может всех их так привлекать? Впрочем, – решил Георгий, – режиссер, наверное, обладает какой-то властью, по-своему привлекателен, женщины любят такое… творческое».

Еще он наблюдал за тем, как возвращалась на его глазах прежняя, знакомая ему Соня. Это было приятно и удивительно – как же он мог столько времени жить и не видеть ее…

В то, что это сделала Катя, он поверил сразу. И видел, что Соня тоже это понимает, но вслух не говорит, чтобы не добивать маниакального и истеричного режиссера.

Катиного номера у него уже давно не было, пришлось подсматривать в Сонином телефоне.

Она ничего не заподозрила – срочные поиски другой машины, перекраивание всего графика, да еще и Митя в невменяемом состоянии.

Георгий с любопытством наблюдал за их отношениями и формулу этой взаимной привязанности понял сразу.

Когда номер наконец был найден, он позвонил Кате.

– Скажи, Катерина, зачем ты это сделала? Могли погибнуть люди.

Она молчала на том конце провода. Может, не сразу узнала голос. Или сомневалась в чем-то.

Он снова ее немножко подтолкнул:

– Машина была моя.

Этот ход сработал, Катя засопела.

– Здравствуй, Георгий. Прости меня. Я не знала, честное слово. Но как там могла оказаться твоя машина, почему?

– Я не сомневаюсь, что ты не знала. Зачем ты это сделала, Катерина?

– По телефону все не расскажешь.

– Так давай встретимся.

– А ты где? Ты не в Израиле?

– Я на съемочной площадке.

– Прямо на самой площадке? – Катя явно удивилась.

– Возле гостиницы, где живет Мальцев.

– Поднимайся на последний этаж. Сейчас. Я тебя у лифта встречу.

Не то чтобы Георгий сильно удивился – он все-таки знал Катю хорошо. Но не ожидал, что она может все время находиться рядом.

«Да, а этот параноик-то не такой уж и параноик», – подумал он про Митю, пока лифт медленно ехал наверх.

Она сидела на перилах, как маленькая птичка на жердочке. Внизу был огромный лестничный пролет, настоящая пропасть, этажей шесть, но она всегда любила высоту. Как и птичка, держалась только ногами, а руки были заняты неработающей зажигалкой.

Георгий молча достал свою, она сладко затянулась.

– Тут же нельзя курить, наверное. Хотя да, какое тебе до этого дело. – Он засмеялся.

– Пойдем, кое-что покажу.

Катя быстро полезла по пожарной лестнице наверх, ловко щелкнула замком люка, и сверху полоснуло ярким солнечным светом. Она протянула ему руку, и он почувствовал себя старым, толстым и трусливым. Что страшного в том, чтобы нарушить какие-то правила и залезть на крышу? На скольких крышах он побывал в молодости, что теперь-то изменилось?

Вид на съемочную площадку открывался роскошный. Тут у Кати стоял старый стул и прижился театральный бинокль. Валялись и пластиковые стаканчики.

– Наблюдательный пункт? – засмеялся он. – А ведь я так и думал, что он от тебя сбежит. Правда, не думал, что к ней. Она-то поумнее тебя будет.

Катя удивленно на него посмотрела:

– Ты про Соньку?

– Про Соньку.

– Значит, уже знаешь?

– А он сразу за нее драться полез, какие уж тут секреты.

– Драться? – Катины изогнутые брови полезли вверх.

– Я немного высказал ей за машину. Он и влез.

Пораженная, она села на стул, сгорбилась и выразительно замолчала.

«Бедная, бедная девочка, она совсем потерялась, сошла с ума. И из-за кого! С ее-то данными!»

– Катерина, – он неловко дотронулся до ее плеча, но вдруг вспомнил, как обнимал вчера Соню, и одернул руку, – чего ты пытаешься добиться?

– Справедливости. Мне больно из-за них. Пусть им будет больно из-за меня.

Больше они к этой теме не возвращались.

Через полчаса Георгий, опасливо нащупывая ступеньки, спустился обратно к лифту.

Катя осталась на крыше.

«Дорогой дневник! Как это здорово, что ты меня понимаешь. Больше не понимает никто.

Может, Георгий прав, я совершаю какую-то ошибку? Может, мои поступки глупы? Но они оба делают то, что хотят, не оглядываясь на то, как это выглядит со стороны, так почему же я должна?

Я тоже делаю, что хочу. И буду делать. Никто меня не остановит. Люди могут понять чужую боль только тогда, когда сами через нее пройдут. Наша жизнь состоит из череды вызовов – больших и не очень, либо мы сами бросаем их себе, либо за нас это делают другие.

Трудно понять, что это за любовь такая эгоистичная, когда я делаю любимому больно. Но я не психоаналитик, мне ни к чему эти размышления. Да, я эгоистка, я не желаю ему счастья с другой, я хочу, чтобы он был моим, со мной, чтобы он был рядом.

Это не любовь? Пусть. Мне не жалко назвать это любым словом – от «страсти» до «ненависти», сути это не меняет.

Я борюсь за него? Я мщу за нанесенную обиду? Мной управляет задетое самолюбие? А пусть. Какая, в сущности, разница? Меня давно уже не огорчает собственное равнодушие к чьему-либо мнению, к любому взгляду на меня со стороны. Да и не только на меня. Это называется «отсутствие авторитетов».

Я бы выразилась иначе – самопринятие. Я знаю, какая я, знаю, что не изменюсь, поэтому не мучаю себя бесплодными попытками, укорами и критикой.

В основе каждого человека лежит какая-то черта характера, темперамента, травма, запавшая в душу на всю жизнь. У меня это– страсть. Таких людей много среди обывателей, такими были почти все великие, например, Ван Гог. Он, как и я, никому не был нужен, его поступки осуждали, в его искренность не верили, а талант не ценили. Я разве что рисую похуже и пью поменьше, в остальном же он – мой кармический близнец. Жаль только, у меня нет брата, как у него, который содержал бы меня.

Впрочем, на случай такой необходимости, кажется, есть Георгий. Он – единственный человек, который любит меня без малейшей потребности во взаимности, именно поэтому он не пытается смотреть на меня по-мужски, приспособить меня к какой-нибудь там супружеской жизни. Его любовь – абсолютна и бескорыстна.

Бедняжка Соня, она поймет это слишком поздно и никогда не смирится, поэтому ей явно предстоит пережить всю гамму эмоций, которая прилагается к такой ситуации, – надежду, подозрение, разочарование, обиду. Ничего, пусть – так ей будет легче понять и принять мои чувства и мою боль.

Я почему-то не верю, что это у меня когда-нибудь пройдет – моя буйная помешанность на Мите. Не представляю себе того времени, когда он станет мне безразличен. Так и вижу – кто-то мне рассказывает о нем, а я морщусь и прерываю собеседника: «Нет, не хочу ничего о нем знать, ну его…» Нет, нет, не вижу, это не я. Это, бесспорно, болезнь, и я не перестаю думать о том, что многие болезни переходят в хроническую форму и неизлечимы. А некоторые просто убивают».

Георгий ждал Соню в холле, но, как ни старался, упустил.

Уже после полуночи, выяснив на ресепшен, в каком номере проживает Дмитрий Мальцев, он, проклиная себя за то, что ввязался в чужие игры, постучался в дверь.

Как он и ожидал, ему открыла Соня. У окна стоял Митя, завернутый в одеяло, и курил в щелку.

– Кто там?? – проорал он, близоруко прищуриваясь.

– Я на минуту! – Она вышла, поплотнее запахивая розовый халат.

– Отойдем. – Георгий взял ее за локоть.

– Я не могу, я не одета.

– Да я вижу, ты не смущайся, на два метра отойдем. Ваши ведь в другой гостинице живут.

– Так положено, иначе режиссеру просто продохнуть не дадут, ты же сам видишь, что тут происходит.

– Да, я вижу. Я вижу даже больше, чем ты думаешь. Послушай меня, девочка, – тебе надо немедленно возвращаться в Москву. Одевайся, я отвезу тебя.

– То есть… как?

– Обыкновенно, на машине, другого способа сейчас нет.

Соня выждала паузу, пытаясь понять.

– Ты разговаривал с Катей? Видел ее? – Георгий молча кивнул.

– Она не остановится, да? Но как же я могу здесь все бросить, как же я Митю оставлю одного? А остальные как? Они же не снимут без нас, мы ничего не успели толком сделать!

– Так забирай своего гения, только никому не звоните, пока не уедем, не предупреждайте.

– Но мы должны сделать распоряжения… Он должен.

– Отъедем километров на пятьдесят – позвонит и сделает. Раньше нельзя. У нее в группе есть кто-то свой.

– Но кто?

– Я не знаю. Это сейчас неважно, надо скорее уехать отсюда.

Соня смотрела куда-то за его спину. Там стоял Митя. Уже одетый.

– Соня, он прав. Эта психопатка нас всех здесь убьет. Иди немедленно собирайся.

В машине ехали молча.

Соня почему-то дулась сильнее всех. Ей было обидно, что все снова валится набок, что эта безумная девка снова вмешивается в работу из-за какой-то паршивой ревности.

«Ишь, одиноко ей, – думала Соня с раздражением, – разве мне не одиноко? Разве мне не хочется быть любимой? Разве я – не одна? Нельзя же сказать, что я – с ним», – она брезгливо повернула голову в Митину сторону.

Он сидел, понурившись, время от времени принимался нервно грызть ногти, и тогда Соня злобно шлепала его по руке, вроде как одергивала – было стыдно перед Георгием.

«Нет, ему никто не нужен, и я – в том числе. И к лучшему. Мне тоже очень хочется счастья, я тоже смотрю голодными глазами в ночную темноту, мы все, все заслужили счастья, но не имеем его. Почему же тогда я не взрываю машины, не взламываю двери, никому не угрожаю и никого не преследую? Не мщу, не требую к себе повышенного внимания? Когда уже она поймет – мужчина не сделает тебя счастливой, пока ты сама не наполнишься чем-то, пока ты не научишься быть счастливой без него – такой вот парадокс. Она обязательно это поймет, надеюсь, мы все к тому моменту будем еще живы».

Уже потом, спустя несколько дней, Митя сам удивлялся своей решимости. Вспоминал ту ночь, какую-то проселочную дорогу, Георгия, который отъезжал от гостиницы с выключенными фарами, Соню, которая, казалось, больше беспокоилась о фильме, чем о собственной жизни. Не ощущала опасности, сразу же начала звонить каким-то девочкам из группы, давать указания.

Любопытно, что ее слушались – а ведь она была всего лишь ассистентом. То ли статус любовницы режиссера так действовал, то ли прирожденные ее организаторские способности. Она выглядела строгой – чересчур строгой и очень недовольной.

Уже на шоссе в свете встречных машин он то и дело бросал взгляд на ее резкий профиль.

Нет, не милашка. Страшно рядом с такой. Именно поэтому он охотно позволил оставить себя одного на этой заброшенной даче. Собственно, никакой заброшенной она не была, вполне ухоженный дом, хотя и старый. Актерский поселок, от Москвы почти сто километров, но электрички ходят – можно выбраться, если что.

Поначалу он и не понял даже, куда приехал, не слышал, кому Соня дозванивалась, с кем говорила. Лег спать под утро, успокоенный тем, что никакая Катя его здесь не найдет.

Проснулся поздно, долго соображал – где он, где Сонька.

Деревянный дом, все старомодно и добротно, белоснежное белье, на котором он, оказывается, спал в одежде.

Первым делом Митя нашел в рюкзаке зарядку от телефона, поставил его подкормить, а сам отправился исследовать свое новое пристанище.

По первым же фотографиям, которых на стенах было в изобилии, он понял, что это дача Анны, ее родителей. И, судя по всему, спал он на кровати ее великого отца.

Это приятно волновало. И кабинет его сохранился в целости.

Митя не мог оторваться от старых фотографий, записок, воспоминаний своего гениального коллеги. Многое казалось ему остроумным, восхищало, открывало совершенно новые факты о съемках самых известных фильмов.

Митя даже представил его здесь, в этом кресле, с печатной машинкой. Наверняка сюда приезжали сценаристы, сидели, курили, открывали вот эту самую форточку – великие люди касались ее руками.

Митя перегнулся через стол, открыл окно. В комнате сразу посвежело.

Удивительно, но здесь, на севере Подмосковья, было гораздо холоднее. Мало того, что не распустились деревья, так в низинах еще лежал серыми корками снег, а с теневой стороны дома висело несколько самых настоящих сосулек.

Митя бродил по большому запущенному участку, ощущая что-то новое для себя, покой, которого он давно не испытывал. Умилялся каждой малости, даже, опасливо озираясь, выглянул за скрипучую калитку.

На улице, как и ночью, когда они приехали, было безлюдно и тихо, только птицы звенели, перекрикивая далекий гул поезда. От ветра покачивались прошлогодние сухие листья, застрявшие в щели старого металлического почтового ящика. День был не то что солнечный, радостный – нет, скорее, спокойный, с несколькими светящимися прорехами в светло-сером небе.

В холодильнике нашлись продукты, купленные, видимо, вчера по дороге.

Он удивился, что не вспомнил об этом раньше, пожарил себе холостяцкую яичницу и, наслаждаясь одиночеством, еще погулял до темноты. Потом достал ноутбук и, чувствуя мощный прилив вдохновения, упал в работу, как падают в обморок, – не оглядываясь, не отвлекаясь, не слыша телефонных звонков.

Когда он не ответил на четвертый подряд, Соня встревожилась. Она весь день организовывала переговоры с продюсером, объясняла, руководила переездом, а внести изменения в сценарий должен был Митя – так договорились.

Лев Кириллович был зол как тысяча чертей, требовал немедленно «предъявить этого труса и алкоголика, который прячется за бабскую юбку», но Соня слезно пообещала, что в Москве они все нагонят.

В ближайшем пригороде нашли отличный старый особняк, в котором когда-то находилась знаменитая клиника профессора Стравинского, воспетая Булгаковым. Подходило идеально, добраться от города можно было за час, значит – никаких экспедиций.

Все более-менее складывалось, но Митя не отвечал.

Соня нервничала и проклинала себя за легкомыслие, обратиться же за помощью было не к кому – Георгий в эти дни был очень занят. На его плечи была возложена великая миссия по спасению человечества от Кати.

Исполнив свой конспиративно-водительский долг и пересадив, как он выразился, «светило отечественного кинематографа с няней» в такси, он развернулся и погнал назад, в Ярославль. К счастью, успел до рассвета, даже его парковочное место было свободно.

Выйдя из машины, оглядел ее, поискал следы недавнего бегства и, не найдя, удовлетворенно подумал, что вот он, пожилой деловой человек, ввязался в какие-то смешные игры киношной богемы, творческих людей и психопатов. Добровольно и всерьез. И теперь ему предстояло отловить нервную, очень опасную девочку и каким-то образом ее обезвредить, как обезвреживают бомбу с часовым механизмом: нужно перерезать один из десяти проводков, попытка всего одна, и время на исходе.

Соня все это отлично понимала, поэтому решила Георгия не отвлекать.

После некоторых колебаний сочла возможным рассказать обо всем Митиной жене. В конце концов, она не чужой ему человек.

К счастью, Маша оказалась в Москве. Она стоически спокойно выслушала сбивчивый Сонин рассказ, перебивая только там, где Соня и сама сбивалась с логики повествования. Про Катю она многое знала, но не могла представить, что мужу может грозить реальная опасность.

Когда Соня закончила, она спросила только адрес дачи, куда нужно было ехать.

– Адрес я тебе так не могу сказать, она же может нас прослушивать.

– Кто? – не поняла Маша.

– Катя. Но в Митином присутствии ты ее по имени не называй, он боится. Лучше о ней вообще не говорить. И сразу позвони мне, сразу же, как увидишь, что он жив и здоров, только сначала обойди дом, убедись, что ее там нет.

– Сонь… Ты не преувеличиваешь?

– Ты меня знаешь, я не склонна раздувать из мухи слона.

– Он там что, пил?

– Пил – это не то слово. Но я его не виню. Наоборот, я виню себя, как я могла бросить больного человека одного в чужом доме, в такой опасности…

– Какого больного человека? – ахнула Маша.

– Мужа твоего! Он совсем не в себе, ты сразу поймешь, ты сколько его не видела-то?

Маше стало страшно.

«Опасность… бред какой-то, какая опасность? Здоровый мужик прячется от девочки по чужим дачам? Ясно, что он допился до белой горячки, но Сонька-то не пьет!»

– Как узнать адрес? Ты пришлешь его зашифрованной телеграммой со своим агентом?

Соня помолчала. Обиделась. Поняла, что зря позвонила, зря рассказала все так эмоционально – не сможет ее понять эта глупая баба, которая живет рядом с Митей годами и ничего не замечает.

Сухо произнесла:

– Напротив офиса Льва Кирилловича есть «Шоколадница», ты ее должна знать. Приезжай и посиди там, у нас сейчас совещание, я постараюсь выскочить к тебе на минуту. Адрес скажу, а ты запомнишь, не записывай никуда.

И повесила трубку.

«Бред какой-то, – подумала Маша еще раз. Набрала телефон мужа – он был включен, но не отвечал, – а ведь он инженер по первому образованию, мог бы сейчас сидеть в конторе. И бабы не бегали бы за ним толпами по всей стране… Права моя мать была, ох, права…» – и пошла одеваться – времени оставалось в обрез.

Митя совсем не ждал жену. Он никого не ждал и надеялся на то, что о нем вообще на какое-то время все забудут. Все его мысли сейчас, как и почти всегда, занимала работа.

Он перекраивал сценарий, как старую юбку, из которой нужно было сшить ребенку школьную курточку. Ночами до самого рассвета сидел за ноутбуком, курил, почти не ел, бесконечно пил кофе.

Разумеется, он не мог забыть о Кате. Она каждый день писала ему на электронную почту письма очень разного содержания – он всегда читал их, но никогда не отвечал.

В них она требовала внимания, встреч, то шантажировала и угрожала, то вдруг начинала просить прощения.

Первое время он верил ей, но быстро убеждался, что это лишь очередная попытка манипулирования. В конце концов он просто заблокировал ее адрес, хотя и понимал, что это может вызвать очень неприятные последствия. Проще говоря, она может явиться сама, даже на эту дачу.

Нет, Митя совсем не ощущал себя в безопасности, поэтому придумал несколько хитроумных ловушек – натягивал веревочки, ставил бутылки на дверные ручки, чтобы при попытке открыть дверь они упали и звоном разбитого стекла предупредили его о вторжении. Рано утром он выходил на улицу и долго изучал двор – искал новые следы, изменение в расположении предметов. Телефон он просто отключил, чтобы Катя не смогла его найти с помощью какого-нибудь современного технического устройства. О том, что его могут искать и другие люди, он думать давно перестал, его сознание настроилось на иную частоту.

Машу он в первые минуты просто не узнал. У нее, конечно, был ключ, иначе она не смогла бы войти. Сначала она долго звонила в звонок, но муж не открывал. В сильной тревоге она отперла калитку, затем дверь дома.

Митя слышал звонок, слышал звон разбитой бутылки – он следил за происходящим из окна второго этажа с той минуты, как подъехала машина.

Маша привезла пакет с продуктами, сигареты, лекарства, водку и Митиного взрослого сына Никиту. Она была готова к тому, что Митю придется нести, поэтому мужчина был необходим.

Оба они – жена и сын – были потрясены увиденным. Мало того, что Митя не сразу их узнал, он еще и некоторое время прятался на чердаке, потом разбил маленькое окошко мансарды и вылез на крышу, откуда не смог слезть самостоятельно.

Только к вечеру Маше удалось его уложить на диван, напоить валерьянкой и успокоить.

Он дремал, поминутно просыпаясь и озираясь вокруг налитыми кровью глазами, Никита гладил его по заросшему густой серой щетиной лицу и успокаивал, как ребенка. Маша же спешно собирала вещи. Она быстро оглядела дом, собрала мусор, опытным взглядом оценила количество сигаретных бычков, пару раз наткнулась на натянутые веревки и битое стекло. Нашла Митины разбитые очки, выключенный телефон, ноутбук. Сложила его постель, решив забрать белье в город и там постирать. Под подушкой обнаружилась вилка, и Маша с ужасом догадалась, что это было оружие для возможной самообороны.

Уже загрузив вещи в машину, вспомнила об обещанном Соне звонке. И только тогда поняла, что все это правда – Митя, кажется, сходил с ума.

О госпитализации всерьез никто и не думал – вторым режиссером была совершенно неопытная девочка, она не могла полноценно заменить Митю ни на одном этапе работы. Останавливать съемки – тем более невозможно. Соня формально числилась ассистентом и руководить ничем просто не имела права. Кроме того, она и так была загружена разнообразными делами.

Дома Митя довольно быстро пришел в себя – жена взяла две недели отпуска за свой счет и не оставляла его одного ни на минуту. Соня тоже не оставляла его без внимания – звонила каждый день: отчитывалась, советовалась, обсуждала новые правки к сценарию. Позвонила и Анна – Митя робко, оглядываясь на жену, поблагодарил ее за предоставленное убежище, пообещал привезти назад белье.

По его виноватому голосу Маша все поняла и поморщилась. Но не выяснять же с ним сейчас отношения… И срочно нужен был врач.

Маша обзвонила всех знакомых и нашла, наконец, по цепочке психотерапевта с хорошими рекомендациями. Денег на это не было, и Маша решила продать машину, не сообщая об этом мужу.

Чтобы скрыть это обстоятельство, она не стала сама возить его к врачу, а договорилась с Соней, та приезжала за ним на такси – она тоже была заинтересована в скорейшем выздоровлении шефа. Да и переживала, похоже, искренне.

Ее единственную Маша не подозревала в романтических отношениях с мужем, наоборот – была благодарна за помощь и преданность.

Маша считала себя тонким психологом и ни минуты не сомневалась, что Соня в Митю не влюблена – скорее, она чувствовала ответственность и обращалась с ним с оттенком усталой неприязни.

Сеансы психотерапии Мите помогали плохо, но врач сразу настроил своего пациента на долгую работу. Разумеется, он сразу же начал подбирать Мите медикаментозную терапию, но без понимания проблемы решить ее он не мог.

Ефим Михайлович Эрзин принадлежал к тому типу врачей, которые глубоко «погружались» в своих пациентов, стремились нащупать их болевые точки, понять их. Доля корысти здесь безусловно присутствовала, но обнаружить ее было практически невозможно, поэтому пациенты безгранично доверяли доктору, принимая его научный интерес за человеческое сострадание.

Состраданием Ефим Михайлович никогда не обладал, с юности он никого не любил и любить не желал. Он отлично понимал, что ему и самому не помешал бы хороший доктор, чтобы разобраться в комплексах и проблемах, захвативших с детства его разум так крепко, что до самой старости он не смог с этим разобраться.

В сущности, он был не так уж и стар – пятидесяти шести лет, некрасивый, но яркий и по-своему привлекательный для женщин. Был он с юности страшным бабником, как и его отец, но проблемы из этого не делал, как это свойственно убежденным эгоцентрикам. Часто спал он со своими пациентками, о чем никто из его коллег не догадывался, женат никогда не был, хотя имел несколько внебрачных детей, отношения с которыми поддерживал вяло и нерегулярно.

Вообще, он был человеком вдохновения, его научные интересы исходили из его творческих, а не карьерных потребностей. В каждом пациенте он видел нечто вроде болванки, из которой можно было создать прекрасную и полезную скульптуру. Ему часто удавалось помочь, хотя двигали им любопытство и радость от собственных успехов.

Разумеется, Митя не мог подозревать, к какому необычному и странному доктору он попал.

Впрочем, в кабинете психиатра не думается о чужих странностях – Мите хватало и собственных. У Эрзина он сразу же вызвал живой интерес: пациент был явно охвачен параноидальными мыслями, но без расстройства личности, отвечал на вопросы неохотно и очень сжато, плохо контролировал свои реакции и доверять врачу не спешил.

Опытный Эрзин в первый же день сразу поставил диагноз: «Бабы довели».

Дальнейшие наблюдения только укрепили его подозрения. Митину жену он знал, а в коридоре его ждала совершенно другая женщина – они познакомились после первого же визита. Отношения с ней явно были непростыми, но совершенно очевидными.

Однажды доктор наблюдал их через стекло за их спинами – голубки сидели, тесно прижавшись к друг другу, ожидая Эрзина – он опаздывал.

Митя плакал, неожиданно заплакала и его спутница. Митя вынул из кармана пачку бумажных платков, но она покачала головой и достала свои. Упаковки были совершенно одинаковыми, общались они оба друг с другом какими-то незначительным жестами, что и выдавало их глубокую близость и давний навык понимать друг друга без слов. Кроме того, Митя рассказал, что он режиссер, это сразу многое объяснило.

Эрзин не знал его, но поискал фамилию в Интернете, покачал головой. Пациент был безусловно интересный и перспективный.

Ему удалось быстро подобрать довольно удачную терапию, Митя словно бы поутих, но таблетки глушили его способность к быстрым реакциям на съемочной площадке, о чем он и поведал доктору при следующей встрече.

Решено было «потерпеть» и добавить гипноз, который Эрзин не любил и практиковал крайне редко. Но Митя упорно молчал, не рассказывая врачу о причинах своих страхов, поэтому гипноз все-таки пришлось пробовать. Кое-что прояснилось, добавила информации и постоянная Митина спутница – Эрзин улучил момент с ней познакомиться и разговорить.

Она была словоохотлива, потому что понимала, как работает схема лечения.

За несколько минут в курилке она бегло обрисовала доктору ту ситуацию, в которой Митя находился последние годы. Катю она обрисовала совершенно сумасшедшей, Митю – бесхребетным, а себя – посторонней на этом празднике жизни.

– Сеть, – сразу определил Эрзин.

– Это такой медицинский термин? – удивилась Соня.

– Нет, это, я бы сказал, мой личный термин.

– А почему не «клетка»?

– Ну какая же это клетка, извините, забыл ваше имя…

– Соня.

– Да, Сонечка. Из клетки всегда есть выход. А из сети – нет. Тот, кто в нее попадает, любым своим движением запутывает ее вокруг себя еще сильнее.

Соня помрачнела.

– Вы рыбак? Так рыбу ловят, да?

Эрзин громко засмеялся, – девушка ему понравилась.

– Так, Сонечка, ловят не только рыбу. Но я не рыбак, я – врач. Я должен эту сеть теперь как-то разрезать и выпустить вашего друга на свободу.

– Он мой шеф, а не друг.

– Надо же, вы актриса?

Митя подошел, не дав им договорить. По их глазам он сразу все понял, скомканно попрощался с доктором и резко потащил Соню за руку к лифтам.

Эрзин ухмыльнулся. Потом, наблюдая за ними из окна, убедился, что ошибки быть не может.

«Хорош психопат, – улыбнулся он себе в пышные усы, – жена, безумная бывшая любовница преследует его, не может отпустить, и совершенно циничная любовница нынешняя, которая еще и работает с ним. Ничего не упустил, молодец мужик. Все друг с другом знакомы, все с ним носятся, по врачам водят за руку, наверняка еще и кофе в постель…»

Эрзин загрустил, вспомнив о своем затяжном одиночестве при вполне сознательной доле холостяка.

Вечером, дома, он не без труда нашел в Интернете Машину фотографию. Соню нарисовал по памяти на пустой стороне собственной визитки. В следующий визит по его просьбе Соня принесла ему фотографию Кати.

Всех трех дам Эрзин разложил на рабочем столе треугольником, а в центр поставил зажигалку, которая должна была олицетворять Митю. Кое-кого в этом треугольнике не хватало, но и существующей расстановки сил было достаточно, чтобы представить себе дальнейшее развитие событий.

Эрзин долго гладил короткую бороду, делал короткие пометки в тетради, после чего смел всех девушек одним движением в ящик стола, а зажигалка, сразу переставшая быть Митей, была использована им по прямому назначению – он раскурил трубку, что делал в минуты особенно занятных размышлений.

Затем ему в голову пришла забавная мысль – он достал из ящика Сонин миниатюрный портрет. Вышло очень похоже.

«Подарю ей завтра», – решил Ефим Михайлович.

Ему давно хотелось некоторого флирта, игры – его внутренний фавн скучал и требовал развлечения.

Так все и вышло бы, но как часто бывает в любом процессе, в ход событий вмешались забавные случайности.

Свой портрет Соня так и не увидела – на следующий сеанс Митя пришел один.

Уже выходя, он получил от доктора твердый прямоугольничек, завернутый в новый рецепт.

– Убедительно прошу передать знак внимания и глубокий поклон вашей коллеге, – смущенно сказал Эрзин.

Ему была интересна реакция пациента, но Митя ничего не понял и развернул бумажку только в лифте. Вспыхнул, даже сказал резкое слово в адрес распутного психотерапевта, хотел было выбросить визитку, но возле лифта не было мусорки, и Митя просто засунул ее в карман джинсов.

Вспомнил о ней он только возле собственного подъезда, когда искал в кармане сигареты, и резко остановился – нести это в дом было нельзя. Маша могла решить, что это он нарисовал Соньку, соответственно, и по этим рубежам все было бы провалено.

Мусорки снова не было нигде, поэтому он просто аккуратно положил визитку на землю под ближайший куст сирени.

Оглянувшись вокруг осторожным движением вороватого кота, он слегка присыпал ее песочком, отряхнул руки и потрусил к подъезду. Дома его ждали.

Катя, высоко подняв густые брови, все это время наблюдала за ним со своего привычного места – она ставила машину у детской площадки соседнего двора, откуда открывался прекрасный вид на Митин подъезд.

Забыв запереть машину и обдирая ноги какими-то неухоженными кустами, Катя прорвалась к сирени с обратной стороны – но бумажку увидела сразу.

К ее удивленному разочарованию это был Сонькин портрет, нарисованный чьей-то чужой умелой рукой – Митя не смог бы нарисовать даже солнышко. На обратной стороне, можно сказать, стояла подпись художника.

Дома она бросила визитку на столик в прихожей, сначала повернув ее портретом вверх. Но несколько беглых проходов мимо убедило ее в том, что Сонино лицо она видеть не готова – и перевернула карточку.

Некоторое время она размышляла о происхождении этой вещицы, но позвонил Георгий и очень загадочно попросил ее съездить с ним на несколько дней в Израиль.

Стоял конец мая, в Израиле было уже жарко, но Георгий намекал на какой-то особенный сюрприз, и она, хорошо подумав, согласилась.

За два дня до отъезда в Тель-Авив она часто пробегала мимо столика в прихожей.

Взгляд невольно падал на белую бумажку, из которой запомнилась только фамилия психотерапевта – Эрзин. Остальное было напечатано слишком мелкими буквами.

Пляжи в Тель-Авиве совершенно особенные. Даже зимой они не пустуют – серферы наслаждаются волнами. А вот конец мая был не самым приятным временем, непрерывно дул хамсин – противный ветер, смешанный с песком.

Катя прислушивалась к его особенному звуку – тихому свисту. Это была ее идея – сначала поехать на набережную – она давно не видела моря.

Искупалась, натянула на мокрое тело джинсовые шорты и неожиданно для себя перевернулась и пошла на руках вдоль кромки воды.

Георгий, до этого терпеливо ожидавший ее на спортивной площадке, настороженно привстал.

Нет, напрасно он тревожится, она в полном порядке. Здесь она дома. Здесь есть солнце, море, ветер, здесь можно ходить на руках и чувствовать себя свободной.

Но Георгий упорно тянул ее с пляжа.

– Устала же, наверное.

– Да, брось, я, когда тут жила, знаешь, сколько налетала… раз в неделю туда-обратно, как на трамвае.

– Как ты в такой холодной воде, я не представляю… Отряхни ноги от песка, натрешь в обуви.

– Дорогой, не играй в занудного папочку, договорились? На этих пляжах самый мелкий песок в мире, им пудриться можно. А к воде я привыкла, я тут круглый год могу купаться. Пойдем.

– Пойдем. – Он встал, кряхтя.

– Кстати, куда?

– Домой.

Катина квартира находилась в одном квартале от моря.

За эти месяцы она уже несколько раз успела пожалеть о том, что продала ее – но недвижимость в Израиле страшно дорогая, и это позволило ей какое-то время не работать и кормить мерзавца Митю…

Катя замерла перед знакомым подъездом. Все на месте – белый столбик, грязные стекла, лестница наверх.

– Пойдем, пойдем. – Георгий кивнул шоферу, ехавшему за ними. Тот вышел и начал доставать из багажника чемоданы. – Катерина, держи. Дорогу помнишь?

Он вложил в ее ладошку ключи с ее же собственным старым брелком – розовый попугай с настоящими перьями, половина из которых уже утратилась.

Какое-то время Катя тупо смотрела на эти ключи и никак не могла до конца понять.

– Ну поднимайся, что ты смотришь, на чай-то пригласишь?

Нет, в это не верилось.

Она рванулась наверх, перепрыгивая через две ступеньки.

Ключ подошел. Все выглядело так, словно она ушла вчера.

Да, чай он заслужил. Боже, ведь был и чай! И даже баночки все на месте, подписанные Сонькиной рукой…

«Шиповник» с неправильным переносом слога показался ей самой дорогой вещью в мире.

Георгий как раз добрался до двери, затаскивая Катин чемодан.

Она бросилась ему на шею.

– Но как, расскажи, как? Почему я не знала?

– Да я сразу ее купил, я же знал, что ты передумаешь, думал, может, пригодится. – Он улыбнулся и в этот момент стал почти красавцем. – Я знал, что ты ее продашь, ждал, поговорил с нужным человеком, он все мне оформил. А теперь я возвращаю его назад хозяйке. И, слово даю, так же сделаю и с твоим ателье – мне не пришлось по вкусу шитье этих юбочек, у тебя это получалось лучше. Кстати, ты забыла, как мы познакомились? Я пришел покупать твое ателье. Но мне больше понравилась ты. – Он слова улыбнулся. – Ты чаем-то угостишь? И в холодильник загляни, я просил, чтобы все купили.

Да, там было все. Все, что она любила. И везде стояли цветы.

Это был прекрасный сон, но Катя точно знала, что это реальность, а в реальности такого не бывает.

Она закрыла холодильник и резко спросила:

– Что я тебе за это должна?

Возникла пауза. Он быстро нашелся:

– Катерина, что за счеты между близкими людьми могут…

– Не юли!

Он испугался ее крика, снял пиджак, долго искал, куда бы его пристроить…

И что за манера летать в тридцатиградусную жару в костюме…

– Я ничего от тебя не хочу. Но ты можешь меня отблагодарить тем, что поживешь здесь какое-то время. И пойдешь к врачу.

– К какому… врачу?

Георгий обнял ее за плечи:

– Детка, ты устала в последнее время.

– Так, понятно, к психиатру.

– Назовем это терапией. Я уже нашел, хороший доктор. Он написал план. Завтра воскресенье, мы поедем в Иерусалим и начнем тебя лечить.

– Я не больна.

– Ты не больна, разумеется. Но если ты продолжишь в том же духе, ты обязательно заболеешь. Мы завтра сделаем томографию, а по результатам будем думать…

– Ты, что, считаешь, я упала и тронулась умом?

– Тихо, тихо. Надо исключить изменения… Он без этого не начнет. Он так сказал… Ну, малыш…

– А в Москве врача не нашлось?

– Я бы хотел, чтобы ты какое-то время пожила здесь, ты так любишь море, тебе пойдет на пользу, если…

– Я побуду подальше от них, да? – Катя вырвалась, села на кровать. – Так кому же ты заботливый папочка – мне или этой нервной парочке голубков? Митенька некрасиво обкакался, и Сонечка позвала тебя на помощь, да?

Георгий разозлился. Он вдруг вспомнил, как Сонька плакала у него на плече, там, на бревнах, в далекой России, где нет всего этого моря и радости вокруг, где все хмурые, где ей приходится одной бороться за выживание.

– Да. Именно так все и было. Я хотел сделать подарок тебе, но вышло так, что это подарок вам обеим. Твой паспорт останется у меня, завтра в девять я жду тебя внизу, поедем в Адассу. И не вздумай сбежать.

Вышел и закрыл дверь прежде, чем она успела швырнуть в него букетом роз, стоявшим рядом.

Катя не могла думать без движения. Тем более для успокоения ей надо было сделать сальто, что-нибудь разбить, куда-нибудь залезть. Сейчас она просто сидела с ногами на диване и пыталась придумать что-то для своего спасения.

Как же ловко он ее заманил, как расположил к себе, оборотень. Какими глазами смотрел, когда она смеялась там, на пляже…

Ей даже на минутку подумалось, что он хочет ее вернуть.

В море, как бабочка-капустница, вертелся на ветру чей-то парус. Набережная в субботу была пустая, мокрая после недавнего короткого дождя. На западе тучи уже расступились и открыли миру тонущий огненный диск солнца.

Да, надо было все это обдумать… И она задремала.

«Я потом что-нибудь придумаю», – мелькнуло у нее сквозь сон.

В Адассе страшного ничего не было. Измучило только долгое ожидание – сначала врача, потом очереди, затем результатов, после Георгия.

К счастью, можно было погулять – в клинике был прекрасный внутренний сад с пальмами и прозрачными лифтами, бесшумно летающими вверх-вниз. Маленький парк располагался и между корпусами – там Георгий и нашел ее, сидящую, как обычно на ступеньках со своим блокнотом. Заглянул через плечо – она рисовала парусник и тонкую гибкую мальчишескую фигурку на нем.

– Когда-нибудь он у тебя протрется или развалится от старости, и ты купишь новый, – дружелюбно сказал он.

Катя обернулась, улыбнулась:

– Это четвертый. Просто они одинаковые.

Врач не сказал ничего страшного, но наблюдаться у кого-либо Катя категорически отказалась.

В глухом молчании они вернулись домой, и она сразу же стала собирать вещи.

– Ты что? – испугался Георгий.

– Ничего, – спокойно ответила она, – я уезжаю. Я не могу принять этот подарок на твоих условиях. Я думала, что подарки дарят без условий.

– Прими без условий… Ты все равно сделаешь, как ты хочешь. Я только попытался.

– Но я все равно сейчас уеду.

– Зачем, скажи? Что тебя там ждет? Ты опять будешь мстить, следить, взрывать этих несчастных ребят только потому, что они любят друг друга?

– Любят? – Она произнесла это вопросительно-отчаянно, словно впервые догадалась.

Георгию стало жаль ее.

– Катерина… Катенька… Помнишь, когда мы познакомились, я спросил, что тебе мешает? Я дословно помню. – Он закрыл глаза: – «Понимаете ли, Георгий, сейчас мне мешает ретроградный Меркурий – это самое неблагоприятное время для принятия решений». Так вот сейчас у тебя внутри этот Меркурий. Он давит на тебя, меняет твои решения, затуманивает разум. Я чужд астрологии, но я почитал об этом. Да, это интересное состояние – состояние не только звезд на небе, которые там чему-то не благоприятствуют, это и у тебя внутри. Ничего не решай сейчас, не делай. Надо затихнуть на время, переждать. Просто живи, как жила, ходи на пляж, гуляй, живи!

– Я не могу гулять одна, Георгий, не могу. Я устала гулять одна.

– Но он с тобой все равно не будет.

– А я не буду без него. Если не со мной – то ни с кем. Ты не понимаешь, он испортил мне все, а сам живет, порхает! Одна его дома обихаживает, вторая – на работе. Он окружен любовью, а я осталась ни с чем. Ему все прощают, а я – исчадие ада.

– Он ни на кого не нападает, он просто придурок, а не злодей. И они не будут долго вместе, вот увидишь.

Катя посмотрела на него с подозрением:

– Я знаю, почему ты так говоришь. Догадываюсь.

– Вот и не мешай, раз догадываешься. Посиди пока тут, подумай. Сходи на море. И насчет врача – ты зря отказываешься, он отличный специалист…

– Не начинай! Хорошо, – она сдалась, – я пока побуду тут. Я понимаю, что ты хочешь сделать. Но ни к каким врачам не пойду, так и запомни. И положи на стол мой паспорт.

Она честно сидела на пляже целый вечер, кругом гуляли пары, бегала беззаботная молодежь. Кто-то танцевал с бубном, серферы отдыхали на песке, перебрасываясь редкими фразами – их голоса заглушало море.

А утром у нее уже был билет, и с чемоданом она неуклюже выбралась на улицу.

Такси еще не приехало. Солнце палило нещадно, еще не было десяти часов утра, а жара уже стала тяжелой и вязкой, как после полудня.

Катя перетащила чемодан на другую сторону улицы – здесь, в тени, обнаружился вход в небольшой магазинчик.

Вообще-то это была пекарня, но ей хотелось только бутылку воды. Но когда Катя вошла внутрь, волна запаха теплого хлеба обдала ее так сильно, что захотелось есть.

Она замерла у прилавка с булочками.

– Тебе помочь, геверет? – Молодой мальчик по ту сторону кассы смотрел очень приветливо.

– Помогите, – почти прошептала Катя, чувствуя, что вкладывает в это слово немного больше, чем от нее ждут. И что улыбается почти против своей воли. Обаяние этого парня было какого-то радиоактивного свойства. – Вообще-то я утром никогда не ем, я и не хотела, тем более в такую жару…

– Возьми вот эти булочки, ты не пожалеешь, – он ловко орудовал специальными щипцами. – О, да ты с чемоданом! Ты уже уезжаешь? Только ведь приехала!

– Откуда ты знаешь?

– Ну вы даете, русские, ничего не замечаете. Ты столько лет живешь напротив, я даже знаю твои окна.

– Так мало покупателей, что нечем заняться, кроме как смотреть в окна?

– Когда видишь такую красивую девушку, как ты, геверет, о покупателях не думаешь… Я положу тебе еще бублики, раз ты в дорогу. В твоей холодной России ты достанешь их, вспомнишь обо мне и согреешься.

– Да, если откопаюсь из снега.

– Там сейчас снег? В мае? – Он удивился.

– Там всегда снег. Прости, мотек, мне пора. – Она взяла пакет, расплатилась и быстро вышла.

От восточных людей она быстро уставала.

На улице ее давно ждало такси.

Уже загрузившись, она вспомнила, что забыла купить воду. Возвращаться не хотелось.

«Куплю в аэропорту», – решила она, усаживаясь, и попросила водителя выключить кондиционер – ей хотелось открыть окно и почувствовать морской ветер.

И тут же заметила мальчика из магазина, он что-то кричал ей, перебегая дорогу.

Она поморщилась – эта левантийская развязность ей никогда не нравилась. Мальчик был стройный и высокий, пластичный.

Катя невольно представила его на пляже, на доске или паруснике, может, в лодке, с веслом. Такого она рисовала вчера.

Он подбежал и просунул в открытое окно бутылку воды.

– Жарко, геверет, жарко, – и задержался пальцами на ее руке.

На одну лишнюю секунду Катя подарила ему молчаливую улыбку, и они наконец рванули с места.

Времени было ровно столько, чтобы не опоздать.

Мальчик оказался прав – о еде она забыла сразу же, как замелькали за окнами улочки Тель-Авива, а потом, на эстакаде, она уже не могла думать ни о чем другом, кроме Москвы.

И уже выбравшись из Домодедово, зябко закуривая первую сладкую сигарету, она почувствовала, как замерзла. Полезла в рюкзак за ветровкой и наткнулась на промасленный крафтовый пакет.

В это невозможно было поверить, но остывший хлеб все еще сохранял свой божественный запах. И она вспомнила его – гибкого мальчика, парусник, мелкий-мелкий песок пляжа, всю эту босоногую приморскую жизнь, прожаренную солнцем, – и улыбнулась.

Вся дорога по грязному серому городу была окрашена в те, другие цвета – слепящий желтый, ярко-голубой, темно-бирюзовый, белый, без тени желтизны цвет песка и темно-розовый закат над морем.

Она была благодарна Георгию. И внутри снова стало тепло.

«Надо отправить ему эсэмэску», – решила она, но вытянула из рюкзака дневник.

«Спасибо этому хитрецу – я снова вернулась к себе домой. Мой дом – там, что уж об этом говорить. Москва принесла мне столько боли и разочарований, но, что удивительно – только в Москве я с теплотой думаю о доме, море, о чувстве свободы, которое я здесь обретаю. А, попав туда, рвусь душой в московские уютные сумерки, и грезится мне совсем другое море – море ночных огней, машин, светофоров, перекрестков, двориков…

Может, это мужская психология – всегда думать не о той женщине, с которой ты рядом.

В Израиле мне не хватает нашей печальной зимы, зрительного покоя. Еще в институте я интуитивно выбрала графику, потому что начала понимать – цвет – не мое. Мое – линия, а сочетания цветов меня быстро утомляют. Поэтому в Москве светло-серое небо, грязный снег, светлые пастельные здания дают моим глазам отдых после ярких красок Тель-Авива.

Удивительное дело – как можно постоянно думать о том, чего нет рядом. Иногда я даже ощущаю запах снега, влажного грязного воздуха, вижу это свинцовое небо над собой.

Много лет назад я часто уезжала в один подмосковный дом отдыха – сейчас я даже не помню его название. А тогда мне нравилось проводить там новогодние праздники.

Один такой день мне врезался в память – какая-то пьяная компания запускала петарды с самого утра, поэтому я вышла из своего номера и пошла наугад за территорию.

Там были поля, старые редкие дачи, опушки по краям светлого, занесенного снегом леса. На мне была старая вытертая дубленка, каких никто сейчас не носит, рваные варежки – я наслаждалась покоем и одиночеством, зная, что никто меня не видит.

Каждый человек должен время от времени испытывать это чувство – кратковременный отпуск от цивилизации, людей, правил и условностей.

Тот день для меня запомнился как огромное счастье. Это было еще до Мити – до того, как я разучилась быть счастливой сама с собой.

Теперь я уже не хотела бы идти по этой дороге одна, без него, не испытала бы счастья, не будь он рядом.

Как это замечательно и грустно – постоянно желать быть рядом с кем-либо. Даже в машине я больше не молчу, не пою песен, не слушаю радио – я разговариваю с ним, веду бесконечные и бессмысленные препирательства, упрекаю, прощаю, не прощаю, извиняюсь сама. В конце концов мы миримся, а потом я понимаю, что в машине я одна.

Как и всегда и везде – одна.

Говорят, так у всех – мы рождаемся, умираем и живем, в сущности, в одиночестве. Но я почему-то в это не верю, хотя являюсь самым ярким доказательством этой теории».

Глава 3

Антидепрессанты все-таки помогали. Митя немного взбодрился, съемки заканчивались, впереди ждали монтаж, озвучка, то есть – трудная и интересная работа.

Он был почти окрылен, по утрам пел в ванной, выходил энергичный, садился за стол и затевал мировоззренческие разговоры с женой, которая металась от стола к плите и обратно.

– Знаешь, Маша, стандартная модель – мужчина пытается добиться материальных благ для семьи, окунаясь в работу. Соответственно, быт остается на женщине. Это разводит их интересы по разным углам, нужно очень много сил, чтобы ей справиться и не сорваться, не начать его обвинять во всех грехах – что не помогает, поздно приходит домой, не уделяет ей прежнего внимания. Да и мужчина этого внимания и заботы ждет, а женщина, распластанная под тяжестью быта, не замечает, ради кого все это делает, тем более, что иногда появляется третий участник их отношений – ребенок. Его интересы становятся важнее, а о муже она просто забывает. Она посвящает себя ребенку и считает, что муж тоже должен это делать. Неправильное направление векторов, понимаешь?

– Не технарь, но понимаю. – Маша наконец села за стол, налила себе кофе. – Не понимала бы – давно родила. Но опасаюсь, что мой вектор повернется в другую сторону. И я начну обвинять тебя в том, что ты не помогаешь, месяцами отсутствуешь, а я делаю ремонты, плачу ипотеки, таскаю на себе тяжести, готовлю, стираю, убираю, даже машину вожу.

– Но я же работаю!

– И я работаю. Немного иначе. Я не ищу вдохновения у моря, не бегаю по бабам, я просто сижу и рисую эскизы, переделываю, рассчитываю, сверяю. Потом тащусь в Китай и контролирую производство. – Сейчас ей очень хотелось выплеснуть кофе ему в лицо, но она понимала, что ей придется его переодевать, мазать пантенолом ожоги, лечить и, главное, успокаивать. – Представляешь, что будет, если к этому добавить ребенка?

– Маша, я не знаю, мне не нужен ребенок… Ты – моя семья.

Вечером того же дня он рассказал об этом разговоре Соне.

Ее поразило, насколько он бестактен, но она уже знала, что укорять его – бесполезно, он сразу начнет защищаться, обижаться, а то и нападать.

– Жизнь, Мить, оказывается всегда сложнее, чем мы ее представляем. Брак – тоже, как и часть жизни, ты же сам знаешь, сколько раз ты был женат. И ребенка ты прошел.

– Не говори так – прошел…

– Прошел, прошел. Прошел мимо. Романтики захотелось, а тут быт, извиняюсь, пеленки грязные, жена падает с ног, волосы свалялись. И побежал за другой.

Митя виновато понурил голову.

– А ты почему развелась? Он тебе изменял?

– Мить, это только в кино из-за этого разводятся. В жизни на это нет сил, особенно у спортсменов. Мешали друг другу, сталкивались в ванной, крышечку он не закручивал у зубной пасты, полотенце бросал на пол. И так далее, со всеми остановками.

– И все?? А любовь?

– А жизнь сильнее любви. Думаешь, быт – не жизнь? – Соня взвилась: – Ты не понимаешь? Это твое пространство, твои правила, твой комфорт. Все должно быть на местах – это дает душевное равновесие. Нет порядка – нет равновесия. Нет равновесия – нет тебя самого, какая любовь, чем ты можешь любить, если тебя самого нет?

Митя подошел к ней близко, развернул за плечи к себе.

– Ну посмотри на меня, детка.

– У тебя все детки.

– Потому что я старше. Намного старше. Посмотри на меня.

Она посмотрела. Ничего не отражалось в ее глазах. Ничего. Только тоска, тяжелая, как морской прибой.

Митя ужаснулся, прижал ее к себе и сказал почти шепотом:

– Ты внутри пустая, тебя просто нет. Как же ты меня любишь?

– А кто тебе сказал, что я тебя люблю? Тебя слишком много женщин любят, а я не люблю тесноту в транспорте. – Она вырвалась и вышла из комнаты.

Резко дернула шнурки, один порвался.

Митя потрусил за ней, понимая смысловое наполнение момента. Она уходит. Он хотел бы ее остановить, но что-то его удерживает. Они оба знают – что.

Он тоже робко стал одеваться – не оставаться же ему одному в ее квартире.

Вышли к лифту и уже там услышали, что в кармане ее пальто звонит телефон.

– Да, Георгий, здравствуй.

Митя ревниво засопел.

– Я не понимаю – откуда уехала? Ты уверен, что она в Москве? Нет, я одна, – она обернулась на побелевшего режиссера, – конечно, конечно, я не скажу ему, не буду его волновать. Он и так… в последнее время не в себе… Хорошо, я не против. – Она вдруг улыбнулась. – Завтра? Я буду рада.

Последние слова Митя уже не слышал. Он стоял в лифте, но не мог нажать нужную кнопку. Руки тряслись, губы дрожали, кнопка упорно не поддавалась.

Он сел на пол и закрыл голову руками.

Соня с полминуты наблюдала за этим, затем развернулась и пошла обратно в квартиру.

Митю она с собой не позвала.

Было слышно, как двери лифта закрылись.

А Митя поехал прямиком к доктору Эрзину.

– Ефим Михайлович, помогите, она меня убьет, – начал он с порога.

– Кто? – Эрзин снял очки, жестом приглашая Митю сесть в кресло. Через полчаса он ждал пациента, но Митя выглядел ужасно. – Кто из них двоих, – доктор едва заметно улыбнулся, – жена или любовница?

– Кааатя, – едва выговорил Митя.

– Катя? Какая Катя? Ах, та самая поклонница? Но почему убьет?

– Я вам все сейчас расскажу.

Нет, она не собиралась никого убивать, тем более Митю. Сама себе она постоянно говорила, что любит его, что любовь гораздо сильнее обиды, нужно только подождать, чтобы он явился сам, попросил прощения.

Но время шло, лето перевалило за экватор, ничего не менялось. Несколько раз она совершала набеги на привычные сторожевые позиции – выяснила, что съемки закончились, видимо, дальше фильм будут монтировать и озвучивать, вот только где…

Это ей узнать не удалось. Она хотела встретить Митю, но боялась, что он будет не один или снова ее оттолкнет. Она стала бояться новой боли.

Машу видела пару раз у знакомого подъезда, а Митя не приходил. В те дни он просиживал в монтажной до утра, но она этого не знала. Зато выяснилась интересная новость – у Сониного дома она несколько раз заставала машину Георгия.

Дождалась и убедилась – это не случайность. Не выдержала отсутствия информации и все-таки решилась ему позвонить.

– Ты меня прости, я все-таки не усидела там, я в Москве.

– Катерина, я об этом узнал через десять минут после твоего отъезда. И я не сержусь, это твое право. Мы же договорились – никаких условий.

– Да, но все-таки мне неудобно.

Георгий рассмеялся. Ей неудобно. Это же кому сказать…

– Может быть, ты вернешься в ателье, раз уж ты прилетела? Или у тебя другие важные дела? Слежка, сбор и анализ информации? Может, тебе сменить профессию? Ты бы отлично смогла сейчас работать в детективном агентстве.

Катя засопела. Все эти унижения надо было стерпеть молча ради главного.

– Георгий. Я вернусь в ателье обязательно. Из уважения к тебе я скажу правду – ты во всем прав. У меня именно такие дела, но детектив из меня вышел плохой, поэтому я и позвонила тебе. Все честно. Я прошу тебя, умоляю, расскажи, что там происходит.

– Зря ты на себя наговариваешь. Раз ты решила позвонить именно мне, значит, кое-что уже узнала.

– Узнала. Ты у нее бываешь.

– Бываю. И не только у нее.

– Давай прямо, как взрослые люди – ты ведь это делаешь назло Мите? Ну, не роман же у нас.

– Действительно, разве у нас может быть роман? – Георгий снова рассмеялся.

Он понимал, что Катя прижата к стенке обстоятельствами, иначе не позвонила бы ему.

– Хорошо, я понимаю, ты не хочешь о себе. Расскажи о них. Что там происходит?

– Катерина, честность за честность: я не знаю. Точнее, знаю только производственную сторону их отношений. Фильм почти готов. Соне за него не заплатили. Говорят, там многим не заплатили, но Мальцев-то свое получил. Он отрицает свою вину, не он же лично должен был платить, он такой же наемный работник. Но Соня утверждает, что они поссорились накануне, как раз когда ты вернулась в Москву. И она убеждена, что эта ссора и повлияла на материальный вопрос. И это лично его вина.

– А нельзя подать на них в суд?

– Надеюсь, ты шутишь. Там никто ничего не подписывает, все платится наличными, без всяких отчетов и договоров. Договоренности есть, но устные. И вот теперь они нарушены. Соня сидит и плачет, поливает бывшего начальника грязью и оплакивает бесплатно потраченные силы и время.

– Да, она любит деньги.

– Деньги все любят. Дело же не в этом. Он ее просто обманул. Как вы, молодняк, говорите – кинул.

«Да, именно кинул, отомстил за то, что я прекратила эти никчемные отношения». – Соня накручивала себя каждый день.

Казалось, что мир рухнул, потому что рухнули надежды на новые перспективы, рухнула новая профессия, которую она уже успела полюбить. Так она не оплакивала даже гимнастику, в которой провела гораздо большее количество лет.

Она сидела на кухне опухшая от слез и пила все подряд, что находила в доме.

Приходил Митя, у него были ключи. Приносил вино, уговаривал остановиться. Иногда он пил вместе с ней. Тогда на следующий день он не появлялся.

Сегодня она сидела с бывшим своим мужем, который привез ей денег.

Когда позвонили в дверь, он и открыл.

Митя стоял на пороге с большой бутылкой пива и двумя мандаринами. Он уже был полон алкоголем до краев, так что пиво можно было расценить, скорее, как дар хозяйке дома.

Не разуваясь, он прошел на кухню и робко сел напротив бывшего своего редактора, ассистента, подруги и возлюбленной.

Она подняла глаза, скривилась и отвернулась.

– Вон пошел.

– Сонечка…

– Вон пошел, я сказала!

На крик вернулся ее муж.

– И ты уйди! – Она встала и захлопнула дверь кухни перед его носом.

Митя решил воспользоваться ситуацией.

– Дорогая моя, родная, любимая, почему ты мне не веришь?.. Ну, хочешь, я тебе заплачу? Сколько ты хочешь? – Он начал выгребать из кармана на стол смятые сторублевки, зазвенела мелочь.

Соня, не вытирая вновь полившихся слез, взяла телефонную трубку.

– Здравствуйте, полиция? Ко мне в квартиру ворвался неизвестный, находящийся в состоянии алкогольного опьянения. Уходить отказывается. Он принес стеклянную бутылку, которую разбил, и угрожает использовать ее в качестве оружия. Входную дверь он заблокировал. Я прошу немедленно вызвать наряд. – Митя удивленно посмотрел на бутылку, которую до сих пор держал в руках. – Записывайте адрес.

Тут ее бывший супруг все-таки ворвался на кухню. Он был уже в плаще и ботинках.

– Вы оба невменяемые, вы просто сдурели, оба! – Он вырвал у нее из рук трубку, нажал отбой. – Ты посмотри на себя, посмотри! И на него посмотри! Сейчас же полиция приедет, какого черта вы оба вытворяете?

Бросил трубку на подоконник.

– Я ухожу. Закрой за мной. Или ты закрой, придурок. Где ты только его нашла, это же надо было поискать…

Митя уронил голову на сложенные руки и заплакал.

В холле поликлиники Управления делами Президента РФ стоял уставший охранник. Над его головой солнце нещадно светило ему в лицо через стеклянный купол.

Он вяло разглядывал одну из посетительниц – молодую красивую девушку восточного вида с длинной пушистой косой, ничем не перевязанной на конце.

Этой косой она и привлекла его внимание – ему казалось, что женщины сейчас кос не носят, а жаль.

Она расплачивалась на кассе, затем прошла мимо него к лифту, нажала кнопку и доброжелательно поинтересовалась, на каком этаже находится триста второй кабинет.

Охранник удивился – это был кабинет заведующего отделением психиатрии, старого кобеля Эрзина.

Девушка была миниатюрна, прекрасно сложена, улыбалась беззащитно и вежливо. И на сумасшедшую похожа не была.

Совсем другое мнение о ней молниеносно составил сам доктор Эрзин. Он сразу узнал Катю, вспомнил ее фотографию, вспомнил и недавнюю историю своего несчастного пациента – режиссера Мальцева. Совсем недавно он сидел вот тут, на Катином теперешнем месте, в мягком кресле у окна и рассказывал трагическую историю своих отношений именно с этой девушкой – сомнений быть не могло.

«Исчадие ада», – быстро поставил он диагноз, ловя своим взглядом ее черные глаза испуганной лани.

Катя сразу почувствовала скептическое отношение Эрзина. Соперник оказался несколько хитрее, чем она ожидала, но отступать было уже поздно.

– Ефим Михайлович, если не ошибаюсь?

Доктор кивнул, улыбнувшись самой своей располагающей улыбкой. Раскрыл карту и занес ручку над первой чистой страницей.

– Начнем с главного – какие у вас жалобы?

Катя выдержала необходимую паузу.

– Знаете, доктор, мне кажется, у меня депрессия. И некоторые навязчивые мысли…

Ефим Михайлович заинтересованно поднял глаза от карты, перестал строчить.

– Простите, какого характера?

– Мне трудно сказать…

«Как же они похожи с Мальцевым. Есть, есть что-то общее. Оба мнутся, не решаются, оба готовы врать, лишь бы не раскрывать всю картину. Стыдятся они оба этой ситуации. И оба доведены до крайности. Надо бы это записать, это очень интересно», – отметил Эрзин.

А вслух сказал:

– Давайте, я попробую задавать вам наводящие вопросы. Сон хороший?

– Сон? – Катя округлила глаза. Она уже не помнила, когда в последний раз ее ночной короткий обморок можно было назвать сном. – Сон отличный, да.

– Питаетесь хорошо? Что сегодня ели?

– Не могу пожаловаться, знаете… Питаюсь очень хорошо, аппетит отличный. Круассаны сегодня, омлет, тосты с маслом, кашу. Я кашу каждый день, обязательно ем. – Помолчав, она развила свою фантазию: – Я разные готовлю, чередую. А кофеиносодержащие напитки я не пью.

Эрзин смотрел на нее в упор. Он уже давно разглядел трясущиеся руки, красные глаза и болезненную худобу – прикрытые длинными рукавами руки-палочки. Она выглядела иссушенной, как многие спортсменки. И измученной.

Он не сомневался, что ничего, кроме кофе, она сегодня не пила и не ела. На самом деле она сидела на кофе уже несколько дней.

– Послушайте, девушка… Я не помню ваше имя-отчество, – Эрзин заглянул в начало медкарты.

– Если можно, называйте меня Катей, – она вымученно и фальшиво улыбнулась, – я ведь по возрасту гожусь вам в дочери.

«А по уму во внучки», – оба подумали это совершенно синхронно.

Но вслух никто ничего не сказал.

– В чем же, как вы считаете, заключаются проявления вашей депрессии? Что заставило вас обратиться к врачу?

На секунду Катя сама задумалась – что ж…

Шанс, что он проговорится и расскажет ей что-то о Мите, – был. Шанс встретить Митю здесь или найти его карту тоже существовал. Но ей показалось, что есть и другая причина.

– Мне очень плохо, – вдруг сказала она изменившимся голосом.

Совсем другим, нормальным тоном. Она была искренна.

– Екатерина…

– Не называйте меня так, пожалуйста, я терпеть не могу!

– Хорошо. – Эрзин записал «Раздражительность, нарушения сна, сниженный аппетит».

– Прекратите вы строчить.

«О, это что-то новенькое. Быстро выходит из себя, если не получает внимания. Не терпит, чтобы от нее отвлекались, – надо запомнить, а при ней стараться ничего не записывать, включать незаметно диктофон».

Катя молча заплакала.

Эрзин этого никак не ожидал. Но не кинулся ее утешать – этот кабинет видел и не такие истерики.

Молча налил ей воды, повернулся к окну, слышал, как стучат ее зубы о стекло.

«Кошмар, кошмар, так себя довести. Кто же из них двоих кого мучает?»

Допив воду, она поставила стакан на стол и почти прошептала, опустив глаза:

– Помогите мне, я прошу. Вы же врач. Вы не можете отказать, вы давали клятву…

Эрзин уставился на нее в упор.

Маленькая, сжатая в пружину, она сидела, вцепившись в ручки кресла так сильно, что костяшки пальцев побелели…

Если этот Мальцев рассказывал о ней правду, то она могла бы представлять огромный интерес для любого психоаналитика. И она была так красива…

Свободного времени у Маши совсем не было. Она приходила домой вымотанная, с тяжелыми пакетами.

Митя не выходил ее встречать, но всегда радовался, наивно не замечая ее усталого лица и недовольного вида.

Она сразу шла на кухню и начинала причитать – кругом валялся мусор, объедки какие-то, окурки, устало плавали в кастрюле позавчерашние пельмени.

Митя считал их крохотную кухоньку своим рабочим кабинетом, потому что там можно было курить.

Маша кидалась распахивать окна, театрально закашливалась, потом начинала мыть все вокруг и разбирать сумки.

Они почти не разговаривали, но при этом мешали друг другу – Мите нужно было сосредоточиться. Маша же все это время боролась с собой, вела эмоциональные внутренние монологи, которые часто выплескивались наружу.

Ужинали обычно за полночь, потом Маша снова мыла посуду и, стащив с себя одежду, падала спать. Вставала она в шесть. Митя же сидел до рассвета – ему даже нравилось это одиночество, он всегда говорил, что творческому человеку нужно больше личного пространства.

Жене он искренне сочувствовал, видя, как она бьется на всех фронтах, но помочь ничем не мог и смирился с мыслью, что трудности – это неотъемлемая часть совместной жизни с таким человеком.

Однажды ночью он, как обычно, курил и размышлял о новом сценарии, а Маша, шатаясь от усталости, резала овощи для его ежедневного любимого блюда – тушеного мяса с овощами.

Митя был язвенник, поэтому Маша готовила на день вперед, чтобы он мог поесть до вечера.

Резкий звук вывел его из задумчивого состояния – что-то звякнуло, кто-то вскрикнул. Он привычно буркнул через плечо какое-то замечание – Митя терпеть не мог, когда его отвлекали. Но Маша промолчала, что было странным.

Обернувшись, он обнаружил, что она прижала порезанный палец к губам.

Надо было встать, подойти, обнять, помочь, но он сидел как приклеенный. Что-то мешало ему проявить нежность, но эмоции все же вылились наружу, и он сказал ей что-то вроде: «Может, тебе не надо готовить в половине первого ночи, раз так устала?» – на что она ответила в тон ему: «Может, мне и любить тебя не надо?»

В ее взгляде было столько отчаяния и готовности пожертвовать собой, что муж захлебнулся собственными словами. Сидел как пень и корил себя за неуклюжесть.

Маша перевязала палец, поужинали в глухом молчании.

Назавтра она уехала рано утром, они даже не попрощались, потому что Мите нужно было выспаться.

– Вообще-то мне с ней хорошо, я люблю ее. Но мы стали чаще ссориться, – рассказывал он доктору Эрзину уже вечером. И какая-то… обида. Какая у меня может быть на нее обида, на что?

Ефим Михайлович внимательно слушал, сложив пальцы домиком. Молчал, вставлял реплики только тогда, когда пациент этого явно ждал.

– С тех пор, как я перестал… с тех пор, как Катя оставила меня в покое, – продолжал Митя неуверенно, – мне стало гораздо проще, но я совсем не стал спокойнее. Я уверен, что все это вернется, что этот кошмар будет продолжаться до самого моего конца. И Соня… предала меня. – Он понурился, и доктор, поняв, что тот самый момент настал, задал очень правильный вопрос:

– Дмитрий Юрьевич, а ваши отношения с женой раньше были другими?

– Да, – встрепенулся Митя, – было все иначе. Ей нравилось то, что я снимаю, она уважала и слушалась меня. Она вообще-то яркая девушка, но тогда ей было совсем мало лет, она только что закончила школу в Питере. А я там снимал. Когда предложили работу в Москве, я переехал уже с ней. Лет десять прошло. Даже больше.

– А вам не кажется, что за эти годы она немного устала? – Эрзин чуть не употребил слово «нянчиться», но вовремя осекся. – Ухаживать за вами, поддерживать вас, терпеть сложности вашей профессии? Ведь вам комфортно с такими женщинами, как она или Соня?

– Устала, конечно. Но она же жена. Мы одна семья, я тоже ее всегда поддерживаю. И Соня была мне настоящим другом. Сколько я для нее сделал, вы бы знали!

– Я могу предположить, с Катей вы чувствовали себя иначе. Вы не замечали?

Митя задумался. Он все прекрасно понимал.

Очаровательное существо – само собой, но было же что-то еще, мало ли очаровательных существ крутятся вокруг него на съемочной площадке. Правда, им всем от него что-то нужно, будь он слесарем, а не режиссером, они бы переехали его на своих маленьких красненьких машинках… А Катя…

Он не мог додумать до конца ни одну мысль.

– Закуривайте, Дмитрий Юрьевич, – Ефим Михайлович откинулся в кресле, – и я с вами заодно. – Он начал раскуривать трубку, что всегда успокаивало пациента, а самому доктору давало нужную паузу. – Знаете ли вы, дорогой мой, о такой особенности человеческой психики, которая называется «необъективность»? Проще скажу: мы видим себя такими, какими нас видят окружающие. Они – наше зеркало, наш фотоаппарат. Человек не может увидеть себя сам, ему нужно отражение. И наши близкие люди всегда являются основой этого отражения. То, какими они видят нас, ложится в базу нашей самооценки.

«Какой ужас», – подумал Митя.

А Эрзин продолжал, неумолимо приближаясь к жестокой развязке:

– Хочу сказать, что наши женщины – особенно! Я подчеркиваю – особенно сильно влияют на это отражение. И мы зачастую выбираем не ту женщину, которая нравится нам по своим качествам, а ту, которая отражает нам то, что мы хотим в себе увидеть. Да, да, мой дорогой. – Довольный произведенным эффектом, доктор попыхивал трубкой, украдкой наблюдая за реакцией пациента. – Вот ваша Катерина, она же за вами не ухаживала годами, не готовила, не стирала, не выслушивала ваши производственные исповеди среди ночи. Ваша связь всегда носила романтический характер. Ее маниакальная увлеченность вами разве не выглядит немного лестно? Вы для нее – кумир и объект вожделения, лишенный недостатков. А вот эта ваша дама… и ваша жена – они любят вас не снизу вверх, а с оттенком опекунства, как свое произведение, объект заботы и бесконечных хлопот. Вы же, я прошу меня извинить, еще и увлекаетесь алкоголем. Это, знаете ли, сказывается…

В целом такой подход Митю устраивал. Ефим Михайлович всегда действовал на него успокаивающе.

Сеанс закончился чуть раньше обычного – Эрзин куда-то спешил, поэтому, извинившись, проводил Митю до лифтового холла, а затем наблюдал, как тот понуро идет через двор, неловко борясь с зонтом.

Совершенно никуда доктор не торопился, он ждал Катю. Он предполагал, что она немного опоздает, но решил перестраховаться и выпроводил Митю пораньше.

Он не догадывался, что она давно наблюдает за подъездом клиники из машины.

Митя, бредущий через двор под дождем, не остался ею незамеченным и сильно взволновал, но она не побежала за ним, а, выждав положенное время, нежно постучала в дверь Эрзина ровно в семь вечера, как и было договорено.

Теперь она приходила в этот кабинет дважды в неделю, сама толком не понимая, зачем и чего ждет от доктора – откровений про Митю? Психологической помощи ей самой?

Эрзин вызывал теперь у Кати все большую симпатию: казалось, он очень ей сочувствовал. От нее также не ускользнуло и мужское восхищение старика.

О Мите она пока ему не рассказывала, но понимала, что сделать это придется – ее состояние зависело от этой одержимости. Даже сама мысль о том, что рано или поздно от этой маниакальной страсти придется избавиться, ее пугала. Казалось, без погони за ним вся жизнь потеряет свой каркас и рухнет на землю. Другого смысла у нее теперь не было, и она это понимала безо всякого психотерапевта.

Митя тоже это прекрасно понимал. Именно поэтому он знал, что в покое Катя его не оставит. Он ежеминутно ждал нападения, поэтому радовался, что Маша уехала.

Справедливости ради надо сказать, что без жены он всегда тосковал, да и быт значительно усложнялся. Разумеется, его не беспокоил беспорядок, а еды ему Маша наготовила дня на три, но эти три дня кончились, и он поздно вечером, после рабочего дня, сверяясь со списком, отправился в магазин.

Она оставила ему все – рецепты, списки, инструкции. Он купил очень много овощей, пришел домой и сразу начал мыть и чистить баклажаны. На втором килограмме вдруг остановился, понял, что в такой пропорции остальные овощи и мясо просто не влезут в кастрюлю.

Очень хотелось спать, но еще больше хотелось есть, он себя жалел и злился непонятно на кого.

В конце концов он набрал привычный номер, который набирал уже который год «в любой непонятной ситуации».

Сонька долго не снимала трубку, но все-таки ответила:

– Да.

Раньше она здоровалась по-другому.

– Здравствуй, Сонечка.

– Чего ты хочешь?

– Мне очень плохо.

– Ты пьян?

– Нет. Я хотел спросить, как потушить овощи с мясом. Я начистил очень много овощей, одни баклажаны, если быть точным, а на остальное уже нет сил.

– Ты что, хочешь, чтобы я приехала и покормила тебя?

– А ты могла бы? – спросил он робко.

На другом конце трубки ему вдруг послышался мужской голос.

– Ты точно пьян. Ложись спать.

– Ты не одна? – Как ни пытался, Митя не смог удержаться от этого вопроса.

– Нас двадцать человек. Ложись спать немедленно. И не звони мне, умоляю.

В сильном раздражении она выключила телефон. Вышла из кухни. Георгий смотрел по телевизору какой-то фильм.

– Что он хотел? Я так полагаю – тебя?

– Не тебя же. – Она шутливо улыбнулась, села рядом и поискала глазами пульт. – А что ты смотришь?

– Соня, я не хочу, чтобы он тебе звонил. Да еще ночами.

– Тогда тебе придется его убить.

– Это очень хорошая идея. Но мне для этого, вероятно, придется встать в очередь, а очередей я стараюсь избегать. – Он выключил телевизор. – А заблокировать его номер никак нельзя?

– Можно, почему нельзя, – Соню удивила простота решения, – да разве он угомонится? Как напьется – явится сюда сам.

– Тогда переезжай ко мне.

Он не улыбался.

– Ты серьезно?

– Соня, я всегда серьезно. Ко мне он не явится.

– И это единственная причина?

– Нет, это не единственная причина, – он тяжело вздохнул, как человек, вынужденный объяснять очевидное, – но я хочу, чтобы этот психопат исчез из твоей жизни.

Соня задумалась.

– Что же, мне и не работать с ним дальше?

– О чем ты говоришь? Он же тебя обманул сто двадцать раз, зачем тебе работа, за которую не платят?

– Другой-то нет.

– Если тебе так хочется работать – пожалуйста, иди работать в мою компанию. Если тебе это кажется неловким – я пойму, придумаем другой вариант.

– Да? – Она встрепенулась. – А кем?

– Кем, кем… Управленцем. – Георгий почти смеялся, это было немножко обидно. – Как же вам, бабам, прижало работать, я удивляюсь. Посидела бы дома.

– А кто же меня кормить будет?

– Я буду. С ложечки.

– Я серьезно.

– Соня, мы уже говорили с тобой – у нас все сегодня серьезно. И завтра. И в любой другой день. Если для тебя важны формальности – меня они не смущают.

– Это ты так делаешь предложение?

– Скорее, предположение. Нет, скажи, в чем ты сомневаешься? Мы не первый день знакомы. Для меня не имеет значения, расписаны мы или нет. А жить вместе – это естественно. Если ты хочешь пока что поработать – я не против. Мы поговорим об этом, все обсудим. Но я считаю, тебе пора немножко отдохнуть.

Соня молчала, не меняя выражения лица. Скорее, его можно было назвать грустным, разочарованным.

– Ты не рада?

– Георгий, давай спать.

– Нет, погоди, я тебе, получается, делаю предложение, а ты не рада. Почему? Ты не хочешь?

Соня все еще молчала. Действительно, надо было что-то отвечать. Но она не могла толком сейчас ничего объяснить даже самой себе.

– Выглядит так, словно я тебя вынудила это сделать, ты не замечаешь?

– Ты не вынудила, просто так сложилась ситуация.

– Предложение делают не тогда, когда складываются ситуация, а когда хотят, чтобы эта женщина стала женой.

– Ах, тебе мало спецэффектов, понимаю. Я не творческий человек, не режиссер, я не пускаю салюты, не падаю на колени…

– Прекрати! Его вообще сюда не приплетай. Не в нем дело.

– А в чем?

– Если помнишь, ты уже делал мне предложение. И я согласилась. Будем считать, что ты тогда дал деру, но мое согласие еще в силе, раз уж ты вернулся обратно. Оно будет в силе и дальше, пока ты не дашь деру во второй раз. Но не жди, что я буду бросаться тебе на шею и хлопать в ладоши от умиления, – цена предложения, которое один раз уже было принято, резко снижается.

– Ах, вот оно как… А может, мы попробуем поднять ее, добавив стоимость колечка? – Георгий чувствовал, что говорит не то, что теряет лицо, что она права, права… А он, осел, никогда не чувствует ситуацию, все эти женские тонкости – так это сложно…

Соня не могла на него даже смотреть. И рада нисколько не была. Не могла понять, в чем причина ее недовольства, может, в разочаровании? Она никогда не строила иллюзий, знала, что Георгий не романтик, не дарит цветов… Кате наверняка дарил…

Молчание только усугубляло неловкость ситуации. Наконец она собралась с мыслями:

– Давай так – я сделаю вид, что ты ничего не говорил, хорошо? Пусть все будет по-прежнему. Такое решение должно созреть.

– А я созрел, я давно созрел. Ты будешь очень хорошей женой.

– Я тебя удивлю, но я не хочу быть хорошей женой, я хочу быть любимой женой.

– Это разные вещи? Хорошую жену всегда любят.

– Нет. Все наоборот – любимая жена всегда хороша. Когда ты это поймешь, тогда снова задай самому себе вопрос – готов ли ты… Нет, если ты будешь готов, то и вопроса не будет. Раз ты ушел от меня в прошлый раз, значит, не любил. Ушел к той, кого полюбил. Она тебя бросила – ты вернулся назад, потому что веришь мне, тебе хорошо со мной, мы отлично понимаем друг друга.

– Разве это не означает любовь?

– Нет, совсем не означает. – Она даже обрадовалась, потому что пришла к пониманию корня проблемы. – Ты ее еще не забыл, ты ведь до сих пор общаешься с ней.

– Я общался совсем по другим причинам, ты их прекрасно знаешь. Я делал это для тебя.

– Не лги себе.

– Я не лгу, я хотел, чтобы она оставила вас в покое… с этим…

– Ты хотел устроить счастье любимой женщины с другим мужчиной? То есть не отбить ее, а пусть будет счастлива с другим, да? И это – любовь?

– Сонечка, не усложняй все. Иди ко мне, давай отложим этот разговор, раз ты так хочешь. Давай, хватит капризничать и затевать ссору, ты мне очень дорога, я сделаю так, как ты захочешь.

– Как же ты не понимаешь, я не капризничаю! Я просто констатирую очевидный факт. А ты либо черствый чурбан, что не вполне соответствует действительности, либо пытаешься меня обмануть. А может, себя самого. Себя-то ты обмануть можешь, а женщину – нет.

Через десять минут Катя, второй час дежурившая у Сониного подъезда, увидела выходящего Георгия.

Он хлопнул входной дверью и был явно очень зол. Катя курила в трех метрах от него, но он ее не заметил. Она сразу затушила сигарету и, выждав секунд десять, тихо пошла за ним.

У машины он остановился. Садиться не стал, поднял голову наверх, на Сонькины окна. Постоял так и круто развернулся в другую сторону – пошел по Пятницкой к Садовому.

Катя так и шла за ним, понимая, что он идет к ее дому – два квартала. Он немного постоял у темной витрины ателье, вошел во двор.

Снова посмотрел наверх, но там не горело ни одно окно. Да, все так близко.

Катя помнила, что Соня когда-то выбрала ее ателье как раз по причине близости к дому – когда они впервые разговаривали по телефону, она страшно радовалась этому совпадению.

Интересно, что она думает об этом совпадении сейчас.

Он вернулся обратно к машине и уехал. А Катя осталась обдумывать его странное поведение. Ведь до сих пор скучает, раз пошел к ее дому. Но не почувствовал ее близкого присутствия, ни разу не догадался обернуться – парадокс.

Окно Сониной кухни было уютно освещено. Самой же Сони на кухне не было – она лежала в комнате на диване, прижав к уху телефонную трубку, в которую терпеливо диктовала:

– Два баклажана, один маленький кабачок, один помидор… Нет, этого достаточно, они дают много воды, у тебя все будет плавать… Нет, мясо уже почти готово, ты его не трогай. Что ты ноешь, через полчаса уже будешь кушать. Не реви. Я с тобой.

В следующее посещение Катя рассказала об этой истории Эрзину. Она еще ничего не говорила ему про Митю и Соню – рассказала только про Георгия.

Тот факт, что Георгия она у Сони случайным образом увела, она пока решила оставить за скобками своей биографии.

Катя рассказывала доктору какие-то второстепенные случаи из своей жизни, сознательно обходя главное. Она просто не была к этому готова. Обсуждала с ним Антона и его забавные учебные видеоролики – своего рода психотерапию, которой она пользовалась. Рассказывала про Израиль, про ателье, но ни слова, ни одного слова о Мите.

Ей приходило в голову, что доктор уже все мог знать от самого пациента, но не верилось в реальность такого поворота событий.

Эрзин и не признавался, молчал, внимательно слушал и ждал. Ждать он умел. Она медленно открывалась – как шкатулка с секретом. Сам процесс был для него чрезвычайно увлекательным, в каждый ее визит он узнавал все новые и новые факты о ней – вымышленные и настоящие. Он умел отличать вымысел от правды, но ее повествования от этого становились доктору только интереснее.

Ефим Михайлович изредка задавал осторожные вопросы, но, скорее, просто вел беседу в нужном русле, позволяя Кате самой увидеть свою историю в новом свете. При ней он почти ничего не записывал – только курил трубку или барабанил пальцами по столу. Зато после ее ухода он фиксировал все, что показалось ему интересным.

У него был свой особый шифр, как у стенографиста – за минуту он записывал все, что держал в голове в ее присутствии. Потом долго размышлял над записями, чертил свои фигурки, соединял стрелочками.

Это было не столько научное наблюдение, сколько его собственная занимательная игра. Когда он узнал о ее почти случайном художественном образовании, то стал изредка просить ее нарисовать что-то на бумаге.

Оказалось, что, получая в руки карандаш, Катя резко меняется. Ей становится проще разговаривать, она меньше врет и мыслит логичнее.

Всему на свете она предпочитала черные чернила, обязательно матовые. Для них нужна была специальная бумага, поэтому Эрзин, не ленясь, закупился всем необходимым в магазине для художников – пациентка страшно его интересовала. В конце сеанса из-под ее руки выходили диковинные замки, похожие на облака, звери, похожие на летающие тарелки, и летающие тарелки, похожие на людей. Она умела нарисовать дождь, шутку, запах и даже страх.

Эти рисунки оставались у него в ящике стола и давали огромную пищу для размышлений и выводов. Он сопоставлял, изумлялся, возвращался к старым записям и многое менял.

Каким-то непостижимым образом он готовился к каждой встрече с ней: угадывал направление разговора, продумывал все мелочи, которые могут на него повлиять, – освещение, температуру воздуха, собственное выражение лица и особенно – несколько первых фраз. Они должны были быть особенно удачными и попадать сразу в цель.

Со своей стороны Катя делала нечто аналогичное – она подсознательно пыталась удивить Эрзина, сбить с толку. От нее не укрылись его чувство превосходства и легкое недоверие – результат маленьких незаметных разоблачений, которые давались ему так просто. Он был добр к ней, но снисходителен, потому что считал всех предсказуемыми. Она предсказуемой выглядеть не желала.

Все вместе это было похоже на шахматную партию, которую никто не стремится поскорее выиграть – скорее, участникам доставляет удовольствие процесс. Партия неумолимо приближалась к эндшпилю по мере того, как Катя, кругами бродя вокруг главного события, заведшего ее в кабинет психотерапевта, смирялась с необходимостью рассказать об этом.

Она чувствовала себя человеком, несущим на себе тяжелый груз. Этим грузом давно хотелось с кем-то поделиться, но она привыкла к добровольному одиночеству и никогда раньше даже не помышляла об откровенности со случайными знакомыми, а после Сони уже и не заводила отношений, которые обычные люди называют «дружескими». Избегала сближения.

Эрзин же не был ни другом, ни случайным знакомым. Он был специальным человеком, предназначенным ей помочь. Ему не могло быть ничего от нее нужно, профессиональная этика и почтенный возраст гарантировали ей, что ее доверием доктор не злоупотребит, не заведет с ней романа или не использует ее еще каким-нибудь образом.

Ей и в голову не приходило, что седой бородатый доктор всего на два года старше Мити, а своим опытным взглядом он мысленно раздевает женщин на таком расстоянии, на каком Катя вообще не замечала людей. И пациентки совсем не были для него исключением.

Она сознательно долго избегала раскрывать ему свою душевную драму, хотя легко рассказала о своем детдомовском детстве, о том, как попала в спортивный интернат, о долгих годах заточения там, сопровождавшихся постоянным голодом, нагрузками, травмами и душевным одиночеством – друзей у нее никогда не заводилось.

Главной пыткой тех лет она считала все-таки отсутствие свободы, личного пространства и собственных вещей – все было общим, никому не принадлежащим.

Любая вещь могла быть отнята, поэтому привязываться не стоило ни к людям, ни к вещам.

Она очень просто говорила об этом Эрзину, упоминая и о том, как вошла в самостоятельную жизнь, бросила спорт, занялась зарабатыванием денег, справедливо считая их более надежными друзьями, чем могли бы стать для нее люди.

Ее случайная учеба, ставшая данью тонкому художественному вкусу, работа наемной швеей, снова учеба – уже на дизайнера, затем собственный бизнес – все это она излагала легко и иронично.

Эрзин даже поражался такой стойкости в трудных ситуациях, отмечал и ее склонность к преодолению любых препятствий и достижению своих целей – этим она была обязана спорту. О том, что в любви эти навыки бесполезны, она не догадывалась, и Эрзину казалось это парадоксальным – столько лет в полном одиночестве бороться с невыносимыми обстоятельствами, а потом столкнуться с каким-то старым чертом, не пожелавшим взять ее в жены, и сломаться…

Ему казалось это удивительным, но после он пришел к выводу, что Катя много лет жила вне социума и не имела не только собственного опыта, но и примеров других людей. Она просто не имела своей семьи, друзей, не видела ничьих отношений и не получила соответствующие навыки. Все то, что она проходила сейчас, она должна была пройти в подростковом возрасте – первую любовь, дружбу, доверие и предательство, столкновение с личностями, отличающимися по строению от собственной.

Она взаимодействовала таким образом впервые, и это был уникальный случай – за весь свой тридцатилетний опыт он подобного не наблюдал.

Их разговоры вращались вокруг ее переживаний, но он с радостью поддерживал и другие темы, если Катя на них сбивалась.

Ей казалось, что Эрзину будет интересно обсудить Израиль, поэтому она много рассказывала о первой поездке туда, страхе, привыкании, отторжении и новой попытке найти себя там. Рассказывала и просто о стране – нравах и обычаях, людях, которые ей были гораздо ближе соотечественников, потому что, по глубокому ее убеждению, были такими же изгоями, как и она сама.

Ефим Михайлович действительно был евреем, но к Израилю не испытывал ни любви, ни интереса. В Иерусалиме уже много лет жила его младшая сестра, у которой он дважды бывал в гостях. И больше не стремился – евреи его раздражали, никакой общности с ними он не чувствовал, наоборот, стал упертым антисемитом.

Катя все кружила и кружила вокруг главного, все размышляла, сможет ли она обойтись без этого рассказа. Она боялась, что расплачется, рассказывая ему о своих обидах, боялась осуждения за свои козни и месть, не хотела выглядеть в его глазах слабой или агрессивной.

На самом деле она просто еще не понимала, заслуживает ли доктор ее полного доверия. Каждый раз, когда она упиралась в своем повествовании в то самое место, где должен был появиться главный герой, ей вспоминалась Соня – первый человек, с которым она сблизилась, который открыл для нее новый чудесный мир и подарил, в сущности, этого самого Митю и такие яркие чувства к нему.

Сонин образ с телефоном в руках, показывающей ей, как регистрироваться на сайте знакомств, вставал у Кати перед глазами, и она резко останавливала свою разбушевавшуюся откровенность, не успевая даже придумать, как переменить тему.

Эрзин чутко улавливал эти моменты и каждый раз надеялся на то, что девочка раскроется. Он так страстно этого желал, что терял самообладание и почти выдавал свой повышенный интерес – весь его корпус устремлялся в сторону Кати, зрачки расширялись, он ничего не говорил, а от страха спугнуть ее даже переставал дышать.

Но Катя ничего не замечала, поэтому не была насторожена.

В конце концов она вынуждена была признаться, что была замужем, и тут речь пошла об Альберте, которого Эрзин лично не знал, но любил читать и очень уважал, хотя к остальной современной литературе относился скептически, считая, что все настоящие писатели давным-давно умерли.

Рассказывая об Альберте, пришлось открыть и причину расставания с ним. Тогда она рассказала и о Мите.

Это получилось гораздо проще, чем она ожидала, как-то само собой и не вызвало у нее больших эмоций. Рассказала сразу все, начиная с их виртуального романа, и закончила позавчерашним днем, когда она тайком провожала Митю от дома до студии, в которой он монтировал фильм.

Ей нисколько не было стыдно за свою слежку, она говорила об этом, как сторонний наблюдатель, не забыв упомянуть и Соню со всеми подробностями.

Эрзин был несколько разочарован – шкатулка открылась, но оказалась пустой.

История выглядела почти придуманной, а Катино лицо оставалось невозмутимым.

Он аккуратно задал ей несколько вопросов, касающихся ее эмоций, – она недолго подумала и довольно откровенно перечислила все, что чувствовала в тот или иной момент. Явно была искренна, но совершенно закрыта. Как это в ней сочеталось – оставалось загадкой.

Когда за ней закрылась дверь, Ефим Михайлович еще долго сидел на краешке стола, глядя в темное окно. Затем сел за стол и дисциплинированно записал все услышанное. Даже сравнил с записями, которые он делал с Митиных слов.

С этого дня Эрзин стал часто сопоставлять то, как видят одну и ту же ситуацию две разные стороны, анализировал и делал неожиданные выводы, из которых со временем получится большая научная работа. Но сейчас он был разочарован полнейшим отсутствием эмоций у пациентки. Она так долго не рассказывала ему о своем неудачном романе, что он стал ждать этот момент и предвкушать, когда она, наконец, проявит свои настоящие чувства, пожалуется на что-то, попросит сочувствия и помощи.

Впервые он подумал о Кате с неприязнью, допустив мысль о том, что она играет перед ним какую-то роль.

Пациентов на сегодня больше не было, но Эрзин чувствовал себя опустошенным. Он долго сидел за столом, протирал очки, чистил трубку и старался ни о чем не думать. В коридоре уже стучала шваброй уборщица, пора было собираться. Он взял портфель, надел потертое пальто и медленно прошел через пустое гулкое здание.

На парковке тоже почти не осталось машин – две были знакомые, а одна – чужая.

Он пригляделся и понял, что внутри нее кто-то сидит. Еще через минуту он разглядел Катю.

Она сидела в машине, закрыв лицо руками. Ему даже показалось – плачет, но это было бы невероятно.

Несколько секунд он размышлял, стоит ли подойти. Машина не была заперта, и Катя действительно плакала, громко, навзрыд.

Эрзина она немного испугалась, дернулась, быстро собралась и вытерла ладонями мокрое от слез лицо.

Она узнала своего психотерапевта сразу – по бороде и просто потому, что больше здесь никто не мог оказаться.

– Катюша, что такое случилось? – Ефим Михайлович был искренне обеспокоен.

– Я же просила, не называйте меня так, я – Катя. – Она была не рада ему, смотрела с раздражением и совсем не выглядела расстроенной.

– Хорошо, Катя, хорошо, – он растерялся, – я просто увидел, что вы плачете, подумал, вдруг смогу чем-то помочь…

Она расхохоталась. Смех постепенно переходил в истерику, поэтому Эрзин, совсем уже собравшийся уйти, передумал.

Катя снова заплакала, ее плечи тряслись, она закрыла лицо руками и ритмично билась головой о руль.

Эрзин слегка испугался. Набравшись решимости, положил ей руку на плечо и начал осторожно поглаживать.

Как ни странно, это простое средство помогло – ее подвывания стали тише, в конце концов она совсем замолчала, лишь время от времени всхлипывала.

– Сейчас, сейчас, у меня тут есть, – Ефим Михайлович полез в портфель, – так, где же, где же, – он нашарил коробочку, – вот, Катя, под язык сразу две таблетки, возьмите скорее…

Она еще минуту не отнимала рук от лица, бурно дышала, но уже не плакала. В конце концов успокоилась, положила на узкую ладонь две таблетки.

Эрзин наткнулся в кармане на пачку носовых платков, обрадовался, достал сразу несколько. Мельком заметил в свете фонаря – это были Митины салфетки с мышками, которые он давным-давно забыл у доктора на стуле.

– Возьмите, Катя.

Она кивнула, вытерла слезы. Высморкалась, положила в рот таблетки.

– А весь блистер мне не дадите? Это вообще что? Транквилизатор? – Эрзин даже не успел ничего ответить. – И правильно, не давайте. Спасибо, Ефим Михайлович. Я домой сейчас поеду, уже совсем поздно. Вы на машине? Или отвезти вас?

– Что вы, Катя, вам в таком состоянии нельзя за руль, да еще после этого препарата. Я сам вас отвезу. Давайте-ка пересаживайтесь на мое место и говорите, где вы живете. А хотите, на моей машине поедем.

Она рассеянно улыбнулась, глядя куда-то вдаль.

– Знаете, Ефим Михайлович, самое трудное – это не быть с тем, кого любишь. Ничего страшнее в моей жизни не было. Я очень хочу быть с ним. Я за эти годы наслушалась: «это не любовь, это паранойя». – Она посмотрела на Эрзина с грустной улыбкой. – Вы ведь сами так думаете. А я ничего не могу поделать, это болезнь, которую никто пока не научился лечить. Я пытаюсь, поэтому мучаю его, я, наверное, не умею любить без этого. Никто ни в чем не виноват. Но мне очень обидно, почему так происходит. Почему я всегда всем чужая, почему мне нет места там, где я хочу быть. Почему никто не выбирает меня. Нет, это все неважно – все, никто, это неважно… Важно, что он сознательно повернулся ко мне спиной. Он не хочет меня видеть, не хочет быть со мной рядом. Это очень больно и страшно, потому что меня мучает жажда, а напиться я могу им одним. А все остальное не имеет никакого значения.

– Катя, я думаю, вы немного заблуждаетесь, он же вас любит, может, любит и сейчас, но он напуган вашей откровенной тактикой. Если бы вы немного иначе построили свое поведение, то, я уверен, он…

– Да что вы такое говорите?! В любви все просто – либо она есть, либо ее нет. Тот, кто любит, тот не может быть напуган. И никакое поведение не заставит полюбить или разлюбить. Он сам всегда говорил: «Нельзя любить человека за очевидные достоинства. Нужно просто любить и принимать его целиком – с поведением, тактикой или страхом». Как я его. А откровенность – это не зло, как сейчас модно ее представлять. Откровенность – основа любых отношений, тем более – любовных. И не надо делать из меня чудовище. – Она завела машину и, оглядевшись, выехала в Грохольский переулок.

Эрзин задумчиво рассматривал свой портфель, забыв о том, что только что собирался сам ее куда-то везти.

Веселыми огнями мелькало за окном Садовое кольцо. В этих огнях ее профиль выглядел очень необычно, непривычно для Эрзина – он впервые видел ее в таком ракурсе.

Она автоматически бросала взгляд в зеркало, тыльной стороной руки вытирая слезы, которые продолжали литься, и говорила, говорила:

– Я не идиотка, Ефим Михайлович, я все понимаю, отлично понимаю, как выгляжу со стороны. И что мое поведение выглядит нелепым. Только я ничего не могу изменить. И «смена тактики», как вы говорите, тоже ничего не изменила бы. Когда он был со мной, я жила и не дышала, а он все равно ушел. Искал повод, не нашел и ушел так, без повода. Он сделал свой выбор, неужели вы думаете, что какое-то там поведение может что-то изменить, если нет любви?

– А если есть? – робко подал голос доктор.

– А если бы она была, то сейчас он сидел бы на вашем месте. Все очень просто, Ефим Михайлович, либо все, либо ничего.

– Вы максималистка, Катюша.

В этот раз она даже не заметила, что он так назвал ее.

– Это не я, это любовь – максималистка, она не терпит компромиссов. Она очень капризна и требовательна, ей нужны постоянные доказательства и жертвоприношения.

Вдруг, уже свернув на Пятницкую, она чуть не врезалась в столб и, уронив голову на руль, снова зарыдала.

– Я не могу без него, мне дышать без него нечем, разве я в этом виновата? Я его не выбирала, так само получилось… Он же сам все сделал, он же… Зачем он говорил, что любит, если не понимает смысла этого слова… Зачем он давал мне столько обещаний, как он мог уйти после этого…

– Боже мой, пересаживайтесь скорее, – Эрзин выскочил из машины, озираясь, – мы стоим посреди дороги.

Какая-то машина, злобно посигналив, объехала их на огромной скорости, едва не врезавшись. Катя перелезла на пассажирское сиденье и теперь плакала, обняв докторский портфель.

Ее речь сделалась бессвязной, Эрзину было очень страшно, но бросить ее одну он не мог.

– Сейчас прямо, да? Прямо, Катя?

Она кивнула. Жестом показала поворот. Въехали во двор. Он припарковался и с трудом выволок Катю из машины, удивляясь такой огромной силе в столь малом теле. Нашел сумку, оторвал Катю от машины, отпустил, чтобы она сама нашла подъезд – говорить она уже совсем не могла. Он просто шел рядом с ней, и через пять минут он уже попал в ее диковинную квартиру, совсем не женскую, но большую, уютную, даже с камином. Повсюду были налеплены свечи, и, судя по всему, они несли на себе не только декоративную функцию. Они стояли просто так, без подсвечников на многих поверхностях, это выглядело страшновато. Но ни одна из них не была зажжена, а в квартире в целом царил порядок.

Через дверь ванной он слышал, как Катя продолжает рыдать. С огромным облегчением он нашел на кухне чайник и кружку, налил воды и постучал в дверь.

Она сразу открыла – бледная в таком же белом халате, с длинными распущенными волосами, чего он тоже раньше никогда не видел. Лицо было чистое, умытое. Она выпила еще две чашки и снова закрылась. Кажется, она даже приняла душ. Вышла мокрая и молчаливая. Выпила еще воды и рухнула в разобранную постель.

Эрзин минуту постоял над ней, затем вышел, погасив свет. Вызвал такси. В прихожей он поискал глазами портфель, но наткнулся взглядом на что-то знакомое… какая-то бумажка…

На столике лежала его собственная визитка. Он машинально взял ее, перевернул – с обратной стороны на него смотрело Сонино лицо, его рукой нарисованное и переданное ей через Митю.

Красивое и спокойное лицо, слегка удивленное, словно вопрошающее – как он здесь оказался, старый хрыч. Странно, как это сюда попало…

Догадался. Улыбнулся. Подошел к двери Катиной спальни. В тишине было слышно ее ровное дыхание.

Он немного так постоял, прислушиваясь, но в конце концов решительно развернулся.

– Не уходи, – сказала она совсем не сонным голосом. Он сначала решил, что ему показалось. – Не уходи, – повторила она громче.

Не оборачиваясь, он достал телефон и отменил такси. Вышел в прихожую и проверил, заперта ли дверь. Лишь после этого наконец снял ботинки и аккуратно поставил их у стены.

Глава 4

К зиме все неплохо устроилось. Соня вышла на работу в строительную компанию, в которой Георгий был соучредителем. Сам он там появлялся редко, но они все еще продолжали встречаться, хотя о совместном будущем больше не заговаривали – Соня считала для женщины это неприличным, а Георгий, видимо, продолжал раздумывать над этой перспективой, как она ему и советовала при его предыдущей попытке.

Мысленно он упрекал потенциальную невесту в подростковом максимализме и романтизме, не свойственном ему самому, человеку деловому и спокойному.

В самом деле, что за глупость – бабе за тридцать, а все играет в какую-то сказку о любви. В кои-то веки попался приличный человек, еще и обеспеченный, хорошо к ней относится, готов расписаться, а она нос воротит.

Что делать, не серенады же петь, правда? Глубоко внутри себя он знал, что она права, но никогда не признавался в этом даже самому себе.

Георгий верил: человек сам может управлять своими чувствами. Сказал – люблю, значит – люблю. Все просто. Потому что если сложно, то можно сойти с ума, а деловому человеку это совсем не нужно.

Тем более странным ему казалось то, что Соня может позволять себе роскошь абсолютной искренности и жестокой честности во всем.

Он бы очень удивился, если бы узнал, что она сама никогда так о себе не думала и постоянно корила себя за приспособленчество и слабость.

Соня очень быстро поняла, что сама заслужила весь этот скандал с Митей, обман с деньгами – а не надо притворяться, что любишь, не надо ради работы и денег идти против собственных чувств и посвящать свое время совершенно чужому человеку.

«Так мне и надо, – мстительно думала она, – не слишком щепетильные люди должны получать наказание за свои поступки».

Самым странным было другое – считая Митю чужим, она ежедневно говорила с ним по телефону. Раз по пять. Он считал своим внутренним долгом и глубокой потребностью ей звонить, а она почему-то отвечала, суетливо сбегая с рабочего места.

В оттепель она накидывала пальто и выходила разговаривать во внутренний дворик офиса, в морозные дни искала убежище на лестнице, на кухне.

Вообще, работа в офисе ей нравилась понятным порядком – никто не валялся пьяный, не закатывал истерик, не срывал сроки. Все было учтено, занесено в таблицы и приятно шевелилось в заданном ритме. Редкие форс-мажоры ни в какое сравнение не шли с тем, что происходило на съемочной площадке – там любой план или сроки априори считались приблизительными. Здесь же все шло гладко, но было невероятно, до зубной боли скучно.

Соня чувствовала себя немного блатной и лишней – она выполняла какие-то глупые функции, без которых фирма легко могла бы обойтись, да и обходилась раньше.

Пиаром этой строительной конторы давно занималось специальное агентство, а направлять его работу и контролировать процесс Соня технически не могла – ее просто не слушали. Каждый делал все то, что и до ее появления, а полномочий ей никто никаких не давал.

Когда она высказывалась вслух о том, что неплохо было бы что-то изменить – ее обвиняли в категоричности, убеждали «понаблюдать» и не делать резких выводов. Когда же она смиренно ждала и терпела, не обращала внимание на косяки других, начальство сразу укоряло ее в бездействии и попустительстве. Нащупать золотую середину она пока не могла – не хватало опыта и дипломатичности.

Да, прямолинейность характера ей страшно мешала, но это было то главное, что ей в себе нравилось и что позволяло себя уважать.

Она спокойно допускала, что однажды покинет этот офис, и это будет только к лучшему. Понимала, что эти чувства были взаимными – похоже, начальство тоже с трудом ее терпело, осознавая ее ненужность. Ее терпели ради учредителя – Георгия.

Он приезжал редко, был всегда занят, но к Соне подходил, делал неопределенные знаки руками или просто присылал смс с просьбой выйти.

Она тут же вскакивала, на ходу поправляя прическу, и убегала. Все вокруг понимающе переглядывались, но в ее присутствии замечаний себе не позволяли.

Несколько раз Георгий заставал ее за телефонными разговорами с Митей.

Как и она сама, Георгий не мог понять природу этой привязанности. Оба они постоянно ругались, обвиняли друг друга во всех смертных грехах, но беседы эти упорно длились и повторялись изо дня в день.

Однажды Соня швырнула телефон, и он разбился о кирпичную стену. Потом она долго плакала у Георгия в машине, размазывая тушь и пытаясь что-то ему объяснить.

Он сочувственно кивал, но понять ничего не мог, как, собственно говоря, никогда ничего не мог понять ни в одной женщине.

Допустить, что Соня в Митю влюблена, он не мог по разным причинам – даже банально из соображений гордости.

Ну как, как этот ничтожный сморчок может цеплять женщин, так умело чем-то удерживать их внимание, отнимать их время у гораздо более ценных претендентов?

Ценным претендентом Георгий считал в первую очередь себя. Хотя о совместной жизни и браке они с Соней больше не заговаривали, но все еще встречались – все реже и реже. Соня оправдывала это занятостью на работе, а Георгий не настаивал. Принимал все как данность.

К его огорчению и удивлению, Катя тоже завела роман, причем избранник ее на этот раз оказался совсем никудышным – какой-то весьма потрепанный доктор, психотерапевт, у которого она лечилась. Но Георгий молчал, понимая, что психотерапевт – это очень и очень хорошо, да любой мужчина ему казался лучше Мити. Кто знает, может, врач сможет как-то выбить из нее эту маниакальную страсть. Хотя бы таблетками…

Впрочем, все что нужно было Кате – это любовь, внимание и постоянная забота. Это было очевидным.

С вниманием дело обстояло как раз лучше всего – доктор Эрзин выслушивал ее часами. Он хорошо умел это делать.

Катя сразу же приняла эту его профессиональную привычку за интерес другого рода и быстро распахнула перед ним свою душевную скатерть-самобранку.

Целыми днями она сбрасывала на Ефима Михайловича душевный мусор, радуясь его лестным для нее оценкам и редким, но весомым комплиментам.

В конце первого исповедального месяца она заметила, что доктор ничего не рассказывает о себе. Став ее любовником, он не изменил своего поведения. Был доброжелателен и всегда готов к общению любого рода, но закрыт на все замки.

Впрочем, Катя была слишком занята собой, чтобы интересоваться кем-то другим.

«Продолжает играть в доктора, так привык», – такой вердикт она вынесла, не утруждая себя размышлениями.

Митя же продолжал жить в ее голове, в их разговорах, и это никого не смущало – Эрзин понимал, что это болезнь управляет ею, а не любовь к другому мужчине. Но даже если бы и любовь…

Нет, этого он не допускал, и вовсе не из соображений романтического характера. Он продолжал воспринимать Катю только как пациентку, а секс считал чем-то средним между одолжением и психотерапией. Разумеется, влюблен он не был, поэтому переносил разговоры о Мите легко и даже с энтузиазмом.

Ему казалось, что он способен излечить Катю от этой болезни, как лечат от гриппа или воспаления легких. Излечить и создать важный, как ему казалось, прецедент для собственных будущих последователей.

Кате он эту позицию не излагал, считая положение дел очевидным. Оба они, по сути, были слепы.

Все так и было. Но Ефим Михайлович страстно боролся за нее как врач. Пожалуй, даже как друг: он постоянно уговаривал Катю не причинять никому вреда, не совершать необратимых поступков, за которыми может последовать расплата. Он понимал, что Митя находится в шаге от инсульта, и убеждал Катю не играть с этим состоянием.

Другим способом помочь Мите он пока не мог – выписывал антидепрессанты, сочетал различные препараты, менял схемы, добиваясь наибольшей эффективности, а главное – выслушивал пациента часами.

Каждый раз его поражала разница во взглядах на одну и ту же ситуацию с двух сторон. Эрзин часами анализировал и сопоставлял их слова, как сопоставляют показания двух подследственных, даже пытался донести до каждого из них точку зрения другой стороны, но всякий раз натыкался на стену полнейшего неприятия.

Митя даже перестал чувствовать к доктору доверие, поэтому, подгоняемый тающими финансами, довольно быстро свернул дорогостоящее лечение, не принесшее ему значительного улучшения.

Он так ни разу и не столкнулся с Катей, не узнал, что она бывает у того же врача, и Эрзин был этому только рад, поэтому расставание с пациентом перенес сдержанно, всецело сосредоточившись на Кате.

Иногда ей явно становилось лучше. Она отвлекалась от Мити на целые дни и даже недели. Но за этими периодами сразу следовали повышенная агрессия, обида и желание отомстить.

– Пойми ты главную вещь – не так эта история банальна. Дело не в нем как в мужчине, дело в том, что он все время прикрывался своей женой как щитом. Я верила, что он – жертва обстоятельств, а оказалось – подлец.

– Катенька, – Эрзин включил максимальную ласковость в голосе, – может, не стоит вешать ярлыки? Ты же не знаешь, что его толкнуло в объятия другой женщины. Может так быть, что это было искреннее чувство. И он в нем не виноват.

Катя удивленно подняла на доктора заплаканные глаза.

– То есть я в своем искреннем чувстве виновата? А он – нет?

– Он же не делает ей гадостей, не следит за ней, не портит ей жизнь.

– Ха! Да если бы ты знал… Он ее просто использовал и кинул.

– Женщины часто так считают, но в действительности…

– Да ты просто ничего не знаешь. Он втянул ее в свое гениальное кино, Тарантино наш, всю душу из нее вынул, она и спать-то с ним начала, потому что ей нужна была работа… А потом просто выкинул, не заплатив, потому что денег не нашел.

– Видишь, ты хотя бы понимаешь ее мотивацию. – Эрзин схватился за эту соломинку.

– Отлично понимаю. Возраст, форма, травмы. Я сама через это прошла гораздо раньше. Голодать не голодала, но боялась голодать. Шила, копила деньги, развивала как-то свое дело, но ничего не шло, пока не появился хороший случай. В лице мужчины, разумеется, просто на нужной должности. Что, думаешь, можно заработать на все это, клепая платья для детских утренников? – Она выразительно похлопала ладонью по стене своей квартиры. – Нет, милый, нельзя. И он не ограничился откатом, мне тоже пришлось придать этим отношениям вид романтики, а не просто сделки. А как только я перестала быть ему нужна, он меня кинул и забыл. И это нормально.

– Но ведь твое ателье, кажется, работает и сейчас, ты ведь сама рассказывала, что дела идут хорошо?

– Дела идут хорошо совсем недавно. Я продавала его. И мне его подарили назад. Что ты удивляешься. – да, очередной мужик. Женщина вынуждена включать свои чары для ведения бизнеса. Это только кажется, что все равны… Нет, я очень хорошо понимаю профессиональных содержанок – у них, по крайней мере, все проще и прозрачнее. Не надо притворяться, играть, честный договор.

– Что-то мы не в ту сторону зашли, Катенька…

Эрзин уже понял, что завяз. Нет, не эмоционально – завяз как врач.

Заметок он делал много, пациентка интереснейшая, но прорыва не было. Кроме того, его немного беспокоила моральная сторона вопроса… Как бы поточнее выразиться…

Ефим Михайлович был человеком умным, но крайне безответственным. В сущности, он делал именно то, чем когда-то занимался Митя, – играл роль заботливого влюбленного, не осознавая возможных последствий.

Митя делал это просто так, от искренних эмоций, а Эрзин предвкушал большой научный труд, основой которого станет исследование эта необычной мании. Хотя что тут необычного – доктор суммировал различные комплексы и фобии, обнаруженные в рассказах Кати с самого ее детства. Было что-то в ее личности выбивающееся из общей картины, что-то, ломающее логику ее поведения. При всем ее желании быть любимой, желании, оправдывающем все средства, она оставалась гордой.

Втихаря читая ее дневник, он часто наталкивался на желание быть единственной, быть «своей».

«Знаю, что я старомодна в своих убеждениях, мне часто говорят, что это называется подростковым максимализмом, но не может быть равнозначных чувств к двум женщинам. И к двум мужчинам тоже… Кого же тогда я люблю на самом деле?»

Ефим Михайлович морщился, читая такие строки.

Из неудобного романа нужно было как-то выбираться – постепенно отвлекаясь от Мити, Катя все большее значение придавала своим отношениям с доктором. Он же мужественно держал дистанцию, например, не приглашал ее домой.

Приходилось врать, что живет он с бывшей женой, с которой никак не удается разменять жилплощадь, потом появлялись новые персонажи и оправдания.

Катя дулась, звонила невовремя, требовала разговоров, внимания, встреч.

Вечерами он сидел у окна с любимыми старыми пластинками, замирая с сигаретой на несколько минут так, что пепел часто падал на пол. И некому было сделать ему замечание, чему он был безгранично рад.

Проблема решилась сама собой, без его участия.

Посещая докторский кабинет, Катя давно чувствовала себя там как дома и могла позволить себе заглянуть в его бумаги, в ящик стола. Она делала это по случаю, без злого умысла – так произошло и в этот раз.

Решив однажды, что должна научиться курить трубку, Катя не стала откладывать это занятие, тем более, что одной в кабинете было довольно скучно.

Трубку доктор курил только на работе, всегда там и оставлял, но в тот вечер она долго не находилась. Зато нашелся ежедневник Эрзина, полный любопытнейших записей.

Из них становилось ясно, что влечения к Кате он испытывает не более, чем к столбу. Не говоря уже о романтических чувствах. Более того, погружаясь в его острые уверенные закорючки, она поняла, что стала для него главным и очень ценным объектом наблюдений, имеющим лишь медицинский уклон.

Сам Эрзин чувствовал свой промах и очень нервничал. Уже полчаса он сидел на совещании у главного врача и никак не мог уйти, подспудно понимая, что оставлять Катю одну так надолго было большой ошибкой.

В кабинете оставался и незапароленный ноутбук, чего раньше никогда не случалось. Разумеется, она сразу забила в поиске свое имя и нашла нужную папку.

Не умея оценить научного значения, которое, безусловно, имели все ее последние месяцы, наполненные беседами с Эрзиным, Катя видела только иную сторону произошедшего – использование, обман, холодный расчет и циничные оценки ее слов и состояния, усиленные бесстрастной латынью.

Здесь же хранились и записи разговоров с Митей, все было оформлено в таблицы, сравнения, увенчано выводами и не оставляло никакой надежды.

Вернувшись в свой кабинет, Катю Ефим Михайлович не застал. Как не застал и своего ноутбука. Его вместе с ежедневником Катя забрала с собой.

Они так больше никогда и не увиделись, хотя доктор несколько раз звонил и писал ей письма. Он признавал свою вину, но не считал, что совершил что-то ужасное.

«В конце концов, Катенька, я никогда не признавался тебе в любви. А если и говорил похожее, то, поверь, это было искренне. Мужчинам свойственно увлекаться, но делу это никогда не должно мешать. Послушай меня – верни хотя бы компьютер. Ведь я мог бы своей работой помочь другим врачам и их пациентам, попавшим в схожее положение… Ты же умница и добрая, я уверен – ты меня простишь».

Этот жалкий лепет она не читала. Она вообще ничего не читала – ей было не до писем.

Часами просиживая на подоконнике, она пыталась осмыслить свежепережитое событие.

Ведь он сам, сам доказывал ей, что мир не состоит сплошь из одних предателей, что надо довериться, раскрыться, пробовать снова и снова. Выходит – врал? Неужели он верил в то, что это кому-нибудь нужно?

Февраль был ужасен, за несколько месяцев ни разу не выглянуло солнце, и, уже привыкнув к левантийской жаре и слепящему свету, Катя мерзла, гулять не выходила, куталась в шаль и хандрила.

Несколько раз она приходила в ателье и честно пыталась работать, но энергии не было.

Сидя дома у слепого камина, окуная кончики тонких пальцев в расплавленный воск, она все глядела в игрушечное пламя и никак не могла прийти к верному выводу.

Снова, снова она ошиблась, именно тогда, когда ей уже показалось, что она нашла свою дорогу. Дело было не в любовной связи, ей казалось, она потеряла важное – наставника. Теперь она подвергала все его слова сомнению, вспоминала, переиначивала, видела в них другой смысл.

Очень хотелось поступить наперекор, назло – это была обычная ее реакция. Добиться невозможного, доказать, вынуть душу, но получить желаемое.

Сейчас, увы, не было никакого плана, не было и желания снова пускаться по накатанному пути – это уже становилось скучным да и результатов не приносило.

Решение нашлось само, надо сказать, довольно изящное. Оно пришло однажды обедать в маленький японский ресторан по соседству с ателье в виде высокого худенького юноши, совершенно обыкновенного парня в джинсах и кроссовках.

Катя узнала его сразу – это был Никита, Митин единственный сын. Никаким юношей он не был, лет ему было уже за тридцать, работал он оператором, его можно было даже назвать талантливым, но, учитывая, что талант такого же размера имели сотни его коллег, востребован он был мало, точнее – снимал то, что предлагают, а не то, что ему хотелось. В этом заключалось его единственное сходство с отцом.

Катя наблюдала за молодым человеком довольно долго, но никак себя не выдавала. Она старалась не привлекать его внимания, хотелось даже перестать дышать, чтобы унять, наконец, толчки своего нетерпеливого сердца.

Он торопливо ел, поглядывая то в окно, то в телефон, а она смотрела на него из угла, не мигая, как смотрит на свою жертву какая-нибудь пума – боясь спугнуть и выжидая момент.

Да, это была, безусловно, ее охотничья удача, которая пришла к ней в самый нужный момент.

В последний раз они встречались больше года назад… Да почти два. Никиту бросила жена – не просто жена, а любимая подруга с самого детства, с которой они сели первого сентября за одну парту, а десять лет спустя пошли в ЗАГС.

Отношения их были безоблачными, по крайней мере, так казалось Никите. Он много работал, часто уезжал, но жена всегда преданно его ждала и не жаловалась. Они дружно строили базис будущей жизни, когда она забеременела.

В этот самый момент она внезапно ушла к другому. Оказалось, что и отцом ребенка был этот самый другой мужчина.

Никита страдал так, что больно было смотреть.

Катя и не смотрела бы, но в тот короткий и счастливый период ее жизни она жила с Митей.

Замкнутый и сдержанный Никита пришел плакаться к отцу, и Катя невольно стала свидетелем этого происшествия. Тогда она не обратила на произошедшее никакого внимания, как и на самого Никиту.

Теперь же она старалась в мельчайших подробностях припомнить – что именно он говорил, как вошел, в чем был одет.

Как часто бывает в жизни, самые незначительные детали оказались важными, таящими в себе сакральный смысл.

Никита сам почувствовал пристальный взгляд из темного угла.

Встретившись с Катей взглядами, он долго не мог ее узнать, но сразу понял, что девушка ему знакома.

Она призывно улыбалась – не обращать на это внимание было невежливо.

Он вымученно улыбнулся ей в ответ, нехотя подошел – и тут уже вспомнил ее, хотя и не по имени.

Для него она была просто «отцовская очередная», как бывают породы собак «московская сторожевая». Так они звали ее в семье – с бабушкой, мамой, с женой…

Вспомнив о жене, Никита вздрогнул – и сразу вспомнился тот ужасный черный провал его судьбы, который он до сих пор не мог пережить, а только каждый день вставал утром, до самого вечера уговаривая себя «не думать, не думать». Отец перевез его к себе в Москву из Ростова, в котором Никита вырос с мамой, – здесь, в столице, работы было гораздо больше. Он был постоянно занят, а те редкие дни, в которые он все-таки жил дома, то есть у отца с его женой Машей, он старался заполнить просмотром фильмов, прогулками, а то и просто сидел целыми днями с телефоном.

Маша часто знакомила его с подругами, словно бы случайно – она прониклась сочувствием к отпрыску мужа, видела в нем однолюба и относилась к этому с большим уважением, но уговаривала отвлечься, «начать жизнь сначала» – он все еще был молод, тридцать лет – не возраст для мужчины.

Никита в ответ неопределенно мычал, кивал и отмалчивался.

На женщин не смотрел, кажется, вообще – все они только напоминали ему о произошедшей трагедии. О каком-то сближении речь вообще не шла.

Кажется, эта девушка, «отцова бывшая», стала первой, на кого он так долго смотрел в упор, первой за эти два тяжелых года. Первой, на кого ему захотелось смотреть и смотреть не отрываясь…

Спустя две недели Катя записала в своем дневнике:

«Мне искренне жаль этого мальчика, в иных обстоятельствах он мог бы вызвать у меня симпатию, но сейчас я жалею о том, что ему пришлось стать для меня лишь оружием против… против того, что нас разделяет с Митей. Не перестаю удивляться, как легко заполучить в свои сети молодого парня, как легко и прочно они запутываются в своих эмоциях за считаные дни – и как непросто даются отношения со взрослыми мужчинами. Опытные и разочарованные многократно, они становятся циничными и оберегают свой покой и личное пространство от таких, как я».

Тут Катя добавила остроумную картинку, которыми пестрел ее дневник. Такие картинки стали для нее своего рода смайликами.

Никита уже привел ее в дом, состоялась семейная встреча. Катя добросовестно отыграла свою партию, ни разу не сбившись – смотрела в пол, глаза не поднимала.

Говорил Никита. Говорить пришлось недолго – Мите стало плохо, и дальше все завертелось по понятному маршруту.

Никто даже не успел толком устроить скандал – приехала «Скорая», и Митю увезли. Жена уехала с ним.

О том, что у невесты есть собственная квартира, Никита не подозревал. Он понимал, что она должна была где-то жить, а, приведя ее в дом к отцу, он рискует очень многим. Но не ожидал такой развязки. Он вовсе не планировал жить вчетвером под одной крышей, раздумывал уже, как обзавестись отдельным жильем, ведь уехать от отца пора было давно.

Митина реакция его изумила, но своей вины он почти не чувствовал.

Что он такого сделал? Почему не она? Если она нужна отцу, если он любит ее и не готов отдавать другому, почему ушел от нее, почему живет с Машей?

Он действительно был еще слишком молод и не подозревал о том, какие сложные ответы на самые простые, казалось бы, вопросы могут появиться с возрастом. Не догадывался он и о том, каким сам станет через двадцать лет.

Его невинная наглость дошла до того, что он взял с собой Катю в больницу, куда они приехали утром следующего дня – сменить осунувшуюся и резко постаревшую жену.

Маша была совершенно измотана, даже не стала спрашивать, для чего пасынок привез Катю.

Втроем они сидели возле дверей в реанимационное отделение, куда вообще никого не пускали, и думали каждый о своем. Впрочем, нет – все трое думали о Мите.

Маша собиралась уехать домой, но все тянула, боялась оставить потерявшего рассудок, как ей казалось, мальчика рядом с отцом. И эта девушка… Она могла устроить скандал, любую провокацию. Нет, уходить было нельзя. А еще все трое ждали и боялись разговора с врачом, боялись инфаркта или еще более страшного итога.

Никита понимал, в какой роли он окажется, если Митя умрет.

Катя сидела с ногами на стуле, сцепив зубы – она старалась избавиться от чувства вины и все твердила себе, что другого выхода из создавшегося тупика у нее нет. Если Митя умрет – значит, он умрет.

Через час оказалось, что с никакого инфаркта нет, более того, Митю перевели в обычную палату, значит, серьезная опасность миновала.

Врач вышел, говорил с ними коротко, сухо, даже сурово. Потом резко сменил тон и спросил, кто тут Катя.

Все втроем испуганно вздрогнули, Катя даже не смогла ему ничего ответить, только молча привстала.

– Он вас зовет. Только прошу – одна минута. И никаких волнений.

– Меня? Вы уверены?

– Девушка, если вы – Катя, то – вас.

Больше всего она боялась обернуться на оставшихся за спиной Машу с Никитой – выражение их лиц трудно было представить.

«Неужели так быстро сработало, разве так сразу бывает?» – вертелось в голове.

Митю она узнала, хотя готова была ко всему. Села на край постели – а больше и сесть было не на что.

Он смотрел трезво и злобно.

– Митя, я тебя слушаю. Меня попросили коротко. Ты прости меня за…

– И будет коротко, – перебил он, – говори побыстрее, чего ты хочешь. Очень четко.

Она помолчала.

– Мы так давно не говорили с тобой вдвоем…

– Ты хочешь, чтобы я умер? Нельзя было убить меня как-то попроще? Если я умру, ты обещаешь оставить в покое моего сына?

Никогда раньше не было у него такого спокойного голоса. Кажется, впервые он был так уверен в своих словах и ни капли не шутил.

– Я тебя больше не боюсь. Говори быстро, шантажистка, что тебе надо. Я сделаю все, что ты хочешь. И ты забудешь о моем сыне навсегда, уедешь в свой Израиль и там потеряешься. Он будет тебя искать, но не найдет. Итак, слушаю.

– Хорошо, я уеду. Сегодня же. Но вместе с тобой. Или уедем, как только тебя выпишут. И потеряемся вместе. На другой вариант я не согласна. – Катя почувствовала его слабину и уверенно закончила: – Как только ты поправишься, я стану твоей женой. Или невесткой – выбор за тобой.

Вошел врач, с ожиданием посмотрел на них обоих.

– Доктор, я вас очень прошу, еще две минуты, это очень важно.

– Хорошо. Только не волнуйтесь. Тут ваши родные… Они беспокоятся.

– Пусть не беспокоятся, все в порядке, две минуты.

Он вышел.

Митя никак не мог собраться с мыслями, но понимал, что время на исходе.

– Послушай, что я тебе скажу. Он родился, когда мне было девятнадцать лет. Я остался после армии на сверхсрочную службу в Уссурийске, там и женился на актрисе местного театра… Впрочем, это неважно. Ты знаешь, где Уссурийск? Это… Это захолустье. И там ничего, совершенно ничего нет. Кругом тайга. Какие-то страшные инфекции повсюду. Я понимал, что денег у нас мало, а до ближайшей больницы добираться четыре часа – если ребенок заболеет, мы можем просто не успеть найти врача. Нет, в воинской части была тетя-педиатр. Так вот, я стал его закалять – держал по полминуты под холодной водой. Он никогда не плакал, все терпел. Педиатр приходила, видела это, грозилась лишить меня родительских прав. Но не в этом дело – он терпел. Он все время терпел. И когда я через семь лет ушел от них, мы уже жили тогда в Ростове, – я сказал ему об этом на линейке первого сентября. Я специально ждал этого дня, чтобы не портить праздник раньше, отвести его в школу, чтобы он помнил – отец отвел его на первую линейку. И там я ему сказал. Он молчал, знаешь, так смотрел на меня… Темными сухими глазами, как смотрят в пустыне вдаль.

– Откуда ты знаешь, как смотрят в пустыне…

– Не перебивай меня. Ему было больно. Но он ничего не сказал, никогда не упрекнул. А вот два года назад он приехал и плакал. И я впервые услышал от него: «Папа, мне больно». Я не дам больше сделать ему так больно, понимаешь? Ты – чудовище, ты никогда не поймешь, что такое любовь, но я это узнал, может, слишком поздно. Я не выйду отсюда живым, клянусь. И тебе придется его отпустить. Это единственный способ защитить моего сына. Ты можешь отомстить мне, Маше, Соне, но его ты не получишь никогда, так и запомни.

Врач снова зашел, вышел вместе с Катей. Она, кажется, плакала.

Никита сразу бросился к ней. Врач подошел к Маше.

– Вы – жена? Он попросил оставить ему телефон. Дайте мне, я передам. И не нужно здесь сидеть, поезжайте домой, девушка. Завтра приедете, будет понятнее, а сейчас к нему нельзя, пусть отдохнет.

И он снова исчез в палате.

Маша растерянно прошла мимо Никиты, утешавшего свою подругу. Ждать его не было смысла.

«Интересно, – подумала она, – он ее сегодня снова к нам притащит?»

Глава 5

На улице уже стало совсем тепло, солнце нагрело воздух – после серых и душных больничных коридоров это было приятно. Вдруг все деревья накренились вбок.

«Сейчас упаду», – догадалась Маша.

К счастью, у входа оказалась лавочка – такая же старая и полуразрушенная, как и вся эта больница.

Сидеть не получалось, пришлось лечь. Кто-то подбежал, что-то говорил.

«Не страшно, все-таки больница, добегут, если что».

Потом все выключилось, как погасили свет. Пока кричали, звали персонал, пока прибежали натренированные инфарктно-инсультные врачи, прошло несколько минут.

Маша очнулась, села, вяло пытаясь отбиться от помощи.

Несколько человек вокруг уговаривали ее пройти в здание, подходили новые, им что-то объясняли. Было плохо слышно, как через слой ваты.

«Все, пора. Больше так нельзя». – Она решительно встала.

Ноги держали ее. Поискала глазами сумку.

В это время кто-то за ее спиной объяснял:

– Муж у нее в кардиологии лежит, думали, инфаркт. Плохо ей стало.

Маша медленно подняла сумку и уже по пути к выходу обернулась:

– Вы ошиблись, нет у меня никакого мужа.

Тем временем муж задумчиво сидел над телефонной трубкой.

Разумеется, первая мысль была позвонить Соньке. А кому же еще?! Но…

Он представил Катины презрительные усмешки и едкие шутки по этому поводу да и саму Соньку – с вечно недовольным лицом, словно она делает ему большое одолжение, – и набрал совершенно другой номер.

Через два часа Анна уже приехала к нему в больницу – в неприемный час, с сумкой продуктов и большим букетом лилий.

Своей тихой покорностью ей удалось преодолеть раздражение взвинченного с утра доктора, и совсем скоро она сидела на краю казенной постели, держа свою ладонь в сантиметре от Митиной руки. Коснуться не решалась.

Митя жаловался как-то особенно отчаянно, пытаясь жестикулировать, закашливаясь и даже постанывая от праведного гнева.

Анна очень сочувствовала, но не понимала, чего он хочет от нее. Она-то что может сделать?

– Ох, кабаки и бабы… Доведут… Довели уже. – Он почти притворно стонал, переворачиваясь на бок. – Ведь появился же у нее какой-то Айболит, почти женился, а потом оказалось – научную работу по ней писал, представляешь? Мало того, что стал спать с пациенткой, так еще и поиздевался, сволочь…

Анна молчала, пораженная. Иногда кивала. Слушала внимательно.

– Одним словом, сейчас ты – моя последняя надежда, понимаешь? И ее – тоже. Это должно прекратиться, я хочу еще хоть немного пожить.

– Митя, это разумно… Но почему – я?

– Ты же мать. В смысле – ее мать. Кто, если не ты?

И Анна понурила голову, словно ее уличили в чем-то нехорошем.

Катя все решала в уме свою непростую задачу, и никак у нее не сходилось. Она представляла себе совместную жизнь вчетвером, в одной квартире…

Нет, так не получится, никто не согласится. Митя пробудет в больнице еще долго, значит, времени не останется. Нет, не складывается…

Решив ничего не предпринимать, она выскользнула из больницы через другое отделение – оно имело отдельный вход. Никите сказала, что пошла за сигаретами – он остался возле палаты отца, а, не дождавшись, начал звонить.

Когда он понял, что возлюбленная просто сбежала от него, начал слать эсэмэски, даже приезжал и долго звонил в дверь, но Катя не проявляла признаков жизни. Сидела на подоконнике, глядя вниз. Он на такой высоте рассмотреть ее бы не смог. Без малого три дня она не выходила из дома – телефон почти перестал звонить, только кто-то один, незнакомый, упорно не прекращал попыток до нее достучаться.

Кажется, где-то видела она этот номер, но не записала в книжку…

В сущности, Никита не был виноват абсолютно ни в чем. Он бесконечно спрашивал ее в эсэмэсках: «Ты бросила меня, бросила? Из-за отца?»

Ссорить отца с сыном в такой момент не хотелось, да и не пришла она еще ни к какому решению, поэтому вежливо ответила, что не бросила, все хорошо, но ей нужно побыть одной – слишком большой стресс.

Стресс и правда был значительным, но пережить его теперь предстояло как-то иначе. Она все думала – решение уже пришло, но не обросло никакими понятными словами; она щурилась и даже пальцами щелкала, пытаясь за хвост поймать ускользающую мысль. Или свою собственную ускользающую жизнь. И какой-то звук постоянно мешал думать – да, это телефон, тот самый знакомый номер…

Звонила Анна. Она уже начала беспокоиться – девчонка явно без головы, могла и отравиться. Но что-то ей подсказывало – все будет хорошо. «Материнский инстинкт», – усмехалась она про себя.

Анна сразу поняла, что виновата абсолютно во всем. И что Митя прав – она должна сделать что-то для своей дочери, именно она, а не какой-то несчастный, совершенно посторонний ей мужчина, лежащий на больничной койке. Надо было что-то делать, и она уже знала, что именно – давно собиралась это сделать, но все не было подходящего момента. Теперь он явно наступил.

Неожиданно для самой себя Катя безропотно впустила в дом свою непутевую мать, хотя в ее лице не читалось никаких эмоций, даже узнавания.

Внешне совсем девчонка – она стояла маленькая и смешная в нелепой детской футболке, с большим узлом волос на макушке, тощенькая, очень напряженная, готовая дать моментальный отпор любому нападению.

«Бедный зверек, загнали тебя в угол», – но вслух Аня такого сказать не могла.

Она невольно осмотрелась – большая прихожая, большая комната. Высокие потолки, камин, много основательной дорогой мебели – это от деда, тот тоже вечно собирал разное барахло.

Да почему барахло – просто ребенку нравится антиквариат, вещи с историей семьи, пусть и чужой. Чтобы восполнить отсутствие собственной…

У Анны в руках была большая картонная папка с тесемками, намертво завязанными.

– Это тебе. Я давно хотела… Ты возьми, – она протянула папку безучастной Кате.

Та с равнодушным видом взяла ее и переложила на столик.

– У тебя все?

– Ты не хочешь спросить, что это?

Пауза.

– Это воспоминания моей матери. И там еще внизу мое заверение твоих прав на эти дневники. Ты можешь ими распорядиться так, как захочешь, если захочешь. Это твое право, твое наследство, если можно так сказать. Я допускаю, что ты сожжешь это в камине, это тоже твое право.

– Это ты таким способом что – просишь прощения? – ухмыльнулась Катя.

– Что ты, какое может быть прощение? Ты же знаешь, я плохая мать и для тебя хорошей уже никогда не стану, но у меня еще трое детей, и я попытаюсь не изуродовать их жизни. И спасти чью-то еще, пока это возможно.

– А именно?

– Именно… Ты сейчас берешь эту папку и уезжаешь в Израиль. Оставляешь этого мальчика в покое.

– Ой, да нужен мне этот мальчик!

– Знаю, не нужен. Но он живой человек, ему больно, а для тебя он просто игрушка, еще одна возможность поиграть на нервах его отца. Это запрещенный прием, ничем хорошим твой поступок не кончится, Катя, поверь, я знаю, потому что сама мать. – Анна резко запнулась.

– Ты, значит, мать. А он – живой человек… Хорошо. – Катя прошлась по комнате, подошла к окну. – Все, значит, живые люди. А я уже, по-вашему, мертвая? Он не может быть чьей-то игрушкой, а я – могу? Меня тебе не жалко? Чужого сынка жалко, а меня – нет? Или он тебе тоже – не чужой? Кто его мать-то, может, ты и там тоже постаралась, а?

У Анны подогнулись ноги, она села на подвернувшуюся кучу спортивных сумок, наваленных в углу прихожей.

– Ты что, думаешь, я ничего не знаю, ничего не видела? Я с самого начала поняла, что ты с Митей спишь, что для тебя он важнее дочери. Ты сразу побежала ему обо всем докладывать, я даже машину не успела прогреть, видела, как ты садилась в такси. Я видела все! Я думала, ты в кои-то веки решила позаботиться обо мне… Хоть кто-то – обо мне… Но – нет. Забирай свою папку, своего мальчика, его отца – всех, кого хочешь! А меня оставь в покое… Сделки она пришла тут со мной заключать! – Катя нервно прохаживалась по комнате, все больше распаляясь.

– Детка, пожалей ты его! Не меня – я не заслуживаю жалости, ты права, но его – пожалей! Ты же говоришь, что любишь его. У него второй сердечный приступ за год. Ну не любит он тебя, и бог с ним, пусть делает что хочет. Он тебя боится. Доченька, так счастья не добьешься – силой-то. Ничего не поделаешь, не будешь ты для него своей.

Катя стояла к ней спиной, и непонятно было, что там выражает ее лицо.

– Пожалеть его… Всех пожалеть. А меня кто пожалеет, а? Почему никто не может пожалеть меня? – Плечи ее дрожали, она явно плакала.

Анна встала и робко подошла. Ей очень хотелось обнять дочь, но это было рискованно. Было страшно даже стоять вот так близко от нее, чувствовать ее запах и боль, которая шла от нее огромной тугой волной.

Анна глубоко вдохнула, собрала все силы, чтобы найти нужные слова – именно сейчас заговорить этого демона, изгнать его из больной души.

«Господи, сделай так! Сделай!». – Она даже зажмурилась, казалось, все слова – не те, неправильные. Нужны были какие-то самые простые, которых это девочка никогда не слышала, потому что выросла без матери.

– Да зачем он тебе нужен-то старый, больной весь, нищий – две ипотеки платит, – запричитала Анна, – ничего толком не умеет, ничего не может, какое у него может быть будущее? Сколько ему вообще осталось – ты подумала? Язва у него, алкоголик он, знаешь, как Маша с ним мучается? Он же дома палец о палец не ударит, ни о ком не заботится. Ты же такая молодая, красивая, доченька, да ты в зеркало-то посмотри, разве такой мужчина тебе нужен?

Катя внезапно сама развернулась и уткнулась мокрым лицом в воротник ее плаща.

Когда Анна ушла, она еще долго сидела на диване, читая растрепанные листки из папки. Затем собрала все аккуратно вместе, положила на дно чемодана и стала собираться в дорогу. Спать в ту ночь она не ложилась.

Не спала и Маша. Она тоже собиралась в дорогу, но уехала только на следующий день. Хотелось остаться дома еще на неделю, но жить в их уже бывшей общей с Митей квартире было тяжело.

Глаза жадно выхватывали каждую мелочь, сердце в ответ чувствовало болезненный удар.

Она наскоро списалась с партнерами в Китае, которые давно приглашали ее на работу, и, не дожидаясь формального предложения, побросала в чемодан все, что не напоминало ей о муже. Одежда, косметика, документы, телефон, две любимые книги – вот, пожалуй, все.

Совместные фотографии в сентиментальных рамочках она аккуратно сложила на стол. Сняла обручальное кольцо. Это, собственно, было ее прощанием – другого не предполагалось.

Двенадцать лет… Нет, они не были пустыми, она ни о чем не жалела, она любила этого человека, но пришел момент сказать самой себе правду – он никогда не любил ее так же сильно.

Объясняться с ним было совершенно бесполезно – он не признался бы в этой ужасной правде даже самому себе. Сколько раз в пылу ссоры она просила его разойтись, не мучить ее больше… Он всегда отнекивался, кидался к ней с поцелуями и клятвами в любви. Она слушала и верила, смотрела на него и видела то, что хотела видеть. Как и тысячи женщин на свете, она была слепой. Годами он не делал ей предложения под самыми глупыми предлогами, прикрываясь чуть ли не отсутствием времени на посещение ЗАГСа. Врал, изменял, уходил.

Почему возвращался? Какое теперь это имеет значение. Тихая гавань, надежная пристань, запасной аэродром – какие еще существуют названия для таких отношений?

Теперь все его поступки буквально выпирали перед ней, безжалостно выворачивая правду. Ту правду, которую почти половину своей жизни она не хотела замечать.

Вспомнилась Катя, которую он постоянно называл «чокнутой».

Нет, никакой чокнутой она Маше не показалась. Человек не сходит с ума на ровном месте.

Соня? Да, очень вероятно.

Раньше и мысли такой не возникало, а теперь все было залито ярким светом. Сомнений почти не оставалось. Еще какие-то женщин приходили к нему то домой, то в больницу.

Что за подруга, у которой он отсиживался на даче? Прятался от одной любовницы в доме другой?

Год назад Маша никогда не поверила бы в это, а теперь не оставалось никаких сомнений. И объяснять тут было нечего.

Она удачно купила билет, отправила заявление об увольнении на работу. На секунду задумалась – а не сказать ли им правду о том, куда она уезжает? Не оставить ли для Мити лазейку, чтобы он мог ее найти?

Сама себе улыбнулась – как же упорно любящий человек пытается себя обманывать, лишь бы оставить хоть крошечную надежду.

Никакой надежды не было, Маша видела впереди только пустоту и дорогу. И работу, любимую и нужную работу, которая вылечит эту боль, заполнит пустоту, и однажды Маша проснется в своем новом доме свободной. И пройдет первый день без воспоминаний о муже, без мыслей и без слез.

Внизу уже ждало такси.

– Прости, Федя, тебя теперь будут кормить другие люди, я уже договорилась, – Маша погладила кота, – но скоро вернется твой хозяин, ты уж будь с ним поласковее.

И вышла с чемоданом в дождь.

Кота всю неделю кормил Никита. Он уже снял квартиру для них с Катей, но после ее исчезновения жить там не смог. Ночевал всего один раз, потом вернулся в дом к отцу. Машу не застал, даже не сразу понял, что она уехала. В спальню к отцу не заходил, поэтому обручального кольца на столе не видел.

Поглощенный собственным горем, он почти не думал ни о чем другом.

Только через двое суток он навестил Митю, и тот спросил его о Маше. Но и тогда оба ничего не поняли. Телефон ее был выключен, Митя нервничал, его все никак не выписывали. Он собирался пойти в полицию, перебирал в уме все последние их разговоры, ссоры – нет, серьезного повода для разрыва не было, да и не оставила бы она его больного.

Звонки ее родителям и сестре тоже не принесли успокоения – они ничего не знали.

– Идите уже в полицию, Тамара Васильевна, больше трех суток прошло! – кричал он в телефон. – И что, что другой город, больше же некому! Я лежу в больнице, я не могу. Да не ссорились мы с ней!

Заходил недовольный врач:

– Дмитрий Юрич, вы совершенно издерганы. Я же запрещал вам нервничать.

– Я нервничаю, потому что вы меня не выписываете.

– Я не могу вас выписать, пока вы так волнуетесь!

– У меня жена пропала, вы можете это понять? – заорал Митя. – У вас есть жена?

Доктор положил ему руку на плечо.

– У меня нет жены. Я женат на своей работе, как и многие мои коллеги. Я сочувствую вашему несчастью, уверен, ваша жена найдется. А пока постарайтесь взять себя в руки, если хотите поскорее покинуть наше отделение.

Но Маша не нашлась. Митя и не искал ее. Вернулся домой, принял душ, зашел в спальню переодеться. Он собирался сразу идти в полицию, хотя подсознательно уже понимал, что идти туда незачем. И тут же увидел на столе доказательство.

Фотографии он убрал в самый дальний угол шкафа, чтобы не раниться. А Машино кольцо повесил на цепочку рядом с крестиком – где у него уже давно висел целый выводок амулетов.

Несколько дней он держался, но, как всякий алкоголик, сорвался с резьбы очень быстро.

Никита пришел домой только через два дня. Сначала споткнулся в прихожей об орущего от голода кота, потом загремели бутылки. Включил свет.

Отца он таким увидел впервые в жизни, даже не сразу понял, что произошло. Вся квартира была завалена каким-то мусором, на кухню было страшно зайти. Но хуже всего выглядел Митя – он не узнавал сына, почти не реагировал, бормотал что-то невнятное. В довершение картины голодный кот вспрыгнул на диван и уселся толстым задом на дорогущий планшет, который Никита купил для работы и берег как зеницу ока. Раздался хруст стекла, Федя испуганно спрыгнул, тяжело плюхнувшись на пол.

Никита тяжело вздохнул и пошел его кормить.

До утра он убирался на кухне, удивляясь, как отец мог столько выпить. Сгребал в мусорное ведро окурки, осколки, мыл посуду.

Жизнь казалось полностью разрушенной, а родительской поддержки ждать явно не приходилось.

Митя в комнате иногда подавал голос, звал жену, требовал дать ему телефон. Он, конечно, не знал, кому звонить, но чувствовал, что звонить необходимо.

Соня варила утреннюю овсянку, когда увидела звонок от Мити.

Времени было в обрез – только чтобы не опоздать на работу.

На третьем звонке все-таки ответила – вдруг что-то важное? Она уже была в ботинках и пальто и даже не успела задуматься – что важного может теперь между ними быть…

В трубке кто-то хрипел и кашлял, потом Митя неожиданно взвыл:

– Манечка!

Лифт глушил и без того плохую связь.

«Может, ошибся», – мелькнула надежда, хотя по его голосу было уже все ясно. Очередной запой.

Разговаривать было не о чем, но Митя набирал и набирал ее номер весь день.

Вечером она все-таки ответила снова, он говорил уже более связно, но пока еще не понимал – с кем. Должен был зайти Георгий, а Митю он не выносил, поэтому пришлось поставить его номер в игнор. Но он звонил и звонил с какого-то другого номера, потом с третьего.

– Манечка, где ты? – орал он пьяный. – Ты плачешь? Я люблю тебя, Манечка, вернись ко мне. Где ты, скажи!

– Ого, она что, все-таки бросила тебя?

Митя испуганно замолчал.

– Кто это? Где моя жена? Маня, это ты?!

– Это Соня, Мить. Ты мне звонишь.

– Сонечка… Ты плачешь?

Все это продолжалось до утра. Соня перестала снимать трубку и выключила звук. Георгий так и не зашел.

«К лучшему», – решила она, уже засыпая.

Завтра ей предстояло большое совещание, Митя со своими соплями был некстати.

С утра она снова обнаружила кучу неотвеченных звонков с разных номеров. Тяжело вздохнула – так можно было пропустить и что-то важное.

Обычно белая горячка длилась у Мити первые три-четыре дня запоя, потом, по ее расчетам, он должен был сделать паузу перед вторым заходом и дальше – кризис и освобождение организма от всяких шлаков. На этом этапе он уже был трезв, сдержан и просил только воды.

Вечером Соня пришла усталая, снова побоялась включить звук, надеялась, что ему надоест. Упала перед телевизором, нашла пульт.

Смотреть кино ей в последнее время было очень трудно – профессиональная деформация в таких случаях возникает очень быстро. Она видела не историю, а всю изнанку фильма, как говорится, швами наружу – сценарий со всеми его огрехами и врезами, актеров, случайно и некстати подобранных на роли, режиссерские находки, склейки и прочие технические детали, которые полностью лишают человека возможности быть просто зрителем и наслаждаться фильмом.

Была и еще одна причина у этого нового затруднения – Соня остро скучала. Увы, кино оказалось наркотиком, от которого очень трудно отвыкать. Каждый человек, даже не склонный к творчеству, получает огромное удовольствие, видя результат своего труда. А уж если этот результат выражается в красивых картинках, в целой истории со звуками, словами, вторыми планами и тонкими лиричными намеками… Начинаешь чувствовать себя особенным, важным и – счастливым. И никакой труд, хаос и мизерные зарплаты не могут отодрать человека добровольно от причастности к этому чуду.

Перебирая бумажки, выстраивая частоколы таблиц и аккуратные папки отчетов, Соня чувствовала себя скорее маленьким бездушным винтиком. То, что она делала в кино, не мог сделать за нее никто другой – так, как это делала она. Она писала сцену, и Митя, оценивая ее труд по однобалльной шкале «гениально», тут же воплощал написанное в жизнь.

Ее мысли и чувства уплывали от нее к созданному герою, вдыхали в него душу, делали плоское объемным, мертвое – живым. От нее ждали нужного слова, ждали откровения, направления пути. Он – Митя – ждал…

Вспомнив о нем, Соня пошарила на полу в поисках телефона. Так и есть – снова звонит, и опять новый номер. Где он только берет эти номера, не выходя из запоя.

Все-таки решила ответить, чтобы положить конец этим никчемным отношениям, вымотавшим ее до дна и отнявшим у нее все то, чем она жила даже во сне.

В трубке сразу прорезался смутно знакомый мужской голос.

– Добрый вечер, Соня, простите, что я так поздно – никак не могу до вас дозвониться, второй день никто трубку не берет… Шведов вас беспокоит, помните старика? Вы для меня написали несколько дополнительных эпизодов.

– Владислав Ефимович! Помню, как же.

– Еще раз извините, уже почти полночь, но я вас не просто так беспокою, вы же понимаете… Я так слышал, вы с Мальцевым больше не работаете… Ну, так говорят. Я, знаете, не сплетник, но краем уха слышал… И где же вы теперь работаете?

Соня по инерции хотела назвать компанию, в которой она ежедневно влачила свое пустое каторжное существование, но быстро поняла, что Шведову это название ничего не скажет, придется объяснять ему многое, а она и сама себе толком ничего объяснить не могла.

– Нигде, Владислав Ефимович. Сижу дома.

– Что-то пишете?

– Нет, ничего не пишу. Я же сама никогда не пробовала писать, я только чужое умею исправлять, – засмеялась она, – подгонять под изменяющуюся ежесекундно реальность и потребности продюсера.

– Ну, не наговаривайте на себя, я же вашу работу помню. Вы пишете прекрасно.

– Но от начала и до конца не пробовала ни разу. Так, эпизоды.

– Это, милая моя, очень ценное умение в наше время. Одним словом, я звоню, чтобы предупредить – есть один режиссер, Тимур Назимов, я уверен, вы его знаете.

– Конечно. То есть не лично, только фильмы. Но его фильмы, я думаю, знают все. – Она счастливо и испуганно засмеялась.

– Теперь будет шанс узнать и лично – я вас ему порекомендовал с самой лучшей стороны. Вам позвонит его ассистент, пригласит побеседовать, познакомиться. И удачи вам, милая, на этот раз мой вам совет – попробуйте что-то более масштабное, чем вытирать режиссеру сопли. Впрочем, Тимур татарин, он не пьет, вам будет полегче.

Непьющий татарин позвонил сам на следующий же день. Извинился за ранний звонок – было одиннадцать часов утра.

Соня уже проскочила утреннюю летучку и предвкушала обед. Тимур пригласил пообедать вместе – там же, на площадке.

Все это было так не похоже на обыкновенное собеседование и снова опрокидывало привычный мир с ног на голову, что поначалу она немного оробела, но деваться было некуда.

Доехала быстро и вспомнила сразу все, о чем, казалось, успела забыть: эту суету, которая, кажется, является самой сутью съемочного процесса; хаос, из которого, казалось бы, не могло ничего вырасти, но всегда вырастало чудо; люди, выращивающие это чудо своими руками из вороха бумажек, сцен, и мятых тряпок, – ничем не примечательные люди, блаженные счастливцы, не мыслящие жизни за стенами своего храма.

Тимур оказался очень высоким, худым и резким в движениях. Как и любой режиссер, да и просто руководитель, он одновременно занимался десятками дел, разговаривал по трем телефонам и наливал собственноручно чай – себе и Соне.

Поговорить толком они не успели, да и было бы наивно на это рассчитывать. Тимур ни слова не спросил ее об опыте, навыках, сказал только, что хотел спросить у Мальцева рекомендацию, но не дозвонился.

Соня понимающе кивнула. Представила себе ту рекомендацию…

Ей вдруг стало стыдно за Митю, за себя, за свой идиотский синий костюм и десятисантиметровые каблуки, увязающие в траве. Она выглядела здесь нелепо, но еще более нелепо она себя чувствовала. Все эти уговоры «попробовать» показались ей сейчас смехотворными – она уже не могла себя представить здесь, на площадке.

– Вы ведь читали это? – режиссер ткнул пальцем в папку толщиной листов в сто пятьдесят. – Мы сейчас едем в экспедицию, начнем с двадцатой сцены, а начало доснимем в Москве в августе. Вы сможете с нами вылететь вечером?

– Каким вечером? – опешила Соня.

– Сегодня. Я точного времени не помню, мой ассистент… Костя! Подойди сюда. Так вот, мой ассистент решит вопрос с вашим билетом… Костя, это Соня Собинова, наш новый редактор. Оформи ее сегодня до двух часов… Соня, паспорт у вас с собой?

– Нет, паспорта нет…

– Костя, вызови такси… Или вы за рулем? Надо быстренько заехать к вам домой, и возвращайтесь до двух часов, потом оформить вас в группу будет несколько сложнее, а вечером уже лететь.

– Тимур, погодите, я не поняла – куда лететь?

– В Казахстан. Ну, вы сценарий-то читали?

– Нет, я, честно говоря, вообще не думаю, что подхожу вам на эту позицию, я не готова, не читала, сомневаюсь, что справлюсь… Я и не думала возвращаться в кино… в принципе, просто так получилось.

– Костя, выйди. – Тимур наклонился к самому ее лицу, кажется, впервые его рассматривая. – Давай сразу на «ты», хорошо? Так вот это, – он постучал ручкой по огромной стопке, – ты прочитаешь сейчас в такси. Пометки ручкой пока не читай – там половину еще не утвердили. Читай сразу с двадцатой сцены. Остальное посмотришь в самолете. Главное – тебе сейчас вклиниться.

Ничего не понимая и запинаясь на каждом шаге, она поковыляла к выходу. Ассистент Костя бегал вокруг, задавая какие-то вопросы, но она ничего не слышала, все повторяла про себя: «С двадцатой сцены, с двадцатой»…

Тимур окликнул ее издалека. Он улыбался очень по-дружески, и ей показалось, что сейчас он рассмеется и скажет, что все это шутка, дурацкий розыгрыш и она сможет спокойно вернуться в свой прохладный уютный офис.

– Соня!

– А?

– Переодеться не забудь!

Рядом, почти прогибаясь под тяжестью сценария, переминался с ноги на ногу ассистент Костя, терпеливо дожидаясь, пока она придет в себя и заберет у него эту ношу.

Соня обреченно вздохнула и полезла в машину.

Машина тронулась, резко повернула, и листки рассыпались по заднему сиденью. Соня собирала их страница за страницей, машинально выстраивая их новый порядок.

«С двадцатой сцены… С двадцатой… нет, кто ж так делает. Ишь, раскомандовался. Не таких боссов видали», – и стала читать с самого начала.

«Я все ждала, когда эта боль закончится, должна же она была когда-нибудь пройти. Но она не закончилась.

С годами я поняла, что она и есть – неотъемлемая часть человека. Не бывает людей без боли, у каждого – своя.

От того, как человек с ней уживается, зависит многое в его судьбе и характере – есть смиренные, привыкшие ее терпеть, как мозоль, а есть вояки, постоянно пытающиеся победить ее в себе, перебороть, избавиться. А бывают и такие, кто видит в этой боли суть своего существования, выстраивая все события своей жизни вокруг этой боли, – я не могу их осуждать, это тоже способ жить, ничем не хуже, чем все другие.

Как же уживаюсь со своей болью я? Кто она мне – соседка, подруга, хозяйка?

Иногда во время шумного семейного праздника, на который приглашают слишком много гостей, долго готовятся, отглаживая скатерть и простаивая весь день у плиты, я вижу себя словно со стороны – произносящую бодрые тосты, громко смеющуюся, горячо любимую молодую красивую женщину, которой все смотрят в рот, а особенно – муж, которого я, рассказывая очередной анекдот, обнимаю за шею и даже страстно целую.

Вот в такие моменты я вдруг ловлю свое трагичное отражение в темном оконном стекле, за которым – мгла и вечность.

Из него смотрит на меня моя боль, терпеливо ждет, когда же я закончу притворяться, «представлять» – вечная актриса, неспособная выйти из роли, в которую однажды вошла.

Моя боль – это моя тень, которая неотступно со мной, и ее, как и тень, лучше всего видно в яркие солнечные дни, заполненные игрой в счастье».

Как это было точно сказано.

Катя читала и поражалась – словно дневник совершенно чужой женщины, приходившейся ей кровной бабкой, был отражением ее собственных мыслей.

Это было запоздалое и грустное знакомство, но в каком-то смысле – очень своевременное.

Ирина Васильевна писала грамотно, даже слишком грамотно – Катя так и не поняла, почему. Как и Катя, ее бабка почти никогда не училась в школе, а всю обычную школьную программу прошла уже в подростковом возрасте.

Отсюда и пошел этот стиль – ясные и простые предложения, без лишних слов и эмоций. С годами каждое слово у нее сделалось весомым и значительным, а все пустое – ушло.

Боль у Ирины Васильевны была та же, что и у ее внучки: впечатлительные люди усмотрели бы здесь какое-нибудь родовое проклятие, но Кате такое и в голову не приходило.

Главная боль детства – бездомность – шла у Ирины от образа жизни ее родителей. Советские цыгане в шатрах не жили, а жили в частных домах, бараках, даже в квартирах – как все, но табор был и останется навсегда табором. В доме всегда толпились люди, бегали дети, все были вроде бы свои, но для Ирины – чужие.

И она казалась всем чужая – замкнутая, насупленная девочка, вечно с обиженным выражением на чумазом лице. В то время, когда ее ровесницы уже вовсю пели и танцевали, она и разговаривать-то могла с трудом. Но с годами голос раскрылся – как огромный лохматый цветок пиона, который поражает своей избыточной красотой.

Во всех своих фильмах она обязательно пела, ее бархатный голос звучал тогда в каждом доме, ей подражали, ею восхищались, и это была ее вершина и конец пути. Но певицей не стала – именно из-за неприятных ассоциаций с цыганскими песнями, с табором.

Она и актрисой-то становиться не собиралась, но понимала, что грешно не использовать природные данные, а для того, чтобы стать физиком или врачом, ума ее может и не хватить. Поступила наобум – и, конечно, сразу взяли, а дальше все пошло само, легко.

Но на сердце легко не было. Всю жизнь она посвятила вовсе не киноискусству и не мужу с дочерью, а борьбе с собственной природой. Сумела доказать себе и всем, что такая борьба может быть успешной, но вот была ли она бесполезной?

Это Кате еще предстояло узнать, читая пожелтевшие листки, исписанные красивые твердым почерком.

Писала Ирина Васильевна всегда чернилами. И рисовала на полях трогательные картинки – чьи-то тонкие профили, толстеньких птиц, изящные женские руки, цветы и узоры…

Такие же почеркушки всегда украшали и Катин дневник. Это смущало. Пугало. Но заманивало читать дальше, оторваться было невозможно.

Израиль сразу набросился на нее теплом, солнце словно заливало ослепительным светом все страхи, сомнения, тайные мысли и тупички Катиного пульсирующего сознания.

Весенняя зелень еще не поблекла, море было неправдоподобно синим, а горы – румяными, как вятская игрушка.

Каждое утро Катя выходила с полотенцем на пляж и подставляла безжалостному солнцу свое распростертое тело для излечения, как измученный пациент доверяет себя хирургу со скальпелем.

И солнце нещадно палило, выжигая в сердце всю ту отраву, которая питала ее темное, лунное полушарие.

Но еще больший эффект производили на нее воспоминания этой женщины. Мысленно называть ее «бабкой» Катя не могла. Но читала запоем – начинала еще утром за кофе, брала с собой на пляж и засыпала ночью с папкой в руках, едва успев стянуть с носа очки.

Было странно осознавать, что за полвека до тебя какой-то человек переживал совершенно похожие эмоции. И при всей своей силе и внешней толстокожести, оказывается, постоянно страдал.

«Мои учителя постоянно ждали от меня особенного таланта. Совершенно непонятно, почему. Видимо, в их сознании красота ассоциируется с талантом, но разве разумно ждать хорошего вкуса от конфетки в красивом фантике? Впрочем, можно, обычно именно этого все и ждут. Я уже боюсь своих будущих ролей, уже заранее чувствую, что не стою их – мне будут сразу давать главные, я – типичная героиня, но в любой моей Анне Карениной или Золушке будет просвечивать цыганская Джаелл[1], я буду разоблачена, освистана и изгнана с позором. Поделом же мне».

Из дневника не было понятно, как именно Ирина преодолела в себе этот страх, как справилась с эффектом «красивой обертки», но обертка явно только улучшилась, а вместе с ней, надо полагать, и сама конфетка.

Со своей семьей она больше не общалась, вышла замуж за известного режиссера, который ее прославил.

Благополучная жизнь, пристойная биография. Но постепенно из рваных этих записей стало проступать и то, о чем не знали даже ее близкие люди.

Вскоре после рождения дочери Анны Ирина Васильевна встретила человека, которого горячо полюбила. У нее и раньше были романы, по ее записям можно было вычислить нескольких знаменитых ее современников, даже космонавта.

Но человек, который запал в ее сердце на всю жизнь, не был столь примечателен – он преподавал в каком-то посредственном техническом вузе, читал скучные лекции и не являлся любителем театра и кино, тем более, поклонником творчества Ирины Васильевны. Скорее, она была его поклонницей.

Менее подходящих друг другу людей нельзя было и представить. Не было даже до конца понятно, как они познакомились.

Знаменитая актриса годами ходила на его лекции, пыталась привлечь к себе его внимание, но мужчина оставался к ней совершенно равнодушен. Он был счастливо женат, совершенно не склонен к адюльтеру, приветлив и холоден как лед. Даже хуже, чем равнодушен – он был горячо влюблен жену, бывшую свою студентку.

На что рассчитывала рассудительная и умная Ирина – сказать невозможно. Но она не сдавалась, хотя страдала и много раз пыталась совладать со своей разрушительной страстью.

Катя очень хорошо могла это понять, но ей хотелось знать и другие подробности – как и почему она выбрала именно этого человека, что ее привлекло, чем он был хорош. Но в воспоминаниях Ирины не осталось даже его имени, только первая буква – А.

Первой буквой имени когда-то обозначала своего возлюбленного и Катя в своем дневнике. Но она много и подробно писала о том, как он прекрасен, умен, добр и остроумен, о чем он с ней говорит, и даже пьянство его Катю постоянно умиляло.

Бабка ее явно умела лучше сдерживать свои чувства и скрывать мысли даже от себя самой. Прямым учительским почерком, правильными и лаконичными фразами она рационально раскладывала по полочкам свои суждения.

«Всегда полезно помнить, что твой успех, каким бы тяжким трудом он ни доставался тебе, никогда не является твоей личной заслугой. Стремление к успеху гораздо ценнее достигнутого результата, как ожидание счастья – слаще самого счастья, потому что оно дает место иллюзиям и напрасным надеждам».

Эти выводы Ирина сделала уже из собственного опыта – через несколько лет загадочный возлюбленный ответил ей взаимностью, но встречались они совсем недолго, и вскоре он оставил актрису, сбежав от нее со своей семьей в другой город. Ирина тяжело переживала произошедшее, не зная, что ранит ее сильнее – нанесенная обида или расставание.

Сначала она не могла даже писать – и в дневнике возникали большие пробелы. Сейчас это назвали бы депрессией. К дневнику она вскоре вернулась, описывая свои переживания подробно и разнообразно, считая их карой за собственную навязчивость и готовность разрушить семью ради того, для кого все это было лишь неловкой интрижкой.

Ее гордость, задавленная многолетними попытками добиться любви совершенно обычного мужчины, расправила наконец крылья, освободилась от унижения и завладела своей хозяйкой полностью.

Погруженная в собственный внутренний мир, Ирина не замечала, как ожесточилась, постарела, смирилась с тем, что никогда не сможет полюбить вновь. Муж и дочка всегда оставались для нее за кулисами, откуда иногда подавали реплики. Но на сцене не появлялись. Кино стало для нее слишком тяжелым жанром, оставался театр.

О происшествии с дочерью, ее скандальной беременности и появлении на свет внучки в дневнике не было сказано ни слова. Как и об ее исчезновении.

Катя очень внимательно читала все, что могло бы относиться к интересующему ее периоду, но увы – ничего не нашла.

Ирина скрупулезно описывала свои сны, наряды, диалоги со случайными знакомыми, а о дочери – ни слова.

Главным же персонажем собственной жизни всегда была она сама. И ее любовь в результате выглядела случайной прихотью вздорной актрисы, которой недоставало эмоций в семье. Видимо, так и воспринимал ее чувства загадочный А.

Тогда Катя поняла, что со стороны она и сама едва ли выглядит лучше. И мнение Мити об этом уже никогда не поменяется, он даже на секунду не примет ее чувства всерьез, считая только свою жизнь трудной, наполненной и настоящей, а Катю – капризной девочкой, желающей получить понравившуюся игрушку любой ценой.

«А может, это и на самом деле так», – иногда ужасалась она.

На пляже всегда было многолюдно. Но не так, как бывает летом в курортном городе, когда люди покрывают собой песок, а совсем иначе.

Большинство здесь были свои, местные, но в этой «стране трех морей» никто не купался просто так, не приходил на пляж с полотенчиком и бутербродами.

Катя давно это подметила, прогуливаясь вечерами по набережной или вдоль кромки воды. Многие просто так бродили, вот как она – с кедами в руках, но были и те, кто играл в волейбол, строил какие-то фигуры из песка, приводил сюда детей. Прямо на пляже работал открытый бассейн, чтобы даже во время штормов можно было искупаться. Вечерами приходила беззаботная молодежь маргинального вида – одни давали концерты, играя на диковинных самодельных инструментах, а другие, такие же, – слушали, подпевали, рассевшись вокруг на песке. Несколько мальчишек мастерили плот, но больше всего было, конечно, серферов – Катя любила наблюдать за ними.

Особенно ей приглянулась одна парочка, постоянно выяснявшая отношения на виду у всех. Очень красивая девушка с иконописным лицом все время что-то доказывала своему кудрявому длинноволосому спутнику – тот обычно долго терпел, потом срывался, и они подолгу ссорились, активно жестикулируя и громко крича на иврите.

Обычно за это время их товарищи успевали уже выйти из моря, разложить вокруг свои доски и усесться ожидать, посмеиваясь, окончания баталии.

Однажды Катя села к ним слишком близко, и они разговорились, как обычно начинают случайное общение незнакомые люди – сначала о ссорящейся влюбленной парочке, потом о погоде, затем о волнах, которых было в тот день недостаточно.

Ребята говорили и о подводном плавании, о том, что мечтают ради этого переехать в Эйлат.

Через пару дней уже снова встретились, затем еще – теперь вся компания кивала Кате как старой знакомой, но с дружбой не навязывались и вопросов не задавали.

Вообще, в этой совершенно домашней стране одиночество чувствовалось острее, чем в любом другом месте. Катя поняла это еще в самый первый свой приезд сюда, но старалась отвлекаться, наблюдая за людьми на пляже, на улице, в кафе. Порой массу смешных сценок можно было увидеть даже с собственного балкона.

Но основное время наполнялось у нее чтением дневников Ирины Васильевны. Толстая папка подходила к концу, Катя понимала, что к концу подходила и жизнь автора – все больше было на этих страницах хозяйственных заметок, описания подмосковной дачи, жалоб на плохое самочувствие и, увы, подведения неутешительных итогов.

Казалось бы, как удачно срослась линия судьбы у великой актрисы, все вышло именно так, как она хотела, – но к старости все больше печали и разочарования слышалось в ее словах. Между строк сквозила тоска по дому, который она когда-то оставила, по давно умершим родителям, потерявшим из виду свою блудную дочь.

Катя не раз задавалась вопросом – видели же они ее на экране, наверняка узнали? Как можно не узнать собственного ребенка?

А потом понимала – можно и не узнать. И зачем его узнавать, если он сам выбрал другой путь? Зачем было им искать Ирину, что они могли ей сказать такого, что вернуло бы ее в лоно ненавистной цыганской жизни?

Не было таких слов. И не нужно это было никому.

Все повторялось на разных витках, замыкалось и однажды просто пропало из поля зрения.

В последней записи уже отсутствовала дата, но Катя догадывалась, когда она была сделана.

Ничего особенно важного в ней не было, но, вчитываясь раз за разом, можно было нащупать трезвую грусть не по – как это ни странно – сбывшимся мечтам.

Конец пути, который человек прошел достойно и с большим трудом, и вышел туда, куда хотел, но оказалось, что ничего там нет – лишь серая голая поляна с колючками засохших кустов. Как говорится – не те огни манили.

В той последней записи Ирина Васильевна вспоминала своего мужа, точнее, дачный дом, в котором он обустроил себе кабинет.

«Он все реже и реже поднимался на второй этаж, жалуясь на то, что преодолеть четырнадцать ступенек для него уже затруднительно. Но я знаю настоящую причину – в этом кабинете ему было уже нечего делать. После его смерти я старалась не заходить туда, и там поселилась Анна – она ничего не трогала из вещей отца; даже сам воздух, кажется, пах тем же, чем и при его жизни. Она даже не открывала окна, чтобы сберечь этот сложный запах сигарет, старческих волос и чернил, чтобы легкий ветерок не сорвал со стен фотографий, наскоро пришпиленных к ветхим обоям. Она и называть эту комнату стала очень странно – «мастерская», словно он был художником. Да и она, признаться откровенно, ничего там не мастерит – читает старые книги, перебирает альбомы, провела туда телефонный шнур и болтает, сидя на полу, с какими-то своими никчемными подругами. Мастерская, так и не ставшая приютом какого-либо мастера».

Дальше записей не было. Судя по предыдущим датам, это был конец.

Последней бумагой в папке было заявление Анны о передаче Кате авторских прав на эти воспоминания, заверенное нотариусом.

Все эти слова, эту красиво сгоревшую жизнь можно было использовать по своему усмотрению, но как? Для чего? Разве можно было исправить что-то – теперь?

Катя думала до самого вечера.

С балкона открывался вид на море, и солнце совершенно по-открыточному, заливая все вокруг ярко-розовым пожаром, падало и падало в воду, пока все не стемнело. Стало прохладно.

На столе стоял ноутбук, который она привезла сюда с собой, в Израиль – это был ноутбук, украденный ею у старого доктора Эрзина. Почему-то он прижился у нее, показался удобным и ни о чем плохом не напоминал.

Как странно – это было совсем недавно, а прошло быстро, совсем не задев. И сам Ефим Эрзин стерся из памяти. Не осталось ни зла, ни желания что-то о нем узнать, ни тем более мыслей о возвращении. Чужой человек.

Таким он был с самого начала, таким и ушел. А Митя год за годом каждый день эхом отзывался где-то в районе солнечного сплетения, это было уже все менее болезненно, но совершенно живо, словно только вчера он гулял с ней здесь, по необычным деревянным набережным, здесь она хромала, опираясь на его руку, здесь он и оставил ее без капли сожаления, признавшись, что любит другую женщину. Все это как мозоль, закапсулировалось внутри и болело только при сильном надавливании.

Катя открыла ноутбук и на полупустом рабочем столе создала первый файл. Немного подумала и вписала название – «Приют мастера».

Сама эта идея – написать книгу – была совершенно спонтанной. И – как ей казалось – гениальной. Она уже знала, что, сместив акценты, можно изменить любую картину – все-таки она была профессиональным художником. Она уже давно ничего не рисовала даже на стенах и в блокнотах, но заметки в дневничке еще не забросила – это вселяло надежду на то, что написать, точнее, переписать воспоминания своей знаменитой бабки она все-таки сумеет. Пусть в них будет все не так, как было на самом деле, а так, как должно быть всегда, когда человек не идет против собственной природы, любит своих близких, не лжет, не прячется за однажды выбранной маской. И ее дед – великий режиссер, которого жена всю жизнь презирала за любовь к жизни, в которой все ему было дорого – и жена, и дочь, и кино, и старинная мебель, – получит, наконец, ее взаимную любовь, в которой теперь не будет никакой трещины.

Да, все это было ложью, но ложь, если крепко зажмуриться, может стать ярче и важнее правды.

Катя зажмурилась. Да, это было верным решением. И с финансовой точки зрения тоже могло ее поддержать – тут она улыбнулась.

Ничего – пусть бабка с того света ее простит, кажется, за ней числился небольшой должок перед внучкой. Теперь появилась возможность его вернуть – уже после смерти. Кому еще выпадает такая возможность?

Понятно было, что в Израиле ничего подобного написать не получится. Курортная расслабленная атмосфера совершенно не давала возможности представить «оттепельную» Москву конца 60-х. Кругом ходили громкие развинченные люди, не знакомые с русским языком – ни они, ни море, ни изматывающая августовская жара не могли помочь начинающему автору в создании нужной атмосферы.

И Катя снова решила собирать чемоданы, ехать в Москву – а куда же еще…

«Вот уж действительно как цыганка – не успела прижиться на одном месте, сразу переезжаю в другое», – думала она с улыбкой.

Все летние месяцы, которые Катя приходила в себя в Израиле, Соня провела, окунувшись в работу – как смелые ныряльщики уходят на глубину. Как и ныряльщики, она была на этой глубине не одна. Но на этот раз она не чувствовала себя нянькой, скорее, наоборот – ощущала на себе трогательную заботу начальника.

Она была новенькой, неопытной, плохо переносила жару, и Тимур прикладывал все усилия, чтобы хоть как-то облегчить ей условия труда.

Справедливости ради надо сказать, что заботился он обо всей группе, но именно эту новенькую ассистентку оценил сразу выше многих – она поражала своей сообразительностью и умела рационально построить любой процесс. Кроме того, она была романтична и этим качеством заражала всех вокруг себя. Текст чувствовала, как музыкант – ноты, переписывала и перекраивала его на ходу. Ей принадлежало несколько отличных идей, которые Тимуру сильно пришлись по душе, кроме того, в сложный момент она привела в команду прекрасного оператора, с которым работала раньше, – все это видели и ценили, а режиссер – больше всех.

После Казахстана предстояла еще одна короткая поездка. Как и Катя, Соня ощущала себя цыганкой, но ее это не радовало, скорее, это был некий вызов судьбы, который приходилось принять. Георгий регулярно звонил, справлялся о здоровье, интересовался делами. Он не звал ее назад, полагая, что этот «бзик» у барышни скоро пройдет, ведь Соня все-таки была рациональным человеком и хаос съемок должен был ей скоро надоесть. Ему же самому оставалось терпеливо ждать, что он и делал. Мысль о возможных соперниках не приходила ему в голову – наверняка в этой суматохе ей некогда было и подумать о мужчинах, к тому же ставить же его на одну доску с «киношниками»…

На деле же все обстояло совсем иначе, но Георгий не мог этого знать: съемочная атмосфера, полная многозадачности и эмоций, помогала людям раскрыться, довериться друг другу и сблизиться.

Романов здесь закручивалось столько, что их отсутствие выглядело бы даже подозрительным. Тимур не был исключением, хотя некоторые принципы в отношении актрис у него были.

Но Соня актрисой не была. Он поглядывал на нее с любопытством, вспоминая, что ему рассказывал о ней Шведов. Но ничего не запомнилось, а звонить и расспрашивать казалось неприличным. Не задавал он ей вопросов и о ее прошлой работе с Митей. Украдкой он пересмотрел два его фильма. Один из них был снят уже с участием Сони, что очень чувствовалось.

«Как же он теперь-то без нее, – удивлялся Тимур, – да как он вообще отпустил курицу, несущую ему золотые яйца?»

За тот фильм Митя был даже номинирован на престижную кинопремию, хотя и отечественную. Победить не победил, но и это было для него успехом – кто-то заметил, работа была не просто «срубом денег», в ней чувствовались идея и стиль. В первый и, судя по всему, в последний раз.

Тимур был опытным кинодельцом, вырос из помощника режиссера, повидал многое, поэтому сделал абсолютно правильные выводы. Впрочем, ими он ни с кем не делился, только поглядывать на Соню стал немного иначе. И еще он боялся. Боялся, что снова появится этот алкоголик Мальцев, извинится за что-то там, в чем он был перед ней виноват, и она снова побежит его спасать.

Что-то ему подсказывало, что она не бросит Митю одного – она казалась доброй, легко сходилась с людьми, хотя и требовала от них слишком многого. Но Тимур это понимал и уважал, он и сам знал, что большое количество компромиссов снижает качество любого продукта.

Каждый раз он с тревогой всматривался в Сонино лицо, когда она разговаривала по телефону – по мимике пытался угадать, кто и зачем ей звонит.

Но звонила мама, какие-то случайные люди, звонил еще один человек, имени которого она не называла, – явно любовник, но любовник опостылевший: разговаривала Соня с ним сухо и коротко, обычно ссылалась на занятость и оглядывалась на Тимура.

Если видела, что он наблюдает, то быстро обрывала разговор.

Этого человека Тимур увидел только в Москве – он материализовался в начале сентября теплым солнечным вечером, когда они закончили отчитываться и совещаться, и Тимур решил предложить Соне погулять вместе.

Такая погода после жары была для них всех большой радостью, к тому же он соскучился по центру Москвы. Офис их уютнейшим образом располагался на Никитской, и Тимур предвкушал, как, отойдя подальше по бульварам, он возьмет ее за руку.

Он видел ее сверху большой изломанной лестницы старого особняка – Соня с кем-то разговаривала по телефону. Дождался, догнал и очень небрежно озвучил свое предложение:

– Старуха, может, нам пройтись? Тебе куда удобнее – до Арбата или, может, до Садового?

Соня скромненько улыбнулась и, подхватив его тон, ответила:

– Нет, старичок, ничего не выйдет, меня уже ждут. Надо наконец и личной жизни уделить капельку внимания, а то я и так чувствую себя виноватой. Давай до завтра.

– Ты только сильно не увлекайся и выспись как следует, завтра ты мне понадобишься молодая и красивая! – Ничего другого он не успел придумать.

Они всегда разговаривали в таком тоне, но главное сейчас было справиться со своим волнением, не показать, что он расстроен.

Гулять без Сони ему совершенно не хотелось.

Она махнула ему напоследок рукой и вышла на улицу, где ее ждал пожилой красивый мужчина восточного вида – явно солидный человек. И знакомы они были давно – это чувствовалось по их прикосновениям, улыбкам.

Впрочем, издалека было плохо видно, и они быстро уехали. Тимуру даже померещилась машина сопровождения. Он загрустил.

Наутро Соня выглядела такой печальной, что он снова воспрял духом. Спрашивать напрямую было нелепо, да и не о чем. Ее лицо говорило само за себя, она слегка улыбалась, только встречаясь глазами с Тимуром, а вечером она нашла его в курилке и прямо предложила осуществить вчерашние сорвавшиеся планы.

Сегодня машина стояла во дворе, но он об этом сразу же забыл, оставил на ночь. На следующий день все-таки вспомнил, и они вместе поехали гулять уже подальше – на Воробьевы горы, где оба когда-то учились.

Они впервые ехали в машине вдвоем – на работе их возил водитель Тимура. Смена обстановки, уединение и общие воспоминания немножко встряхнули их обоих, поменяли, можно сказать, угол зрения, придали смелости.

Когда Георгий сообразил, что к чему, было уже в принципе поздно. Он застал свою подругу с Тимуром не в постели, а в Консерватории, что было еще страшнее.

Они вышли за руку и, целуясь возле каждого фонаря, дошли до офиса, где, видимо, у Тимура оставалось какое-то дело. Кто-то из знакомых вышел, они поздоровались, поговорили – при этом парочка не переставала обниматься.

«Чудесно, – поразился Георгий, – то есть про них уже знают все. Кроме меня».

Тимур поднялся наверх, а Соня перешла дорогу и уселась на лавочку в сквере.

Георгий решил все-таки подойти.

– Ты куришь?

– Курю, как видишь. – Она нисколько не удивилась его появлению.

– Давно?

– Давно. Просто не при тебе.

У Георгия буквально подкосились ноги.

– А скажи, эта страсть к режиссерам у тебя случайно не мания?

Соня была расслаблена, засмеялась, глядя в глаза. Это был очень плохой признак.

«Влюблена, свободна, счастлива, – быстро поставил диагноз Георгий, знавший ее уже с десяток лет, – ничего от меня не хочет. Значит, со мной – все».

– А алкаши не надоели? – Он продолжал пытаться ее задеть.

– Тимур не пьет.

– Ах да, он же мусульманин. Татарин, да? А ты что, хочешь в гарем? Это тоже мания?

– Хорош уже, – Сонька выкинула бычок в урну, – это тебе не израильские арабы. Кстати, тебе пора.

Георгий взбесился.

– Все-таки хотелось бы знать, чем он лучше меня? Так, на будущее, а?

– У тебя нет никакого будущего.

– Это как же понимать?

– Наш разговор заходит в тупик. Если не уйдешь ты – уйду я. Тимур сейчас выйдет, мне бы не хотелось, чтобы он видел нас вдвоем, я ему обещала, что прекращу с тобой видеться.

– А мне ты не хотела об этом сообщить?

– Хотела. Я третий день тебе звоню, но ты же всегда занят. Ты проверь свой телефон.

– Я думал, ты с глупостями… В смысле – просто так звонишь.

– То есть «просто так» – это глупости? Отвечать не надо, да?

– Сонечка, – пробормотал он, теряя лицо, – что ж вы все творите-то, странные бабы, кого вы выбираете?

– Кто это «мы»? Георгий, ты что – рехнулся, ты не видишь, что на скамейке рядом с тобой я одна? Ее здесь нет, ты не видишь?

– Ну чем, чем, скажи мне, он лучше?

– Он просто нормальный. Живой.

– А я – мертвый?

– Да, Георгий, ты – мертвый.

– Потому что я не стою на коленях, не дарю цветы, не признаюсь в любви, не устраиваю тебе сцен даже сейчас?

– Да. И многого другого ты не делаешь тоже. Мертвые не делают того, что делают живые люди. Я видела твои эмоции к Кате, тогда, в больнице в Израиле. Ее ты любил. А со мной ты мертвый, я с мертвым не могу. Женщина хочет чувствовать себя любимой, даже если тебе это кажется странным. Даже если она не Катя, а всего лишь я.

– Ты не «всего лишь», ты – единственная, – Георгий сам не мог поверить, что так сильно унижается перед женщиной.

– Для Тимура – да. А для тебя – нет.

Георгий задумался, глядя куда-то в пустоту. Рядом стоял слащавый памятник Пушкину с Натали – они здесь и венчались в храме, возле Никитских ворот. Бойко и неуместно в темноте журчал фонтан.

– И ты все это только сейчас про меня поняла, когда он подвернулся?

– Поняла давно, а решиться – не решалась, не было стимула.

– Вон, кстати, твой стимул идет, тебя ищет.

Соня близоруко прищурилась, вскочила, застегнула плащ. Хотела что-то на прощание сказать, но не было ни времени, ни слов.

– Ты не появляйся, пожалуйста, больше. Поезжай в Израиль, побегай за Катей, она, по слухам, поумнела, остепенилась, может, тебе как раз подойдет.

Георгий мрачно кивнул, внимательно рассматривая брусчатку под ногами.

Когда он поднял голову, Сони уже не было.

Митя тоже ничего не знал о ее новой жизни, не звонил, ничем не интересовался. Он болел, ничего не снимал и сильно пил.

Перерывы между запоями становились все меньше и меньше – некому больше было его контролировать.

Никита, занятый своей жизнью, все собирался уехать на родину, где жила его мать, но оставить Митю одного в таком состоянии не мог. Впрочем, помочь тоже не мог ничем.

Приходил поздно, приносил в дом простые продукты, навещал бабушку, старался сделать так, чтобы она ничего не узнала об их семейной трагедии.

Впрочем, она привыкла, что Маша подолгу бывает в командировках.

Однажды Никите предложили работу, которая потребовала бы от него временного переезда в другой город. В Москве он мало что снимал, поэтому ухватился за предложение сразу. Но решил сначала поговорить с отцом.

Казалось, Митя не трезвел никогда. Он просыпался рано утром в темноте и начинал тихо плакать. У кровати всегда стояла полупустая бутылка, но наутро этого количества водки вполне хватало. Он снова засыпал, но уже ненадолго. Просыпаться в принципе не хотелось. О чем-то думать – тоже. Все кругом было разрушено, семья развалилась, новых проектов не предлагали. Надо было собраться… Хотя бы ради того, чтобы предложили. Впрочем, для этого требовалось сил больше, чем для самих съемок.

Выклянчить, выпросить, выгрызть работу – это и было самым сложным в его профессии. Он не признавался в этом даже самому себе, но работать без Соньки он уже не мог – было страшно.

Как-то же раньше он снимал? Снимал. Но «как-то» больше не хотелось.

Было бы неправильно сказать, что Соня была его музой – скорее, она была его вкусом. Тем самым чувством красоты и меры, которое всем дается от рождения в разной степени – и потом в такой же разной степени развивается с течением жизни.

Митя не сразу это понял, скорее – почувствовал: Сонька умела все сделать изящным, глубоким, настоящим. Поначалу он не мог этого распознать, сердился на ее категоричные требования к актерам, продюсеру, художнику, постоянно учил ее гибкости характера, умению «связать теплое с мягким», приспособиться к любой ситуации.

Но она только щурилась презрительно и говорила: «Митенька, ты меня позвал, чтобы все делать по-старому?»

Да, она была чертовски права, но ведь кино – это технически сложный процесс, в котором без компромиссов нельзя. В кино часто заправляют бездари и просто глупцы, и нужно развивать в себе навык работы именно с такими людьми, чтобы продолжать оставаться в обойме.

Нельзя всем подряд диктовать свои условия, нельзя требовать невозможного только потому, что так правильно – кто в кино соблюдает все правила? Кто делает так, как лучше для результата?

Увы, прошли времена, когда на фильмы не жалели денег; свобода снимать то, что хочется, обернулась уродливой изнанкой – снимать-то можно, да, все, что хочется, но увы, не нам, а тем, кто за это платит…

Соня этого не принимала. Она все время говорила: «Ты подохнешь от цирроза, а твои фильмы останутся на века. Что останется, ты представляешь? Да, ты нашел компромисс, но кто будет об этом знать? Все решат, что ты просто сам по своей воле снял такое чудовище. Для чего ты работаешь – чтобы платить ипотеку? Тогда лучше снимай рекламные ролики».

И Митя никак не мог ей признаться, что очень хотел бы снимать рекламные ролики, но это совершенно другие связи и возможности, которых у него не было. Его маленькой клумбой были вонючие сериалы, и выходить за рамки дозволенного ему никто бы не дал.

Он с этим стерпелся – ведь сериалы были «народными» – те самые зрелища, которые наравне с хлебом питают сотни тысяч людей, они востребованы в каждом доме от Калининграда до Владивостока, каждый день простые живые домохозяйки включают теплое окошко телевизора и переживают эмоции, которые при других обстоятельствах не были бы им доступны.

Это ли плохо? Плохо было то, что он сам с трудом в это верил. И Соня не поверила бы никогда. А ведь она была даже не самоучкой – она была его собственной ученицей, совершенно ничего не понимающей в том, что он постигал годами в теории и на практике. Ученицей талантливой, но упрямой и твердолобой. Она чувствовала свою правоту, поэтому Мите ничего другого не оставалось, кроме как подчиниться ее воле, пользоваться ею как мерилом, сверяться с ее словами, советами, даже незначительными реакциями, выдавая их окружающим за собственные.

Сколько раз он вдруг забраковывал отличную сцену только потому, что, оглянувшись, увидел ее недовольное лицо, скептическую гримасу, этот отвратительный изгиб бровей, залезших от снобского удивления под челку, брезгливые губы и совершенно холодные глаза.

Он сразу же останавливал весь процесс и, коря себя за бесхребетность, начинал судорожно искать ошибку, которую он и сам чувствовал спинным мозгом, но сформулировать не мог.

Как же теперь ему работать, на кого оглядываться, кому доверять так, как он за все годы совместных съемок не доверял даже собственному сыну?

Сын приходил вечером, гремел посудой, стирал белье. Мальчишку было еще жальче, чем самого себя. Надо было сделать над собой какое-то усилие, хотя бы встать. И позвонить кому-то. Только Митя не помнил – кому.

В дверном проеме возник силуэт.

– Пап, ты бы поел… Я курицу сварил…

– Не хочу.

– У тебя язва.

– Я помню.

Митя встал, кряхтя, хватаясь за стены и слегка вращаясь возле каждой дверной ручки, вышел.

Яркий свет на кухне ослепил, Никита тут же выключил его, зажег маленькое бра над столом, пододвинул табуретку.

Никита праздновал свою маленькую победу – наконец-то он заставил Митю встать.

Оба они, отец и сын, сидели и ужинали по-семейному, как раньше.

– Пап, мне надо уехать на некоторое время.

Молчание.

– Пап!

– Уезжай.

– Я не могу тебя оставить одного в таком состоянии.

– Какое такое особенное состояние? Да и я не один. Мы тут с Федей. – Митя попытался обнять кота, который испуганно шлепнулся на пол и спрятался под столом.

– Ладно, потом поговорим.

– Да говори сейчас, я трезвый. – Митя поднял на сына глаза.

– Надо же, – заметил Никита, – а что же ты притворяешься?

– Ты об этом хотел поговорить с отцом?

– Нет. Я хочу, чтобы ты как-то встряхнулся.

– Меня уже достаточно повстряхивали, тебе не кажется?

– Надо как-то жить, пап. Это ведь которая по счету жена-то у тебя была? Ну, не впервые же ты разводишься?

– Да я не развожусь. Я даже не знаю, жива ли она, где она, с кем, почему ушла. Сбежала. Я – соломенный вдовец.

– Да мало ли почему ушла. Устала.

– Устала? От чего? Почему мне не сказала? Разве можно так устать, чтобы уйти без единого звука?

– Видимо, можно. – Никита тяжело вздохнул. – Катя от меня тоже сбежала. Когда ты лежал в больнице. Сказала, что выйдет за сигаретами, но не вернулась.

– Она не курит.

– Я не знал.

– Сынок, а ты считаешь нормальным жениться на такой женщине? О которой ты даже не знал, курит она или нет? И равнять ее с Маней, с которой мы столько лет прожили вместе?

– Дело же не в годах, а в чувствах.

– А о ее чувствах ты подумал? Не думаешь же ты, что они у нее были? Ты что, до сих пор ее ждешь?

– Да, я думаю, жду.

– Она не вернется.

– Откуда не вернется, пап? Ты знаешь, где она?

– Я не знаю и знать не хочу! – Митя стукнул вилкой по столу. – Это она не от тебя сбежала, а от меня! И я сто раз тебе объяснял – кто она и чего от тебя хотела! Она никогда тебя не любила. И любить не собиралась.

– Она полюбила бы. Со временем. Я уверен.

– Ну как с тобой разговаривать, а?

Оба замолчали и принялись яростно жевать. Но Никита не унимался:

– Пап, а почему ты к ней ушел? Она лучше Мани?

– Она хуже Мани! Уходят не поэтому, а потому, что запутываются в чувствах. Их много, они разные. И благими намерениями вымощена дорога в сумасшедший дом, как видишь.

– А ты ее любил?

– Кого?

– Пап, а скажи честно, кого ты любил?

Митя тяжело вздохнул, отложил вилку.

– И ты еще заявляешь, что заботишься обо мне. О моей язве. Да за столом такие разговоры противопоказаны даже здоровому человеку!

– Не заводись, я же просто спросил. Я, видимо, какой-то другой получился. Если я влюбляюсь, то никогда не брошу.

– Да что ты можешь понимать-то в твои годы! Я в тридцать лет тоже так думал. Понимаешь, брак – это для мужчины тыл. Но страсть быстро угасает, а хочется же и страсти тоже, человек ведь живой. А для женщины брак это все в одном флаконе, она может и умеет совмещать. И требует того же от мужчины, а мужчина по своей природе этого сделать не может. Для нее брак – это доказательство твоей страсти. А для тебя все ровно наоборот.

– Но ведь женятся же люди, мужчины тоже сами добровольно идут в ЗАГС.

– Они идут в ЗАГС в порыве сильной страсти, чтобы не потерять объект желания. Потому что понимают, что в ином случае женщинам в них не будет никакого интереса. Сдаются на милость победителя. Тут кто кого переиграет, понимаешь?

– Нет, пап, не понимаю. Брак – это любовь. Любовь – это и страсть тоже. Может, я просто не мужчина? – Никита невесело засмеялся.

В дверь позвонили. Он пошел открывать.

Митя сидел с напряженным лицом – каждый звонок отзывался в его сердце надеждой, что вернулась Маша.

Он представлял, что она подойдет молча сзади и положит ему руку на плечо. Он узнает ее по волне запаха, который все еще преследовал его в квартире.

Но в прихожей послышался мужской голос – судя по всему, пришел Валя Валторна, Митин приятель и оператор, с которым он работал много лет подряд.

– Вечер в хату, мужики! – проорал он преувеличенно бодро, хлопая Митю по плечу. – Ну-ка, Федор, выходи из-под стола, давай пять!

Митя поднял голову:

– Чего пришел?

– Да что ты сердишься, я тут рядом был, решил зайти.

– Зачем? – Митя раздраженно прищурился.

– Как зачем? С Никитой поговорить. У меня одна халтура срывается, в ноябре надо ехать, но решить надо сейчас, думал ему подкинуть. Мне некогда, я на таком шикарном проекте сейчас… Никита, ты как?

– Вообще, я хотел уехать пораньше…

– Чего это батя твой мне так не рад, а? Он что, думает, я пустой пришел? Неет, – засмеялся Валентин, доставая из кармана куртки бутылку, – к таким, как твой батя, пустыми не заходят.

– Не, Валь, у нас просто разговор был с сыном важный. Личного характера.

– Да я не помешаю, я ж не чужой. Где тут у вас стакашки?

– В комнате.

– Вот я пойду и поищу, а вы как раз договорите свои секреты.

Когда он вышел, робкому Никите уже трудно было вернуться к прежней теме. Но он все-таки не выдержал:

– Значит, ты Катю не любил?

– Значит, значит… Ничего это не значит! Любил, так любил – до зубной боли! Только женщинам нужно тебя сожрать. Знаешь, в твои мысли проникнуть, в твои файлы, быть все время рядом, руководить тобой. Не все женщины такие, но вот Катя – да. Она никогда меня не любила, это просто одержимость. У нее ничего не получалось в жизни, но надо же было кого-то в этом обвинить! А я – отличная игрушка. Я тебе скажу, – он понизил голос, – она ставила надо мной разные эксперименты, чтобы я сошел с ума.

– Катя?

– Да. Точно тебе говорю. Мне даже психиатр подтвердил. Представляешь, когда я начал лечиться, она под каким-то хитрым предлогом к нему проникла, чтобы все выведывать. Она хотела убедиться, что я схожу с ума, без этого она не могла успокоиться.

– Пап, а ты точно не сошел с ума? В смысле – тебе не кажется? Может, у тебя мания преследования?

– Может! – почему-то обрадовался Митя. – Может, а теперь даже наверняка. Но ты же знаешь, если у тебя мания преследования, это не значит, что за тобой не следят.

– Не могу поверить, что она такая. Почему же ты все это позволил?

– А что я мог сделать, сынок? Она написала, ей было одиноко. Она была так несчастна и так хороша собой… Знаешь, этот коктейль безотказен. Поначалу я не видел в этом ничего плохого, просто был добр и внимателен. Мне хотелось подарить ей капельку счастья, а потом она требовала все больше, считала, что я перед нею виноват… Женщины почти все такие.

– Что, и Соня тоже? – спросил Никита после некоторой паузы.

– Соня?

– Соня, Соня, пап, ты что – забыл? Ты же сам нас познакомил, когда я… когда у меня… Ну, мне нужна была помощь, просто с кем-то поговорить. Ее же зовут Соня. Я отлично ее помню. Она твоя подруга. Ей ты тоже хотел подарить капельку счастья?

– Ты глупости говоришь, Никита… Она просто мой товарищ… Была моим товарищем. Ей нужна была работа, она мне пришлась очень кстати… Мы подружились. Ты же сам с ней разговаривал, видел, какая она умная и понимающая.

– Это вы о ком? – радостно перебил вернувшийся Валторна, застыв со стаканами в проеме двери. – Кому нужна работа?

– Это мы о Собиновой, – Митя стал разглядывать клеенку с преувеличенным интересом.

– Собиновой? – удивился Валторна. – О Соньке? Никогда не слышал, чтобы ты называл ее по фамилии… А зачем ей работа? Кстати, она же у нас теперь Назимова – ты слыхал? Я ей говорил – не меняй фамилию, дурочка, это ж чемпионская фамилия, ты ее столько лет прославляла-прославляла, а она ни в какую – мол, Тимур – традиционный мужчина, он не поймет.

– Пап, ты чего? – испуганно спросил Никита.

Митя сидел, уставившись на Валторну. Рот был открыт, очки запотели.

Валентин, усмехнувшись, налил ему в стакан водки.

– Пей. А ты, Никита, не переживай, сейчас у него пройдет. Это он радуется за своего боевого товарища. Да стакан не откуси, дурень!

– Что ты такое несешь! – очнулся Митя. – При ребенке!

– Пап, да какой я ребенок!

Митя понурился.

– Это тот самый Назимов? Или другой какой-то?

– Тот самый, тот самый. Ну, давай, выпьем за счастье молодых.

– А ты откуда знаешь?

– Так я четвертый месяц с ними работаю.

– Как?

– Как… Как обычно, у них оператор сорвался в последний момент, представляешь – копчик сломал, вот она мне и позвонила…

– То есть она с ним еще и работает?

– Ну ты даешь, старичок. – Валторна расхохотался. – Нет, Никита, ты такое слышал? Батя-то твой что говорит… Это обычно наоборот спрашивают про коллег, мол, – так она что, еще и спит с ним? Ты ее как больше ревнуешь – как бабу или как редактора?

– А она у него редактором?

– Она у него всем, как и у тебя. А чему ты удивляешься, ты всегда говорил, что она может любого на площадке заменить, с первого же дня могла. Я так думаю, не только на площадке. Знаний у нее нет, опыта нет, но ведь это дело наживное. Зато мозги есть, а умная баба – она, знаешь, нигде не пропадет.

– Ты знал и ничего мне не сказал… И еще работаешь с ней… Да какой ты мне после этого друг?

– Мить, так я и ей друг, а с Назимовым работать… Пойми меня, один раз в жизни такой шанс выпадает. Чем мыло-то мылить годами…

– Уходи.

– Да что ты взъелся-то?

– Уходи, я сказал! Предатели все! Еще перед сыном меня позоришь!

Валторна еще раз приложился к стакану:

– Вот я тебе на прощание скажу – дурак ты. Позвонил бы ей сам – поздравить, то-се, повертел бы хвостом… У них креативного продюсера нет, а может, потребуется. Тебе работа не помешала бы. – И вышел в коридор.

Никита, проводив его взглядом, тяжело вздохнул:

– Пап, ты зря. Я и сам знал. Что тут за секрет. Ты всегда, когда спишь или пьяный – всегда ее зовешь. Я же не глухой.

– И ты уходи! – взревел Митя. – Иди, Никита… Проводи этого… везунчика.

Уже в куртке Никита вернулся на кухню, забрал сигареты и, наклонившись к самому Митиному уху, прошептал:

– А ты еще удивляешься… Маша ведь тоже не глухая.

Когда за ними захлопнулась дверь, Митя еще долго сидел за столом, не меняя позы. Напротив на табурете сидел кот.

– Вот так, Федя… Давай, что там у нас осталось…

Митя налил полный стакан. Погрел его в руке.

– Она предала меня не только как баба, что там от бабы-то… Она предала меня как друг.

Выпил залпом, поморщился. Рядом на столе лежал телефон.

Он сначала просто хотел стереть ее номер, она была записана как «Сонечка», и Маша знала, не ревновала. Он искренне не хотел звонить. Но сердце вдруг стиснули такая тоска и обида…

Как он бился за нее с продюсером – всем уже все было ясно. Женатый мужчина выбивает место для своей ассистентки, которая на семнадцать лет его моложе – банальная ситуация и ужасный стыд! Он пережил этот стыд и много еще других проблем, последствий ее неопытности, дерзости и категоричности. Место не выбил, платил ей из своего кармана, из последних денег, ипотечных. Он научил ее всему – всему! И подарил, получается, человеку, у которого и так все есть. Нет, совершенно незачем было ей звонить.

– От меня, Федюнчик, ушла муза, – сказал он коту совершенно серьезно. – И жена ушла. И любовница. Остались мы с тобой вдвоем, да?

И тут же набрал номер, понимая, что не сможет сдержать в себе все это, что должен прямо сейчас услышать этот волшебный голос, иначе ненадежное сердце тоже предаст его вслед за любимыми женщинами.

В трубке невыносимо долго плыли гудки. Раньше у нее стояла на звонке такая веселая мелодия из французского фильма, все сразу спрашивали – что это за музыка, откуда. Она обычно снимала трубку не сразу – давала людям возможность лишние десять секунд послушать эту прелестную вещицу, смягчала их сердца. Всегда была тонким психологом. И Митя тоже слушал и радовался, даже настроение улучшалось… Как многое с тех пор изменилось…

– Да!

И это тоже изменилось. Она никогда не отвечала ему так сухо, по-деловому.

Вдруг он догадался – она просто стерла его номер из записной книжки. Удалила. И забыла. Неужели можно забыть номер человека, с которым общаешься годами каждый день раз по четырнадцать?

– Соня.

– Да, слушаю.

Она и голос его забыла…

– Это я. Митя.

– Я поняла.

– Врешь.

– Мить, я за рулем, мне не очень удобно, давай короче, ладно?

Такой оплеухи он не ожидал.

Федя смотрел на него сочувственно, словно понимал.

– И куда же ты едешь в медовый месяц сама за рулем? Ведь тебя же можно поздравить?

– Так, понятно, зачем ты звонишь. А я думаю – куда подевался. Я сейчас припаркуюсь и перезвоню.

Казалось, прошла вечность, но она перезвонила.

– С поздравлениями ты немного опоздал, как и с медовым месяцем – мы вовсю работаем.

– Что же на свадьбу не позвала?

– Митя, у нас каждый съемочный день стоит как… Ты догадываешься. Какая свадьба? С родителями посидели. Что ты думал – фата, флердоранж, праздничный салют?

– Нет, обычная попойка для своих. Я понимаю. А я, видимо, уже чужой?

– Спохватился! – Она нехорошо, как-то слишком естественно засмеялась.

Ее голос по-прежнему звенел драгоценным колокольчиком, но теперь Митю это только раздражало.

– Соня, погоди… Я давно хотел у тебя спросить. Ты ведь меня никогда не любила, да? Ну, признайся, ты же из-за работы все это выдумала?

– А ты признайся, что тебя это никогда на самом деле не волновало. И сейчас не очень-то волнует. И не я, а ты это придумал – и тоже из-за работы. Чтобы пахать на мне бесплатно.

– Ты сейчас серьезно все это говоришь? Ты же не пьяная?

– Я за рулем, если ты забыл. И вообще не пью. И тебе настоятельно советую завязать. Вижу, что ты многое забыл – я все всегда говорю серьезно. Любила я тебя, не любила – неважно. Это теперь не имеет никакого значения.

– А что имеет? Этот татарин, которого ты переиграла? Меня не удалось, а с ним получилось, да?

– Какой же ты все-таки дурак…

– Ты же всегда думала обо мне плохо, да?

– Я тебя очень жалела. Даже в ущерб себе.

– А я что – плохой человек, по-твоему? Ты тоже винишь меня во всех грехах, да? – Митя начал раздражаться.

– Сколько ж ты выпил, друг сердечный, что такие разговоры заводишь… Нет, я не думала о тебе плохо, точнее – не винила тебя. Это не твоя вина. Есть такое слово – малодушие. Это твой тотем. Ключ к пониманию тебя. Ты не злой человек, но ты слишком уж сосредоточен на собственной невиновности, независимости, значимости, хотя тебе и кажется, что ты жутко скромен. Одно другому не мешает. Тебе надо чувствовать себя жертвой дурных людей, а иначе ты не согласен. Это твои правила игры. Я по ним долго играть не смогла – не хватило сил. И никто не сможет. Ни жена твоя, ни даже чокнутая Катя.

Слова про жену Митя постарался пропустить мимо ушей, но поморщился.

– Значит, ты тоже понимаешь, что Катя – чокнутая? Ты это признаешь?

– Разумеется. Нормальный человек давно бы выбрал себе более приятное занятие, чем бегать за тобой. Но все лечится, все проходит, ты поверь. Она найдет себе другую жертву, а ты себе – другого маньяка. И все у вас получится, просто не вместе.

Митя разозлился. Именно потому, что почувствовал – все так и есть. Внутренне он не был согласен, но аргументов не находил.

– Ты стала настоящим психологом, как я погляжу, – заметил он едко. – И многим ты читаешь такие познавательные лекции?

– Знаешь, не тебе одному. В последнее время как-то часто приходится объяснять людям очевидные вещи. А теперь ты извини – мне пора ехать. Машке привет передавай.

Она повесила трубку – и вот именно сейчас почему-то заиграла та самая нежная и веселая мелодия из французского фильма, он даже название его вспомнил – «Игрушка»! Почему-то в конце звонка, а не в начале… Как такое может быть…

– Как такое может быть, Сонечка, – расплакался он, уронив голову на руки, – я ведь столько сделал для тебя, для вас всех… Я ведь делал только добро…

Ни за каким рулем Соня не была. Она еще несколько минут сидела с трубкой в руке у Тимура в кабинете – там же, в офисе на Никитской. И он сам сидел напротив, задумчиво ее разглядывая.

– И для чего был весь этот спектакль?

– А это не спектакль, я просто хотела, чтобы ты слышал. Чтобы ты знал.

– Зачем?

– Ты же хотел знать.

– С чего ты взяла?

– Тимур, – она встала, – женщины обычно знают про своих мужчин больше, чем вы того хотите. Тем более про начальников. Ты всегда ждал, что он позвонит, я побегу, брошу тут все, прощу его.

– Да он даже не понимает своей вины!

– Не понимает. И ты не понимаешь. Но тебя я как раз легко простила – и показала тебе все как есть. Как оно на самом деле было и есть. Как будет – зависит только от тебя. Я же знаю, что ты расспрашивал, выяснял аккуратненько у Валторны, еще у кого-то – как мы с Митей работали, спала я с ним, не спала, жили мы в одном номере или в разных. Меня ты ни разу не спросил. Я все время ждала, но ты молчал. Теперь ты знаешь все, надеюсь, успокоишься.

Тимур смотрел на нее, как побитая собака. Было неприятно, но вместе с тем он испытывал огромное облегчение.

– А почему ты решила сделать это именно сейчас – поговорить с ним?

– Он сам позвонил, ты же видел. Я ничего не решала, я пила с тобой чай, он позвонил. Кстати, чай остыл. Я пойду, они там без меня ничего не начнут. Ты тоже присоединяйся.

Тимур хотел бы сейчас ее поцеловать, но знал, что это будет неправильно.

В дверях она обернулась:

– Извини, может, зря я так. Но ты сам бы не спросил.

– Все хорошо, Сонь?

– Теперь все просто отлично. Выходи, не засиживайся, чай все равно остыл, – и улыбнулась своей обычной улыбкой.

Глава 6

На парковке возле аэропорта бегала рыжая собака. Обыкновенная дворняга. Мимо проезжали автобусы, многочисленные такси, из них выходили люди, вытаскивали чемоданы – собака подбегала к каждому, рискуя быть задавленной, дружелюбно мотала хвостом, но отшатывалась.

«Не одна я такая неприкаянная», – улыбнулась Катя.

В самолете она по привычке достала дневничок, но писать было нечего – и она стала рисовать собаку. Рядом с ней сидел долговязый парень, он с интересом смотрел на ее рисунок. Через проход от него вытянула ноги миниатюрная женщина. Она заснула еще до взлета. При ней были большая подушка для шеи, маска для сна, плед и плюшевые сапожки, по которым Катя безошибочно опознала в ней балерину – у них принято давать ногам отдых в тепле. Дальше Катя и сама задремала, зарисовав на страничках дневника целый выводок балерин. Окончательно стряхнула сон только в такси.

Подниматься в квартиру Кате было почему-то страшно. Никогда ничего хорошего не ждало ее в Москве. Решила зайти в ателье.

Рутка, последняя из «стареньких» сотрудниц, продолжавших здесь работать, стояла за прилавком, на котором было раскинуто платье.

Кате она очень обрадовалась, они даже обнялись через стол.

– На комиссию принесли? – Катя пристроила чемодан в углу.

– Ага. Мы пока цену не определили, через час вернутся, надо что-то решать. Платье-то красивое.

Платье предназначалось для латиноамериканских танцев, действительно очень эффектное. Но как часто бывает у таких платьев, его форму можно было понять, только надев на себя или на модель.

Рутка была толстовата, и Катя сама зашла в примерочную. Камни были приклеены очень хорошо, а вот перья…

Никогда она не любила перьев – эта пошлость на паркете всегда могла разлететься от любого резкого движения.

– Принеси мне босоножки!

– Ох, это обязательно?

– Обязательно. Образ всегда должен быть целостным.

Рутка принесла еще и повязку на голову, ярко-синюю, в тон платью. Сидело оно немножко странно, расчет был на узкие бедра, которых у взрослых танцовщиц в этом виде программы обычно не бывает. Но у Кати как раз было, поэтому село хорошо, даже создавало имитацию кое-какой груди.

– Я похожа на танцовщицу варьете! – Она покрутилась перед зеркалом и попыталась изобразить несколько танцевальных па, но зацепилась ногой за пряжку другой босоножки и чуть их не порвала.

Наклонилась, чтобы застегнуть, а когда снова выпрямилась, перед ней стоял Никита.

– Ты сногсшибательно выглядишь, – сказал он так спокойно, словно они расстались только вчера вечером. Даже руки не вынул из карманов.

Катя разозлилась, похромала к прилавку:

– Рутка! Выходи, чертова кукла! Это ты сделала?

Рутка прижалась спиной к стене и начала шумно оправдываться:

– Да парень тут высох весь, который месяц ходит, спрашивает, ищет тебя. Плакал даже. Разве ж можно к такому равнодушно отнестись?! Я только обещала позвонить, если ты явишься. Я думала, что ты больше никогда сюда и не придешь, потому и сказала… Чтобы отстал.

– Ну что ты ругаешься?.. Я сам попросил. – Никита возник за спиной. – А ты что это – не рада мне? Вроде бы говорила, хочешь побыть одна. Побыла?

– Побыла. – Катя вернулась в примерочную, на ходу сдирая с себя повязку.

Он вошел к ней, прижал к себе:

– Не снимай это платье, оно тебе очень идет.

Катя даже размякла от его искренних эмоций:

– Так в нем и ходить?

– Так и ходи. Давай я тебе его куплю. Сколько оно стоит?

– А еще неизвестно сколько стоит. Я даже думаю, не будет оно здесь продаваться. Выйди, я переоденусь.

Никита послушно вышел.

Вернулась Рутка, встала возле шторы:

– Ну?

– Баранки гну. Возьми сначала туфли.

Через минуту вышла Катя, смешная, лохматая.

– Подойди к окну. Вот, смотри – строчка идет ровно, а сами перья держатся так себе. Если шов ослабнет, а это может произойти даже при примерке, – все полетит к чертям. В лучшем случае будете сами реставрировать, чтобы продать.

– Да кому тут реставрировать, никого ж нет. – Рутка забрала платье. – может, ты останешься? Формально ты у нас до сих пор хозяйка, а бросила на самотек, полгода тебя не видели. Сама видишь, – тряхнула она синими перьями, – чем торгуем. А раньше сами шили.

– Нет, дорогая моя, я свое тут отсидела, скрючившись с иголкой, теперь пора тебе чему-то учиться кроме торговли. Подсказать – подскажу, заходить буду – я надолго приехала. А работать не останусь, некогда мне. Дело у меня.

– Интересно, какое же? – Никита снова возник за спиной.

– В свое время узнаешь.

– А о чем-нибудь другом поговорить не хочешь? Или опять будешь от меня прятаться?

– От тебя спрячешься, как же!

– Хочешь, пойдем в соседнее кафе? Помнишь, как ты здесь меня и встретила? Сама подошла. Ты тогда совсем другая была.

– Я была одержима. Нет, Никита, в кафе не хочу – дорога была трудная, я устала. Я даже еще дома не была, сразу с самолета – сюда. Но поговорить надо, ты прав. Если обещаешь исчезнуть по первому моему требованию, то пойдем со мной, чемодан мне дотащишь, и чаем напою, если дома есть.

Никакого чая дома не было, не было даже воды, поэтому Никите пришлось сбегать. Магазин в соседнем доме был еще открыт, так что он быстро вернулся и застал Катю сидящей на подоконнике. Она с неохотой слезла, но общаться настроена не была.

В этой квартире ей стало грустно. В Израиле хотя бы светило солнышко, все вокруг было наполнено яркими красками, и теплое море плескалось в двух босых шагах от ее жилища. Полный пляж людей, радующихся жизни, заряжал и ее какой-то приятной энергией. А здесь все было серо, мглисто, но даже не драматично по-питерски, а как это обычно бывает в Москве – пусто и тревожно.

– Скажи мне, только честно, для чего я тебе был нужен? – Никита разгружал пакеты с едой, пока Катя сдергивала с мебели старые простыни, призванные уберечь ее от пыли.

На Никитины вопросы она не отвечала, работала в глухом молчании. Она не боялась признаться, скорее, дело было в другом… Она даже самой себе уже не смогла бы ничего объяснить.

Но парень был настойчив:

– А я хоть немного тебе нравился?

На этот вопрос Катя честно ему ответила:

– Да.

Она молила Бога, чтобы он не стал развивать эту тему, но Никита продолжил расспросы, обреченные на неудачу:

– А чем?

Кажется, было проще вывалить ему все. Тем более, что он должен был бы уже все знать от Мити. Такая странная настойчивость…

– Тем, что похож на своего отца, – сказала она твердо, глядя ему в глаза.

– Но я очень мало на него похож, – удивился Никита. – Я все больше и больше в этом убеждаюсь – очень мало.

– Вот поэтому ты и нравился мне только немного, – заключила Катя.

Они выпили чаю с печеньем в глухой тишине.

Катя задумчиво смотрела в окно. Погода была – никакая. Ни осень, ни зима. Слегка влажно, слегка холодно, небо бесцветное, снега нет, листьев нет. Когда стемнело и зажгли фонари, стало чуточку уютнее.

«И зачем я сюда приехала? Неужели здесь можно что-то писать?»

Никита явно молчал не просто так – набирался наглости для следующих вопросов. Пора было его выпроваживать, но он сразу почувствовал ее мысли:

– Я никуда не уйду отсюда, пока все не пойму.

– В таком случае тебе придется остаться здесь жить.

– Думаешь, я такой тупой?

– Нет, просто ситуация слишком сложная, Никита. Я прошу тебя, оставь меня в покое, мне надо отдохнуть.

– Нет. Я никуда не уйду, потому что ты потом опять исчезнешь.

– Ты как раз делаешь все для того, чтобы я исчезла как можно дальше.

– Кать… ну почему? Я влюбился в тебя, привел в дом, объявил невестой, ты не возражала. А потом исчезла. Я не имею права даже знать причину?

– А тебе твой папа не говорил, что я тебя использовала? Что я тебя не любила?

– Говорил, но это же бред.

«Как же все запущено».

– Это не бред. Он прав – я любила твоего отца. И хотела любым способом быть ближе к нему. А он не принимал мои чувства.

– Ну и что? Со временем это прошло бы.

«Ого, да все еще хуже, чем я думала».

– Нет, ты не понимаешь или делаешь вид? Я никогда не собиралась выходить за тебя замуж, все, что мне в тебе нравится – твоя фамилия, потому что я взяла бы ее и носила, это его фамилия, Митина. И мне было бы приятно иметь хоть что-нибудь его.

– И за чем же дело стало?

– Нет, ты издеваешься! – Катя грохнула чашкой об стол, а хотелось – об его голову. – Зачем тебе женщина, которая никогда тебя не любила и не любит, а думает только о твоем отце?

– Но я-то ее люблю, – справедливо возразил Никита. – А остальное – второстепенно.

Он выглядел абсолютно невозмутимым.

«То ли глуп, то ли кто-то его подучил». – Катя резко почувствовала, что устала и мечтает, чтобы ее собеседник поскорее испарился.

– Кстати, объясни мне, как это у тебя вышло – с отцом. Я не верю, что ты могла всерьез в него так влюбиться. Больше, чем на два дня.

– Почему? – От удивления с нее разом сошел весь сон.

– Я же не идиот, – Никита улыбнулся, наливая себе чай, – я знаю его много лет, он очень хороший человек, добрый, отзывчивый. Но он глуп.

«Точно, кто-то его подучил. Сонька? Или сам Митя?»

– Мало ли кто там глуп. Разве любят только умных? – ушла она от прямого ответа. – Вообще, запомни, юноша, легко любить человека за очевидные достоинства. Но настоящая любовь цементируется на недостатках. Потому что они раскрывают его индивидуальность, становится жалко, хочется помочь, согреть.

– И ты решила его согреть. Надо сказать, оригинальным способом. И в какой-то мере ты достигла результата – кажется, он согрелся. Но почему именно его? Он просто подвернулся, да?

– Как ты странно все говоришь… Или у меня от усталости все путается в голове…

– Ничего у тебя не путается, зачем ты врешь? Я сказал, что не уйду и тебя не выпущу, пока все не пойму. Не соскакивай с темы.

– Я не хочу об этом.

В буфете нашлась бутылка крепленого вина. Давно уже наступила глухая ночь, скорее даже раннее утро, а они все говорили и говорили. Обо всем, о чем по-хорошему надо было бы поговорить еще тогда, весной, в кафе на первом этаже этого же самого дома.

Катя уже забыла, что устала, что собиралась спать, писать книгу, позвонить Альберту – просить литературной помощи. Забыла, кажется, даже о Мите. Рассказывала обо всем подряд, а Никита внимательно слушал, доливая время от времени вино в те же синие с золотом чашки, из которых до этого пили чай.

– …Я так уж особенно талантлива не была, но данных у меня просто от природы побольше. И я была упорная – для меня гимнастика была единственным способом выживания. А Сонька была домашняя курица, бабушка ее всегда ждала с пирогами и термосом после тренировок, теплый свитер приносила, рейтузы… Что тут сравнивать. Она занималась «ради удовольствия», но, надо признать, относилась ко всему серьезно, использовала свои ресурсы по максимуму.

– То есть она не всю себя, получается, отдавала?

– В любом профессиональном спорте нельзя себя отдавать частично. Иначе не попадешь даже на российский чемпионат. А она все-таки…

– Но недолго же…

– Как недолго – три года. Это много. Думаю, даже ты знаешь, что сложнее удержать титул, чем его получить. Сейчас конкуренция огромная, вообще одни девочки маленькие остались. Взрослым уже мешают вес, другая гибкость, выносливость. Сонька продержалась так долго только потому, что всегда ко всему подходила разумно и побеждала не за счет гибкости и силы, а за счет хорошо поставленных программ, собственных хитрых приемов, которые помогали приспособиться даже к тем элементам, которые ей не давались.

– Она разве сама себе программы ставила?

– Нет, не сама. Но взрослая титулованная гимнастка обязательно вносит что-то свое, к ней прислушиваются…

Никита рассказал ей и свежие новости про Соню.

Вообще, находясь рядом с Митей все эти годы не только как сын, но и как оператор, он постоянно оказывался в эпицентре событий, иногда даже вопреки своему желанию.

Катя внезапно обрадовалась Сониному замужеству.

– Только мне кажется, что зря она осталась в кино. Это не ее.

– С чего ты взяла? Она так неплохо справлялась всегда, я же видел. Отец ею все дыры затыкал, даже раскадровки научил рисовать. И когда актер не мог попасть в роль, он всегда Соньку просил: «Иди, покажи ему», – она шла и показывала все на свете, от проститутки до Менделеева. И что удивительно – не только отец оставался доволен, но и актер сразу понимал. В сложных случаях она сама объясняла то, что должен был знать отец, но у него не хватало для этого слов.

– Выгодное приобретение. Но ей самой это не нужно. Ее трясет от кино, это ни для кого не секрет.

– Ее трясет от моего отца. У него никогда не было денег. А актеров хотел лучших. Присылал всем звездам читать сценарий, а потом притаскивал Соньку на спектакли. Она театр терпеть не может, а приходилось смотреть одно и то же по пять раз. Добро бы что-то классическое, а то – какие-нибудь новинки авангардные. Дальше в гримерке отец извивался перед очередной примой: «Ах, как это было прекрасно, я проплакал весь спектакль! А наш сценарий вы читали? Как вам ваша героиня?» И эта прима нехотя так: «Дааа, я что-то такое читала, героиню одобряю, англичанка». – «Немка». – «Или немка. Но ей там сорок лет, я хотела бы помоложе, не старше двадцати… И чтобы она там не политикой занималась, а была принцессой, я уже лет тридцать мечтаю сыграть принцессу. И партнером мне хочется кого-нибудь… особенного». А он ей в ответ: «Сделаем-сделаем, не извольте беспокоиться! Вот тут у меня в уголочке стоит наша Сонечка. Сонечка, иди сюда! Эмилия Матвеевна хочет другое, ты слышала? Пойди перепиши сценарий, вооон за тем столиком. А потом возвращайся, она одобрит правки и скажет, кого ты ей достанешь партнером». Она шла и переписывала, а потом партнера доставала точно так же, переписывала роль под все его бредовые желания. В результате из сценария получался позавчерашний салат «Оливье», отец злился на Соньку, она крыла его матом, уходила, возвращалась… Кто в этом виноват? Меньше всего – кино. Не вали в одну кучу искусство, индустрию и моего папочку, который, пользуясь ее нуждой, гонял ее за пивом.

Говорили, говорили…

Сначала погасли звезды, потом выключили ставшие ненужными уличные фонари.

Никита мыл посуду, постоянно оборачиваясь на собеседницу:

– А в Израиле тебе легче?

– Там атмосфера, знаешь… Другая.

– Догадываюсь. Но тебе она как-то помогает?

– Помогает. И религиозность всеобщая. Ты зря смеешься, в этом есть смысл.

– И ты что – изучаешь Тору?

– Нет, Тору я не изучаю. Я же не иудейка. И не еврейка. Но я иногда молюсь. И не это главное… У евреев за пять с лишним тысяч лет сложился некий привычный миропорядок. Это успокаивает, упорядочивает и мою собственную жизнь, даже мысли. Но это совсем другой мир, настолько другой, как другая планета, как Япония, как мужчина и женщина. Общего вроде бы много, а сравниваешь – ничего.

Когда тем для обсуждения больше не осталось, они снова вернулись к главному, к тому, чем Катя все последние годы наполняла свою жизнь, к тому единственному, что у них было общим.

Никита постоянно помнил – для чего пришел и что хотел выяснить:

– Ты просто почувствовала себя несчастной, несостоявшейся. Не вышла замуж, потому что любви не было, а без любви не хотелось…

– Да я не знала даже, какая она, любовь-то!

– Правильно… Со спортом не получилось, сидеть целыми днями над чужими платьями надоело, а изменить ничего вот так за один миг нельзя. И ты решила придумать себе оправдание, тем более, что оно само пришло к тебе в руки. Ты ему вручила удостоверение соломинки, а он его принял, не понимая, что берет. – Никита вытер руки полотенцем и снова сел с ней рядом. – Это же ответственность. А он думал – так, утешу хорошую девочку, покажу ей и себе, какой я хороший, и буду дальше жить своей жизнью.

Катя понуро ковыряла кружевную скатерть, вышитую собственноручно много лет назад, еще даже до появления в ее жизни ателье…

– Я не думала, что ты можешь так говорить об отце. Ты ведь любишь его.

– Я люблю его. И еще я люблю тебя. Поэтому я пытаюсь понять – есть ли в нем что-то такое, что никто другой тебе не может дать.

– Я почему-то всегда была уверена, что, обретя его, я обрету счастье.

– Катя, Катенька, какая это глупость! – воскликнул Никита, незаметно забирая ее руки в свои. – Ты же пыталась обмануть саму себя! Ты просто оправдывала свою невезучесть, все свои промахи, обиды, неудачи – все то, чего у тебя в жизни пока не случилось. Это целеполагание. Это способ жить – ставить цель и идти к ней напролом, не задумываясь о том, насколько тебе нужна сама это цель.

Она пожала плечами:

– Ты – мальчишка, что ты можешь понимать… Лучше быть несчастной из-за любви, чем из-за того, что ты просто не умеешь жить правильно.

– Правильно и не бывает, милая моя. Потому что правил нет.

Он ушел в девять утра, оставив Катю в одиночестве, которого она так добивалась.

В голове у нее было все разлохмачено и перепутано, но, как назло, спать совершенно расхотелось. По улице уже вовсю сновали люди и машины, все торопились на работу. Все выглядело уже намного симпатичнее, чем вчера.

«Вечером пошел снег. Кажется, он тут первый – все задирали головы, подставляли рукава пальто под маленькие белые пылинки и ахали, как ахают при виде снега только наши израильские дети.

Ветер его трепал, менял направление, а потом утих, и пылинки превратились в большие медленные хлопья.

В одном и первых дней нашего виртуального еще общения Митя написал мне, что видел первый снег.

«Как трудно, когда нельзя сказать тебе: «Катенька, смотри, какой снег!»

И я сразу растаяла, как тот снег, достигший земли в своем медленном полете.

Многие не замечают, но у снега есть свой запах – это не запах влаги, это именно его собственный запах, который приходит за день или два до него. Митя всегда его чувствовал…

Почему я говорю в прошедшем времени? Он и сейчас жив, где-то жив, где-то стоит в вечерней дымке на перекрестке, окутанный запахами палой листвы, потом – первого снега, влажной земли, первой травы, душной сирени…

Он всегда будет там стоять, вот только подойти к нему нельзя.

Я иногда жалею, что наше общение не осталось виртуальным. Он всегда писал мне короткие, но очень емкие письма о том, что было значимым для него за истекшие сутки. Минуя суету, работу, быт, он выделял всегда самое главное, то, что составляет суть жизни, то, что вызывает яркие чувства – волнение за кулисами перед выходом на сцену, случайная встреча со старым другом, необычный яркий закат. А однажды он написал мне о том, как прикурил у бомжа возле метро и как сжалось у него сердце. Он специально подошел, хотя зажигалка лежала в кармане. Ему хотелось показать этому человеку, что он все еще человек, что у него можно попросить прикурить.

Жалость и сострадание оказались в нем сильнее брезгливости. Он не прошел мимо. Пусть он не мог помочь чем-то ощутимым, но помог так, как счел правильным. Он еще добавил, что почувствовал в этом бездомном человеке себя. Он всегда считал, что в конце жизни останется одиноким, больным, нищим, не нужным никому на свете. Даже мне».

Она чувствовала, что должна переварить весь этот разговор с Никитой. Что-то в нем было новое, идущее вразрез с привычным.

Принять все это было не так просто – снова требовалось время, а Никита, похоже, не собирался ждать.

Он снова звонил, предлагал встретиться, она, стараясь не игнорировать его, придумывала разные важные дела, не требующие отлагательства, обещала увидеться «в ближайшие дни», но делать этого не собиралась.

Снова она стала оглядываться и прятаться, не зажигать вечером в окне свет, просыпаться утром от его настойчивых звонков в дверь.

Нужно было что-то срочно делать, куда-то скрыться, тем более, что в такой обстановке писать книгу она не могла. Ей хотелось сосредоточиться не на себе теперешней, а на чем-то прошлом, что давно ускользнуло, но стоит лишь слегка поменять угол зрения – и все можно было вернуть.

Она боялась, что явится Никита, или Митя, или Сонька, что ее хрупкий душевный покой снова будет разрушен.

«Странное дело, – думала она, – без людей одиноко, а стоит к ним приблизиться, как хочется убежать».

В таких раздумьях она приехала к Анне домой. Попала на детский праздник – дома были все дети, муж, какие-то гости.

Вызвала хозяйку к лифту.

– Ты прости, я на минутку. Мне кое-что нужно.

– Что?

– Я тут измучилась от человеческого общества, хочу побыть одна… Одним словом, где вот это место – мастерская?

– Какая мастерская? – удивилась Анна.

Катя на секунду испугалась, что все это – ложь, что дневники бабки – пустое вранье, и зачем только она позволила снова обвести себя вокруг пальца…

– Ах, мастерская! – Анна поняла. Все поняла. Даже в темноте лестничной клетки было видно, что она улыбается. – «Мастерская, которая никогда не была приютом какого-либо мастера…»

– Ты помнишь?

– Я же актриса, у меня хорошая память. Иногда по сорок страниц роли приходится учить. Подожди.

Она зашла в квартиру, из которой вылился поток света, смеха, детских голосов, музыки. Вышла, держа в руке ключи и записную книжку.

– На букву «Д» – дача. Подробный адрес, но ты по навигатору проверь. Код от охраны. Ключи вроде бы все. Больше ни у кого нет, живи – тебя никто не потревожит. Позвони мне, когда доберешься, чтобы я знала, что ты там. Ну, и вообще – если что-то понадобится. Там гараж нужно сначала изнутри открыть. Ну, звони. – Она сунула все это Кате в руки и, снова оглушив ее звуками праздника, скрылась за дверью.

Это была та самая дача, которую так нежно и подробно описывала в своих воспоминаниях Ирина Васильевна. Та самая дача, где несколько недель, скрываясь от самой Кати, жил Митя. Он и спал постоянно пьяный в этой самой «мастерской» на втором этаже. Та самая дача, на которую Катя, как ей теперь показалось, имеет право.

Оставалось еще одно дело.

– Привет, Альберт, это Катя. – Она улыбнулась так, как улыбнулась бы, расстанься они только вчера.

Впрочем, по телефону он этой улыбки не увидел, хотя сам наверняка изобразил такую же. Но – нет, судя по голосу, он был более искренен.

Когда обмен любезностями закончился, Катя резко перешла к делу:

– Мне нужна твоя помощь. Я тут заканчиваю писать книгу… И мне хотелось бы предложить ее издательству. Ты меня познакомишь?

– Книгу? Если честно, я поражен… Такой поворот… почему вдруг?

– Творческим людям ничего не чуждо, сам понимаешь.

– Может быть, ты сначала дашь ее прочитать мне?

– Сначала я ее закончу, потом, разумеется, дам почитать. И, может быть, что-то поправить. Но я хочу заранее заручиться твоей поддержкой.

– Надо же – вижу новые черты моей маленькой авантюрной Катюши. Не сердись, не сердись, я помню, ты не любишь «Катюшу».

– Скорее, сейчас неуместно слово «моей».

– Я понимаю. Но ты ничего такого не подумай.

– Я не думаю, я знаю, что ты недавно женился. Поздравляю.

– Спасибо. – Он немного помолчал. – Что же, моя поддержка у тебя есть. Ты в Москве?

– Да, я в Москве.

– Я почему-то так и почувствовал. Может, мы встретимся, поговорим?

– Альберт, ты не поверишь, но с тех пор, как я сошла с трапа в Домодедово, я только говорю и говорю не переставая. А хочется сесть и подумать, сосредоточиться. Ты ведь понимаешь – сам иногда мог молчать неделями, когда шла работа.

Он помолчал. Но не обиделся, понял.

– А о чем книга?

Тут уже взяла паузу Катя. Она понимала, что придется отвечать на этот вопрос, даже подготовила слова, но все они казались неуместными, непонятными для чужого человека.

– О моих предках. Бабушке и дедушке. Об их жизни, их любви.

– Ничего себе… А откуда ты столько о них узнала, чтобы хватило на книгу?

– У меня есть воспоминания Ирины Васильевны. Ее дневники. Знаешь, очень много нового, интересного, такого, чего о них не знали. Личного.

Альберт уважительно затих. Он понимал толк в сенсациях, поэтому в глубине души даже немного позавидовал.

«Повезло девчонке», – а вслух сказал:

– Да, если это хорошо написать, с цитатами… Биографии всегда охотно берут. Тем более таких известных людей – они оба были легендами. Да еще если на основе личных воспоминаний…

– Я постараюсь, чтобы было хорошо написано, ты уж поверь.

– Я верю, Катя, верю. А как назовешь? «Жизнь за кулисами»? Или «Когда выключается камера»? – Альберт все-таки не мог подавить в себе зависть.

– «Когда гаснут огни».

– Серьезно? Нет, ну так можно назвать биографию любого выдающегося человека, не обязательно актера.

– Нет, разумеется, шучу. Так я назову твою биографию, которую напишу сразу после твоей смерти. Я уже ее потихонечку пишу, ну, ты понимаешь. Чтобы потом оперативно закончить, ложка к обеду дорога.

– Я уже отвык от твоего черного юмора, дорогая. Я вообще плохо отношусь к таким шуткам после выздоровления.

– Извини, я тоже отвыкла от твоей иронии и чувства превосходства. Что поделать – смирись, не все на свете сюжеты достанутся тебе. Кстати, ты все еще ездишь в Израиль к врачу?

– Да, каждый год. Все это время.

– А ко мне ни разу не зашел.

– Я же не знаю, можно заходить или нет.

– Можно. Только я не знаю, когда вернусь туда снова.

Снова помолчали. Вроде бы все было сказано.

– Присылай, я невероятно заинтригован и буду ждать. Но все-таки, как будет называться?

– «Приют мастера».

– Красиво… А почему так? Мастер, как я понимаю, это твой дед? Но ведь книга о них обоих?

– Она и была его приютом. Как любая женщина становится приютом для того, кто ее любит.

– Очень красиво сказано. – Альберт едва смог произнести эти слова. Ему хотелось сказать большее, но он сдержался. – Ты научилась очень ярко выражать свои мысли, уверен, книга получится отличная.

На этом они наконец распрощались.

Она больше не хотела встречаться ни с кем – за несколько дней люди уже успели ее утомить.

На этот раз дорожная сумка собралась маленькая, главное место в ней занимал ноутбук доктора Эрзина. Ключи, записная книжка с адресом – и через час она была уже совсем в другом месте – там, где надеялась ни встретить никого.

Неизвестно, как бы повела она себя, если бы узнала, что именно в это время ее начал искать самый желанный человек – Митя.

Нельзя сказать, что, оставшись брошенным своими женщинами, он сразу же решил сдаться Кате – нет, он о ней и не вспоминал. Продолжал тихонько пить дома, самого себя стыдясь. Деньги были – он перестал платить по кредиту за новую большую квартиру, которую купил для них с Маней – а зачем теперь? Банк продал ее с аукциона, и Митя получил возможность еще некоторое время жить безбедно.

Приходил домой мрачный Никита, наскоро ел вчерашние макароны, ехать в командировку не хотел. Говорить на эту тему отказывался.

Однажды особенно противным вечером начала зимы он молча расплакался. Тогда отцу и удалось выудить из него причину такого настроения – оказывается, Катя снова появилась в его жизни. И снова исчезла. Никита искал ее как мог, но как он мог?

Митя пытался решить в уме непростую задачу – у него были ключи от Катиной квартиры. Даже от израильской. В свое время ему доводилось жить в обеих. Ключи он не отдавал – никто и не требовал. Учитывая непростые семейные обстоятельства, он даже никогда не держал их дома. Но теперь все усложнилось еще больше – отдай он эти проклятые ключи сыну, может, хоть он был бы счастлив…

Стоп… Счастлив с Катей? Это ж бред, кто может быть счастлив с Катей? Да и не любит она Никиту. Правда, Никите, кажется, все равно – он почему-то уверен, что полюбит. Вдруг он прав?

Пока Митя размышлял, сын принял самостоятельное решение и уехал в командировку. Работа всегда помогала ему забыться, пережить личные неудачи. И Сонька помогала. Правда, Соньки нет…

«Почему это я так говорю, что ее нет, она же не умерла, – удивлялся Митя собственным мыслям. – Ах да, – спохватывался, – это же я умер. Я и забыл».

Митя чувствовал свою вину перед сыном – какое право он имеет решать его судьбу? Да, все родители хотят детям только лучшего, но как можно браться решать в таком деле? Что-то ему мешало Мите, а что – понять он не мог.

Перед Новым годом он почему-то сам взял ключи от Катиной квартиры и пошел в ее двор.

Машины на месте не было. Свет в окнах не горел. Подниматься было очень страшно – вдруг она там?

В квартире было довольно чисто. Сама хозяйка наверняка находилась в Израиле, но здесь явно кто-то был еще совсем недавно. В ванной сушилось неубранное белье – нет, не в Израиле, она была где-то здесь и могла вернуться в любой момент.

Митя испугался и быстро ретировался из ее жилища. Дома он долго вспоминал и размышлял – могла ли она оставить чашку в раковине, уезжая надолго? Если она в Израиле – куда пропала машина? Почему нет елки? Означает ли это ее плохое настроение?

Ему и в голову не приходило, что Катя теперь праздновала Новый год совсем по другому календарю. Митя вдруг понял, что совсем не знает Катю, ее поведения, привычек. Сама-то она знала о нем абсолютно все, по окурку сигареты могла определить степень его алкогольного опьянения. А он? А знал ли он так хорошо кого-нибудь? Означало ли это знание – любовь? Был ли кто-то в его жизни, кого он безусловно любил? Родители. Отец любил бегать по утрам. Был ли у него какой-то один маршрут или несколько? Что он делал после пробежки? А мама? Мама любит поговорить – на старости лет, похоронив мужа, переехав в Москву от родной сестры, она почувствовала себя одиноко. Было ли у нее любимое платье? Какой у нее размер обуви? Мама пела, когда собирались гости. Но гости не собирались уже много лет.

Митя понял, что знает только то, что видел сам, что запомнил. Много ли он запомнил?

Манечка… Что он о ней знал? Все знал – как она жила до него, какая она была, как сильно его любила. Он никогда не видел, в чем она уходила на работу, не видел даже – в чем возвращалась. Она сразу становилась к плите – его кормить. Уставала сильно. Кормила Митю, кормила кота, прятала бутылки, разгружала сумки, падала спать. В одиннадцать она засыпала – это Митя помнил, потому что в это время он сразу же бежал в Интернет к Кате. Маня вставала в пять утра, чтобы доехать до работы пораньше. Спала очень мало. Раз в неделю – мигрени, никакие таблетки не помогали. Вот и все, что он знал о своей жене. Любимый цвет? Любимые духи? Какие у нее были духи? Что-то стояло в ванной на полочке… Ничего он толком не знал, даже причину, по которой она от него ушла.

Сонька? Сонька никогда не впускала его в свою жизнь. Все новости о ней он узнавал случайно. Молча злился, она чувствовала это по тону, но радовалась, что удалось вывести его из себя. Что он знал о ней? Ему казалось – все. С первого же дня знакомства. Оказалось – все это знание было иллюзией. Если оставить сухие факты – что он знал? Почему, например, она развелась с мужем? Как познакомилась с Георгием, долго ли они встречались? В каких отношениях она с родителями? Какие, черт возьми, у нее титулы имеются? Ведь до встречи с ним она же была самой настоящей профессиональной спортсменкой.

Он никогда ни о чем таком не спрашивал. Видел дома мешок с медалями, какие-то кубки в шкафу, но не поинтересовался. В голову не приходило. Она же водила его за руку, знала его самого, как знает повадки моря прибрежный житель – приливы, отливы, шторма.

А что он знал о человеке, которого, казалось бы, должен любить больше всех на свете, – о собственном сыне? Никита говорил, в какой город поехал работать, – Митя был погружен в себя и не запомнил. Какой фильм он снимает, у какого режиссера? Когда вернется? Что он с собой взял?

Провал, это был полный провал. Даже собственного кота Федю он полгода считал девочкой. Только когда Маня повезла его на прививки, выяснилось, что это парень.

И Катя, маленькая надоедливая Катя, которая, кажется, всегда рядом – руку протяни, оказалась для него полной загадкой.

Всю ночь думал о ней, вспоминал ее квартиру, одежду, шляпка у нее была любимая… Что еще? Дома ходит босиком – израильская привычка, руки при всем ее изяществе натруженные, рабочие руки спортсменки, но не штангу же она качала.

Ах, да, она же шила, шила! Столько лет. Как он мог забыть? И ателье это внизу… Имеет ли она теперь к нему какое-то отношение?

С утра он был первым его посетителям – открыли поздно, в одиннадцать.

Смазливая пухленькая брюнетка с подозрением выслушала его робкие и путаные вопросы о Кате.

– Повадились все ее здесь искать. Она то приедет, то уедет, я ей не сторож.

– А ее кто-то еще искал здесь?

– А как же, – она ехидно улыбнулась, – один парень осенью ходил каждый день, плакал, на коленях стоял. Молоденький такой, высокий. Телефон свой оставил, я ему и позвонила, когда она явилась. Пожалела беднягу.

Митя понурился, показал фотографию в телефоне:

– Он?

– Он, кажется.

– Что значит – кажется?

– Да многие тут ходят, сохнут по ней. Нет, это точно он. А вы ему, выходит, конкурент?

– Выходит. – Митя еще ниже опустил голову.

– Так я не знаю, где он. Пропал, наверное. От такой бабы любой пропадет. Вон, владелец наш – у нее же купил это ателье, потом ей и вернул снова, вроде как подарил.

– Не надо, – Мите стало неприятно слушать про Георгия, – я пойду.

– Хотите, оставьте телефон! – крикнула ему вдогонку Рутка. – Если появится ваша краля, я вам позвоню. Если телефоны только не перепутаю. – Она засмеялась.

Зима в тот год была ненастоящая, дождливая. Дома было невыносимо, но хотя бы тепло. Никита звонил часто, волновался. Волновался зря – Митя почти не пил, все сидел с сигаретой, читал старые сценарии.

Никиту успокоил, пообещал, что попробует ему Катю найти, ему и самому теперь этого хотелось.

В квартиру он еще раз наведался, но там за несколько недель ничего не изменилось. Стало ясно, что Катя все-таки в Израиле, больше ей негде было быть.

Приближалось православное Рождество, которое Митя, считая себя человеком религиозным, всегда с удовольствием отмечал.

В этом году он остался совсем один, у него даже возникла идея поехать в Иерусалим паломником. Но все билеты были распроданы. Митя сильно огорчился – как было бы здорово заодно навестить и Катю. И только тогда он догадался, что это-то и было главным, а Рождество – так уж – заодно.

«Хорош я стал – побежал за девкой, прикрываясь Богом. Лучше уж я поеду целенаправленно к ней. А заодно съезжу в Иерусалим, поклонюсь. Бог простит, лишь бы не врать самому себе, ложь ведь тоже грех».

Определившись с планами, он здорово повеселел, хотел даже выпить, но испугался, что в отсутствии Никиты может сорваться в долгий запой. Нет, теперь у него было дело, пить стало некогда.

В Бен-Гурионе он приземлился на исходе января. И снова его поразили яркие краски, летнее тепло и нешуточное солнце, которое после омерзительной московской зимы казалось настоящим счастьем. Он ожидал увидеть и здесь сплошные дожди с переменчивым резким ветром, но погода была тихая и теплая. Уже зацветали какие-то первые мелкие цветы, вокруг было зелено, а солнце отражалось в рыжих, все собой охвативших горах.

На маршрутке Митя доехал до Тель-Авива, немного прошелся по пляжу, чтобы передохнуть и успокоить взволнованное сердце.

Он быстро вспомнил местность, ведь они часто гуляли тут вдвоем. Катя постоянно прихрамывала, даже когда нога уже зажила – ей хотелось иметь повод опираться на его руку.

Она сейчас, конечно, удивится. Сделает вид, что ей все равно, что она даже ни капельки не рада. А может, бросится на шею?

От этой мысли он остановился, пораженный. И захотелось сразу проверить – вдруг это так и будет?

Быстро дошел, сразу узнал двор с фонтанчиком и качелями.

Второй этаж. Никто не открывает.

Звонил долго. Войти не решился, ждал ее на этих самых качельках почти до вечера. Потом с чемоданом поплелся на пляж – она наверняка была там.

Закат был поразителен, в кино Митя всегда избегал такой избыточности, говорил, что «в природе такого не бывает». Теперь он видел, что бывает абсолютно все.

По пляжу, словно летом, бегали люди – играли в волейбол, купались в открытом бассейне, вырытом прямо в белейшем мелком песке, горластые дети запускали воздушного змея. В море почти никого не было, только серферы выходили из воды – переодевались в теплое, растирались полотенцами, перекрикивались на иврите, в котором он так и не мог понять ни единого слова.

Кати среди них не было. Он все ждал, всматривался, надеясь, что из воды покажется ее хрупкая фигурка, но – увы.

Лелея в душе последнюю надежду, он вернулся к дому. Шел нарочно медленно, заруливая по пути во все супермаркеты, заглядывая в витрины ресторанов. Купил еды им обоим – придет же она домой хотя бы ночевать!

В этот раз ждать не стал – открыл своим ключом. Нашел белье, постелил себе на диване, сварил кое-какой ужин, даже выпил пива. Сам не заметил, как от дорожной и эмоциональной усталости заснул.

Разбудили его яркое солнце и ощущение безмерной тоски. Кровать была пуста и аккуратно застелена. В ванной ничего не сушилось. На столе засыхал одинокий кактус – его явно не поливали пару месяцев. Спасти бы его – да разве он скажет, куда делась хозяйка…

Сначала оставалась надежда, что Катя заночевала у какого-нибудь кавалера, но теперь, осмотрев квартиру, Митя понял – она давно здесь не была.

Может, она переехала к этому кавалеру жить?

Сразу в памяти возник Георгий.

Митя поморщился. Куда еще она могла провалиться?

«Спокойно, – повторял он себе, – спокойно, надо освоиться, принять душ, поесть, прогуляться, сходить на пляж. Не иголка – найдется, не может человек вот так бесследно исчезнуть. То есть может. Но только не она от меня».

Глава 7

У этого дома была своя огромная история. Принадлежал он трем разным хозяевам, каждый из которых в свое время делал какие-то пристройки и улучшения по собственному вкусу и нуждам.

Изначально дача была государственной, но от прежней роскоши и стройности этого бывшего приличного дома давно ничего не осталось. Со смертью последнего хозяина дача и вовсе запустела – Анна наведывалась сюда редко, по-женски следя за наличием чистого постельного белья, но не умея даже починить рассохшийся подоконник. Мужья ее сюда не приезжали, не любили этот дом, не любили властную тещу Ирину Васильевну.

Так и повелось, что дача стала заброшенной – только младшую дочку Анна вывозила сюда на две недели летом. Зато участок вокруг дома был огромным и прекрасным. Нет, ничего огородно-привычного на нем не росло, но над старым деревянным забором стеной стояли сосны, а за домом все еще плодоносил большой сад, в котором было все, что не требовало частого ухода – яблони-груши, вишни трех сортов, чудом выжил даже диковинный в этих широтах абрикос.

Всего этого Катя пока не видела – стояла зима. Зато она в полной мере смогла оценить камин, который сразу привлек ее внимание. Домашний ее камин никогда не разжигался, потому что хорошей тяги не было, а здесь печник явно постарался, и каждый Катин день на даче начинался теперь с поиска дров. Топор-то был, но колоть, в принципе, было нечего.

В ход шли старые газеты, доски, которые она вытащила из-под снега, а уже потом догадалась, что в магазине вместе с продуктами можно покупать и уголь.

Смотреть на огонь было для нее величайшим наслаждением – целые часы Катя проводила в оцепенении на старом вытертом ковре перед камином.

Каждый день она выходила прогуляться, с трудом открывая тугую скрипучую калитку. Снег подтаял, в колеях дороги днем стояла вода, но ночью все подмерзало. Попробовала она починить и старые деревянные лыжи – но они были совершенно непригодны, и Анна разрешила пустить их на дрова.

Книга писалась своим чередом – благо придумывать самой почти ничего не приходилось. Все уже было написано и аккуратно сложено, ей оставалось изменить только вектор направленности той жизни, которая в конце концов породила на свет и ее саму, Катю.

В доме было полно дорогой мебели – старой, требующей реставрации. Катя часами рассматривала ветхие альбомы, желтые фотографии с заломами, рассыпающиеся в прах письма. Почти со всех стен смотрели на нее портреты и фотографии – ее лицо, ее открытый и сильный взгляд, от которого становилось неуютно. Иногда казалось, что все вещи в доме удивлены возвращением хозяйки.

Помимо книги, умудрялась она оставлять записки и в собственном дневнике:

«Когда умер дед, бабушка стала сама себе писать письма от его имени. Они переписывались всю жизнь, они ведь часто расставались из-за съемок, и она так и не смогла прекратить этот прижизненный диалог, сделав его посмертным. Писала ему раз в неделю, рассказывала новости, даже отвечала на вопросы, которых он явно не мог ей задать. Я могу себе представить, что она могла испытывать страсть к другому мужчине, но не верю, что она любила кого-то, кроме своего мужа. Просто цыганки немного иначе устроены, им нужно иногда разгонять кровь, почувствовать себя свободными от любых уз – это как зов природы, инстинкт. Но настоящая любовь всегда этот инстинкт победит, как победила и здесь.

Кто знает, что с ней было, когда она без памяти влюбилась в другого – так, что готова была бросить ради него семью, кино – все то, о чем принято мечтать? Что это было?

Сомневаюсь, что она знала что-нибудь об астрологии, но ведь звезды и тогда существовали на небе, влияли на людей. Это мог быть тот же ретроградный Меркурий – период в жизни, который перемешал все в голове, как карты в колоде.

Судя по этим письмам уже умершему человеку – этот период у нее прошел, как проходит болезнь. Она была волевой женщиной, ни разу нигде не обмолвилась о своей внучке, которую своими руками выбросила из жизни. Не из своей, а – вообще. Ирония в том, что внучка уродилась ее маленькой копией – такой же волевой.

Ирина Васильевна, уж не знаю, какое имя она носила в детстве, порвала со своей семьей, не считая ее достойной собственной персоны, а я же сделаю наоборот, исправлю эту ошибку и замкну разомкнутую цепь.

Все будет так, как я хочу – этот девиз у меня явно от нее, уж точно не от слабохарактерной забитой матери. Я имею кое-какие права, и я ими воспользуюсь».

Весна наступила раньше обычного, но солнышко пока было холодным и злым. Зато звуки леса были самые настоящие – капель, щебет птиц, гул далекого поезда.

Она ничего не знала о том, как спокоен и счастлив в этом месте был Митя, но повторяла его действия, мысли, его ежедневные ритуалы. Разве что не пила. Спала на том же самом диванчике в «мастерской». Рядом на стене весел гобелен с оленями.

Засыпая, Катя долго не выключала настольную лампу и водила тонким пальчиком по контурам этого рисунка – силуэты гор, река, избушка, олененок…

Иногда ей казалось, что она выросла здесь, возле этого гобелена, засыпала так многие-многие годы, а бабушка, уложив ее, прикрывала за собой дверь и спускалась вниз, стараясь не скрипеть ступенями старой лестницы.

Отобранное детство словно возвращалось к ней, и это было страшно и чудесно одновременно. Призраков она не боялась, скорее, была бы им очень рада, но никто не появлялся. Спала она без снов, просыпалась полная сил, в радости, и март был как апрель, согретый не только ранним солнцем, но и ее внутренним ощущением – нашла она нашла то, что, казалось бы, и не искала.

Впервые в жизни Катя чувствовала, что находится там, где должна.

За тысячи километров от нее похожее чувство испытывал и нелепый ее возлюбленный.

В Израиле весна наваливалась совсем другими красками и температурами, нежели в Подмосковье, он уже снимал свою неизменную косуху, бродил по песку босиком, стараясь попасть ногой в чьи-то маленькие изящные, явно женские следы.

Ему виделось в этом некоторое колдовство, которое помогло бы найти Катю здесь, на этом маленьком клочке пространства, которое можно за два дня прочесать все из конца в конец.

Уже вышли на пляж волейболисты, и серферов день ото дня становилось все больше. Митя полюбил наблюдать за ними. Через неделю стал различать некоторые лица, а, услышав у одной девушки русскую речь, не сдержался и заговорил с ней. Сначала ни о чем – о погоде и много ли было зимой штормов. Потом присоединился ее бойфренд – по-русски он не говорил, и она переводила ему.

Следуя какому-то внутреннему порыву, Митя спросил и о Кате, точнее, рассказал короткую историю о том, как ищет свою подругу, потерявшуюся здесь. Показал фотографию.

Ребята долго всматривались, переговаривались на иврите, потом подошли их товарищи, кто-то из них сразу ее узнал, закивал. Вспомнили и другие.

Да – она сидела часто вот здесь, где теперь сидел Митя. Когда? Погодите-ка… Недавно совсем… После Хануки ее никто не видел, да? А до этого была, светлая такая куртка… Красивая девушка.

Митя разволновался. Вечерами он кружил по набережной, спускался к морю – какие-то бродячие музыканты давали тут концерты. Он всматривался в каждого человека, сидящего на песке, в прохожих, в посетителей кафе, окрестных супермаркетов. Показывал фотографию – и некоторые ее узнавали.

В аптеке сердобольная пожилая русская женщина рассказала ему, что у Кати тоже, оказывается, часто болел желудок. Он узнал, какие булочки она брала в пекарне, какой пила кофе, каким автобусом уезжала в Иерусалим. Среди водителей тоже было много русскоговорящих, и Митя легко выяснил, что она всегда выходила до автобусной станции, ловила попутку в сторону Адассы. Часто – примерно раз в две недели.

Но вот уже там, в самой больнице, помочь ему никто не мог. Он не был ее родственником, дать информацию о пациентке никто не рискнул.

Помог случай – подвернулся врач, который сам ее не лечил, но хорошо знал. И тоже оказался русскоязычным, белорусом, кажется.

Он очень торопился, но выслушал Митину жалкую речь, кажется, проникся сочувствием.

Пока бежали по лестнице вниз, он даже успел, на ходу натягивая халат, поведать историю знакомства Кати с Альбертом. О ее травмах Митя как раз многое знал, а о том, что Альберт лечился здесь у онколога, слышал впервые.

– Нет, голубчик, давно ее не видел, напрасно вы ее здесь разыскиваете. Она сразу приходит сюда, когда приезжает – свежие анализы и так далее. А ко мне заходит по старой дружбе. Я так думаю – ей одиноко здесь, раз она заходит ко мне поговорить. Нет, о вас я никогда ничего не слышал, я бы запомнил. Я не обещаю дать вам знать, но обещаю попросить ее позвонить вам. Если даже не буду дежурить – я попрошу сестру, меня найдут, если ваша Катя явится. – Он говорил: «голубшик», «Катья», вообще, у этого рыжего был уже довольно сильный акцент.

Ни на что не была похожа эта страна – ни на Америку, ни на Европу.

«Ей одиноко здесь…» Немудрено. Бедная, бедная девочка.

Митя стоял во дворе, в специальном месте для курильщиков, рассматривал огромное здание больницы и размышлял – в каком корпусе лежала она? Он ведь был здесь тогда, был… И ехать не хотел, Сонька притащила, а он капризничал, злился, уговаривал ее скорее ехать в гостиницу спать, не поднимаясь к Кате в палату.

Сейчас он точно знал, что бежал бы в эту палату бегом по лестнице, перепрыгивая через ступеньки – на любой этаж. Но ее тут уже не было. И где она была – неизвестно.

Весело прошел карнавальный Пурим, уличные гулянья здорово отвлекали Митю от навязчивой идеи поиска. До ночи он не возвращался в свое одинокое жилище, до пределов заполненное ею. Все вещи он уже перебрал руками, прочитал название каждой баночки, до самого дна вобрал в себя запах серого свитера, который нашел в постели, – она в нем, видимо, спала, потому что сильно мерзла. Зимы тут бывали холодные, а отопления не было.

Каждая новая деталь, вроде случайно найденной в тумбочке резинки для волос, волновала его. Он уже понимал, что глупо ее вот так ждать каждый день, но, гонимый тоской, снова и снова выходил из дома, бродил по улицам, рассматривал город ее глазами.

Одиночество влюбленного человека оказалось самым страшным, самым болезненным, и он каждый день горевал, засыпая в обнимку с ее свитером, вспоминая о тех моментах, когда мог увидеть ее, дотронуться, когда ничего еще не понимал.

Надежда пока что была, нужно было просто продолжать поиски, но уже явно – в другом месте.

Через знакомых он навел справки – Георгий все это время в Израиле не появлялся, несколько раз выступал в Москве перед журналистами, открывал новый большой торговый центр. Навряд ли она была с ним. Сонька бы знала.

Кстати о Соньке – много раз он порывался позвонить и ей – но последний их разговор был слишком болезненным, окончательным, даже оскорбительным. Да, она бросилась бы ему помогать, но навряд ли смогла бы. Они ведь с Катей давно перестали общаться, пути их больше не пересекались.

Надо было возвращаться. Он в последний раз прошел по пляжу, вглядываясь в лица. Встречал знакомых, махал рукой в ответ на приветствия.

Было очень страшно разминуться с ней, уехать, не дождавшись. С другой стороны, его подстегивала надежда найти ее в Москве.

В такси, которое везло его в аэропорт, он с тихой грустью рассматривал Тель-Авив, понимая, что теперь пропитан им, как ломоть хлеба – соусом… Как была пропитана и она.

Митя рассматривал свои загорелые руки – израильское солнышко отлично вылечило его экзему. Но не душу.

Как и Катю, его неприятно поразили тяжелое московское небо, повсеместная тоска и серый цвет в тысяче оттенков домов, грязного слежавшегося снега, одежды людей. Середина апреля – откуда снег?

Он сразу же поехал в ее квартиру и остановился на пороге, пораженный – нет, она сюда не возвращалась.

Его охватил животный страх – вдруг он потерял ее навсегда?

Он так и оставался жить в ее квартире, не в силах расстаться с рисунками на стенах, заброшенным камином, шкафом, полным ее вещей, ее запаха.

По сути, он жил с ней, и это был идеальный тандем, впервые без ссор, выяснения отношений и ревности. Теперь не было у нее никаких соперниц, и все свое время он посвящал только ей.

Как бывает у хороших профессионалов, тоска его трансформировалась во вдохновение, и он, сам себя стесняясь, сел писать сценарий.

Разумеется, о ней, о Кате – ни о чем другом он думать уже не мог. Ему казалось, можно исправить случайный сбой в ее биографии, немножко починить, выправить сломавшиеся линии, и тогда из густого летнего воздуха появится она сама.

Он уже видел фильм, в котором у нее будет совсем другое детство, другая жизнь, не разорванная болью невзаимной любви, пунктирами постоянных переездов, бегства от себя, от Мити, от собственной боли. Все то, чего она не достигла и не получила, но к чему так стремилась, он давал ей теперь на бумаге. И это успокаивало его, придавало существованию какой-то смысл.

Настоящего запоя не было с осени, и он радовался, что Никита, который скоро должен был вернуться из долгой командировки, застанет его трезвым и здоровым. Хорошо бы он забыл о Кате…

Никита звонил редко, о ней никогда не спрашивал, но все время тянул с возвращением – видимо, работа помогала ему отвлечься.

Митя понимал его и не торопил – пусть парень занимается делом. Впрочем, и о работе Никита почти не рассказывал, ссылаясь на занятость и усталость. Пусть. Поговорить можно было и потом. Главное же – сценарий, который летел у Мити из-под руки сам, опережая его собственные мысли.

Катя тоже ощущала на себе целительную силу творчества. Дача ей пока не наскучила, она с удивлением городского жителя открывала для себя упущенные радости жизни – утреннюю росу, обилие птиц, белок, птичек, ночные запахи сырого леса. Все это здорово успокаивало. Она полюбила жечь костры – жарила на решетке хлеб, сосиски из поселкового магазинчика, пекла в золе вкуснейшую картошку. В еде она всегда была неприхотлива, но готовить не умела, поэтому радовалась, что может совмещать приятное с полезным, сидя долгими вечерами у костра. Она постепенно познакомилась с соседями – они дешево и охотно продавали ей дрова, зелень, ранние овощи и даже цветочную рассаду, которая Катю неожиданно увлекла. Руки у нее всегда были умелые, она постепенно наводила лоск и в доме, по Интернету научившись реставрировать мебель и красить стены.

Анна приезжала два раза, приятно удивлялась, но с общением не навязывалась и старалась не мешать.

«Всю ночь между двух оконных стекол билась бабочка но у меня не было сил подняться и выпустить ее. Утром я ее нигде не нашла и огорчилась – вдруг она умерла из-за меня?

Кто бы мог подумать, что я стану такой сентиментальной, чувствительной… Да и графоманства я за собой не замечала.

Мне не нравится писать – гораздо больше я сама люблю читать книги, но я вижу, что создаю какой-то другой мир, новую реальность, создаю то, чего не было до меня.

Был пустой лист, я пришла – и вот уже существует что-то новое. Теперь я поняла Митину наркотическую зависимость от собственной работы, его одержимость круглосуточным созиданием, когда мозг увиливает от решения собственных насущных проблем и жаждет спрятаться в других мирах, тобой же и созданных. А сиюминутные заботы такие созидатели оставляют женам. Так поступал и Альберт, да только жена из меня вышла никудышная. Каждый сам хочет быть творцом чего-то.

Интересно, справится ли Сонька с новой ролью – сможет ли она сочетать в себе все вместе? Если уж она справлялась с Митей…

Как он будет без нее? Как-нибудь будет, он не так беспомощен, как кажется. Точнее, как хотел бы казаться. На место одной женщины придет другая, пусть она не будет так хороша, но она будет хороша по-другому, по-своему, он привыкнет и будет пользоваться тем, что она сможет ему дать. Это честно, понятно и объяснимо.

Какая роль отводилась мне? Думаю, всего лишь бабочки, которая билась в стекло. За стеклом ей виделся дивный яркий мир, наполненный светом и счастьем, – он там и был, но ей не суждено туда попасть.

Нам не дано выбирать, по какую сторону от стекла оказаться, страсть, борьба, боль утраты и смирение – это и есть жизнь. Чтобы начать все заново, нужно прожить, отболеть, умереть и воскреснуть.

Теперь прекрасный заоконный мир стал для меня реальностью – он совсем иной, но не менее хорош.

Когда я только приехала сюда, то удивилась, на какую же огромную семью рассчитан этот огромный дом. Или в то время жилплощадь рассчитывалась пропорционально величине таланта? Это могло бы все объяснить.

Я прожила в этом доме все сезоны, остался последний – осень. Она уже начинается, и это приятно волнует меня. На фоне ярко-голубого небо красная листва выглядит неправдоподобно, и я начинаю жалеть, что не посвятила себя живописи.

Замолчали птицы, больше не кричат соседские дети, по улице все реже проезжают машины. В наступившей тишине можно насладиться звуками покоя – шорохом падающих листьев, гулом далекого поезда. Больше всего щемит сердце от пролетающих в этой голубизне белых самолетиков – я сразу вспоминаю, что есть еще и другой дом, куда я могу сесть и улететь.

Ах, какая же сейчас в Израиле густая, изнуряющая жара, парализующая движения, дыхание и даже мысли. А здесь температура воздуха словно не существует – это помогает острее чувствовать, глубже думать, четче формулировать свои мысли на бумаге».

Книга, в сущности, была уже закончена и готова к печати – громкие имена ее главных героев и популярный жанр биографии, написанной их родной внучкой по воспоминаниям бабушки, – такой кусок издательство упустить не могло. Даже помощь Альберта не понадобилась.

Он, зная подробно все о Катином детстве, сразу заметил странные нестыковки с тем, что прочитал в книге. Вопросов задавать он не стал, прочитал с интересом, в целом книга изумила его.

Еще больше книга изумила Митю, который совершенно случайно услышал о ней по телевизору в репортаже о книжной ярмарке.

Журналист долго хвалил новинку, потом показал и автора – Катя очень уверенно смотрелась с микрофоном на сцене, никакой социофобии в ней заподозрить было нельзя.

Благополучная молодая женщина, очень яркая, одетая немного странно – в какое-то яркое блестящее платье… Не то цыганка, не то танцовщица варьете. Давала автографы, передавала кому-то цветы, принесенные публикой. Рассказывала о своей бабушке так, словно знала ее лично и давно…

Это показалось Мите каким-то фарсом, розыгрышем, может быть, направленным против него лично… И впервые за последнее время страх снова ожил в его сердце, страх, что она играет с ним, что он всего лишь – дичь, а она – охотник, желающий свести его с ума. Но все то, что он узнал, точнее – прочувствовал о ней в последние месяцы, никак с этим страхом не вязалось.

«Может, это не она», – мелькнула спасительная догадка.

В своей квартире она так и не появлялась, все ее вещи были на месте.

Да, эта женщина была очень похожа на Катю, но всего лишь похожа. Какой-то маячок у Мити внутри отказывался опознавать ее.

«Вдруг она погибла? И никто мне не сообщил. Да и кто бы мог сообщить, у нее же нет родственников! По крайней мере, формально нет. Или – есть? Он не успел заметить, была ли Анна в зале, сюжет был очень коротким, показывали книгу или саму Катю. Наверняка Анна там была».

Митя уже набирал ее номер, но спохватился, взял ветровку и поехал сам.

Это было последнее ее место, которое он еще не успел узнать.

Старый лифт медленно тащился наверх.

Каково ей было прийти сюда впервые? Увидеть собственную мать, которая совершенно спокойно все эти годы жила, не зная о Катином существовании? Увидеть дом, в котором она должна была расти, учиться читать, играть с бабушкиными украшениями, примерять их на себя, получать все то, чего она была лишена. И что он ей своим сценарием наконец вернул.

У него даже появилось чувство, что он вернул ей долг.

Мите повезло – Анна была одна дома, открыла сама, явно не глядя в глазок – она всегда была беспечна.

По ее лицу он сразу все прочитал, можно было и не входить.

– У меня только один вопрос – где она?

– Ох, Мить, ну, не мучай ты меня. Давай не будем на пороге, заходи.

В сущности, она была доброй женщиной. Мягкой.

Долго наливала чай, видя Митино нетерпение, вероятно, продумывала, что сказать:

– И зачем она тебе теперь понадобилась, скажи?

– Это не твое дело. Просто назови адрес.

– Дома она, где ей быть…

– Не ври мне! Ты отвратительная актриса, врать ты не умеешь. Говори немедленно.

Анна смотрела с ужасом на его сжатые кулаки, побелевшие костяшки пальцев, безумные глаза.

– Я тебе не скажу. Вот тебе нож, – она бросила перед ним на стол тупой десертный ножик, – убивай меня. Но побыстрее, потому что мне это надоело.

– Комедиантка!

– Ну, дай мне тогда роль в комедии.

– Аня… Я действительно тебя сейчас убью.

– Убивай. Но свою дочь я тебе не выдам.

– Ах, дооочь? Ты вспомнила, что у тебя есть дочь?

– Митя, давай прекратим этот бесполезный диалог. Если ты ничего мне не объяснишь, то давай убивай меня или убирайся отсюда к черту. На, – она поставила перед ним рюмку чего-то мутного с резким спиртным запахом, – выпей.

Он выпил и сразу успокоился. Успокоился настолько, что за несколько минут вкратце рассказал Анне обо всех своих внутренних метаморфозах, поисках и чувствах.

Она молчала, пораженная.

– Я же знаю, что ты в курсе. Твоя дочь пишет книгу о твоих родителях, и ты ничего об этом не знаешь? Я в это не поверю. Скажи мне, где она.

– Ее не надо сейчас трогать, Мить. Она с таким трудом тебя забыла. Зачем ты снова ворошишь это? Когда она за тобой бегала, ты от нее прятался.

– Да помню я, ты сама меня и прятала у себя на даче. Я боялся ее как огня.

– А теперь она от тебя прячется, разве ты не видишь?

– Не может этого быть. Я должен поговорить с ней.

– Я не знаю, Мить, где она. Честно – не знаю. Ты ведь в курсе, что мы с ней не особенно близки, она не делится со мной своими секретами и имеет на это право. Если она захочет тебя найти, то найдет.

– Да. Если только я сам не спрячусь у тебя на даче. – В Мите проснулись зачатки юмора.

– Не спрячешься. Пойдем, я провожу тебя, я жду мужа, и не хотелось бы объяснять ему, что ты здесь делаешь.

– Ань… Пообещай мне, что ты скажешь, если узнаешь, где она? – Он уже стоял у лифта, снова жалкий, страдающий. Прежняя агрессия покинула его.

– Нет, Митя, я не обещаю тебе. Ты слишком много крови из нее выпил. И из меня, – неожиданно зло добавила она, захлопывая за ним дверь.

Никогда она себя так не вела, Анна. Всегда была мягкая, спокойная… Видимо, накопилось. Как она дверью-то хлопнула, разве что ему не по лицу.

Тут ему пришло в голову, что и Катя, вероятно, хотя бы раз вот так стояла здесь перед захлопнутой этой дверью, возле которой до сих пор висела медная табличка с фамилией, которую эта девушка всю жизнь должна была носить.

Но она давно уже носила фамилию не менее знаменитую и этим обязана была Альберту. Впрочем, ее слава обещала со временем затмить даже бывшего мужа. В те первые недели журналисты буквально не давали ей передохнуть, многие вспомнили и о ее браке с известным писателем.

Первые два-три интервью показались ей занятными – она отвыкла от внимания к собственной персоне и доверчиво принимала их вопросы за искренний интерес. Но быстро поняла, что вся эта братия старается сделать то же, что сделала она с биографией своей бабки – переписать реальные события так, как будет удобно им самим, а точнее – издателю, еще точнее – публике.

Поэтому и вопросы скатывались всегда в одну сторону – кто с кем, когда и почему. И как дальше. И не будете ли снова. Нет, точно? А может будете?

Осознав это, Катя быстро перестала отвечать на запросы прессы, бросала трубку, мужественно игнорировала любые попытки завязать беседу.

Ее стали узнавать в супермаркете возле дома, но она лишь дружелюбно улыбалась в ответ на расспросы и переводила разговор на погоду.

«Кажется, Альберт ревностно относится к моему писательскому успеху. Глупо объяснять, что здесь нет моей заслуги – известные фамилии главных героев сами сделали меня звездой.

Тщеславный человек не хочет заслуг, он хочет славы, денег, всеобщего восхищения. Тщеславие – такое же главное качество Альберта, как у Мити – трусость. Не та трусость, которая заставляет сбежать от хулигана, а та трусость, которая не позволяет человеку жить по совести, не врать самому себе и окружающим. А вот тщеславие у Альберта – самое примитивное, ничем не замаскированное. Оно как раз когда-то и дало возможность нам с ним познакомиться.

Других недостатков у него нет, вынь из него это тщеславие – и человека не станет, так как не бывает ангелов во плоти, он рассыплется на тысячу маленьких звездочек. Поэтому тщеславие я ему всегда прощала, как прощают и все остальные его восторженные обожатели. Тем более теперь, когда я понимаю, что далеко не все недостатки, даже самые мелкие, могу принять.

Вот Митину огромную и противную трусость я приняла сразу и навсегда, потому что понимала ее природу, могла примерить этот недостаток на себя.

Я знаю, каково это – жить, зажмурившись, прячась годами от горькой правды. А тщеславие Альберта – такой с виду незначительный недостаток всегда меня раздражал, как невыносим бывает малюсенький камешек в ботинке – боль терпимая, а идти дальше невозможно, надо вытряхнуть. Я вытряхнула и пошла дальше».

То, что Катя сделала, переписав биографию на свой лад, понимала только она сама. Анна даже не открывала эту книгу – было страшно и заранее стыдно за то, что она могла там прочитать.

Муж принял неожиданную падчерицу и ее творческие успехи ровно и доброжелательно, но без внутреннего интереса, дети вообще не проявляли любопытства. Есть сестра – хорошо, нет – ну и нет. А где раньше была? Взрослые ответили: «Жила в Израиле. Это такая далекая восточная страна».

Всем этого объяснения оказалось достаточно. Сама Анна старалась держаться подальше от сложных переживаний матери, а уж реакцию дочери на это все не хотела знать и подавно. Обе они казались ей людьми совершенно другого склада, непонятными, загадочными, не совсем реальными. Она поражалась сходству их лиц и характеров – никому не подотчетной сердцевине личности, спрессованной в тугую пружину. Удивлялась, восхищалась, но старалась не вникать, чтобы не погружаться снова в пучину самоуничижения, комплексов и страха, в которой она жила много лет, до самой смерти матери.

Теперь она боялась, что будет испытывать те же чувства и к Кате, поэтому общение деликатно сокращала до минимума, не лезла в душу, никогда не высказывала никаких суждений, просто принимала все так, как сама Катя позволяла ей это сделать.

Сонька книгу тоже не читала, точнее, начала читать и не поняла. Закрученная работой, она получила персональный экземпляр с автографом, но только хмыкнула. Катя всегда казалась ей бездельницей, а все ее занятия – глупыми игрушками, не приносящими никому пользы. Она уважала в ней гениальную портниху, в чьих талантливых руках расцветали удивительные платья и костюмы, заполонявшие собой все мировые спортивные подиумы. Это приносило счастье многим, в том числе и самой Кате. А все ее метания после знакомства с Митей сильно уронили ее в глазах бывшей подруги.

Воспринимать всерьез эти литературные потуги Соня даже не пыталась. А вот Тимур прочел книгу с большим интересом – его, как и Митю, всегда интересовали биографии великих предшественников.

О Кате он ничего, в сущности, не знал, но дарственная надпись произвела на него впечатление.

Сюжет у книги был хорош, и ему в голову сразу полезли кое-какие мысли… он даже заикнулся жене, что неплохо было бы поговорить с этой Катей насчет прав и, может, попробовать это как-то экранизировать… был бы успех.

Но Соня эту тему сразу пресекла, разговаривать с Катей отказалась наотрез, а книгу подложила вместо давно отвалившейся ножки комода – так, чтобы ее не было видно из комнаты.

Единственным человеком, способным по-настоящему понять и оценить Катин замысел, мог бы стать доктор Эрзин. Ему в кабинет она с большими хитростями доставила старый ноутбук, сослуживший ей такую полезную службу, а также экземпляр своей книги, предназначавшийся лично Ефиму Михайловичу.

Длинный именной автограф завуалированно намекал на то, что зла Катя на своего доктора больше не держит и даже благодарит за некоторую психологическую помощь, которая пришлась ей очень кстати.

Эрзину было бы очень лестно все это прочитать, но в свой кабинет он больше уже никогда не попал – в его возрасте инфаркты у мужчин часто заканчиваются летально. Но Катя об этом так никогда и не узнала.

Пережил инфаркт и Георгий, правда, остался жив и даже быстро восстановился. Книгу он видел и даже поручил купить – были у него некоторые планы на Катю, которые с помощью этой книги можно было бы осуществить. Он и сам понимал, что мудрая Сонька была права – если человек не выражает свою любовь нормальными понятными способами, значит, он просто не любит. Или любит кого-то другого, в чем ему пришлось запоздало признаться хотя бы самому себе.

Катину книгу он честно собирался прочитать, но уже много лет не читал ничего, кроме новостей и биржевых сводок – в этом Соня тоже оказалась права, а книга так навсегда и осталась лежать в его московском кабинете, заваленная строительными журналами, макетами и папками с чертежами.

Возможно, Катин замысел мог бы понять и Митя – все-таки он много лет знал ее, был в курсе всех ее переживаний и относился к ним с определенным вниманием и уважением. Он всегда сочувствовал ее сиротской доле, и если бы прочитал эту заново переписанную жизнь, даже несколько жизней, был бы сильно удивлен. Но эта мысль даже не приходила ему в голову. Впрочем, впереди его еще ждало много удивительного, о чем он, к счастью, не догадывался.

Митя все собирался хорошо напиться, но чувствовал, что алкоголь впервые в жизни не поможет ему отключиться от навязчивых мыслей.

Одиночество схватило его за горло – никогда он этим не тяготился, но в последнее время даже кот от него словно бы отвык.

Пока Митя слонялся по Израилю, кот сменил нескольких временных хозяев, а последние недели жил у Митиной мамы, привык к ней и домой вернулся неохотно.

Никита тоже не торопился возвращаться в Москву. Дозвониться до него было трудно, но это можно было понять – операторы вообще отключают телефоны на время работы.

«Может, загулял парень… Да оно и к лучшему», – но Митя все равно тосковал – не то по сыну, не то по Кате, не то по всем сразу… Было, было по кому тосковать.

Лето пролетело в один миг, сценарий был написан. Митя уже кое-кому его показал, даже получил одобрение, но все это были не те одобрения…

Хорошо бы Сонька… А то и Катя. Ему не терпелось начать снимать. Даже казалось, что Катя, увидев этот фильм, поймет, что он снова хочет ее видеть, быть с ней, что он все переосмыслил – и найдется, найдется проклятая.

Ночами он совсем не спал, пил корвалол и резал ножом кухонную клеенку. Перебирал все Катины фотографии, которыми был полон его ноутбук, – теперь прятать их было не от кого. Ласково трогал пальцем изящную фигурку на мониторе, разговаривал с ней, сообщал ей о себе разные новости.

Впрочем, какие там могли быть новости. Денег на фильм он не нашел, унизился до того, что разыскал Георгия и отправил сценарий ему, но ответа не получил. Все собирался снова позвонить Анне, но последний их разговор его здорово обидел, не хотелось мириться первым, навязываться, умолять.

«Что она там несла… Как это Катя может специально от меня прятаться? Никогда в это не поверю. Да и где она может жить столько времени? Ни письма, ни звонка – ничего. Никогда такого не было… Надо же как – Анна сама меня от нее прятала… сколько я там у нее на даче валялся? Даже не помню. И Кате меня не сдала».

Вдруг он подскочил как ужаленный.

Дача! Какая была бы ирония судьбы, если бы… Надо было ехать, обязательно! Тут же схватил телефон, и снова повезло – Анна сняла трубку.

– Я знаю, где ты ее прячешь, и сейчас же выезжаю. И как я, идиот собачий, не просек, когда ты сказала: «нет, на даче ты больше не спрячешься». И не отрицай. Я просто выезжаю туда.

– Во-первых, здравствуй, Митя.

– Даа, я отлично тут здравствую! Самое время для любезностей!

– Успокойся, остынь. С чего это ты взял такую чушь?

– Да какую чушь! Я и слушать тебя не буду, просто хотел предупредить, чтобы ты знала – я все понял, уверен на сто процентов и выезжаю немедленно.

– Не делай этого.

– Послушай, хватит уже мне указывать, ты ей никто, Ань, понимаешь? Мы сами разберемся!

– Не нужен ты ей больше. Нечего разбираться, она сама во всем разобралась.

– Я тебе не верю. В любом случае, она – невеста моего сына. Мой сын мне не чужой человек, я его в детский дом не сдавал.

– Да ты его оставил, двухлетнего, матери и приехал потом навестить за двадцать лет один раз.

Митю не насторожила ее осведомленность:

– Я, между прочим, работал, да!

– А алименты присылать забывал.

– Аня, это были девяностые годы! У меня папа с мамой не выезжали на Венецианские фестивали, как у некоторых, мне приходилось постельным бельем с грузовика торговать на рынке. Но сына я не бросал. И он страдает. Я обещал ему, что найду эту идиотку.

Анна тяжело вздохнула.

– Он давно там. Забор даже покрасил.

– Какой забор?

– На даче забор. С Катей он там.

– С какой Катей? Как? Когда?..

– С какой Катей? Ты же вроде трезв.

– Трезв. И давно он там?

– Да всегда. С марта. Он из командировки к ней туда приехал.

– Как с марта… Сейчас же сентябрь… Он же мне постоянно говорил, что задерживается.

– Ну, наврал он. Ты же психопат, зачем лишний раз тебя волновать. Ты им не нужен.

– А как же он ее нашел?

– Очень просто нашел. Она сама его позвала.

Митя молчал. Это было последнее, окончательное предательство. Жизнь повернулась к нему искаженным своим лицом, красивым и жестоким лицом, состоявшим из черт всех знакомых ему женщин…

Он с трудом нащупал зажигалку, но сигарета не раскуривалась.

– Митя… Ты здесь? Ты меня слышишь? Не надо туда ехать, мы сегодня сами собирались. Еще не хватало скандал при детях устраивать. – Митя все молчал, не находя в себе сил издать даже простой звук. – Алло! Ты слышишь меня?

– Слышу, – прохрипел он, откашливаясь.

– Уймись. Ты же сам хотел избавиться от нее, жаловался, плакал, прятался, просил защитить тебя от нее. Говорил, что я должна – потому что я ее мать и ответственна за ее безумные поступки. Ты забыл? Умолял меня в больнице, руки целовал… Я все сделала, как ты просил. Твое желание сбылось – ты должен радоваться. Ты ведь этого хотел, да? Или ты, Михалков ты наш, думал, она будет за тобой до старости бегать?

– До чьей старости? – Митя растерялся от ее неожиданной злобы.

– До ее, разумеется. Твоя уже наступила, если ты не заметил.

– Да пошла ты! – Он бросил трубку.

Как добираться до этой дачи, он не помнил, но адрес у него был и сейчас с легкостью нашелся в кармане старой куртки.

Митя раздавил окурок в пепельнице, взял паспорт, флешку со сценарием и побежал на улицу.

Катя стояла возле калитки. Босиком, в летнем платье, она держала в пальцах травинку, которую время от времени покусывала от нетерпения.

Было прохладно, и она постоянно поджимала ноги – то одну, то другую. Смотрела на Митю так, словно видела его впервые или он был ее соседом. Впрочем, она всегда хорошо собой владела, и ее взгляд не менялся даже тогда, когда она собиралась бросаться из окна на асфальт ему под ноги. Да собиралась ли? Теперь Митя не был ни в чем уверен.

Катя близоруко сощурилась, узнала его и приветливо улыбнулась. Это была совершенно новая ее улыбка – не бесстыдно-умоляющая, а спокойно-приветливая. Другое, незнакомое Мите выражение ее лица.

Безотчетно он протянул к ней руки, и они обнялись.

– Давно тебя не видела, Митя. – Она светилась изнутри теплым медовым светом. – А ты постарел, дружочек, постарел… Ты ко мне?

– Конечно, я к тебе. Я искал тебя.

– Искал меня? – Она весело засмеялась. Ни злобы, ни ехидства не было в этом смехе. – Это же анекдот. Зачем ты меня искал?

– Ты тоже изменилась, – желчно подметил Митя, не решаясь снова ее коснуться.

– Все люди меняются, Митенька.

– Я люблю тебя.

– Конечно, я тоже тебя люблю. – Она протянула руку и нежно убрала ему со лба прядь волос.

Тон сказанного совершенно не соответствовал содержанию. Она была вежлива, доброжелательна, но совершенно безучастна. И не приглашала его войти. Не плакала, не бросалась на шею, от нее не исходило даже угрозы – вообще никаких импульсов. Но это определенно была она.

– Я тебе кое-что принес, – он протянул ей флешку. – Прочитай на досуге.

– Митенька, мне совершенно некогда сейчас, дома у меня бардак, и я очень боюсь это потерять. Давай я как-нибудь потом у тебя заберу, хорошо?

– А ты не хочешь спросить – что это?

– Я думаю, это сценарий твоего будущего фильма.

– Он о тебе. Я написал сам.

– Митенька, я ужасно тронута. Но мне даже положить сейчас некуда – видишь, на платье даже карманов нет.

Это был какой-то кошмар, словно он на полном ходу врезался в бетонную стену, впечатался лицом и застрял в ней. Сказать больше было нечего.

– А Сонька что говорит? Ты ей показывал? Она тебе помогала писать, да? – Нет, не было в голосе не капли ехидства или ревности. – Снимать будете? Митя молчал. – Ты от шоссе шел, да? Ну, вот, где сосны вокруг дороги, там поселок начинается.

– Да…

– Ты моих там по дороге не видел? Они с утра обещали приехать, уже скоро обед, я на каждый звук выбегаю их встретить.

– Твоих? – тупо переспросил Митя. – Анну, что ли? Все святое семейство?

– Да, – Катя захихикала, – святое семейство, как славно ты сказал.

– А ты сейчас ведь не одна дома? Ну, скажи мне.

– Одна.

– Кать, не ври, я знаю, с тобой Никита.

– Так ты приехал к нему?

– Нет, чертова кукла, я приехал к тебе, за тобой! – Он тряс ее за плечи, но она совершенно не сопротивлялась, не уворачивалась, даже не меняла выражения лица.

– Давай-ка поаккуратнее, видишь, у тебя куртка упала. Никита пошел в магазин, у нас шаром покати, все-таки дети приедут, надо чем-то всех кормить. А ты, Мить, иди, не нужно вам с ним встречаться.

Мите на секунду показалось, что он ослеп. Все эти месяцы поисков, тоски, осознания того, что – она, только эта женщина может составить смысл его жизни, – все промелькнуло молнией в голове и померкло.

Он медленно поднял косуху с земли.

– Что случилось, Катя? Ты ведь любила меня совсем иначе. И никогда не прогоняла. Я всегда был для тебя важнее всех.

Катя помолчала, видимо, обдумывая его слова. Волосы ее, заплетенные в простую лохматую косу, почти распустились, но она этого не замечала.

– Такие чувства быстро умирают, если не подкармливать их взаимностью. Любовь – капризная штука. Ты прости, я замерзла – пойду в дом.

Он загородил ей проход рукой:

– Ты ведь небо и землю переворачивала ради моего внимания, угрожала, сходила с ума и сводила меня, взрывала машины и не давала мне шагу ступить.

Она внимательно разглядывала свои ступни, все еще потирая одну о другую:

– Что сейчас об этом говорить. Разные бывают периоды в жизни. Иногда случаются затмения, воздействие обстоятельств, других людей, планет. Мне один умный человек как-то сказал, что это ретроградный Меркурий – такой астрологический период… Он влияет на события, поступки людей – все становится вредоносным, опасным, безумным.

– Что ты несешь, какой он ретроградный, что это значит?

– Значит – он начинает двигаться по своей орбите в обратную сторону. С точки зрения астрологии так не бывает, он просто замедляет свой ход, но многие верят. И я верю, – Катя нежно улыбнулась и пожала плечами, – но это, слава богу, не длится вечно. Митя, я прошу тебя, иди, не хочу, чтобы мои тут тебя увидели.

– Давно они тебе своими-то стали, а? Она же тебя просто отдала чужим людям, подкинула, отказалась! Разве это мать? Сколько ты хлебнула!

Катя на секунду задумалась, взмахнула тяжелыми ресницами:

– Я это все выдумала, Мить. Не было ничего такого.

– Как – выдумала?

– Ну, наврала, сочинила.

– Для чего?

– Для тебя. Чтобы ты меня жалел. Знаешь, сиротка, детский дом – ты человек доверчивый, мягкий, сразу клюнул, сердце растаяло.

– Я… я не верю. Нет. Но как же ты могла?

– Ретроградный Меркурий, говорю же.

В конце улицы показалась долговязая фигура Никиты. Против солнца он навряд ли мог узнать отца, но Мите почему-то расхотелось выяснять отношения.

– Я пойду.

– Да, Митенька, ступай с Богом, милый.

– Может, ты меня еще перекрестишь на дорожку? – съязвил он на последнем всплеске обиды.

Но она иронии не поняла.

– Что ты, я же не христианка, Мить. Ну, иди.

Он уходил по пыльной проселочной дороге; в сущности, добрый, но слабый, малодушный этот человек уходил, боясь оглянуться.

Вдруг она смотрит ему вслед? А если не смотрит?

Боялся он смотреть и вперед – в каждой встреченной машине могла быть Анна.

Никита проводил взглядом сутулую фигуру отца:

– Чего он хотел? – Катя не ответила. – Пойдем в дом, у меня сумки тяжелые, и ты замерзнешь. Чего выскочила к нему босая?

– Да мать позвонила, сказала, сейчас примчится к тебе этот параноик, не впускай его в дом, все там перебьет. А тут еще ты ушел. Я боялась, что вы встретитесь и опять будет скандал. Иди вперед, я запру калитку.

– Они сами-то приедут? – Никита шел по узкой дорожке к дому.

Катя не ответила. Он поставил сумки и наконец обернулся.

Она сидела на бревне, удачно заменявшем здесь лавочку, поджав под себя тонкие ноги, и что-то тихо монотонно говорила, закрыв руками лицо. Волосы ее свесились чуть не до земли.

Никита испугался, кинулся к ней, отвел от ее лица мокрые от слез руки:

– Катенок мой, что с тобой, что случилось?

Но она странно улыбалась, вытирая слезы.

– Ничего не случилось. Я молюсь.

– И как же ты молишься?

– Обыкновенно. Как каждый день: «Благодарю Тебя, Царь живой и сущий, за то, что Ты по милости Своей возвратил мне мою душу. Велика моя вера в Тебя». – Она слова улыбнулась.

– Это же… Как ее… Утреннее благословение, да?

– Да. Шахарит. Евреи верят, что сон – это маленькая смерть и во время сна Бог забирает у человека душу, а потом возвращает ее, чтобы человек мог проснуться.

– Катенок, ты же его читаешь сразу после пробуждения, не пугай меня. – Никита робко улыбнулся.

– А я только что проснулась. Вот только сейчас.

Сноски

1

«Горная коза».

Content

Марина Крамер, Ольга Пряникова
Ретроградный Меркурий

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Сноски