Жан-Батист Андреа

Дьяволы и святые

Жерару П.

и всем тем, кому не удалось сбежать

~

Вы меня знаете. Напрягитесь немного, вспомните. Старик, который играет на пианино в общественных местах, где ходит много народу. В четверг я в аэропорту Орли, а в пятницу — в Руасси. В остальные дни недели — на вокзалах, в аэропортах — в любом месте, где есть пианино. Меня можно частенько увидеть на Лионском вокзале — я живу совсем рядом. Вы слышали меня множество раз.

И вот однажды вы все-таки подойдете. Если вы мужчина, то и слова не скажете. Будете делать вид, что завязываете шнурки, а на самом деле слушать украдкой. А вот если вы женщина — тут я подпрыгну на месте, потому что как раз жду одну даму. Но не вас, без обид. Я жду ее вот уже пятьдесят лет.

У вас тысячи лиц, и каждое из них я помню и никогда не забуду. Вы — девушка, которая серым утром мотается между столицей и пригородом. Вы — тип в темном костюме, о котором я как-то подумал: «Он наверняка занимается любовью со рвением госслужащего», хотя это совершенно меня не касается. Я в первых рядах тех, кто знает, насколько сложны женщины. Вы — белые, синие, красные, зеленые, всех цветов радуги — растерянно вертитесь вокруг пианино, потому что я не прошу денег. И вот тут вы заводите беседу. Разговор всегда начинается с одного и того же вопроса: «Что человек вроде вас тут забыл?» Как так «человек вроде вас»? И вы всегда отвечаете примерно следующее: «Ну, человек вроде вас, приличный, пусть и с небритой левой щекой. Хорошо одетый человек, пусть галстук и вышел из моды. В конце концов, человек, который так прикасается к инструменту. Вы играете как Бог, а может, вы вообще для Него играете? Такой талант нельзя растрачивать на вокзалы и аэропорты. Вы играете как все те пианисты, очаровывающие публику в пурпурных залах. А что вы тут можете очаровать? Мокрые перроны и отсыревший ковролин?»

Вы правы, мадам. Тонко подмечено, месье. Моя сцена пахнет рельсами и керосином. Мои Карнеги-холл и Ла Скала — это вокзал Монпарнас, аэропорт Шарль де Голль или Джона Кеннеди, Юнион-Стейшн. И на то есть причина. Длинная история, не хочу вам докучать.

И вы пойдете дальше своей дорогой — бóльшая часть из вас. Иногда вы настаиваете. Предлагаете внушительную сумму, чтобы я сыграл на вашем дне рождения, светском ужине или бар-мицве, — и я колеблюсь. Вы предлагаете познакомиться с мужем, занимающим важную должность в филармонии. Или с дядей, художественным руководителем. Каждый раз я отказываюсь: спасибо, большое спасибо, вы очень добры. Из меня никудышный гость: я люблю только открытые пространства, где гуляет сквозняк и хлопают двери.

Вчера вы меня спросили: «А вы будете здесь завтра?»

Завтра не четверг и не пятница, так что да, конечно, я буду здесь.

Протяжная до-диез между отправлением в Аннеси в девятнадцать ноль три и прибытием из Безье в девятнадцать ноль четыре, отойдите от края платформы, пожалуйста. Надо же, вы вернулись? Тогда я, наверное, представлюсь. Меня зовут Джо. Джо от «Джозеф», но уже давно никто меня так не звал. Джозеф — имя, достойное великого музыканта или отца мессии.

Хотите меня послушать? Конечно, чтобы проверить, понять, в чем тут загвоздка. Сегодня вы хотите Берга или Брамса.

Простите, я играю лишь Бетховена.

Вы слегка раздражаетесь, я это заметил. Извините. Не так-то просто расстаться с пятидесятилетней привычкой.

«Тогда сыграйте первую часть Лунной сонаты, — отвечаете вы. — Раз уж вы… классический музыкант».

Вы хотели сказать «банальный» — и не вы один. Вы поглядываете на часы: явно не желаете опоздать на ужин где-то в городе, к друзьям или коллегам, которые вас ждут — ведь закуски уже поданы. Подняв руки, я жду ритм. Закладывая всем уши, локомотив скорого поезда ворвался на путь «Л». Электрический кит приплыл из Ниццы на скорости триста километров в час и выплюнул на платформу непереварившихся мальков — те засуетились прочь от плотной массы из стекла и металла. Тела размялись и понеслись навстречу сну, алкоголю, сердечному приступу, скуке — как знать. Всё здесь: и надежды, и разочарования. Только вы не слышите.

Я прикасаюсь к клавиатуре: яростные арпеджио, аккорды, престо аджитато. Третья часть. Не та, что вы просили, — я не хочу быть предсказуемым. Вы сжимаете губы, зрачки расширились, словно у наркомана, вдохнувшего полной грудью после очередной дозы адреналина. В конце — долгое молчание.

Вас и тысячу людей вокруг только что охватил торнадо. Он поднял вас, выжал до капли и поставил на то же место. Вы не верите, что до сих пор живы. Больше никогда вы не скажете «банальный». Я знаю, что вы чувствуете. Никто не слушает равнодушно оглохшего гения.

Вы говорите: «Музыкантам вашего уровня без лишних разговоров выдают орден Почетного легиона. А тут же вас целый день игнорируют. Вы не думали стать исполнителем?»

Исполнителем? Я каждый день исполняю.

На вашем лице промелькнула нетерпеливая усмешка — я заметил, как у вас искривились губы. «Нет, исполнять на сцене. Не вы один начинаете карьеру в возрасте. Хотя вы еще молоды».

Благодарю, мадам, месье. Я должен остаться здесь. Я бы не хотел пропустить последний поезд. Оставьте себе ордена, медали и прочие знаки почета, которые отравляют душу и тяжелым грузом лежат на сердце.

«Вы могли бы прилично заработать, Джозеф. Купить свой собственный инструмент».

Я — Джо, а не Джозеф. И мне не нужны деньги. У меня есть любой инструмент, какой только пожелаю. И я не так молод — мне шестьдесят девять лет. По глазам вижу: вы хотите возразить. Но я остановлю вас, причем не из ложной скромности. Все, что я говорю, — правда. Я уже давно не молод. Я даже помню, когда именно постарел.

Пройдемте-ка на террасу кафе вон туда, напротив путей. Кофе, конечно, там так себе, зато кресла удобные. Думаю, в этот раз мне придется объясниться.

Все началось, когда я заболел. Неизлечимо. Только не подпрыгивайте так — я не заразен. Болезнь поразила меня второго мая тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. И я тут ни при чем: любой, кто ее подхватил, скажет вам то же самое.

Вы не найдете мой недуг в медицинских энциклопедиях.

А жаль.

~

Отец говорил, что человек не может обойтись без двух вещей: хорошего матраса и приличной пары обуви. Он торговал обеими. Конечно же, по отдельности. Фабрику матрасов он унаследовал от матери, англичанки во всех — или почти — отношениях. Та забеременела на каникулах во Франции, незадолго до начала войны. Обувь же появилась позже. Узнав, что его любимый сапожник оказался на грани разорения, отец — человек чуткий — выкупил у него предприятие.

Отец блистал во всем: в музыке, в садоводстве, в спорте. Он мог бы стать врачом или архитектором. Он мог бы стать священником или раввином, однако не верил в Бога и не был евреем. То есть не полностью: его мать не была еврейкой, значит, он тоже, а я и того меньше. Судя по отцовским рассказам, так даже лучше. Его поставщики — примерные католики — постоянно жаловались, что он принципиально не торгуется. Отцу не хотелось добавлять к этому обвинения, что он якобы прикончил Спасителя, — особенно в условиях жесткой конкуренции с американцами. Когда мать предложила посвятить меня в эту часть семейной истории, моя еврейская четверть начала яростно сопротивляться — и больше мы об этом не говорили.

Родители растили меня в соответствии с планом, со рвением диктаторов. Они любили меня словно пятилетку. Но все же любили. Я был их пятилеткой. Лишь моей невыносимой сестре удалось избежать родительской тирании, так как ей было всего четыре. С высоты своих тысячи с чем-то дней Инес думала, что ей все позволено: она рылась в моей комнате, трогала мои диски. Если я поднимал голос, она тут же ревела, и мне доставалось. Невыносимо.

За несколько дней до моей болезни, в которую мы уже все погружались, сами того не подозревая, отец попросил меня подняться в кабинет.

— Звонил Ротенберг. Говорит, что последний урок прошел плохо. Что ты ленишься. Что, если так пойдет дальше, у тебя мало шансов поступить в выпускной класс консерватории. Он думает, что ты растрачиваешь свой талант впустую. Можешь объясниться?

Я мог. Вместо того чтобы учить гаммы, я курил ломонос с лучшим другом Анри в лесу за особняком его родителей.

— Нет. Ничего не понимаю. Я так много занимаюсь.

— Видимо, недостаточно. Мы с твоей мамой и сестрой поедем на выходные в Рим, но без тебя. Используй с умом это время и подумай, чего ты хочешь от жизни.

Я умолял отца. Я умолял мать, но она сделала вид, что ничего не слышит, и тут же завалила меня заданиями по истории, что было ее специальностью. Сегодня я говорю об этом с нежностью из-за всего, что произошло позже. Годы черного ливня, пробирающего до костей. Но в тот день и речи не шло о нежности — я ненавидел родителей.

Мы жили в парижском пригороде. На пороге своих шестнадцати лет я ни в чем не нуждался. Жизнь пахла орхидеями, кожей, духами от «Диор» и отлично вписывалась в кирпичные стены нашего дома. С наступлением ночи я думал бежать, сменить обстановку, выкрикивать по-испански приказы своим верным партизанам. Но когда-нибудь потом, позже. В те дни мечты о революции умирали с каждым завтраком, принесенным в постель. Так или иначе, я мало чем отличался от других подростков в том возрасте: хорошо воспитан, но полный кретин.

И тем не менее я не думаю, что заслужил эту болезнь.

— Ровнее! — орал Ротенберг. — Ровнее!

Старый Ротенберг давал мне уроки фортепиано. Он был весь помятый, как бумага: лицо, шея, руки — от такой плотности морщин голова шла кругом. Каждый раз, когда мы виделись, мне хотелось разгладить его утюгом.

Но как он играл!

Когда он играл, волхвы пускались в путь. Далекие экзотические принцессы изнывали от томления в песчаных замках. Даже мадам Ротенберг, эта бледная тень, пропахшая лепестками и нафталином, превращалась в царицу Савскую, которую пианист соблазнил шестьдесят лет назад под цветущим ореховым деревом.

Ротенберг учил играть только Бетховена. В далеком прошлом, о котором он редко рассказывал, великий композитор Людвиг — он называл его по имени — спас Ротенбергу жизнь. Он без инструмента день за днем учил тридцать две сонаты, водя пальцами по воздуху и отстукивая ногой по пыльной польской земле. Он играл, чтобы не сойти с ума.

Однажды я спросил его, можем ли мы разучить что-нибудь другое, и Ротенберг пришел в ярость:

— Ты уже разучиваешь другое, дурак. У Людвига есть всё. И до, и после. У него есть и Бах, и Шуберт, и Габриэли, и Моцарт, и Брукнер. А если немного прислушаться, и Варез. Чего тебе еще надо?

В ту неделю — ту самую, когда я заболел, а Ротенберг позвонил отцу, — я довел учителя. Я играл настолько неровно, что от страданий Ротенберг начал рвать на себе волосы. Ну, или то, что от них осталось в венке, собравшемся вокруг пятнистой кожи на его черепе. Его голова была похожа на подожженного леопарда.

— В анданте из пятнадцатой сонаты главное — ритм. Ты помнишь, как она называется?

Я наклонился к нотам и прочитал:

— Э-э-э, Пасторальная.

— И что это значит?

— Ну, леса, ручейки.

— Schmegegge![1] Леса, ручейки — черт-те что! Ты слышишь пульсацию в левой руке? Это по твоим лесам гуляет какой-то тип. Он залез на плечи Баху и выглядывает поверх деревьев. А ты играешь, как какой-то Schmock[2], заснувший в траве с набитым брюхом. Как пьяница в поисках женщины в Булонском лесу! Черт, подвинься, я сейчас покажу.

Не успел он сесть, как его руки потекли по клавиатуре, и я увидел то, что осознал лишь гораздо позже. Я увидел танцующих великанов. Я увидел, как пикирует орел, как плетется голубая рябь на поверхности озера. Когда он доиграл, я закричал, потому что мне стало страшно. Я боялся, что меня раздавят, унесут прочь.

— К чему все это? Я никогда так не заиграю! Я никогда не заиграю как вы!

Ротенберг закрыл крышку фортепиано, расстелил поверх вязанную крючком салфетку и медленно повернулся ко мне. Я подумал, что он влепит мне пощечину, но Ротенберг лишь слегка провел бумажной рукой по моей щеке.

— Нет, ты никогда не заиграешь как я, мальчик мой. Но если так продолжится, может быть и хуже. Ты никогда не заиграешь как ты.

Опьяненный первыми приступами подросткового гнева, я вышел, сжимая в кулаках снопы молний, какие пускают наугад.

Я еще не знал, что больше никогда не увижу Алона Ротенберга.

Если бы я остался дома, ничего бы не случилось. Как только родители отправились в ту чертову поездку в Рим, как только их такси свернуло с улицы, я помчался к Анри.

Анри Фурнье был моим лучшим другом — мы поклялись. Семья Фурнье жила богаче нашей. У Анри тоже была невыносимая сестра, только постарше, что оборачивалось и лучшей стороной, когда она принимала душ, забыв закрыть дверь в ванную. Отец Анри сколотил состояние на шурупах, дереве, листовом железе, саморезах, болтах и другого рода гайках, экспортируя все это в Азию. Вместе с Анри мы часто слушали музыку — ту самую, которую родители считали дегенеративной. В тот день на новехонькой пластинке в тридцать три оборота, привезенной из Парижа, мы слушали «Роллинг Стоунз». Продавец поручился за высшую степень дегенеративности этой музыки, и не обманул. Мы скакали по кровати, тряся воображаемыми гривами.

Переворачиваем пластинку. Игла. Плевки, доисторические барабаны, дикие отрыжки, женский смех, фортепиано!

— Please allow me to introduce myself[3].

Я замер.

— I’m a man of wealth and taste[4].

Ротенберг был прав. Эти парни нашли ритм. Он уносил нас на край мира, топил в море целое поколение с такой силой, что просыпалась зависть. Из прихожей послышались голоса.

— Прыгай! — орал Анри. — Выше!

Я стоял столбом.

— Ву-ву, — дикари взывали к своему собственному богу, — ву-ву!

А голоса в прихожей все не умолкали.

— Анри, в прихожей кто-то кричит.

Анри поднял тонарм. Его отец показался в прихожей одновременно с нами. Мадам Фурнье стояла на пороге напротив какого-то невзрачного мужчины в явно великоватой куртке. В руках он держал папку с рисунками.

— Какого черта тут происходит? — спросил месье Фурнье. — В этом доме нельзя уже и газету спокойно почитать?

— Я представляю приют Святого Сердца, — затараторил гость. — Мы помогаем бывшим заключенным вернуться к нормальной жизни. Я хотел показать вам картины, точнее, одну картину, больше не осталось, и на этом моя работа закончена. Вы можете заплатить столько, сколько посчитаете нужным.

— Как вы вошли?

— Я то же самое спросила! — закричала его супруга. — Похоже, калитка открыта.

— Калитка закрыта. Вы перепрыгнули через забор, так?

Гость пожал плечами:

— Нет, я толкнул калитку. Всего пять минут, посмотрите, чем мы занимаемся. Заплатите, сколько посчитаете нужным, а если картина вам не понравится, ничего не платите. Или дайте мелочи на благое дело.

— Ах, так? Я вам сейчас покажу благое дело, ждите здесь.

Фурнье исчез и вернулся в мгновение ока с ружьем. У него была целая коллекция оружия, которым он никогда не пользовался. Как-то раз, оставшись с Анри вдвоем, мы зарядили одно из ружей. Анри хотел пристрелить жирного рыжего соседского кота, но я поставил его перед выбором: либо дружба со мной, либо кот. В итоге мы постреляли по бутылкам. Тот кот мне тоже не нравился, однако всему есть предел.

Увидев ружье, парень отпрянул, а когда Фурнье зарядил оружие и выстрелил в воздух, бедняга понесся со всех ног. Мы видели, как он убежал в другой конец сада и перепрыгнул через забор, потому что калитка была заперта. Мать Анри нагнулась и подняла оброненную парнем папку. Внутри лежал лишь один рисунок гуашью — распятый Христос, окруженный терновником. Картина выглядела мрачно: и рот, и глаза, и крест казались неправильными, как и сам акт распятия. Даже буквы ECCE HOMO[5] были криво выведены гуашью.

— Это рисовал четырехлетний ребенок, что ли? — усмехнулся Фурнье. — Нет, ну вы только посмотрите… А что за история с «гомо»? У них там приют для педиков?

Месье Фурнье захохотал, а за ним и жена, и Анри. Они смеялись до слез. Я тоже взглянул на распятого Христа и заржал громче всех, потому что так следовало.

Если бы я остался дома, ничего бы не случилось. Болезнь прошла бы мимо. Она бы прошла еще пару улиц и постучалась к другому кретину — в округе их было полно. Но участь выпала мне. Надо было, чтобы я рассмеялся, как тот сапожник Агасфер, который, согласно легенде, насмехался над Христом во время крестного пути. Агасфер был обречен скитаться по земле до скончания времен.

Смех над человеческим горем никогда не остается безнаказанным.

На следующий день, когда родители должны были вернуться, я проснулся со странным ощущением, каким-то неописуемым, преждевременным симптомом. Я прошелся несколько раз голышом перед зеркалом. Язык нормального цвета. Живой взгляд. Никаких физических признаков недомогания. Даже недостатки выглядели как и в любой другой день: усы как отказывались расти, так и не росли, а в целом я по-прежнему выглядел заморышем, хотя каждое утро делал зарядку с помощью специального учебника, выписанного по почте. Подкрепляя слова иллюстрациями, книга обещала менее чем за девяносто дней превратить меня в здоровяка, способного задать трепку негодяю, докучающему девушке на пляже, — иначе мы вернем вам деньги. На последнем рисунке девушка выглядела очень благодарной.

После физических упражнений я сел за фортепиано, пытаясь уловить услышанный накануне ритм — ритм «Роллинг Стоунз». Для всех я играл прекрасно. Меня часто выставляли напоказ на школьных праздниках в коллеже. И девчонки пялились. Но не все слышали Ротенберга. Когда он касался клавиатуры, звучали мягкие воды Рейна, весенний вечер, ночи в Вене и Хайлигенштадте, синие фейерверки, черное отчаяние, обволакивающая тишина — все, что Людвиг ему доверил. Я же являл лишь посредственность любому желающему.

В пять часов позвонил месье Альбер, папин секретарь. Он собирался ехать за родителями в Бурже и предлагал поехать вместе с ним. Мы прибыли ровно в тот момент, когда под теплым ветерком можно было встать у взлетной полосы и понаблюдать за приземлением «Каравеллы SE 210». Как и все подростки моего возраста, я увлекался самолетами и знал все характеристики: «Мотор „Роллс-Ройс Авон“, степень сжатия 7,45 к 1, массовый расход топлива 68 килограммов в секунду». Месье Альбер кивнул — он ничего не понимал в самолетах. Если честно, я тоже. Самолет выровнялся.

Мне стало дурно. Без всякой причины. Я услышал вторую часть восьмой сонаты — клянусь. Я услышал, будто ее играет сам Людвиг, с ритмом, — настолько «Каравелла», засыпающая каждой заклепкой, была прекрасна в лучах заходящего солнца. Услышав музыку, я вспотел и нагнулся над перилами. «Каравелла» с той же мягкостью коснулась земли и раскололась надвое — вот так, без всякой причины, прямо у нас на глазах. Нос — в одну сторону, а хвост — в другую. Все вспыхнуло идеальным огненным шаром. Настолько идеальным, что даже сегодня, просыпаясь по утрам, я складываю ладони, пытаясь удержать этот шар, обхватить полностью, потому что знаю: в этот самый момент в сердце полыхающего шара мои родители и невыносимая сестра еще живы, и их нельзя отпускать.

~

Моя юность оборвалась второго мая тысяча девятьсот шестьдесят девятого года в восемнадцать четырнадцать под звуки польки из пламени и сквозняков. «Критический угол падения в сочетании с нехваткой скорости и боковым ветром привел к крушению средства». Я выучил заключение наизусть: стоило процитировать его с серьезным видом, как расспросы тут же заканчивались. Со всеми срабатывало, кроме психолога, к которому меня посылали трижды: тип явно заинтересовался.

— Резиденция Фурнье, я слушаю.

Гибель родителей научила одному: больше у меня никого не осталось. Мать была единственной дочерью, а семья отца, в отличие от него самого, оказалась достаточно еврейской, чтобы ими занялись доблестные чинуши из Виши. Отец тоже чуть не погиб — в то время дел наполовину не делали, — но стопроцентно еврейский сосед, оказавшийся вне всяких подозрений, спрятал отца.

— Мадам Фурнье? Говорит Джо, Джозеф.

Безболезненно. Вот первое, что говорили медэксперты и остальные. Твои родители и сестра не мучились.

— Алло, мадам Фурнье? Вы меня слышите?

— Да, здравствуй, Джозеф. Извини, Анри нет дома.

Также эксперты говорили: здесь нет твоей вины. Да что они вообще понимают.

— Его нет? Но вы же сами попросили позвонить сегодня. Когда он вернется?

— Я не знаю. Он сам тебе перезвонит.

Анри. Мой лучший друг.

— Я все время переезжаю с места на место. Только в первую неделю я оставался в одном и том же центре, но он забыл позвонить.

Мы ведь поклялись.

— Да. Ладно. Хорошо. Тогда до свидания, Джозеф.

Вот он, тот самый момент. Не когда разбился самолет. Не когда родители и Инес испарились рука об руку — мне так представляется, что они держались за руки. Не когда я в первый раз ночевал у незнакомцев. Только в тот момент, когда мадам Фурнье повесила трубку, я понял, что заболел. Из всех проклятий пророков, из всех недугов, разгуливающих по земле, я подхватил самое страшное. Бывают прокаженные, чахоточные, чумные, а я стал сиротой. И чтобы избавить здоровых от чада страданий, меня надо было отодвинуть в сторону — так, для профилактики, на случай, если это заразно.

Два месяца меня гоняли по центрам помощи и приемным семьям. Я быстро вник в иерархию осиротевшего народа, которой не замечают простые смертные. На первом месте — настоящие сироты, ангелы, чьи родители погибли, kaputt, dead. Дальше идут подражатели: отпрыски наркоманов, уродов, алкоголиков — вполне живых родителей, которые не в состоянии растить детей.

Среди ангелов мы не были равны. На вершине, среди сиротской аристократии, лучшие из лучших — дети полицейских. Они жили в особом месте, о них говорили с восхищением, шепотом упоминая настольный футбол и комнаты на четверых. Чуть ниже располагались сироты богачей. Однако и здесь состояние состоянию рознь: ценилось лишь потертое золото, какое передают из поколения в поколение. С богатством помладше тоже считались, но только если ваши родители отдали долг Родине. Дети с приставкой «де» в фамилиях, отпрыски продавцов оружия и высокопоставленных чиновников устраивались ненамного хуже детей полицейских.

А затем — все остальные. Я. С состоянием из обуви и матрасов я мало чего стоил, пусть отец и хвастал, что одному министру очень полюбились мокасины с бахромой, а другой не нарадуется упругости матраса. Я принадлежал к челяди. Сиротам агентов по недвижимости и электриков, сиротам, поднимающимся с рассветом и внесенным в черный список. Сиротам без денег, которые ходят чумазыми — лишь потому, что у нас нет герба, а в жилах не течет голубая кровь.

Наверняка именно поэтому меня отправили туда. Или по ошибке. Из лени. Я так никогда и не узнал, да и неважно, уже ничего не изменить. Я отправился в место, о котором вы наверняка никогда не слышали, потому что его больше нет на земле. Я отправился в место, о котором вам никто никогда не расскажет. Оно закрыто уже давно.

Сиротский приют «На Границе», как я сказал, закрыт, но у некоторых до сих пор кровоточат раны.

~

С моментом нужно подгадать. С погодой тоже. В компании лысого соцработника с пятнами под мышками, от которого несло цветной капустой, мы отправились на поезде из Парижа в Тулузу. Затем пересели на автобус — тот сломался, и мы добрались до Тарба лишь к полуночи. Там Капуста оставил нас на двух жандармов, которые сопроводили нас до приюта.

Я путешествовал с незнакомым парнем: чуть старше, может лет шестнадцать, высокий — почти метр восемьдесят, очень худой, зачесанные волосы. Парню удалось отрастить зачаток черных усов, что вызвало у меня восхищение. Он не был немым, однако за всю жизнь я услышал от него всего пару слов — и то гораздо позже. Жандармы тут же вспомнили о понятном всем народам жесте и покрутили пальцем у виска: ку-ку. Парень тащил за собой кожаный чемодан, который невозможно было у него забрать, поскольку его хозяин тут же начинал скулить. Чемодан занял все заднее сиденье. К нему в несколько оборотов веревки был примотан потрепанный плюшевый ослик с высунутым красным языком и торчащей из живота, словно кишки, ватой: казалось, животное вот-вот отдаст душу Богу. Однако ослик цеплялся за жизнь, а Момо — за него.

Момо — так звали моего попутчика, судя по на бирке чемодана. Просто Момо. На другой стороне этикетки было указано: «Межконтинентальный отель Орана». Момо как две капли воды походил на мальчика, жившего на моей улице в единственной на весь район черной семье. У них всегда было весело, грустно, шумно — в таких дозах вульгарность даже притягательна. Мадам Фурнье говорила, что из-за них цена за квадратный метр в округе понизилась.

Жандармы были добры. Неподалеку от Лурда они остановились в одном из тех придорожных ресторанов, которые никогда не закрываются, и купили нам картошки фри. До сих пор один только вид жандарма вызывает у меня желание обнять его и съесть картошки фри. Когда мы продолжили путь, разразилась гроза. Словно предвещая конец света, библейский гнев обрушился на нас. Пришлось ехать медленно. Жандармы спорили, стоит ли повернуть назад. «Езжайте дальше», — шеф на том конце рации не оставил им выбора. Ему не хотелось возиться с двумя подростками. Я молчал. Момо показал мне выцветшую этикетку на плюшевом осле, совсем рядом с раной в животе. На ней еще можно было прочесть «Asinus»[6]. От игрушки пахло несмываемой печалью, грузом на сердце и субботами, которые мы никогда уже не проведем на берегу моря.

— Это не навсегда, — сказал мне бородач в оранжевом кабинете перед самым отъездом. — Ты останешься там, пока не найдется новая семья. Вот увидишь, время быстро пройдет.

Ночь кипела, лилась поверх гор и стекала в ущелья. Время от времени молния освещала серебряный мир, черные и шершавые стены туннелей, лесные склоны. Дорога. Момо все время улыбался, словно предчувствовал что-то забавное, но еще невидимое для глаз. Иногда его взгляд встречался с моим. Тогда он кивал, как бы говоря: «Подожди совсем чуть-чуть, там, за склоном, за лихорадкой, за грозой ты увидишь, поймешь, что все это действительно забавно». В шестьдесят девять лет я до сих пор жду, но, может, мне надо преодолеть еще пару склонов.

Фургончик остановился: дорогу завалило щебнем. Один из жандармов вышел и со стонами принялся разгребать камни. Второй включил радио.

Двадцать первое июля тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Позже я узнал, как и весь мир, что было два пятьдесят шесть ночи по Гринвичу. Послышались помехи, а затем — английская речь, которую я понимал, поскольку отец свободно владел этим языком. Голос Нила Армстронга.

«Почва похожа на очень мелкий песок», — переводил французский комментатор.

«Аполлон-11». Прямой эфир на всю планету. Я изучил план полета, даже Ротенбергу о нем рассказал. Отец обещал, что в ту ночь я смогу не ложиться. В ту ночь с помощью сопл и форсажа мы отодвинем грань неизведанного.

— Месье, можете сделать погромче?

— Адъютант, — поправил меня жандарм.

Но он выполнил просьбу: ему было интересно так же, как и мне. Его коллега вернулся в дурном настроении. Склонившись над рулем, он всеми силами старался не угодить в пропасть. На лобовое стекло обрушился потоп, река, через которую прошел Моисей. И буре было плевать на Луну.

«I’m gonna step off the ladder, now». Я вслушивался в английскую речь: «Я спускаюсь по лестнице». Тишина, щелчки. Затем прозвучала фраза, которая развеяла мое одиночество: «That’s one small step for man, — Нил выдержал паузу, задумавшись или делая вид, что размышляет, так как речь была заготовлена заранее, — one giant leap for mankind».

«Маленький шаг для человека…»

Шофер выключил радио.

— Нет!

Я крикнул так, что оба жандарма удивленно посмотрели на меня. Даже Момо проснулся и подпрыгнул.

— Приехали, — объявил водитель. — Все на выход.

Мы мгновенно промокли. Вдалеке где-то за ливнем виднелась дверь. Без здания вокруг — просто бледный прямоугольник в потоке воды. Момо побежал, прикрывая осла. Жандармы заметили, что я не тороплюсь вслед за ними. Вымокший насквозь, озверевший адъютант вернулся, утопая ступнями в грязи.

— Блин, иди вперед! Какого черта ты тут застрял под дождем, как дурак?

Я не мог ответить ему, какого черта я там застрял под дождем, как дурак. Я не мог объяснить ему, что еле сдерживался, не заорать прямо в небо, поверх грозы, не закричать изо всех сил, чтобы спросить у Армстронга, не пересекся ли он случайно возле какого-нибудь кратера с моими родителями и невыносимой сестрой.

Толстяк без шеи, лет пятидесяти, с широко поставленными глазами, отвел нас в здание. Внутри пахло исправлением и брошенными об стену молитвами, которые засохли на месте, так и не исполнившись. Азинус болтался впереди на чемодане Момо. Затхлая вонь игрушки схватила меня за горло, смешавшись с запахом пота и табака нашего проводника. Голова закружилась, я чуть не выдал обратно картошку фри посреди коридора. Поскольку накануне выбило пробки, толстяк освещал путь чем-то вроде брелока-фонарика — смешным приспособлением, едва-едва справляющимся с задачей.

— Ты — сюда, — сказал он Момо. — А ты — туда. И ни звука.

Момо лег, не снимая обуви. Его ступни торчали из короткой кровати.

— А ты чего ждешь? — бросил мне тип. — Потопа? Так он уже наступил. Так что ложись, иначе мы не подружимся.

Фонарик угас, шаги слышались все дальше и дальше. Я отлично помню эту первую ночь по прибытии в «На Границе». Я отлично помню шум, который задаст ритм жизни на целый год: далекие барабаны, заглушенные странным сверхзвуковым «бум», врывающимся в грудь каждые полчаса. Казалось, будто не хватает воздуха. Будто что-то в природе умерло, а мир сдулся, словно воздушный шар. Но стоило задержать дыхание, как все возвращалось в прежнее русло.

Помню, что повернул голову к соседней кровати — пусто. По крайней мере, на ней никого не было. А секундой позже я увидел, что под ней лежит рыжий парень, мой ровесник, с вытянутым, словно амфора, лицом. Он прижал палец к губам: «тс-с-с» — и снова уснул.

«One giant leap for mankind».

Несколько дней спустя Нил Армстронг, Базз Олдрин и тот третий парень, чье имя все забыли — кстати, чаще всего его так и зовут, «третий парень», — вернулись героями. Огромный скачок для человечества — конечно, это круто звучит. Их засыпали конфетти. Трубы ревели, женщины падали в обморок. Американские улыбки, белые зубы, геройские физиономии на задних сиденьях таких длинных кабриолетов, что в них можно было вытянуться во весь рост, а заодно и схлопотать пулю. Обо мне же никто не говорил.

Хотя я заслуживаю часть их славы. Я тоже побывал на Луне двадцать первого июля тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Клянусь. Я побывал на Луне и даже еще дальше — и вернулся. Но всем плевать.

Никого не интересуют маленькие шаги человечества.

~

В наши дни придется спрашивать дорогу. Например, в баре, если он еще открыт. Там вам укажут поворот на выезде из деревни — последней в той долине Пиренеев. Вы проедете несколько высокомерных, равнодушных домов и поймете, что да, дорога ведет дальше. Вы предположите, что она выглядит угрожающе в ночную грозу, что лучше наверх не взбираться, когда идет дождь, и уж точно не соваться туда в пятнадцать лет без родителей.

Если вы любопытны, если вы оказались там неслучайно, то, наверное, обратите внимание: «Как же так, это должно было бросаться в глаза, когда дети спускались в деревню на Рождество или Четырнадцатое июля. Невозможно не заметить эту нищету». А деревенские вам ответят — если, конечно, помнят, если дожили до наших дней: «Нет, мы ничего не видели, дети выглядели довольными в деревне, покупали себе всякое на карманные деньги, все это в прошлом, и вообще, почему вы задаете столько вопросов?»

Примерно десять километров вы проедете по той дороге и упретесь в табличку, на которой еще можно прочесть, несмотря на кислотные дожди и дыры, надпись: «Департаментское управление по вопро…» — в ожидании, что ее полностью поглотит ржавчина. А затем нетронутые слова «На Границе» — ржавчина попробовала их на вкус и выплюнула.

Дорога от таблички настолько неухоженна, что по ней не проедешь. До старого монастыря, который раньше назывался Сен-Мишель-де-Жё, придется идти пешком. Увидев его, вы спросите себя: как они построили его тут, в глубине долины? Все спотыкается о стометровую стену: и ветер, и дорога, и даже сама страна, поскольку дальше начинается Испания. Вы восхититесь подвигом, усилиями, потраченными на расчистку достаточно широкого для старого здания места, в горах, в конце восемнадцатого века. Если вы человек со вкусом, здание по соседству, построенное в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году в качестве школы для сирот, вам понравится меньше.

Вы также спросите себя: чем провинились те, кто строил эти стены? Нельзя просто так возвести нечто настолько мрачное и непреклонное. Говорят, все из-за того голого парня в саду и яблока. И если бы не было ни парня, ни яблока, ничего бы не произошло. А еще там была девушка, тоже голая — попробуйте устоять перед голой девушкой. Вот почему такие высокие окна, в сквозь которые задувает изо всех щелей. Вот почему вострая доска, бесконечное эхо и ледяная церковь. Ледяная весной, летом, осенью и зимой. Ледяная с утра до ночи.

Вдоль стен старого монастыря зеленая трава пытается завоевать склон. Еще виднеется бывший огород. А там, чуть ниже, трава спускается к заброшенным железнодорожным путям, тонущим в кустах. Придется прилично постараться, чтобы расчистить терновник, колючую ежевику, ракитник и посмотреть на заброшенный туннель — шедевр гражданского строительства, пять километров, украденных у горы между Францией и Арагоном.

Возможно, вы зайдете внутрь главного здания, не обращая внимания на табличку «Опасно, асбест». Но вы ничего там не найдете, лишь лист бумаги, прикрепленный кнопкой под стеклом у входной двери. Напечатанные на машинке слова невозможно прочесть, лишь отрывки: «5:45… общие игры… Священного Писания… Веркор».

Здесь спокойно и даже красиво, когда выглядывает солнце. Но больше всего поражает тишина — та самая тишина молитв и коридоров, которые никогда не приведут к одному и тому же месту дважды. Не знаю, почему вы оказались в тех краях: кроме как биться головой о гранит, делать там нечего. Вы повернете обратно, перебросив все вопросы через плечо, если они, конечно, появятся.

Все кроется в названии. После «Границы» больше ничего нет.

~

5:45 — подъем

6:00 — утренние процедуры

6:30 — утреня (утренняя служба)

7:00 — завтрак

8:00–11:00 — уроки

11:00 — перемена (время для совместных спокойных игр, чтения, молитвы — на выбор)

12:00–13:00 — обед

13:00–16:00 — уроки

16:00 — личное время (учеба, молитва, написание писем или сон для самых маленьких — на выбор)

17:00–19:00 — общественный труд

19:00 — ужин и чтение Священного Писания

20:00 — благодарственная молитва

20:30 — комендантский час

— Во время каникул уроки заменяются воспитательной деятельностью на свежем воздухе, если позволяет погода; программа будет размещена здесь же.

— Любой ученик, желающий посетить развлекательный центр Департаментского управления по вопросам здоровья и общества в Веркоре на летних каникулах, должен направить запрос в начале года, так как количество мест ограничено.

— Во всех зданиях заведения бегать запрещено. Также запрещено покидать заведение без разрешения и сопровождения взрослого. В общем и целом, за любой проступок, способный запятнать репутацию «На Границе», последует наказание. Все ученики должны одеваться соответствующим образом. За любое нарушение правил последует наказание.

Администрация «На Границе», министерство образования и епархия желают вам святейшего учебного года 1969/70.

~

С момента знакомства мы с Момо и словом не обменялись. В первый раз я заговорил с ним утром во дворе приюта.

— Вали отсюда.

Я почти не спал. Проснувшись на рассвете от свистка, я принялся копировать поведение остальных: встал у кровати, пока мужчина по кличке Лягух, который встретил нас накануне, проходил по рядам в поисках чего-то. Кровати были пронумерованы, на деревянном изголовье каждой висела эмалированная табличка. На моей оказался номер пятьдесят четыре. Наши с Момо чемоданы исчезли. Ему оставили только ослика.

— Там все, что вам нужно, — сказал Лягух, показывая на ящик у подножия кровати, — пользуйтесь с умом.

Он понятия не имел, что я там ненадолго, что я временный. Со вторым свистком началась гонка к умывальникам. Только первым доставалась горячая вода. Мыло, как в летних лагерях, — желтое, вращающееся вокруг металлической оси. Отвратительное мыло для бедняков. Умыв лицо теплой водой, я достал из своего ящика белую рубашку, нелепые шорты и, следуя примеру остальных, надел их. К одежде прилагались башмаки. Если бы я заявился в таком виде в лицей, меня бы побили.

— Где они раздобыли это тряпье? — сострил я. — В девятнадцатом веке?

Тишина. За все утро никто со мной и словом не обмолвился. Никто ни с кем не разговаривал. На завтрак — хлеб, вымоченный в каком-то шоколадном супе, и четвертушка кофе даже для малышей. Нас было человек сорок в возрасте от пяти до семнадцати лет.

Свисток. Мы вышли из трапезной. Момо следовал за мной по пятам в компании Азинуса. Опять свисток.

— Воспой Господу новую песнь, — затянула толпа.

Двигай губами, чтобы было похоже.

— Ибо Он сотворил чудеса…

Толпа разделилась надвое, и я последовал за самыми старшими. Вежливая монахиня, сестра Элен, мягко объявила:

— Сегодня я заменяю отца нашего на уроках французского.

Я не был готов к внезапной контрольной. Улыбающийся Момо весь час провел, рассматривая листок, и не написал ничего. Класс для старших устроили под сводами бывшего зала капитула — в огромном помещении с облупившейся штукатуркой, где разместилось с три десятка парт, кривых, будто их разом обрушили друг на друга. Там всегда было холодно. Огромный камин поглощал тепло летом и изрыгал снег зимой.

Причины своей непопулярности я понял лишь на перемене. Какой-то высокий парень подошел ко мне, сунув руки в карманы. Он посмотрел на Момо, который с вонючей мягкой игрушкой в руках ходил за мной повсюду с самого утра.

— Это твой брат?

— Нет, я его не знаю.

— Он тупой или как? Чего он постоянно улыбается? Он дебил?

Момо улыбнулся.

— Ага, — ответил я тем же тоном. — Он дебил.

— Смотрите, пацаны, у дебила ласты запачкались. Ща мы их начистим.

Тип прочистил горло и обильно плюнул на ботинки Момо. Приспешники повторили за главарем. Момо повернулся ко мне и посмотрел взглядом, переполненным вопросами, звуками, которые никогда не вырывались наружу, запертые за зубами. Так как остальные явно чего-то от меня ждали, я тоже плюнул на ботинки Момо. А чтобы стало еще понятнее, что я один из них, я наклонился к Момо:

— Вали отсюда.

Я прекрасно знал: Момо не виноват, что выжил. Не виноват, что жил далеко отсюда в жасминовой стране, где его охровые глаза очаровывали девушек. Не виноват, что пришлось уехать, разом, не попрощавшись с друзьями. Быстро, быстро — бежать, бросить муну[7] в беде — кто-нибудь другой доест, — быстро, быстро — собрать чемоданы, покинуть дом со всеми воспоминаниями. Слишком поздно, уже на корабле в Марсель, они заметили, что в спешке оставили дома разум Момо. А Момо, этот черный парень, ни о чем не просил — он просто ловил морского ежа.

Он не двинулся с места, и я повторил:

— Черт, вали отсюда!

На второй раз Момо послушался. И свалился. Прямо нам под ноги, сложившись вдвое. Я никогда раньше не видел приступа эпилепсии. А вот Лягух, который наблюдал за нами из угла во дворе, наверняка их повидал: он тут же подскочил к нам, поднял Момо, словно мешок, и исчез в здании.

От приступа улыбка Момо стерлась, но с Азинусом он не расстался — ни на секунду. Даже когда надзиратель перекинул его через плечо, Момо изо всех сил прижимал к себе это плюшевое царство.

— Ты видел «Мэри Поппинс»?

Мальчику, который тянул меня за рукав, было на вид лет восемь или девять. Еще малыш, конечно, но надо с чего-то начинать. Мы ходили по кругу во дворе небольшими группами или по одному — сорок три ребенка, не отбрасывающих тени. Некоторые играли в футбол. Они не пригласили меня в свою дурацкую команду, в которой никто не мог понять, где противник. Тем лучше. Если я сломаю руку или запястье, с музыкой можно распрощаться.

— Ты видел «Мэри Поппинс»? — повторил мальчик.

У него было странное, по-взрослому узкое лицо, зажатое между ушами, похожими на ручки от чашки. Щель между передними зубами была настолько широкая, что через нее мог бы пролететь весь «Патруль де Франс».

— «Мэри Поппинс»? Нет.

— Пф-ф-ф, — ответил он.

— Эй, подожди! Как тебя зовут?

Его голова поравнялась с моим пупком, но клянусь, он смерил меня взглядом перед тем, как ответить на вопрос:

— Безродный.

Он подошел к группе старших, в которую входили тот парень, что спал под кроватью, и двое других: один — толстый, другой — долговязый. Все трое были моего возраста. Сначала я подумал, что они прогонят малыша, посмеются над этим беззащитным солдатом, над его смелостью, желанием пополнить их офицерские ряды, где уже мелькали первые усы, а вместо эполет красовались прыщи. Но парни приняли его как своего, наклонились к малышу, чтобы выслушать, взглянули на меня и рассмеялись.

Когда я подошел к ним, парни отвернулись.

То и дело раздавался шум. Тот самый шум, который я услышал по приезде, — сверхзвуковой «бум». Он врывался каждые полчаса, и только я один подскакивал.

Семь часов вечера — свисток. Мой первый ужин в приюте «На Границе». Ломтик поджаренного хлеба, покрытый костным мозгом и крупной солью. Довольные рожи. Для них это лакомство. Я же не мог проглотить что-то настолько жирное. В углу большого зала какой-то коротышка бормотал фрагменты из Писания, пока остальные ели и шушукались. Вдруг все изменилось. Заскрипела дверь. Чтец выпрямился, его голос зазвучал четче. Головы склонились над тарелками, все отложили приборы.

Далекий сверхзвуковой «бум».

И тут я увидел его в первый раз. Тщательно выбритая волевая челюсть. Еще не поседевшие виски, внушительная нижняя часть лица, шея, натертая воротником сутаны, который пришлось расширить. Он был по-своему кокетлив: ему нравилось думать, что он выглядит так же, как в двадцать. Все умолкли: и сироты, и призраки монахов, закованных в кандалы, с воплями расхаживающие по коридорам. Он сел в конце стола.

— Добрый вечер, дети. Монсеньор Теас благодарит вас за рисунки, — он улыбнулся малышам, — и за письма, — он посмотрел на старших. — Он благословляет вас. Теперь можете есть.

Его голос звучал мягко, обнаруживая в этом мужчине — явном баритоне — неожиданного альта. Я отодвинул стул и прошел в тишине вдоль стола. Один мальчик с ужасом смотрел на меня. Сорок две вилки зависли в воздухе.

Я был хорошо воспитан, пусть и атеист. Я умел разговаривать со священниками, даже с самыми строгими, даже в сутане. Я знал, когда нужно ввернуть «отец мой». Тот с удивлением посмотрел на меня.

— Добрый вечер, отец мой, я приехал вчера вечером. Я здесь временно, и мне интересно, есть ли у вас отдельная комната, отец мой? Можно ли приготовить на первое блюдо салат, что-нибудь простое, но сбалансированное?

Лягух сделал шаг в мою сторону. Аббат поднял палец, и надзиратель остановился.

— Почему бы тебе не прочесть нам из Писания?

По мановению того же пальца читавший коротышка отошел от аналоя и сел на место. Аббат с улыбкой посмотрел на меня. Но вот его глаза… Они высматривали грех. Как я подделал подпись родителей в дневнике. Как таскал купюры из кошелька матери. Я подчинился не раздумывая, пока аббат не увидел еще больше и не прочел: «Стефан же, исполненный Святого Духа, поднял глаза к небу», не понимая ни слова из произнесенного. Когда я дочитал страницу, аббат знаком приказал мне продолжать. И снова, пока не прервал:

— Все, теперь хватит.

Время десерта кончилось, со стола убрали. Я ничего не поел.

Аббат встал и сложил ладони. Восемьдесят четыре руки сложились вслед за ним, четыреста двадцать пальцев переплелись в благодарности. Свисток. В сторону спален потянулась очередь. Остались лишь те, кто должен был мыть посуду.

— Ты — останься, — сказал мне священник.

Далекий сверхзвуковой «бум».

Он открыл Библию. Вблизи этот человек казался не таким высоким, но гораздо темнее. Он подкармливал эту черноту, подкрашивая волосы. Его лицо без возраста, этот красивый овал, едва расширенный слишком выдающейся челюстью, был полной противоположностью пятнам и складкам Ротенберга. И тем не менее: аббат внушал беспокойство, а Ротенберг — умиротворение. Все дело во взгляде. Прозрачная чистота в глазах моего старого учителя и холодная, как бритвенная сталь, серость — у священника.

Он показал мне на стул в опустевшей трапезной.

— Ты знаешь, почему ты здесь, в приюте «На Границе»?

— Из-за родителей…

— Что?

— У меня больше нет родителей.

— Ты ошибаешься.

Аббат подтолкнул ко мне Библию и постучал по одному абзацу:

— Читай. Псалом шестьдесят семь, стих шестой.

— «Отец сирот и защитник вдов — Бог в святом жилище Своем».

— Продолжай.

— «Бог дает одиноким дом, выводит узников и дает им преуспевание, а непокорные живут на иссохшей земле».

Фраза была подчеркнута карандашом.

— А непокорные живут на иссохшей земле, — прошептал священник. Он вздохнул и положил руку мне на плечо: — Полагаю, ты голоден?

— Да, отец мой, очень голоден.

— Хорошо. Вкуси Господа нашего.

В тот вечер впервые в жизни я молился. Вернувшись в свой склеп, я лег на кровать пятьдесят четыре, прижал руки к груди, как примерный христианин, и воззвал к пыльному царству, к серой луне на том краю мира. И поскольку родители не научили меня обращаться к Богу, а поговорить с Бетховеном я не мог — гения по таким мелочам не беспокоят, — я взывал к другому герою, другому богу, чья работа, возможно, состояла в том, чтобы меня выслушать: «Говорит кровать пятьдесят четыре. Говорит кровать пятьдесят четыре. Ответьте, полковник Майкл Коллинз».

Майкл Коллинз — третий. Тот, чье имя все забыли, настоящий герой «Аполлона-11». Пока остальные резвились на телевизионные камеры, пока их забрасывали конфетти, в трехстах восьмидесяти четырех километрах Майкл Коллинз вертелся вокруг Луны на борту «Колумбии». В конусе из металла и каптона, запущенном на скорости в пять тысяч восемьсот километров в час, он ждал самого сложного момента всей миссии, о котором не рассказывали по телевидению, — момента, когда он должен будет забрать товарищей в точке размером со спичечную головку, как только те поднимутся с поверхности. Малейшая ошибка Коллинза, сомнение, дрогнувшая рука, неверный расчет — и «Колумбия» врежется в лунный модуль или пролетит мимо. Зря только конфетти разбрасывали.

С каждым витком Майкл Коллинз исчезал на сорок семь минут. Без сил, в тени. Он пролетал над обратной стороной Луны. Семьдесят пять тысяч миллиардов и миллиардов тонн серого камня между ним и Землей. Сорок семь минут без малейшей возможности связаться с остальным миром. Сорок семь минут тишины, сорок семь минут непроглядной тьмы. Такого одиночества не знал ни один человек со времен Адама, как говорило НАСА позже, двадцать четвертого июля тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, по всем радиостанциям мира.

«Говорит кровать пятьдесят четыре. Говорит кровать пятьдесят четыре. Ответьте, Майкл Коллинз».

Майкл Коллинз не ответил. Не в этот раз.

~

Служащие, ручонки, тени. Сотрудники приюта «На Границе», шестеренки, приводящие в движение эту гигантскую машину, от адского парового котла до грифельных досок, — это мы, воспитанники. Мытье полов, натирание паркета, стирка, кухня. Сорняки, посуда, воск. Все было организовано так, чтобы в приюте работало как можно меньше пришлых. Каждый сирота, в зависимости от возраста, ежедневно занимался общественным трудом примерно два часа, с пяти до семи вечера.

Глава заведения аббат Сенак давал большинство уроков. Он не брезговал обязанностями в те моменты, когда министерство не призывало его служить мессу или отправить в последний путь беднягу, которого переехало трактором. Мы часто видели, как с закатанными рукавами энергичный шестидесятилетний священник рубил дрова за флигелем. Монахини из Доминиканского ордена регулярно приходили из монастыря в часе езды от Лурда и оставались на какое-то время, иногда на несколько дней. У троих в приюте были собственные постоянные комнаты. Сестра Элен преподавала математику. Сестра Альбертина хлопотала на кухне, а сестра Анжелика — по медицинской части. Если мы пересекались с ними в коридорах, лучшей реакцией было просто сказать: «Добрый день, сестра моя», без всяких имен. За черно-белой одеждой виднелось лишь лицо, и их легко было перепутать. Иногда приходили недавно постриженные, еще дрожащие послушницы, но их никто не видел. Довольно быстро в их взгляде появлялась твердость, свойственная истинной вере. Некоторые монахини, например Анжелика, были добрее остальных. Но не стоило обольщаться. Если бы Сенак объявил, что мы все одержимы бесами, сестры не задумываясь полили бы нас бензином и передрались за спички.

Только трое мирян работали в приюте: главный надзиратель Лягух, завхоз Этьен и учитель физкультуры Рашид. Время и расстояние смягчили воспоминания, но я по-прежнему считаю, что Лягух был первостепенным гадом, дерьмом, мусором. Этьен проводил свою скромную и одинокую пенсию за садоводством, ремонтом ограды, невнятным бормотанием и заборными попойками в хижине в глубине сада. Рашид был хорошим человеком, и не только потому, что я стал свидетелем, как он однажды набил рожу Лягуху. А может, и потому.

На второе утро я понял распорядок дня. Свистки, проверки — все это. Момо вернулся из медпункта и избегал моего взгляда. Лягух, проходя по рядам в поисках чего-нибудь, радостно вскрикнул по ту сторону бархатной занавески, отделяющей малышей от старших, и выволок за ухо Безродного, размахивая, словно трофеем, мокрой желтой простыней в другой руке. Все потупили взгляд. Я — среди первых.

За завтраком аббат шел по пятам за кухаркой, которая разливала по тарелкам варево. Скрестив руки за спиной, он блестящими от благодати глазами выискивал незастегнутые воротнички, нечаянную складку, несчастное пятно — короче, любой изъян. Когда сестра подошла ко мне, он мягко остановил ее:

— Ему не надо.

Кухарка прошла мимо. Я умирал от голода — это был второй пропущенный прием пищи. Я встретился взглядом с глазами парня, который спал под кроватью, — все звали его Пронырой. «Не отвечай».

Как только аббат отошел, кто-то коснулся моего колена. Под столом сосед, которого я не знал и с которым так и не познакомился, потому что он уехал через месяц, протянул мне половину своего куска хлеба.

Среди педагогических методик, используемых для нашего воспитания, одна была наиболее известна среди старожилов приюта «На Границе» под названием «плащ ссыкуна». Через два дня после моего прибытия я наблюдал ее в действии впервые, сидя у окна, пока сестра Элен вещала о Пифагоре безразличной публике. Безродный показался во дворе в сопровождении Лягуха. Голый мальчик был завернут в свою пропитанную мочой простыню. Он шел, словно неудачливый супергерой с синими губами: ранним утром на высоте тысячи метров довольно холодно. Побежденный Сатана долгое время вертелся вокруг своей оси, пока плащ не высох. Будет ему наукой, а если повторится, значит, он это нарочно. И придется наказать снова.

Безродный вернулся в класс после перемены. Он смотрел прямо перед собой, в даль, не обращая внимания на возгласы «ссыкун!» и «зассанец!», обрушившиеся на него со всех сторон яростной фугой, которая умолкла, лишь когда вошел аббат. Сенак раздал оценки за прошлую работу, задержался на мгновение рядом с рисующим Момо и протянул ему, не говоря ни слова, белый листок. Затем он повернулся ко мне, но работу не отдал.

— После урока — ко мне в кабинет.

Он обратился к Безродному:

— Ты его приведешь.

Урок продолжился в густой тишине. Несколько любопытных взглядов обратились ко мне — не все из них были доброжелательными. Скорее, обремененными чем-то сродни нездоровому любопытству к неудачам на корриде. Прозвенел звонок, и Безродный широким шагом конвойного довел меня до двери на втором этаже. Он убедился, что одежда в порядке, плюнул на ладонь и провел рукой по волосам. Безродный уже собирался постучать, как вдруг спросил:

— А где твои родители?

— Они мертвы.

— Мертвы, — повторил он.

— Да. Kaputt. Dead. Мертвы.

— А отчего умерли?

— Критический угол падения в сочетании с нехваткой скорости и боковым ветром привел к крушению средства.

— Чего?

— Они взорвались. Чего пристал?

— А они были строгие?

— Немного.

— Надо же, — прошептал Безродный, покачав головой, — родители не должны взрываться. Даже если они немного строгие.

Постучав и открыв дверь в пустую комнату, Безродный встал по стойке смирно.

— Надо подождать. Ты попросишься в Веркор в этом году?

— Что за Веркор?

— Лучший летний лагерь в департаменте. Ну, я так думаю, потому что никогда там не был, слишком много желающих туда поехать. Шестьдесят мест на все приюты Франции. Кажется, там есть бассейн с буями больше тебя, а прямо напротив здания лагеря — пиццерия. Я записался на будущий год, и аббат — месье аббат — сказал, что, может, мне повезет в этот раз, если буду прилично себя вести… Эй, ты куда пошел?

В глубину кабинета, туда, под высокое окно. Впервые за два месяца я увидел его — старое пианино из темного дерева. Оно слышало столько проклятий, ярости, фальшивых нот. Его крышка закрылась в порыве гнева. На пианино не обращали внимания, его перевозили, ставили то к той стене, то к этой, расстраивали, настраивали, собирались отдать — и отдали. Настоящее пианино.

Я поднял крышку. Пыли на клавиатуре не было.

— Не трогай! — сердито прошептал Безродный. — Это аббата! Месье аббата, — поправился он, испуганно озираясь.

Пальцы коснулись слоновой кости. Я не хотел неприятностей. Я отработал всю аппликатуру второй части двадцать четвертой сонаты — последнее задание Ротенберга, — ни разу не прикоснувшись к клавиатуре. И вот чудо — я услышал музыку, такую же чистую и торжественную, как сам Бетховен.

— Браво.

Аббат стоял рядом с Безродным, положив руку на плечо оцепеневшего мальчика. Мои пальцы глубоко погрузились в клавиатуру, а последний аккорд все еще витал в кабинете — настолько громко я играл. Клянусь, я не хотел нажимать. Я даже не помню, как так получилось. С первого этажа послышались приглушенные аплодисменты.

— Я говорил ему не трогать…

Аббат обошел стол.

— Ты очень хорошо играешь.

— Не… не думаю.

— Кто так сказал?

— Месье Ротенберг, мой учитель фортепиано.

— Ротенберг. Понимаю.

Я не понимал, что именно он понимает, как это часто бывало за время, проведенное в приюте. Сенак достал из кармана мою работу и пробежался по ней глазами.

— Твое вчерашнее сочинение. «Расскажите о вашей последней встрече с Богом». Ты написал три страницы какому-то… Коллинзу? Спрашиваешь, можно ли с ним встретиться. Я чего-то не улавливаю.

— Он космонавт.

— Ах. Теперь я понял это упоминание «обратной стороны Луны» на второй странице. Интересно. — Он отложил мою работу и постучал двумя пальцами по губам. — Ты считаешь себя безбожником. Еретиком, провокатором. Но ты в поисках. Ты зовешь. Ты точь-в-точь как Иоанн Креста, слышал о таком? Великий мистик. Он тоже искал на дне того, что называл «темной ночью». Темная ночь, обратная сторона Луны — понимаешь, к чему я веду?

Нет. Я кивнул.

— Я изучил твое дело, Джозеф. Думаю, мы с тобой начали не с того. Поскольку ты отлично владеешь всеми десятью пальцами, я задумался, не можем ли мы воспользоваться твоими талантами.

— Конечно, спасибо, месье. Отец мой. Я умею играть на пианино и могу также научиться на органе, если немного позанимаюсь. Мне понадобятся ноты и…

Подбородком аббат указал на тяжелую пишущую машинку на столе. Надпись «ЭРМЕС 3000» на сером футляре — «3000» немного под наклоном — обещала скорую смерть перьевым ручкам. Машинка сулила владельцу счастливое будущее, мир с летающими аппаратами, которыми мы будем управлять без чернильных пятен на кончиках пальцев.

— Ты уже пользовался такой машинкой?

— Нет, никогда.

Он объяснил, как работает механизм, затем открыл Библию в кожаном переплете и продиктовал начало Книги Бытия. Навыки пианиста превратили меня в довольно сносного секретаря менее чем за час.

— С сегодняшнего дня ты не занимаешься общественным трудом. Каждый вечер с пяти до семи будешь приходить сюда. Я состою в постоянной переписке с важными жертвователями, епархией, администрацией… С твоей помощью я сэкономлю время. Но больше ничего, кроме этой машинки, не трогай, понятно?

— Даже пианино?

— Особенно пианино. Ты должен дать слово.

— Обещаю. Но почему?

— Когда Пилат приговорил Иисуса к распятию, думаешь, Христос спросил почему?

Я понятия не имел, спрашивал Христос или нет. Но уже по тому немногому, что я знал об этой истории, я бы не стал осуждать Иисуса за расспросы. Возможно, они бы выяснили, что вышла юридическая ошибка, избежали бы катастрофы, а позже и вовсе посмеялись бы за бокалом вина и тарелкой морепродуктов.

Аббат вздрогнул, заметив, что Безродный до сих пор стоит столбом у двери в тени шкафа.

— Ты до сих пор здесь?

— Да, месье аббат, я просто хотел сказать: я не виноват, что Джозеф трогал ваше пианино.

— Исчезни. И закрой дверь.

— По поводу каникул в Веркоре…

— Исчезни, я сказал!

Безродный сбежал. Аббат подал мне руку, и, когда я протянул ему ладонь, он сжал ее.

— Многие наши дети попадают сюда из неблагоприятной среды. Они мятежники и упрямцы. Ты же другой, я это вижу. Но остерегайся греха гордыни. Он поразил самых великих. Должность секретаря не возвышает тебя над товарищами. Наоборот, благодаря этой привилегии ты самый смиренный из них. Помни слова Спасителя: «Всякий возвышающий себя будет унижен, и принижающий себя будет возвышен».

— Аминь, — раздался голос Безродного за дверью.

~

Раненая голубка. Моя невыносимая сестра нашла раненую голубку в лесу, где раздавались крики охотников, прямо за домом Фурнье. Инес кричала, но мы с Анри не обращали внимания — мы только-только стащили у его отца сигару «Партагас» и зажгли ее, как бравые революционеры. Но революция сначала вскружила нам голову, а потом наслала тошноту. Когда моя невыносимая сестра закричала во второй раз, пришлось пойти посмотреть.

Голубка упала в свинцовой тишине далеко от остальных. Никто ее не подобрал. У охотников набралось достаточно дичи в котомках — больше, чем они могут съесть. Собаки бежали к хозяевам, джипы заводили мотор. Лес пропах бензином и вином. Птица смотрела на нас и дрожала. Я хотел прикоснуться к ней, сделать что-нибудь, но Инес остановила меня:

— У тебя все руки в земле.

Она знала, что, не помыв руки, не покрутив тщательно во все стороны огромный кусок мыла между неловкими пальцами, пока вода не станет прозрачной, нельзя касаться чего-то белого, хрупкого, вроде праздничной скатерти, маминых платьев от «Диор», бежевых сидений в машине.

Надеюсь, у тех, кто подобрал Инес, когда она потеряла крылья, были чистые руки.

~

Каждый день аббат диктовал мне письма. Иногда мы засиживались, и я ужинал после остальных, что превращало меня в сироту высшего класса. Со мной по-прежнему не разговаривали, но уже отвечали на вопросы. Статус секретаря внушал уважение. Или страх — в приюте «На Границе» это одно и то же.

Однажды вечером Сенак поймал мой взгляд в сторону пианино, когда пальцы повисли в воздухе над «ЭРМЕС 3000». Он заявил: если пианино меня отвлекает настолько, от инструмента надо избавиться. Я здесь не для занятий музыкой.

— Я вообще не хотел быть здесь, — ответил я.

Аббат медленно повернулся ко мне. Его глаза метали молнии, пригвождали к месту; я ощутил мелкую дрожь в руках. Однако он заговорил спокойно:

— Никто не хотел быть здесь. Печатай: «Благодарю еще раз за Вашу щедрость, дорогой Месье, от своего имени и имени всех детей», подпись: «Ваш брат во Христе», — дальше ты знаешь.

Дрожа от возмущения, я протянул ему письмо. Он подписал и отослал меня вон, не подняв головы.

— Джозеф, — окликнул он меня в тот момент, когда я собирался выйти.

— Да?

Он приподнял бровь.

— Да, месье аббат?

— Музыка может быть шагом. Последним шагом, когда мы совсем близко. Ты же так далек от Него, что для тебя она лишь помеха. Ловушка, искушение.

— Но Бетховен…

— Бетховен верил лишь в себя самого. А Бог мудро рассудил: пусть человек, который Его не слушает, и вовсе оглохнет, чтобы наконец услышать Его волю.

На выходных я познакомился с последним работником приюта. Учитель физкультуры Рашид жил в деревне по соседству, где вместе с женой они ухаживали за старой фермой. В восемнадцать лет он участвовал в первом чемпионате мира по бодибилдингу для любителей в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году. Коренастый здоровяк занял тогда двадцать второе место из-за низкого роста. Рашид давал нам три урока в неделю. По воскресеньям он часто вызывался сопровождать нас на еженедельную прогулку. Стройным рядом с Сенаком во главе и в компании Лягуха мы спускались по дороге, распевая псалмы. Через три километра выглядывала манящая тропинка. Мы шли через лес до пастбища — открытого луга, окруженного гранитным кругом, как и «На Границе», но залитым солнцем. Клянусь, эти моменты были похожи на счастье. Иногда супруга Рашида Камий присоединялась к нам. Она приносила их новорожденного младенца, который познал все: и Марокко отца, и Бретань матери, и Небеса за спиной смотрящего на него. Он познал все, но уже начинал забывать.

Сенак был влюблен в природу, и только самая суровая непогода могла помешать нашим прогулкам. Он питал абсолютно францисканскую нежность к птицам. Нередко его можно было застать роняющим слезу над выпавшим из гнезда, щебечущим в отчаянии птенцом. Однако Сенак запрещал поднимать птенца, поскольку «Бог не просто так его выронил». Аббат никогда не выходил без подзорной трубы из облупившегося металла: он крепил ее на ремешок вокруг шеи и время от времени наставлял в разных направлениях, бормоча с иностранным выговором под нос названия. Прижав глаз к линзе, он комментировал пируэты пернатых, на которые нам было плевать. Только в эти моменты мы могли не обращать на Сенака внимания, а ему было все равно.

В то воскресенье, через неделю после моего прибытия, Камий уложила младенца в траве, а вокруг столпились сорок два волхва. Грудь Камий дышала жизнью под цветочным платьем до колена. Столько счастья — даже слишком много счастья — я видел на лицах, чувствовал с каждым ударом сердца, с хлынувшей в непристойные места кровью. Рашид не говорил ничего: он прекрасно знал, что взглядами мы не протрем дыру на Камий. И даже если и протрем крошечную, ему все равно больше достанется.

Каждый думал, что тоже хочет однажды превратиться в это странное существо — младенца. Или встретить девушку вроде Камий. Или заполучить силу Рашида. Пастбище было единственным местом, где мы думали о завтрашнем дне. В приют «На Границе» будущее не просачивалось — его оттесняли толстые стены.

Безродный, чьи дурачества мы обычно очень ценили, дулся в стороне, обидевшись, что этот летний Христос и порочная Дева обошли его. Впервые за долгое время мне было хорошо в этих импровизированных яслях.

Когда аббату надоело вытягивать шею к небу, он сухим движением сложил трубу. Схватив Безродного за воротник, Лягух поднял мальчика и показал пальцем на запачканные землей шорты. Малыш повис, словно ворох одежды, и не сопротивлялся — я быстро научился этому приему.

И все кончилось.

Прогулка на пастбище утомила самых маленьких. Некоторые уже посапывали, когда Лягух, едва погасив свет, прокрался в спальню. Выпучив глаза и оттопырив нижнюю губу, как у жабы, он вглядывался в темноту и искал изъяны между кроватями: неровно поставленные ботинки, о которые можно споткнуться, плохо закрытый ящик, мальчика, плачущего от страха, от усталости — от чего угодно. Такого мальчика Лягух вытаскивал из постели, чтобы задать трепку — еще один повод для слез.

Чего только не говорили о прошлом Лягуха. Версия о вампире, выдвинутая Безродным, была сразу отметена, так как кто-то видел, что Лягух отражается в зеркале, носит на шее золотое распятие и выглядит довольно толстым для того, кто должен питаться кровью вообще — или кровью сирот в частности. Также поговаривали, будто аббат еще на должности капеллана познакомился с Лягухом в тюрьме и нанял его, когда тот вышел. Болтали, что он расчленяет детей. Насколько я знаю, Лягух никогда никого не расчленял, по крайней мере в приюте. Маловато страданий для того, кому нравится наблюдать долгие мучения и иметь возможность прочувствовать каждый оттенок боли. В подобные страдания ценитель может время от времени обмакивать губы, довольно прищелкивать языком и радоваться, что еще изрядно осталось на потом. Некоторые думали, что Лягух — бывший сирота из приюта «На Границе». Эта теория как минимум неверна. Позже я ознакомился с журналом, куда записывали имена всех детей с тех пор, как монастырь превратился в приют в тысяча девятьсот тридцать шестом году, — Лягуха там не было. Последний и наиболее вероятный слух гласил, что он служил в Легионе. Легкая хромота подтверждала версию о ранении, а однажды он заставил меня петь вместе с ним военную песню. Лягух точно знал, как ударить побольнее, не оставляя следов. Малыш, случайно забредший в его каморку под крышей, сказал, что не нашел там ничего странного, но что ребенок, верящий в Деда Мороза, может назвать странным? Вокруг личности Лягуха вился рой легенд: что он нечувствителен к боли, покрыт чешуей, говорит на неизвестных языках. Что однажды Лягух получил письмо с черной каймой, отправился читать в свою комнату, а вышел с красными глазами. Но никто не воспринимал всерьез эти бредни.

Сверхзвуковой «бум».

Я уже привык к этому звуку. Может, что-то на карьере или какая-то мина вдалеке, но даже это не объясняло давление в ушах и груди, ощущение, будто на мгновение открывается портал в другой мир. Я даже не подозревал, насколько был прав.

Несмотря на все усилия, Лягух ничего не нашел. Покачиваясь по привычке, он вышел из спальни, а между кроватями полились потоки пота и разочарования. Мой сосед Проныра сполз под кровать, посмотрел на меня, прижал палец к губам: «тс-с-с», как в первую ночь неделей ранее. В подобном месте повторение одного и того же жеста было либо ритуалом, либо угрозой. Я закрыл глаза.

Когда я их открыл, луна сдвинулась с места и разогнала густую тьму. Моего соседа не было ни на кровати, ни под ней. Под страхом я не знаю чего, но чего-то страшного нам было запрещено вставать. Четыре тени — одна маленькая и три больших — скользили среди кроватей по направлению к двери. Я сопротивлялся как мог, представляя тысячи истязаний, наказаний и пыток от рук Лягуха, который только и ждал, что я оступлюсь, возможно, высматривал меня в темноте, чтобы я послужил примером. Но любопытство победило, и я пошел за ними.

— Эй, ты, пятьдесят четвертый!

Ровно в тот момент, когда я собирался покинуть спальню, из-под одеяла показалась голова. Глазами дрейфующего в океане на меня смотрел блондин лет двенадцати.

— Тебе лучше лечь обратно, — прошептал он.

— Куда они идут?

— Я не знаю. Но от этих ребят одни неприятности.

Голова исчезла под одеялом, а я сделал то, что делают с любым советом, полученным в пятнадцать лет, особенно когда совет хорош, — проигнорировал.

В коридоре никого не было. Следуя за сквозняком, я на ощупь пробрался к приоткрытой двери. В тот же момент Сенак завернул за угол, прошел в метре от меня, не заметив — до сих пор не знаю как, — и исчез за второй дверью, открыв ее ключом. Та дверь отличалась от других: металлическая с синей облупившейся краской. Я чуть не последовал за ним, но цепь, на которую я опирался, зазвенела, так что я продолжил слежку, даже не подозревая, что обе двери ведут к одной и той же истории.

Вверх уводила винтовая лестница, прикрученная к забытым стенам. Сквозняк усилился. Лестница упиралась в чугунный люк. Как только я толкнул его, на меня уставились четыре удивленных лица: Безродный и трое ребят постарше, имена которых я тогда и узнал. Проныра, Эдисон и Синатра — все сидели посреди квадратной террасы, и эта плоская поверхность воспринималась какой-то аномалией в мире склонов и вершин. Вокруг возвышались каминные трубы, как у теплохода. Вокруг возвышались каминные трубы, а черная шиферная крыша блестела, кренилась, словно палуба теплохода, окруженная оцинкованными ограждениями.

— Ты чего тут забыл, пятьдесят четвертый? — спросил Проныра, выключив переносное радио фирмы «Телефункен», над которым все четверо склонились.

— Меня зовут Джо. А что вы тут делаете?

— Не твоего ума дело. Иди спать.

Я влез на террасу. От всепоглощающего гигантского неба кружилась голова. В приюте «На Границе» мы никогда не видели настолько далеко — отсюда можно было разглядеть другие миры.

— Где это мы?

— Это Дозор. Тайное общество, но ты в него не входишь. Так что вали.

— Тайное общество. Вам девять лет, что ли?

— Ну да, — серьезно подтвердил Безродный.

— И чем вы занимаетесь в этом тайном обществе?

— Следим за миром, защищаем приют.

— От кого?

— От русских, — заявил Синатра.

— От мафии, — добавил Эдисон.

— От великанов, — заключил Безродный.

— А разве русские, мафия или великаны уже нападали на приют? — хихикнул я.

Проныра поднялся и встал прямо передо мной:

— Вот именно. Благодаря нам. Я слежу за севером, Эдисон — за югом, а Синатра — за востоком.

— А я слишком маленький, чтобы нести дозор, — добавил Безродный. — Не достаю до перил.

— Тогда кто следит за западом?

Все четверо потупили взгляды.

— Раньше следил Данни.

— И где этот ваш Данни?

— Умер.

— От чего?

— А разве это важно? Результат ведь все равно тот же! А теперь иди спать.

— А Лягух разрешает вам выходить из спальни?

В ту ночь я узнал больше, чем за все время в приюте. Жизнь больше ничему меня не научила, кроме того, что безграничное зло существует, но с ним рука об руку идет нежность, и благодаря ей одной можно выдержать все.

Наблюдающему за севером Проныре было пятнадцать. За десять лет до того его откопали в Марселе под завалами здания, которое рухнуло средь бела дня — просто сложилось, как карточный домик, выдохнуло известняком после долгих лет борьбы с гравитацией, логикой и заброшенностью. О трагедии писали в газетах. Все сорок пять жителей погибли — все, кроме Проныры, которого отец забросил под кровать, когда конструкция не выдержала. Каждый месяц Проныра получал посылку: неизвестно от кого, неизвестно откуда — мы этого так и не узнали. Заполненная доверху сладостями и разными безделушками коробка приходила, наверное, от какой-нибудь тетушки или далекого кузена по ту сторону горизонта, смягчая его чувство вины. Эта манна небесная позволяла Проныре быть в центре всей торговли в приюте. Он прикидывал, обменивался, предлагал с рвением ростовщика. Если должник не платил за услугу или тянул с платежом, Синатра его избивал. Завхоз Этьен закрывал глаза на дела Проныры, поскольку тот платил ему процент с товарооборота. Взамен Этьен каждое воскресенье приглашал к себе вечером Лягуха смотреть телевизор, благодаря чему путь для Дозора был свободен. В опасный момент Этьен мигал светом из пристройки-туалета за хижиной. За несколько лет было лишь одно предупреждение — ложная тревога, — когда однажды вечером у Лягуха крепко скрутило живот на кухне Этьена и бедняга пошел облегчиться, в спазмах хватаясь за выключатель.

Четырнадцатилетний Эдисон был гением компании. Радио, которое они слушали в тот вечер, — его рук дело. Он смастерил его из старого приемника, найденного на помойке во время одного из редких походов в деревню. Радио работало на самодельных батарейках, которые из старинных монеток, уксуса, металлических и картонных кружочков смастерил тоже Эдисон. Мир бы изменился, если бы Эдисон прожил дольше, — я в этом уверен. Наверняка он прожил бы дольше, если бы не носил непреодолимое для гения клеймо сироты. А главное — он был не совсем белым, сенегальцем по матери. Лягух по нескольку раз подряд отправлял его под душ, с наслаждением заявляя, что Эдисон, очевидно, плохо помылся. К счастью для Эдисона, у Лягуха был еще один мальчик для битья. К несчастью для Безродного, это был он.

Девятилетний хранитель абсолютного ничего Безродный был выше нас всех, поскольку являлся сиротой от рождения. Он взял слово «безродный» себе за имя, поскольку часто его слышал в свой адрес. Этот ребенок одной ночи страсти всюду ходил за старшими, его авторитет старожила был непререкаем — и все его принимали. Говоря о младших, Безродный с презрением произносил «мальцы», и лишь его привязанность к «Мэри Поппинс» указывала на истинный возраст, ну и еще ночи, когда он просыпался мокрый от слез, и не только. На следующий день ждал «плащ ссыкуна» в снегу и на солнце — до изнеможения, — однако Безродный не переставал, а Лягух торжествовал.

Последним в Дозоре был Синатра. Природа одарила этого красавца пышным телом, и лишь богу известно, где он такое украл, если подумать о худобе остальных мальчишек. В шестнадцать лет он выглядел на двадцать и заявлял, что является потомком знаменитого певца. Его мать рассказывала, что божественный Фрэнк заблудился со своим оркестром во время турне по Франции одним ненастным богом забытым днем. Она приютила его, слово за слово — и они вместе запели, прижавшись друг к другу у камина под ритм дождя — снова этот чертов ритм. Наш Синатра родился от голоса, грозы и, наверное, безумия: его мать быстро упекли, после того как она станцевала голышом на главной деревенской площади. Стоило только ему напомнить об этом эпизоде или предположить, что Голос, наверное, никогда не спал с продавщицей из Фижеака, а может, даже никогда не бывал в том регионе, обыкновенная невозмутимость нашего друга обращалась в невероятный гнев. Уверенный, что отец приедет за ним, Синатра отправлял письма в неизвестность. Наверное, они терялись, поскольку никто не приезжал. Тогда, говорил Синатра, он сам уедет однажды. Прямо в Лас-Вегас.

— И что ты будешь там делать? — бесконечно выспрашивал Безродный. — Искать золото?

— Золото ничего не стоит в Америке. У них его там столько, что на дороге валяется.

Тогда глаза Безродного округлялись и наполнялись золотыми мечтами.

Сверхзвуковой «бум». В этот раз на свежем воздухе, без преград, звук отозвался со всех крыш. Наконец-то я узнаю.

— Что это за шум?

— Какой шум?

Они с давних пор слышали его так часто, что уже не замечали, словно ход самого времени или дыхание, и я мог сколько угодно описывать, настаивать — никто не понимал, о чем я говорю. Пришлось дождаться следующего дня, чтобы наконец-то получить объяснение. Узнав об источнике звука, сначала я разочаровался, однако позже мы извлекли из этого выгоду.

Я уже собирался повернуться и нырнуть обратно в глубины приюта, как вдруг Эдисон подскочил к самодельному приемнику.

— Все по местам!

Безродный пискнул от возбуждения и прильнул к радио. Звук включили на полную громкость. Приемник плевался снежными порывами и свистел на все лады, проникающие сквозь пространство.

— Что происходит? — спросил Проныра.

— К «Границе» движется русская ядерная ракета.

— Приступить к уничтожению.

Проведя пальцами по кнопкам, Эдисон погрузился в волновой поток, который вселенная обрушила на нашу крышу.

— Ловим волну командования…

Остальные ждали, подняв глаза к небу. Безродный затаил дыхание. Вдруг падающая звезда перечеркнула ночь, и Эдисон объявил:

— Ракета обезврежена.

Я хотел было посмеяться над их ребячеством, как вдруг поймал на себе взгляд Проныры. Его глаза, по обыкновению, говорили мне «тс-с-с», только тверже, а потом Проныра кивнул на Безродного. Закинув голову, малыш по-прежнему смотрел в небо — в небо, полное звезд, стекающих ему на щеки. Мир без угроз, мир длинных, как волосы его матери, галактик. Никто, кроме Безродного, не верил в ракеты. Остальные потакали хрупкой наивности, которую сами утратили однажды утром, даже не понимая как. Дозор был не игрой, а заговором. Мошенничеством, общипанным кроликом, которого группа фокусников-любителей вытаскивала из шляпы для девятилетнего мальчика. И многие музыканты скажут вам, что подниматься на сцену ради тысячи зрителей гораздо проще, чем играть для одного. Редко выпадает шанс разочаровать тысячу человек.

— Замечательно. Я хочу вступить в ваше общество. Что нужно сделать?

— Достаточно просто попросить, — ответил Проныра.

— И все?

— Да.

— Тогда я прошу вас включить меня в ряды общества.

— Отказано.

Тут я, шестнадцатилетний подросток, который не проронил ни слезинки после того, как горящий шар поглотил его родителей, чуть не расплакался.

— Почему?

— Потому что ты шестерка Сенака, — сказал Синатра, достав из кармана расческу и причесавшись. — Вот почему.

— Я не шестерка Сенака!

— Ну, его любимчик, талисман, фаворит. Нам тут шестерки не нужны.

Я подскочил к Синатре. Я учился драться по учебнику: на картинках противник в ужасе охал и ахал. Синатра учился драться на улицах. Его восхитительный удар, достойный американского боксера, мгновенно свалил меня с ног. Синатра склонился надо мной, сжав кулаки, словно Мухаммед Али: «Сонни Листон на полу, он пытается встать», обратный отсчет судьи. Я смотрел тот бой с папой вопреки маминым запретам: это слишком жестоко для него, ну нет, дорогая, оставь его в покое, он уже большой — один, два, три, — смотри, сынок, это победа угнетенных, отверженных, маленьких людей. Резиновый привкус во рту, запах ринга, нечестный бой, кровь — семь, восемь, девять, — Эдисон удерживает Синатру, собирающегося закончить начатое, сверхзвуковой «бум» вдалеке, крики толпы — десять, — и я отключился.

Моя бабушка-англичанка говорила: не понимаю я вас, французов, с вашей манией определять род. Вы путаете мужское и женское. Вы ослеплены красотой и культивируете скуку. Например, вы говорите «машина». Для настолько кубической и скучной вещи больше подходит мужской род. И в то же время вы называете поцелуем чудо, которое может продлиться всю жизнь. Надо говорить в женском роде. «Он запечатлел поцелую и завел машин», — так ведь красивее?

— Эй, пятьдесят четвертый, просыпайся.

Также моя бабушка говорила: больше всего на свете я люблю две вещи. Лгать и заниматься садоводством. Мне настолько нравится лгать, что даже сейчас я соврала: я ненавижу садоводство. Лгать гораздо полезнее. Запомни это, Джозеф.

— Он бредит о своей бабуле. Я же говорил, ты слишком сильно треснул.

— Я слабо бил. Пощечина — не больше.

Я едва знал свою бабушку. Она лгала врачу, когда тот спрашивал, где болит, когда щупал ее грудь во время годового осмотра. Она говорила, что не болит, поскольку, когда тебе щупают грудь, — это не proper[8] для англичанки, она знала, к чему это может привести. И даже если вас щупает врач, это ничего не меняет. И тогда она ответила «нет», проглотив боль в правой груди с той же невозмутимостью, на которой держатся империи, — у нее нигде не болит. Несколько месяцев спустя она умерла. Мне было шесть. Мама объяснила, чем болела бабушка, и я годами боялся, что грудь прикончит и ее.

— Мама!

Я открыл глаза и сел на кровати, весь в поту. Ребята из Дозора с облегчением смотрели на меня. Им пришлось перенести меня с крыши.

— Ну вот, — сказал Синатра. — Я же говорил. Просто безобидная пощечина.

Глаз пульсировал. Не уверен, что я кричал «мама», может, это был какой-то другой мальчик. Мы быстро привыкали к «мамам»: крикам, шепотам, стонам, широким поглаживаниям воздуха посреди глухой ночи, — к ним привыкаешь, как к стуку дождя в оконное стекло. Справа Проныра сполз под кровать. Слева Момо вглядывался в темноту со своей вечной улыбкой, будто видел во всем происходящем что-то смешное. Теперь, если задуматься, не могу сказать, что видел его спящим когда-нибудь. А ведь он должен был спать, хотя бы в тех провалах, которые охватывали его время от времени, замыкали, заставляли трястись так сильно, что сестре Анжелике приходилось разжимать ему зубы деревяшкой, чтобы Момо не захлебнулся и не откусил себе язык. Момо кивнул, и я отвел взгляд. Мне было противно, что он не произносил ни слова. Противно, что под его кустистыми бровями в мягком взгляде можно было увидеть синеву Орана, золото пустыни — там отражалась вся палитра Алжира, этой настолько прекрасной страны, что многие хотели ею завладеть.

Признаюсь, я не святой. Парни из Дозора и того меньше, но у них была на то причина. Когда мы видим на улице ребенка, покачивающегося под тяжестью портфеля, или старика, еле волочащего свой чемодан, то спешим на помощь. Всем тем мальчишкам — я говорю «мальчишки», однако, кроме Безродного, они уже были мужчинами, — им ведь никто не предложил понести их гнев. Их оставили бороться с гравитацией, от них отвели взгляд. Упадут — и ладно. Лучше уж так, чем если вас придавит вес их ноши.

Они были суровые, смешные и не видели добра.

Мои друзья.

Тоскливыми вечерами я все еще их вспоминаю за бокалом кислого вина.

~

— Это еще что такое? — стонал Ротенберг.

Он схватился пальцами за переносицу и не двигался с места, словно мраморный памятник отчаянию.

— Это что такое? — повторил он.

Я знал эту интонацию. Хотя мне казалось, что я сыграл неплохо.

— Первая часть четырнадцатой, Лунной сонаты.

— Ты сыграл не это. То, что ты сыграл, просто чудовищно. Поясни.

— Я думал об Алине, — признался я, краснея.

— Это еще кто?

— Девчонка из школы. Я думал о ней, чтобы уловить настроение.

— Какое еще настроение?

— Ну, романтическое. Прогулка в свете луны с кем-то, кто мне нравится.

Ротенберг взорвался так, будто только этого и ждал. Он и вправду ждал этого момента, поскольку до меня учил целые поколения идиотов.

— Романтика? То, что ты играешь, называется Schmalz[9], стекающий по пальцам. Смотри, весь ковер залил. Мина! — завопил он. — Мина! Не хочешь немного Schmalz для картошки фри? Джо тут целые литры наиграл — отличный гусиный жир, всю комнату залил! Принеси тазик!

— Успокойся, Алон, — ответила мадам Ротенберг со второго этажа.

— Меня зовут Джозеф, — заметил я, — а не Джо.

— Джозеф — имя для отца мессии или великого композитора. А ты не похож ни на одного, ни на другого.

Выждать грозу. О гневе Ротенберга слагали легенды: он черпал его вне себя, в обиде, длившейся три тысячи лет.

— Я просил тебя подготовить этот отрывок, да или нет?

— Да, месье Ротенберг. Я подготовил.

— И что же ты сделал?

— Я играл по нотам.

— А ты смотрел в ноты? Или сразу начал с первого такта, даже не подумав, что там до него?

— А там что-то есть? — Я взял партитуру в руки и повертел ее во все стороны на случай, если первые страницы вдруг склеились.

Ротенберг отвесил мне подзатыльник.

— А ты не читал, например, письма Людвига его другу Францу Вегелеру? Нет, не отвечай, я сегодня достаточно услышал. И из твоих уст, и от твоих пальцев — твоя глупость просто невыносима! Там нет никакого лунного света, понимаешь? Нет, я же сказал, не отвечай! В сонате нет никакого лунного света, это название добавил какой-то кретин тридцать лет спустя. В тысяча восемьсот первом году, когда Людвиг написал это произведение, ему было глубоко плевать на луну, понимаешь?

Я молчал. Он отвесил мне еще один подзатыльник.

— Понимаешь? Отвечай, идиот! Язык проглотил?

— Нет. То есть нет, не понимаю.

— Конечно же нет, ты не понимаешь, потому что не читал писем Людвига его другу Францу Вегелеру! Если бы ты их прочитал, ты бы знал, что к тому времени Людвиг уже довольно серьезно оглох, но никому не говорил, кроме самых близких друзей. Адажио из четырнадцатой сонаты — это тебе не прогулка в лунном свете. Это похоронная процессия. Плач. Мы слышим гения, который теряет слух! — Выдохшись, Ротенберг разом умолк. — Играй снова. И следи за руками, черт. Можно подумать, ты апельсины держишь.

Я подчинился в полном ошеломлении, сыграл две фальшивые ноты в первых пяти тактах и опустил руки:

— Месье Ротенберг, у меня не получается. Руки дрожат.

— Ну наконец-то, — ответил мой старый учитель.

~

— Ну-ка покажи мне свой глаз.

Мои пальцы замерли на клавиатуре. «С уважением, господ…» Даже «ЭРМЕС 3000» задержала дыхание. Так как с момента появления аббата в кабинете я не поднимал головы, Сенак задрал мой подбородок. Схема работала с Лягухом: весь день я, будто хитрый египтянин, ходил перед ним, стараясь показывать только невредимую сторону лица. Сенак посмотрел на желтый круг под левый глазом — последствие встречи с правым кулаком Синатры.

— Ты подрался?

— Нет, в душе поскользнулся.

Аббат сел напротив.

— Знаешь, ты ведь можешь мне обо всем рассказать, не так ли? Жестокость среди воспитанников неприемлема. Просто назови имя.

Меня искушали во всем признаться, рассказать о тех придурках, которые не хотели принимать меня в свое тайное общество.

— Если кто-то тебя ударил, я хочу знать об этом.

— Я поскользнулся в душе.

— Уверен?

— Да.

— Что «да»?

— Да, месье аббат.

Натянув улыбку, он наклонился ко мне.

— Ты уверен, что все именно так и было?

— Да, месье аббат.

Улыбка не исчезла — лишь слегка скривилась. Аббат взял телефонную трубку и произнес в нее: «Месье Марто, пожалуйста». Через пару мгновений в кабинет ввалился запыхавшийся Лягух.

— Вы хотели меня видеть, месье аббат?

— Джозеф вот говорит, что поскользнулся на утренних процедурах. Безопасность вверенных нам мальчиков — ваша обязанность. Поэтому вы сверху донизу выдраите душевую, чтобы там не осталось ни одного скользкого места.

— Прямо сейчас? — в недоумении спросил надзиратель.

— Конечно же, прямо сейчас. Также, во искупление вашего проступка, отмойте спальню. В конце концов, чистота — шаг к набожности. И не тратьте ваше драгоценное время на ужин сегодня вечером. Как только с уборкой будет покончено, приходите ко мне исповедаться. Мы вместе помолимся Господу о должной осторожности и попросим Его избавить наши сердца от греха гордыни.

Услышав приговор, Лягух побледнел — он бесконечно восхищался Сенаком. Согласно легенде, одна из сестер слышала, как он признался, что всем обязан аббату — и это вполне вероятно. С мгновение Лягух казался раздосадованным.

— Подобное недоразумение не должно повториться, месье Марто. Позаботьтесь, чтобы в будущем у Джозефа не было причин жаловаться.

Лягух повернулся ко мне. Впервые я заметил, что у него нет бровей. Его лицо гладко стекало со лба к подбородку, вокруг круглых зеленых глаз земноводного, превращаясь в мягкие дрожащие губы.

— Я прослежу, месье аббат, я прослежу. Уж не сомневайтесь.

Лягух поцеловал висевшее на шее распятие, похлопал меня по плечу и вышел. Аббат надел пальто.

— На чем мы остановились? Ах да: «Заверения в лучших чувствах, а также пожелания скорейшего выздоровления. Ваш брат во Христе» и так далее, ты знаешь продолжение. Убери за мной, я должен уйти. Сегодня вечером я служу мессу в Сен-Мари. О, и спустись к Этьену перед тем, как отправиться спать. Скажи, что главные ворота не запираются. Попроси разобраться с этим завтра же, рано утром.

— Месье аббат!

— Да, Джозеф.

— Христос и вправду нам брат?

— Конечно.

— А если Христос — мой брат, почему я здесь? Почему он допустил подобное?

— Иисус не спас самого себя. Почему вдруг он должен спасать тебя?

— Потому что я ничего не сделал!

— Даже если бы ты ничего не сделал, даже если бы ты не был отравлен слабостью Адама и наглостью Евы, ты подумал о своих родителях? Они тоже ничего не сделали? Что ты знаешь об их грехах? Поверь, если ты оказался здесь, на то есть причина. Бог не жесток.

Бог точно не управляет самолетами. Но в конце концов, что ему помешало сбавить немного скорость, пока пилот смотрел в другую сторону, или на пару градусов опустить нос самолета. «Каравелла» бы не рухнула. Родители вернулись бы домой, я бы снова поругался со своей невыносимой сестрой, как раньше. Может, сегодня мы бы вообще не разговаривали друг с другом, окончательно рассорившись из-за дурацкого наследства. Мы бы относились друг к другу прохладно, но такова жизнь.

Поэтому да, долгое время я думал, что Бог жесток, что Бог — садист.

А потом, однажды, с пассажем одной сонаты я понял. Никто и не подумал, что Бог, может, просто глух как пень? Что он оглох еще до того, как его сын кричал: «Eli, Eli, lama sabachthani»[10] — почему ты меня покинул? Что на самом деле никого он не покидал: Бог смотрел, как двигаются губы его сына, но ничего не понял? И все это: распятие и продолжение истории, упирающиеся в небо соборы, разночтения, костры, вырванные ногти и причисление к лику святых — все это лишь огромное недопонимание.

Если Бог глух, его надо простить. Простить ему полностью наши искалеченные дни и хромые сердца.

По дороге к хижине Этьена я столкнулся с Безродным возле беседки. С серьезным видом он покачивался из стороны в сторону, скрестив за спиной руки, словно древний мудрец. Лишь огромная тень, которую он отбрасывал на стену в свете фонаря, указывала на его истинную сущность.

— Что это была за музыка, Джозеф?

— Какая музыка?

— Которую ты играл тогда, на пианино аббата.

— Это была… Мне бы хотелось тебе сказать, но я не могу.

— Почему?

— Потому что ты не входишь в мое тайное общество.

Безродный без возражений принял мою месть и продолжил свой путь — долгий крестный путь, к которому мне не хотелось добавлять еще испытаний.

— Подожди. Это был Бетховен. Двадцать четвертая соната. «К Терезе».

Безродный повернул обратно и посмотрел на меня снизу вверх своим профессорским взглядом.

— Что такое соната?

— Жанр… Типа музыкального письма.

— А кто такая Тереза?

— Ты достал своими вопросами. Какая тебе-то разница?

— Ну, если бы я писал Мэри Поппинс, письмо получилось бы нежным. А если бы писал Сюзанне, которая была моей приемной матерью и мне не нравилась, то письмо вышло бы совсем другим. Так как ты можешь играть чье-то письмо, если не знаешь, кому оно написано?

Безродный. Хочется верить, что однажды кто-нибудь почувствует в мягком воздухе летнего вечера, в ткани мира, что ты был его частью на краткое мгновение. Хочется верить, что кто-нибудь почувствует, если поищет, пустоту, принявшую твою форму.

Поезда. Причиной сверхзвукового «бум» были обыкновенные поезда. Этьен все мне объяснил, когда я пришел к нему с поручением от аббата. Он знал, о чем говорил: перед тем, как устроиться завхозом в приют, он работал железнодорожником на той самой линии.

— Подождем следующего. Сам увидишь. Куришь? Я ничего не скажу Ворону.

— Кому?

— Сенаку, балда.

Этьен протянул мне папиросу, и я тут же заложил ее за ухо, как парни из выпускного класса возле лицея. Железнодорожный путь проходил вдоль самой нижней террасы приюта без малейшего ограждения. Тут все принадлежало государству: поезда — с одной стороны, сироты — с другой, и пока вторые не попадали под первые, на заборе можно было экономить. Рельсы упирались в туннель всего в нескольких метрах от хижины Этьена.

— Приближается. Прислушайся к рельсам. Это называется колыбельной.

Зверь приближался. Его оранжевые глаза наполнялись туманом, спускавшимся на склоны под конец дня даже посреди лета. Фары сочились длинными янтарными слезами.

— Ускоряется, — пояснял Этьен. — Этот долбаный туннель настолько узкий, что проезжать надо ровно на скорости в восемьдесят километров в час, иначе начнешь качаться и биться о стены. А воротнички из Парижа вычтут стоимость ремонта из твоей же зарплаты.

Локомотив погрузился в гору и потащил за собой с три десятка вагонов, беременных металлом и деревом, топливом и молоком, цементом, машинами, запчастями для самолетов — современностью. Здесь проходила важная торговая артерия между севером и югом: не предназначенный для подобной нагрузки путь явно переоценивали. Линия соединяла Францию и Испанию, Гавр и Танжер, Северную Атлантику и Средиземноморье.

— Пять километров, прорубленных кирками и динамитом, усилиями гомиков, жидов, басков и поэтов, — объяснял Этьен. — Всеми, кого ненавидят лягушатники. Мы называем их рабами, а они — политическими заключенными. Эти ребята строят более современный путь на склоне Араньюэт, но то и дело огребают проблемы. Мы помрем раньше, чем путь откроется.

Мужчины, женщины, целые семьи пытались время от времени сбежать через старый туннель от испанских каудильо. Без шансов. Пять километров — и никакой возможности пропустить поезд, прижавшись к стене. Всего несколько сантиметров между стенами и вагонами, которые машинист должен вести на идеальной скорости, чтобы поезд не качался. Внутри было темно, как в печке, даже с включенными фарами. С французской и испанской сторон у стрелок постоянно ждали составы. Как только один выныривал из туннеля, второй заходил с другого конца — и так каждые полчаса. У тех, кто пытался пересечь туннель пешком, не было ни шанса. Этьен клялся, что стены туннеля красные от крови дураков, которые осмелились туда сунуться. Поэтому даже лучше, что там ничего не видно. Когда он сам работал машинистом, несколько раз происходило что-то подозрительное — состав трясло непонятно почему.

— Об этом даже не думаешь. Просто делаешь свою работу.

Последний вагон исчез у нас на глазах. Десять секунд спустя — бум! — воздушная стрела пронзила меня насквозь. Этьен рассмеялся.

— Понимаешь, так как между поездом и стенами мало места, локомотив выталкивает воздух перед собой. Давление впереди нарастает — клянусь, чувствуешь, как весь поезд и стекла вибрируют. Сзади образуется провал. Но природа боится пустоты, тебя наверняка учили этому в школе, нет? Поэтому воздух врывается во все щели, стороны, вверх, вниз, обтекает поезд, и давление разом спадает за составом. Отсюда и шум, который ты слышишь. Из-за расположения долин звук долетает с испанской стороны тоже — эхом докатывается до нас. Если прислушаться, заметишь, что он звучит чуть иначе.

— А… звук не мешает вам спать?

Этьен достал из кармана флягу.

— Доживешь до моих лет и начнешь бояться тишины, а не шума. Ну все, беги. Скажи Ворону, что починю я ему эти ворота завтра с утра, хотя совсем не понимаю, что за срочность. Ну вот последнее ему не говори. Тебе лучше поспешить. Пахнет грозой.

Этьен вернулся в хижину, но я никуда не торопился. Огромные облака наплывали на горные вершины, послышался глухой раскат грома, трава задрожала. С утра меня преследовало странное ощущение, будто сегодняшний день не похож на другие. Будто кто-то посмеялся над незыблемым правом, отобрал у меня положенное, хотя готов поклясться, я думал, что больше у меня и взять нечего. А когда понял, то засмеялся, в полном одиночестве, пока не выдохся, гуляя по хрустящей траве с одной террасы на другую. Конечно же, дата. Двадцать восьмое июля тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. У меня было еще что отобрать.

Мой день рождения. Шестнадцать лет прошло с того дня, как мама родила меня ночью в больнице Сен-Манде. Она проклинала, глубоко дышала, заставляла отца ругаться, чуть не вывернула ему руку, клялась, что больше такого не повторится, и, возможно, именно клятвопреступление стало грехом, который им пришлось искупить. Аббат был прав: что я знал о прегрешениях родителей?

Небо разразилось жирными обжигающими каплями, пахнущими сеном и каникулами. Темнота уплотнилась. Я поднял нос и вдохнул грозу полной грудью.

Однако Лягух не дал мне времени насладиться.

~

Я не слышал, как он подошел. Ловким захватом Лягух обездвижил меня и прижал к лицу старый платок, пропахший машинным маслом. Гроза набирала обороты. Проще всего было не сопротивляться: Лягуху сил не занимать. И тем не менее я боролся — из принципа, из привычки, как все те, кого он убил до меня под проливным дождем. Как все те, кто не расслышал его шагов среди папоротников и пальм, все те, кто думал, что живет в безопасности. Перед глазами плыли вопящие медузы, а в легкие пустились мертвые корни. Ртом, зубами я хватал воздух, но без толку — ни капли, ни атома, лишь отвратительный привкус жира и слюны. Лягух был мастером.

— Кровать пятьдесят четыре, говорит «Колумбия», замечена нехватка воздуха.

Майкл Коллинз? Это вы?

— Ты же звал меня?

Я думал, что в тот день вы меня не услышали.

— А я услышал. Бей. Бей кулаками, ногами, бей как хочешь, только низко.

Кулак врезался во что-то мягкое, а пятка — в голень. Лягух вскрикнул от боли. И вдруг — глоток воздуха. И трава под щекой. Приют «На Границе» лежал на боку, пейзаж перевернулся. Дышать. В нескольких сантиметрах навозный жук лавировал между каплями дождя. Мне захотелось встать и вернуть мир на место, но Лягух прижал меня к земле, упершись ступней между лопаток.

Послышался щелчок пряжки ремня. Звук расстегивающейся ширинки. На ноги полилась теплая жидкость, вонь аммиака смешалась с грубым запахом мокрой земли.

— В следующий раз, — послышался голос, будто издалека, — следи за языком. За тем, что и кому ты рассказываешь.

Лягух помочился до последней капли, застегнул ширинку и удалился, тяжело ступая.

Когда я открыл глаза, я бежал. В темноте Творения, первого дня, в темноте до появления света, когда была лишь пропасть, вода и Бог. Да и насчет Бога я не до конца уверен. Гроза усилилась, заливая все мои пожары, вымывая землю из волос, грязь с лица, мочу Лягуха с одежды. Я не знал, где находился, но надо было бежать — в это я твердо верил. Леденящий душу холод следовал за мной, я чувствовал его дыхание на шее.

— Остановись, мальчик мой. Ты подхватишь пневмонию.

Нет, Майкл Коллинз. Вы всего лишь голос в моей голове.

— У многих людей звучат голоса в голове. Самые хитрые на этом зарабатывают. Остановись, говорю же тебе.

Я не сумасшедший. Я изучал план полета «Аполлона-11» с мамой. Я все читал о Баззе, Ниле и о вас. Я знаю, что теперь вы должны быть на Земле. Вы не можете со мной разговаривать. Это невозможно.

— Ну вот опять. Твой старый учитель Ротенберг прав. Ты не слушаешь. Неважно, где я. Я говорю с тобой — это главное.

Позвольте мне бежать спокойно, Майкл Коллинз. Если я остановлюсь, холод догонит меня. Никто не может мне помочь. Я один.

— Не смеши меня, мальчик. Хочешь, я расскажу тебе о настоящем одиночестве? О поднимающейся в душе тревоге всякий раз, когда «„Колумбия“ с каждым оборотом» оказывается по ту сторону Луны? Когда ночь обрывает радиосвязь — единственное, что соединяет меня с человечеством? Ты хоть представляешь, какие монстры живут там в глубине кратеров?

Простите, Майкл Коллинз. Я не хотел вас обидеть. Папа говорил, что вы — истинный герой всей этой миссии, что для управления «Колумбией» нужны стальные нервы.

— Забудь про стальные нервы. Вот что я хотел тебе сказать в твой день рождения. Это наша маленькая тайна, поскольку ты тоже в каком-то смысле космонавт. Ты знаешь, как я держался, пока был по ту сторону Луны? Как сопротивлялся давящей тишине и темноте? Я знал. Я знал, что «Колумбия» вернется к свету, что все это лишь вопрос орбиты. Поверь моему опыту. Худшее из одиночеств длится всего сорок семь минут.

~

Где-то в архивах Национальной жандармерии вы можете найти рассказ о том вечере, о ночи моего шестнадцатилетия. Если точнее, вам придется обратиться в архив министерства обороны и попросить дела четвертого регионального командования, округа Юг-Пиренеи, группы жандармерии Верхних Пиреней, а еще точнее — жандармерии Лурда. Если архивы еще не сожгли, не потеряли, не украли и не испортили, вы сможете ознакомиться с протоколом.

Там должно быть примерно следующее:

Рапорт жандарма Лувье, 31 июля 1969 года

Примерно в 22:15 28 июля 1969 года нам позвонили из заведения «На Границе», принадлежащего Департаментскому управлению по вопросам здоровья и общества при епархии Тарба, и сообщили о сбежавшем воспитаннике. В 23.00 старший сержант Казо и я сам заметили на дороге к Лурду заблудившегося молодого человека. Очевидно в растерянности, он представился как «Джозеф Марти, сирота и космонавт», а после потерял сознание. Он час бежал под дождем и преодолел восемь километров. Шеф Казо и я сам проконсультировались по телефону с заведением «На Границе» и, убедившись, что молодой человек не ранен, решили отвезти его в отделение жандармерии. Во время составления рапорта Джозеф Марти заявил, что на него напал человек по кличке Лягух, главный надзиратель приюта. Именно нападение толкнуло его на побег: молодой человек воспользовался неисправностью замка главных ворот.

Аббат Арман Сенак, директор заведения «На Границе», приехал лично забрать молодого человека примерно в час ночи. Будучи в состоянии начинающейся горячки, Джозеф Марти не сопротивлялся. На обвинения молодого человека аббат Сенак, известный на весь департамент своей благотворительной деятельностью и самоотверженностью, ответил, что Джозеф Марти — новый воспитанник, психологически неустойчивый, и до сих пор тяжело переживает гибель родителей. По словам аббата, подобные обвинения часто звучат от молодых людей, требующих внимания в ситуации полного эмоционального отчаяния. Он также пригласил нас расследовать все, что мы посчитаем нужным.

На следующий день мы посетили приют «На Границе». Сироты и служащий персонал встретили нас тепло. Согласно протоколу, мы опросили учеников в группах и по отдельности, и те убедили нас, что с ними хорошо обращаются. Кажется, пансионеры любят своего духовного наставника, а также главного надзирателя Марто (Лягуха), которого ребята описали как «супердоброго», а доминиканские сестры, работающие в приюте, — как «строгого, но справедливого». Месье Марто подтвердил, что не сердится на молодого Марти и понимает, в каком отчаянии мальчик. Месье Марто также попросил нас передать добрые слова полковнику Лаффиту, в командовании в Бордо.

Констатируем:

— необоснованные заявления обвинителя;

— отсутствие телесных повреждений у обвинителя;

— общее доверие, которым пользуется администрация заведения.

В связи с этим показания молодого человека признаны ложными. Продолжать расследование не требуется.

Направлено месье прокурору Республики.

Горячка продолжалась двенадцать дней. Пришлось пригласить врача из Лурда, но и это не помогло. Сестра Анжелика шептала, что надо меня спустить туда, в черный город падших ангелов, что подобный аномальный жар — точно дело рук дьявола.

Прокурор Республики закрыл мое дело без разговоров.

Длинными синусоидами со мной разговаривали голоса. Я ловил радиоволны со всей вселенной. Двенадцать дней я не был сиротой. Мама выжимала полотенце и клала его мне на лоб. Отец заставлял глотать горькие лекарства: «Для твоего же блага, этот старинный рецепт из венецианского гетто нам дал Ротенберг». Несколько раз я видел, как Момо корчится на соседней кровати в медпункте — и днем, и ночью. Если он не бился в эпилептическом родео, то пристально смотрел на меня, изо всех оставшихся сил прижав к груди плюшевого осла. Изо всех оставшихся мне сил я отворачивался. Если реальностью был Момо, я предпочитал горячку, ее глухие волны, ватные объятия и темную дрожь. Я предпочитал сгорать в ярком огне видений.

Антибиотики делу не помогли. Я мог бы сказать им всем, что моя болезнь не лечится пенициллином, припарками, и даже ночные сеансы экзорцизма, которые тайком проводила сестра Анжелика, читая по книжонке, похожей на мой учебник физкультуры, тоже не помогут. Настоящей проблемой были слезы.

Я избегал этой темы как мог. Но когда-нибудь придется поговорить о слезах. С крушения самолета, с единения моей семьи и металла в огненном тигле, я не проронил ни слезинки. Я просто их не нашел, шептал психолог. Хотя искал. Но я мог сколько угодно стараться, думать о гробах родителей, о невыносимом гробике, послушно вставшем с ними в ряд в день похорон, о разделяющем их дереве, лишающем права на любое прикосновение, — ничего не происходило. Но вселенная требовала. Мои слезы существовали, и этот невыплаченный долг стал причиной разъедающей тело болезни.

В возрасте шестнадцати лет и двенадцати дней я открыл глаза посреди ночи. Момо сидел на краю моей кровати, крепко держал меня за руку и плакал. Он плакал как никогда — так плачут у подножия распятия, в объятиях мадонн, отвернув лицо. Он оплакивал империи. Он плакал вместо меня, не умевшего так плакать.

Утром сестра Анжелика кричала о чуде. Жар прошел. Она заставила меня выйти на улицу, встать на колени под собранием бледнеющих звезд и трижды прочесть «Отче наш». Безродный уже ходил кругами по двору и дрожал под «плащом ссыкуна» на плечах.

С того дня парень с глазами Орана, ловец морских ежей, исчерпавший запас слов, Момо и я были не разлей вода. Он стал моими слезами, а я — его голосом.

~

Синий, желтый, зеленый.

Репродукция «Звездной ночи» Ван Гога, висевшая над пианино Ротенберга, была настолько поразительной, что вызывала подозрения. Я изучил ее до последнего мазка во время занятий. Ротенберг влепил мне подзатыльник в тот день, когда я назвал картину подделкой.

— А если я тебе сыграю это?

Раздались первые аккорды «Хаммерклавира».

— То, что я играю, тоже подделка, дурень? Может, это уже не Людвиг?

— Успокойся, Алон, — сказала его жена, пройдя по гостиной. — Ты себя доведешь.

— Не путай копию и интерпретацию, идиот. Если бы эта картина была пошлой копией, я бы давно уже ее выбросил. Ты смотришь на Ван Гога.

— Но не он же ее написал.

— А что ты об этом знаешь? Может, он написал две версии? И даже если лишь одну, эта картина не существовала бы без его первой. Так что можно сказать, он написал обе. Или, еще проще, что Ван Гог не написал эту картину, все равно ее написав.

— Получается, когда я играю Бетховена…

— Когда ты играешь Бетховена, Людвиг в гробу переворачивается. А вот когда Кемпфф играет Бетховена, когда Фишнер, тот парень из Аргентины, или Баренбойм играют Бетховена — это другое. Когда они играют, может, играет не сам Бетховен, но все равно играет Бетховен.

Синий, желтый, зеленый.

Мы находимся далеко от вокзала, где встретились, вы и я. Далеко от аэропортов и общественных пианино. Наверное, вы почти жалеете, что задали свой любимый вопрос: что человек вроде вас здесь делает? Но если вы думаете, что я отвлекся, потерял нить рассказа со всеми этими самолетами, глухими богами, сиротами, картинами — а скоро и девушками с цветочными именами, — это значит, вы всё воспринимаете буквально. Если приглядитесь изо всех сил, то увидите то же, что и я пятьдесят лет назад.

Синий, желтый, зеленый.

Вы не поймете, что любуетесь «Звездной ночью», если прижметесь носом к картине. Так что потерпите. Позвольте мне перегонять и дальше цвета моей ночи.

~

На уроке физкультуры я выплыл из медпункта, словно призрак, и Рашид сухим взмахом тут же показал на скамейку.

— Только не ты, — сказал он, пока остальные бегали кругами по двору.

Я сел рядом с Момо, которому не втолковывали никогда никакой культуры, даже физической. Рашид наблюдал за учениками, хлопал в ладоши и кричал мелодичным голосом: «Вперед, вперед», но его «вперио-о-о-од, вперио-о-о-од» не давали никакого результата. Но Рашид не давил авторитетом. Он знал, что преподает классу титанов, приговоренных носить на плечах вселенную за то, что бросили вызов богам. С таких не требуют еще и быстро бегать.

Единственным, кто выкладывался на полную, кто всей душой отдавался делу, был Проныра. Он бегал от одной группы к другой, замедлял ход, чтобы его догнали, и ускорялся снова. Когда остальные нарезали десять кругов, он выдавал пятнадцать. Час торговли. Именно в этот момент Проныра собирал деньги, обещания, просьбы, выставлял все это на виртуальный рынок, прикидывал в уме, продавал, покупал, поднимал цены, выставлял на аукцион общественный труд, безделушки, цветные чернила, шоколадки, крохотные монетки и купюры. Проныра все запоминал. Никакими предметами во дворе не обменивались, поскольку поодаль стоял Лягух, время от времени подпрыгивая с угрожающим видом. Все операции проворачивались позже, в прикосновениях, столкновениях, балете рук, прячущих и передающих товар и валюту по углам коридоров, в очередях, под партами и столами. Участники подпольной, тайной сети прятались за невинными масками ангелочков.

Между двумя «вперио-о-о-од» Рашид подошел и сурово посмотрел на меня.

— Ты, кажется, пытался сбежать. И, кажется, тебя поймали за восемь километров отсюда через час. Я очень разочаровался, когда узнал. — Он оперся ступней на скамейку, совсем рядом со мной, и наклонился, чтобы завязать шнурок. — Восемь километров в час, — прошептал он. — Если хочешь убраться отсюда, придется бежать быстрее.

Аббат ничего не сказал. Он видел меня за завтраком и не упомянул побег. Он даже улыбнулся. Но когда Лягух дал свисток, остановив урок физкультуры, на втором этаже открылось окно. Сенак встретился со мной взглядом и медленно кивнул.

В кабинете он все еще стоял у окна, прижав глаз к подзорной трубе. Сенак показал на три черные точки, дрейфующие на ветру, следующие за потоками воздуха.

— Малыш-бородач учится летать. Впервые его родители упорхнули настолько далеко от гнезда. Я уже год за ними наблюдаю. Они гнездятся под уступом над приютом. Великолепное зрелище, не правда ли? А ты знал, что в Пиренеях всего несколько пар бородачей? Этот вид на грани исчезновения. Очень хрупкий. При малейшем происшествии они покидают гнездо.

Он отложил трубу, сел за стол и свел пальцы под подбородком этого странного моложавого лица, на котором только глаза казались старыми, а все вокруг выглядело розовым, плотным, пышущим здоровьем. Сенак всегда был безупречно причесан и выбрит — его щеки, благословленные каплями одеколона, горели от бритвы.

— Я много молился за тебя, Джозеф. Я просил Бога указать мне, где я ошибся. Что я сделал не так в тот вечер, когда позвонили из жандармерии, когда приют «На Границе» публично осквернили, предав огласке побег одного из нас.

— Дело не в вас.

— Что?

— Дело не в вас, месье аббат. Это все Ля… Месье Марто.

— Ах да, глупая история. По нему не скажешь, но я знаю, что месье Марто сильно огорчился. К счастью, жандармы привыкли к подобным небылицам.

— Он напал на меня из мести!

— А с чего ему мстить? С чего ему злиться на тебя?

Потому что я соврал насчет синяка под глазом. Потому что дело было не в душевых, которые вы заставили его драить.

— Джозеф?

— Я не знаю…

— Ты видел месье Марто в тот вечер? Вот как я сейчас смотрю на тебя?

— Нет.

— Подведем итог. Ты не ранен. Ты не видел месье Марто. И у него нет причин на тебя злиться. Так?

— Да. Да, месье аббат.

— А может, ты все это выдумал? У тебя ведь была горячка.

— Я… я не знаю.

Сенак глубоко вздохнул. Его лежащие — нет, прижатые к столу — руки затряслись.

— Я задал простой вопрос. Может, ты все это выдумал? Да или нет?

— Да.

— Ну вот. Ты все выдумал. Хорошо, что ты признался.

Руки аббата расслабились и погладили безупречную, без единой складки сутану.

— Если бы не мои хорошие отношения с властями, все могло бы обернуться гораздо хуже. А если бы они начали расследование? Ты об этом подумал? Мы ведь единственная семья для большинства твоих товарищей. Что с ними будет, если «На Границе» закроют? Ведь за этими стенами их никто не ждет, понимаешь?

— Да, месье аббат.

— Я ведь не ошибся, что доверился тебе?

— Нет, месье аббат.

— Надеюсь. Ты не первый, кто меня разочаровывает.

— Вы о Данни?

Не знаю, почему я упомянул это имя. Аббат тут же посуровел.

— Кто рассказал тебе о Данни?

— Остальные.

— И что они сказали?

— Что он умер.

— Не будь смешон. Данни не умер. В день прощения его грехов он вернется в лучах славы, шагая рядом с Христом. Теперь иди к остальным. Мне нужно сделать объявление.

Объявление должно было предупредить о визите некой важной персоны, одного из самых щедрых жертвователей епархии, от благосклонности которого зависела жизнь приюта. Однако объявления аббат так и не сделал: важная персона уже была на пороге приюта, когда мы спустились. Он приехал раньше благодаря «Триумфу GT6», припаркованному посреди двора. Машину невозможно было разглядеть: со всех сторон ее обступили сироты. В первый — и последний — раз я увидел аббата Сенака в замешательстве.

— Месье граф, я не ждал вас так рано. Меня даже не предупредили…

Ритм собирался войти в мою жизнь — тот самый ритм Ротенберга, Бетховена и «Роллинг Стоунз». Единственная вещь, которую разделяли и Бог, и дьявол, — ритм. В графе было что-то восхитительное, причем не в высоком росте, элегантности и даже не в том, что он носил «оксфорды», пошив которых в мастерской моей семьи стоил бы целое состояние. Нет, восхитительное ждало в машине на пассажирском кресле. В тот момент, когда открылась дверца, я понял, что остальные сироты любовались не плавными линиями автомобиля и шестицилиндровым двигателем. Из машины вышла девушка — практически женщина, пусть и едва старше меня. Она смущалась, и на то были причины: сорок два ошарашенных взгляда устремились на нее. От самого младшего, пятилетнего мальчика до семнадцатилетнего подростка — все грезили о матери, возлюбленной или странной смеси обеих. Проныра делал вид, что не замечает девушку, Синатра, стараясь изо всех сил походить на отца, косился на нее. Лишь Эдисон сунул голову внутрь машины, действительно интересуясь, что там внутри.

Безродный потрогал гостью пальцем. Та подпрыгнула, собираясь сделать шаг в сторону, но он схватил ее за краешек платья и потерся о мягкую ткань щекой. На свой лад Безродный был знатоком: на девушке было не какое-то там платье, а «Диор». Мама часто водила меня в бутик на улице Монтень, где продавщицы обращались со мной, словно с членом собственной семьи. Часами я бродил по ателье, пока мама примеряла платья, и кое-чему научился за это время. Это красное платье с широкой юбкой и огромной пуговицей на плече было сшито по дизайну Марка Боана к коллекции высокой моды в шестьдесят первом — шестьдесят втором годах. Наверняка девушка взяла наряд у матери. Граф был богачом, но не транжирой.

— Ты смотрела «Мэри Поппинс»? — спросил девушку Безродный.

Она с опаской смотрела на него.

— Ну, ты смотрела «Мэри Поппинс» или нет?

— Да… Папа, нам пора?

— Роза, подойди. Отец мой, позвольте представить вам мою дочь.

Едва передвигая ногами, Роза прошла вдоль двух рядов сирот и присела перед аббатом в старомодном реверансе.

— Я не знал, что вы так скоро приедете, господин граф. Мадемуазель, не хотите ли чего-нибудь выпить?

— Я бы хотел посмотреть на новую кровлю, которую надо было купить в срочном порядке. Ради финансирования крыши пришлось отказаться от новой машины для моей жены в этом году, — рассмеялся граф. — Но что поделать, надо защитить наших дорогих детишек от дождя, не так ли?

— И они вам очень за это благодарны, господин граф. Прошу, сюда…

— Думаю, моей дочери не очень интересен осмотр. Она устала в дороге. Может ли она отдохнуть где-нибудь в приюте, пока мы заняты?

Аббат поймал мой взгляд: секунду назад я глаз не мог оторвать от плавных черт этого цветка.

— Джозеф, отведи гостью в мой кабинет, и пусть сестра Альбертина принесет ей любой напиток, какой только мадемуазель пожелает.

— Кока-колу, — сказала девушка.

Сорок два мальчика разразились смехом. Кто-то сказал: «Кола закончилась, но шампанское еще осталось!» Роза стиснула зубы, аббат сухо хлопнул в ладоши, и сироты встали по стойке смирно. Лягух выхватил из последнего ряда Синатру, автора остроумного замечания, и потащил его к зданию, вцепившись по старой привычке рукой парню в шею. Ноги Синатры едва касались земли.

Я отвел девушку на второй этаж и пропустил в кабинет — кажется, она удивилась манерам. Роза вошла, равнодушно озираясь по сторонам. Ее глаза горели под черной челкой. Девушка была высокой, бледной, словно вся кровь отхлынула от ее щек в платье. Прямой, практически мужской нос, довольно широкие зубы — такими только в яблоки впиваться, — слегка опущенные уголки глаз. Я не знал, насколько она красива и красива ли вообще. Она остановилась у книжных полок и провела пальцем по корешку толстой книги, зажатой между двумя статуэтками Девы Марии.

— Странно, не правда ли?

Она произнесла «стра-а-анно», элегантно растягивая «а» — только эту гласную, словно остальные были недостаточно прекрасны, чтобы произносить их нараспев. Она бросала эти «а» направо и налево, отчего у меня, словно у ошарашенного мальчика-с-пальчика, просыпалось желание поднимать их с пола.

— Что тут странного? — спросил я, произнеся банально короткие «а».

— Энциклопедия. Всего один том, от «А» до «М». Почему?

— Я не знаю. Это Сен… месье аббата.

— Хм-м. Конечно, энциклопедии стоят дорого. У меня вот есть «Британника». Вся. Целиком.

— И ты читаешь ее, попивая колу.

Она пристально посмотрела на меня — такой взгляд бывает у женщин, когда они объявляют беспощадную войну, — а затем продолжила осмотр, остановилась у пианино и провела пальцами по крышке.

— Ничего не трогай, — прошептал я.

— Включи свет.

— Чего?

— Включи свет, говорю тебе.

Я щелкнул выключателем. Она указала подбородком в сторону на блеклую лампу.

— Ты это видишь? Благодаря моему отцу у вас есть свет. Три года назад он пожертвовал пятнадцать тысяч франков, чтобы обновить всю проводку. Я отлично помню, потому что в тот год не получила, что хотела, на день рождения — ведь нужно жертвовать сиротам. Без него вы бы все превратились в альбиносов, живя в темноте, словно крысы. Вы бы мокли под дождем из-за протекающей крыши, которую не можете починить своими силами. Так что вот, вы бы были мокрыми крысами и альбиносами. Поэтому я трогаю все, что только пожелаю. Все это, — она широко развела руками, — принадлежит нам.

Она открыла крышку пианино. Ее пианино. Руки девушки выглядели еще бледнее лица, будто в них совсем не было крови. Таких красивых пальцев я никогда не видел. Когда она заиграла, у меня перехватило дыхание. Не потому, что она играла хорошо — отнюдь, — а потому, что она заиграла двадцать шестую «Прощальную» сонату Бетховена. Ее Бетховен неловко сомневался, в панике искал выход из кустов глухоты. Роза поймала мой взгляд и нахмурилась.

— Ты чего так смотришь?

— Ничего.

— Ты никогда не видел, как играют на фортепиано? Ну конечно, в подобных местах вы наверняка больше привыкли к банджо.

— Эту сонату нельзя так играть.

— А как надо?

Я медленно шел к пианино, с каждым шагом нарушая данное аббату обещание никогда больше не прикасаться к клавишам, и как только я положил руки на клавиатуру — обещание умерло. Роза не двинулась с табурета. Стоя рядом с ней, я в оцепенении держал кисти над клавишами, не нажимая.

— Ну так что? — переспросила она с насмешкой.

От нее пахло пудрой, проблемами и лавандой. И чем-то, похожим на лекарство. А затем — первая нота, звенящая так надменно, когда она прекрасна, когда звучит в ночи. Так звучит высокомерие знати, бегущей от дерзновенного солнца. Роза пахла луной. Я слышал, как бьется ее хрупкое сердце, и не мог заглушить его ритм — это было бы преступлением, — однако первые аккорды «Прощальной» требовали силы. Надо было играть быстро, чтобы нас не поймали, но и медленно, поскольку прощания всегда затягиваются, люди оборачиваются по нескольку раз, как Момо, пока наблюдал с солью на губах за тонущей в тумане родной землей. Вот все, что я должен был уместить в приглушенном звуке — в нескольких кубических сантиметрах под моими десятью пальцами. Престо, адажио, ярость и тишина под ладонями, хватающими апельсины.

И все это я вложил в три простых нажатия. Ми-бемоль — соль. Роза подпрыгнула. Си-бемоль — фа. И уставилась на меня, потеряв дар речи. До минор. «Прощальная». Медленно закрывающаяся дверь, что ведет туда, куда уже не вернуться. Роза задрожала и как-то странно, с присвистом задышала. Она услышала между нотами грустные «Каравеллы», накал, моих и Людвига призраков. В этих интервалах было еще что-то, недоступное ни мне, ни Людвигу. Войны, перемирия, нарушения клятв, что все это было в последний раз. В них звучали поцелуи в оливковых садах, тридцать сребреников под луной, разорванная занавеска, ослепляющее умиротворение и центурион, осознавший, как он ошибся. В этих нотах звучал ужас, в трещинах которого уже расцветала красота. Покачнувшись, Роза оперлась на край клавиатуры. Сыграв с два десятка тактов, я поднял руки. Впервые в жизни я исполнил настоящую музыку.

— Какой талант!

На пороге с изяществом завсегдатая концертных залов аплодировал граф. Аббат стоял позади и тоже хлопал в ладоши с подчеркнутой медлительностью. Правый уголок его губ нервно дергался, четко вырисовываясь на гладких розовых щеках. Все его существо восставало против этой улыбки клоуна, снявшего грим.

— Какой талант, — повторил граф. — Восхитительно, не правда ли, Роза?

Роза поглядывала то на меня, то на пианино и не понимала. Не понимала, как этот заморыш, у которого даже собственной шкуры не было, играл вот так. Я тоже не понимал.

— Джозеф — один из наших лучших воспитанников, — заявил аббат. — Теперь, Джозеф, оставь нас и зайди через час… Я бы хотел с тобой кое-что обсудить.

— Погодите, отец мой, погодите… Моей дочери нужен учитель фортепиано. Джозеф может давать ей уроки?

— С превеликим удовольствием, но, боюсь, у Джозефа много работы, и он точно не сможет освободиться до вашего отъезда в Париж…

— Мы не едем в Париж. Точнее, Роза с матерью не едут в Париж. Они остаются здесь, в нашем доме, как минимум до начала следующего года, пока я не улажу пару пустяков. Я буду приезжать сюда раз в две недели на выходные.

Улыбка Сенака не дрогнула.

— Понимаю, понимаю. Хотя не до конца. Розе ведь… шестнадцать, так? Она должна перейти в старший класс лицея Людовика Великого, как вы говорили. Боюсь, уровень заведений в Лурде…

— Роза переходит на домашнее обучение, — прервал аббата граф. — Конечно, качество ее образования очень важно для меня. Так же, как и уроки фортепиано, поскольку она сможет вернуться в музыкальную школу не раньше марта. Каждую субботу я буду присылать шофера, а после урока он будет отвозить Джозефа в приют. Три часа дня, вам подходит?

— Заниматься с ним? — возмутилась Роза. — Но он…

Сенак и граф ждали продолжения, но ни один из них не догадался. Он — сирота.

— Он что?

— Он… наверное, занят.

— Уверен, он найдет время, не так ли? Ну что, решено?

— Решено, месье граф.

— Замечательно, замечательно. Отец мой, спасибо за прием. В следующий раз я останусь подольше, чтобы обсудить финансирование будущих работ, необходимых для блага вашей паствы. Дорогая, идем?

Его дочери стоило огромных усилий встать из-за фортепиано: она собралась с последними силами и бросила на меня полный ненависти взгляд, будто все это происходило по моей вине. За пианино она была бедной. Я вывел на свет ее посредственность и долгое время думал, что она злится на меня за это. Позже я понял, что она завидовала моей свободе. Та свобода еще не оперилась и неловко металась вправо-влево, но в двадцати тактах она парила, словно королевский орел, которым станет однажды.

Проходя мимо, Роза улыбнулась — у нее были отличные манеры. Ненависть стала нашим первым секретом, крепким фундаментом, на котором строилось все остальное: стены презрения, башни безразличия, бойницы, тайные ходы, рвы пренебрежения, мелочности, затаенной обиды — целая крепость из теней и эмоций, которая рухнула шесть месяцев спустя с первым же порывом ветра, будто карточный домик.

— Сядь и печатай.

По требованию аббата я поднялся в кабинет после ужина. Не поднимая головы от Библии, он указал на «ЭРМЕС 3000». Я уже стал мастером своего дела: вставить лист, повернуть валик, нажать на рычаг. «ЭРМЕС 3000» была готова.

— «Господину директору департамента». С красной строки: «Я внимательно изучил Вашу просьбу дать характеристику Джозефу Марти перед тем, как отправить воспитанника в приемную семью, и вынужден с сожалением сообщить, что молодой человек психически неуравновешен…» Ты перестал печатать?

Я остановился на словах «в приемную семью».

— ПЕЧАТАЙ! — завопил аббат. Он побелел от гнева, но тут же поднял руки, как бы извиняясь: — Продолжим… На чем мы остановились… Ах да: «Психическое состояние этого молодого человека вкупе с предрасположенностью лгать не оставляет мне выбора, кроме как, к сожалению, отказать вам». С красной строки напечатай светские формы вежливости. Это для администрации.

Буквы плясали у меня перед глазами, резко разболелся живот.

— Что-то не так, Джозеф?

— Вы не отпускаете меня…

— Я позволяю тебе остаться. Ради твоего же блага. И ради той семьи… — Он взял в руки документ и нацепил очки. — Демаре…

— Наши соседи?

Демаре жили напротив моего дома. Оба были маленького роста, на пенсии, и когда их спрашивали о ее размере, они всегда отвечали: «Крошечным людям — крошечные пенсии» — и разражались громким хохотом. Эта шутка действовала на нервы, но сами Демаре нам нравились. У них не было детей — только кот, которого Анри собирался убить из отцовского ружья. И они хотели меня усыновить, подарить семью. Мне, который ничего не стоил.

— Это временно, Джозеф. Через полгода они смогут подать новую заявку, и я снова ее изучу.

— Это мерзко.

Сенак наклонил голову. Он дышал ровно, и по сей день я не могу утверждать, что слышал, как он кричал. Может, он произнес «печатай» с обыкновенной мягкостью. Во мне все тогда кричало.

— Что именно «мерзко», Джозеф?

— Ваше наказание.

— Я не люблю это слово. «Наказание» значит «месть». Я предпочитаю «исправление», поскольку это слово несет в себе надежду, перемены, словно мы корректируем путь. Ты сбежал. Ты и вправду думал, что я оставлю это просто так? А после побега, поклявшись мне в глаза, выпросив еще один шанс, ты вдруг играешь на пианино.

— Только чтобы помочь той девочке.

— Чтобы помочь или чтобы показать, как хорошо ты играешь? Чтобы помочь или чтобы переступить грань запретного? С первого же дня я твержу тебе остерегаться греха гордыни. Я повидал множество молодых людей вроде тебя, из хороших семей, которые попадали в приют подростками и думали, будто им все позволено, раз они выберутся отсюда в скором времени, раз у них хватает наглости.

— Клянусь, я никогда больше не притронусь к вашему пианино. Я не знал, что оно настолько важно для вас.

— Это не мое пианино, оно досталось мне от отца Пуига. Самое обыкновенное пианино. Я даже играть не умею. Но для тебя этот инструмент — искушение из прошлой жизни. А та жизнь кончилась. Здесь, «На Границе», мы готовим будущее.

— Вы мне не отец! — крикнул я.

Сенак кивнул — думаю, он уже давно ждал этих слов.

— Отец, Джозеф, я твой отец. Видишь, ты называешь меня так каждый день, сам тому не веря. Я — твой отец, и этой властью наделило меня государство. Я — твой отец, благодаря миссии, вверенной первому из апостолов Господом нашим Иисусом Христом много веков назад. Как и он, я понимаю твое отчаяние. Как и он, я разрушу храм и построю вместо него новый. Моя задача не нравиться тебе, а построить тебя заново. — Сенак обошел стол. — Встань на колени, грешник.

— Я думал, вы собирались меня построить.

Он схватил меня за шею. Сенак не был высок или молод, однако в нем таилась невероятная сила.

— Вместе мы попросим Господа указать нам путь и покаемся в грехах. «Confiteor Deo omnipotenti…»[11]

Я рухнул на колени. Я искал в себе гнев, который столько раз спасал и защищал меня. Напрасно. Внутри было лишь необъятное белое эхо.

— Mea culpa, — шептал Сенак, — mea culpa, mea maxima culpa…[12]

Он изо всех сил давил мне на голову, заставляя смотреть грешными глазами в пол и на сложенные ладони. В тот момент, глядя на собственные руки, я увидел знак. Знак, который до сих пор позволяет мне узнать сироту в толпе, среди ночи, в мгновение ока распознать брата среди тысячи. Простая деталь.

— «…Еt dimissis paccatis nostris, parducat nos ad vitam aeternam»[13]. Аминь. Пока с почтой не закончишь, спать не пойдешь.

Простая деталь. Крошечная, незаметная.

У всех сирот дрожат руки.

В полночь я все еще печатал одеревеневшими пальцами «с уважением» и «брат во Христе».

Я не верю в чудеса, но иногда приходится признать очевидное. К часу ночи я решил сделать перерыв. Потягиваясь, я вдруг увидел рядом с драгоценной орнитологией забытый том энциклопедии — тоже сироту.

Чудо состояло не в том, что я взял книгу в руки. Безродный спросил, кто такая Тереза, которой Бетховен посвятил двадцать четвертую сонату, и я собирался это узнать. Я проверил коридор — никого. Книга оказалась внушительной, до сих пор я ощущаю ее вес в руках — удивительно, насколько тяжелой может быть жизнь между «А» и «М». В приюте нам рассказывали о целой толпе Терез: Тереза из Лизьё, Тереза Авильская — в этом имени явно было что-то святое, но, похоже, ни одна из них не была знакома с Бетховеном и не любила музыку. Глянув иллюстрации и фотографии в энциклопедии, я убедился, что в статье о Людвиге не упоминалось ни одной Терезы.

Послышался шум шагов. Я испугался и хотел убрать энциклопедию, но руки не слушались, одеревенев после часов печатания. Вместо того, чтобы скользнуть в привычное место, срез ударился о книжную полку и отскочил. Расправив крылья кожаного переплета, книга упала страницами на пол. Замерев от ужаса, я прислушался. Никто не вошел, шаги утихли. Может, Лягух совершал обход. А может, одной из сестер овладели сомнения, погнав ее к церкви, где с ними расправится ледяной холод. Я выждал прилично, не пошевелив и пальцем, а потом поднял книгу.

Она открылась на случайной странице.

Для тех, кто верит в случай. Однако с той ночи я больше в него не верил.

~

Бывают дни, когда я устаю, когда пальцы тяжелеют, когда больше не могу играть, когда думаю: «К чему все это? Она не придет». Тогда я чувствую себя трусом. Столькие до меня джазовыми ночами уже испытывали подобное, когда медные трубы оттягивают наступление рассвета — в Париже, в Чикаго, в Йоханнесбурге, в притонах, пригородах, подвалах, чопорных церквях, где даже мертвым холодно. Пальцы на клавишах, клапанах, струнах, органе, контрабасе, саксофоне, белые пальцы, черные пальцы — тысячи пальцев куют музыку, чтобы прогнать тишину.

В такие дни я думаю о Дозоре, и к рукам возвращается прежняя красота, полная рвения и молодости. Я член тайного общества — настолько тайного, что в лучшие времена в него входило лишь семь человек. И я не говорю о детских заговорах, выдуманных ради игры. Дозор действительно спас еще не до конца повзрослевших мужчин.

— Тебе в прошлый раз мало было?

Десятого августа тысяча девятьсот шестьдесят девятого Синатра погрозил кулаком, едва я приподнял люк, ведущий на крышу. Вместе с Эдисоном, Безродным и Пронырой они уселись вокруг драгоценного приемника. Проныра тут же выключил радио, однако я успел расслышать голос. Скоро я привыкну к его чарующей интонации, преодолевающей горы и долины. Я узнаю, что даже у ангелов может быть испанский акцент.

Все четверо вытаращились еще сильнее, когда за моей спиной показался Момо.

— Мы хотим вступить в Дозор.

— Отказано, — сказал Проныра и повернулся к Синатре: — Давай, задай им трепку, чтобы лучше дошло.

Синатра подошел и замер, когда увидел, что я не двигаюсь с места. Он достаточно дрался в своей жизни и понимал, что настолько спокойными бывают лишь вооруженные люди. И он был прав. Когда я сунул руку в карман, Синатра отпрянул, ожидая увидеть нож. Однако я достал лист бумаги.

— Это страница из энциклопедии аббата. Если он увидит, что я ее вырвал, мне конец.

Проныра пожал плечами:

— Мест нет. Какая-то страница из словаря ничего не изменит.

— Это не какая-то страница из словаря. Это самая главная страница вообще. Единственная вещь, которую нужно узнать из всей энциклопедии.

Стараясь выглядеть непринужденно, я дрожащими пальцами развернул лист бумаги. Такие вещи невозможно держать в руках и не вспотеть. Все четверо затаили дыхание — обычно так встречают мою игру Бетховена.

Страница начиналась со слова «Вулканология»: «комплексная научная дисциплина, изучающая причины образования вулканов, продукты извержения, строение и т. п.». Надо сказать, ребятам было совершенно плевать на вулканологию. Они уже пялились на следующее слово: «Вульва», под которым красовалась огромная черно-белая иллюстрация в четверть страницы, отданной исключительно под описание этой неизвестной территории и ее поразительным рельефам. Курсив подчеркивал экзотические детали: Лобок, Клитор, Большие и Малые губы. Отталкиваясь от восхитительно точной иллюстрации, можно было дорисовать в воображении разведенные бедра, представить художника с блокнотом в руке всего в нескольких сантиметрах от натурщицы — так близко, что удивительно, как он не сгорел, не ослеп, не сошел с ума, как нашел в себе силы зарисовать каждый волосок и заштриховать правую губу, чуть более приоткрытую, чем левую.

Завороженный этим новым механизмом с невидимыми шурупами, Эдисон пялился, потеряв дар речи. Синатра натянул презрительную, саркастическую усмешку, словно пытался сказать: «Если вы думаете, что я вижу это в первый раз…», однако шишка в его шортах свидетельствовала об обратном. Проныра переводил взгляд с рисунка на меня. Безродный спросил:

— Это медведь?

— Дурак, это девчонка.

Безродный забрал у меня страницу, Эдисон попытался отобрать ее, но вмешался Синатра. Я спокойно поднял руку:

— Все по очереди.

Со священным ужасом они изучали рисунок, и их восхищение было подобно тому, что испытывает человек, глядя на землетрясение. Я долго тренировался в хладнокровии: до посинения пялился на картинку накануне, чтобы привыкнуть, еще не осознавая, что к подобному не привыкнешь никогда.

— Если примете меня и Момо в Дозор, картинка ваша. То есть наша. Иначе…

— Иначе что?

— В одиночку хранить такое слишком рискованно. Аббат может найти. Я сожгу ее.

Все четверо побледнели.

— Ты не посмеешь, — сказал Синатра.

— Да ну? Тогда для начала я ее порву.

Я взял страницу двумя пальцами, поднял и…

— Прекрати! — закричал Проныра. — Хорошо, хорошо. Тебя примем, но не идиота.

— Его зовут Момо. Еще раз назовешь его идиотом, и я тебе башку проломлю.

Проныра учуял, что я говорил серьезно. Момо улыбнулся. Момо всегда улыбался.

— Хорошо, не кипятись. Я голосую за. Парни?

— Я тоже, — сказал Эдисон.

Безродный торжественно кивнул. Только Синатра таращился на меня с недоверием.

— А откуда нам знать, что он не пытается нас подставить? Что все это не план Сенака следить за нами?

— Если бы Сенак знал, что мы тут, он бы выдумал что-нибудь пострашнее слежки.

— Ну как знаете, — сказал Синатра. — Только если он окажется предателем, не говорите, что я не предупреждал.

— Получается, четыре голоса за.

Проныра протянул руку мне и, немного поколебавшись, Момо.

— Добро пожаловать в Дозор.

Часто я задаюсь вопросом: а если бы я вправду разорвал страницу? Конечно же, я бы этого не сделал, но не по тем причинам, о которых вы думаете, хотя кровь бурлит в том возрасте. Я размышлял о женщине-натурщице. Наверняка было нелегко выставить себя с такой стороны и отдаться всем. Требовалась храбрость. Пока мы любовались ею, эта женщина где-то жила, хлопотала по дому в халате, варила кофе. Может, она уже состарилась, а рисунок был сделан давно? Может, она тоже смотрела в энциклопедию на свою молодую вульву и грустно вздыхала. Вот почему я бы не разорвал страницу: мне хотелось выказать уважение этой героине.

— Последнее условие, — добавил Проныра. — Здесь каждый сам за себя. Если с тобой что-то случится, мы тебя не знаем. Если что-то случится с нами, ты нас тоже не знаешь. Повтори.

— Каждый сам за себя.

— Отлично. Теперь заткнитесь. Оба. Из-за вас мы пропустили половину Мари-Анж.

В тот вечер, когда они включили радио, я познакомился с Мари-Анж Роиг, идеальной женщиной, образ которой каждый лепил на свой лад, словно неловкий коллаж из элементов красоты, замеченных то тут, то там. Одетая в слишком широкую маечку Камий, склонившаяся к сыну. Женщина с обложки журнала, увиденного во время похода в деревню или в окно везущего нас летом в Лурд автобуса, когда мимо проезжал открытый кабриолет. Мы могли до бесконечности обсуждать, утверждать, что у идеальной женщины должна быть фигура Джины Лоллобриджиды или Софи Лорен, улыбка Клаудии Кардинале или Грейс Келли, глаза Брижит Бардо или Мари Лафоре. Но в вопросе голоса все были согласны: у Мари-Анж Роиг не было ни одной конкурентки, отчего соревнование могло показаться нечестным.

Мари-Анж вела передачу «Ночной перекресток», и Дозор слушал ее с религиозным благоговением каждый воскресный вечер по «Сюд Радио» — единственной волне, которую ловил самодельный приемник Эдисона. Голос Мари-Анж поднимался из Андорры к передатчику на Пик-Блане. Оттуда он садился на среднюю волну в триста шестьдесят семь метров (в джинглах не переставали повторять эту наверняка важную информацию). На спине этой волны голос перепрыгивал вершины, бросал вызов холоду, одиночеству, бурям и добирался до нас — мы никогда не думали, что Мари-Анж обращалась и к другим слушателям. В грозу бывало, что голос пропадал, сбивался, а его интонацию насмерть била молния. В такие моменты мы думали, что он больше не вернется. Но голос звучал вечно. Даже теперь, пятьдесят лет спустя, мне нравится думать, что его рассеянное эхо путешествует на скорости звука к скользким границам космоса, что далекий и бесконечный разум поймает его однажды, внимательно послушает и подумает, насколько глупыми, но прекрасными мы были.

Мари-Анж покинула волну час спустя, оставив нас в окружении ночи. Стало чуть холоднее, чуть темнее. Эта пустота между тенями была самой опасной.

— Может, поиграем во что-нибудь? — предложил я.

— В покер? У нас нет денег.

— Можно и без денег.

— Как ты собираешься играть в покер без денег?

— Я вообще не говорил про покер!

— Ну ты же сказал, что хочешь поиграть, так?

— Я подумал про блек-джек, — заговорил Синатра. — Но там тоже деньги нужны.

— Да кончайте со своими чертовыми деньгами. Я говорю об обычной игре. Просто повеселиться.

— Повеселиться?

Они не понимали. Нас по-прежнему отделяла пропасть, хотя я и перешел в ряды профессиональных сирот.

— Мы не знаем, во что играют, чтобы повеселиться.

— Ну тогда сами придумаем.

Ребята переглянулись. Эти четверо всегда смотрели друг на друга, чтобы не упасть, — так ребенок оглядывается на отца, который, не предупредив, убрал маленькие колесики с велосипеда и перестал его поддерживать.

— Можем устроить… конкурс печали, — предложил Эдисон, на языке которого вертелось слово «изобрести».

— Что еще за конкурс печали?

— Тот, кто расскажет самую печальную историю, выиграл. Победитель может распределить между остальными свои общественные обязанности.

— Только не сортиры, — вмешался Синатра, — я их дважды драить не буду.

— А Момо не может участвовать, — добавил я.

— Я начну, — объявил Эдисон.

Солнце поднялось над Сенегалом. Мать Эдисона работала в забегаловке в дельте реки. Там она влюбилась в красивого мужчину в костюме французского дипломата. Тот пригласил ее приехать во Францию, в горы Юра, где он работал на должности в ООН. Никто не объяснил шестнадцатилетней девочке из предместья Сен-Луи, что в горах нет офиса ООН. Дипломат управлял транспортной компанией — и это уже было неплохо. Он снимал квартирку над баром, куда частенько захаживал или отправлял друзей, чтобы заведение подзаработало. Эдисон не знал своего отца, однако тот был белым — это точно. Однажды вечером дипломат пригласил мать Эдисона на светскую вечеринку, а когда красавица из Сен-Луи спросила, что значит «светская», он объяснил: «Вечеринка, на которой точно оценят твою прекрасную шоколадную кожу» — и шлепнул ее по ягодицам. Эдисон так и не узнал, оценили ли на вечеринке шоколадную кожу его матери, поскольку и она, и дипломат погибли, возвращаясь домой. Дипломат перепил шампанского и по иронии судьбы врезался в один из собственных грузовиков, который в тот же вечер припарковали на въезде в город из-за неисправности.

Парни аплодировали с видом знатоков, а затем повернулись ко мне. Я хотел рассказать о самолете, однако вспомнил о типе в широком пиджаке, которого Фурнье прогнали, о поразительном рисунке гуашью, о раненом Христе. Я открыл рот, но не смог издать ни звука — лишь две предательские слезы покатились по щекам. Парни отвернулись.

— Проиграл, — заявил Проныра, который всегда держал нос по ветру, поскольку наблюдал за севером. — Моя очередь.

Он ворвался в соревнование, словно рухнувшая мебель, унесшая жизни его родителей. Проныра расписывал в деталях поместившуюся в нем одном вселенную, словно из-под кровати смотрел на широком экране настоящий фильм-катастрофу, «Титаник», построенный продавцами снов из обломков бетона, известняка, пыли, криков, а потом — тишины, будто все здание наконец уснуло вместе с башмачником с первого этажа, который обычно работал всю ночь. Хозяева последней пары обуви, на которой бедняга успел поменять набойки, положили оплату на гроб башмачника. Конечно, Проныра выдумывал, но публика принимала за знак уважения и не скупилась на аплодисменты.

Синатра поведал о душераздирающих прощаниях матери и мистера Голубые Глаза. Продавщица из Фижеака в письме объявила певцу, что беременна. Франк ответил, что приедет. Но не приехал, поскольку мать упекли в лечебницу раньше, да и агент-еврей Синатры был против.

— Почему его агент — еврей? — спросил я.

— Не знаю. Просто еврей, и все тут. Какие-то проблемы? Может, ты еврей?

— Нет. То есть чуть-чуть. Мой дедушка был евреем. Я в каком-то смысле на четверть.

— У евреев так не работает. Либо ты еврей, либо нет. В любом случае на четверть — значит, на пятнадцать — двадцать процентов. Ничего страшного.

— Ясное дело, лучше быть на сто процентов кретином.

Синатра с подозрением прищурился, но в ответ я улыбнулся ему до ушей. Эдисон едва сдерживал хохот.

— Ага, конечно, — протянул в итоге Синатра.

Раздались скудные аплодисменты его рассказу. Все повернулись к Безродному. Малыш пожал плечами:

— У меня нет грустной истории.

— Шутишь? Ну ты же наверняка знаешь хотя бы одну? — сказал ему Проныра.

— Не-а.

— Ну так выдумай. Ты же постоянно пристаешь к нам с «Мэри Поппинс». Эта история не грустная?

— Я не знаю.

— Как так?

— Ну, я не видел фильм до конца. Моя приемная мать и ее новый дружок привели меня в кино, но в самом начале фильма поругались. Жан-Пьер сказал Сюзанне, что она шлюха, тогда она вышла из зала. Мэри Поппинс только-только прыгнула с друзьями в мультик, как Сюзанна вернулась с ружьем, Жан-Пьер закричал, она выстрелила, повсюду кровь, пришлось остановить кино, приехала полиция. Так Жан-Пьер оказался на кладбище, Сюзанна — в тюрьме, а я так и не посмотрел «Мэри Поппинс» целиком. Поэтому я теперь ищу кого-нибудь, кто расскажет, что там было дальше. Так что извините, но у меня нет грустных историй.

Через неделю я вместо Безродного натирал паркет, Синатра подметал двор, Проныра полировал сорок две пары ботинок, а Эдисон мыл посуду. Безродный заявил, что он действительно ничего не понимает в наших взрослых играх.

~

Бесконечное ожидание. Каждую субботу, кроме одной. Дом Розы не имел ничего общего с приютом «На Границе» — истинным заведением для покаяния. Черные стены в глубине парка, где аллеи пересекались под прямым углом. Сеть из ставен и пальм поглощала растительность, высвободившуюся из теплиц и клумб с кончиной последнего садовника. Зимой с ранним наступлением ночи по месту бродили спятившие тени. Я поджидал их шаги, боялся встречи на перекрестке аллей с дьяволом в фетровой шляпе и контрактом в руках: «Я сделаю из тебя величайшего музыканта всех времен. Ты услышишь ритм. Подпиши здесь». В других местах, на других перекрестках некоторые соглашались. О величайшем скрипаче Паганини поговаривали, будто его мать продала дьяволу душу ребенка при рождении. И про исполнителя блюза Роберта Джонсона, когда он исчез на несколько недель и из посредственного гитариста превратился в виртуоза. Легенда гласила, что на перекрестке Сорок девятой и Шестьдесят первой дьявол собственной персоной настроил Джонсону гитару. Возможно, и Ротенберг встретил дьявола во время путешествия в Польшу — единственный элемент его биографии, о котором я знал. Только вот Ротенберга, как и Паганини, заставили подписать. Причем не родная мать, а люди в идеально выглаженной форме.

Сенак настоял, чтобы Лягух отвез меня на первый урок в особняк, отклонив предложение прислать шофера. О старом «ситроене», щедро предоставленном приюту «На Границе» властями, говорили, будто раньше он был служебной машиной какого-то сенатора или госсекретаря. На заднем сиденье красовались подозрительные коричневые пятна. Каждый раз, когда туда садилась одна из сестер, мы с хихиканьем наблюдали, как она прижимается к дверце на случай, если выделения — дело рук самого дьявола.

Всю дорогу Лягух косился на меня и ухмылялся. Он заговорил лишь раз, когда подумал включить радио.

— Кажется, тебе нравится музыка?

— Да…

— Мне тоже.

Он передумал включать радио и запел:

— «Против вьетнамцев, против врагов — везде, куда долг призовет, солдаты Франции…» — Лягух хлопнул меня по плечу, не отвлекаясь от дороги. — Ну пой! Ты же не побежишь жаловаться жандармам, что я заставляю тебя петь?

— Я не знаю слов…

— «О, легионер, скоро наш бой», повторяй, черт!

— Скоро наш бой…

— «В душах — восторг и мужество…»

— Восторг и мужество…

— Отлично, парень! «Под ливнем гранат и обломков победа цветет для потомков».

Лягух повторил еще раз и посмотрел на меня, оторвав взгляд от дороги, где каждый поворот унес по нескольку жизней.

— «Победа цветет для потомков!» Кажется, тебе не нравится моя песня… Ты не любишь армию?

— Я не знаю.

— Если бы те славные, храбрые парни не жертвовали собой ради мелких идиотов вроде тебя, Франция давно бы уже сгинула. Ходили бы одни черные да узкоглазые. А знаешь из-за кого? Из-за де Голля. Ну, не только из-за него. Коти, Мендес-Франс. Одни слабаки. Тебе нравятся слабаки?

— Я не знаю…

— «Не знаю, не знаю…» А вот как стучать, ты знаешь? Ты-то сам не слабак? Погоди, успокой меня… Ты хотя бы не педик, я надеюсь?

Его рука опустилась мне между ног и нащупала то, что там находилось. Перед глазами поплыло, подступила тошнота. Не кричать. Лягух присвистнул:

— Надо же, вот это болт!

Он сдавил еще сильнее.

— Жаль, если тебе не нравятся дамочки, с таким-то агрегатом!

Его рука задержалась еще немного, а затем Лягух отпустил меня и повернул руль.

— Долбаные педики, — пробормотал он, покачав головой, и на этом все кончилось.

Лягух ждал в машине и курил в открытое окно, пока я сидел в темном коридоре на дубовой скамейке, на которой с годами отпечатались худые ягодицы янсенистов. На стене напротив цвели цветы, и снаружи невозможно было и подумать об этих экзотических джунглях: индийские кордилины, стапелии, китайские лимодорумы — цветной гербарий восемнадцатого века от пола до потолка. Некоторые названия утопали в полумраке. Каждую субботу я целый час ждал встречи с Розой, полагая, что все это ни к чему. Я ошибался: ожидание было не напрасным, но узнал я об этом лишь в субботу седьмого февраля тысяча девятьсот семидесятого года.

Я не зациклен на датах, просто пообещал ничего не забывать. И седьмое февраля не имеет ничего общего с двенадцатым марта или восьмым апреля. И свет другой. И цветы в черных рамках, кроме тех, которые терпеливый гравер забальзамировал.

Через час гувернантка отвела меня в гостиную. Роза в бирюзовом свитере и белых брюках вяло сидела за пианино «Кавай». Этот инструмент был настолько звонкий, что ангелочки на фресках под потолком сбивались в кучу от грохота. Роза не поздоровалась и даже не взглянула на меня — она просто отодвинулась как можно дальше на скамейке, чтобы я сел с другой стороны, не заразив ее. Вошла ее мать, болезненная женщина маленького роста, и просто прошептала: «Так это ты — сирота». Она произнесла эти слова без презрения, словно медсестра, привыкшая к вони гангрен. Она знаком приказала гувернантке сесть в углу и исчезла. Старушка должна была наблюдать за нами весь урок — абсолютно бесполезная мера, поскольку мы с Розой ненавидели друг друга. Но именно так началась история Тристана и Изольды, и семья Розы не хотела, чтобы однажды о нас сочинили оперу.

Высокомерная Роза была бледной и худенькой, словно индийская кордилина, и настолько же способной к музыке. Мне вдруг стало жаль Ротенберга: может, я был его Розой. Несмотря на нанесенные обиды, старый учитель растил меня годами безропотно и лишь время от времени отвешивал подзатыльники. Через полчаса гувернантка уснула, захрапела, а Роза убрала руки с клавиш.

— Хватит. Теперь сам играй и делай иногда ошибки, так все подумают, что играю я.

Играть — только этого я и ждал, но эта девчонка меня раздражала. Воздух между нами тяжелел, будто в моих свинцовых снах, когда я бегу из хвоста самолета к кабине, где пилот принимает роковое решение. Не обращая на меня внимания, Роза взяла книгу, а я наиграл несколько аккордов наугад. Тот, кто заговорит первым, склонит голову перед вторым. У меня была гордость.

— Чем занимается твой отец? — спросил я.

— Что-то там в индустрии.

— А почему вы не возвращаетесь в Париж, если ты идешь в старший класс?

— Тебе не за вопросы платят.

— Вы мне вообще не платите.

— Мы платим твоему приюту, это одно и то же.

— Это не мой приют. Я ненавижу это место.

— Ты можешь уйти оттуда.

— «Можешь, можешь». Это, наверное, работает у вас, аристократов, а мы ничего не можем.

— Я не аристократка.

Я рассмеялся, смолотил неловкое, бесформенное арпеджио и заметил:

— Очень похоже на твою игру. И ты точно не из высшего общества.

Роза спокойно встала. Солнце с запада лилось снопами лучей, просвечивая сквозь девушку, стоявшую с разведенными руками. Ее белые брюки были похожи на снег. Роза дышала с изяществом — я понятия не имел, что можно изящно дышать. Словно крошечный, несведущий пастух, я готов был упасть на колени перед этой Пресвятой Девой. Я услышал голос месье Фурнье, увидел свое лицо со стороны, когда он стучал мне по спине и, подмигивая, спрашивал: «Ну что, ты видел Деву?» И, сам не отдавая себе отчета, я вспомнил об энциклопедии — той чертовой энциклопедии, из-за которой все пошло под откос. Я представлял ее вульву в ослепительном флорентийском розовом цвете ангелов Понтормо. Роза смотрела на меня, и я по сей день уверен: она знала. Женщины всегда знают. Они смотрят, как мы, все те, кто поклялся возвыситься, падаем тяжеловесно с небес на землю, в преисподнюю, на самое дно, встаем на колени и качаем головой.

Роза разбудила гувернантку.

— Урок окончен. Можете отвести его обратно.

Именно такой я вспоминаю Розу, когда думаю о ней: слегка наклоненная голова, сомнения, скрывающиеся в глубине карнавальной улыбки, способной утешить и обвинить в один момент. И я бы не удивился, узнав, что почти триста лет назад больной туберкулезом неаполитанец Перголези увидел ее точно такой же, написал «Stabat mater dolorosa»[14], а потом отложил перо и уснул навсегда.

На Балтийском вокзале в Санкт-Петербурге где-то в двухтысячных стояло удивительное фортепиано — старый «Бёзендорфер». Вот на нем можно было разгуляться. Я полчаса играл, ожидая свой поезд, и уже начал девятую сонату, как вдруг за спиной поднялся смех. Двое полицейских хохотали из-под шапок, но не надо мной, а над своими собаками, двумя немецкими овчарками: те сидели рядышком на поводках, слегка наклонив головы, и слушали меня. Вот и не верь после этого, что у немцев музыка в крови. Собаки с видом знатоков вздрагивали на хроматизмах первой части, предчувствовали большие события в этой многими недооцененной сонате. До самого конца они сидели неподвижно, а их хозяева не переставали смеяться, прислушиваясь в свою очередь. Когда я закончил, один из полицейских показал на овчарок, произнес что-то по-русски, а затем, заметив, что я не понимаю, повторил с сильным акцентом: «The dogs, them very happy»[15].

Шостакович обожал своего терьера Томку и утверждал: если собачья жизнь так коротка, то лишь потому, что они принимают все близко к сердцу.

Перголези — двадцать шесть лет. Моцарт — тридцать пять. Шуберт — тридцать один. Пёрселл — тридцать шесть. Лили Буланже — двадцать четыре. И даже Брайан Джонс, основатель «Роллинг Стоунз» — двадцать семь. Большинство великих композиторов прожили короткую жизнь. И пусть это не понравится юристам, но я вам скажу: все это из-за проблем с сердцем.

— Ну давай, рассказывай! — торопили меня ребята на следующий день. — Как там все прошло у буржуйки?

Момо с Азинусом сидели в углу террасы. Момо улыбался. За неделю его статус в приюте изменился. Как-то раз, утром, Проныра присел рядом с ним во дворе, поговорил, и гиены, обычно кружившие вокруг негритенка на переменах, отступили, яростно отфыркиваясь. Негритенок — так мы его называли, несмотря на рост в метр восемьдесят и усы, — теперь был под защитой короля.

Я полагал, что Момо улыбается все время, но в тот вечер я выучился не путать обычное растягивание губ — единственное движение, на которое было способно его лицо, — с настоящей радостью. Радость проглядывалась и в том, насколько хаотично Момо гладил руками ослика или безвольно ими болтал. Радость читалась в его укороченном взгляде загипнотизированных глаз, которые начали забывать об Оране и искать на горизонте Игольный мыс, сосредоточившись на настоящем. В эти редкие моменты казалось, будто Момо с нами — действительно с нами, словно его орбита вдруг соприкоснулась с нашей. Наши эллипсы касались друг друга и расходились снова.

— Го-во-ри! Го-во-ри! — скандировали остальные.

— Что рассказывать?

— Ну, про урок пианино. Про девчонку.

— Ты ее голой видел? — спросил Безродный.

— Ты больной?

— Просто так на голую девчонку не посмотреть, — снисходительно пояснил Проныра. — Это очень сложно.

Безродный слушал с серьезным видом: Проныра был единственным, кого малыш глубоко уважал.

— А что надо делать?

— Для этого надо хорошо потрудиться. Как если бы ты охотился на редкого зверька. Его нельзя пугать, но колебаться тоже не стоит.

— Это тебе надо хорошо потрудиться, — вмешался Синатра. — А вот моему отцу стоит только пальцами щелкнуть — и девчонки раздеваются.

— Это правда, — подтвердил Эдисон. — С твоей мамой же сработало.

— Еще раз скажешь что-то о моей матери, сопляк!

Они схватили друг друга за ворот, пришлось разнимать. Проныра повернулся ко мне:

— Ну так ты расскажешь или нет?

— Да нечего рассказывать. Девчонка ни черта не смыслит в музыке.

— Так ты же должен ее научить. В этом же вся затея, нет?

— Все не так просто.

Проныра достал из кармана шоколадку — это сокровище с воздушным рисом он на неделе мастерски обменял на крупный лот общественного труда и не продешевил. Проныра откусил кусок и передал шоколадку мне.

— Все не так просто в музыке?

— Именно. Там все вертится вокруг ритма. У всех взрослых он есть. Даже у «Роллинг Стоунз».

— Это еще кто?

— Шутите? Вы не знаете «Стоунз»?

— Мы знаем Синатру, — ответил Синатра.

— У него тоже есть ритм. Как у «Стоунз».

Похоже, Синатра удивился — думаю, он никогда не был настолько близок к тому, чтобы полюбить меня. Эдисон задергался в нервном тике, пытаясь понять:

— Да что это, ритм?

— Понятия не имею. Его надо услышать.

— Он настоящий?

— Конечно, настоящий. Нет ничего более настоящего.

— Это что-то из науки? — настаивал Эдисон. — Ритм запускает ракеты к звездам?

По крайней мере на этот вопрос — единственный — у меня был ответ.

— Конечно, да, ритм запускает ракеты к звездам.

~

Ротенберг настаивал из-за своей ноги. Мама настаивала, что надо сделать доброе дело. Папа настаивал, потому что настаивала мама.

Февральским днем за несколько месяцев до катастрофы я сопровождал в Одиннадцатый округ Парижа своего старого учителя, который хромал после недавней операции на бедре. Сущее наказание, о чем я, закатывая глаза и вздыхая, не преминул сообщить всем, кроме Ротенберга, поскольку боялся. Родители всегда ездили на своей машине, а вот учитель заставил меня воспользоваться общественным транспортом.

В метро Ротенберг молчал, и я почувствовал, что должен завязать беседу.

— Вы слышали, что скоро люди полетят на Луну?

Он подскочил, рассеянно посмотрел на меня и ничего не ответил.

В доме № 2 по улице Даоме за фасадом в стиле ар-деко пряталась огромная мастерская. Пряталась, поскольку ее давно уже уничтожили за красоту. Мы позвонили в дверь. Открыл мужчина в строгом костюме и с приподнятыми бровями. Так как я был выше Ротенберга на голову, мужчина опустил взгляд на учителя, который утопал в костюме, купленном, наверное, в тысяча девятьсот сорок пятом году на барахолке. Мне стало ужасно стыдно. Мужчина задрожал и, казалось, собрался уже звонить в полицию.

Но он не вызвал полицию, а поклонился чуть ли не в пол.

— Месье Ротенберг, я не знал, что вы сегодня придете.

Мужчина отошел в сторону и хлопнул в ладоши. Тут двое до странного похожих на него типов, чуть помоложе, повели нас в мастерскую, также преклоняясь. Под паукообразным металлическим сводом десятка два пианино щебетали от нетерпения в черных ливреях. Паркет блестел, две фарфоровые чашки, появившиеся из ниоткуда, блестели на блестящем серебряном подносе, но Ротенберг отказался от них, махнув рукой. От запаха воска, лака и полироля кружилась голова.

— Рудольф же вас предупредил, что я приду? — забеспокоился нетерпеливый старый леопард.

— Конечно, месье Ротенберг, но месье Серкин не уточнил, в какой день. Не беспокойтесь, все уже готово, настройщик приходил вчера. Дайте пару минут на подготовку… Думаю, вы будете довольны.

Мужчина удалился, пятясь задом. Заинтригованный королем без трона, которого я толком-то и не знал, я наблюдал за Ротенбергом.

— Почему ты так на меня смотришь?

— С вами тут обращаются как… Вы знамениты, что ли?

— А ты что думал? Что я просто еврей из Нуази-ле-Гран? Откуда тебе знать, что до войны я не был любимым пианистом публики? Может, я по всему миру собирал полные залы и будил даже самые черствые сердца? Откуда тебе знать, что я не отошел от дел лишь потому, что мне надоело?

— Конечно, я…

— Я шучу. Я действительно старый еврей из Нуази-ле-Гран. Просто у меня есть очень известные друзья, которые доверяют мне в выборе инструмента.

— Но…

— Но что?

— Если ваши друзья известны и доверяют вам, тогда кто вы?

Ротенберг кивнул:

— Очень хороший вопрос.

На этом разговор кончился. Заведя руки за спину, Ротенберг ждал и смотрел на паркет — венгерскую равнину в крапинку, населенную черными монстрами, — пока парень не вернулся.

— Прошу, месье Ротенберг, месье.

Я чуть не подпрыгнул, когда он назвал меня «месье». На сцене в глубине зала, приглядывая за ордой инструментов, возвышался королевский «Стейнвей». Один помощник принес табурет, другой — подушечку. Ротенберг отодвинул все в сторону, встал перед инструментом, который уже ждал его с открытым ртом, готовясь наказать за малейшую ошибку. Ротенберг погладил клавиатуру.

— Двенадцать тысяч оригинальных деталей. Дерево из леса, где сам Антонио Страдивари добывал материал для инструментов. Корпус должен выдержать двадцать тонн давления. Достойный конкурент твоим ракетам, не правда ли?

— Смотря для чего, — ответил я. — Если вы хотите полететь на Луну, то нет.

Ротенберг широко махнул рукой:

— Метроном.

Ему принесли метроном. Учитель отрегулировал его до шестидесяти, посмотрел на меня и нажал: соль-диез, до-диез, ми — три раза подряд. Первые ноты правой руки четырнадцатой сонаты.

— Какие интервалы между этими нотами, Джо?

— Два тона, полутон и тон, полутон.

— Очень хорошо.

Он сыграл те же самые ноты три раза, в том же темпе, без рубато, без педали — ничего не меняя на первый взгляд. Но они звучали по-другому, и мне захотелось рыдать. Парень в костюме закрыл глаза.

— Какие интервалы между этими нотами, Джо?

— По-прежнему: два тона, полутон и тон, полутон.

— Думаешь, они звучат точно так же?

— Нет.

— Тогда какие интервалы?

— Я не понимаю, месье Ротенберг. Между соль-диезом и до-диезом…

— Metsiout[16]. Между соль-диезом и до-диезом помещается целая реальность каббалистов, свет, соединяющий все сущее. Там живет ритм. И не нужна никакая ракета, чтобы отправиться на Луну — она уже здесь, на кончиках пальцев. Людвиг летал в космос сто пятьдесят лет назад, и Бах, и Перголези, и Шуман — все они рано отправились в путешествие. Я не должен этого говорить, но, может, и мерзкий антисемит Вагнер тоже. Все эти композиторы уже совершали долгие прогулки в невесомости и познали тайные имена звезд. Так что не смеши меня своими ракетами.

Ротенберг повернулся к парню в костюме:

— Хорошее пианино, вы с легкостью его продадите, только не Рудольфу. Оно расстроено.

Тип натянуто улыбнулся:

— Я не понимаю. Настройщик приходил вчера. Мы можем пригласить…

Ротенберг раздраженно вздохнул, его рука задрожала.

— Конечно, само по себе оно настроено. Но ведь одно дело быть в ладах с собой, а другое — вот с этим, — Ротенберг широко развел руками.

Парень в растерянности таращился на него. Вдруг учитель отвесил мне подзатыльник:

— Ты идешь, болван?

~

— Проснись! Проснись!

Проныра тряс меня, остальные уже столпились вокруг. Стояла глухая ночь.

— А? Что случилось?

Невероятной свирепости ветер полировал весь скрипящий приют, отрывая от него атом за атомом с жестоким терпением, на какое способен лишь тот, кто уверен в своей победе.

— Поднимаемся, — заявил Эдисон.

— Но сегодня не воскресенье…

Воскресенье или нет, парни уже шли вперед среди качающихся стен. Я спросонья последовал за ними.

— А если мы столкнемся с Лягухом?

Мы не столкнулись с Лягухом. В тот вечер нас ждала ветряная ванна — еще один ритуал Дозора, настолько редкий, что мне крупно повезло в нем поучаствовать. Раз в три года между Францией, Испанией и далекими широкими океанами образовывалось уникальное природное явление: поднималась синоптическая волна, и ужасающий вихрь бросал якорь в нашей долине, в то время как в округе, всего в километре от приюта, царил вселенский покой. Поколения сирот поклялись бы, что в те ночи здание старого монастыря приподнималось на несколько сантиметров, перед тем как снова рухнуть на фундамент. Лягух и Этьен прятались у себя. Выходить на улицу стало опасно — все ждали утра.

Едва не сорвавшись с петель от порыва ветра, люк распахнулся сам собой, едва только Проныра толкнул его. Мне стало страшно — действительно страшно. Проныра запрыгнул на террасу, остальные последовали за ним. Безродный цеплялся за ребят. Момо тем вечером был в медпункте: он случайно налетел на аббата в коридоре, а тот заставил негритенка есть вилкой суп, куда и нырнуло его лицо в очередном приступе эпилепсии. Все рассмеялись — мы в первую очередь, — пока не стало ясно, что он вот-вот захлебнется в луже из репы и картошки.

— Что мы тут делаем?

Однако изо рта не вылетело ни звука. Остальные рассмеялись, но и от них не послышалось ничего. Проныра подполз на четвереньках, прижал губы к моему уху и закричал изо всех сил, пытаясь объяснить. Я услышал лишь шепот:

— Сегодня ветряная ванна! Можешь высказать все, что у тебя на душе, никто никогда не услышит! Повторяй за мной!

Проныра оперся обеими ногами на угол террасы и стены, широко развел руки и слегка приподнялся. Ветер подхватил его, словно парус, вытянув во весь рост. С мгновение Проныра качался под углом в сорок пять градусов, прежде чем поймать равновесие. Парни последовали его примеру — даже Безродный, которого чуть не унесло во время ветряной ванны несколько лет назад. Его поймали в самый последний момент за носок. Сам Безродный говорил, будто ничего такого не было и всё это выдумки. Однако опасность грозила самая настоящая: сильный ветер мог запросто унести взрослого мужчину. Или отрубить ему голову оторвавшейся черепицей.

Синатра, Проныра, Эдисон и Безродный парили в воздухе, опершись ступнями на стену и расправив руки, словно крылья. Они кричали, но я не слышал ничего — ни звука. Может, они оскорбляли богов, может, молились, а может, бросали небу в лицо поток чистого золота, какого вы никогда не видели, чтобы оно разрушительной волной обратилось в комету и полетело навстречу далеким галактикам. Неважно, что именно мы говорили или не говорили. Главное — как. Искрометно, изо всех сил — лишь бы сбросить с сердца тяжкий груз и набрать в грудь достаточно воздуха на три года вперед.

Мне потребовалось какое-то время, чтобы поймать равновесие. Несколько раз я падал на террасу, словно жалкий дырявый парус корабля в полный штиль. Я даже хотел сдаться, однако зависть их пылкому, почти непристойному счастью одержала верх. Я пытался снова и снова, пока наконец не почувствовал гигантскую ладонь, подхватившую меня без малейших усилий. Тогда я уткнулся в этого свирепствующего монстра и свесился между его пальцами. Я орал изо всех сил, во всю грудь, но не слышал ни звука собственного голоса. Удивительное чувство. Я кричал «…» и «…», отдавая ветру все свои печали.

Наконец я был опустошен — и счастлив. Счастлив и пьян от сыновьей гордости. Я преуспел там, где мои родители потерпели поражение.

Я летал.

~

Так бы и продолжалась моя жизнь в глубине долины. Сегодня я работал бы сантехником или электриком. Это были единственные занятия, которые предлагались сиротам, когда местному мастеру требовался помощник. Смирившись с тем, что желающих среди местных нет, мастер скрепя сердце решался поискать наверху — в приюте «На Границе». Жизнь бы продолжалась от субботы к субботе, между уроками фортепиано. Роза продолжала бы наряжаться в «Диор», подчеркивая своей бескровной красотой, насколько я уродлив, беден, обут в уже кем-то ношенную обувь и одет чаще всего в шорты. Мы с Розой более-менее нашли общий язык, заключив в черной тишине коридоров что-то вроде пакта и подписав его под потрескавшимся взглядом херувимов с потолка. Мы ненавидели друг друга. Ненависть стала нашей страстью, единственным, что мы разделяли. Роза ненавидела мое положение, а я — ее одеревенелые пальцы, и иного мы друг от друга не ждали. С первого взгляда, стоило мне только показаться в гостиной, мы одаривали друг друга этой ненавистью с рвением влюбленных, не говоря ни слова. Я открывал рот, лишь чтобы сделать замечание по аппликатуре или исправить легато, на что она отвечала «спасибо», лишенное и тени благодарности. Гувернантка всегда засыпала через полчаса занятий. Тогда Роза погружалась в чтение, полностью меня игнорируя, а я неубедительно бряцал, стараясь делать вид, что мы оба сидим за инструментом — тот бедняга был не в ладах и с собой, и с миром.

Так бы и продолжалась моя жизнь. И я бы ничего не рассказывал сейчас, хранил бы молчание, если бы сентябрьским вечером, когда иней уже обжигал напольную плитку, а мороз сочился сквозь камень, Сенак не позвал бы меня к себе в кабинет после ужина. Лягух поджидал в углу по стойке смирно, вытягивая хромую ногу несколько в сторону от здоровой — он походил на чудовищно прекрасную балерину. Безродный наливал аббату вечернюю чашку чая. Сенак замер в своей любимой позе — сведя пальцы под подбородком. Мизинцем он указал мне на стул.

— Тебе здесь нравится, Джозеф, не так ли?

— Да, месье аббат.

— Хорошо, хорошо. Я рад.

Безродный разливал чай аккуратно, с благоговением прислужника у алтаря, в роли которого он выступал каждое воскресенье.

— Мне вот интересно: ты знаешь, кто такой Иероним Стридонский?

— Нет, месье аббат.

— Наверняка он тебе лучше известен под именем святого Иеронима. А ты знаешь, чем он знаменит?

Мы все знали. Единственная в церкви фреска изображала эту сцену на стене апсиды. Каждое воскресенье, каждый праздник и в любой другой день, когда аббату хотелось отслужить мессу, мы рассматривали фреску, умирая со скуки.

— Он вытащил занозу из лапы льва. — Сенак рассмеялся — я никогда не видел его в настолько добром расположении духа. — Конечно, конечно. Так гласит легенда. Прежде всего, Иероним Стридонский — автор первого латинского перевода Ветхого Завета с древнееврейского оригинала. До него переводили лишь с греческого. Можно сказать, это были переводы переводов. Библия Иеронима Стридонского стала первой книгой, напечатанной Гутенбергом тысячу лет спустя. Интересно, не правда ли?

— Очень интересно, месье аббат.

— Тебе наверняка не терпится узнать, почему я пригласил тебя сегодня вечером и рассказываю о делах давно минувших дней, хотя ты мог со спокойной душой пойти спать? Тебе интересно, Джозеф?

— Да, месье аббат.

— Понимаешь ли, монсеньор оказал мне великую честь и доверил проведение небольшой конференции на эту тему — о, совсем небольшой, всего на час, по случаю… Впрочем, повод не важен. Перевод святого Иеронима мы обычно называем Вульгатой, и я решил проверить дату его написания. Не хотел ошибиться. А так как ты теперь мой личный секретарь и пользуешься на этом посту полным доверием, я пригласил тебя, чтобы попросить о помощи. К счастью, у меня есть один-единственный том энциклопедии — он достался мне, когда отец Пуиг ушел на пенсию. От «А» до «М». Прошу тебя, поищи слово «Вульгата».

Он знал. Безродный сыпал сахар в чай так же серьезно, как если бы этот безобидный жест приобрел вдруг вселенское значение: «Делайте это в воспоминание обо Мне». Нахмурившись, я взял энциклопедию и пролистал до буквы «В», изо всех сил изображая неведение, что слово «Вульгата» напечатано на обратной стороне страницы с «вульвой».

— Не понимаю. Не могу найти…

— И не найдешь. Страница вырвана. А знаешь ли ты, кто и почему вырвал эту страницу?

— Нет, месье аббат.

На лбу Сенака в ярости билась жилка, словно красный червяк, который залез ему под кожу и медленно спускался к щеке — может быть, чтобы окончательно сожрать еще корчившуюся улыбку. Кабинет поплыл перед глазами.

— Позволь помочь тебе, Джозеф. Единственный человек, у кого есть доступ к кабинету…

— Это я, месье аббат, — заявил Безродный, протягивая ему чашку.

— Что?

Я смотрел на Безродного, потеряв дар речи. Он выскочил из траншеи, где я прятался, дрожа от страха, и в прыжке бросился на врага, выставив грудь вперед. Безродный взглянул на меня с уверенностью бывалого сержанта, как это иногда бывало с ним. Он, словно герой американского фильма, говорил мне: «Don’t worry, kid, it’s under control»[17].

— То есть как — это ты? — произнес Сенак через несколько секунд в замешательстве.

— Как-то вечером я принес чай, но вас еще не было, и мне захотелось посмотреть картинки…

— Но ты же знаешь, что в моем кабинете нельзя ничего трогать.

— Да, месье аббат.

— То есть ты не только трогал мои вещи, ты еще и вырвал страницу. Вырвал страницу из энциклопедии.

— Да, месье аббат. Из-за пилотки.

— Пилотки?

— Ну да. Лохматка. Вареник. Дамская киска, блин, как же это называется? Точно, Вульгата.

Мне захотелось рассмеяться — и смеяться до слез. Это выражение вообще подходило приюту «На Границе», где смех и слезы следовали друг за другом по пятам. Сдаваться в тот момент не имело никакого смысла — нас бы наказали обоих.

— Это очень серьезный проступок, — прошептал аббат. — Что ты сделал со страницей?

— Выбросил, месье аббат.

— Месье Марто, обыщите спальню.

Лягух прошел вперед и схватил Безродного за шиворот — тот повис, словно ворох пустой одежды.

— И поскольку тебе так нравится рвать бумагу… — Аббат выдвинул металлический ящик стола и достал голубую картонную папку. — Одобренная мной заявка на каникулы в Веркоре. И пока я директор этого приюта, можешь не утруждаться составлять новую.

Он разорвал папку на две части, на четыре, подбросил обрывки, и те закружились в воздухе. Висящий в кулаке Лягуха Безродный одним глазом наблюдал, как его пицца и гигантские буйки превращаются в печальные снежинки.

По знаку аббата оба исчезли в коридоре.

— Я должен извиниться, Джозеф. Я думал, что во всем виноват ты.

Я следил за Лягухом до самого порога.

— Что он с ним сделает?

— Месье Марто ничего с ним не сделает. Он накажет его с отцовским милосердием. Я против телесных наказаний, однако иногда приходится поступиться собственными принципами ради общего блага. Как учил Христос, гнев может быть благотворным, если направить его против торгующих в Храме.

— Но, месье аббат, ему всего девять. Он еще малыш…

— Ты ошибаешься, Джозеф, ошибаешься. Ребенок, способный в девять лет вырвать страницу из книги знания, чтобы утолять похоть, глядя на изображение женских половых органов, далеко не малыш. В нем есть какое-то огромное, великое зло, которому нужно помешать расти.

Аббат был прав. Все это происходило лишь потому, что нам надо было помешать расти. И я умолк, так как эта помеха своей мощью пробивала грудь, вырывала сердце и крала воздух на долгие века.

Перед отбоем Безродный не вернулся.

Посреди ночи послышался шум в коридоре. Расставшись со сном о самолете, я выбежал из спальни. Все из Дозора уже собрались. Синатра стоял на страже, остальные четверо сидели вокруг прислонившегося к стене Безродного. Его худые ноги торчали из холщовых шорт, а из правого уха сочилась кровь. Эдисон легонько потряс его, Безродный открыл глаза и прошептал:

— Я упал с лестницы.

— Ты не упал с лестницы. Это все козел Лягух. Где болит?

— Я упал с лестницы.

Безродный наклонился, проблевался и сполз на пол.

— Черт, дела плохи. Я иду за аббатом.

Проныра умчался со всех ног. Безродный снова открыл глаза.

— Сегодня воскресенье? Собрание Дозора?

— Нет, сегодня не воскресенье, но мы все здесь. Всё будет хорошо. Куда тебя бил этот ублюдок?

— Немного болит живот.

Его губы посинели, а лоб горел. Я осторожно закинул ему волосы назад.

— Зачем ты сказал, что это ты? Что это ты вырвал страницу?

— Повтори. Я ничего не слышу…

— Почему ты сказал, что это ты вырвал страницу из энциклопедии?

— Лягух нашел рисунок?

— Конечно же, нет. Мы его хорошо спрятали. Так почему ты наговорил на себя?

— Потому что… когда приходила Роза… она сказала, что видела «Мэри Поппинс», помнишь? Но тогда я не был уверен, что хочу узнать.

Безродный закрыл глаза. Синатра влепил ему пощечину.

— Не спать.

— Черт, осторожнее! — крикнул Эдисон. — Ты и без Лягуха его укокошишь!

— Я видел все фильмы о войне. Когда герой закрывает вот так глаза, значит, он скоро коньки отбросит.

— Он их отбросит, если будешь его бить!

Безродный снова открыл глаза. Его рука нащупала мою.

— Джо, теперь я передумал. Я правда хочу знать. Поэтому я решил, что лучше пусть накажут меня, тогда ты и дальше будешь видеться с Розой и сможешь ее спросить… Конечно, очень жаль лагерь в Веркоре…

Аббат уже летел на всех парах — в конце темного коридора распускались цветы света.

— Ты ведь спросишь у нее? Спросишь у Розы, чем закончилась «Мэри Поппинс»? Поклянись.

— Клянусь.

— Думаете, я и вправду коньки отброшу, парни?

— Да не, ничего ты не отбросишь.

В полпятого утра Безродного положили в больницу в Лурде, куда аббат отвез его на машине. Местный хирург диагностировал у мальчика перитонит и прооперировал. Безродный не отбросил коньки — не в тот раз. На следующее утро с очарованием, свойственным девятилетке, он открыл глаза и заявил медсестре, что она похожа на ангела и он счастлив, что умер. После заявлений Безродного перитонит списали на падение с лестницы, спровоцировавшее разрыв аппендицита: Безродный шел к себе после беседы с месье Марто, во время которой надзиратель решительно, но по-доброму отчитал мальчика. Никто так и не смог объяснить разрыв барабанной перепонки. Врач решил, что это последствие «резкого падения внутреннего давления», которое мог спровоцировать резкий удар или, как я узнал позже, «лапа тигра» — точная затрещина по уху. Некоторые эксперты, по большей части военные, били так тех, кто мог рассказать об их неудобном прошлом. Безродный оглох на восемьдесят процентов на правое ухо.

В тот день со двора я видел Лягуха с опущенной головой в кабинете аббата. Сенак размахивал руками и, похоже, кричал. Этьен подошел сзади и поднял глаза к окну.

— На что ты так смотришь, парень?

— Аббат и Лягух ругаются.

Завхоз рассмеялся.

— Как говорила моя бабушка, ворон ворону глаз не выклюет.

За ужином Сенак похвалил нас за участие, проявленное к товарищу после падения с лестницы. Нас наградили вторым бокалом вина и добавкой десерта. Аббат одним глазком наблюдал за нашими довольными лицами. Лягух сидел на своем привычном месте.

Пять дней спустя хромой и чуть глухой Безродный вернулся в приют с официальным наказом соблюдать постельный режим до новых распоряжений. Примерно час с ним обращались как с героем, а затем рутина взяла свое.

В воскресенье вечером собрался Дозор. И тут началось.

~

Безродный настоял на том, чтобы подняться на крышу вместе с нами. Ему было так больно, что потребовалось десять минут, чтобы вскарабкаться по лестнице, однако до этого он уже пропустил прогулку по лугам и страшно злился. Приближался октябрь, солнце покидало долину на долгие месяцы, лишь из вежливости выглядывая время от времени — так мало часов ему оставалось, чтобы осветить весь мир. Безродному было плевать на солнце, но исчезновение светила значило, что Камий перестанет носить свои любимые широкие маечки, декольте которых ее сын растягивал кулачками, обнажая волнительные формы. После происшествия с энциклопедией наш малыш загорелся новой тайной: он до сих пор не понял, была ли вульва другом или врагом, но относился к ней с почтением, достойным обоих.

Я встал и начал пылкую речь:

— Больше так продолжаться не может. Они не имеют права с нами так обращаться.

— Конечно, имеют, — поправил меня Безродный с уверенностью адвоката. — Они не имеют права нас щупать, это я помню, один раз какой-то воспитатель рассказывал. Если начнут щупать, надо сказать «нет» и заполнить формуляр. А вот раздавать оплеухи они могут, если это для нашего блага.

— Мы привыкли, — добавил Проныра. — И обычно все не так страшно. Лягух в первый раз отделал кого-то настолько сильно.

— Он выбивал признание, что это Джо вырвал страницу, — пояснил малыш. — Я ответил, что он может бить куда угодно, я ничего не скажу такому болвану. И он разозлился.

— А вот что меня злит, — заговорил Синатра. — До его появления, — он показал на меня пальцем, — все было спокойно.

Эдисон покачал головой:

— Лягух всегда любил бить.

— Но теперь стало хуже! Как во времена Данни!

Проныра снял берет, и все четверо прошептали:

— Мир его душе.

Они меня взбесили.

— Ничего вы не стóите с вашим Дозором! Играете тут в героев, а когда надо совершить подвиг по-настоящему, ничего не делаете.

Проныра положил руки мне на плечи:

— А что ты предлагаешь делать? Ну скажи, Джо, ты ведь здесь всего три месяца.

— Свалить отсюда — вот что я предлагаю. Всем вместе свалить отсюда.

— А ты думаешь, где-то там живется лучше?

— Не знаю. Но хуже точно быть не может.

Он печально покачал головой:

— Ты напоминаешь мне Данни.

— Вы задолбали со своим Данни. Кто это вообще?

— Мечтатель. Как и ты.

— Но более великий, — уточнил Безродный. — И более красивый.

— Хорошо, это я понял, он велик и красив. И что?

— У него тоже было много идей. Например, он придумал Дозор. Но идеи — это опасно. И если я это знаю, я также знаю, что где-то там не лучше, поскольку не всю жизнь провел в приюте. Перед тем как оказаться здесь, я полгода жил в Бретани. Там один парень сказал мне: «Будь тенью», и был прав. Лучший способ выжить здесь, как и везде, — испариться. Не высовывать носа. Однажды ты сам выйдешь отсюда. А пока что тебя нет, никто тебя не видит. Но вот ты поступаешь ровно наоборот. Как Данни.

— Надоели мне ваши тайны. Что с ним случилось?

Они до сих помнили ту тишину — тишину, повисшую после случившегося с Данни, шефом Дозора. С Данни, защитником слабых. Никто не смел обидеть малыша у него на глазах. Говорили, он мог убить, а его взгляда боялся сам Лягух. Когда Проныра напоминал ему обратиться в тень, Данни смеялся во все горло и заявлял, что никогда не будет тенью. Что никто из них не тень, все они — звезды с морского дна, которого никогда не видели. Если что-то их беспокоило, обижало, надо было дать сдачи.

Все случилось весенним воскресным днем во время прогулки по лугам. Накануне Данни угодил в ловушку, расставленную тремя взрослыми парнями в туалете. Трое на одного — только так можно было его победить. Данни хромал и просил остаться в медпункте. После длинной зимы намечались чудесные деньки, и все отправились на прогулку, не беспокоясь о Данни. Все — Сенак, сестры, Этьен — все без исключения. Однако из-за расставленной в лесу засады на кабана им пришлось вернуться обратно в приют.

Услышав в здании шум, все сначала подумали об ограблении. Удаляющиеся шаги, хлопающие двери. Лягух схватил лопату и пошел вперед с грацией, которой раньше за ним никогда не замечали. Жадные до происшествий аббат, четверо ребят, сестры и завхоз последовали за ним. Лягух прижал палец к губам и показал на дверь чулана.

Подняв лопату, он открыл чулан пинком. И тут повисла тишина. В чулане оказалась женщина: высокая, в цветочном, несколько старомодном платье. Волосы средней длины были спрятаны под шелковым шарфом. Хуже всего: все как один вспоминали, что подумали: какая она красивая.

Пожираемая черными глазами, она в ужасе смотрела на них, пока ребята не узнали в женщине Данни. Сенак попросил всех сделать шаг назад. Высоко подняв голову, дрожащий Данни вышел из чулана. Поначалу никто не двигался. Затем послышались первые смешки. Шуточки. Заклятые враги бросились к Данни, чтобы сорвать платье. Тот шел, не пытаясь защищаться, среди поглотившего его моря насмешек. Гомье, парень, который плюнул на ботинки Момо, первым нанес удар. Лягух хотел вмешаться, но Сенак остановил его. Миллионы кулаков и ступней обрушились на Данни. Некоторые били, сами не зная зачем — просто повторяли за остальными. Пришло время ужинать, Данни получил еще несколько слабых ударов, а потом все бросили его лежать на холодном полу среди цветочных лоскутов.

Провели расследование. Данни нашел платье и шарф в шкафу медпункта — их забыла какая-то послушница. Кусочком угля он подвел глаза. Под матрасом Данни Лягух нашел вырванную из журнала фотографию, найденную во время одного из походов в деревню, — мятый портрет модного молодого певца, который больше походил на певицу. От имени «Дэвид Бо…» был оторван кусочек. Никто так и не узнал, почему Данни переодевался женщиной и бродил в таком виде по коридорам. Может, чтобы развлечься, или в знак провокации. А может, как и любой истинный герой, он долгое время скрывал свою истинную сущность. А может, все вместе. Никто не хотел знать на самом деле. Однако было в этой истории что-то странное, как поговаривали некоторые великие умы, не оставляя сомнений в собственном благочестии: зачем переодеваться девчонкой, когда никто тебя не заставляет?

Вернувшись после ужина, пансионеры обнаружили лишь лужу черной запекшейся крови на полу в коридоре. Данни исчез.

— Исчез! — повторил Безродный, взмахнув руками, словно фокусник.

— Как исчез?

— Пойдем покажу.

Друзья повели меня к углу террасы. Хижина Этьена мерцала внизу в темноте, стараясь оттолкнуть мрак желтыми окошками. Проныра показал на водосток, зигзагом спускающийся по задней стороне здания.

— Пока мы ужинали, Данни сбежал, несмотря на страшные побои. Он спустился тут. Видишь, внизу? Решетка так близко подходит к стене, что ее можно перепрыгнуть с того карниза. Чистое безумие. Этому водостоку лет сто. И шурупам, на которых он держится, тоже.

— И он умер.

— Нет. Водосток каким-то чудом выдержал. Данни не побежал к дороге, он знал, что его там поймают. Вместо этого он решил слезть по горному склону и выбраться через дно долины.

— Без оборудования? В его состоянии?

— Без оборудования. В его состоянии. И он умер.

— Ну, то есть не совсем… — начал Эдисон.

— Что не совсем? Он ведь умер в итоге, так? — перебил его Проныра. — В этом вся суть. Конец истории. Отсюда не выбраться, Джо. Если и получится, нас тут же поймают. Каждое воскресенье мы можем собираться — это да. Но не сбежать.

— Голосуем. Кто за то, чтобы свалить отсюда?

Я единственный поднял руку. Момо сидел, прислонившись к стене, смотрел на звезды и не обращал внимания на мою мольбу во взгляде. Словно затекшая рука, на которой уснули, он ведь был членом Дозора, немым, но все же членом, частью организации. Его голос тоже имел вес. Момо улыбнулся, но руку не поднял.

— Предложение отклонено, — прошептал Проныра.

Эдисон вдруг вскочил на ноги.

— Письмо.

— А?

— Джо прав, так не может продолжаться. И ты прав, Проныра, мы не можем сбежать. Но мы можем написать письмо. В нем объясним, что происходит. Попросим о помощи.

С мгновение эта блеклая, но сильная мысль парила над нами, принимая форму взрослого поступка, компромисса. Я подпрыгнул от сверхзвукового «бум», хотя думал, что уже тоже забыл об этом звуке, стал одним из них. Одним из приюта.

— А кому мы напишем это письмо? Мы никого снаружи не знаем.

— Мы знаем Мари-Анж, — торжественно заключил Эдисон. — С радио.

Синатра хихикнул:

— Она никогда о тебе не слышала. С чего вдруг ей нам помогать? Конечно, мы могли бы написать моему отцу, только вот его дурацкий агент…

— Мари-Анж, — повторил Проныра. — А это умно. Напишем, что любим ее, что слушаем передачу каждое воскресенье… Женщины любят такие комплименты.

— А адрес?

— Мари-Анж Роиг, «Сюд Радио», Андорра, — не так уж и сложно. Проблема в том…

Проблема состояла вот в чем: ничто не покидало пределов приюта без предварительной цензуры. Стащить конверт из кабинета аббата было легкой задачей. Я бы с ней справился. Но вся почта сдавалась Сенаку или сестре, которая следила за «моральной благонамеренностью» корреспонденции и только потом на конверт клеился пропуск в мир — заветная марка. Легенда гласила, что несколько лет назад один парень пожаловался в письме на качество еды, и целый месяц ему пришлось питаться лишь тем, что возвращалось на кухню, и ничем больше. На кухню никогда ничего не возвращалось: сироты сметали все. Из своих сорока кило парень потерял десять. Такая легенда.

Парни как один повернулись ко мне.

— Ты можешь попросить буржуйку.

— Розу? О чем?

— В следующую субботу возьми письмо и спрячь под бельем. А потом попроси ее наклеить марку и отправить конверт за нас.

— Вы в своем уме? Я терпеть ее не могу. Точнее, ее и ее «Диорлинг».

— Ее что?

— «Диорлинг». Так называются духи. Она пользуется ими, как моющим средством, каждый раз, как я прихожу.

— Ты знаешь, как называются ее духи?

На этот вопрос был только один правильный ответ.

— Хорошо, я отдам ей ваше чертово письмо.

Парни с насмешкой уставились на меня. Я чуть не прогорел.

— Все на боевые позиции, — приказал Эдисон. — Русские атакуют.

Безродный рассмеялся — больше у него нигде не болело. В тот момент — и лишь в те моменты — мы сливались воедино с ветром и лесными зверями, ничто больше не отделяло нас от свободы, разгуливающей по голубой линии горизонта.

~

Ожидание среди цветов в коридоре, обремененное письмом. От него чесалась кожа, оно весило тонну. Я не смел достать это письмо.

«Дорогая Мари-Анж Роиг».

Ожидание, обремененное унизительной необходимостью просить помощи у нее; я никого и никогда не ненавидел настолько сильно, даже свою невыносимую сестру, когда она засунула мою пластинку «Манкис» в духовку, «чтобы проверить, вдруг она из лакрицы».

«Мы — Дозор».

В особняке царила тишина. Я представлял, как вся семья вернулась в Париж и позабыла обо мне, сироте, сидящем в коридоре каждую долгую субботу. Я воображал, как они вдруг вспомнят обо мне, позовут, только на клич никто не явится — будет уже слишком поздно. Сердце бешено заколотилось.

«Мы ученики из пансионата „На Границе“. Мы слушаем вас каждое воскресенье, у вас очень красивый голос. Мы пишем вам, потому что вы — единственная, кто может нам помочь».

Напротив висел пучок гвоздики в черной рамке. Где-то хлопнула дверь. Похоже, не забыли. Я снова задышал.

«Наш главный надзиратель жесток, несколько учеников пострадали. Мы не знаем, к кому обратиться. Но вы-то точно знаете, вы должны знать много важных людей, потому что работаете на радио. Если вы получили это письмо, произнесите „Дозор“ в передаче, единственной программе, которую мы слушаем в воскресенье вечером. Уверяем вас, дорогая сестра во Христе, в наших самых лучших намерениях».

Я убедил их ввернуть фразочку аббата: судя по притоку пожертвований, она творила чудеса. И слово «пансионат» было тоже моей идеей. В поисках руки помощи лучше прикрыть собственные язвы.

Слева от общего полумрака отделилась чья-то тень. Мимо прошел какой-то серый низкорослый мужчина с чемоданчиком, в таком же сером костюме. Серый человек поприветствовал меня едва заметным кивком и исчез справа. Снова тишина. Наконец появилась гувернантка и отвела меня, шаркая пробковыми каблуками, в гостиную. С прошлой субботы ничего не изменилось — как и с позапрошлой, как и за целые века. Ни Роза за фортепиано, ни ангелы-астматики, задыхающиеся под потолком, ни их раковины и любовные дудки, ни копоть, годами выплевываемая из камина им на грудь.

Ноты хрустнули в тишине. Бах. Я читал с листа «Гольдберг-вариации». Роза повторяла за мной, словно болезненный, неловкий, сонный щенок. Ее лоб слегка блестел. И я, и она — мы оба находились далеко от ритма. Сидя ровно в кресле, гувернантка прислушивалась и, казалось, впервые в жизни не клевала носом. Через час после занятия прозвенел колокольчик в прихожей особняка. Старуха встала, пригладила юбку, кивнула нам и вышла. Я тут же приподнял кофту. Роза в недоумении вытаращилась на меня.

— Что это ты делаешь? Если ты думаешь, что…

Я протянул ей письмо. Всю неделю я прокручивал в голове наш разговор, проигрывал голливудский фильм, чтобы не упустить ни одной детали. «I know we’ve had our ups and downs, baby, mostly downs…» По-французски эта фраза звучит не так красиво, но что есть, то есть. «Знаю, между нами случались разногласия, но сейчас настал момент о них забыть. Мне нужна твоя помощь».

— Я хочу, чтобы ты отправила это письмо.

— Ты хочешь?

— Да. Мы сами не можем его отправить.

— Что это?

— Письмо.

— Я вижу, что письмо. Почему ты сам его не отправишь? Ты за кого вообще меня принимаешь? За свою секретаршу?

— Мы не можем отправить это письмо сами.

— Почему?

— Потому что живем на Луне, понимаешь?

— Я понимаю только одно: ты спятил.

— Так ты отправишь его или нет?

— Нет.

За дверью раздались шаги. Потеряв дар речи, я даже и не подумал спрятать письмо. Дело было явно в технических неполадках: правильные субтитры, но не тот фильм, или наоборот — это неважно. Повернулась дверная ручка. Роза вырвала конверт из моих рук, сунула его в ноты и закрыла партитуру.

— Только не думай, что это безвозмездно.

Вошли граф с супругой: он — с видом вечной озабоченности серьезными делами, она — качающейся походкой покорительницы горных вершин. Сенак шагал следом. А за ними, замыкая процессию, словно последний из последних, появился пастырь. Очень странный пастырь: в огненно-красной одежде и с золотым посохом, на который можно было опереться в многочисленные темные ночи. Под его митрой растянулась улыбка усталого ребенка, словно извинение за то, что он так долго носит свое облачение. К слову, несколько месяцев спустя он сложил с себя сан.

— Монсеньор Теас, вот юный Джозеф Марти, один из наших воспитанников, — объявил Сенак. — Он вызвался давать уроки фортепиано мадемуазель Розе.

Я наклонился, чтобы поцеловать перстень епископа — по крайней мере, я выучился хоть каким-то манерам, пока работал на аббата, — но епископ взял меня за руку, положил другую ладонь мне на лоб и прошептал, будто для себя одного:

— Благослови тебя Господь, Джозеф.

Я видел, как растворяются мои родители. Как горит сестра, возвращая звездам атомы, позаимствованные у них, чтобы быть собой, Инес, пока сам я оставался целым. Я был по горло сыт этими благословляющими богами, единым-всевышним-сотворителем-земли-и-небес, воскрешением плоти, сыновьями, посаженными справа от родителя, и мольбами святых. Единственная отцовская правая рука, которую я знал, ударила меня прямо в лицо. Я видел тысячи разбитых судеб, прожитых в черно-белом цвете. Я видел, как шарлатаны убеждают зевак на воскресных ярмарках, что если те поверят изо всех сил, не задавая лишних вопросов, то однажды их жизнь раскрасится и другими цветами.

Но когда Теас прошептал: «Благослови тебя Господь», в первый и единственный раз в своей жизни я поверил, потому что, в отличие от других, монсеньор и вправду верил.

Роза присела в том же старомодном реверансе, как в первый день перед Сенаком. Ее родители показали на диван, пригласив тем самым присесть.

— Монсеньор Теас был очень любезен и принес нам пирог. Что говорят в таких случаях, Розетта?

Дочь в недоумении уставилась на отца.

— Я полагаю, в таких случаях говорят «спасибо», — сухо ответила она.

Сенак замер, однако, казалось, отец не заметил дерзости дочери.

— Спасибо, монсеньор, — поправил аббат, натянув неестественную улыбку.

Епископ устало махнул рукой.

— Не надо формальностей. А почему бы нам не отведать этого пирога? Хотелось бы похвастаться, что я испек его вот этими самыми руками, однако, как вы видите, — он поднял руки в перчатках, — с этим у меня проблема.

Граф собирался прозвенеть в колокольчик, однако аббат остановил его жестом:

— Джозеф может обо всем позаботиться, если позволите. Наши воспитанники растут, чтобы служить милости Божьей в любых проявлениях. Джозеф?

Я кивнул. Слово «воспитанники» звучало словно насмешка из уст Сенака.

Кухня находилась в конце коридора, и там было темнее, чем в остальной части особняка. Возможно, солнце пыталось однажды проникнуть внутрь, но заблудилось, и теперь где-то в лабиринте медленно белел его труп. На изрезанном столе рядом с горой немытой посуды поджидал яблочный пирог в огромной коробке с надписью «Центральная булочная». В свете мигающей лампочки я переложил бóльшую часть в самую огромную тарелку.

Собираясь выйти из кухни, я заметил блокнотик со списком покупок, обрывающимся на слове «аспирин». На блокнотике лежал фломастер. Вдруг мне в голову пришла опасная, волнующая идея, от которой весь мир мог перевернуться. Я подвергал Дозор опасности, но мне было все равно. Письмо ни к чему не приведет — в этом я был уверен. Придется стучаться как можно сильнее. Фломастером я написал «НА ПОМОЩЬ» внутри картонной крышки от пирога, подчеркнул сообщение и оставил коробку на видном месте рядом с раковиной — там, где ее найдут после нашего ухода. Там, где вместо доброты обнаружится непроглядная мгла. С подносом в дрожащих руках я вернулся в гостиную и принялся прислуживать. Мужчины разговаривали, женщины молчали. Епископ по-дружески подмигнул мне, одарив мгновением своего внимания — это мгновение пробило брешь в пространстве, наполнило его, и мне сразу стало понятно, почему столько улиц и площадей назвали в честь епископа годами позже. Ощетинив все свои шипы, Роза ела, не поднимая носа.

Беседа умолкла, ужаленная в сердце тишиной, которая обыкновенно царила во всем доме.

— Джозеф отказался от приемной семьи, — заявил Сенак посреди повисшей паузы. — Он предпочел остаться у нас. Не так ли, Джозеф?

Я открыл рот, но не издал ни звука — лишь на тарелку вывалился кусочек пирога, что стоило мне самодовольного взгляда Розы. Епископ нахмурился.

— Не так ли, Джозеф? — повторил Сенак.

Он улыбался во весь рот своей хромой, искусственной улыбкой, которая годами ковалась в самых темных кузницах.

— Да, месье аббат.

— Что же заставило тебя принять подобное решение, мальчик мой? — спросил монсеньор Теас, повернувшись ко мне.

Сенак по-дружески положил мне руку на шею и потрепал волосы.

— Не скромничай, Джозеф, повтори, что ты сказал мне в тот день. Что твоя семья теперь — это «На Границе». Ты ведь так и сказал?

— Да, месье аббат. Я так и сказал: моя семья теперь — это «На Границе».

Снова повисла тишина, и щелканье жующих челюстей взмыло под потолок.

— Еще пирога? — предложила графиня. — Там на кухне осталось еще немного, не так ли, Джозеф? Можешь принести коробку?

Все посмотрели на меня.

— К тебе обращаются, — прошептал Сенак.

— Да, да, там еще осталось, но…

— Что «но»?

К счастью, Теас встал с места.

— Спасибо, я сыт и должен вас покинуть. Меня ждет паства. Очень хочется послушать вашу игру на фортепиано, молодые люди. Но в следующий раз.

— Мы злоупотребляем вашим гостеприимством, — добавил аббат, подражая тону епископа.

Я так дрожал, что спрятал руки в карманы. Путь к выходу казался бесконечным, коридор — длиннее и мрачнее, чем обычно. На крыльце мы попрощались с графом. В тот момент, когда мы наконец собрались уезжать, в доме послышались торопливые шаги.

— Подождите! Не спешите!

Едва переводя дух, на пороге появилась мама Розы, размахивая коробкой с пирогом — той самой чертовой коробкой, которая содержала взрывное сообщение, написанное заглавными буквами отчаяния. Мать Розы отдышалась и протянула коробку Сенаку:

— Возьмите, там еще осталось, возьмите. Раздадите сиротам.

— Оставьте себе! — Я почти закричал.

Сенак невозмутимо повернулся ко мне.

— То есть я хочу сказать, там осталось… Но мало.

Я промок насквозь от пота: казалось, я исчезну, стеку по каменным ступеньках и просочусь сквозь сухую, безразличную землю Пиренеев. Однако, коснувшись лба, я понял, что абсолютно сух. Глаза Сенака медленно сверлили меня.

— Вы очень добры, дорогой друг. Наши сироты будут благодарны.

Он взял коробку. Куривший неподалеку Лягух потушил сигарету и подогнал машину. Сенак разместился на заднем сиденье и знаком пригласил меня сесть рядом. От него исходил мягкий химический аромат — в то утро он подкрасил волосы на висках.

Мы проехали деревню. Открыв окна, Лягух вел аккуратно — даже слишком. Рядом со мной аббат барабанил пальцами по коробке на коленях. Не смотри на коробку. Смотри вперед.

Впереди был лишь Лягух, вширь превосходящий любое водительское кресло. По всей его спине росли волосы, вихрем выглядывая из ворота рубашки и причудливо смешиваясь с гладкими тонкими волосами на голове. Вся эта растительность с легкостью сливалась, если вспомнить, что у Лягуха не было шеи — от одного только вида этой волосяной реки меня тошнило.

Или нет. Смотри на Сенака как ни в чем не бывало. Улыбайся естественно. Не смотри на коробку.

Я посмотрел на коробку.

Сенак опустил глаза, взглянул на меня, а затем — на коробку. Он пожал плечами, не обращая на меня внимания, и аккуратно пригладил растрепавшиеся от ветра виски.

— Вкусный был пирог, не так ли, Джозеф?

— Да, месье аббат.

— Хочешь еще кусочек?

— Нет, месье аббат.

— Ты уверен?

— Да, месье аббат.

— А вот я не уверен…

Сенак погладил крышку, слегка приподнял ее и, взглянув на меня исподлобья, снова закрыл.

— Думаешь, я ничего не знаю, Джозеф?

Он похлопал Лягуха по плечу.

— Остановитесь.

Лягух припарковался на обочине прямо на выезде из города рядом со старым металлическим контейнером для мусора. Мне в лицо ударило горячее, обжигающее дыхание Сенака, несущее с собой злобу и яблоки. Оно окутало меня и душило с той же силой, что надзиратель в ту грозовую ночь.

— Думаешь, я не знаю, что ты чревоугодник?

Сенак выбросил всю коробку целиком в окно, прямо в мусорный бак, и знаком приказал Лягуху ехать. Машина тронулась.

— Чревоугодие — смертный грех. Видишь, Джозеф? Сегодня Господь попытался донести до тебя эту мысль.

~

Едва я вернулся в приют, как Безродный тут же пристал ко мне. Он хотел знать, что там в финале «Мэри Поппинс», но я совершенно забыл задать этот вопрос Розе. Пришлось выдумывать историю про детей, которых отправили в приют, тайно финансируемый русскими, и про Мэри Поппинс, вызволяющую сирот с помощью летающего зонтика. Безродный таращился на меня во все глаза, размахивая кулаками в воздухе при каждом описании драки — сильнее всего он распылился, когда я описывал финальную битву между Мэри Поппинс и Распутиным.

О фиаско с пирогом я молчал: меня уже и без того сравнивали с Данни. Данни то, Данни се — я уже был сыт по горло их героем и его мифической отвагой. Легенда гласила, что Данни родился уже в приюте, будучи плодом запретной любви монашки и мирянина. В этих кругах любовь всегда запретная. Согласно Безродному, Данни был огромен. По словам Синатры — чуть меньше. Безродный говорил, что Данни был силен настолько, что мог одной рукой задушить кабана, а ладони его были огромные, словно сковородки для жарки каштанов. Остальные смеялись: никто никогда не видел, как Данни душит кабана. Ни одной рукой, ни двумя. Однако его гнева и взрывного характера опасались все единогласно. Никто не хотел с ним ссориться. Данни был храбрым безумным эгоистом.

Парни довольно долго тянули, но в итоге показали мне его фотографию, которую хранили, словно мощи святого. Снимок сделали во время одного из многочисленных подвигов Данни — ночного побега в деревню после проигранного спора. И Данни было мало просто перепрыгнуть через забор — ему хватило наглости заявиться в бар. В качестве доказательства он принес этот снимок, подаренный парой путешественников: на фотографии красивый парень с волосами средней длины, в красной футболке, смотрел прямо в объектив. Странное доказательство. Любому, кто всматривался в снимок, становилось ясно, что на самом деле этого парня, прислонившегося к потертой стене, не существовало. Что на этой фотографии запечатлелось отсутствие: взгляд Данни из-под девичьих ресниц смотрел не в объектив, а гораздо дальше, сквозь фотографа, сквозь снимок, сквозь пространство. Этот взгляд совершал оборот вокруг Земли и возвращался обратно. Может, в тот момент сбитый с толку предчувствием Данни уже думал, обнаруживая под своей мужественностью нежность: однажды я исчезну, исчезну навсегда.

На следующей неделе Безродный будил меня каждую ночь ровно в тот момент, когда я начинал засыпать.

— Джо, Джо, думаешь, получилось? Мари-Анж получила? Получила письмо?

В первую ночь я ответил ему со свойственной всем сиротам нежностью:

— Иди на хрен.

Безродный надул в постель и надел «плащ ссыкуна» на следующий день. Пока мы ждали воскресенья и возможности наконец послушать «Ночной перекресток», мне пришлось каждый вечер описывать Безродному, что происходило с письмом. Вот оно в почтовом фургончике, пропахшем машинным маслом. Вот оно в центре распределения, пропахшем потом. Вот письмо пересекает пропахший дождем перевал — Безродному нравились запахи. В четверг письмо было на пути в Андорру. В пятницу почтальон сунул его в пахнущую кожей сумку и начал обход.

— Джо, Джо, ну что? Мари-Анж получила письмо на этот раз?

В пятницу я тянул время: почтальон остановился закурить, сменить колесо. Он потерял ключи от машины. Безродный сходил с ума и кричал, чтобы почтальон поторапливался. В последний вечер, в субботу, я преподнес малышу самый чудесный подарок:

— Все, письмо пришло сегодня. Мари-Анж наверняка его открыла.

Безродный чуть не задохнулся:

— Правда? Ты уверен? Как ты думаешь, что она сказала?

— Ничего. Это же тайна между нами и Мари-Анж. Может, кто-то заметил, что у нее странное выражение лица, и спросил, что случилось. А она ответила: «Ничего, ничего», сложила наше письмо и спрятала его под платье, у самого сердца. А теперь она думает.

За ночь Безродный не сомкнул глаз. На следующий день он уснул посреди мессы. Лягух стащил его со скамейки и, чтобы поспособствовать раскаянию малыша, прописал ему «крещение в водах Иордана» — в качестве наказания голова сироты окуналась чуть дольше положенного в ледяной фонтан, поставляющий воду в приют.

Вечером ровно в десять часов Проныра включил наш приемник на террасе. Прозвучало вступление, на том конце волны улыбалась Мари-Анж. Мы задержали дыхание.

Слово «дозор» она не произнесла.

Мы растянулись на террасе бок о бок под звездным флагом павших смертью героев.

— Наверное, она не получила письмо, — заключил Проныра. — Смотрите, там, в горах. Вершины в тумане. Наверняка это замедлило доставку.

— Ты прав. Наверняка она получит письмо на следующей неделе.

Чтобы приподнять нам дух, Синатра рассказал о Вегасе, однако парни уже наизусть знали эти истории, и никто, кроме Синатры, не почувствовал себя лучше, однако мы не возражали. Была совершенно крошечная, мизерная вероятность — чисто статистическая, — что Фрэнк и вправду мог оказаться его отцом, к тому же они были до странного похожи. Но являлось ли это сходство причиной или следствием всей истории Синатры — никто не мог сказать. А так как Синатра пообещал свозить нас в Вегас, если еврейский агент его отца прекратит строить козни, мы решили на всякий случай подыграть. Возможно, продавщица из Фижеака, всматривавшаяся в стену психиатрической лечебницы в сотнях километрах от приюта, не соврала.

И Синатра рассказывал о городе грехов, где часы подменили зелеными, желтыми, розовыми неоновыми лампами, где шумели улицы, а пальмы никогда не угасали. Мы поднимались в его апартаменты под каменным взглядом вереницы женщин, похожих на горгону Медузу. Они ненавидели нас и кричали: «Почему эти ребята не стоят в очереди, как все?» У дверей в казино нас попытался остановить вышибала, но крошечный человек в старомодном костюме, похожий на Ротенберга, дал ему подзатыльник: «Show some respect, you idiot, that’s Frankie’s son and his friends»[18], — и эта новость затыкала рот всем горгонам Медузам. Крошечный человек вел нас к ВИП-столику у самой сцены. Там уже сидел какой-то мужчина. Он пожал нам руки и представился низким голосом. Мужчина рассказывал о вечерах под голубой луной, об отелях, где ютятся одинокие сердца. «Hey kiddos, I’m Elvis»[19]. Безродный заказал клубничное молоко, Момо — анисовую водку, остальные — виски. Фрэнк появился в рубашке с косым воротником, и Вегас вздохнул. Певец подмигнул нам и запел свой последний хит, «My Way»[20], и все было хорошо.

Неделя началась, как обычно, со свистков, утренних молитв, трапез в тишине, а затем: снова свистки, снова тишина, иней на окнах, холодные камни, общественный труд, торговля Проныры. В приюте появился новенький — взъерошенный малыш лет пяти, удивленно озирающийся по сторонам. На следующий день во дворе он уже дрожал от холода в «плаще ссыкуна» и удивлялся еще больше. И что же сделали мои друзья, увидев в окно его, продрогшего и желтого? Конечно же, начали издеваться, причем Безродный громче остальных. Я же вам говорил: они далеко не святые.

Скука взяла в тиски. Все копались в себе в поисках чего-то, что не могли найти снаружи. Даже уроки стали невыносимы, бессодержательны, что привело бы в ужас такого дипломированного преподавателя, как моя мать. Никто не заботился об образовании — нас просто надо было занять, убедиться, что мы сможем выбрать между профессиями электрика и сантехника, отличить фазный провод от нейтрального, скользящую муфту — от обжимного фитинга. Нас вообще не учили думать и держали поближе к розеткам, кранам, ни в коем случае не подпуская к другому концу этих медных артерий, согревающих ночью и промывающих наши глотки, — никто и никогда не показывал нам эти брызжущие источники с великолепными вентилями. Вот почему мы никчемные сантехники и никудышные электрики.

В ту неделю восстал Эдисон. Он пошел к аббату и потребовал раздобыть учебники по математике посложнее того, что мы изучали, — он предчувствовал в книгах ускользающую от нас красоту. Аббат рассмеялся, Лягух — тоже. Надзиратель заметил, что Эдисону уже повезло учиться, как настоящему французу, и что математика ни к чему тому, кто подметает улицы. Аббат пристыдил Лягуха: люди всех цветов кожи равны перед Богом, если речь идет о добром христианине. Только вот доброму христианину, подтвердил аббат, ни к чему математика продвинутого уровня — все и без того уже написано в Библии. Совершенно верно, ответил Эдисон, разве Иисус не питал слабости к умножению? Сенак заставил Эдисона выдраить туалеты на улице — худшие из всех, — чтобы научить смирению. А чтобы окончательно убедиться в раскаянии Эдисона, поскольку все может повториться, Лягух несколько раз крестил его в водах Иордана.

На следующий день, в среду утром, надзиратель заявился посреди урока и показал пальцем на Синатру:

— Ты. За мной.

— Я?

— Да, ты, глухой, что ли? За мной, говорю. Месье аббат хочет тебя видеть.

Синатра бросил в нашу сторону беспокойный взгляд. Проныра не обратил внимания, Эдисон не обратил внимания, Безродный не обратил внимания. Я тоже не обратил внимания — каждый сам за себя. Момо тоже не обратил внимания, однако я не уверен, что он до конца понимал происходящее. Урок тянулся до бесконечности под потрескавшимся потолком. Бледный Синатра вернулся незадолго до звонка. Момо поддел меня локтем и показал только что нарисованный цветок.

Раздался звонок с урока. Мы вышли стройной вереницей, Синатра замыкал процессию. В трапезной он сел подальше от нас и ел, нахмурив брови и витая где-то далеко. После обеда мы отправились на урок физкультуры, однако Синатра остановился на полпути и пошел в туалет. Отделившись от группы, Проныра последовал за ним, как и я. Преисполненный самого свежего раскаяния Эдисон уже заболел бронхитом и осторожно рассудил, что мы сами справимся.

Синатра стоял у писсуара, когда мы вошли в туалет: несмотря на открытые окна, мытье полов на коленях, там всегда пахло мочой плохо питавшихся монахов или толстых каноников. Желтая вонь дрожащих малышей и подростков с бушующими гормонами въедалась в стены — все здание держалось на ней, как на клее. Синатра смотрел в потолок, слегка приоткрыв рот.

— Ты скажешь, какого хрена случилось? — закричал Проныра.

Синатра подпрыгнул, направив струю в стену, и оросил десятки лет наскального искусства: пронзенные стрелами сердца, обещания французского Алжира, «Рене + Жан-Луи», стоящих членов, «смерть мерзким алжирцам» — все это уже покрывалось забвением. Синатра вернулся к цели, тряхнул, застегнул ширинку и повернулся к нам с улыбкой на лице:

— Вы готовы?

— К чему?

— А вот к чему: мой отец ответил.

— Чего?

— Точнее, его агент. Пишет, что Фрэнк хочет сдать тест и проверить, действительно ли я его сын. Они пришлют человека. Типа эксперта.

— Шутишь?

— Нет. Аббат так сказал.

— И когда они отправят этого эксперта?

— Понятия не имею. Лучше бы им отправить его поскорее, я больше не могу здесь гнить.

Синатра нервно рассмеялся. Он хохотал все громче и громче, не в силах остановиться. Наконец переведя дыхание, он сунул руки в карманы и выпятил грудь.

— Ну что, дар речи потеряли?

Затем он вышел, качая головой и насвистывая «My Way».

— Думаешь, это возможно? — прошептал Проныра. — Синатра и вправду его отец?

— Понятия не имею. Но они немного похожи.

— Не поверю, пока не увижу результаты теста.

— Я тоже.

Мы вернулись к остальным, слегка потеряв дар речи: в глазах рябило от неона стрип-клубов, вкуса омаров со шведского стола и сочного стейка в глубине глотки. Мы не могли в это поверить. В этом не было никакой логики.

Однако в приюте мы видели много невероятных вещей. И нам предстояло увидеть еще больше.

Дождь обрушился не из ведра, а вселенским потопом. С нескрываемым удовольствием Лягух пришвартовал машину, словно грузовое судно, черное от ила и дизеля, как можно дальше от особняка графа.

— Мы не можем подъехать поближе?

— Аллея утопает в грязи. Хочешь, чтобы я запачкал шины?

Триста метров я пробежал под градом Божественного гнева. Среди цветов я дрожал от холода, ожидая, пока Роза соизволит со мной встретиться. Прошел целый час.

Когда меня наконец впустили в гостиную, там горел камин. Я подошел ближе, чтобы согреться и обсохнуть. Гувернантка покинула гостиную, решив окончательно, что никто и никогда не напишет о нас оперу, — и была права. Роза повернулась ко мне, сидя за фортепиано, ее платье краснело маковой дерзостью, как в первый день нашего знакомства.

— Ты никогда не слышал о зонтике?

— Ты отправила наше письмо?

— Здравствуй, Роза. Как дела, Роза? Вас там совсем не учат манерам, в вашем приюте? — Она произнесла последнее слово с нажимом, стараясь сделать мне больно, и рассмеялась: — Вот что хорошо между нами: мы ненавидим друг друга и можем все высказать, не заботясь, что раним чувства собеседника. Ты вот считаешь, что я избалованная, наглая, слишком богатая, слишком такая, слишком сякая. Тебе не нравится, как я одеваюсь.

— Мне нравится, как ты одеваешься, — поправил я ее на одном дыхании. — Марк Боан — гений.

Я лишь повторял утверждения своей матери. В то время я понятия не имел о гениях и перенимал суждения у других. Но мне вправду нравилось то платье. Оно одновременно сковывало и высвобождало Розу, мне хотелось потеряться и забыться в многочисленных складках этой юбки.

Роза в недоумении умолкла. Я бы произвел то же впечатление, вытащив из ее уха букет цветов, как это делал фокусник на последнем дне рождения моей сестры. Инес пищала от радости. Не так-то много у нее было дней рождения.

Воспользовавшись удивлением Розы, я решил пробить брешь в ее броне.

— Но в остальном ты права. Избалованная, наглая, слишком богатая. И злоупотребляешь духами.

Она снова рассмеялась. В этот раз ее губы побелели сильнее обычного. Роза тут же нанесла ответный удар:

— А ты — мокрый баран.

— Это все из-за шерстяного свитера. Он промок насквозь.

— Нет, Джозеф. От тебя несет мокрым бараном даже без свитера, даже когда не идет дождь. Ты — неприятный, мрачный эгоист. Мы ведь можем говорить друг другу правду, не так ли? Я считаю, это просто восхитительно, когда не надо притворяться.

— Потому что до этого ты притворялась?

— Весь день. Я столько притворяюсь, что даже сейчас делаю вид, что терплю тебя. Правда в том, что мне хочется толкнуть тебя прямо в огонь.

Я повернулся к камину. Может, мне тоже вернуть атомы звездам? Раствориться, завихриться в ярости этого октябрьского дня, больше похожего на ночь.

— Ты отправила наше письмо? Да или нет?

— Да, я отправила ваше письмо.

— Уверена?

— Может, тебе еще и чек предоставить?

Немного согревшись, я подошел к пианино.

— Итак, сегодня мы разучим…

— Нет, сегодня ты разучишь и будешь заниматься за двоих. Постарайся играть так, чтобы я делала успехи, а родители обрадовались. Особенно папа. Он не любит тратить деньги впустую. Я же буду читать. В следующую субботу тебя ждет то же самое. И через две недели. Поэтому постарайся дозировать мои успехи и перестань смотреть на меня, словно побитая собака.

Я был в долгу, поэтому начал играть — точнее, бить по клавишам, чтобы молоточки поднялись и застучали по струнам, чтобы раздалась нота, чтобы она встроилась в мелодию, в гармонию или в обе сразу. Тут и речи не могло идти о музыке. Роза наблюдала за мной поверх книги.

— Забавно, — прошептала она.

— Что именно забавно?

— Ты больше никогда не играл так, как в первый день в кабинете аббата.

Я совершенно не находил это забавным. Совсем. Меня беспокоило, что она заметила.

— Не помню, чтобы играл как-то по-другому.

— Ошибаешься. Если ты снова заиграешь как тогда, я услышу и узнаю тебя даже на краю мира. Кто рассказал тебе о Марке Боане?

Роза закрыла книгу. Она перескакивала с темы на тему с непосредственностью акробатки. Я постарался изобразить самодостаточность:

— Все знают Марка Боана.

— Нет. Тебе мама рассказала, не так ли? Чем занимались твои родители?

Два месяца безразличия, и вдруг обстрел со всех сторон. Земля дрожала, спрятав страх во рту, за стеклами серебряные стрелы перечеркивали воздух. Я едва сдерживал раздражающий порыв бежать со всех ног.

— Ботинки, которые носит твой отец, называются «оксфорды»… Мой папа делает такие. Делал. То есть не сам, у него была фабрика. Обувь и матрасы.

— Как умерли твои родители?

Stabat mater dolorosa.

Juxta crucem lacrimosa.

Dum pendebat Filies.

— Ты не хочешь об этом говорить?

«Стояла мать скорбящая, в слезах, у креста, на котором повесили ее Сына». Ее бесформенного сына, в шипах, в черной гуаши, смешанной с кровью, потом, слезами, — в гуаши, перечеркивающей лицо и кривой рот, откуда льется уксус на дешевую бумагу. Джованни Баттиста Перголези написал самую нежную музыку всех времен. А я рассмеялся. Рассмеялся в лицо человеческому горю.

— Авиакатастрофа.

— Хм-м-м.

Ни «мне жаль», ни «это печально, ужасно, бедный Джозеф». Просто «хм-м-м». Больше Роза со мной не разговаривала: ни в тот день, ни в течение следующих месяцев я не слышал от нее ничего, кроме «здравствуй», «спасибо», «до свидания». И я был благодарен ей за это. Ненависть, как и молитва, насыщается в тишине.

~

На следующий вечер Мари-Анж тоже не произнесла «дозор». Она не произнесла этого слова ни в следующее воскресенье, ни две недели спустя. Пришлось смириться с очевидным: либо наше письмо потерялось, либо кто-то вскрыл его до нее и принял за шутку. Мы предпочитали не думать, что она прочитала письмо и решила ничего не делать.

Наступил ноябрь, принеся с собой влажную режущую серость, которая заперла нас за истекающими грязью стеклами. В подвале запустили огромный паровой котел — его рев слышался сквозь каменные стены. К остальным обязанностям прибавился уголь, к великой радости Лягуха, который каждый раз, пересекаясь с Эдисоном, делал замечание: «А ты разве не на угле сегодня?» — а затем разражался жирным хохотом курильщика. Топливо нужно было доставить от угольной кучи прямо в пасть чудовищу, и поначалу рвение малышей удивляло меня. Они толкали огромные тележки, держась каждый за свою ручку под довольными взглядами взрослых парней. Подростки внушили самым маленьким, что если угля не будет хватать, то в котел отправят их. Что один крошечный сирота горит дольше, производя такое тепло, за которым охотятся все тролли мира.

Синатра сходил с ума: подпрыгивал каждый раз, когда у ворот сигналила машина. Обещанный эксперт так и не приехал, вместо него нас навещали то грузовик с хлебозавода, то доставка угля, а один раз даже семья немцев, которая заблудилась и думала, что у нас отель.

— Все опять из-за этого еврея, — шептал Синатра.

— Что тебе сделали эти евреи? — поинтересовался я однажды.

— Они мешают мне увидеться с отцом, вот что они мне сделали. А теперь задерживают эксперта.

Эдисон редко открывал рот, отдавая все свое время размышлениям об электрических цепях, плюсах и минусах, но тут вдруг заговорил:

— Ты задолбал.

— Тебя кто-то спрашивал? Возвращайся в Африку.

— Я из Юра, мудила!

Эдисон схватил Синатру за горло, началась драка, а затем оба скрепя сердце пожали друг другу руки под наблюдением Проныры, нашего тайного шефа. Синатра признал, что ничего против евреев не имеет. Эдисон — что Синатра не мудила.

Дозор собирался при любой погоде. Проныра выторговал у Этьена кусок брезента, под которым мы укладывались, когда шел дождь. Воздуха не хватало, было тесно, но сухо. Под светом украденной из коридора лампочки мы слушали радио, которое Эдисон заряжал, подведя провода к картошке. И вот одной темной ночью, когда собирался вот-вот пойти снег, в первое воскресенье рождественского поста тысяча девятьсот шестьдесят девятого года Мари-Анж пробормотала перед тем, как покинуть эфир: «И самое главное: зоркость в дороге сегодня не повредит». Шесть сердец замерли — да, даже Момо, поскольку мы все подскочили так резко, что он тоже дернулся вместе с нами. Мы долго спорили, считается ли это или нет. Если подумать, слово «дозор» ввернуть сложно. Может, прибегнуть к однокоренному слову было единственным решением, которое нашла Мари-Анж, чтобы подать нам знак. Но насколько отчетливо она произнесла его? Безродный услышал «дозоркость», я — «зоркость», остальные пропустили детали мимо ушей. Мы пали духом, и поскольку в следующие несколько недель ничего не последовало, пришлось признать, что это было лишь совпадение.

В последнее воскресенье рождественского поста весь приют по традиции спускался в деревню. Автобус припарковывался на мощеной площади неподалеку от ручья у выезда из деревни, и мы начинали процессию, следуя за большой звездой из папье-маше. Аббат шел впереди. После шествия мы могли свободно бродить вокруг главной деревенской площади, однако эта свобода контролировалась Лягухом, который, словно злобная пастушья собака, нарезал по деревне огромные круги и, раздавая пинки шипованными сапогами, подгонял к центру тех, кто отбился от стада. Ничего не доставляло ему такого удовольствия, как вынюхивать, брать след и вытаскивать нас на свет божий из самых темных, самых узких закоулков.

Мы были призраками — я никогда не осознавал это так четко, как в тот день. Деревенские улыбались и хлопали в ладоши, когда мы проходили мимо. Однако они не смотрели на нас. Люди видели лишь улыбающегося аббата, которому пожимали руки, и персонал: нескольких сестер, Рашида и Камий, вызвавшихся нас сопровождать. Деревенские не замечали новенького малыша, покачивавшегося во главе нашего призрачного шествия. Их взгляд скользил над нашими головами. Без прошлого, без будущего, без «до» и «после»: сирота — это мелодия из одной ноты. А мелодии из одной ноты не существует.

Мы обретали телесную оболочку, лишь когда заходили в магазины. В те минуты деревенские прищуривались, что стоило им нечеловеческих усилий, всматривались в расплывчатые формы, но не в упор, словно сомневались в том, что видели. Чем дольше мы оставались, чем больше тратили, тем сильнее приободрялись деревенские, обменивая наши купюры на сладости, открытки или спортивные журналы.

Затем мы исчезали. Следов на снегу не оставалось, а в вибрирующем воздухе витало сумеречное ощущение, словно воробушки пролетели. Даже если мы и оставляли следы, их быстро разметали: деревенские закрывали ставни, возможно, думали: «Бедные дети», а затем тут же: «Как хорошо дома».

— За столом мы не разговариваем ни о политике, ни о сексе, ни о религии, — учил меня отец.

Этот хороший совет достался ему от матери. За рождественской трапезой в столовой в свете нескольких дюжин свечей мы не говорили о политике, а о сексе — тем более. Однако много беседовали о религии. Очень много. Аббат взял на себя роль чтеца и вставал с каждой сменой блюд, чтобы прочесть нам отрывок из Евангелия. Мы дрожали от голода и нетерпения после двухчасовой службы в доминиканском монастыре. Сенак призывал возрадоваться сердцами и преисполниться ликованием. У нас же сосало под ложечкой.

Меню не отличалось от обычного. К нему добавили лишь липкую, усыпанную цукатами булочку — лакомство за три дня до праздника привез грузовик с хлебозавода в качестве десерта. Тем, кому больше шестнадцати, удвоили порцию вина, и мы тайком подпаивали малышей. Булочная также прислала нам ящик колпаков и серпантина, но их мигом принесли в жертву паровому котлу. Так аббат напомнил нам, что Рождество — это не карнавал. Но обитатели приюта, казалось, были счастливы. Сенак сам весь день ходил веселый и какой-то легкий.

— Что у тебя с лицом? — шепотом спросил Проныра.

— На прошлое Рождество я ел индейку. И торт.

— А на мое прошлое Рождество рухнул дом.

Нам разрешили выйти на улицу. С приближением полуночи в воздухе витал аромат смолы и шишек, темнота вливалась в трескучий мороз. Лягух, которого одолел чудовищный грипп после похода в деревню, ворчал и притоптывал на свежем снегу. Слегка закинув голову, будто не в силах до конца открыть веки, он наблюдал за нами. К приюту поднялся бронзовый звон — двенадцать ударов, подхваченных снежным вихрем у колокольни. Немая радость наполнила наши сердца — так в хлеву животные говорят друг с другом в полночь, в то время как на востоке три пастуха идут за звездой. Те, кто слышал эти слова в прошлой жизни, повторяли: «Счастливого Рождества», у некоторых защипало в глазах. Я поддел локтем Момо:

— Эй! Счастливого Рождества, старик!

Он энергично кивнул несколько раз, прижал губы к уху Азинуса и без слов поведал ему о запеченных в марципанах финиках, о жирных пирожках, об анисовых пончиках, апельсиновом цвете и других ароматных рождественских лакомствах из прошлого.

Сенак хлопнул в ладоши, требуя внимания.

— Спаситель родился, аллилуйя, аллилуйя!

— Аллилуйя! — крикнули несколько подхалимов.

— В это радостное время, когда мы все смиренно собрались перед самым великим из чудес, даруется прощение. Величайший грешник из всех, тот, чье имя вы прогнали из своих воспоминаний, сегодня утром раскаялся. Он на коленях умолял меня позволить вернуться к Церкви. Разве может отец отказать?

По двору побежал возбужденный шепот.

— Сатана склонил шею перед силой Христа. Настало время вернуть из забвения заблудшего агнца!

Проныра побледнел. Остальные ребята переминались с ноги на ногу, один малыш зарыдал в истерике.

— Что случилось?

Белый как полотно Проныра не услышал мой вопрос.

— За мной, воспитанники!

Щеки Сенака горели от холода. Такой довольной рожи я у него никогда не видел. Он шел к спальне, а за ним — толпа сирот и прихрамывающий Лягух. Однако Сенак прошел мимо спален, достал из кармана тяжелый ключ и открыл металлическую дверь, за которой скрылся в тот вечер, когда я узнал о существовании Дозора. Разревевшийся малыш заорал еще громче при виде спускающейся в кромешную тьму лестницы. Он наотрез отказывался идти дальше. Веселая толпа обошла малыша стороной, не обращая внимания ни на него, ни на растущую под его дрожащими ногами лужу.

Вы думаете, что всё знаете, но это не так. Вы думаете, что уже всё поняли про приют «На Границе», про человеческое безумие, однако то немногое, что я знаю о сумасшествии, я увидел в то Рождество тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, спустившись по каменной лестнице в подвал. То место отличалось от подвала, где стоял паровой котел, стены были из желтого камня — бывший монастырь наверняка строили на уже существующем фундаменте. Пронзенный боковыми арками с решетками, каменный коридор вел к металлической двери. Вокруг было чисто, ровный пол освещали свисающие с черного кабеля лампочки, развешенные на равном расстоянии друг от друга. Мы готовились к влажному запаху старинного подземелья, однако в воздухе витал аромат благовоний, словно весь дым воскресных служб отяжелел от молитв и ушел под землю вместо того, чтобы взмыть ввысь. Может, именно поэтому Господь не отвечал на мольбы.

— Где мы? — спросил я Безродного.

— В Забвении.

Клянусь, в тот раз я расслышал заглавную букву. «Настало время вернуть из Забвения заблудшего агнца». Воспитанники встали по обе стороны от двери в конце коридора. Сенак выждал несколько секунд и открыл дверь другим ключом.

Ничего не произошло.

— Не бойся, — сказал аббат. — Подойди.

Моргая, вышел мужчина с бритым черепом, все еще исполосованным мстительной машинкой для волос. Его лицо утопало в бороде.

— Кажется, ты хотел что-то сказать.

Мужчина вышел на свет. То, что я сначала принял за бороду, оказалось тенью впалых щек. И это был не мужчина. Но и не подросток — не с такими глазами. И поскольку он не был ребенком, как и любой другой обитатель приюта «На Границе», с мгновение я любовался этой инопланетной формой жизни. Я узнал его только по красной футболке — той же самой, которую я видел на единственном снимке. Правда, от красного цвета на ткани остались лишь неровные полосы, утопающие в слоях черной грязи.

— Ну же, повтори товарищам то, что ты сказал мне сегодня утром.

— Простите, — едва выдохнул инопланетянин.

— Громче, — приказал аббат.

— ПРОСТИТЕ!

Он крикнул. Не из мятежности, а от забвения — это был крик новорожденного. Сенак сиял.

— Добро пожаловать, Данни. Семья принимает тебя с распростертыми объятиями в этот святейший из часов. В честь Данни пропоем Символ веры.

«Верую в единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого…»

~

Мне приснилось, что это место стало мягким. Стены, лестницы — все стало мягким настолько, что, когда мы врезались в стены или бегали по лестницам, наш порыв, толчок, усталость и неловкость поглощало теплое объятие. Оно, словно мягкая пружина, утешало нас и ставило обратно на ноги. Хотелось бы мне сказать строителям Сен-Мишель-де-Жё построить что-то мягкое.

Но, Джо, скажете вы, приди в себя. Твой мягкий монастырь тут же рухнул бы, не выдержав, и на его месте остался бы лишь спокойный, пустивший столетние корни лес.

Я вот об этом и говорю.

~

Сенак не изобрел Забвение. Оно досталось ему от предшественника, отца Пуига. После войны бывшую кладовую превратили в место для молитв, чтобы непокорные поняли: в любой тяжелой ситуации может быть еще хуже. В Забвение заточали воспитанников любого возраста. Кристально чистые слезы орошали каменный пол с небольшой высоты. Обычно провинившегося оставляли там на день-другой в темноте, едва разбавленной светом из-под двери. Самых упрямых запирали максимум на неделю.

Данни провел там двести тридцать восемь дней.

После того как он пытался сбежать, спустившись по склону, Данни нашли у стен лежащим с разбитой лодыжкой. Попав в Забвение в конце апреля, он поклялся, что никогда не попросит прощения. Сенак пообещал, что он выйдет оттуда, лишь когда раскается. Двести тридцать восемь дней. Все это время я жил в приюте и не подозревал, что у нас прямо под ногами бьется еще одно сердце. Когда я прыгал на кровати в гостях у Анри Фурнье и вопил: «Pleased to meet you, hope you guess ma name!» — Данни уже был в Забвении. Он был там, когда разбилась «Каравелла», когда Майкл Коллинз высадил Армстронга и Олдрина на Луну. Он был там, когда я встретил Розу, поймал ритм и тут же его потерял. Но самое удивительное в том, что Данни там не было.

Самое удивительное в том, что мои друзья оказались правы. Данни умер.

Конечно, его тело двигалось по принципу механического пианино, реагируя на раздражители. День за днем члены Дозора слагали легенды о мифическом Данни: они и меня зажгли своей надеждой настолько, что я приукрашивал его образ, описывая остальным того Данни в цветочном платье, исчезнувшего несколько месяцев назад после избиений. Несмотря на плохое воспитание, на абсолютное невежество, мои друзья тогда поняли с необыкновенной проницательностью, что их Данни угас в тот весенний вечер, и были правы: они не видели, как он встал, как душа покинула его тело и улетела прочь от сковывающей оболочки на холодном полу приюта. Данни больше не было — и они поняли это давно. Остальные убедились в этом, когда в первую неделю после возвращения Данни подошел к трем здоровякам, которые полировали ботинки какого-то малыша плевками. Увидев Данни, обидчики замерли: несколько месяцев назад он бы их просто отлупил. Но Данни прошел мимо, не обращая внимания на маленького мученика.

Члены Дозора ходили мрачные. На первое собрание после освобождения бывший шеф не пришел. Мы без особого энтузиазма стреляли по русским ракетам, однако единственную страницу из энциклопедии рассматривали с чуть большим восторгом, стараясь понять, на кой черт нужен этот клитор. На следующее воскресенье Данни все-таки влез на крышу, и все изменились в лице. Я тут же понял, что ребята злятся на него: ведь он поклялся, что не станет просить прощения. Он ведь прошептал перед тем, как отправиться в заточение: «Мы больше никогда не увидимся», он ведь никогда не лгал. Данни был растолстевшим Элвисом Пресли, Шуманом в психиатрической лечебнице, дрожащим от сифилиса Шубертом, Бетховеном, управляющим оркестром невпопад, не в состоянии услышать музыку. Данни был старым Гайдном, вусмерть пьяным Сибелиусом, погрязшим в долгах Четом Бейкером. Он стал тем, кого больше не хотят видеть. Его стерли из памяти, чтобы сохранить лишь образ величия.

В те январские дни тысяча девятьсот семидесятого года Данни впервые произнес несколько слов, выбравшись из заточения в подвале. Он сидел, прислонившись к стене террасы, на куче снега, даже не попытавшись его убрать. Собравшись вокруг приемника, мы чувствовали себя неловко. Старый «Телефункен» с трудом пытался добраться до нашей любимой передачи сквозь магнитную бурю.

— Это что за тупицы?

Его голос звучал до банального ровно, ни низко, ни высоко — средний такой голос, немного хриплый. Самое удивительное в нем было то, что голос еще существовал после двухсот тридцати восьми дней тишины.

— Вы оглохли? Я спрашиваю: что за тупицы? — повторил Данни.

— Двое новеньких в рядах Дозора, — пояснил Проныра. — Этого зовут Джо, а тот — Момо.

— Не торопись, я ведь не голосовал. Любое решение должно приниматься единогласно. Я голосую против.

— Ага, я тоже против, — добавил Синатра.

— Твоего мнения никто не спрашивал, — сухо заметил Данни.

Эдисон засмеялся, Синатра покраснел и показал средний палец Данни, но тот и не думал смотреть в его сторону. Проныра сохранял спокойствие — сторожил север так, как умел только тот, кто в возрасте пяти лет в две секунды упал с шестого этажа на первый.

— Ты не мог голосовать. Мы тебя вообще не ждали. Они приняты — и точка.

Данни равнодушно пожал плечами, и остальные разозлились на него еще сильнее.

Шел дождь со снегом, когда я поднимался по мраморной лестнице в кабинет аббата и вдруг увидел спускающегося Данни. В те январские ночи он по-прежнему приходил на собрания Дозора, погружался глубоко в себя и молчал. Единственным признаком жизни в его неподвижном теле был вырывающийся изо рта голубоватый пар. Данни не издавал ни звука, наблюдал за нашими играми с насмешкой человека, который больше в них не верит, но все бы отдал, чтобы поверить снова.

В тот момент, когда поравнялись, Данни подставил подножку. Я скатился по лестнице. Перехватило дыхание, во рту почувствовался вкус крови. Данни как ни в чем не бывало шел дальше. Однажды он вытащил из-под меня стул, когда я собирался сесть. В другой раз воткнул циркуль мне в руку. Я перестал приходить на собрания Дозора. Момо, конечно, последовал моему примеру. Проныра, Эдисон и Безродный умоляли нас вернуться, Синатре было плевать. Жизнь в Дозоре продолжалась без нас, как раньше, с тем же героем. Злая и непредсказуемая враждебность Данни ко мне росла. Это вырвавшееся из подполья чудовище отбирало ту немногую радость, что я просеивал, отмывал в грязной реке, унесшей меня майским днем, и хранил как зеницу ока.

Первого февраля на приют обрушилась легендарная снежная буря. Все побелело, будто готовился бал. Снег замедлил наше дыхание, сердца и неприязни. Лишь мы с Розой по-прежнему ненавидели друг друга той радиоактивной, ядерной ненавистью, объединяющей нас каждую субботу, и холод не мог добраться до этой лучезарной планеты.

Однажды утром Лягух пришел за Синатрой в класс. Час спустя наш друг вернулся с красной отметкой на локте: приходили американский врач с настолько прекрасной медсестрой, что глаза Синатры еще долго искрились, и взяли у него кровь. Ему посоветовали набраться терпения, поскольку результаты анализа придут через какое-то время, — похоже, Фрэнк принялся за дело всерьез. У них не было права на ошибку.

Вечером Сретения — я помню, потому что в тот день нам так и не дали положенных блинов, — я разобрался с корреспонденцией аббата и вышел во двор. Вдруг что-то тяжелое повалило меня в снег. На плечи и живот обрушились удары, в свете фонаря на крыльце я разглядел лицо Данни, его замерзшие, безразличные глаза. Вдруг в мои вены ворвалась его жестокость, подкормленная поколениями затравленных, измученных, расцарапанных сирот, не понаслышке знавших о крови и камнях. Уже не пытаясь увернуться от ударов, я сжал руки на его шее, застав врасплох: Данни хотел отпрянуть, но поскользнулся и ударился головой о ступеньку. Я был прикован к его шее и сжимал все сильнее без малейших эмоций.

Все иссыхает в тюрьмах: сердце, душа — все иссыхает, кроме силы, которая только растет. Данни сопротивлялся. Он мог побороть меня, но вдруг опустил кулаки и позволил сжимать ему горло, напрасно хватая ртом воздух. В его глазах мелькнуло спокойствие и даже радость — настолько мягкая, что я опустил руки. Поджав губы, Данни смотрел в небо, а затем вдруг дернулся и зубами отхватил от ночи кусок — он снова дышал.

Я встал первым и пообещал ему:

— Когда-нибудь я убью тебя.

Данни повернулся ко мне. Снежинки блестели в его длинных ресницах, словно жемчуг.

— Спасибо.

~

Все началось в Англии в две тысячи третьем году. Точнее, в Шеффилде, на Шэрроу-Вейл-роуд. Точную дату я забыл, но мне нравится думать, что это случилось июньским днем: кто-то оставил на улице пианино, потому что не смог поднять инструмент по лестнице в новую квартиру. Его накрыли брезентом и оставили записку, что любой желающий может играть. Так появились общественные пианино. По крайней мере, идея оставить в проходном месте инструмент, принадлежащий одновременно всем и никому.

Но роялю не обязательно находиться на улице, в аэропорту или на вокзале — ему не нужно быть снаружи, чтобы стать общественным. Достаточно открытой двери. Доказательство: именно через открытую дверь магазина инструментов в Нью-Йорке, на Пятьдесят восьмой улице, дом 211W, мою игру услышал какой-то мужчина в сентябре восемьдесят первого года. Стояло бабье лето, какое бывает только в Америке, с его розовыми послеполуденными тенями, радостно сбегающими каждый раз, когда в их сторону не смотрят. Не снимая шляпы — фетровой трилби, высокий мужчина вошел внутрь в сопровождении восхитительной, гениальной и спятившей женщины: как я узнал позже, ее звали Панноника и у нее было сто двадцать кошек, — до сих пор не понимаю, какой из этих фактов меня изумляет сильнее. Мужчина подошел к инструменту. Я пробовал пианино на звучание по просьбе друга. Между нами завязалась короткая беседа — так мне показалось, по крайней мере, поскольку позже меня убеждали, что мужчина не скупился на слова. Он положил руку мне на плечо и, слегка присвистывая, произнес:

— Your old man taught you to play?

Отец научил играть меня на пианино?

— Oh, no, — ответил я. — Я сирота. I’m an orphan.

— You play like that, you ain’t an orphan no more. Если ты так играешь, то ты больше не сирота.

Он вышел. Женщина улыбнулась и последовала за ним.

Телониус Монк умер несколько месяцев спустя. Я узнал его на фотографиях в газетах. И публика, и коллеги поговаривали, будто этот гений джаза сошел с ума. Он с легкостью мог уйти посреди собственного концерта или уснуть за клавиатурой. Его фразировки и аккорды из двух нот, которые на самом деле не были аккордами, звучали, словно чистое безумие, подчеркнутое странными шляпами, взглядами в пустоту и долгим отсутствием. Монк казался безумцем, потому что в день его смерти исполнилось шесть лет, как этот гений и виртуоз не прикасался к пианино. Многие думали, что инструмент ему противен.

Сегодня я понимаю, что Монк никогда не переставал играть — просто ему не нужна была клавиатура.

~

Возможно, именно после драки с Данни меня начал преследовать страх, что я способен убить человека — даже если этот человек хочет умереть, — и все изменилось. После двадцати четырех суббот, двадцати четырех потерянных в ожидании Розы часов, после целых суток моей короткой жизни, проведенных на скамейке в коридоре напротив уже сто лет как мертвых цветов, мне надоело. Седьмого февраля тысяча девятьсот семидесятого года я прямиком направился в гостиную, надеясь найти там погруженную в чтение Розу, поджидающую, когда час подойдет к концу.

В комнате никого не было. Скрип дерева, шепчущиеся тени — все говорило мне, что я не на своем месте. Я торопливо вышел из комнаты и, повернув не в тот коридор, заблудился. Дыхание дома усилилось, теперь я мог расслышать его вздохи уснувшего зверя: «ах, ах». От голоса, эхом разносившегося по лабиринту коридоров, замирало сердце. «Ах, ах». Прислушиваясь, я пошел на звук до приоткрытой двери: дыхание доносилось оттуда.

Прижавшись к щели, я разглядел спальню. Букет полевых цветов — настоящих на этот раз — пытался оживить обстановку, напрасно отталкивая сочащуюся из стен тоску, подпитанную воспоминаниями некогда живших там вдов. Серый человек, которого я несколько месяцев назад видел в коридоре, стоял перед мифическим созданием — полудевушкой, полуслоном. На Розе были лишь старые штаны и практически ничем не наполненный лифчик. Через маску на лице и хобот она была подключена к странному аппарату: в металлической рамке поднимались и опускались мехи, пока мужчина со стетоскопом на шее что-то записывал и прислушивался.

Роза мучилась. Ее бескровный лоб блестел от пота, когда она с трудом приподнимала мехи одним лишь дыханием. С удивлением я обнаружил, что задышал с ней в ритм. Она не томила меня ожиданием просто так. Роза была больна. А больные должны помогать друг другу.

Как-то раз я уже видел подобный аппарат у нашего семейного доктора. Туберкулез. Без предупреждения моя ненависть вдруг дала трещину: я всеми силами пытался ее удержать, но было слишком поздно. Она посыпалась, как дом Проныры рождественским вечером, от нее отваливались гигантские обломки, превращаясь в ядовитый песок, трубопровод погнулся, вода хлынула, унося с собой все на пути, — и ненависть рухнула в последнем агоническом вздохе. Я сделал то, что сделал бы любой разумный человек: я сбежал.

Гувернантка нашла меня на крыльце завернутым в шерстяное пальто, которое нам выдавали на зиму. Она сердилась: «Я вас повсюду ищу». Смешно переваливаясь, гувернантка отвела меня обратно в гостиную. Роза сидела за пианино в пышном шелковом платье, украшенном четырьмя черными пуговицами по периметру: две — на плечах, две — под грудью. Снова Марк Боан. Думаю, как и Монк, Боан нашел свой ритм иглы и ткани — это тоже считается.

— Ты опоздал, — заметила Роза. — У меня и других дел полно.

— Конечно же, нет. Нет у тебя никаких других дел.

За полчаса на холоде мне удалось собрать в кучу ненависть — точнее, как-то наспех сгрести ее остатки на время урока. Когда вернусь в приют, у меня будет целая неделя, чтобы укрепить здание и провести необходимые работы. В свою очередь, на ненависти Розы не было ни трещинки — то же презрение богачей, возведенное из чистого, отборного итальянского мрамора для дворцов Борджиа и Медичи. Но в тот день, седьмого февраля, что-то изменилось в составе воздуха, в тонком равновесии, поддерживающем союз нашего гнева.

Роза подошла и победоносно остановилась в метре от меня.

— Ты не имеешь права так со мной разговаривать.

— Я говорю с тобой так…

Роза отвесила мне изящную пощечину. Она уже собиралась вернуться к пианино, как я схватил ее за руку. Роза резко отпрянула.

— Не трогай меня!

— Иначе что?

— Иначе я закричу и обвиню тебя в насилии.

— Кто захочет насиловать туберкулезницу?

В тысяча девятьсот восьмом году ударная волна загадочного происхождения обрушилась посреди Сибири, вырвала шестьдесят миллионов деревьев и стерла все в радиусе ста километров. Волна спровоцировала вихрь из пыли и пепла, который долетел до Испании. На месте не нашли ни следа удара, ни осколков на земле. Относительно недавно ученые объяснили, что такое явление могло стать результатом взрыва метеора в десяти километрах от Земли. Я знаю, что это ложь. Где-то там на берегах Тунгуски мужчина оскорбил женщину.

— Что ты сказал? — спросила она едва слышным голосом.

— Я… я все видел. Случайно! Я искал гостиную, потерялся и…

— Замолчи.

Она собиралась позвать отца, вышвырнуть меня вон. Граф все расскажет Лягуху, тот наверняка удивится, насколько я гадок и невоспитан, отдубасит по спине и с ликованием отдаст на растерзание аббату.

Роза села за пианино.

— Я рада, что в итоге не отправила письмо.

— Ты не отправила наше письмо?

— Нет.

— Но почему?

— Я его прочла.

— Что?

— Я подумала, что письмо спровоцирует скандал и навредит папиным делам, а он столько для вас сделал, — объяснила она. — Вот и все. Мы квиты. Теперь будем играть.

Потеряв дар речи, я разозлился — непонятно на кого — и подошел к ней. Роза открыла ноты: первая соната молодого Бетховена, в которой Людвиг прячется, притворяется Моцартом, но костюм рвется на его исполинском теле, еще и не подозревающем о будущих бедах, о потере слуха, о гении — об одном несчастье хуже другого. Я машинально читал с листа. Послушав несколько тактов, Роза опустила крышку, чуть не прищемив мне пальцы.

— Я не туберкулезница. У меня был туберкулез год назад. Антибиотики сработали, я выздоровела. Но мне по-прежнему тяжело дышать, и врачи не знают, в чем причина. Говорят, мне нужен воздух, поэтому мы и здесь. Я должна делать дыхательные упражнения, чтобы легкие восстановились. Ну вот, доволен?

— Я не хотел…

— Нет, хотел. Ты хотел сделать больнее. Это одно и то же.

— Не надо было вообще скрывать, что у тебя… что ты болела.

— Я ничего не скрывала. Сидела прямо перед тобой. Ты хоть слышишь, как я дышу? — Роза рухнула на диван, на котором обычно читала. — Что такое Дозор? Ты пишешь о нем в письме.

— Тайное общество.

Она рассмеялась таким звонким смехом, какого я никогда от нее не слышал.

— Какое же оно тайное, если ты только что мне рассказал. А зачем оно нужно?

— Низачем.

— Тогда почему вы его создали?

— Просто так. Чтобы делать что-то бесполезное.

Роза кивнула, взяла книгу, но не открыла.

— Мне очень жаль. Я отправлю ваше письмо, обещаю.

— Ничего страшного. Все равно ничего не изменится.

— Я тем не менее его отправлю.

Вдруг Роза запустила в меня книгой — «Жизнеописание великих святых».

— Я делаю вид, что читаю. Для родителей. Скука смертная… Ты знаешь какие-нибудь истории?

— Только грустные. Мы в них даже соревнуемся.

— Расскажи.

— А разве мы не должны играть на пианино?

— Если кто-то спросит, скажем, что ты давал мне урок сольфеджио. — Роза похлопала по пустому месту на диване рядом с ней. — Ну расскажи, это приказ. И лучше твоей истории быть интересной.

Я рассказал ей о Синатре, Проныре, Эдисоне и Безродном, о тысяче способов погасить свет. Я рассказал ей о Данни — и это были единственные истории, которые у меня оставались. Остальные сгорали в керосиновом дыхании. Опершись на подлокотник, Роза слушала меня с серьезным видом, прижав палец к переносице.

— Неплохо, — произнесла она наконец. — Я вот тоже знаю одну грустную историю. Печальнее, чем все твои, вместе взятые. Она начинается так: «Жил-был молодой тореро». Хочешь послушать?

И я, как дурак, ответил «да».

Жил-был молодой тореро в Севилье, в первые годы Гражданской войны. Все соглашались, что талантливый тореро наносил смертельный удар как никто другой, кроме самой Смерти. Из-за войны корриды проводились все реже, но тореро преследовал свою цель — найти самого опасного, самого яростного быка, который принесет ему славу лишь одним боем.

У тореро была очень красивая и добрая жена. Сильнее ее он любил разве что мулету — красную тряпку, которой он размахивал перед быками. «Не нужна тебе арена, — говорила жена. — Не нужна тебе слава. Ничего тебе не нужно, ведь у тебя есть я, а у меня — ты». Тореро отвечал: «Я хочу одарить тебя украшениями, одеть в славу, как и себя, я хочу быть равным Манолете, о котором говорят в Мадриде. Я искупаюсь в песке и крови, вернусь знаменитым и прославлю твое имя».

Война продолжалась. Жена тореро тяжело заболела туберкулезом. У молодого человека оставалось мало денег, но он по-прежнему бороздил страну вдоль и поперек в поисках достойного соперника. Его друзья собрали необходимую сумму и отправили жену тореро на лечение в горы. Сам тореро оставался в Севилье. Прошло два месяца, новости от супруги приходили все реже, война преградила все пути. Однажды в окрестностях Гренады появился слух: какой-то пастух слышал о тореро и, кажется, нашел того самого быка.

Тореро тут же отправился в путь. Когда он прибыл на место, от увиденного захватило дух: в загоне белоснежный бычок не находил себе места. Как только очарованный тореро подошел, животное редкой масти опустило голову, ринулось к заграждению, отделяющему от врага, и наполовину снесло забор. Тореро нашел соперника.

Он вернулся в родные края, продал дом, чтобы позже выкупить повзрослевшее животное. Какое-то время спустя он получил потрепанное письмо. Его послали двумя неделями ранее: где-то далеко в горах умерла его супруга. Тореро долго плакал, упрекал себя в упрямстве, отдалившем его от жены, сильнее которой он любил разве что мулету. Друзья утешали его, уговаривали подумать о будущем и приготовиться к главному в жизни бою. Тореро ждал четыре долгих года. Он снова женился на девушке из деревни, как и в прошлый раз. Бычок превратился в великолепного быка. Вся Севилья собралась посмотреть, как падет белоснежный зверь — до тех пор его держали подальше от арены. Едва вырвавшись из загона и завидев матадора, бык бросился на него. Изучая своего странного соперника, тореро проделал несколько трюков. Каждый раз, как он уворачивался от быка, тот останавливался в недоумении. Во время второй терции матадор воткнул полдюжины бандерилий в спину животного. Уже припорошенная пылью белоснежная шкура обагрилась. Бык без конца возвращался, отказываясь отойти подальше, подходил все ближе, усложняя работу матадору. Но тореро тренировался все четыре года. Когда изнуренное животное подошло, склонив голову, в конце фаэны матадор позволил быку прикоснуться к его груди под гул толпы, а затем прикончил зверя. Белый бык рухнул на колени, но даже в тот, последний, раз он отказывался признать поражение, тыча носом в ноги победителя, пытаясь его оттолкнуть. Безумная толпа пронесла тореро на руках через весь город. Легендарный бой принес ему деньги и славу. Тореро долго еще выступал и, ни разу не проиграв, ушел на пенсию в семьдесят лет, окруженный женой, детьми и внуками. Оглядываясь назад, он сожалел лишь о том, что не был рядом с первой женой, когда та умерла в далеких горах. Тореро начал думать, что любил ее больше всего на свете — даже сильнее мулеты.

В восемьдесят лет он почувствовал, что дни его сочтены. И вдруг получил письмо из глубин времен: желтое, грубое, с маркой тысяча девятьсот сорокового года. Во время ремонтных работ в почтовом отделении Мадрида письмо нашли за столом для сортировки корреспонденции. В письме, написанном его женой, пока она лечилась в Швейцарии, содержалось следующее:

У меня осталось мало сил, я знаю, что скоро умру. Не печалься. Вчера мне приснился сон. Ты ведь знаешь, что моя бабушка была немного колдуньей, что я верю в подобное. Во сне бабушка сказала мне, что на самом деле я не умру, умру не по-настоящему: я перевоплощусь в другом теле. Я стану быком, но не обычным, как другие, а белоснежным. Поэтому, любовь моя, если судьба снова сведет нас вместе, не удивляйся, когда увидишь, что тебе навстречу бежит большой белый бык.

— Ну что? — спросила Роза.

Ну что… Я поцеловал ее.

~

— С языком?

Стоило мне вернуться в приют, как друзья тут же догадались. По красным щекам и рассеянному взгляду они сразу поняли: что-то произошло. Я во всем признался. Рассказал, как сжал Розу в объятиях, словно Ретт Батлер, как одарил ее долгим поцелуем. Она лежала на диване, потому что не могла устоять на ногах, ее прерывистое дыхание отвечало на мои порывы страсти. Розе едва хватило сил, чтобы прошептать: «Еще». А с языком или без — это не их дело. В любом случае в приюте «На Границе» всем было плевать на правду.

Тем лучше. Поскольку на самом деле произошло вот что.

— Ну что? — спросила Роза.

Ну что… Я поцеловал ее.

Она резко оттолкнула меня и влепила пощечину во второй раз за день.

— Ты больной? За кого ты себя принимаешь?

Затем она изо всех сил поцеловала меня в ответ. Тут я понял, что с женщинами все сложно. Тереза фон Брунсвик, Джульетта Гвиччарди, Анна Маргарете фон Браун, Антония Бретано — неудивительно, что Бетховен посвятил этим непростым женщинам свои самые прекрасные произведения.

— Думаешь, я красивая, Джозеф?

— Ну… да.

— «Ну да». Ты вчера из пещеры вышел, что ли? Тебя никогда не учили разговаривать с женщинами?

— Да, ты красивая.

— Насколько красивая?

— Как до минор.

До минор — любимая тональность Бетховена, ключ к блуждающей под бурей красоте. Одна не существовала без другой. Роза недоуменно уставилась на меня в тишине.

— Так мой учитель музыки говорит своей жене. Что она красивая, как до минор.

— А она и вправду красивая?

Я вспомнил Мину, ее мешковатую одежду, погруженные по локоть руки в тазик с грязной посудой или в только что ощипанного гуся. Я вспомнил ту выцветшую от жизни, ветра и света королеву. Нет, она не была красива — не так, как представляла себе Роза.

— Она великолепна.

Роза скользнула в мои объятия. В тот день я научился разговаривать с женщинами.

Зима тысяча девятьсот семидесятого года. Пять суббот. Пять подвешенных в нашей какофонии вздохов. Как только гувернантка выходила из гостиной, мы с Розой двигались друг к другу на банкетке перед пианино и нервно изображали игру. Наши руки соприкасались на клавиатуре, убегали друг от друга, словно напуганные пауки: она — в верхний регистр, я — в нижний. И снова сходились по центру.

Вечером в приюте я рассказывал обо всем остальным. Врал напропалую, изображая знойного любовника, головокружительного героя. Однако я лгал лишь о наших неловких движениях, о сомнениях — остальное было правдой. Друзьям не обязательно было знать, что именно она первая поцеловала меня с языком, что я при этом подпрыгнул, как дурак. Им не нужно было знать, что, когда я положил ладонь на ее правую грудь, она опять влепила мне пощечину, а затем схватила мою руку и прижала ее обратно. Товарищи слушали и аплодировали моим подвигам. Лишь Данни молча усмехался в углу. Только один раз он нарушил тишину и спросил, что было на Розе. Остальные странно на него уставились, и больше мы Данни не слышали.

Из-за Безродного я чуть не испортил все однажды. Он хотел знать, женюсь ли я на Розе, но я лишь рассмеялся в ответ. В следующую субботу в особняке после особенно удачного поцелуя я прошептал:

— Как думаешь, мы поженимся однажды?

— Конечно же нет. Не будь мещанином.

— Я мещанин? Да я сплю в одном помещении с сорока храпящими парнями!

— Мещанство в головах.

Обидевшись до смерти, я решил не подавать виду и пожал плечами.

— Ты права. В конце концов, мы ведь почти не знаем друг друга.

— Наоборот, Джозеф. Мы уже все друг о друге знаем с самой первой встречи, только забыли. Теперь мы знакомимся заново.

Она говорила как Ротенберг. Я не знал, плакать или смеяться.

— Я вообще никогда не женюсь. Ни на тебе, ни на ком-либо другом. Ничего личного.

— Почему это?

— Просто решил. Так мы разговариваем или целуемся?

И мы поцеловались. Мы много целовались, стараясь время от времени сыграть пару аккордов для вида. Мое хорошее настроение заражало весь приют. Повсюду бродили без причины улыбающиеся ребята, подхватившие невидимую, витающую в воздухе радость. Даже Лягух насвистывал мелодии, пока обходил с дозором душевые, бросая то тут, то там пронзительные взгляды, саркастически или восхищенно комментируя, чем нас одарила природа, тем самым обогащая наш словарный запас изощренными синонимами к слову «педики».

Мартовским вечером Сенак объявил за ужином о большом сюрпризе к концу недели. Им оказалась блестящая новенькая табличка с надписью: «Департаментское управление по вопросам здоровья и общества. „На Границе“», на замену прогнившей деревянной стрелке на одном колышке, которая показывала на землю и сообщала просто: «Приют». Говорили, будто сам депутат приедет устанавливать новую вывеску, но он был занят. Тогда все вспомнили о префекте, потом — о ректоре, а затем — о мэре. Никто не приехал, и в итоге табличку установил Лягух. Вернее, он курил и следил, как работают четверо сирот, в том числе Эдисон и Безродный, которые сверлили две дыры в земле, перевели двести килограмм бетона, по мнению Лягуха, с комочками, намесили еще два центнера бетона, получили ворчливое одобрение и наконец все закатали. Сенак собрал сирот у указателя и помахал кропилом со святой водой. Он еще долго любовался табличкой мокрыми от эмоций глазами.

На все это мне было глубоко плевать. Каждую субботу я целовался с Розой. А если мы не целовались, то разговаривали. Она хотела узнать обо мне все, что я когда-либо видел или чувствовал. Роза бесконечно расспрашивала о крушении самолета с родителями, словно завидовала мне. Я отказывался отвечать. Через неделю она опять настаивала. Я обязан ей огнем, золотом и алхимическими тайнами. Роза была требовательна, однако достойно платила взмахами ресниц.

Я целовал Розу, и мы говорили друг другу: «Все будет хорошо», прекрасно понимая, что в слове «будет» заключается единственное будущее, о котором мы смеем говорить.

~

Едва выйдя из зала, Ротенберг заметил пианино, словно орел мышку. Конечно, подслеповатый и жалкий орел — но все же орел. Инструмент был отгорожен бархатной шторой: его собирались то ли переместить, то ли вынести вон. Прикрепленная к пианино табличка запрещала зевакам прикасаться к инструменту.

Антракт. Учитель привел меня в концертный зал «Плейель» послушать юного виртуоза, чье имя я забыл. Пианист провалил любимую сонату Ротенберга — двадцать девятую, «Хаммерклавир». Мина присоединилась к нам, едва выглядывая из-под пальто из искусственного меха. Пока она ходила за пивом, Ротенберг потащил меня за рукав, зашел за шторку и сел за пианино, отбросив табличку в сторону.

— Мне кажется, здесь нельзя играть, месье Ротенберг…

— А тому парню, которого мы только что слушали, значит, можно? Он играет как боксер. И не как Мухаммед Али, а как плохой боксер. Слон. Ты слышал первые аккорды? Вот как он играет. — Ротенберг заколотил по клавиатуре, отчего половина зрителей в баре подпрыгнула и повернулась в нашу сторону.

— Но, месье Ротенберг…

— Что, месье Марти?

— Соната же называется «Хаммерклавир».

— И что теперь?

— Ну, «хаммер» значит «молоток». Получается, так и надо играть?

Ротенберг хлопнул себя по лбу.

— Ой вэй! «Хаммерклавир» значит «молоточковое фортепиано», иными словами фортепиано по-итальянски. Название подчеркивает, что сонату нужно играть не на струнном щипковом инструменте, а на ударно-клавишном. «Играйте мою музыку не на клавесине, а на пианино», — говорит нам Людвиг. Никто не просит тебя колошматить инструмент! Вот посмотри, разве адажио вызывает у тебя желание кого-нибудь побить? Где ты тут услышал молоток?

Ротенберг заиграл, и на меня, на бар, на улицу Фобур Сент-Оноре и на весь город обрушилась тишина. Возможно, все умолкли и в альфе Центавра, если у них есть рот. Забыв о «Плейеле», Ротенберг сыграл адажио целиком, мягко синкопируя и параллельно разговаривая со мной, что случалось редко.

— Хочешь однажды играть точно так же, малыш Джо?

— Да, месье Ротенберг.

— Тогда тебе нужно научиться, bubele, услышать голос твоего народа.

— Но я не еврей, месье Ротенберг.

Он рассмеялся.

— Конечно, ты не еврей. Для еврея ты слишком глуп. Но ты человек, не так ли? Пусть иногда я в этом и сомневаюсь.

Все зрители столпились вокруг Ротенберга. По женским щекам потекла тушь. Мужчины, которые всю неделю убивали и мучили, делали вид, что им попала соринка в глаз.

— Наклонись, bubele, — прошептал старый леопард. — Не будем портить музыку громкими разговорами. Вот, смотри. Знаешь, я ведь не вечен.

— Ох, месье Ротенберг…

— Помолчи. Когда меня не станет, если ты вдруг забудешь, как играть сонату, послушай Кемпфа. Великий пианист. Он прав, даже когда ошибается.

— Я не понимаю, месье Ротенберг.

— Это потому, что ты не слышишь. Бетховен был совершенно глух, когда написал эту пьесу. Но он слышал. Я сейчас играю тебе одно из самых прекрасных адажио в истории — посмотри на их рожи, если мне не веришь. И то, что я играю, находится не внутри меня. Внутри я стар, болен, пуст, грязен — многие над этим постарались. Чтобы так играть, нужно прочувствовать мир снаружи. Там ты найдешь ритм.

Последние ноты долго витали в воздухе. Давящая тишина. Кто-то крикнул «браво». Аплодисменты заглушили третий звонок, приглашающий зрителей вернуться в концертный зал. Стоя рядом с мужем, Мина сияла. Что-то похожее на счастье разгладило морщины на лице моего старого учителя — о, ненадолго, лишь на мгновение. Ротенберга попросили сыграть на бис: он одарил публику еще одной пьесой, а затем еще одной. Директор зала потребовал Ротенберга перестать играть, вызвав недовольство публики: вcе зашикали на директора, и ему, растрепанному, с бабочкой наперекосяк, пришлось вернуться обратно.

Затем директор сделал то, что делают каждый раз, когда в ночи нашего подлунного мира замечают немного красоты. Он вызвал полицию.

~

В ту субботу за две недели до Пасхи я сразу же заметил: что-то не так. Выпрямившись, Роза в зеленом платье ждала меня у пианино. «Диор» нужно носить с непринужденностью, как говорила мама, и я не преминул сделать Розе замечание.

— Это не «Диор», а «Баленсиага», — сухо ответила она.

Казалось, она злилась, хотя я ничего не сделал. В том возрасте я еще не познал мудрости зрелых мужчин, которые понимают: по части чувствительности, с женщинами, как с религией, вы всегда где-то согрешили. В мыслях, в словах, в действиях или по незнанию. Нужно уметь просить прощения, даже если вы ничего не сделали, поскольку восстание против Божественной воли ни к чему не приведет. Ее руки убегали прочь от меня по клавиатуре. Когда я, вытянув губы, наклонялся в ее сторону, Роза отворачивалась.

— Джозеф, нам не следовало.

— Что?

— Куда все это приведет? Никуда, ты это прекрасно знаешь, как и я.

— Да. Я понимаю.

— Понимаешь? И не злишься? Я говорю: все кончено. Дошло?

— Такая красивая девушка, как ты, и парень вроде меня… Я понимаю.

В конце концов она сжалилась, увидев мои глаза побитой собаки, и погладила меня по щеке.

— Прости. Я надеялась, что мы поругаемся. Так было бы легче. Отец звонил вчера. Мы уезжаем в Париж.

— То есть ты не считаешь меня уродом?

— Конечно, нет. Ты красив, особенно когда играешь, пусть твоя игра никогда больше не была такой, как тогда, впервые.

— Я буду так играть. Клянусь. Мне надо только понять, что именно я тогда сделал.

— Ты слышал, что я сказала? На следующей неделе я возвращаюсь в Париж. Все кончено. Больше мы не увидимся.

Впервые со второго мая тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, в восемнадцать четырнадцать, мне все было ясно.

— Ничего не кончено.

— Это как?

— Где ты живешь в Париже?

— На улице Пасси, а что?

— Я сбегу. Свалю из приюта и найду тебя.

— Не будь смешон. Никуда ты не денешься.

— Это мы еще посмотрим.

Я выбежал из гостиной. Роза догнала меня в коридоре у не устающего увядать в черных рамках гербария.

— Ты вправду сбежишь?

— Да.

— Тогда я сбегу с тобой.

Я в недоумении уставился на нее, фарфоровую куклу в драгоценных платьях.

— Знаю, о чем ты думаешь, Джозеф. И ты ошибаешься. Я уже давно хочу сбежать. Представь, что я стану как моя мать?

— Я не знаю, я с ней не знаком…

— А там не с кем знакомиться. Ее не существует. Типичная примерная жена. Как ты думаешь, почему отец неделями пропадает в Париже? Там его подружки. Думаешь, почему я беру уроки фортепиано? Чтобы однажды стать такой же примерной женой, никогда не возражать и устраивать ужины для клиентов, коллег и инвесторов. Такие супруги заводят специальный блокнотик, где записывают каждое меню из страха подать дважды одно и то же блюдо гостям. Вот почему меня тут прячут — ждут полного выздоровления. Бывшие туберкулезницы не могут появиться на рынке хороших жен. Думаешь, о такой жизни я мечтаю?

— А о чем ты мечтаешь?

Путешествия. Она хотела увидеть дворцы инков под дождем, жевать горькие грибы, способные превратить в орла, волка или барсука, вгрызаться в свежие лимоны сицилийским утром, чтобы потом скривиться и все выплюнуть, полной грудью вдыхать морозный воздух, подарить свою бледность жерлу вулкана. Она слышала, что где-то живут люди, способные петь, издавая два звука одновременно. Она хотела стать дипломатом на случай, если вьетнамцы, которых Лягух бомбил, расстреливал, забрасывал гранатами, вдруг захотят взять реванш. Она считала, что гораздо мудрее выслушать обе стороны и договориться: ты — мне, я — тебе, что все будут счастливы, поделившись с ближним. Она утверждала, что те, кто размахивает флагом и считает, будто другого такого нет, все равно держат в руках общий, человеческий флаг. Она говорила все это, а я сгорал от желания увидеть ее в роли дипломата, пусть женщины никогда раньше и не занимали эту должность.

— Я сбегу с тобой, Джозеф. И сразу для ясности: решение принято.

— Слишком рискованно.

— Говорю же, я давно обдумываю побег. У меня есть план.

Вот уже несколько месяцев она тайком училась водить машину, убедив нового садовника давать ей уроки, когда родителей не было дома — а их часто не было дома из-за подружек отца и занятий благотворительностью матери. Садовник сразу же очаровался молодой, явно скучающей девушкой с рассеянным взглядом, а может, и вовсе влюбился. Роза оказалась способной ученицей, хоть и маялась с застревавшей второй передачей. План был прост: она сбежит в полночь, когда мать уснет под действием валиума. Выбравшись из приюта, я должен был встретиться с ней на широком повороте в получасе ходьбы от приюта — она будет ждать. Ранним утром мы уедем уже далеко.

— Насколько далеко?

— В Испанию.

— Нас остановят на границе.

Роза рассмеялась.

— Границы для дураков. Моя мать оттуда, мы ездим в Испанию на каждые каникулы. Я знаю дорогу, все проверила по карте.

— И что мы будем делать в Испании?

— Работать, пока не исполнится восемнадцать. Я возьму денег из маминого кошелька, но нам придется зарабатывать на жизнь. Потом я поступлю в университет в Испании и стану дипломатом. Ты будешь играть на пианино. Сначала в барах, но в один прекрасный день тебя заметит какой-нибудь импресарио, и ты прославишься на весь мир.

— Ты говоришь по-испански?

— Ни капельки. Но мы научимся. В любом случае дипломат должен говорить на нескольких языках.

— У нас никогда не получится. Ты замечталась.

— Да, Джозеф, я мечтаю. Мне всего шестнадцать.

— Маловероятно, что твой план осуществится.

— Авиакатастрофы тоже маловероятны.

Я подумал, что она извинится, но Роза никогда не просила прощения. Она повернулась к стене, высматривая в полумраке картину. Ее пальцы нащупали яркий цветок — настоящий вихрь из золота и слоновой кости на огненном венчике.

— Царица ночи. Мой любимый цветок. Мы с тобой, как и он, цветем в темноте.

Роза была права: мне стоило прислушаться к ее прерывистому сумеречному дыханию сироты, которое теснилось в грудной клетке, поглощая ту, кому должно было дарить жизнь. Роза оказалась одной из нас. Я, она — мы оба были обязаны сбежать. Говорить о нас, сиротах, включая в этот круг Розу.

— Однажды мы поедем в Лас-Вегас… Я кое-кого там знаю.

— Если хочешь. Но как ты можешь кого-то там знать?

— Долгая история. Завтра вечером я сбегу после собрания Дозора. Они должны знать.

— Нет, завтра вечером отец будет дома. В понедельник. И последнее…

— Что?

— Я никогда не стану типичной примерной женой. Я бегу не ради тебя, а с тобой.

В темноте Роза проводила меня до двери. Я вздрогнул, когда она взяла меня за руку. Черный дождь решетил землю, резал листья и самые отважные почки, отчаянно возвещающие о приближении весны. Стоя на пороге, Роза всего на секунду задержала мою ладонь в своей.

— Смотри, дождь идет. Думаешь, по твоей вине, Джозеф?

— Из-за меня? Это смешно.

— Получается, ты тут ни при чем.

— Конечно, нет.

— Если дождь идет не по твоей вине, то и самолеты падают не из-за тебя.

~

Все хотели мне помешать. Я сходил с ума. Думал, что умру. Даже Момо казался печальным, пока Данни, сидя на привычном месте у стены, вдруг не заговорил:

— Если хочет сбежать, оставьте его в покое. Хоть у кого-то здесь есть яйца.

— У меня тоже есть яйца! — возмутился Безродный.

— У Джо они волосатые, — уточнил Данни.

Безродный умолк. Данни встал и пальцем указал на слабые места, прячущиеся за стеной дождя:

— Тебе надо добраться от северной стены к восточной, оттуда ты сможешь перепрыгнуть через забор. Затем спускайся по водостоку, но будь осторожен: самое опасное место там, где труба заворачивает за угол. Она не закреплена и треснет, как только обопрешься. А тебе придется опереться, чтобы обогнуть стену.

— И как тебе удалось?

— Я не помню.

— Ты вправду сбежишь? — спросил Безродный. — Знаешь, здесь не так уж и плохо.

Он едва сдерживал слезы, изо всех сил стискивая зубы и сжимая губы, чтобы не дрожали. Казалось, все его тело танцует тарантеллу. В тот вечер Мари-Анж говорила с нами, однако мы слышали лишь тишину между словами: даже она, казалось, устала, утомилась от часов прямого эфира посреди ночи и больше не находила сил одним своим голосом поддерживать каждого несчастного на этой земле. Мы выключили приемник, прогулялись по Вегасу и Млечному Пути — тянули время как могли. Ночь густела, накрывала нас морозом. Настал момент возвращаться.

— Я буду вам писать.

— Не давай обещаний, которых не выполнишь, — ответил Проныра и протянул мне руку. — Не забывай нас. Это уже что-то.

В тот понедельник сильно мело: зима обещала усложнить мне жизнь. Приют спал, словно зачарованный. Сквозняк гулял над уснувшими телами, врываясь в слуховое окошко: Лягух открыл его накануне, и «тот, кто осмелится его закрыть, будет иметь дело со мной». Лежащий под кроватью Проныра подмигнул мне и прошептал:

— Удачи.

У меня не было перчаток. Металл обжигал, и все в этой резкой ночи превратилось в сплошную боль. Дыхание синими облаками замирало на холоде, оставаясь висеть прямо передо мной. Старый монастырь трещал по швам, как и весь пейзаж вокруг, как и горы с водостоком под давлением льда. Когда я добрался до трубы, она возмутилась всей своей оцинковкой. В здании было четыре этажа, и мне потребовалось целых десять минут, чтобы преодолеть несколько метров, отделяющих меня от третьего. Голова кружилась в пару, который я выдыхал все быстрее и быстрее. Легкие горели, мышцы окоченели от напряжения, шерстяное пальто путалось в ногах. Я задержался у окна с открытыми ставнями. Той комнаты я никогда раньше не видел; луна освещала за стеклами кладбище мягких игрушек с забытыми именами, поездов, чьи деревянные колеса никогда и никого не увезут отсюда, — все это наверняка было конфисковано у воспитанников по прибытии в приют. Момо повезло, что у него остался Азинус. Чей-то плюшевый медвежонок с оторванным ухом с мольбой взглянул на меня. Я продолжил спускаться: каждый сам за себя.

На полпути ногами я нащупал карниз шириной с ладонь, местами покрытый свежим льдом. Внизу — десять метров пропасти, а под ними — пики на ржавом заборе, окружающем приют. За решеткой — тупик, каменный склон высотой в сто метров.

— Успокойся, мальчик мой. Так тебе не хватит кислорода.

Вы здесь, Майкл Коллинз? Знаю, что мужчины такого друг другу не говорят, но я страшно рад вас слышать. Простите, если мало разговаривал с вами в последнее время. Просто у меня появились друзья. Они бы подумали, что я сошел с ума. Хотя они уже так считают.

— А что ты думал? Что я брошу тебя в тот момент, когда ты собираешься на Землю? Keep your eyes on the prise, son. Не своди глаз с цели. Космонавт никогда не паникует — он изучает проблему и решает ее.

Прижавшись к отполированной годами бурь стене, я приближался к углу. В том месте дрожащая труба снялась с якоря. Данни был прав: опереться на нее, чтобы обогнуть угол здания, нельзя. Вдруг мою щеку обласкало бархатное дыхание, и я чуть не упал: филин невозмутимо полетел дальше, видимо приняв меня на такой высоте за одного из своих. Нужно изучить обстановку. Данни же как-то пролез. Царапая стену, поднялся ветер. Я чуть нагнулся и увидел в восточной стене две дыры, наполовину забитые снегом. Я мог достаточно глубоко засунуть в них большой и указательный пальцы левой руки и, держась только на двух пальцах, обогнуть угол.

Конечно же, левой руки. Той, в которой ритм. На ней все держится, как в пятнадцатой сонате, любимице Ротенберга. Обогнуть угол превратилось в жест музыканта, акт творения. Большой, указательный, забыть о телесной оболочке. Два пальца против целой пропасти. Ноги дрожали. В двух пальцах от падения. Левая нога нащупала водосток, а за ним — карниз восточной стены. Я находился на самом углу здания в метрах от пик на заборе, и «На Границе» давил на меня холодным позвоночником, словно пытаясь разломить надвое. Вот он, подходящий момент. Я отпустил все, кроме двух пальцев, и собрался с духом уже у восточной стены. Получилось.

В ту же секунду я увидел Лягуха всего в пяти метрах под ногами. Дрожа от холода, он курил и, казалось, не заметил меня. Правая нога соскользнула; стараясь не шуметь, я вцепился в стену двумя пальцами и уперся левой ступней. С карниза сорвалась горсть свежего снега и, чудесным образом рассеявшись в воздухе от порыва ветра, упала Лягуху на голову. Надзиратель потушил сигарету, смачно плюнул желтой слюной и, сунув руки в карманы, ушел по своим делам.

Я уперся отяжелевшей, словно из дерева, ногой в карниз. На восточной стене, казалось, труба была прочно закреплена. Я пытался считать до ста, представив, что Лягух поднимается к себе в комнату, — и даже в тот момент, когда он уже должен был туда добраться, я решил посчитать до ста еще раз, на случай, если он задержался по дороге. Затем я продолжил свой путь как можно тише. Добравшись до места, где забор соприкасался с приютом, я изо всех сил оттолкнулся от стены и приземлился тремя метрами ниже в сугроб, не веря в происходящее. Свободен. Где-то в чернильной темноте филин приподнял огромные брови, удивившись, как можно летать настолько плохо.

— Браво, мальчик мой. Миссия выполнена. Теперь пора возвращаться. Если когда-нибудь тебя занесет в Хьюстон, если однажды ты вдруг почувствуешь себя одиноким — а ты почувствуешь, — просто постучись в мою дверь. Мы с супругой будем рады. Проговорим о былых деньках до самого утра, как товарищи по Луне, только ты да я. Никто не видел того, что познали мы.

В последний раз я взглянул на приют, переводя дух. В получасе отсюда на широком повороте меня ждала Роза. На дворе было темно, все уснуло. Я помчался со всех ног: сначала через лес, триста-четыреста метров в практически абсолютном мраке, а затем — к дороге, спускающейся в деревню. Я знал маршрут наизусть: после кривого бука к гордо возвышающейся табличке «На Границе», водруженной на бетонные плиты без комочков. Потом еще сто метров по проселочной дороге — и дело в шляпе, свобода. Вспомнив о гололедице, я сбавил скорость.

Впереди мелькнула дорога, а на ней посреди перекрестка, спрятавшись в ночи, — машина. Фары ослепили меня. За рулем сидел аббат. Его лицо раскраснелось от холода. Препятствие между мной и свободой. Недолго думая, я скрылся в лесу, избегая света фар. За спиной послышался рев ползучего чудища, хищника, способного заткнуть даже самых маленьких. Сначала — за спиной, затем — сбоку. Надо бежать, петлять. Я перепрыгнул рухнувший ствол, спустился по склону, упал, распорол о камень колено, но поднялся и побежал дальше. Ручей. Чтобы запутать собак, надо бежать вдоль воды. Но собак не было. Тогда мчаться дальше, со щеками в ссадинах и разорванной ветвями одежде: деревья удерживали меня, будто завидовали возможности вырваться из этой черной долины, где они останутся навсегда. Лягух показался за сосной прямо передо мной, разгоряченный от радости, полный жизни. Он был дома: получеловек, полуживотное редкой красоты, которую Индокитай так и не оценил. Я сбежал от него в Каобанге. И в Дьенбьенфу. Теперь он догнал меня.

Охваченный трусливым облегчением жертвы, я угодил прямо к нему в руки и обрадовался этим объятиям. Затем, чтобы усложнить ему работу, я повис охапкой одежды весом в тонну — техника Безродного. Лягух без труда потащил меня к дороге, ликуя, что так легко обдурил беглеца, и время от времени награждая пинками.

Мне было больно, но не там, куда били. Не от ударов, а где-то глубоко внутри. Я думал о Розе: она ждала меня, вглядываясь в ночь в зеркало заднего вида, и больно было именно от этого. Но еще глубже, где-то в животе, меня пронзила другая, белая боль.

Я никому не говорил о побеге, кроме друзей.

В рядах Дозора был предатель.

~

Знаю, вы больше не ответите. Теперь я слишком далеко, записываю это сообщение и вверяю его случаю, звездным ветрам, чтобы вы знали: не сработало. Вы ошиблись, поверив в меня. Я провалил финальный этап, самый важный — свидание. Кружась без пункта назначения под взглядом карликовых белых звезд, гигантских красных и голубых планет, я погружаюсь все глубже в темно-синюю мглу. С сияющим забралом, в шелковых перчатках комет на руках я танцую один на звездном паркете. Ни звука — лишь дыхание и биение сердца. Если кто-нибудь в один прекрасный день найдет мой пустой скафандр за недавно родившейся звездой, то подумает, что все это безумное путешествие было лишь ради девчонки. Но я не хочу, чтобы вы, Майкл Коллинз, так считали.

Врата Забвения затворились за моей спиной шестнадцатого марта тысяча девятьсот семидесятого года. Лягух обрил мне голову. Аббат заставил пройтись маршем кающегося, словно на параде, вдоль почетного караула в обратную сторону по дороге, которую недавно прошел Данни. Мне пришлось пожать руку всем, даже самым маленьким, и попросить у них прощения. Все таращились, и лишь члены Дозора опустили глаза. Взяв за руку, Данни грубо притянул меня к себе и прошептал на ухо:

— Добро пожаловать в Дозор.

Момо не хотел меня отпускать. Он не понимал, что я буду делать там, взаперти. Я пытался оттолкнуть его, сказать, что все наладится, но он лишь качал головой и стонал все громче и громче. Лягух влепил ему увесистую пощечину, отчего Азинус отлетел в сторону. Момо собрал все силы и спрятался там, где, как он думал, никто его не найдет, — в глубине самого себя, в норе, где коченеет тело, изо рта идет пена, а пальцы сжимают пустоту. Лягух тут же унес Момо: нельзя баранам-эпилептиками портить торжественность момента.

Перед тем как запереть дверь, аббат прошептал:

— Джозеф, помни седьмой стих шестьдесят седьмого псалма: «Непокорные живут на иссохшей земле».

И меня поглотил мрак.

Роза была права. Я не виноват в смерти родителей. Я думал, что выжил в том крушении самолета, но на самом деле оказался главной жертвой. Взрыв отправил меня далеко, превратив в человеческое ядро, путешествующее в глубь космоса. Единственным способом вернуться на Землю была смена траектории после столкновения с чем-то твердым.

Аббат приходил посреди ночи — по крайней мере, мне казалось, что посреди ночи, — и читал отрывки из Священного Писания, стоя под дверью. Я видел лишь Лягуха: он приносил еду два раза в день и выводил справить нужду в старом фарфоровом горшке, размещенном в одном из боковых альковов. Приходилось облегчаться с открытой дверью под наблюдением. Лягух не соизволил ни разу отвернуться и всегда смотрел прямо в глаза. Неделю я сдерживался, а потом, глядя прямо ему в глаза, выдал все, что накопилось. Я еще не знал, что со мной обращались по-королевски.

Сенак знал обо всем, о каждой детали, рассказанной на собрании Дозору. Розу нашли на обочине: она все равно попыталась сбежать, но через пятьдесят метров угодила в кювет — все из-за чертовой второй передачи, на которую она так и не смогла переключиться. Жандармы привезли ее домой, отец в срочном порядке приехал из Парижа. Весь Лурд говорил только об этом.

— Чтобы избежать неприятных слухов, я сообщил семье Розы, что ты вернулся в приют после урока фортепиано, сразу пришел ко мне и покаялся. Ты рассказал о плане побега, потому что уже сожалел о содеянном, и попросил у меня духовного спасения.

Роза думала, что я бросил ее.

Наверняка она проклинала меня до потери пульса. Это, может быть, единственное, чего я до сих пор не могу простить Сенаку. Темнота сгущалась, погружала меня в тишину и одиночество Адама, Майкла Коллинза, пролетающего над обратной стороной Луны. Несколько раз я смиренно попросил прощения у аббата за свои проступки.

— Что именно ты сделал? — отвечал он за дверью.

— Я сбежал. Не послушался.

— Это не самый великий твой грех.

Как и следует католику, я выдумывал себе прегрешения на любой лад. Но я мог сколько угодно бороться, каяться в вымышленных преступлениях ради прощения — так по воскресеньям моют машину большими синими валиками, зная, что на следующей неделе она снова запачкается, — ничто не брало Сенака. Я долго спал, повторял ноты, повторял повторения нот, делал зарядку, но быстро сдался. Я не боюсь признаться, что ненавидел, причем Сенака гораздо больше, чем Лягуха.

Я был одержим мыслью о предателе. Кто разболтал? Кто точно мог? Данни, чтобы испытать меня, или Синатра, который явно меня недолюбливал? Проныра, чьи интересы были превыше всего? Бабушка давала мне книги Агаты Кристи. «Если и нужно что-то прочесть, бери романы Агаты», — советовала она с тем удивительным непоследовательным шовинизмом, свойственным англичанам. В романах Агаты Кристи виноват всегда тот, кого меньше всего подозреваешь. Может, Безродный, из слабости? Эдисон, которому пообещали долгожданные учебники по математике, физике и химии? «Нет, нет, — раздражался Пуаро, — вы не замечаете очевидного: вне всяких подозрений сама Роза!»

Я сходил с ума: капля за каплей вытекали остатки рассудка из пор, ушей и глаз. Особенно из глаз.

Однажды ночью аббат объявил:

— Я открыл чемодан, с которым ты приехал в приют.

Мне было глубоко плевать, что он там открыл. Я отвернулся к стене и укутался в одеяло, сидя на свернутом матрасе. Я бы отдал все свои чемоданы за одну лишь минуту разговора с Розой, чтобы сказать: я не предавал ее и никогда по-настоящему не ненавидел, разве что странной, согревающей сердце ненавистью. Я бы сказал, что долгое время мечтал поцеловать ее — с первого зажженного человеком огня, с танцев бизонов, с наскальной живописи. Тот чемодан собирала соседка перед моим отправлением на Луну. Мадам Демаре наверняка положила туда все, что только нашла у меня в комнате. Я почти его не открывал: там, где я оказывался, мне всегда выдавали одежду. Разве что достал пару свитеров и туалетные принадлежности.

— На дне чемодана я нашел пластинку.

Я распахнул глаза: аббат что-то задумал. Он шарил в поисках очков для чтения. Я прижал ухо к двери.

— «Sympathy for the Devil», «Роллинг»… «Роллинг Стоунз».

Я не понимал. У меня никогда не было такой пластинки. Единственная на моей памяти принадлежала Анри Фурнье. Может, он попросил мадам Демаре передать мне свою? В качестве последнего подарка из другого мира, тем самым говоря: даже если мы больше не видимся, я остаюсь его другом? Еще немного рассудка утекло через глаза.

— Я вижу, ты любишь рок — так ведь это называется?

— Да, но технически эта песня написана в ритме самбы.

— В ритме самбы. Скажи, Джозеф, тебе симпатичен дьявол? Ведь так?

— Разве что из сострадания, — машинально поправил я его.

— Что, прости?

— «Sympathy» по-английски значит сострадание. Можно перевести и как симпатию, но я думаю, тут речь о сострадании.

— Это ничего не меняет.

— Это многое меняет. Дьявол мне не симпатичен, но я ему сочувствую.

— Почему же?

— Потому что, возможно, он ни о чем не просил. Может, он не родился дьяволом, а был обыкновенным розовым младенцем, как остальные. Может, его родители погибли, его самого отправили в приют и уже там он стал дьяволом.

Повисла долгая тишина, чуть разбавленная потрескиванием лампочки в коридоре. Полоска света исчезла. Вдалеке заскрипели дверные петли. Возможно, самую большую победу я одержал тогда под ритмы самбы, поразив Сенака из запертой на два оборота темницы.

Со следующего дня не стало завтрака. Обед в Забвение никогда не приносили — пришлось довольствоваться одним приемом пищи в день. Также я больше не мог выйти в туалет: вместо этого Лягух выдал мне ведро, которое каждый день выносила одна из сестер. Сенак больше не приходил.

Однажды утром — я понял, что было утро, по размытой серости в темноте — я спросил у сестры, сколько времени прошло со дня заточения. Она, пожалуй, сжалилась надо мной, поскольку боязливо оглянулась по сторонам и прошептала:

— Три недели.

Три недели. Всего три недели в этой вечности, перечеркнутой полосами света из коридора. Дверь захлопнулась, предоставив меня полетам, путешествию цвета индиго и звездным сумасбродствам.

Согласно моим расчетам, прошло еще два-три дня, когда я задал сестре тот же вопрос. Она снова оглянулась и прошептала:

— Пять недель.

Аббат вернулся ночью, которая была, по ощущениям, темнее обычного — черной, как угольная шахта.

— Джозеф, я знаю, что ты чувствуешь. Я знаю, что ты ненавидишь меня, как я ненавидел своих учителей. Но благодаря именно им я до сих пор жив.

— Месье аббат, вы ведь тоже сирота, не так ли?

Я понял это где-то между Юпитером и Сатурном на задворках нашей Галактики. Потребовалось какое-то время, хотя до этого я уже видел знак, подтверждающий догадки, — его руки дрожали.

— Я уже говорил тебе, что сирот не существует, так как у нас есть единый Отец. И этот Отец доверил мне миссию воспитать тебя. Мир снаружи суров и подчиняется правилам. Господь приготовил подходящее место для каждого из нас. А если мы откажемся от собственного места, что тогда будет? Что ты скажешь, если твоя супруга станет однажды непокорной? А твои дети? Ты тоже разозлишься, конечно. Послушай, что говорит нам Самуил: «Если не будете слушать гласа Господа и станете противиться повелениям Господа, то рука Господа будет против вас, как была против отцов ваших». Не заставляй Бога наказывать тебя, как он покарал твоих родителей, Джозеф. Подумай о будущем.

Нет, месье аббат, я видел будущее в лучшем мире с летающими машинами и светофорами в небе. Там люди превращаются в животных, а может, мужчины — в женщин. Это мир свежих лимонов и милосердных вулканов, где приспущены все флаги, потому что благодаря Розе они больше ничего не значат. Это мир, где родители не умирают так рано. Я видел будущее, и оно не похоже на то, каким вы его рисуете.

— Джозеф, ты слушаешь меня?

— Христос не подчинялся правилам.

— Нет, Христос не подчинялся. Но он был Христом, и его пришествие предсказывали пророки. Никто не предсказывал твой приход, Джозеф.

— Но если Господь создал нас по своему образу и подобию, все мы — Христос, каждый из нас.

— Этот ловкий ответ тебе продиктован дьяволом, с которым ты хорошо знаком. Используй свой ум во благо, во имя веры, и тебе будет легче.

Наверху лестницы хлопнула дверь, свет погас. Я изо всех сил старался удержать его, запечатлеть, пока он не превратился в одну точку и не исчез окончательно. Я покорно вернулся к своему одиночеству и тишине, просачивающейся сквозь остановившиеся стрелки часов.

Eli, Eli, lama sabachthani?

Однажды вечером, уже собираясь уходить, как бы между прочим аббат едва слышно прошептал за дверью:

— Ты говорил мне об учителе музыки…

— О месье Ротенберге?

— Да. Он умер.

Первым делом я чуть не рассмеялся: конечно же нет, мой старый учитель не умер. Он еще столько мне не объяснил. Как тогда, когда он говорил: «Не путай ритм и темп, ослиная голова. Ритм — это не горизонтальная структура, а вертикальная. Как поднимающаяся из земли роса, как отзвуки колоколов, когда они уже отгремели, понимаешь?» — «Нет, месье Ротенберг». — «Итальянские живописцы обрели ритм, как и горстка других, чьи имена почти всегда начинаются с „Ван“: Гог, Эйк, Рейн, дер Вейден, — они нашли ритм и спрятали его в своих картинах. Теперь понятно?»

Я тоже не все ему сказал. Например, что наконец-то понял, почему он произносит «повезло» так мрачно, когда его взгляд затуманивается и он шепчет: «Мне повезло». Примерно о таком же везении шла речь, когда я остался дома и не полетел на том самолете. Я бы рассказал ему, что встретил девушку, царицу Савскую, что хотел, как они с Миной, состариться вместе с ней.

«Элегантность чехов, безумие русских, юмор итальянцев, трагедия немцев, наглость французов — вот чему тебе придется выучиться, мальчик мой, чтобы стать сносным пианистом». — «А англичане, месье Ротенберг?» — «Если англичане тебе аплодируют, значит, ты стал сносным пианистом».

Ротенберг не мог умереть. Он должен был жить, чтобы и дальше обзывать меня кретином, идиотом, дураком — никто не делал этого лучше него.

— Нет, месье аббат. Здесь какая-то ошибка.

— Никакой ошибки. Он умер.

Все случилось быстро: Ротенберг встал посреди ночи, зажег свет повсюду в крошечной квартире, а когда его супруга удивилась поведению мужа, он объяснил: «Мне приснилась удивительная мелодия». Ротенберг сел за пианино и тихо наигрывал ее, пока жена засыпала. На следующий день Мина нашла его с улыбкой на губах и руками на клавиатуре. Эти ладони еще полнились подзатыльниками, которые Ротенберг уже никому не отвесит.

Вильхельмина Ротенберг позвонила в приют, чтобы сообщить мне новость. Она даже предложила вывезти меня в срочном порядке за ее счет на похороны старого учителя. Сенак ответил, что любое путешествие отменяется, поскольку я тяжело болен.

— Отпустите меня, месье аббат. Клянусь, я вернусь. Я ничего никому не расскажу.

— Никому не расскажешь? О чем?

— Ни о чем, месье аббат.

— Слишком поздно. Это случилось две недели назад. Ты должен благодарить меня за то, что я скрыл истинные причины, по которым ты не можешь поехать. К тому же у этих людей странные привычки. Они быстро закапывают покойников, ты бы все равно не успел.

— У этих людей?

— Ну же, у евреев.

— А, то есть и вы тоже.

— Что значит «я тоже»?

— Будь я евреем, это плохо?

— Насколько мне известно, ты не еврей.

— Нет.

— Тогда все хорошо. Все просто замечательно. Доброй ночи, Джозеф.

Моя самая длинная беседа с Сенаком:

— Я не понимаю, месье аббат.

— Что именно ты не понимаешь, Джозеф?

— Зачем вы это делаете?

— А что я делаю?

— Для начала, покрываете Лягуха.

— Месье Марто… Я среди первых признаю, что он сложный человек. Но его надо понять: он видел такое, отчего сломались бы самые сильные. Например, как его товарищи один за другим падали в отравленные реки. Как ты думаешь, почему он занимает комнату на последнем этаже, откуда ничего не слышно? Разве ты, Джозеф, просыпаешься по ночам, когда он кричит? Разве ты приходишь положить ему полотенце на лоб и прогнать ядовитые, горькие сны? Так что да, я его защищаю. Я вас всех защищаю. Но забудем пока о месье Марто. Что тебе сделал лично я?

— Вы меня заперли!

— Ты не заперт, Джозеф.

— То есть я могу выйти?

— Конечно же, можешь. Ключ у тебя, и имя ему — смирение.

— Вы чудовище. Не знаете любви. Не знаете нежности.

— Я едва знал своего отца, но отлично помню жестокого мужчину, музыканта, способного играть самую слащавую музыку на свете после того, как побьет мою мать, моих братьев и сестер. Поэтому прости мне, что я не верю в нежность и, помимо прочего, не выношу звуков пианино. Думаешь, я не люблю вас? Я люблю вас, как Бог любит своих детей. Любовь Господа крепче алмаза: она холодная и белая. Она ранит. Я восстал против этой любви в твоем возрасте. Я хотел стать цирковым акробатом, пожирателем огня, но мои учителя были бдительны. Я поступаю точно так же ради твоих товарищей. Я передаю вам то, что унаследовал от своих учителей. Миру плевать на пожирателей огня.

— Но должен же быть другой способ…

— Я не думаю, Джозеф. Это значило бы, что мои учителя ошиблись, что их учителя заблуждались в свое время, и до них — тоже.

Моя самая длинная беседа с аббатом состоялась лишь у меня в голове.

Но это не значит, что ее не было.

Однажды я все-таки оттолкнулся от чего-то твердого. А может, просто услышал голоса в голове, поскольку вся эта история вертится вокруг слуха, с самого начала. Проснувшись, я осознал свой самый великий грех. Он выплыл передо мной в воздухе, переливаясь всеми цветами радуги в апокалиптической мгле.

Предатель разболтал мой план целиком. Аббат и Лягух могли остановить меня в ту же секунду, как я вышел из спальни, однако позволили залезть на крышу, преодолеть спуск под проливным дождем, пробраться по заледеневшему карнизу, пока немели пальцы, а в каждую клеточку пробирался колючий холод. Я наплевал тогда на туманные законы логики, статистики и гравитации. Они были в курсе и позволили мне проделать весь путь, зная, что, если я упаду, кто-нибудь из Департаментского управления заинтересуется происходящим в приюте. Они подвергли меня этой головокружительной, ледяной опасности, потому что Сенак искренне, как миссионеры из прошлого, верил, что это ради моего же блага. Сенак верил в греховную сущность сирот и евреев, во все те убеждения, которые он с ударами кулаков перенял от другого аббата и от другого Лягуха. Чудовища порождают чудовищ. Сенак был порочным и злым, но от всего своего больного сердца, всей душой.

Как только аббат пришел ко мне в тот вечер, я прильнул к замочной скважине:

— Я прошу прощения, месье аббат.

— За что тебя простить, Джозеф?

— За то, что заставил вас наказывать меня. За то, что вы добры. Мое наказание — это прежде всего ваше наказание. Вы страдаете еще больше меня, и в этом мой самый великий грех.

Я задержал дыхание.

Свет погас, скрипнула дверь.

На следующее утро моя темница открылась. Показался желтый оскал Лягуха.

— Через час у тебя урок, поэтому не затягивай в душе. Но на мыло не скупись — от тебя воняет.

Я вышел через шестьдесят пять дней заточения. Если иногда кажется, будто мой взгляд витает далеко, простите меня. Просто мои глаза слишком долго всматривались в царство Забвения.

~

Джекпота не было, как не было и жетонов, брошенных вместо чаевых высокомерному крупье. Никаких шатаний по Тропикана-авеню среди песка и смолы в поисках выпивки в ближайшем баре, который уже через мгновение уходил в прошлое. Никаких кабриолетов и пальм, не отбрасывающих тени в кислотных ночах. Не было и столика у самой сцены, как и сцены вообще. Мы не поехали в Лас-Вегас.

Синатра оказался предателем. Когда я, полуслепой и хромой, вернулся в класс, едва не упав в обморок, Синатра уже месяц как покинул «На Границе». Мои по-прежнему зимние глаза смотрели на ту внезапную ослепительную весну — она врезалась в виски лезвиями из чистого золота. На неделю меня положили в медпункт, а потом пришлось освободить койку для малыша с отравлением.

Синатра лгал с первого дня в кабинете у аббата. Фрэнк никогда не отправлял эксперта — он вообще не ответил ни на одно письмо. В тот день Сенак сообщил Синатре, что объявился его биологический отец с целью пройти все необходимые процедуры и забрать сына из приюта. Настоящий отец оказался мясником в пригороде Каора, и его имя уже было вписано в свидетельство о рождении Синатры: не оставалось ни малейших сомнений в их родстве, в тесте больше никто не нуждался. Синатра поранил руку циркулем, чтобы мы поверили в историю с уколом. Ему было стыдно. Стыдно, что вместо певца из Вегаса его ждал мясник из Лота. Все те месяцы бумажной волокиты до своего ухода Синатра умолял аббата ничего не рассказывать. Сенак согласился при условии, что Синатра будет доносить обо всем происходящем в приюте. И не беспокоить по пустякам. Аббат жаждал серьезных проступков, и Синатра сдал Дозор.

Сенак позволил нам собираться, с паучьим терпением выжидая истинного, сочного прегрешения — моего. Ревущий Синатра признался во всем Проныре накануне своего отъезда, когда больше невозможно было тянуть и лгать: все увидели толстого лысого коротышку, вышедшего из фургончика с надписью «Наша конина такая свежая, что еще ржет!». Все увидели — вот прямо как я вас сейчас, — как толстяк неловко пожал руку Синатре и усадил его на пассажирское сиденье. Синатра уехал так же, как приехал в приют, — потупив взгляд. Мне не было его жаль. Я поклялся, что однажды врежу ему.

Тайное общество пришлось распустить. Дверь на крышу была закрыта, собранный Эдисоном приемник конфисковали, Мари-Анж заперли глубоко в долине. Члены Дозора до потери пульса занимались общественным трудом. Наверху больше не было увязших в звездных бурях стражников — приют «На Границе», как и вся планета целиком, остался без защитников. Тот год был чудовищным: самолеты разворачивали, людей убивали из-за цвета кожи — если ты не белый, тебе не жить, «Битлз» распались. Может, совпадение. Роза покинула регион сразу же после моего спуска в Забвение — так сказал Этьен, он был знаком с их садовником.

Лягух следовал приказу и пресекал малейшую попытку общения между бывшими членами Дозора. Ночью он внезапно вырастал из-под земли и проверял, лежим ли мы в своих постелях или под кроватями. Проныра посвятил все свое время сделкам, Безродный изнывал в компании малышей, Эдисон размышлял, как превзойти скорость света. Данни продолжал всматриваться в пустоту и ни с кем не разговаривал. По крайней мере после драки он отказался от мысли снова меня травить. Только Момо мог приближаться ко мне: «Блаженны нищие духом», от Матфея, 5: 3, поскольку нищие не представляют никакой угрозы. Аббат выбрал себе другого секретаря — блондинчика лет четырнадцати, который тут же заважничал.

Я медленно возвращался к своему сиротскому полусуществованию и наконец обратил внимание на переглядывания, кодовые знаки, записки, передающиеся из рук в руки в долю секунды. Однажды утром Лягух пропал. Пошли слухи, что его отвезли в больницу в Лурде, где ему предстояло провести ночь под наблюдением врача. Лягуха внезапно ударило током, когда он вышел из комнаты и дотронулся до выключателя в коридоре. Каким-то образом фазный кабель сместился, соприкоснувшись с металлической рамкой выключателя. Лягуха отбросило к противоположной стене на двухстах двадцати вольтах добротного пиренейского электричества — иногда из-за прорванной плотины оно подскакивало до двухсот пятидесяти. Вполне хватит, чтобы тело отлетело в одну сторону, а душа — в другую, но у Лягуха не было души, поэтому он выжил. Весь день Эдисон ходил с довольной рожей: из некоторых сирот все-таки получаются хорошие электрики.

Проныра разбудил меня в полночь, прижав палец к губам. По другую сторону от бархатной занавески, где спали малыши, остальные из Дозора уже собрались. Проныра сунул шоколадный батончик в руку одному из мальчиков, и тот побежал сторожить у двери в спальню: даже если Лягух медленно разряжался на больничной койке, это не значило, что мы не рисковали. Тем немногим заспанным ребятам, повернувшим головы в нашу сторону, Проныра пригрозил:

— Кто пикнет — завтра не проснется.

Ребята тут же уснули. Спальня малышей сообщалась с душевыми. Последняя кабинка за прогнившей дверцей скрыла от лишних глаз наше первое за три месяца собрание.

— Мы — Дозор, — объявил Данни.

Охваченные волнением, мы повторили:

— Мы — Дозор.

— И мы отсюда свалим.

— Ты спятил. Тебе прошлого раза мало было? — спросил Проныра, бросив на меня быстрый взгляд. — И тебе тоже?

— Делайте что хотите. Я сваливаю. И Джозеф тоже.

Моего мнения он не спросил, но мы были связаны братскими узами Забвения.

— Это нереально, — настаивал Проныра. — Главные ворота на замке. Аббат приказал разобрать часть водостока, ведущую к забору. Даже если мы выберемся отсюда, склон нам не преодолеть, да и на дороге нас поймают.

— Мы сбежим, но не по склону и не по дороге.

— Ну да. И что ты предлагаешь? Улететь?

— Туннель. Железнодорожный туннель. В Испании нас никто не будет искать.

Мы потеряли дар речи. Каждый представлял себе внутренности туннеля как арку, багряную от крови несчастных, которые только подумали туда сунуться. Данни махнул Эдисону. Тот развернул покрытый схемами и расчетами листок и начал объяснять:

— Этьен говорил, что длина туннеля — пять километров. Поезда въезжают каждые полчаса по очереди с каждой стороны и пересекают туннель за четыре минуты. Я уже два месяца занимаюсь расчетами и могу ошибаться на тридцать секунд. Как в большую сторону, так и в меньшую. Это значит, что между двумя составами у нас максимум двадцать девять минут, чтобы добраться до конца туннеля, пока туда не въедет другой поезд и не размажет нас. Из осторожности скажем — двадцать восемь минут. Мы можем вбежать сразу после поезда из Франции или как только уедет поезд из Испании — разницы никакой. Двадцать восемь минут.

Эдисон говорил быстро, словно генерал военной кампании, водя пальцем по рисункам: человечкам из палочек, перемешанным с чудовищными локомотивами, неверными расчетами, переписанными несколько раз заново, чтобы учесть каждую деталь.

— Предположим, мы забежим сразу за поездом с французской стороны, помчимся вслед за последним вагоном. Выход в пяти километрах. Рашид утверждает, что взрослый человек без особой физической подготовки, но в форме, в среднем пробежит подобную дистанцию на скорости десять километров в час. Получается, немного поторопившись, он сможет добраться до выхода за двадцать восемь минут. Проблема в том, что мы не знаем ни его веса, ни выносливости. Это значит: чтобы пересечь туннель до того, как поезд въедет с другой стороны, мы должны много тренироваться. Вопросы?

Я поднял руку, отчего остальные заулыбались.

— Если состав пересекает туннель за четыре минуты, почему они пускают поезда каждые полчаса? Вдруг станут пускать чаще?

— Я задал этот вопрос Этьену. Он сказал, так делают из соображений безопасности. Как-то раз испанский стрелочник отошел пописать, а когда вернулся, то был уверен, что поезд из Франции уже прошел, и отправил испанский. Только вот французский состав сломался и застрял в туннеле. Машинист бежал к аварийному телефону на выходе — и не добежал. Туннель старый, ненадежный, построен не по технике безопасности. Тридцать минут позволяют избежать аварии.

Проныра покачал головой.

— Это все замечательно. Допустим, мы не раскрасим нос локомотива. Что нас ждет в Испании?

Об этом я знал благодаря Розе.

— Там никто не будет нас искать. Мы спрячемся, станем подрабатывать до совершеннолетия, а потом — свобода.

— Ну что, кто бежит? — спросил Данни у присутствующих.

Я поднял руку. Момо повторил за мной. Проныра долго размышлял, но в итоге кивнул. Безродный уже несколько минут тянул вверх обе руки.

— Тебя не возьмем, — ответил Данни. — Ты слишком маленький.

— Мне уже десять! Вы же не гады и не бросите меня здесь!

— Если хочешь сдохнуть… Мне плевать. Это твой выбор.

Эдисон встал на колени перед Безродным.

— Послушай, Данни прав. Ты не сможешь бежать так быстро. Мы сами не уверены, что получится. К чему тебе там погибать? А если останешься здесь, будешь шефом Дозора, наберешь новеньких и расскажешь всем легенду о нас. Что думаешь?

Безродный задумался, с самодовольным видом пожевывая губу.

— Шеф Дозора, ага… — Он выпятил грудь: — Согласен. Но можно мне тренироваться вместе с вами?

— Если хочешь.

— Сбежим, как только будем готовы, — заключил Данни. — И последнее: оказавшись в туннеле, даже не думайте останавливаться. Ни на секунду. Ни чтобы отдышаться, ни чтобы помочь другому. Двум мужчинам не обязательно погибать, когда можно ограничиться одним. Помните наш девиз.

Мы сложили ладони в центре. Под влажным синим потолком раздалась клятва:

— Каждый сам за себя.

~

Даже если Рашид и удивился, когда мы заявили, что хотим бегать больше, то виду не подал. В прошлом больше похожие на праздные шатания, уроки физкультуры превратились в занятия, требующие максимальной концентрации. Мы стискивали зубы, бледнели от напряжения, теряли сознание под открытым небом и наблюдали, как с каждым днем становимся шире в плечах. Ко всеобщему удивлению, Момо оказался самым способным. Я не знаю, за какой мечтой он гнался: может, сквозь ржавую решетку мрачного двора он видел пустынные пляжи Алжира или смеющуюся девушку — она пряталась и завлекала его все дальше и дальше, туда, где песок окрашивается в лиловый цвет. Момо бежал без всяких усилий, в то время как я уже на четвереньках расставался с завтраком. Данни гнался за разумом, покинувшим его тело. Проныра, Эдисон и я старались изо всех сил. Безродный мчался за нами и кричал: «Подождите меня, ну подождите!» Мы поднимались по лестницам, перепрыгивая ступеньки. Ночью Данни будил нас отжиматься, приседать и делать выпады. Приют сумел то, с чем не справился мой учебник физкультуры. В начале июля тысяча девятьсот семидесятого года после нескольких недель в таком ритме я перестал узнавать себя в зеркале после душа — я превратился в атлета.

Несмотря на все усилия, мы развивали скорость максимум в восемь километров в час на дальних дистанциях. Только Момо подбирался к одиннадцати. Данни ругал нас по ночам. Проныра проворачивал сделки и одаривал шоколадными батончиками ребят, работающих на кухне, чтобы те доставали нам провизию. Мы ужинали дважды: в трапезной и в постели. После тренировок больше не тошнило. Наполнившись силой и окрепнув, мышцы требовали больше. Иногда я просыпался посреди ночи от нетерпения и шел подтягиваться на карнизе со шторой, отделяющей спальню больших от малышей.

Цель в десять километров в час казалась недостижимой. Во время прогулок по лугам мы бегом поднимались по склонам. Приходилось почаще возвращаться к остальным, чтобы не вызывать подозрений. Первым необходимую скорость развил Данни. Будто оскорбившись, мы догнали его в скором времени, однако только на коротких дистанциях. Наши расчеты основывались на одной лишь теории, и было сложно предугадать реальные шансы преодолеть обозначенное расстояние. Эдисон тайком вел дневник наших успехов, пряча его вместе со страницей из энциклопедии за изображением Девы Марии на стене в спальне — та явно сердилась, что никто никогда к ней не прикасался, и мы решили исправить это недоразумение, как только заметили, что Лягух боится этого портрета и каждый раз вздрагивает, проходя мимо. Эдисон подсчитал, что нам нужно еще два месяца усиленных тренировок перед тем, как попытать удачу. Чтобы все получилось, требовалось развить скорость в двенадцать километров в час. Проныра жаловался:

— Сенак точно что-нибудь заподозрит. Я уже видел, как он смотрит на нас в окно кабинета, пока мы бегаем.

— Еще два месяца, — повторял Эдисон. — Самое раннее — к концу сентября.

Июльским утром, год спустя после того, как Майкл Коллинз рассматривал обратную сторону Луны, пока его друзья наблюдали с ее поверхности, как просыпается Земля, во дворе поднялся переполох. Лягух размахивал одной рукой, держа в ней Азинуса, а другой отталкивал Момо. Тот кричал, плакал и тянулся к плюшевому ослику. Момо было уже семнадцать, и под его носом росли пышные усы. Но Лягух оказался сильнее и без труда удерживал парня на расстоянии, упершись ладонью в лицо Момо, словно пытаясь смять листок с каракулями.

— Не стыдно в твоем-то возрасте играться с мягкими игрушками? Знаешь, что делают с типами вроде тебя снаружи? Этот осел еще и воняет. Может, выкинем его на помойку, а?

Момо орал, рыдал во все горло, пока Лягух безжалостно отталкивал его. Мы с Пронырой переглянулись, Данни покачал головой.

— Каждый сам за себя, — прошептал он. — Мы так близко к цели, нельзя срываться. Он выкрутится.

Данни был прав. Но только в тот момент и в том месте — вот почему мы должны были сбежать и добраться до страны, где он ошибался бы. Мы уже собирались вернуться в приют, как вдруг откуда ни возьмись появился Рашид. Он бросился на Лягуха и влепил ему увесистую пощечину. Азинус взмыл в воздух — казалось, он летел на своих огромных ушах — и приземлился прямо в руки Момо. Лягух покачнулся, но не упал: ему уже было за пятьдесят, он растолстел, но эта удивительная сила, как у скорпиона или колонизатора, никогда не покидала его. Он подскочил к Рашиду, но тот ударил его в печень, отчего Лягух сложился пополам, раскрасневшись от боли. Он захватил шею Рашида в замок и повалился на землю. Малыши расплакались, а одна из сестер завопила. Сенак не замедлил явиться во двор, учуяв хаос.

Приподнимая полы сутаны, он медленно подошел к драчунам. Мужчины тут же отпрыгнули друг от друга, преисполненные взаимной ненавистью. У Лягуха была рассечена бровь, на щеке краснел отпечаток ладони — восхитительная репродукция наскальной живописи. У Рашида шла кровь из носа. Вслед за Сенаком оба скрылись в здании.

Рашида уволили в тот же день, запретив попрощаться с нами. Парень, который в тот день полол грядки, видел, как Рашид сел в машину. Мальчик клялся, что учитель плакал. Больше мы его не видели. Рашид этого не знает, но мы единогласно включили его в ряды Дозора одним из самых почетных членов.

В тот же вечер за несколько дней до моего семнадцатилетия Данни разбудил нас посреди ночи:

— Пора.

~

Испанский поезд выскочил из туннеля, покачивая вагонами с топливом. За ним, словно стервятник, следовал тяжелый сернистый запах машинного масла. Тошнота скрутила мне живот. Кожа Проныры блестела от пота в темноте. Настоявший на том, чтобы проводить нас, Безродный стоял весь бледный.

— Слишком рано, — повторял Эдисон, качая головой. — Мы не готовы. Еще два месяца. Мы не выдержим дистанцию.

Данни влез на какую-то цистерну и вгляделся в темноту — ночь редкой удачи или ошибочных расчетов.

— Без Рашида еще долго не будет уроков физкультуры. А тренируясь просто так, мы вызовем подозрения. Сейчас или никогда.

Послышался скрип, и Данни спешно слез. С Проныры пот тек ручьем. Я согнулся пополам, чтобы блевануть, но ничего не вышло. Где-то далеко металлический скелет уже начал свой звонкий танец. Гремя ржавыми костями, приближался поезд.

— Как только проедет последний вагон — бегите, — приказал Эдисон. — И между рельсами, а не рядом, понятно? На стенах туннеля висят фонари — не сводите с них глаз. Постарайтесь изо всех сил.

Момо похлопал меня по плечу, как обычно, улыбаясь. Он покачал головой, Азинус помахал ушами вместе с ним. Нам больше не нужны были банальные, очевидные слова, чтобы понимать друг друга.

— Ты не побежишь?

Момо снова покачал головой.

— Ты никогда и не собирался бежать.

Тогда он выдавил два слова — единственные, которые я от него слышал за всю жизнь. Скопившись где-то в глубине горла, они неловко вылетели, чтобы облегчить нам прощание.

— Здесь… лучше…

Звук приближающегося поезда отдавался в каждом теле. Поднялся ветер. «Здесь лучше». Момо предпочел приют жизни, ожидающей его за стенами. С первого дня в приюте я жаловался на свой статус отверженного, неприкасаемого, но хватило всего двух слов — «здесь лучше», — чтобы понять: нам еще повезло. Быть сиротой без родителей — печально, хуже — быть сиротой без себя самого. Я обнял Момо и прошептал ему на ухо:

— Я вернусь за тобой.

Казалось, он поверил. Вдалеке замерцали фары локомотива, толкая вперед свет. Какой-то инженер, видимо в душе поэт, окрестил тот состав «А1А-А1А 68000». Если и гибнуть под колесами, то я бы предпочел, чтобы меня раздавил «Калифорния Зефир», «Эмпайр Билдер», «Кэпитал Лимитед» или любой другой американский поезд со звучным названием.

Мы повернулись к Безродному. Он протянул руку ладонью к земле.

— Мы — Дозор.

— Теперь ты — Дозор, — поправил Данни.

Мимо летели вагоны, с грохотом вгрызаясь в черную дыру. Показался последний, подгоняемый темнотой сзади состава.

— Приготовьтесь! — крикнул Эдисон.

В тот самый момент Этьен вышел из хижины покурить. Завхоз в недоумении вытаращился на нас, переводя взгляд с поезда на кучку отчаянных сирот, пока вдруг не понял. Последний вагон исчез. Этьен открыл рот, тут же его закрыл, повернулся спиной и ушел обратно в хижину.

Я не мог бежать. Это было невозможно — я совершенно не чувствовал ног.

— БЕЖИМ! — заорал Эдисон.

Он первым помчался в туннель. За ним — Проныра, затем — Данни и, наконец, я.

Безродный помахал нам на прощание, медленно опустил руку — и ринулся вслед за нами со всех своих десятилетних ног.

~

Я хотел повернуть назад. Данни схватил меня за плечо, крепко сжав ладонь.

— Он уже мертв, а ты, идиот, только что потерял десять секунд.

Каждый сам за себя. Я бросился со всех ног, я никогда не бежал так быстро: прочь от приюта, прочь от преследующей по пятам смерти десятилетнего мальчика. Не судите меня. Каждый сам за себя — это девиз не эгоистов, а фигура речи, гласящая, что ничего, кроме нас, уже не важно. Что мы хоть чего-то стоим, поскольку, даже потрепанные и разбитые, мы должны спасать себя — того самого себя, которого у Момо уже практически не осталось.

Красные огоньки на последнем вагоне поезда исчезли. Монотонные фонари, словно нить Ариадны, вели нас к далекому, возможно, воображаемому выходу. Впереди на грани полного мрака мигали силуэты Эдисона и Проныры. Легкие горели. Туннель казался знакомым. Ну конечно — Забвение и его бесконечный ход времени. Я не мог сказать, сколько времени уже бежал: две минуты или два века. Кто-то плакал и кричал одновременно. Легкие горели. Шпалы под ногами, далекий скрип вагонов, отвратительный запах креозота, окружающий нас. Надо было сбавить обороты: на старте я потратил слишком много сил, чтобы дотянуть до конца. Ошибка новичка. Эдисон и Проныра исчезли. Данни бежал где-то позади. Или впереди. Легкие горели. Я пытался перевести дух, выхватывал каждый атом кислорода из жадной темноты. Во рту пересохло — язык был вкуса той ночи.

Долгие часы бега впереди. К чему молиться? Слова не просочатся сквозь стены туннеля. Но все равно, если там, наверху, кто-то есть, помогите нам. Аминь.

И вдруг звук — колыбельная металла. Нет, не так скоро. Пути задрожали. На том конце туннеля сонный парень отошел пописать, вернулся, не вымыв руки, и медленно навалился на переключатель стрелок. Разум бежал впереди меня, я представлял всю эту сцену с ясностью галлюцинации: вот небритый старик в кепке набекрень нажал на чертов рычаг — картина маслом из индустриальной эры, погребенной под светящимся снегом, под грохотом, скрипом, гулом, хриплым дыханием и поющими рельсами. В лицо ударил свежий воздух — что-то огромное пришло в движение далеко впереди. Чудовище.

Еще чуть-чуть, и я сдамся. Еще шаг. На фоне звездного неба выплыли силуэты Проныры и Эдисона. Выход. Вдалеке раздались два свистка — чудовище метило территорию. Еще триста метров. Один шаг шириной в метр. Триста шагов. Может, сейчас мой шаг равен полутора метрам. Шаги в ночи росли на глазах. Не считай.

Беги.

Я выбросился из туннеля прямо во Млечный Путь, в испанский вечер, мгновенно нырнув в ритм фламенко и к дуэнде[21], понимание которых доступно редкому иностранцу. Я бросился в сторону, поднялся по поросшему травой склону — единственному зеленому пятну среди красного Арагона. Проныра и Эдисон уже откашливались у подножия холма. В четырехстах метрах на вершине показался поезд, словно яростный циклоп, освещая себе путь единственной фарой. Он набирал скорость, стремясь к желанным восьмидесяти километрам в час. А Данни еще не было.

Двести метров.

Наверное, он где-то упал.

Сто метров.

Тогда я понял: Данни вбежал в туннель, даже не стремясь выбраться оттуда. По крайней мере, в Испанию. Я изо всех сил махал руками машинисту и кричал: «Стойте, стойте, остановитесь!» Стояла глубокая ночь, а мы были внизу, у подножия холма. Машинист меня не видел.

С диким ревом горбатый Данни вынырнул из туннеля за долю секунды до того, как туда ворвался поезд. Данни поднялся по склону и скинул на землю горб — Безродного. Оба покатились к моим ногам. На лбу Данни бились вены, от усилия готовые вот-вот взорваться в темно-синюю ночь. Лежа в траве, Безродный смеялся, заливался самым звонким на свете смехом. Данни какое-то время всматривался в золотистое от звезд небо — я даже подумал, что он умер. Вдруг из его груди вырвался странный звук: Данни тоже хохотал. Данни смеялся.

Именно в ту минуту я услышал ритм. Он начался со смеха Данни, который вернулся взвалить Безродного себе на спину. Подобные поступки становятся городскими легендами — так матери поднимают машины, чтобы вызволить своего ребенка. Затем — ритм сердца Розы, бьющегося в доспехах от «Диор», словно птенец, рядом с моим. Затем — ритм ветра и гигантская тишина между нотами, а за ней — радость Безродного, который впервые в жизни не видел ни стен, ни решеток. Эта радость горела ясным пламенем, и его языки вполне могли взорвать самолет — все сливалось в одно, воедино, совсем рядом.

На ритме держится все. На ритме держатся наши жизни. В тот вечер я понял, что никогда больше его не потеряю.

~

Следующие два года я не прикасался к фортепиано. Как и предсказывала Роза, впервые я снова заиграл в восемнадцать лет в забегаловке, куда меня наняли, чтобы «немного оживить обстановку». Руки практически не заржавели, и в баре мгновенно повисла тишина: эти люди были знатоками, жителями страны cante jondo — глубокой песни, однако настолько глубокой музыки они никогда не слышали. Я играл Арагону и его охре, в которой рождаются люди и церкви. Я играл этому краю длинных рассветов после брачных ночей, где коса находила на камень — а иногда на убитых поэтов.

Безродного поймали через полгода и отправили во Францию после долгой бумажной волокиты. Для меня, Проныры, Данни и Эдисона дела обстояли куда проще: мы были молоды, сильны и не просили много денег, поэтому никто не обращал внимания на возраст. Работая поденщиками, мы спустились к югу страны, по-прежнему стараясь убраться как можно дальше от приюта.

Наши пути разошлись в Севилье. В двадцать один год я вернулся во Францию, где узнал, что «На Границе» закрыли вскоре после нашего побега — по официальной версии, здание обветшало. Я так и не узнал, сработало ли наше письмо, отправила ли его Роза; может, радиозвезда прочла его и кому-то рассказала. Теперь я мог распоряжаться своим наследством, получив денег достаточно на три жизни вперед. Я стал учителем фортепиано и брал учеников по собственному усмотрению — лишь тех, кто казался мне интересным. Честно признаюсь: я прославился. Сегодня у меня всего один ученик — я провожу слишком много времени вне дома. Талантливый парень, но иногда так раздражает своей глупостью, что приходится отвешивать подзатыльники.

С помощью денег я сумел раздобыть кое-какую информацию. Кажется, Момо совершенно не удивился, когда я в один прекрасный день пришел к нему в приют, где он в компании других сирот занимался переработкой пластиковых крышек. Я пообещал вернуться за ним — и Момо поверил. Я поселил его в квартире по соседству, через лестничную клетку, и оплатил услуги соцработника, который помогал мне ухаживать за ним. Однако этого никогда не хватит: Момо спас мне жизнь, и я никогда с ним не расплачусь.

Сколько я ни искал, Розу так и не нашел. Ее фамилия была мне неизвестна, а улица Пасси — очень длинная, и, казалось, никто на ней ни разу не видел графа. К тому же в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом — почему именно в этом году, я понятия не имею, — я услышал то, что оставалось неуслышанным: «Я не аристократка», — шептала Роза. Роза Граф — дочь месье Графа. Я раздобыл телефонный справочник шестьдесят девятого года и нашел, что семья Граф и вправду проживала на улице Пасси, дом сорок шесть. Я опросил всех жителей в том доме: никто их не знал, кроме продавца с первого этажа, который прекрасно помнил и чету Граф, и малышку Розу — она росла у него на глазах. Семья переехала в середине шестидесятых за границу, полагал он. Роза приходила попрощаться. Когда я спросил продавца, как Роза дышала, он бросил на меня странный взгляд.

В то время я и начал играть на всевозможных пианино, за каждой открытой дверью или окном, сквозь которые она могла меня услышать. Мода на общественные пианино подарила мне такую возможность. «Если ты снова заиграешь как тогда, я услышу и узнаю тебя даже на краю мира». Сегодня я играю как тогда, в нашу первую встречу, поскольку больше играю не для себя. Мне нравится быть вне дома. Я играю нашу историю: о сестре в тысяче с чем-то днях отсюда, о пластинке «Роллинг Стоунз» в чемодане, о ненависти земноводных, о гербарии, который все еще сушится где-то там, о тенистых Пиренеях, об аромате губ, к которым я едва прикоснулся, о пятнистых руках Ротенберга, навсегда обездвиженных в пятнистых объятиях Мины, о клекоте магмы и о солнечных ветрах. Я играю о Безродном, бегущем до потери пульса, о Данни, остановившемся, чтобы умереть вместе с ним, я играю о жизни и смерти так, будто они ничего не значат. Они и вправду ничего не значат. Я играю о больших белоснежных быках, о зле и радости, которые вдыхают в нас жизнь. Мои пианино стоят в Нью-Йорке, Москве, Лондоне, Вальпараисо.

Уверен, Роза стала дипломатом. Она путешествует, и клянусь, однажды, пересаживаясь на очередной рейс, спускаясь по трапу или сходя с поезда, она, усталый посол, подпрыгнет от неожиданности. Она приедет из Стамбула, Канберры или Ванкувера. Она вернется из Токио или Тель-Авива и окажется здесь, рядом со мной. Она узнает мой голос, мой ритм. Я жду, когда она положит руку мне на плечо.

Еще не обернувшись, я узнаю ее. Розе больше не придется говорить ни слова, потому что я не глух.

Теперь я все слышу.

~

Иоганн Себастьян Бах — сирота. Караваджо — сирота. Элла Фитцджеральд, Коко Шанель — сироты. Антон Брукнер, Луи Армстронг, Рэй Чарльз, Джон Леннон, Билли Кид, Толстой, Чаплин — сироты. И тысяча других лиц в одно мгновение — тысяча лиц, прижатых к грязным окнам, тысяча других сирот, которых мы не знаем, по крайней мере пока.

Я съездил повидаться с Синатрой и врезать ему. На самом деле его звали Эдгар Кальме. Кажется, это было осенью в начале восьмидесятых. В деревне департамента Лот шел дождь, ртутное небо морозило витрину мясной лавки, зажатой между навсегда закрытой булочной и продуктовым. В лавке была лишь одна покупательница. Через запотевшее стекло я не сразу узнал Синатру: он растолстел, надувшись под испачканным в крови фартуком, облысел, его глаза были полны тоски. Он поднял голову и на мгновение встретился со мной взглядом. Не входя в лавку, я развернулся и ушел, так и не врезав ему. Понятия не имею, узнал ли он меня.

Академия наградила аббата Армана Сенака «Пальмовой ветвью». Он скоротал свои дни в доме престарелых для священников. Позже я навестил его, но мое имя ему ни о чем не говорило. Сенак по крошке прикармливал воробушка на подоконнике. Его седые волосы были всклокочены, а осунувшиеся с возрастом щеки поросли бородой. Сенак решил, что меня прислали вместо давно обещанного парикмахера, который тянул с визитом. Не знаю, за что больше всего стоит злиться на Сенака, сына без родителей. У самой грубой жестокости всегда есть причина. Настоящие виновники — те, кто поставил его руководить приютом, и они поступят так снова. Виновники всегда чьи-то сыновья с отполированными ботинками.

Франсуа Марто, известный как Лягух, бесследно исчез после закрытия «На Границе». Мысль о его смерти не доставляет мне никакого удовольствия: разве что ему исполнилось сто лет, но это уже на грани фантастики.

Жан-Мишель Карпантье, известный как Безродный, сегодня работает киномехаником в театре в Верхних Альпах, где уже долгое время нет никаких проекторов — по крайней мере, их меньше, чем раньше. До того как устроиться в кинотеатр, он отсидел в тюрьме. Он не любит об этом говорить, поэтому и я не буду. Каждый год я навещаю Жан-Мишеля. Приходится немного повышать голос: он совершенно оглох на правое ухо. Ни один из трех браков не смог утолить его любопытство к энциклопедии. В прошлом году по случаю его шестидесятилетия мы вместе ходили в небольшой кинотеатр смотреть «Мэри Поппинс». Жан-Мишель признался, что несколько месяцев злился на меня за вранье. Может, он до сих пор сердится.

Эдисон Диуф, наш гений, вернулся в родную деревню в Юра и открыл небольшую мастерскую по починке электроприборов любого назначения. Он не изменял себе и, выправляя ряды считывающих головок видеомагнитофонов, всегда повторял, что подобную технологию нужно доработать и избавить беднягу от необходимости орудовать паяльником и вскрывать аппарат. Эдисон не увидел будущего: ни дисков из серебристого пластика, заменивших кассеты, ни удивительных нулей и единиц, бегающих по стеклянным экранам. Эдисон умер в тридцать два из-за несчастного случая: в желтой куртке, оранжевой кепке и солнцезащитных очках он ехал по лесу на велосипеде — позже какой-то охотник клялся, что принял его за оленя. За оленя в желтой куртке, оранжевой кепке и верхом на велосипеде.

Антуан Лубе, известный как Проныра, заработал состояние на импорте-экспорте. Я так и не понял, что он импортировал и экспортировал. Он живет в Лондоне и еще богаче, чем я. Время от времени я навещаю его — пианино на вокзале Сент-Панкрас одно из моих самых любимых. Антуан единственный из нас обзавелся семьей: у него две красавицы-дочери, а недавно он стал дедушкой. Однако чувствует Антуан себя скверно: его легкие до сих пор забиты пылью дома, который обрушился ему прямо на детство и вогнал всю улицу в долги. Бронхи Антуана наполнены пустотой, которая скоро заберет его, и можно будет говорить, что то здание убило наконец всех своих жителей.

Даниэль Минотти, известный как Данни, так и не останавливался с нашего побега. Он бороздит планету вдоль и поперек: едва поставив чемодан, берется за первую попавшуюся работу, а затем едет дальше. Иногда он стучится в мою дверь и клянется, что с бродяжничеством покончено, что он больше так не может и в этот раз точно осядет. Иногда он плачет, просто так, без причины, особенно когда мы немного выпьем. Он шепчет: «Знаешь…», но никогда не договаривает. Ранним утром меня будит скрип двери: Данни ушел. И однажды он не вернется.

Морис Ногес, мой старик Момо, по-прежнему живет по соседству. Его соцработник перешел на полный рабочий день. Мудрецы стареют быстрее, и в глазах Момо вечер уже спустился на лазурный берег из детства. Приступы эпилепсии прекратились, однако ему тяжело передвигаться: громадное тело утопает в бархатном кресле, а на коленях — кучка серых тряпок, которая раньше была плюшевым осликом.

Уже поздно, мадам, месье. История подошла к концу. Осталось последнее.

Пожалуйста, навестите Момо. Навестите, пока не поздно. Спросите его: правда ли все то, что вам рассказал старик, играющий на пианино в аэропортах, на вокзалах — в любом общественном месте. Он улыбнется и кивнет.

Приехал последний поезд из Барселоны, на часах — ноль тридцать пять. Ее там нет. Кафе закрывается, шторы опускаются. В этот сиротский час все спокойно. Нам пора прощаться.

Завтра мне рано вставать.

Издательство выражает благодарность Литературному агентству Анастасии Лестер (SAS Lester Literary Agency) за содействие в приобретении прав

Примечания

1

Бездельник! (идиш.)

2

Придурок (нем.).

3

Начало песни «Sympathy for the Devil»: «Пожалуйста, позвольте представиться» (англ.).

4

Я человек богатый и со вкусом (англ.).

5

СЕ ЧЕЛОВЕК (лат.).

6

«Осел» (лат.).

7

Булочка, традиционный алжирский — в частности, оранский — десерт.

8

Пристойно (англ.).

9

Сало, жир (нем.).

10

«Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты покинул меня?»

11

«Исповедую Богу всемогущему…» (лат.)

12

Моя вина, моя вина, моя величайшая вина… (лат.)

13

«…И простив грехи наши, приведет нас к жизни вечной» (лат.).

14

«Стояла мать скорбящая» (лат.).

15

«Собаки, очень счастливые» (англ.).

16

Реальность (идиш).

17

«Не переживай, малыш, все под контролем» (англ.).

18

«Немного уважения, идиот, это сын Фрэнки и его друзья» (англ.).

19

«Эй, парни, я Элвис» (англ.).

20

«Мой путь» (англ.).

21

Персонажи испанского и португальского фольклора, схожие по своей роли с домовыми.

Content

Жан-Батист Андреа
Дьяволы и святые

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

~

Примечания