Янне Теллер

Ничто

I

Ничто не имеет смысла,

я давно это знаю. Поэтому

ничего делать не стоит,

мне сейчас это стало понятно.

II

Пьер Антон ушел из школы в тот день, когда понял, что ничего делать не стоит, так как ничто не имеет смысла.

А мы все остались.

И хотя учителя после ухода Пьера Антона старались поскорее навести порядок в классе, а также в наших головах, его частичка все равно в нас застряла. Может, потому все так и получилось.

Наступила вторая неделя августа. Из-за палящего солнца мы были ленивыми и раздражительными, резиновые подошвы кроссовок прилипали к асфальту, яблоки и груши уже созрели настолько, что прямо просились в руку для броска. По сторонам мы не смотрели. Был первый учебный день после летних каникул. В классе пахло чистящими средствами и царившей здесь долгое время пустотой, в окнах виднелись невероятно четкие отражения, а на доске не было меловой пыли. Парты стояли по две ровными рядами, словно прямые больничные коридоры, — подобное случалось только раз в году, именно в этот день. Седьмой А.

Мы расселись по местам, не желая нарушать этот порядок привычным раздолбайством.

Всему свое время. Устроить хаос еще успеется. Только не сегодня!

Эскильдсен встретил нас той же шуткой, что и каждый год:

— Радуйтесь сегодняшнему дню, дети. Не будь школы, не было бы и каникул.

Мы засмеялись. Не потому, что шутка была смешной — смешной была сама ситуация.

И тут поднялся Пьер Антон.

— Ничто не имеет смысла, — сказал он. — Я давно это знаю. Поэтому ничего делать не стоит. Мне сейчас это стало понятно.

Он спокойно нагнулся и убрал в сумку все, что только что вынул. С безразличием на лице кивнул на прощание и покинул класс, не закрыв за собой дверь.

Дверь улыбалась. Я это заметила первым делом. Пьер Антон оставил ее приотворенной, и она, словно посмеивающаяся пропасть, готова была поглотить меня там, снаружи, поддайся я искушению и пойди следом. Кому она улыбалась? Мне, нам. Я оглядела класс и по неприятной тишине поняла, что остальные тоже обратили на это внимание.

Мы должны чего-то достичь.

Достичь чего-то значит стать кем-то. Громко об этом не говорили, да и тихо тоже. Это просто ощущалось в воздухе, или во времени, или в ограде вокруг школы, или в наших подушках, или в отслуживших свой срок мягких игрушках, которых несправедливо ссылали на чердаки или в подвалы, и они лежали там, собирая пыль. Раньше я этого не знала. Улыбающаяся дверь Пьера Антона рассказала об этом. Умом я еще не дошла, но вдруг кое-что поняла.

И испугалась. Испугалась Пьера Антона.

Испугалась, испугалась сильнее, очень испугалась.

Мы жили в Тэринге, предместье довольно крупного провинциального города. Там было не то чтобы совсем респектабельно, но почти. Об этом нам часто напоминали, хотя громко не говорили, да и тихо тоже. Аккуратные домишки из желтого кирпича, красные коттеджи, окруженные садами, новые серо-коричневые таунхаусы с садиками перед входом и еще квартиры, где жили те, с кем мы не играли. Еще имелись старые фахверковые дома и хутора, которые, перестав быть фермами, теперь относились к городу, и несколько белых вилл, где обитали граждане чуть более почти респектабельные, чем все мы.

Школа в Тэринге находилась на пересечении двух улиц. Все, кроме Элисы, жили на одной из них под названием Тэрингвай. Иногда Элиса делала крюк, чтобы вместе с нами дойти до школы. Это было до того, как Пьер Антон оттуда ушел.

Пьер Антон жил с отцом в коммуне на Тэрингвай, 25, — когда-то там была ферма. Отец Пьера Антона и члены коммуны были хиппи, застрявшими в шестьдесят восьмом году. Так говорили наши родители, и хотя мы не совсем понимали, что это значило, все равно повторяли за ними. В садике перед домом возле дороги росло сливовое дерево. Большое, старое, изогнутое, оно склонялось через ограду, искушая нас красноватыми сливами сорта «виктория», до которых нам было не дотянуться. Раньше мы прыгали, чтобы их достать. Но теперь перестали. Пьер Антон ушел из школы, чтобы засесть на сливовом дереве и кидаться недозрелыми плодами. Какие-то в нас попадали. Не потому что Пьер Антон целился, оно того не стоило, заверял он. Просто дело случая.

А еще Пьер Антон кричал нам вслед.

— Все бессмысленно! — заорал он однажды. — На самом деле все начинается, чтобы закончиться! Не успели вы родиться, а уже умираете. И так со всем.

— Земле четыре миллиарда шестьсот миллионов лет, вы доживете максимум до ста! — прокричал он в другой раз. — Даже не стоит заморачиваться! — И продолжил: — Все это просто большая пьеса, главное в которой — уметь притворяться и делать это лучше других.

До сих пор ничто не указывало на то, что Пьер Антон самый умный из нас, но тут мы вдруг это поняли. Что-то такое он нащупал. Хотя мы и не осмеливались в этом признаться. Ни родителям, ни учителям, ни друг другу. Даже себе. Мы не хотели жить в мире, о котором говорил Пьер Антон. Мы должны чего-то достичь, кем-то стать.

Улыбающаяся дверь, ведущая наружу, не искушала нас.

Ни капли. Абсолютно!

Вот мы это и придумали. «Мы» — может, слегка и преувеличено, ведь на самом деле на мысль нас навел Пьер Антон.

Это произошло однажды утром, после того как две твердые сливы одна за другой попали в голову Софи и она ужасно рассердилась на Пьера Антона, потому что он так и сидел на том дереве, лишая нас присутствия духа.

— Ты просто торчишь там и пялишься перед собой. Думаешь, так лучше? — закричала Софи.

— Я не пялюсь перед собой, — спокойно ответил Пьер Антон. — Я смотрю на небо и упражняюсь в ничегонеделании.

— Нет, пялишься, тупо пялишься! — в ярости заорала Софи и швырнула палку в сливовое дерево и Пьера Антона, но та приземлилась гораздо ниже — на изгородь.

Пьер Антон засмеялся и закричал так, что слышно было даже в школе:

— Если на что-то стоит сердиться, значит, чему-то стоит радоваться. Если чему-то стоит радоваться, что-то имеет смысл. А это не так! — И завопил еще громче: — Скоро все вы умрете, вас забудут, вы превратитесь в ничто, так что начинайте готовиться прямо сейчас!

Вот тут мы и поняли, что нужно снять Пьера Антона с этой сливы.

III

У сливы много веток.

Много длинных веток.

Слишком много слишком длинных веток.

Школа в Тэринге была большая, двухэтажная, из серого бетона, прямоугольная. В целом очень уродливая, но мало кто из нас успевал об этом задумываться, особенно теперь, когда все время мы тратили на то, чтобы не задумываться о словах Пьера Антона.

И все же тем вторничным утром, через восемь дней после начала учебного года уродство школы вдруг настигло нас, словно целая пригоршня горьких слив Пьера Антона.

Я вошла через ворота вместе с Ян-Йоханом и Софи на школьный двор, за нами следовали Рикке-Урсула и Герда, мы завернули за угол и, увидев здание, вдруг замолчали. Каким образом — объяснить сложно, но Пьер Антон будто заставил нас приглядеться. Словно ничто, о котором он кричал, сидя на сливе, обогнало нас и пришло первым.

Здание было таким серым, уродливым и несуразным, что у меня едва ли не перехватило дыхание; казалось, словно школа — это жизнь, а жизнь не должна быть такой, но таковой являлась. У меня возникло неукротимое желание побежать на Тэрингвай, 25, залезть к Пьеру Антону на сливу и смотреть в небо, пока я не стану частью этого наружного ничто и больше никогда ни о чем не буду думать. Но ведь я должна чего-то достичь, да еще кем-то стать, поэтому никуда я не побежала, а просто отвернулась и сжала руки так сильно, что ногти больно вонзились в кожу.

Улыбающаяся дверь, откройся, закройся!

Ни у одной меня возникло ощущение, что слышится зов откуда-то снаружи.

— Нам нужно что-то сделать, — тихо прошептал Ян-Йохан, чтобы идущие чуть поодаль ребята из параллельного класса нас не услышали. Ян-Йохан играл на гитаре и пел песни «Битлз», да так, что разницы между ним и оригиналом почти не было.

— Да, — прошептала Рикке-Урсула, которая, как я подозревала, слегка втюрилась в Ян-Йохана.

Герда тут же фыркнула и ткнула локтем — в воздух, так как Рикке-Урсула уже ушла вперед.

— С чем сделать? — прошептала я и ускорилась, потому что ребята из параллельного класса оказались на опасном расстоянии: среди них были задиры, которые не упускали возможности пошвыряться в девчонок резинками и сухим горохом, и такая возможность могла им представиться в любой момент.

Ян-Йохан на математике пустил по рядам записку, и после уроков наш класс собрался на футбольном поле. Пришли все, кроме Хенрика, потому что Хенрик — сын учителя биологии, а рисковать было нельзя.

Стояли очень долго, болтая о разном и притворяясь, что не думаем все об одном и том же. Но в конце концов Ян-Йохан расправил плечи и несколько торжественно заявил, что мы должны внимательно его выслушать.

— Так больше не может продолжаться, — начал он речь и так же ее и закончил, коротко изложив то, что мы и так знали: больше нельзя делать вид, что смысл есть, пока Пьер Антон сидит на сливе и кричит, что никакого смысла нет.

Мы только пошли в седьмой класс, но шагали в ногу со временем и имели достаточно жизненного опыта, чтобы понять: в этом мире важно не то, что есть на самом деле, гораздо важнее, как все выглядит. Во всяком случае главное — достичь чего-то, что походило бы на что-то. Мы как-то слабо и неотчетливо понимали, что представляет из себя это что-то, но, во всяком случае, оно не заключалось в том, чтобы сидеть на дереве и бросаться с него сливами.

Пусть Пьер Антон не думает, что может нас переубедить.

— Он наверняка спустится, когда наступит зима и слив больше не будет, — сказала Красотка Роза.

Это не очень-то помогло.

Во-первых, вовсю светило солнце, обещая оставаться на небе еще много месяцев до наступления зимы. Во-вторых, Пьер Антон вполне мог сидеть на сливовом дереве и зимой, когда слив больше не будет. Просто оденется потеплее.

— Значит, вам придется его отдубасить. — Я посмотрела на мальчишек, ведь было абсолютно ясно, что, даже если мы с девчонками слегка его поцарапаем, тяжелую работу им придется взять на себя.

Мальчишки переглянулись.

Идея показалась им не такой уж хорошей. Пьер Антон был крепким, приземистым, с веснушками на носу, который он сломал в пятом классе, когда ударил головой девятиклассника из школы в центре города. Несмотря на сломанный нос, Пьер Антон вышел победителем. Девятиклассник попал в больницу с сотрясением мозга.

— Драться — плохая идея, — сказал Ян-Йохан, остальные мальчишки закивали.

Больше эта тема не поднималась, но, по-моему, у нас, у девчонок, уважения к ним поубавилось.

— Нужно помолиться Господу, — сказал Благочестивый Кай, чей отец был какой-то шишкой среди пиетистов, да и мать, кажется, тоже.

— Заткнись! — прорычал Оле и ущипнул Благочестивого Кая, да так, что тот завопил, как недорезанный петух, и все не затыкался, так что нам пришлось вмешаться, чтобы его крики не привлекли школьного сторожа.

— Мы можем на него нажаловаться, — предложила Крошка Ингрид, которая была такой маленькой, что мы порой забывали о ее существовании.

Но в тот день мы о ней вспомнили и ответили почти хором:

— Кому?

— Эскильдсену.

Крошка Ингрид заметила наши скептические взгляды. Эскильдсен был нашим классным руководителем, носил черный плащ, золотые часы и не любил проблем: ни больших, ни маленьких.

— Тогда директору, — не отступала она.

— Директору, — фыркнул Оле и ущипнул бы Крошку Игрид тоже, если бы Ян-Йохан не вклинился между ними.

— Мы не можем жаловаться ни Эскильдсену, ни директору — никому из взрослых, потому что, если пожалуемся на Пьера Антона, сидящего на сливе, придется объяснять, почему мы жалуемся. И потом придется рассказать, о чем говорит Пьер Антон. Но это исключено, так как взрослые будут не в восторге от того, что нам известно, что смысла никакого нет и все просто притворяются. — Ян-Йохан развел руками, а мы представили армию экспертов: педагогов и психологов, которые начнут с нами беседовать, обследовать нас и убеждать, пока мы наконец не сдадимся, притворившись, что смысл на самом деле есть.

Ян-Йохан был прав: это просто трата времени, которая ни к чему не приведет.

Какое-то время все молчали.

Прищурившись, я взглянула на солнце, а затем перевела взгляд на белые футбольные ворота без сетки, на площадку для метания ядра, на маты для прыжков в высоту и дорожку для стометровки. Легкий ветерок колыхал буковую изгородь, окаймлявшую футбольное поле, и мне вдруг показалось, что сейчас урок физкультуры и обычный день, и я почти забыла, почему нужно снять Пьера Антона со сливы. «По мне, так пусть сидит там и орет, пока не сгниет», — подумала я. Но не сказала. Мысль казалась верной, лишь пока была у меня в голове.

— Давайте кидаться в него камнями, — предложил Оле, а затем последовало долгое обсуждение: откуда брать камни, каких размеров и кто будет кидать, так как идея хорошая.

Хорошая, очень хорошая, лучшая.

Других у нас не было.

IV

Один камень, два камня, много камней.

Камни лежали в тележке Кая, которую он, вообще-то, использовал каждый вторник после обеда, чтобы развозить местную газету, а в первую среду месяца — приходскую. Мы притащили камни с речки, где было полно больших круглых булыжников, так что тележка оказалась тяжелой, как мертвая лошадь.

Кидать стали все.

— По крайней мере, по два каждому, — распорядился Ян-Йохан.

Оле следил, чтобы никто не мухлевал. Вызвали даже Подлизу Хенрика, и тот швырнул свои два камня, которые и близко не попали в сливовое дерево. Камни Майкен и Софи приземлились чуть ближе.

— Похоже, ничто вас напугало! — заорал Пьер Антон, глядя, как камень Рикке-Урсулы убого шмякнулся у изгороди.

— Ты сидишь там только потому, что твой отец застрял в шестьдесят восьмом! — прокричал Большой Ханс и швырнул камень так, что тот пролетел и врезался в сливу — мякоть разлетелась во все стороны и смешалась с грязью.

Мы загорланили.

Даже я, хотя прекрасно знала, что это не было правдой. Отец Пьера Антона с членами коммуны выращивали экологически чистые овощи, исповедовали экзотические религии и были открыты для духов, нетрадиционной медицины и других людей. Но не потому это не было правдой. А потому, что у отца Пьера Антона была стрижка ежиком, и работал он в компьютерной фирме, а это современно и никак не связано с шестьдесят восьмым годом или с Пьером Антоном.

— Мой отец нигде не застревал, и я тоже! — закричал Пьер Антон, вытирая грязь, прилипшую к руке. — Место, в котором я нахожусь, — ничто. И лучше уж быть в нем, чем в месте, лишенном смысла!

Было раннее утро.

Лучи солнца пробивались наискосок с востока, то есть светили прямо Пьеру Антону в глаза. Ему пришлось прикрыть их рукой, чтобы видеть нас. Солнце светило нам в спину — мы стояли вокруг газетной тележки на противоположной стороне улицы. Туда сливы Пьера Антона почти не долетали.

Мы ничего не сказали в ответ.

Настал черед Ричарда. И он изо всех сил швырнул камень прямо в ствол сливового дерева, а потом еще один, и тот просвистел сквозь листву и сливы у самого уха Пьера Антона. Потом бросила я. Бросать я никогда не умела, но в тот момент была сердита и настроена попасть в цель, и, хотя первый снаряд приземлился у изгороди рядом с камнем Рикке-Урсулы, второй угодил в ветку, на которой сидел Пьер Антон.

— Ну что, Агнес, — крикнул мне Пьер Антон. — Трудно перестать верить в то, что вещи имеют смысл?

Я швырнула третий камень и на этот раз, должно быть, попала в Пьера Антона, потому что послышалось «ой», а затем в кроне дерева все затихло. Потом кинул Оле, но запустил слишком высоко и далеко, поэтому Пьер Антон снова закричал:

— Если доживете до восьмидесяти лет, тридцать из них проспите, чуть более девяти лет будете учиться и делать уроки, а потом почти четырнадцать работать. Вы уже потратили больше шести лет на детские забавы, а потом придется как минимум двенадцать лет убирать, готовить еду и заниматься своими детьми, так что жить вам потом останется максимум девять лет. — Пьер Антон подбросил сливу, и она, описав небольшую дугу, тяжело приземлилась в канаву. — И вам не лень потратить эти девять лет, притворяясь, будто добились успеха в бессмысленной пьесе, когда можно сразу начать наслаждаться жизнью? — Он дотянулся до еще одной сливы и, устроившись поудобнее между ветвями, словно взвесил плод в руке. Откусил добрую половину и рассмеялся: сливы сорта «виктория» уже почти поспели.

— Это никакая не пьеса! — закричал Оле, грозя кулаком Пьеру Антону.

— Никакая не пьеса! — присоединился Большой Ханс и метнул камень.

— Почему тогда все делают вид, будто очень важно то, что на самом деле не важно, и в то же время из кожи вон лезут, чтобы показать, как неважно то, что на самом деле имеет значение? — Пьер Антон рассмеялся и вытер рукой сливовый сок с подбородка. — Вот скажите, почему так важно научиться говорить «пожалуйста», «здравствуйте», «спасибо, очень вкусно», «спасибо за прекрасный вечер», «как у вас идут дела», когда никто из нас скоро никуда уже не пойдет и все это прекрасно знают. А вместо этого можно просто сидеть здесь, есть сливы, наблюдать за движением Земли вокруг Солнца и тренироваться быть частью ничего.

Два камня Благочестивого Кая быстро полетели один за другим.

— Если ничто не имеет смысла, лучше не делать ничего, чем что-то. И особенно — бросать камни, потому что не осмеливаешься залезть на дерево.

Камни полетели в сливу со всех сторон. На очередность всем уже было плевать. Теперь мы бросали одновременно, и вскоре Пьер Антон вскрикнул, затем сверзнулся с ветки и приземлился с глухим звуком на траву за изгородью. Весьма удачно, так как у нас уже не осталось камней, а время поджимало: Благочестивому Каю нужно было вернуть домой газетную тележку, чтобы успеть в школу до звонка.

На следующее утро, когда мы шагали в школу, на сливовом дереве было тихо.

Оле первый перешел дорогу. За ним последовал Большой Ханс. Тяжело подпрыгнув, он дотянулся до двух слив и сорвал их с громким криком и кучей листьев. По-прежнему ничего не происходило, поэтому мы все, торжествуя, последовали его примеру.

Мы выиграли!

Победа сладка. Победа есть. Победа.

Два дня спустя Пьер Антон с пластырем на лбу и новыми едкими замечаниями вновь появился на сливовом дереве.

— Даже если вы чему-то научитесь и будете думать, что что-то умеете, всегда найдется кто-то лучше вас.

— Заткнись! — крикнула я в ответ. — Я уж точно чего-то достигну и кем-то стану! И прославлюсь на весь мир!

— Конечно, Агнес! — Тон Пьера Антона был дружелюбным, даже сочувствующим. — Ты обязательно станешь дизайнером, будешь везде ковылять на шпильках, строя из себя модницу и заставляя других думать, что они тоже модники, раз носят одежду твоего бренда. — Он покачал головой. — Но скоро поймешь, что ты клоун в заурядном цирке, где все пытаются друг другу внушить, что в этом году просто жизненно необходимо выглядеть так и не иначе, а в следующем — совсем по-другому. И еще ты обнаружишь, что известность и большой мир — вне тебя, а внутри — ничто, и так будет всегда, независимо от того, что ты делаешь.

Я посмотрела вокруг: поблизости ни камня.

— Да заткнись ты! — заорала я, но Пьер Антон не унимался.

— Почему сразу не признать, что никакого смысла нет, и не начать наслаждаться ничем, которое существует?

Я показала ему средний палец.

Пьер Антон рассмеялся в ответ.

В ярости я схватила Рикке-Урсулу за руку, так как Рикке-Урсула была моей подругой — с синими волосами и шестью косичками, а это уже что-то. Синий, сине́е, самый синий. Если бы мама категорически не запретила, мои волосы тоже были бы синими. Но мне приходилось довольствоваться шестью косичками, которые выглядели так себе на моих тонких секущихся волосах, но уже хоть что-то.

Вскоре Ян-Йохан снова собрал нас на футбольном поле.

Хороших предложений не имелось, зато была масса плохих. Оле мы теперь слушать не желали, и если бы он не был самым сильным в классе, по крайней мере с тех пор, как Пьер Антон ушел из школы, ему задали бы трепку.

И вот в тот момент, когда мы уже собрались расходиться, потому что так и не смогли ничего придумать, вперед выступила Софи.

— Мы должны доказать Пьеру Антону, что существуют вещи, которые придают жизни смысл, — только и сказала она, но этого было достаточно, так как все тут же поняли, что делать.

На следующий день после обеда мы взялись за дело.

V

Софи жила там, где Тэринг переставал быть городом и превращался в деревню. Позади отделанного желтой штукатуркой дома Софи и ее родителей находилось большое поле, а на его краю — закрытая лесопилка. Лесопилку больше не использовали — должны были снести, а на ее месте построить спортивный клуб, о котором годами велась речь в городских верхах. Никто особо не рассчитывал на этот спортклуб, и хотя лесопилка была заброшенной, с выбитыми стеклами и дырами в потолке, она все еще стояла, и нам это было только на руку.

На большой перемене мы отдали Ян-Йохану наши однокроновые, двукроновые и пятикроновые монеты, и тот помчался в хозяйственный магазин, нашел, что требовалось, расплатился и затем прибежал обратно с новехоньким кодовым замком в руке.

Мы заспорили, какой код выбрать, так как каждый считал, что для этого лучше всего подходит его день рождения. В конце концов мы сошлись на пятом февраля, дне рождения Пьера Антона. Пять ноль два — мы все вместе повторяли, чтобы запомнить, эти цифры и забыли об уроках и о том, что нужно слушать учителя, и Эскильдсен что-то заподозрил, потому что спросил: это каша у нас в голове или же мы просто потеряли часть тела, которая крепится на шее.

Мы ничего не ответили. Пять ноль два!

У нас имелась лесопилка, у нас имелся замок, и мы знали, что делать. Но тем не менее все оказалось сложнее, чем мы думали. Поскольку Пьер Антон все же был чуточку прав в том, что ничто не имеет смысла, собрать что-то, что придавало жизни смысл, оказалось не так-то просто.

И снова нас спасла Софи.

— Мы просто притворимся, — сказала она, и вскоре каждый из нас придумал какой-нибудь трюк, который бы нам помог.

Элиса вспомнила, как в шесть лет плакала, когда немецкая овчарка отгрызла голову ее кукле. Поэтому она залезла в подвал, отыскала в ящиках и старую куклу, и отгрызенную голову и принесла на заброшенную лесопилку. Благочестивый Кай притащил старый сборник псалмов. В нем не хватало передней и задней части, а также доброй половины псалмов, но, несмотря на это, имелись страницы с двадцать седьмой по триста восемьдесят девятую. Рикке-Урсула отдала розовый перламутровый гребень всего без двух зубчиков, а Ян-Йохан внес вклад в виде кассеты «Битлз»: пленка была испорчена, но выбросить ее он так и не решился.

Остальные ходили от дома к дому и просили хозяев отдать что-то, имеющее для них значение. Пару дверей захлопнули прямо перед нашим носом, но в остальном мы получили просто удивительные вещи. Наиболее щедрыми оказались старики. Они отдавали кивающих фарфоровых собачек с крохотными сколами, фотографии давно умерших родителей и игрушки давно выросших детей. Нам также вынесли несколько любимых игрушек, с которыми хозяева играли, пока те совсем не обтрепались, и даже розу из свадебного букета тридцатишестилетней давности.

Между тем эта роза привела нас, девчонок, в уныние, так как, по-нашему мнению, как раз она и важна: мечта быть невестой в белом платье, держать в руке красивый букет и целовать мужчину, который станет твоим спутником на всю оставшуюся жизнь. Но Лаура, забравшая розу, сказала, что женщина, ее отдавшая, развелась через пять лет после свадьбы. И так как родители многих из нас тоже развелись, если вообще когда-либо были женаты, с этой мечтой могло произойти то же самое.

Куча росла и росла.

За пару дней она стала высотой чуть ли не с Крошку Ингрид. И все же это было как-то неубедительно. Мы ведь прекрасно знали: ни один из собранных нами предметов ничего для нас не значил. Так как же мы убедим Пьера Антона в том, что эти вещи значимы?

Нет, он раскусит нас в момент.

Ничего. Ничто. Нуль.

Ян-Йохан собрал нас еще раз. В итоге мы пришли к заключению, что вещи, придающие нашей жизни смысл, все-таки имеются, хотя, конечно, в них нет ничего особенного или важного. Ладно, по крайней мере, лучше, чем было.

Деннис оказался первым. Он принес целую стопку книг «Подземелья и драконы», которые читал, перечитывал и знал едва ли не наизусть. Между тем Оле быстро обнаружил, что в серии не хватает четырех книг, и сказал, что от них тоже придется избавиться.

Деннис не выдержал и крикнул Оле, чтобы тот не совал нос не в свое дело, потому что смысл во всем этом был совсем не такой. Мы это прекрасно знали и поступали подло.

Чем больше Деннис орал, тем настойчивее мы давали ему понять, что как раз это и подтверждает, насколько для него важны его книги. А разве мы только что не договорились складывать в кучу самые важные вещи, чтобы с ее помощью убедить Пьера Антона спуститься со сливового дерева?

И только когда Деннис отдал последние четыре книги из серии «Подземелья и драконы», смысл как будто стал вырисовываться. Потому что Деннис знал, что Себастьян очень дорожит своей удочкой. А Себастьян был в курсе, что Ричард боготворит свой черный футбольный мяч. А Ричард давно заметил, что Лаура носит не снимая африканские серьги в виде попугаев.

Нам стоило остановиться, пока дело не зашло слишком далеко. Но получилось так, что было уже поздно, хотя я и сделала, что могла.

— В этом нет особого смысла, — сказала я.

— Хи-хи-хи, — захихикала Герда, показывая на мои зеленые босоножки на танкетке, которые я выпрашивала у мамы целое лето, но она купила мне их только недавно на распродаже, когда цену снизили наполовину.

Я так и знала. Если честно, я, наверное, потому и пыталась остановить сбор вещей. Кто-нибудь точно указал бы на босоножки — это был вопрос времени. Но то, что это сделала фу-ты ну-ты Глупо Хихикающая Герда, только ухудшало ситуацию. Сначала я попыталась притвориться, будто не поняла, на что она показывает, но Лаура не дала мне отвертеться.

— Босоножки, Агнес, — сказала она, и деваться было некуда.

Я присела на корточки, чтобы расстегнуть босоножки, но не сумела и встала.

— Не могу, — сказала я. — Мама спросит, где они, и тогда взрослые всё узнают.

Думала, я самая умная. Оказалось — нет.

— Считаешь, ты лучше всех? — завопил Себастьян. — Думаешь, отец не спросит, где моя удочка? — И словно в подтверждение своих слов он схватил леску с крючком, который висел, покачиваясь, посреди кучи.

— А где мои книги?

— А мой футбольный мяч?

— А мои серьги?

Я поняла, что проиграла, и теперь просила лишь об отсрочке на несколько дней.

— Ну до конца лета, ладно?

Но меня не пощадили. Разве что разрешили позаимствовать кроссовки у Софи, чтобы не идти домой босиком.

Кроссовки Софи были мне малы, и большой палец упирался в носок, так что добираться домой с лесопилки пришлось дольше, чем обычно. Повернув на нашу дорожку и пройдя остаток пути до дома в одиночестве, я расплакалась.

Внутрь я не вошла, а уселась в велосипедном сарае, где меня нельзя было увидеть ни с дороги, ни из дома. Я скинула кроссовки Софи и швырнула их в угол. Вид зеленых босоножек на танкетке на вершине кучи никак не выходил из головы. Я посмотрела на свои босые ноги и решила, что Герда за это поплатится.

VI

У меня ушло три дня на поиски слабого места Герды, и все это время я была с ней само обаяние.

Герда мне никогда не нравилась. Она как-то странно плевалась, когда разговаривала, а особенно когда хихикала, а хихикала она почти все время. К тому же Герда вечно цеплялась к Рикке-Урсуле, а та была моей лучшей подругой и выделялась среди всех не только синими волосами и шестью косичками, но и исключительно черной одеждой. Я бы тоже только такую и носила, если бы мама настойчиво не саботировала мое желание, покупая яркие вещи. А так мне приходилось довольствоваться парой черных штанов, двумя черными футболками с забавными фразами на английском и черным шерстяным свитером, в котором в начале сентября еще было жарко.

Но сейчас речь о Герде.

Я менялась с ней резиночками для волос, шепталась о мальчиках и по секрету рассказала, что мне чуточку нравится Большой Ханс, что было абсолютной чушью. Врать, конечно, нельзя, но данная ситуация, как говорил мой старший брат, считалась форс-мажором, — что это означает, я не совсем понимала, но предполагала, что в данный момент врать можно.

Первые два дня результата почти не принесли. По-видимому, Герда ничем особенно не дорожила. А может, она меня раскусила. Бабушка когда-то подарила ей старые картинки для вырезания, но я знала, что она не играла с ними с пятого класса. Потом Герда показала мне фото Тома Круза: она была от него без ума и целовала каждый вечер перед сном. Еще у нее имелась целая стопка любовных романов, где врачи целуют медсестер и потом счастливо с ними живут, пока смерть не разлучит их. Признаюсь, мне порой хотелось почитать эти романы, и Герда наверняка проронила бы пару слезинок, случись ей расстаться с ними, но все равно это были бессмысленные пустяки. И только на третий день я обнаружила то, что надо.

Я нашла слабое место Герды, когда мы сидели у нее в комнате, пили чай и слушали кассету, которую ей только что подарил папа. За два дня до этого мы сидели в ее комнате дома у мамы, там было полно девчачьих вещей и всяких безделушек. Герда жила у своих родителей по очереди — неделю с одним, неделю с другим. Так что теперь мы сидели в комнате дома у папы. И отличалась эта комната не наличием магнитофона, или надувного кресла, или плакатов с ее кумирами на стенах — в доме у мамы все это тоже имелось. То, что отличало комнату Герды дома у папы, стояло в углу — огромная клетка с крошечным хомячком.

Хомячка звали Малютка Оскар, и на следующий день я сказала, что именно его Герда должна положить в кучу смысла.

Герда заплакала и заявила, что расскажет про Большого Ханса. Как же я хохотала, говоря, что это вранье и форс-мажор. От этого Герда зарыдала еще сильнее и сказала, что я худший на земле человек. Она никак не могла успокоиться и прорыдала два часа, и я уже начала жалеть, думая, что, возможно, Герда права. Но затем посмотрела на свои зеленые босоножки на танкетке, стоявшие наверху кучи, и не сдалась.

Мы с Рикке-Урсулой тут же отправились за Малюткой Оскаром вместе с Гердой, чтобы у той не было шанса отвертеться.

Папа Герды жил в одном из новых кирпичных — по крайней мере, облицованных кирпичом поверх бетона — серо-коричневых таунхаусов, во всех комнатах которого были большие, легко открывающиеся окна. Дом находился на другом конце Тэринга, где совсем недавно простирались луга, на которых паслись серо-коричневые овцы. Нам пришлось проделать долгий и утомительный путь на другой конец города, но большие окна оказались нам на руку. Папа Герды был дома, и Малютку Оскара пришлось выносить тайком. Рикке-Урсула пошла в комнату Герды, а я осталась снаружи, забрала хомячка и запихнула его в специально для этого раздобытую старую ржавую клетку. Сама Герда просто стояла в углу комнаты и всхлипывала, не желая ни в чем участвовать.

— Да умолкни ты, — в конце концов не выдержала я, так как не могла уже слышать ее плач. — Или в куче окажется мертвый хомяк!

Это не заставило Герду прекратить скулеж, но, по крайней мере, она его немного приглушила, так что стало терпимо. А потом вышла из дома, не вызвав у папы подозрений.

Малютка Оскар был белым с коричневыми пятнышками, а когда он шевелил усиками, в общем-то выглядел довольно милым, и я испытала огромное облегчение оттого, что не придется его убивать. Зато клетка оказалась тяжелой и громоздкой, а дорога до заброшенной лесопилки — долгой. Нужно было взять у Благочестивого Кая напрокат газетную тележку. Но мы не взяли, поэтому несли клетку по очереди. Герда тоже: почему бы ей тоже не ощутить боль в плечах, которую терпели мы с Рикке-Урсулой. До поля с лесопилкой мы добирались миллион лет, Малютка Оскар пищал всю дорогу, словно я на самом деле собиралась его прикончить, но в конце концов мы оказались на месте и поставили клетку с хомячком в полутьму лесопилки.

Герде разрешили положить на дно клетки немного старых опилок, и после того как она дала Малютке Оскару хомячкового корма и чистой воды, я залезла на стремянку и водрузила клетку на самый верх кучи.

Спустившись, я слегка отодвинула стремянку и с восторгом посмотрела на кучу, вершину которой чуть кособоко венчала, словно звезда, клетка. И тут я заметила, насколько тихо стало на лесопилке.

Тихо. Еще тише. Совсем тихо.

Так тихо, что я вдруг обратила внимание, насколько большой и пустой была лесопилка, сколько трещин и щелей зияло в цементном полу, проглядывавшем сквозь слой грязных опилок, насколько плотно паутина опутывала все балки и перекладины, сколько прорех было в крыше и как мало стекол уцелело. Я огляделась по сторонам, там и сям, а потом посмотрела на одноклассников.

Они так и стояли, безмолвно таращась на клетку.

Малютка Оскар словно сотворил с кучей смысла что-то такое, чего не удалось ни моим зеленым босоножкам, ни удочке Себастьяна, ни футбольному мячу Ричарда. Меня распирало от гордости за мою идею, поэтому довольно прохладная реакция остальных меня задела.

Пришел на помощь Оле.

— Вот теперь реально появился смысл! — воскликнул он, переводя взгляд с Малютки Оскара на меня.

— Пьеру Антону вряд ли будет чем крыть, — добавил Большой Ханс, и никто не возразил.

Мне пришлось постараться, чтобы не покраснеть от гордости.

Время было позднее, и большинство из нас уже ждали дома к ужину. Мы бросили последний восторженный взгляд на нашу вздымающуюся кучу, Софи выключила свет и закрыла за нами дверь. Ян-Йохан повесил замок, и мы заторопились по домам в разных направлениях.

Настал черед Герды.

VII

Герда не была особенно изобретательной и лишь сказала, что Майкен должна отдать свой телескоп. Мы все знали, что Майкен два года копила на телескоп и смотрела в него каждый безоблачный вечер, так как собиралась стать астрофизиком, но все равно он не был для нее так уж значим.

Майкен подошла к делу более творчески.

Ни секунды не раздумывая, она посмотрела прямо на Фредерика и сказала:

— Даннеброг[1].

Фредерик как будто стал меньше и тоньше, он тут же покраснел и энергично затряс головой.

У Фредерика были каштановые волосы и карие глаза, и ходил он всегда в белой рубашке и синих брюках со стрелками — другие парни изо всех сил стараются избавиться от таких. Как и родители, которые были женаты, а не разведены, и даже не собирались разводиться, Фредерик верил в Данию, королевский дом и не играл с Хуссейном.

Даннеброг опустился с небес в тысяча двести каком-то году, чтобы, как утверждал Фредерик, помочь датскому королю победить врага в Латвии[2]. На вопрос, что датский король делал в Латвии, Фредерик ответить не мог, но даже если бы мог, это вряд ли бы ему помогло.

Мы плевать хотели и на короля, и на Латвию и завопили:

— Даннеброг, Даннеброг! Фредерик, неси свой Даннеброг!

Песенка получилась так себе, но мы пели и пели, веселясь от всей души. Скорее всего, из-за ужаса, появившегося на лице у Фредерика.

В садике перед красным коттеджем, где Фредерик жил со своими женатыми и не собиравшимися разводиться родителями, возвышался самый длинный флагшток в Тэринге. А на этом флагштоке от восхода до заката развевался Даннеброг во все положенные дни: в дни рождения королевы и кронпринца Фредерика, во время официальных праздников, а также каждое божье воскресенье. В семье Фредерика поднимать флаг было мужской обязанностью и привилегией, а так как Фредерику недавно исполнилось четырнадцать, он с гордостью перенял от отца эту обязанность и привилегию.

Само собой разумеется, Фредерик не желал отдавать флаг. Но мы были тверды как скала, и на следующий день Даннеброг стал частью кучи смысла.

Стоя по стойке «смирно», мы пели национальный гимн, пока Фредерик привязывал красно-белое полотнище к железному пруту, который Ян-Йохан нашел за лесопилкой и водрузил посреди кучи.

Вблизи Даннеброг казался гораздо больше, чем когда развевался на флагштоке, и от всего происходящего у меня на душе заскребли кошки, ведь если задуматься об истории, нации и так далее… Но других, похоже, это не смущало, а потом я подумала о смысле и поняла, что все-таки Майкен попала в самую точку: с развевающимся наверху флагом куча смысла действительно представляла собой нечто.

Нечто. Много. Смысл!

Никто понятия не имел, что Фредерик может быть таким злым. Но он изрядно вырос в наших глазах, попросив дневник Дамы Вернера.

Дама Вернер был… как бы это сказать? Дамой Вернером.

А дневник Дамы Вернера действительно был вещью особенной: в переплете из темной кожи и хорошего картона, с исписанными изящным убористым почерком страницами из бумаги, напоминавшей обертку для бутербродов, но очевидно гораздо более качественной.

Дама Вернер пыхтел и отказывался, говорил, что ни за что на свете не отдаст дневник, всячески жестикулируя — мы, девчонки, потом пытались это повторить и чуть не умерли со смеху.

Но все было напрасно.

Дневник оказался в куче, но без ключа, так как Фредерик забыл о нем и тем самым упал в наших глазах — почти так же быстро, как и вырос.

Дама Вернер заявил гнусавым и слегка снисходительным голосом, что посредством его дневника куча смысла достигла абсолютно нового плато (Дама Вернер обожал французские слова, которые мы не всегда понимали). Но что бы это слово ни означало, именно из-за этого плато он попросил у Анны-Ли прощения за то, что ей придется принести свое свидетельство об удочерении.

Анна-Ли — кореянка, несмотря на то что считалась датчанкой и знала только своих родителей-датчан. Она никогда ничего не говорила и ни во что не вмешивалась, а только моргала и смотрела вниз, когда кто-нибудь заводил с ней беседу.

Теперь она тоже ничего не говорила. Возражать начала Рикке-Урсула.

— Это не считается, Вернер. Свидетельство об удочерении все равно что свидетельство о рождении. Его нельзя просто взять и отдать.

— Прошу меня извинить, — ответил Дама Вернер с напускной снисходительностью. — Но мой дневник — моя жизнь. Если можно пожертвовать им, можно и свидетельством. Разве смысл не в том, чтобы класть в эту кучу вещи, имеющие смысл?

— Но не такие же, — ответила Рикке-Урсула, покачав головой, так что шесть синих косичек взвились в воздух.

Дама Вернер продолжал вежливо упорствовать, а мы понятия не имели, как еще возразить, так что просто задумчиво стояли.

И тут, к нашему удивлению, Анна-Ли произнесла целую тираду:

— Это не имеет значения. Вернее, имеет огромное значение. Но ведь в этом-то и суть, иначе в куче смысла не будет смысла, и получится, что Пьер Антон прав.

Анна-Ли была права.

Свидетельство об удочерении оказалось наверху кучи, и когда Анна-Ли сказала, что Крошка Ингрид должна отдать свои новые костыли, никто с ней спорить не стал.

Придется Крошке Ингрид ходить со старыми.

Смысл становился все ощутимее, и нашему ликованию не было предела, когда Крошка Ингрид робко прошептала, что Хенрик должен принести змею в формалине.

VIII

В кабинете биологии внимания заслуживали шесть вещей: скелет, который мы прозвали господином Хансеном, половина человека со съемными органами, плакат с изображением женской репродуктивной системы, ссохшийся, с небольшими трещинками череп, проходивший под кличкой Горстка Гамлета, чучело куницы, а также змея в формалине. Из всего этого змея в формалине была самой-пресамой интересной, поэтому идея Крошки Ингрид оказалась просто гениальной.

А вот Хенрик так не думал.

В особенности потому, что змея была коброй, которую его отец заполучил для школьной коллекции, написав миллион писем и потратив кучу времени на переговоры. А еще она была мерзкой, и при виде ее по спине бежали мурашки. Тело змеи с доисторическими узорами и плотными чешуйками лежало изогнутым бесконечной спиралью на дне банки, голова поднята наготове, зубчатый капюшон раздут, словно в ярости, и казалось, будто из шипящей розовой пасти в любой момент мог вылететь парализующий яд.

Никто добровольно к банке не прикасался.

Ну разве что за десять крон.

Хенрик с глупым упорством настаивал на том, что змея к куче смысла отношения не имеет. Впрочем, ситуация изменилась, когда на перемене Хуссейн поднял банку над головой Хенрика, сказав, что разобьет ее о его лоб, если тот не принесет змею.

У нас у всех тоже терпение было на исходе, и мы настаивали на том, чтобы он это сделал сейчас же. Нужно было довести дело до конца, чтобы окончательно заткнуть рот Пьеру Антону. Сливы уже поспели, и Пьер Антон плевал нам вслед липкие косточки, продолжая выкрикивать всякую ерунду.

— И зачем вам, девчонкам, вступать в отношения? — проорал он тем утром, когда я проходила мимо Тэрингвай, 25, под руку с Рикке-Урсулой. — Сначала влюбляешься, потом встречаешься, затем влюбленность проходит, и вы расстаетесь.

— Умолкни! — изо всей мочи прокричала в ответ Рикке-Урсула.

Может быть, ее это особенно задело, потому что мы только что говорили о Ян-Йохане и о чувствах — неуправляемых и непонятных.

Пьер Антон рассмеялся и дружелюбно продолжил:

— И так повторяется из раза в раз, пока не надоест настолько, что вы решите сделать вид, будто тот, кто находится в данный момент рядом, и есть тот самый единственный и неповторимый. И зачем, спрашивается?

— Да заткнись ты! — закричала я и бросилась бежать.

Потому что хотя у меня и не было парня и я понятия не имела, кто бы им мог стать, если бы нужно было прямо сейчас сделать выбор, но мне бы очень хотелось начать с кем-нибудь встречаться, и желательно поскорее. Так что я не собиралась позволять Пьеру Антону разрушить мою любовь еще до того, как она возникла.

Весь остаток пути до школы мы с Рикке-Урсулой бежали в отвратительном настроении — одновременно у нас такое было впервые на нашей памяти. И настроение не улучшилось, когда Красотка Роза напомнила, что Пьер Антон когда-то в течение двух недель был парнем Софи и они даже целовались, а потом Софи стала встречаться с Себастьяном, а Пьер Антон — с Лаурой.

Эта история была из тех, что мне не хотелось слышать. А еще она как-то чересчур подтверждала слова Пьера Антона.

Понятия не имею, когда Хенрик воспользовался случаем и стащил змею из кабинета биологии и как он незаметно доволок ее до заброшенной лесопилки. Знаю только, что ему помогали Деннис и Ричард и что, когда они устанавливали банку на вершину кучи, змея отвратительно колыхалась, как живая.

Малютке Оскару это тоже не понравилось.

Жалобно пища, хомячок забился в самый дальний угол клетки, а Герда заплакала и сказала, что нужно обернуть банку со змеей газетой, чтобы остальные могли тоже там находиться.

Однако именно визг Малютки Оскара добавлял змее смысла, к тому же никто не захотел ее упаковывать.

Вместо этого все мы выжидательно посмотрели на Хенрика.

IX

Хенрик был настоящим подлизой.

Он попросил боксерские перчатки Оле. Забавляло лишь то, что Оле все же немножко ими дорожил, а еще они были красного цвета и прекрасно сочетались с Даннеброгом.

Зато Оле размышлял целых восемь дней, прежде чем определился с выбором.

Будь это не Оле и не будь его идея грандиозной, мы бы все на него реально разозлились. Потому что, пока он ходил и размышлял, мы снова обратили внимание на Пьера Антона, оравшего с верхушки сливового дерева.

— Люди ходят в школу, чтобы устроиться на работу, и работают, чтобы от нее отдохнуть. Так почему бы не отдыхать с самого начала? — прокричал он, плюнув в нас сливовой косточкой.

Куча смысла словно вся сжалась, слегка лишившись смысла, и это было невыносимо.

— А ты подожди чуть-чуть, и увидишь! — во всю мочь завопила я и вынуждена была отскочить в сторону, увертываясь от просвистевшей мимо меня мягкой сливы.

— А ждать-то нечего, — снисходительно прокричал Пьер Антон. — Видеть тем более. Чем дольше ждешь, тем меньше видишь!

Я зажала уши руками и бросилась к школе.

Но там тоже оказалось не супер, так как учителя на нас злились. Они не сомневались, что в исчезновении змеи в формалине виноват наш класс. И как только Хенрик додумался стащить ее сразу после урока биологии?

Мы все должны были оставаться после уроков на час каждый день, пока не скажем, где змея. То есть все за исключением Хенрика, так как его папа был уверен, что он к этому отношения не имеет.

Хенрик-подлиза! Хенрик-подлиза! Кланяйся до низа!

Как же мы проклинали его и с нетерпением ждали дня, когда куча будет готова, Пьер Антон ее увидит и мы сможем обо всем рассказать, чтобы этот жирный лизоблюд Хенрик получил по заслугам.

А пока он расхаживал повсюду и важничал.

Важничал, шкурничал, уродничал.

По крайней мере, до тех пор, пока Большой Ханс не добрался до него и не надрал ему уши, а заодно и щеки, да так, что Хенрик попросил пощады и получил ее, так как его папа все же перестал оставлять всех после уроков.

— Братик Элисы, — наконец выдал Оле, и при этих словах словно порыв ветра пронесся по лесопилке.

Дело шло к вечеру. Все мы сидели у подножия кучи смысла и сразу поняли, что требует Оле. Брат Элисы умер, когда ему было всего два годика. Его похоронили на кладбище, расположенном на холме. Требование Оле означало, что нам придется откопать гробик с братиком Элисы, стащить его с холма и нести всю дорогу до лесопилки и кучи смысла. А еще оно означало, что это придется сделать под покровом ночи, если мы не хотим, чтобы нас обнаружили.

Все посмотрели на Элису.

Возможно, мы надеялись, она скажет что-нибудь такое, что сможет нам помешать.

Элиса ничего не сказала. Ее братик был болен с рождения, и до самой его смерти родители только о нем и заботились, а Элиса была предоставлена сама себе, получала плохие оценки, стала считаться для нас плохой компанией и в конце концов переехала к бабушке с дедушкой. Полгода назад братик умер, и Элиса вернулась домой. Мне кажется, она не очень переживала из-за братика. И не думаю, что особо переживала из-за того, что его придется поместить на вершину кучи смысла. По-моему, она просто больше боялась родителей, чем всех нас, и поэтому после долгого молчания произнесла:

— Мы этого сделать не можем.

— Конечно, можем, — сказал Оле.

— Нет, такое делать нельзя. — Элиса наморщила лоб.

— Да наплевать, можно или нельзя. Сделаем, и все тут.

— Это святотатство, — вмешался Благочестивый Кай и в итоге стал возражать больше, чем сама Элиса. — Мы навлечем на себя Божье наказание, — объяснил он. — Мертвые должны покоиться с миром.

Мир. Больше мира. Покойся с миром.

Возражения Благочестивого Кая были напрасны.

— Нужны шестеро, — заявил Оле как ни в чем не бывало. — Четверо будут копать по очереди, двое — стоять на стреме.

Мы посмотрели друг на друга: добровольцев не оказалось.

— Бросим жребий, — сказал Оле.

Как бросать жребий, обсуждали долго. В конце концов все согласились тянуть карты: кому достанутся четыре самые старшие, отправятся на кладбище. Да, выбрать жребием нужно было только четверых, так как Оле и Элисе придется пойти в любом случае.

Я предложила сбегать домой за колодой, но было уже поздно, жребий решили тянуть завтра и тем же вечером все и провернуть. Если только не пойдет дождь.

Мне всегда нравилось играть в карты, и у меня были разные колоды. Поужинав, я пошла к себе в комнату, закрыла дверь и достала их все.

У меня были классические карты с сине-красными узорами, но их я брать не собиралась. Еще имелись миниатюрные колоды, но они тоже не подходили. Я не хотела брать ни с лошадиными головами на рубашке, ни с клоунами, ни те, на которых валеты с королями походили на арабских султанов. В конце концов подходящая колода нашлась: рубашка этих карт была черной с тонкой золотой окантовкой, которая сияла в первозданном виде, так как я почти в них не играла. Вот эти в самый раз.

Я убрала остальные колоды на место и, разложив карты с золотой окантовкой на письменном столе, долго изучала каждую. Было в них что-то зловещее: не только в картах с фигурами дамы, напоминавшей ведьму, или короля с пронзительным взглядом, не только в чересчур черных пиках и похожих на когти трефах, но и в сине-красных бубнах и червах, которые заставляли меня думать о том, о чем я думать совсем не хотела.

А может, я просто заколебалась при мысли о гробике маленького Эмиля, который нужно было выкопать.

Выкопать. Закопать. И достать охапку чего-то, о чем я думать не хотела.

У меня были две возможности.

Я могла либо взять одну из двоек, засунуть ее в карман и каким-то образом подменить на карту, которую завтра вытащу, либо пометить одну из двоек так, чтобы определить ее, когда буду тащить карту, но чтобы другие ничего не заметили.

Я не знала, как пометить карту, чтобы не было видно другим, но выбрала последний вариант. Потому что, если кто-нибудь решит пересчитать карты перед тем, как мы начнем тянуть жребий, меня поймают с поличным. Поэтому надежнее было их пометить.

После долгих размышлений я соскоблила золотую окантовку со всех четырех углов на двойке пик. На всякий пожарный проделала то же самое с тремя остальными двойками. При большом желании это могло сойти за случайные потертости, и я успокоилась. Мне не придется откапывать братика Элисы посреди ночи.

На следующий день в классе царило странное тихое беспокойство.

Никто не острил, не посылал друг другу записки, никто не швырял бумажные самолетики. Даже когда у нас было замещение на математике. Но все равно шум стоял изрядный. Стулья раскачивались вперед и назад, столы двигались то туда, то сюда, ручки царапали край стола, и кончики карандашей нервно грызлись.

Уроки тянулись бесконечно и одновременно пролетали стремглав.

Все с опаской ждали послеобеденного времени. Все за исключением меня. Я спокойно улыбалась, сидя за партой, и получила в дневник хорошие оценки, так как единственная могла собраться с мыслями и ответить на вопрос Эскильдсена о погоде, ветрах и водных ресурсах Америки, причем и Северной, и Южной. Время от времени я словно случайно проводила пальцем по краям лежавших в сумке черных карт с золотой окантовкой, чтобы еще раз удостовериться, что могу определить шершавые очертания четырех из них.

Когда прозвенел звонок с последнего урока, мы уже сидели наготове с собранными сумками, а потом по трое разошлись в разные стороны. До заброшенной лесопилки мы добирались четырьмя путями и никогда не передвигались большими группами: не хотели, чтобы взрослые что-то заподозрили и принялись вынюхивать.

Спустя всего двадцать минут после звонка явилась последняя троица. Я выудила из сумки карты и протянула их Ян-Йохану. Он долго их осматривал, и мне пришлось отвести взгляд, чтобы не слишком пялиться на его руки, которые ощупывали едва ли не каждую карту в поисках меток.

Я не смогла cдержать улыбку, когда он в конце концов удовлетворился и принялся тщательно тасовать колоду.

Наконец Ян-Йохан снял карты и поместил их на доску, лежавшую на козлах.

— Итак, — сказал Ян-Йохан. — Чтобы никто не мухлевал, каждый будет брать верхнюю карту. Двойка — младшая, туз — старший. Давайте стройтесь в ряд…

Ян-Йохан произнес что-то еще, но я не слышала. Мне вдруг ужасно захотелось в туалет, а затем пробрал такой холод, как будто я вот-вот заболею. Ну почему я не выбрала другой вариант! Сейчас стояла бы с двойкой в кармане!

Но ничего не оставалось. Пришлось как ни в чем не бывало послушно встать где-то в середине очереди за Рикке-Урсулой.

Все нервно переминались с ноги на ногу, так что казалось, будто очередь двигается, даже когда она стояла на месте. Оставались невозмутимыми только наблюдавшие в сторонке Оле и Элиса, они смеялись и веселились, словно их ничуть не волновало, что никто не хочет присоединиться к их затее.

Герда вытащила первую карту, посмотрела на нее и прижала к груди, но ни облегчения, ни разочарования на лице видно не было. Большой Ханс расхохотался и показал всем тройку. Себастьян тоже рассмеялся, но не так громко — ему досталась восьмерка бубен. Очередь потихоньку сокращалась, кто-то ликовал, кто-то замолкал, но большинство так же, как Герда, прижимали карту к груди, пока тянули остальные.

Настал черед Рикке-Урсулы. Она секунду помедлила, взяла верхнюю карту и испустила облегченный вздох. У нее оказалась пятерка. Теперь моя очередь.

Я сразу поняла, что сверху не двойка. Шероховатый край виднелся на несколько карт ниже. Мгновение я размышляла, как ненароком рассыпать колоду, а потом, собрав карты, словно случайно положить наверх двойку. Но Ричард стал торопить меня сзади, и ничего не оставалось, как поднять верхнюю карту, золотая окантовка которой в каждом уголке была целой и блестящей.

Пиковый туз.

Тринадцать из тринадцати это тринадцать.

В обморок я не упала.

Но ничего не осознавала, пока остальные заканчивали тянуть жребий. В себя я пришла, только когда оказалась в кругу вместе с Оле, Элисой, Ян-Йоханом, Ричардом и Благочестивым Каем. Теперь все решал Оле.

— Встречаемся в одиннадцать в велосипедном сарае Ричарда. Оттуда до кладбища рукой подать.

— Это не очень хорошая идея, — дрожащим голосом произнес Благочестивый Кай. — И меня могут исключить из Миссии.

— И я не считаю это хорошей идеей. — Элиса тоже струсила. — Может, я отдам что-нибудь другое? Например, часы. — Элиса протянула руку, показывая красные наручные часы, которые ей купил папа, когда она переезжала к дедушке с бабушкой.

Оле покачал головой.

— Мой плеер? — Элиса хлопнула по карману, где, как мы знали, она прятала маленькое чудо, с которым никто в классе конкурировать не мог.

На самом деле я не думаю, что Элиса расстраивалась из-за того, что мы собирались выкопать ее братика. Мне кажется, она боялась, что об этом узнают родители и отошлют ее из дома навсегда. Потому что, когда Оле ответил, что об этом и речи быть не может, она не стала настаивать. А лишь сказала:

— Нужно хорошенько запомнить, как лежат цветы, чтобы вернуть их на то же место.

Затем Оле распорядился, чтобы Ян-Йохан прихватил лопату, другую можно будет взять в сарае с инструментами родителей Ричарда. С Благочестивого Кая причиталась тележка для газет, а с нас с Элисой — по фонарику. Сам Оле позаботится о метле, чтобы очистить гроб от грязи.

При упоминании последнего Благочестивому Каю явно стало не по себе, и мне кажется, он был готов расплакаться, когда Оле сказал, что дело решенное: в одиннадцать в велосипедном сарае Ричарда.

X

Я поставила будильник на половину одиннадцатого, но это было излишне. Мне так и не удалось заснуть, я пролежала в кровати с открытыми глазами почти полтора часа, пока не настало время вставать. Ровно в десять двадцать пять я вылезла из кровати, выключила будильник и надела джинсы и свитер. Затем сунула ноги в резиновые сапоги и схватила фонарик, который заранее положила на стол. Из гостиной доносились приглушенные звуки телевизора. К счастью, дом у нас был одноэтажный, и мне удалось незаметно вылезти из окна моей комнаты. Я подперла окно книгой, чтобы оно не закрылось, и двинулась в путь.

На улице оказалось холоднее, чем я думала.

Я замерзла в легком свитере, и, чтобы согреться, пришлось похлопывать по себе руками. У меня возникла мысль вернуться в кровать. Но это бы не помогло, так как Оле всех заверил, что, если кто-то не явится к Ричарду, остальные разойдутся по домам, и этот кто-то должен будет все сделать в одиночку следующим вечером. Одна лишь мысль о том, чтобы пойти одной ночью на кладбище, заставила меня поторопиться. Пока я бежала, успела согреться.

Без десяти одиннадцать я уже стояла возле сарая Ричарда. Ян-Йохан с Благочестивым Каем пришли еще раньше. Вскоре появилась и Элиса, а за ней в проеме подсобного помещения своего дома показался и Ричард. Ровно в одиннадцать явился Оле.

— Идем, — сказал он, удостоверившись, что все готово: две лопаты, фонарики и тележка Благочестивого Кая.

Пока мы крались по улицам к церкви, никто из нас не вымолвил ни слова.

Город тоже безмолвствовал.

По вечерам жизнь в Тэринге замирала, что уж говорить об обычном вторнике в столь поздний час. Мы шли вплотную к садовым изгородям по улице Ричарда, свернули на улицу, где жили Себастьян с Лаурой, пронеслись мимо пекарни, проскользнули по тропинке за домом Рикке-Урсулы, выходившим на главную улицу Тэринга, и добрались до кладбищенского холма, не встретив ни души, кроме двух любвеобильных котов, которых Оле прогнал, дав им пинка.

Холм, на котором располагалось кладбище, был крутым, а тропинка между могилами засыпана мелким гравием. Нам пришлось оставить тележку возле кованой калитки. Благочестивому Каю затея по-прежнему не нравилась, но Оле пообещал его поколотить, если тот будет еще возникать.

Желтые фонари освещали улицы мертвенно-бледным, слегка пугающим светом. С дороги кладбища не было видно из-за больших елей, они защищали его от любопытных взглядов прохожих, но также заслоняли уличное освещение, которое вдруг нам стало так необходимо. Остался только свет полумесяца и маленькой шестигранной лампы у входа в церковь. Конечно, не считая двух узких конусов от наших фонариков, которые прорезали тьму.

Темно. Темнее. Страх темноты.

Я и так не особо любила ходить на кладбище. А поздним вечером это было совсем невыносимо. Гравий резко хрустел под ногами, хотя мы старались идти крадучись, как можно осторожнее. Я вновь и вновь считала про себя: сначала от одного до ста, потом в обратном порядке, потом опять до ста и так далее, и так далее, и еще раз.

Пятьдесят два, пятьдесят три, пятьдесят четыре…

Пришлось немного поплутать в темноте, прежде чем Элиса определилась с направлением и смогла вывести нас к могиле своего братика. Семьдесят семь, семьдесят восемь, семьдесят девять… И вот мы пришли: «Эмиль Йенсен, любимый сын и младший брат, 03.01.1990–01.02.1992» — было высечено на камне.

Я взглянула на Элису. Готова спорить, что она была не согласна насчет любимого младшего брата. Но тем не менее я вдруг поняла, почему он должен был стать частью кучи смысла. Младший братик все же нечто особенное. Даже если, предположим, его не так уж и любили.

Надгробие было из красивого белого-белого мрамора, наверху сидели две голубки, а у подножия лежали красные, желтые и фиолетовые цветы. На глаза выступили слезы, и пришлось посмотреть на небо, звезды и полумесяц. И тут я вспомнила о том, что однажды сказал Пьер Антон: Луна совершает оборот вокруг Земли за двадцать восемь дней, а Земля вокруг Солнца — за год.

Слезы от этого исчезли, но больше я не решалась смотреть на надгробие и голубей. А тут еще Оле отправил нас с Элисой в разные стороны стоять на стреме. Фонарики он оставил себе. Они понадобятся, чтобы видеть, где копать, сказал он, и нам пришлось искать дорогу между могилами до церкви при одном лишь лунном свете, отчего все казалось призрачным и почти синим.

Элиса стояла у выхода с другой стороны церкви, поблизости от дома пастора, но ужасно далеко от меня. Поговорить мы, естественно, не могли. И успокоить друг друга взглядом тоже.

Я попробовала переключить внимание на церковь. Ее стены из грубого камня были белые, резные двери — из светлого дерева, наверху виднелись витражи, которые в это время суток казались скорее темными, чем разноцветными. Я начала считать снова. Один, два, три…

От могилы позади меня доносился странный глухой звук — каждый раз, когда одна из лопат вонзалась в землю. Стук, а затем шуршание земли по лопате. Стук, шуршание, стук, шуршание. Поначалу удары лопатой были частыми, затем раздался треск. Мальчишки задели гроб, и после этого работа замедлилась. Я поняла, что они роют вплотную, чтобы копать как можно меньше. При этой мысли у меня по спине побежали мурашки. Я съежилась от холода и попыталась больше об этом не думать. Вместо этого я принялась считать ели.

Вдоль дорожки от улицы до церкви оказалось восемнадцать больших и семь маленьких деревьев. Их ветви слегка покачивались на ветру, которого я не ощущала. Конечно, ведь я укрылась за кладбищенской стеной. Я сделала два маленьких шага вперед, один в сторону и два назад. Повторила в другую сторону. И снова, исполняя коротенький выдуманный мной танец. Один, два, в сторону. Один, два, назад. Один, два, в сторону…

Я резко остановилась.

Послышался какой-то звук. Словно чья-то нога ступала по гравию. Я уставилась на дорожку, но ничего не увидела. Вот был бы у меня фонарик! И снова этот звук.

Хру-у-у-усть.

Звук раздался в конце дорожки, где-то рядом с калиткой. Мне тут же безумно захотелось пи́сать, и я чуть было не понеслась к мальчишкам. Но потом вспомнила, что сказал Оле, и поняла, что он врежет мне, если я вдруг возьму и прибегу. Я сделала глубокий вдох, сложила руки и издала низкий ухающий звук, выпустив воздух через щель между двумя большими пальцами в образованную ладонями полость.

— У-у-у-у-у-ух, — прозвучало тихо.

Гравий захрустел снова, и я изо всех оставшихся сил опять ухнула:

— У-у-у-у-ух. У-у-у-у-ух.

И тут рядом со мной возник Оле.

— Что такое? — прошептал он.

Я так испугалась, что не могла ничего ответить, а только подняла руку и показала на дорожку.

— Пойдем, — сказал он, и поскольку мой страх ослушаться его был ничуть не меньше страха перед тем или той, кто издавал этот хруст, я пошла вслед за Оле, огибая стволы елей, туда, где сгущалась тьма.

Мы сделали несколько шагов, затем Оле остановился, что-то высматривая. Я стояла сзади и ничего не видела. Очевидно, там ничего не было, так как Оле опять стал красться вперед. Мы двигались очень медленно, стараясь не шуметь. Сердце так бешено колотилось, что пульсировало даже в ушах, и казалось, что мы пробирались между деревьями уже не один час.

Но тут Оле отодвинул ветки в сторону и вышел на дорожку.

— Ха, — усмехнулся он, и я, взглянув через его плечо, устыдилась.

Это была просто Золушка, старая собака Сёренсена, которая после его смерти отказывалась жить где бы то ни было, кроме как на его могиле. Собаку привлек стук лопат, и она медленно и степенно передвигалась на больных лапах вверх по холму. К счастью, Золушка не залаяла. Просто с интересом посмотрела на нас и обнюхала мои ноги. Я потрепала ее по голове и вернулась на свой пост.

Вскоре раздался свист Оле.

Копать закончили: гробик стоял теперь на дорожке из гравия, такой одинокий и ужасно печальный, но задумываться об этом времени не было, так как возникла другая проблема. Мальчишки забросали всю землю, которую выкопали, обратно в яму, но она все равно оказалась заполнена лишь где-то на три четверти.

Мы не усвоили один закон физики: если вынуть тело из могилы, уровень земли в том месте, где оно лежало, уменьшится на объем, равный объему тела.

Каждый, кто подойдет к могиле Эмиля Йенсена, увидит, что его там больше нет. И тут Элиса расплакалась и не могла никак успокоиться, даже когда Оле велел ей прекратить.

Мы немного постояли, не зная, что предпринять. И тут я придумала притащить надгробные камни с других могил, бросить их в яму и закидать землей. Смотритель наверняка заметит их отсутствие, но ни за что не догадается искать в могиле Эмиля Йенсена. Только бы не забыть положить все цветы на прежние места.

Времени и сил на то, чтобы снять два надгробных камня и притащить их к могиле малыша Эмиля, ушло много. Особенно потому, что мы не решились брать камни поблизости: вдруг кто-нибудь все-таки заметит, что земля тут свежевскопанная. В конце концов камни оказались на дне ямы, засыпанные землей и сверху гравием. Цветы немного пострадали в процессе, но, после того как мы обмахнули их метлой Оле, выглядели вполне прилично.

Часы на ратуше начали бить двенадцать ровно в тот момент, когда мы закончили и повернулись к гробику.

Я застыла на месте и, несмотря на тьму, заметила, что мальчишки побледнели. Звон ратушных часов был глухим, глубоким, каждый удар разносился над могилами эхом, словно мрачный зов привидения.

Пойдем! Пойдем! Пойдем!

Никто из нас не шевелился.

Я не решалась оглядеться по сторонам, закрыть глаза — тоже, так что просто не отрываясь смотрела на Ян-Йохана, словно он был единственным изображением, допущенным мной на сетчатку. Я не считала удары, но казалось, их было гораздо больше двенадцати. Спустя целую вечность последний из них растворился в воздухе, и вновь наступила тишина.

Мы нервно взглянули друг на друга, затем Ян-Йохан откашлялся и показал на гробик:

— Давайте-ка продолжим.

Я заметила, как ловко он выкрутился, чтобы не говорить слово «гроб».

Похоже, гробик был очень красивым и белоснежным, когда в него клали братика Элисы. Теперь же белая краска омерзительным образом вспучилась и потрескалась, и красивым он совсем не казался. На углу осталось чуть-чуть земли, в которой копошился червяк, и Благочестивый Кай отказывался нести гробик, пока Оле не смахнул червя на землю. Затем они взялись вчетвером и понесли гроб: Оле с Благочестивым Каем с одной стороны, Ричард с Ян-Йоханом с другой. Элиса, при бое ратушных часов переставшая плакать, шла впереди с одним фонариком, я сзади с другим.

Гробик оказался тяжелее, чем думали мальчишки. Они пыхтели и потели, но Оле не позволял им отдохнуть, пока мы не вышли на улицу. Я ничуть не расстроилась, так как не видела причин болтаться на кладбище дольше, чем нужно.

За спиной у меня хрустел гравий.

Золушка Сёренсена медленно брела за нами, словно горюющая родственница в похоронной процессии. Поначалу это успокаивало и даже слегка придавало сил, но когда мы вышли на улицу и поставили гробик на тележку, а она все еще шла за нами, мы немного забеспокоились.

Будет нехорошо, если смотритель рано утром обнаружит, что помимо двух надгробий не хватает еще и Золушки. Однако мы ничего не могли поделать. Не успевал один из нас отвести ее обратно на кладбище, как она вновь трусила за нами следом. Четыре раза мы пытались избавиться от собаки, но потом сдались и решили позволить ей идти за нами, пока сама не отстанет. Но она не отстала, и когда мы добрались до заброшенной лесопилки, набрали код на замке и открыли дверь, первой в нее проскользнула Золушка.

Я зажгла свет, и мальчишки внесли внутрь гробик. В резком неоновом свете все вдруг перестало казаться таким страшным. «Это ведь просто мертвый ребенок в деревянной штуке», — подумала я и пригляделась к гробику, который стоял у подножия кучи смысла, потому что был слишком тяжелым, чтобы оказаться на ее вершине.

У нас не осталось сил волноваться по поводу Золушки, поэтому мы просто оставили ее в покое, погасили свет, заперли дверь и быстро пошли обратно через город. В конце своей улицы я попрощалась с остальными и заторопилась домой — и настроение у меня заметно улучшилось.

Книга так и торчала в окне, я пролезла внутрь и легла спать, никого не разбудив.

XI

Вы и представить себе не можете, как все выпучили глаза, увидев гробик, а на нем — Золушку Сёренсена.

Наша шестерка, участвовавшая в ночных похождениях, в школе, конечно, слегка клевала носом, но не вешала его. Наоборот! Историю шепотом пересказывали соседу, и так она передавалась все дальше и дальше, пока Эскильдсен, рассвирепев, не гаркнул, что хочет тишины. На мгновение она воцарилась, но потом снова началось шушуканье и перешептывание, и Эскильдсену вновь пришлось взывать к порядку.

Прошла целая вечность, прежде чем закончился последний урок и мы смогли каждый своей дорогой отправиться на заброшенную лесопилку. Зато также конца и края не было рассказам о героизме и ночных приключениях на кладбище, которые становились все мрачнее, значительнее и страшнее по мере того, как их повторяли снова и снова.

В последующие дни в городе не осталось никого, кто бы не обсуждал вандализм на кладбище.

Украдены два надгробных камня, кто-то топтался на могиле малыша Эмиля Йенсена, а Золушка Сёренсена пропала. Последнее никого не расстроило, так как все-таки стыд и позор, что такая дворняга бродит по кладбищу, мочится на надгробия и оставляет кое-что похуже где попало.

Нас никто не заподозрил.

Правда, мама спросила, откуда на ковре в моей комнате взялся гравий с землей. Но я ответила, что просто играла с Софи на поле за ее домом и, придя домой, забыла снять резиновые сапоги. И хотя за неснятые сапоги меня отругали, это было ничто по сравнению с тем, что меня ждало, если бы мама узнала, где я ошивалась.

Проблемы у нас были в основном из-за Золушки.

Она не отходила от гробика малыша Эмиля дольше чем на пару минут, словно думала, что в нем лежат останки Сёренсена. Так что мы не могли ее выгуливать за пределами лесопилки при свете дня. Если бы Золушку увидели с кем-то из нашей компании, запросто заподозрили бы нас в причастности к происшествию на кладбище. Софи, которая жила ближе всех, выгуливать собаку с наступлением темноты не могла: ей не разрешали выходить так поздно, вдобавок ее родители считали, что она слишком много времени проводит на заброшенной лесопилке. Выход нашла Элиса.

Она как будто начала больше дорожить своим умершим братиком после того, как его гробик оказался на нашем попечении. А может, прониклась любовью к Золушке, потому что та охраняла гробик. Неважно почему, но Элиса сказала, что будет сама каждый вечер приходить на лесопилку и выгуливать собаку, чтобы та немного подышала. Была середина сентября, и к половине девятого уже темнело, так что она как раз успевала выгулять Золушку и вернуться домой, пока не пришло время ложиться спать. В любом случае, ее родителям плевать, во сколько она приходит, сказала Элиса с таким видом, словно не знала, радоваться этому или совсем наоборот.

— И еще, — добавила она.

Мы удивленно на нее взглянули. Из-за всех этих переживаний по поводу затеи с кладбищем мы совсем забыли, что выбрать новую вещь для кучи смысла должна Элиса.

— Волосы Рикке-Урсулы!

Я посмотрела на подругу, рука которой тут же взметнулась к синим косичкам. Рикке-Урсула открыла рот, словно пытаясь возразить, хотя знала, что это бесполезно.

— У меня есть ножницы! — воскликнул Хуссейн, громко рассмеялся и вытащил складной нож, в котором были ножницы.

— Я состригу, — сказала Элиса.

— Я тоже хочу, ножницы мои, — возразил Хуссейн, и они порешили на том, что каждый отхватит половину.

Синий. Синее. Самый синий.

Пока они стригли, Рикке-Урсула не шелохнулась и не произнесла ни слова, но слезы катились по ее щекам, и казалось, будто синева волос отражается на губах, которые она искусала до крови.

Я отвернулась, чтобы тоже не расплакаться.

Остричь косички Рикке-Урсулы было хуже, чем лишить волос Самсона. Без них Рикке-Урсула уже не будет Рикке-Урсулой с шестью синими косичками, то есть она вообще больше не будет Рикке-Урсулой. Я подумала, может, именно потому шесть синих косичек имели смысл, но громко этого не сказала, да и тихо тоже. Так как Рикке-Урсула была моей подругой, независимо от того, что она уже не та Рикке-Урсула с шестью синими косичками, такая особенная и неповторимая.

Сначала Элиса отрезала одну косичку. Потом Хуссейн — другую. Им пришлось попотеть, так как ножницы оказались тупыми, а волосы Рикке-Урсулы — густыми. Потребовалось двадцать минут, чтобы отстричь все шесть косичек. К тому времени Рикке-Урсула походила на человека, который вдруг оказался не там, где надо, а на самом деле место ему было в психиатрической лечебнице.

Отрезанные косички сложили аккуратной стопкой на вершине кучи смысла.

Синий. Синее. Самый синий.

Рикке-Урсула долго смотрела на косички.

Слез на щеках уже не было. Зато в глазах пылала ярость. Она спокойно повернулась к Хуссейну и сказала вкрадчивым голосом, слегка сжав зубы:

— Твой молитвенный коврик!

XII

Хуссейн поднял бучу.

Хуссейн поднял такую бучу, что в конце концов нам пришлось его поколотить. То есть пришлось Оле и Большому Хансу. Остальные наблюдали. Потребовалось какое-то время, но в итоге Хуссейн лежал в опилках лицом вниз, ничего не говоря, а Оле сидел у него на спине. Когда Хуссейну разрешили встать, он выглядел очень испуганным — его практически трясло. Но казалось, боялся он не Большого Ханса и не Оле.

Кого именно — мы узнали лишь после того, как Хуссейн, рыдая, отдал молитвенный коврик и потом неделю не появлялся в школе. Когда он наконец пришел — весь в синяках и кровоподтеках, — одна его рука была сломана. Он нехороший мусульманин, сказал ему отец и выбил из него всю дурь.

Но хуже всего не это.

Хуже всего то, что он был нехорошим мусульманином.

Плохой мусульманин! Никудышный мусульманин! Никакой!

В Хуссейне словно что-то сломалось.

Он ходил, волоча ноги, понурив голову, и если раньше не упускал возможности кого-нибудь пихнуть или стукнуть, то теперь даже сдачи не давал, если кто-то к нему приставал.

Нужно признать, что коврик был красивый. Его украшал красно-сине-серый орнамент, а еще он был таким мягким и приятным, что Золушка ради него чуть не оставила гробик малыша Эмиля. Тогда Ян-Йохан положил коврик на самую верхушку кучи смысла, куда собаке было не добраться, и это помогло. Золушка осталась на прежнем месте.

Хуссейн сначала не хотел говорить, что именно должен отдать следующий. Он лишь печально тряс головой, когда мы пытались на него надавить.

Пьер-Антон снова начал доставать нас своим криком, так что Хуссейну стоило поторопиться. Уже наступил октябрь, но мы были далеки от завершения, а хотелось побыстрее все закончить. Оставались еще пятеро.

Наконец, когда Хуссейн уже не мог отнекиваться, он показал на Большого Ханса и тихо произнес:

— Желтый велосипед.

Ничего особенного в этом велосипеде не было, хотя он и был новехонький, неоново-желтый и гоночный. Большой Ханс, надо думать, переживал и не привозил его к куче смысла на заброшенную лесопилку целых два дня. Но что-то все-таки лучше, чем ничего: по крайней мере, мы теперь могли двигаться дальше.

Если бы мы знали, что из-за этого велосипеда Большой Ханс так разозлится, что придумает нечто совершенно ужасное, возможно, кто-нибудь из нас попросил бы Хуссейна выбрать что-то другое. Но мы не знали и стали настаивать, чтобы Большой Ханс отдал неоново-желтый велосипед, как сказал Хуссейн.

Софи напирала больше всех. А не следовало бы.

XIII

Я едва решаюсь рассказать, что должна была отдать Софи. Такое мог выдумать только мальчик. Это оказалось настолько отвратительным и мерзким, что мы все за нее заступились. Сама Софи мало что говорила, только «нет» да «нет», а еще трясла головой и слегка дрожала всем телом.

Большой Ханс был неумолим.

И нам пришлось признать, что мы тоже были непоколебимы, когда ему пришлось отдать неоново-желтый велосипед.

Это не одно и то же, сказали мы.

— Откуда вы знаете, что велосипед для меня не так важен, как для Софи ее невинность?

Мы этого не знали.

В итоге, хотя у нас и были сомнения, все договорились, что Большой Ханс поможет Софи лишиться невинности следующим вечером на заброшенной лесопилке. Четверо мальчишек останутся, чтобы подсобить в случае чего. Остальные отправятся по домам, чтобы ни у кого не было возможности прийти на выручку Софи.

День в школе прошел отвратительно.

Софи сидела на стуле вся бледная, не произнося ни слова, даже когда кто-то из девчонок пытался ее утешить. Так что никто из нас так и не решился вообще заговорить, в ужасе от того, что должно было произойти с Софи. И это оказалось чуть ли не хуже, чем когда мы проказничали, — на уроке Эскильдсена никогда не было так тихо. Он уже что-то заподозрил и сказал, что наш класс с начала учебного года ведет себя очень странно. Он был прав, но, к счастью, не соотнес это с пустой партой Пьера Антона. Если бы он заговорил о Пьере Антоне, я не уверена, что мы смогли бы сохранить невозмутимость.

Пока Эскильдсен разглагольствовал по поводу нашего странного поведения, продолжавшегося с августа месяца, я обернулась и взглянула на Софи. Вряд ли я осудила бы ее, если бы она в тот момент взяла и все рассказала. Но она этого не сделала. Софи сидела неподвижно, лицо все белое, как гробик малыша Эмиля в его первозданном виде, но все равно спокойная и даже собранная — такими мне представлялись святые, идущие на смерть.

Я вспомнила, как все начиналось, и о том, что сидящий на сливовом дереве Пьер Антон по-прежнему кричал нам вслед утром и днем, когда мы проходили мимо Тэрингвай, 25. Не только у нас от этого всего поехала крыша. Судя по всему, он сам тронется умом, если мы в скором времени не снимем его оттуда.

— У шимпанзе почти такие же мозг и ДНК, как у нас, — проорал он вчера, перескакивая с ветки на ветку. — Ничего особенного в том, чтобы быть человеком, нет.

А сегодня утром он заявил:

— На земле живет шесть миллиардов человек. Это слишком много. Но к две тысячи двадцать пятому году будет восемь с половиной миллиардов. Лучшее, что мы можем сделать для будущего планеты, — это умереть!

Должно быть, он все это узнал из газет. Не знаю, зачем вообще собирать все эти сведения, обнаруженные другими. Ведь их достаточно, чтобы любой еще не повзрослевший и не открывший что-то для себя человек пал духом. Но взрослые обожают собирать сведения, чем больше, тем лучше, и наплевать, что это знания других людей и все черпают их лишь из книг и газет. Да, Софи молодец, что собрала волю в кулак. Все-таки что-то имело смысл, хотя это что-то и являлось чем-то, чего необходимо было лишиться.

Я точно не знаю, что произошло тем вечером, когда Большой Ханс помог Софи отдать невинность. На следующий день на вершине кучи смысла виднелся лишь клетчатый носовой платок с каплей крови и какой-то слизью, а Софи как-то странно ходила, словно ей было больно передвигать ноги. Тем не менее вид у нее был гордый и неприступный, а Большой Ханс бегал вокруг, пытаясь ей всячески угодить.

— Наверное, хочет сделать это снова, — прошептала мне на ухо Герда и хихикнула, совсем забыв, что, вообще-то, не разговаривает со мной из-за всей этой истории с Малюткой Оскаром.

Я не ответила, но позже попыталась выудить из Софи, что там случилось и как все прошло.

Она ничего не хотела рассказывать. Просто ходила с таким видом, словно постигла какую-то тайну, которая, правда, была ужасной, но, несмотря на это, дала ей ключик к чему-то важному.

Важному? Еще более важному? Самому важному?

Прежде чем показать кучу Пьеру Антону — если он пообещает больше не сидеть на сливовом дереве и не кричать нам вслед, — внести свой вклад осталось троим: Благочестивому Каю, Красотке Розе и Ян-Йохану.

Софи выбрала Благочестивого Кая. Он должен был принести «Иисуса на Кресте».

XIV

«Иисус на Кресте» был не только всемогущим Богом Благочестивого Кая, но и святыней церкви Тэринга, а сама церковь была самым святым местом, какое вообще имелось в Тэринге. Таким образом, «Иисус на Кресте» был самой святой святыней, которую мы только могли вообразить — если, конечно, верили во все это. А может, он был святыней независимо от того, во что мы верили.

«Иисус на Кресте» был статуей, которая располагалась на стене сразу за алтарем, пугала маленьких детей и приводила в волнение стариков. Голова Иисуса с терновым венцом была опущена, кровь величественно струилась по священному лику, искаженному от боли и Божественности, руки и ноги были пригвождены к кресту из розового дерева и чего-то еще благородного, если верить словам пастора. И хотя я сама настаивала на том, что ни Иисуса, ни Господа Бога не существует и поэтому в них нет никакого смысла, тем не менее знала, что «Иисус на Кресте» из розового дерева очень важен. Особенно для Благочестивого Кая.

Ему понадобится помощь.

Помощь твоя. Помощь наша. Помощь — это мы.

Я снова взяла с собой карты на лесопилку — на этот раз колоду с клоунами на рубашке. И мы снова тянули жребий.

Теперь самые старшие карты вытащили Рикке-Урсула, Ян-Йохан, Ричард и Майкен. Они должны были помочь Благочестивому Каю, хотя он и продолжал настаивать на том, что это невозможно, этого делать нельзя ни в коем случае. Однако он немного смягчился, когда Ян-Йохан сказал, что Кай знает код замка и может приходить на лесопилку и молиться «Иисусу на Кресте», когда ему только захочется. А еще, что мы, конечно, вернем Иисуса церкви, как только сделаем все, что нужно.

Сама я в этом не участвовала, но Рикке-Урсула без шести синих косичек рассказала мне в понедельник утром на уроке музыки — в это время все слушали Бетховена, который заглушал тихий голос Рикке-Урсулы, — что все пошло совсем не по плану.

Как и было условлено, Благочестивый Кай после поздней воскресной службы спрятался в церкви. Когда люди разошлись, церковь закрыли и воцарилась тишина, к дверям явились Ян-Йохан, Ричард и Майкен. Они постучали сначала трижды коротко, потом трижды долго, и Благочестивый Кай пустил их внутрь. Но тут все пошло кувырком.

Сперва Благочестивый Кай разрыдался.

Это случилось, когда остальные, миновав аналой, скрылись за алтарем. Кай разревелся и стал так умолять, что пришлось его оставить. Майкен вынуждена была остаться с Каем, чтобы тот не смылся. И сколько она ему ни повторяла, что никогда не видела в телескоп ни Иисуса, ни Господа Бога, а искала она, как, впрочем, и другие великие астрофизики на нашей планете, ой как долго, — это не помогало. Благочестивый Кай просто зажимал уши руками и рыдал так громко, что не слышал ее слов, поэтому в конце концов Майкен сдалась. Еще и потому, что боялась, как бы его завывания не долетели до кого-нибудь за пределами церкви.

В это время Ян-Йохан с Ричардом пытались отсоединить от стены «Иисуса на Кресте» из розового дерева.

Однако тот был прикреплен намертво, и как бы мальчишки ни тужились, он не поддавался. Затем к Иисусу подошла Рикке-Урсула. Она положила руку на его пригвожденную, обагренную кровью ступню, и тут ее словно обожгло. Рикке-Урсула вынуждена была признать, что, хотя и не верила в эту ерунду, все равно здорово испугалась. Церковь показалась необыкновенно пустой и бесконечной, а потом вдруг почудилось, будто фигура Иисуса ожила. Очень медленно, без чьей-либо помощи Иисус со скрежетом заскользил вниз по стене, приземлился на пол с глухим звуком, и у него сломалась нога — именно та, которую только что потрогала Рикке-Урсула.

Ничего более жуткого Рикке-Урсула в жизни не видела.

Все чуть было не бросились врассыпную, но зашли уже слишком далеко, чтобы просто так оставить распластанного на полу Иисуса. Так что, хоть он и был невероятно тяжелый, им удалось сообща поднять его и, дотащив до аналоя, перекинуть на другую сторону. Иисус казался каким-то неестественно тяжелым, и как бы Благочестивый Кай ни противился, ему пришлось помочь нести статую. Теперь их было пятеро, но все равно пришлось приложить немало сил, чтобы дотащить Иисуса до улицы, где ждала тележка.

Часы показывали половину восьмого, и когда ребята везли по улицам «Иисуса на Кресте» из розового дерева в тележке Благочестивого Кая, было темно. Но все равно приходилось несколько раз прятаться за деревьями и изгородями от случайных прохожих.

Всю дорогу через город до заброшенной лесопилки Благочестивый Кай плакал и то и дело повторял, что так нельзя. И Рикке-Урсула, все еще ощущавшая жжение в руке, потихоньку стала с ним соглашаться. А Майкен твердила и твердила, что никогда не видела в телескоп ни Иисуса, ни Господа Бога, словно напоминая об этом сама себе. И даже Ян-Йохан, обычно рвавшийся участвовать во всем, заметно нервничал и огрызался, желая как можно быстрее покончить с этим делом. Невозмутимым казался только Ричард, но и то лишь до тех пор, пока они не добрались до лесопилки, где не смогли открыть кодовый замок. Тогда у Ричарда поехала крыша, он стал орать и визжать, пнул дверь лесопилки, затем тележку, так что «Иисус на Кресте» из розового дерева с нее свалился, и у него сломалась вторая нога.

Благочестивый Кай совсем впал в истерику и сказал, что ломать ноги Иисусу — богохульство, что теперь они не смогут вернуть его церкви, когда убедят Пьера Антона в том, что Иисус имеет смысл, и еще Благочестивый Кай отныне никогда не сможет показаться в церкви. Тогда Ян-Йохан заорал, чтобы Благочестивый Кай заткнулся, потому что не сам ли Иисус говорил, что всех грешников ждет прощение, если они будут верить в него? И это на самом деле заставило Благочестивого Кая заткнуться и даже слегка улыбнуться, а потом им удалось открыть замок — они просто сначала набрали неправильные цифры.

Однако возникла новая проблема.

Когда они затащили «Иисуса на Кресте» из розового дерева на лесопилку, Золушка Сёренсена вдруг слетела с катушек.

Слетела. Рассвирепела. Крысина, животина, дурная псина!

Золушка заходилась лаем и старалась укусить, как только ребята делали попытку донести Иисуса до кучи смысла. В итоге всем пришлось разойтись по домам, оставив Иисуса лежать на полу в заплесневелых опилках.

И это оказалось настоящей проблемой — то, что Иисус и крест из розового дерева остались в опилках.

Не только Благочестивый Кай, но и другие считали, что так нельзя. Зато Золушке было наплевать: она с диким упорством отказывалась подпускать Иисуса к куче смысла. Что бы мы ни делали.

Манили. Кормили. Крысина, животина, дурная псина!

Никакие уговоры и лакомства на нее не действовали, вернее, она не попадалась на эту удочку, а ни у кого из нас не хватало смелости встретиться с ее щелкающими челюстями. По прошествии нескольких часов мы опустили руки и решили расходиться по домам. Приближалось время ужина. И тут мне вспомнился вечер, когда мы принесли гробик с малышом Эмилем.

— Она, наверное, думает, что это Иисус забрал у нее Сёренсена, — сказала я.

— Ну ведь так и есть, — рассмеялся Оле.

— Да я серьезно.

— Абсолютно серьезно, — веселился Оле.

Я обиделась.

Но тут вмешалась Элиса, сказав, что я права и что нам никогда не затащить Иисуса и крест из розового дерева на кучу смысла, пока ее охраняет Золушка.

Мы как следует задумались, так как от «Иисуса на Кресте» не будет никакого толку, если он не окажется в куче смысла.

— Давайте просто разрубим его на части, — предложил Большой Ханс.

— Нет! — воскликнул Благочестивый Кай.

И хотя в этом отношении на Благочестивого Кая всем было наплевать, нам идея тоже не очень понравилась. Словно, если мы разрубим Иисуса на части, весь смысл улетучится.

— Тогда давайте покрасим Иисуса в черный, и Золушка его не узнает, — предложил Себастьян.

— Нет, это будет не то же самое, — возразил Ян-Йохан, и мы все согласились: черный Иисус — это не совсем то же самое.

— А если вы положите Иисуса на кучу смысла, пока я буду гулять с Золушкой? — предложила Элиса, и никто не стал возражать.

В тот же вечер после ужина мы вернулись на лесопилку.

Элиса пристегнула поводок, и как только они с Золушкой ушли, Ян-Йохан с Большим Хансом ухватились за Иисуса и поволокли его к куче смысла. Иисус был слишком тяжелым, чтобы тащить его наверх, поэтому мальчишки прислонили статую к куче. Даннеброг реял на ее вершине, боксерская перчатка соскользнула и пропала из виду, змея в формалине начала угрожающе раскачиваться, Малютка Оскар завизжал.

«Иисус на Кресте» из розового дерева стал частью кучи смысла!

Из уважения к чувствам Золушки Иисуса поместили подальше от гробика малыша Эмиля, насколько это было возможно, — на противоположной стороне кучи. В конце концов, по-моему, было совсем не важно, где он стоял, если учесть, что потом натворила Золушка.

Элиса трижды коротко постучала в дверь лесопилки, потом трижды долго.

Мы все отошли от кучи смысла на приличное расстояние. Ян-Йохан открыл дверь, и Элиса вместе с плетущейся позади Золушкой вошли внутрь. Собака тяжело дышала и пыхтела, словно выкипевший чайник, и выглядела так, будто готова была рухнуть в любую минуту. Но как только с нее сняли поводок, она подняла голову, понюхала воздух, словно щенок, а затем, подняв хвост, легко и элегантно потрусила к куче смысла, где на мгновение остановилась, обнюхала «Иисуса на Кресте» из розового дерева и, подняв лапу, выпустила струю прямо ему в живот.

Писи-миси. Нет, нет, нет!

Герда хихикнула. Остальные не издали ни звука.

Непредсказуемый поступок Золушки грозил ужасными последствиями. Мы никогда не сможем вернуть описанную статую Иисуса церкви.

Тем не менее одного за другим нас начал разбирать смех. Эта святыня с желтой жидкостью Золушки, стекавшей по обрубкам ног и капающей на опилки, выглядела комично.

Да и какого черта: со сломанными ногами Иисус и так не был в лучшей форме.

Мы всё смеялись и смеялись, настроение заметно улучшилось, и в конце концов Софи принесла магнитофон и включила музыку. Мы пели, визжали и веселились на всю катушку, пока вдруг не поняли, что уже больше девяти часов вечера.

Магнитофон тут же выключили, и все разбежались по домам в разные стороны. Только представьте, если бы кто-нибудь из взрослых пошел нас искать и услышал шум из заброшенной лесопилки!

XV

Мы не ожидали ничего особенного от Благочестивого Кая, но на этот раз он всех удивил. Благочестивый Кай захотел голову Золушки.

Это было как-то странно.

Особенно потому, что Золушка никому не принадлежала.

Хотя, возможно, она много значила для Элисы, но та уже отдала гроб младшего брата. Оставались только Красотка Роза и Ян-Йохан, и непонятно, почему для кого-то из них голова Золушки была важнее, чем для кого-то из нас.

Благочестивый Кай не отступал.

— Да хватит уже, Кай, — сказал Оле.

— Голову Золушки, — требовал он.

— Давай серьезно, Кай, — попросила Элиса.

— Голову Золушки, — требовал он.

— Давай что-нибудь реальное, — сказала Майкен.

— Голову Золушки, — требовал Благочестивый Кай и так и стоял на своем, что бы мы ни говорили.

На самом деле мы знали почему.

С тех пор как Иисуса притащили к куче смысла, а прошло уже пять дней, Золушка использовала розовое дерево в качестве личного туалета — как для больших дел, так и для малых. «Иисус на Кресте» из розового дерева уже утратил бóльшую часть своей святости, сломав ноги, а благодаря упорным стараниям Золушки скоро станет совсем безнадежен. Но тем не менее!

В конце концов мы сказали Благочестивому Каю выбрать что-то, особо значимое либо для Красотки Розы, либо для Ян-Йохана.

— Ладно, — согласился он. — Тогда перерезать горло Золушке должна Красотка Роза.

Тут-то он нас и подловил. Красотка Роза не выносила вида крови, таким образом голова Золушки приобретала особое значение именно для нее. Больше говорить было не о чем.

В этот раз плакали двое.

Красотка Роза рыдала, прося о милости, и повторяла, что не сможет это сделать, а просто упадет в обморок, или с ней случится приступ эпилепсии, и тогда ее отвезут в больницу, и она никогда больше не будет нормальной. А Элиса ни разу не плакала о гробике младшего братика так, как рыдала сейчас.

Ни на одну из них мы не обращали внимания.

Во-первых, Красотке Розе следовало взять себя в руки. Другие пожертвовали гораздо большим, чем голова Золушки. Во-вторых, у каждого из нас возникло подозрение, что Элиса слишком легко отделалась и на самом деле была только рада, что гроб ее брата выкопали. Благочестивый Кай одной молитвой заполучил две жертвы.

Отец Ян-Йохана был мясником. Его лавка располагалась на первом этаже их дома. После пары неудачных попыток одним ранним утром Ян-Йохан все-таки подобрался к длинному, недавно заточенному разделочному ножу, принес его на лесопилку и воткнул в один из столбов, где тот, сияя, торчал, ожидая, когда Красотка Роза возьмет себя в руки.

Это случилось раньше, чем все предполагали.

Когда мы пришли на лесопилку холодным ветреным осенним днем, с Золушкой было покончено, а ее голова, сердито взирая на нас, лежала наверху кучи смысла. Тело так и осталось на гробике малыша Эмиля, который теперь был скорее красным, чем белым в трещинку.

Белый. Розовый. Красный — смертельно опасный.

Весь день в школе Красотка Роза выглядела на удивление равнодушной. Позже она утверждала, что чуть не упала в обморок, что все было не просто отвратительно, а гораздо хуже и что она выключила свет на лесопилке, чтобы не видеть кровь.

Несомненно, идея со светом была неплохая, потому что, когда Красотка Роза увидела залитый кровью гроб и обезглавленное тело Золушки, она так и рухнула. Большой Ханс и Оле отнесли ее в другой конец лесопилки и поставили несколько досок, чтобы те заслоняли гроб и Золушку. Вынести Розу на улицу они не решились — вдруг кто-нибудь пройдет мимо.

Ян-Йохан посмотрел на нож: тот все еще торчал из столба, но теперь весь потемнел от запекшейся крови.

— Кто бы мог подумать, что в Красотке Розе скрывается мясник! — воскликнул он, громко рассмеявшись.

Возможно, он бы не так смеялся, если бы знал, на что еще способна Красотка Роза.

XVI

Это все же вызывало сомнение.

Не в то, что Красотка Роза, не дрогнув, перерезала горло Золушке, а затем рухнула при виде крови на гробе, хотя само по себе это было странно.

Нет, сомнение появилось, когда Красотка Роза потребовала указательный палец с правой руки Ян-Йохана.

Это произошло во вторник днем, вскоре после того, как мы все собрались на лесопилке, промокшие до нитки от непрерывного проливного дождя, который также прокладывал себе дорогу через дыры в крыше, образовывая лужи в опилках, в которых мы не могли не попрыгать, — в нашем возрасте это еще было простительно.

Рикке-Урсула сказала, что о таком нельзя просить, особенно у Ян-Йохана, который играет на гитаре и поет песни «Битлз», да так, что разницы между ним и оригиналом почти нет, а без пальца он этого делать не сможет, так что требовать такое нельзя.

— Можно, — возразила Красотка Роза, не объясняя почему.

— Нет, — сказала Рикке-Урсула, и мы все ее поддержали: должны же быть хоть какие-то границы.

— Можно, — ответила Красотка Роза.

— Нет, — повторили мы.

И поскольку это продолжалось очень долго, у Красотки Розы в какой-то момент словно иссякли силы, и наше «нет» было встречено вялым молчанием, которое мы восприняли как победу.

Но лишь до тех пор, пока не вмешалась Софи:

— О чем вообще речь? Разве в указательном пальце Ян-Йохана нет смысла?

Тут мы не могли сказать «нет», но все же нельзя потребовать у кого-то просто взять и отдать такую вещь, как палец. Однако Софи продолжала упорствовать и совсем не понимала, что тут вообще обсуждать.

— Все остальные получили, что хотели. И если Красотка Роза просит указательный палец Ян-Йохана, она должна его получить.

В конце концов мы согласились, так как все равно никто не решился бы отрезать палец Ян-Йохана.

— Я это сделаю, — сухо заявила Софи.

Мы уставились на нее, все как один потеряв дар речи.

После всей этой истории с невинностью от Софи стало веять каким-то холодом.

Холодный. Холоднее. Мороз, снег и лед.

Я вдруг вспомнила, что Ян-Йохан тоже был тем вечером на лесопилке, но совсем не хотела задумываться, каким образом он использовал свой палец. Однако теперь я знала, кто отсоединил голову бедной Золушки от тела.

Софи была хитрая.

Я ни с кем не поделилась своей догадкой. Во-первых, потому что не была уверена, что палец имел какое-то отношение к жертве Софи. Во-вторых, потому что не чувствовала себя в безопасности при мысли о том, что еще Софи может придумать.

Многие из нас радовались, что cбор вещей со смыслом для кучи почти окончен.

А Ян-Йохану было наплевать. Его не волновало, начало это или конец, он не хотел лишаться пальца.

Если бы Ян-Йохан не был последним, мы бы, возможно, его пощадили. Ведь никто не знал, какие могли быть последствия. Хотя это не совсем правда. А правда, наверное, в том, что, если бы Ян-Йохан не был лидером класса, который решал все за всех, играл на гитаре и пел песни «Битлз» когда заблагорассудится, мы бы его пощадили. А так выхода не было.

Всё наметили на субботу после обеда.

Сначала Софи отрежет палец, потом мы наскоро наложим повязку, а затем Благочестивый Кай доставит Ян-Йохана на тележке домой, чтобы родители отвезли его в травмпункт, где ему сделают нормальную перевязку.

В воскресенье мы собирались привести Пьера Антона.

XVII

В пятницу после обеда мы наводили порядок на лесопилке.

Было четырнадцатое декабря. До Рождества оставалось совсем немного, но мы об этом не думали. Имелись вещи поважнее.

Мы хозяйничали на заброшенной лесопилке почти четыре месяца, и это было заметно. Опилки смешались с землей, фантиками и прочим мусором и уже не покрывали ровным слоем потрескавшийся цементный пол, а лежали холмиками и горками между кусками древесины, которые мы раскидали вокруг, чтобы на них сидеть и играть в «пол — это лава». Пауки, похоже, не уменьшили активность из-за нашего присутствия. Наоборот, казалось, мы увеличили их шансы на улов, так что в каждом углу и закоулке виднелась паутина с добычей. Те окна, что уцелели, стали еще грязнее, чем в начале, если только это было возможно.

Немного поспорив, кто чем займется, мы наконец приступили к уборке.

Фредерик и Благочестивый Кай собирали фантики. Себастьян, Оле и Большой Ханс таскали древесину в конец лесопилки, где лежали остальные пиломатериалы. Майкен, Элиса и Герда ползали повсюду, сбивая паутину. Дама Вернер, Лаура, Анна-Ли и Подлиза Хенрик смыли с окон столько грязи, сколько смогли, а Деннис выбил остатки разбитых стекол, так что зазубренные осколки больше не портили вид. Мы с Рикке-Урсулой по очереди разравнивали опилки граблями, позаимствованными у Софи. Теперь они равномерно покрывали пол аккуратными бороздками. На заброшенной лесопилке стало вполне прилично.

Но кое с чем ничего поделать было нельзя: от кучи смысла стал исходить не очень приятный запах.

Не очень приятный. Неприятный. Отвратительный.

Отчасти он возник из-за экскрементов, оставленных Золушкой на «Иисусе на Кресте» из розового дерева, а еще из-за мух, которые начали роиться вокруг головы и тела Золушки. От гробика малыша Эмиля тоже исходил очень неприятный душок.

В связи с этим я вспомнила о том, что недавно выкрикивал Пьер Антон.

— Плохой запах так же хорош, как хороший! — У него не было слив, чтобы швыряться, и вместо этого он бил ладонью по ветке, на которой сидел, словно аккомпанируя своим словам. — Пахнет гниль. Но когда что-то гниет, оно постепенно превращается в нечто новое. И это новое пахнет хорошо. Поэтому никакой разницы между плохим или хорошим запахом нет, это просто часть вечного хоровода жизни.

Я ему ничего не ответила, Рикке-Урсула и Майкен, которые шли рядом, тоже. Мы просто слегка пригнулись и поспешили в школу, ни словом не обмолвившись о том, что кричал Пьер Антон.

Теперь, стоя, зажав нос, в прибранной лесопилке, я вдруг поняла, что он был прав: то, что пахло хорошо, вскоре превращалось в нечто, что пахло плохо. А то, что пахло плохо, постепенно становилось тем, что пахло хорошо. А еще я поняла, что предпочитаю хорошие запахи, а не плохие. Но как это все объяснить Пьеру Антону, я не знала!

Наконец пришло время покончить со смыслом.

Время! Пора! Пробил час!

Было уже не так весело, как раньше.

По крайней мере, для Ян-Йохана.

Он начал ныть уже в пятницу, когда мы убирались, и не прекратил даже после того, как Оле велел ему умолкнуть.

— Я все расскажу, — ответил Ян-Йохан.

Стало тихо.

— Не расскажешь, — холодно произнесла Софи, но на Ян-Йохана это не подействовало.

— Я все расскажу, — повторил он. — Расскажу! Расскажу! Расскажу! — не унимался он, словно исполнял песню без мелодии.

Ян-Йохан собирался пожаловаться и рассказать, что история, которую мы выдумали для его родителей, чистая ложь. Что это неправда, будто он просто нашел пропавший нож отца и отрезал палец, когда пытался выдернуть его из столба, в который тот был воткнут.

Слушать его нытье не было сил, так что Оле крикнул Ян-Йохану, чтобы тот заткнулся или он ему врежет. Но даже это не помогло. Так что Оле пришлось врезать, но тогда нытье перешло в громкий вой, который продолжался до тех пор, пока Ричард с Деннисом не схватили Оле, сказав, что уже достаточно. В конце концов мы отправили Ян-Йохана домой, предупредив, что он должен прийти завтра в час дня.

— Если не придешь, получишь еще! — прокричал ему вслед Оле.

— Нет, — сказала Софи, качая головой. — Если не придешь, мы отрежем всю руку.

Мы переглянулись. Никто не сомневался, что Софи говорила на полном серьезе. Ян-Йохан тоже. Он склонил голову и бросился со всех ног прочь с лесопилки.

В субботу без десяти час Ян-Йохан вернулся.

В этот раз он не бежал, а медленно направлялся к лесопилке, еле передвигая ноги. Я в курсе, потому что мы с Оле ждали в конце улицы, ежась от ледяного ветра и глубоко засунув руки в карманы. Если бы он не явился сам, мы бы пошли за ним.

Ян-Йохан начал ныть, как только нас увидел. Я вспомнила упорное молчание Софи во время истории с невинностью и сказала, чтобы Ян-Йохан заткнулся и взял себя в руки.

Трус! Размазня! Яна-Йохана!

Это не помогло.

Когда мы пришли на лесопилку, причитания Ян-Йохана только усилились, так как он увидел нож, воткнутый в доску, лежавшую на кóзлах, где ему должны были «гильотинировать» палец. Дама Вернер подсказал нам это великолепное слово, обозначавшее то, что должно было произойти. Ян-Йохану было наплевать. Он нелепо голосил, и было невозможно распознать слова, в которые складывались звуки в его исполнении. Но кое-что мы поняли.

— Мам, мам, — вопил он. — Ма-ам!

Ян-Йохан бросился на пол и стал кататься в опилках, пряча руки между ног, а ведь еще ничего не началось.

Жалкое зрелище.

Трус! Размазня! Яна-Йохана!

Это было даже не жалкое зрелище, а хуже, так как Ян-Йохан являлся лидером класса, играл на гитаре и пел песни «Битлз», а тут вдруг превратился в вопящего сосунка, которого хотелось пнуть. Один Ян-Йохан превратился в другого Ян-Йохана, и этот другой нам не нравился. Я подумала, что, может быть, это его Софи видела тем вечером, когда произошла история с невинностью, вот только тогда он имел преимущество. И при мысли о том, какие разные личности могут жить внутри одного и того же человека, у меня по спине побежали мурашки.

Могущественный и жалкий. Благородный и подлый. Храбрый и трусливый.

Просто в голове не укладывалось.

— Сейчас час дня, — сказала Софи, тем самым прерывая мои мысли, что, возможно, и к лучшему, так как я не была уверена, куда они меня приведут.

Ян-Йохан заскулил громко и протяжно и стал кататься в опилках, не задумываясь над тем, как красиво мы с Рикке-Урсулой их разгребли.

— Элиса, Роза и Фредерик, идите на улицу и следите, чтобы никто не приближался — вдруг услышат, — невозмутимо продолжала Софи.

Дверь за ними захлопнулась, и Софи повернулась к Оле и Большому Хансу:

— Теперь ваша очередь.

Ян-Йохан тут же вскочил и обнял столб, так что Оле и Большому Хансу пришлось долго возиться, чтобы отцепить его руки. Когда им это удалось, Ричард с Благочестивым Каем были вынуждены помочь его нести, так как Ян-Йохан извивался изо всех сил.

— Фу, он описался! — вдруг воскликнул Ричард, и это была правда.

Герда хихикнула. Мы с отвращением взглянули на неровную темную бороздку, образовавшуюся в опилках.

Даже когда Ян-Йохана наконец уложили рядом с козлами, удержать его было невозможно. Большому Хансу пришлось сесть ему на живот. Это помогло, но кулаки Ян-Йохана были по-прежнему сжаты, и он наотрез отказывался их разжимать, несмотря на довольно убедительные физические аргументы, которые приводили Оле и Большой Ханс.

— Если не положишь палец на козлы, мне придется просто отрезать его прямо там, где он сейчас, — спокойно сказала Софи.

В ее спокойствии было что-то жуткое. И все же оно словно передалось и нам. То, что должно было произойти, являлось необходимой жертвой в борьбе за смысл. Всем пришлось внести вклад. Мы свой внесли. Настала очередь Ян-Йохана.

Не то чтобы это было намного хуже.

Когда Ян-Йохан издал еще один громкий вопль, Хуссейн поднял руку, недавно освобожденную от гипса, и сказал:

— Бояться тут нечего. Это просто палец.

— Да, от этого не умирают, — подтвердил Большой Ханс, сидя на животе Ян-Йохана, и силой раскрыл его правый кулак.

— И если бы не было больно, — тихо добавила Анна-Ли, — в этом не было бы никакого смысла.

Нож вонзился в палец Ян-Йохана глубоко и так молниеносно, что у меня перехватило дыхание. Я посмотрела на зеленые босоножки и сделала глубокий вдох. На мгновение стало тихо. А затем Ян-Йохан закричал так, как никто никогда не кричал в моем присутствии. Я закрыла уши, но все равно было невыносимо.

Софи пришлось ударить ножом четыре раза: было сложно попасть куда надо из-за того, что Ян-Йохан извивался. Я видела, как нож опустился в третий и четвертый раз. Все-таки интересно было наблюдать, как вместо пальца остались лишь волокна и обрубок. А потом все залило кровью, так что хорошо, что Красотку Розу выставили за дверь, потому что крови было много.

Все длилось целую вечность, а потом в одно мгновение закончилось.

Софи медленно поднялась, почистила нож горсткой опилок, а затем воткнула его в столб, где он торчал раньше. Руки она вытерла о джинсы.

— Дело сделано, — сказала она и вернулась отыскивать палец.

Дама Вернер с Майкен наложили на руку Ян-Йохана простую повязку, Благочестивый Кай подвез тележку, и когда у Ян-Йохана подкосились ноги, Большой Ханс вынес его наружу и усадил в тележку.

Ян-Йохан рыдал так, что почти не мог вздохнуть, а на его штанах виднелось большое коричневое пятно, от которого исходил неприятный запах.

— Не забудь, тебе решать насчет следующего! — прокричал Оле, чтобы немного его взбодрить, хотя никакого следующего не было.

Если только он не имел в виду Пьера Антона.

Благочестивый Кай нажал на педали велосипеда, и газетная тележка с хныкающим Ян-Йоханом весело покатилась за ним.

XVIII

Я не знаю, что бы произошло, если бы Ян-Йохан все не рассказал. Но случилось так, что полиция приехала на лесопилку прежде, чем мы успели туда привести Пьера Антона.

Когда они явились, мы всё еще были там. Все вместе.

Позже они написали нашим родителям, что, помимо двадцати, по всей видимости, невредимых семиклассников, они обнаружили зловонную кучу со странным и жутким содержанием, в том числе отрезанную собачью голову, детский гробик, вероятно с останками (в целях сохранности доказательств его не открыли), окровавленный указательный палец, оскверненную статую Иисуса, Даннеброг, змею в формалине, молитвенный коврик, костыли, телескоп, неоново-желтый велосипед и т. д.

Это и т. д. нас обидело. Как будто они могли уменьшить значимость до и т. д.

И так далее. И тому подобное. И все такое прочее, что не нужно называть по имени, по крайней мере в данный момент.

Нам не предоставили возможности что-либо возразить. Так как тут такая каша заварилась!

До Рождества оставалось всего восемь дней, но никто не видел причин принимать это во внимание.

Большинство из нас оказались дома под замком, некоторых поколотили, а Хуссейн опять попал в больницу, где уже находился Ян-Йохан. Им, по крайней мере, повезло, так как их положили в одну палату, где они могли разговаривать. Мне же оставалось только лежать в кровати и смотреть на стену с полосатыми обоями — с того момента, как полиция проводила меня домой и передала письмо моей маме в субботу днем, и до утра понедельника, когда мне разрешили пойти в школу, приказав сразу после уроков вернуться домой. И это было только начало.

В школе нам снова устроили головомойку.

Мы были тверды и не сдались. То есть почти не сдались: некоторые плакали и просили прощения. Подлиза Хенрик рыдал навзрыд, говоря, что это все наша вина, а он не хотел ни в чем участвовать. Особенно в затее со змеей в формалине.

— Простите меня! Простите меня! — завывал Благочестивый Кай, и от этого нам стало совсем не по себе, так что в конце концов Оле пришлось сильно ущипнуть его за бедро.

— Простите, я больше так не буду! — хныкал Фредерик, сидя на стуле с такой прямой спиной, словно стоял по стойке «смирно». По крайней мере, до тех пор, пока Майкен не ткнула острым концом циркуля ему в бок.

Софи презрительно переводила взгляд с одного отступника на другого. Сама она была абсолютно спокойной. И когда Эскильдсен, прокричав на нас тридцать восемь минут подряд, ударил рукой по столу и потребовал объяснить, ради чего все это было, ответила ему она.

— Ради смысла, — Софи кивнула словно себе самой. — Вы ведь нас ничему не научили. Поэтому нам пришлось искать его самим.

Софи сразу же отправили к директору.

Согласно слухам, у директора она лишь повторила свои слова, а он в качестве наказания оставил ее после уроков и орал так, что слышно было даже во дворе школы.

Когда Софи вернулась в класс, ее глаза светились по-особенному. Я долго смотрела на нее. Не считая легкого румянца на скулах у корней волос, ее лицо было бледным и непоколебимым, возможно, с налетом какой-то холодности, но еще и с оттенком пламенной страсти. Не зная точно, что это была за страсть, я поняла — это как-то связано со смыслом. И я решила ни в коем случае не забывать об этом, что бы ни случилось. Неважно, что эту пламенную страсть нельзя было положить в кучу смысла и мне придется как-то по-другому объяснять все Пьеру Антону.

На перемене мы топтались, обсуждая, что делать.

Было холодно, перчатки и шапки не особо спасали, а асфальт на школьном дворе был покрыт тонким слоем мокрого снега, от которого наши сапоги становились влажными и противными. Но деваться некуда: в качестве наказания мы не могли больше проводить перемены внутри школы.

Некоторые были настроены рассказать все как есть, дав понять, что во всем виноват Пьер Антон, а затем вернуть все вещи на место.

— Тогда мне, может быть, разрешат снова поднять флаг, — с надеждой произнес Фредерик.

— А я смогу пойти в церковь, — добавил Благочестивый Кай.

— Возможно, так действительно лучше всего. — У Себастьяна был такой вид, будто только и ждет, чтобы вновь пойти на рыбалку.

— Нет! — воскликнула Анна-Ли, поразив нас еще раз. — Тогда, получается, во всем этом не было никакого смысла.

— А мне никто не вернет Малютку Оскара, так? — сердито добавила Герда и была права. Хомячок околел в первую же морозную ночь, третьего декабря.

— Бедная Золушка, — вздохнула Элиса при мысли о том, что собака, возможно, умерла напрасно.

Я молчала. Была зима, и в это время года зеленые босоножки на танкетке особой радости не приносили.

Большинство из нас пока были заодно. Все поддержали Софи, когда она плюнула на асфальт рядом с синими сапогами Благочестивого Кая.

— Трусы несчастные! — прошипела она. — Вы действительно так легко сдаетесь?

Фредерик и Благочестивый Кай робко скребли асфальт подошвой. Себастьян весь словно сжался.

— Просто поднялась такая буча, да еще мы сделали то, чего не следовало бы, — осторожно начал Фредерик.

— Разве то, что находится на лесопилке, бессмысленно? — Софи пристально смотрела прямо в глаза Фредерику, пока он не отвел взгляд и не кивнул. — Если мы откажемся от смысла, ничего не останется!

Ничего! Нуль! Ничто!

— Вы согласны? — Она посмотрела на всех по очереди, пылая страстью как никогда прежде. — Разве смысл не важнее всего остального?

— Конечно, — ответил Оле и воспользовался возможностью как следует пихнуть Фредерика, так что тот чуть не упал.

Остальные закивали, пробормотав, что, мол, да, конечно, естественно, иначе и быть не может. Так оно, впрочем, и было.

— Осталась только одна проблема, — продолжала Софи. — Как мы собираемся показать Пьеру Антону кучу смысла?

Развивать мысль ей было не нужно. Полиция оцепила лесопилку с кучей смысла как доказательство. А мы все находились под домашним арестом.

Прозвенел звонок, и мы смогли продолжить обсуждение только на следующей перемене.

Софи предложила решение первой части проблемы.

— Если повезет, мы обойдем оцепление, — сказала она. — На лесопилке есть чердачное окно с торца, который не выходит на улицу и где нет входа. Полиция с той стороны не дежурит. Если достанем стремянку, сможем залезть внутрь.

С домашним арестом было сложнее. В данный момент мало кто горел желанием провоцировать гнев родителей.

— Может, попросим Пьера Антона сходить на лесопилку и посмотреть самому? — предложил Ричард.

— Нам ни за что не удастся его уговорить, — сказала Майкен. — Он решит, что мы пытаемся его обмануть.

Тут у меня возникла идея.

— А что, если «Тэринг тирсдаг» напишет о нас и о куче смысла? Тогда в Пьере Антоне наверняка проснется любопытство и он придет туда сам.

— Ну и как заставить газету о нас написать? — усмехнулся Оле. — Полиция ведь держит все в секрете из-за наших имен и возраста.

— Мы просто сами позвоним им и притворимся возмущенными жителями, которые слышали о найденной оскверненной статуе Иисуса и так далее. — Говоря это, я усмехнулась.

— Не смей говорить «и так далее»! — закричала Герда, наверняка думая о Малютке Оскаре, который совершенно неподвижно лежал в клетке посреди кучи.

— А я не собираюсь звонить!

— А кто тогда?

Мы переглянулись. Понятия не имею, почему все в итоге уставились на меня, но, наверное, так всегда бывает, когда не можешь держать рот на замке.

Держать рот на замке. Молчать. Не говорить ___________.

Надо было проглотить язык.

В тот день я не провела дома в одиночестве ни минуты, на следующий тоже. Зато на третий день все сложилось идеально: брат был на футболе, мама отправилась за покупками. Как только она отъехала на велосипеде от дома, я бросилась к телефону на кухне и набрала номер.

— «Тэринг тирсдаг», — произнес резкий женский голос.

— Я бы хотела поговорить с главным редактором, — сказала я, в основном потому, что не знала, к кому еще обратиться. Трубку я накрыла свитером. Но этого было недостаточно.

— Как вас представить? — спросил женский голос с нескрываемым любопытством.

— Хедда Хульд Хансен. — Это было единственное имя, которое в спешке пришло на ум, хотя я сразу же об этом пожалела, так как предполагалось, что звонок будет анонимным. Ладно, это же не мое имя, а жены пастора, так что волноваться, наверное, не о чем. По крайней мере, меня сразу соединили с главным редактором.

— Сёборг слушает, — сказал он низким звучным голосом.

Голос меня успокоил. Он звучал вежливо и приятно, так что я постаралась быть как можно более убедительной.

— Это Хедда Хульд Хансен. Мне бы хотелось сохранить конфиденциальность, однако, считаю, «Тэринг тирсдаг» просто обязана заняться этим делом. — Я глубоко вздохнула, словно испытывая душевное волнение. — Вы наверняка слышали об этих ужасах, произошедших недавно в церкви. Сначала вандалы осквернили кладбище и украли два надгробия, а затем наш всеобщий «Иисус на Кресте» из розового дерева исчез из церкви, причем в воскресенье. — Я снова шумно вздохнула. — Но я уверена, вы еще не знаете, что это национальное достояние найдено. Вместе с детским гробиком, возможно с останками, змеей в формалине, неоново-желтым велосипедом и… — Я понизила голос: — Собакой с перерезанным горлом, а также мертвым хомячком, окровавленным указательным пальцем и массой всего другого. Включая пару зеленых босоножек. — Я не удержалась и упомянула их, хотя это было не очень разумно.

К счастью, главный редактор не обратил на это внимания.

— Это просто ужасно.

— Да, прямо волосы дыбом встают, правда? И все это на заброшенной лесопилке. Говорят, что все эти, как бы выразиться, предметы собрала компания детишек, чтобы найти смысл. Да, на самом деле на этой лесопилке находится нечто под названием «куча смысла»! — Я втянула воздух сквозь зубы, почти со свистом.

Главный редактор повторил, что история действительно ужасна, однако затем сказал, что сейчас, накануне Рождества, у него нет свободных людей. Но перед тем, как завершить разговор, он удостоверился, что заброшенная лесопилка, о которой говорила Хедда Хульд Хансен, находится на окраине Тэринга на Тэринг Марквай.

Мне показалось, главный редактор решил, что все это выдумка, но все же я надеялась, что пробудила его любопытство и он направит журналиста для выяснения подробностей. На всякий случай я позвонила Софи. Возможно, стоило проследить, не придет ли кто-нибудь на лесопилку.

В школе прошла рождественская вечеринка (на которую нас не пустили), затем настал вечер накануне сочельника (тут сердца наших родителей начали оттаивать), а потом сам сочельник (и мы смогли с облегчением констатировать, что получили не меньше подарков, чем в прошлом году, и не меньше, чем наши более послушные братья и сестры). Но настоящее Рождество наступило только за день до Нового года, когда в «Тэринг тирсдаг» написали о демонах, которые проложили путь в Тэринг.

Демонами были мы.

На третьей странице следовало подробное описание кучи смысла.

Поскольку нельзя было обнародовать имена, нас не упоминали конкретно, а просто говорилось, что подозревали учеников одного из старших классов школы Тэринга. Нельзя сказать, что мы совсем не гордились, хотя Пьер Антон так и не пришел к лесопилке. Четвертого января начались уроки, и мы разгуливали по засыпанному снегом школьному двору, расправив плечи и задрав нос, так что у параллельного класса и младших учеников не осталось сомнений: мы знаем что-то, чего не знают они. Некоторые пытались выведать у нас что-нибудь, но мы рассказали только о том, что нашли смысл.

Это Софи нас проинструктировала. Мы должны были говорить только про смысл, и больше ни-ни. Так мы и делали:

— Мы нашли смысл!

Так мы отвечали учителям, родителям, полиции и всем остальным, кто не переставал спрашивать: почему?

То же мы сказали и представителям ведущих СМИ, когда они появились.

XIX

Сначала появились местные газеты с западного побережья. Потом утренние. Затем представители различных региональных и столичных газет. Наконец, еженедельники и местный телеканал.

Мнения разделились.

Первые согласились с «Тэринг тирсдаг»: мы были неуправляемыми дикарями, место которым в исправительном учреждении. Вторые, к нашему большому удивлению, начали что-то бормотать об искусстве и смысле жизни, а последние больше склонялись к мнению первых. Вскоре дискуссия за и против стала невероятно оживленной.

За! Против! За × Против!

Мы были ошеломлены неистовостью, которая проступала в ярости и аргументах тех, кто был за и против, а также тем фактом, что люди со всей страны, особенно из столицы, — хотя прежде они никогда не проявляли никакого интереса к Тэрингу и его окрестностям — стали совершать сюда паломничество. Одно можно было сказать наверняка: благодаря этой ярости и аргументам за и против значение кучи смысла стало неотвратимо расти. Но что еще важнее: когда все это начали освещать в прессе и сюда устремились искусствоведы и многие другие шишки, а также парочка обывателей, полиции пришлось открыть лесопилку и разрешить посещения с двенадцати до четырех ежедневно.

Теперь ничто не могло помешать Пьеру Антону увидеть кучу смысла.

Но мы совсем не рассчитывали на то, что он не захочет.

«Никакого смысла не существует, и ничто не имеет значения. В вашей груде хлама тоже» — вот и все его слова. Он продолжал их повторять, что бы мы ни делали. Он был просто непоколебим. Каждый раз, когда мы пытались его уговорить или запугать, ответ был один: нет!

Это нас очень разочаровало.

Да, разочаровало так сильно, что мы почти пали духом, так как всё вместе — Малютка Оскар, невинность, Золушка, палец Ян-Йохана, малыш Эмиль, Даннеброг, синие волосы Рикке-Урсулы и все остальное из кучи смысла — напрочь утрачивало этот самый смысл. И то, что все больше и больше людей считали, что в этой куче действительно имеется смысл, нисколько не помогло, как и то, что нас больше не осуждали ни родители, ни учителя, ни полиция.

Мы не оставляли попыток.

По одному, в группах и целым классом (кроме Благочестивого Кая, который был приговорен к волонтерской работе в церкви и отбывал домашний арест на четыре недели дольше, чем все остальные). Мы ничего не могли поделать. Несмотря на то, что достигли чего-то, благодаря сначала шведским, затем норвежским и остальным скандинавским, а также большинству европейских, потом американским СМИ и даже одному представителю, по-видимому, мировой прессы, которые прибыли в Тэринг.

Достигли чего-то значит стали кем-то.

И это несмотря на то, что говорил Пьер Антон.

Было здорово, когда о нас написала «Тэринг тирсдаг». Было поразительно, когда появились национальные газеты и начали ссориться из-за кучи смысла. Но стало совсем невероятно и значительно, когда Тэринг наводнили СМИ со всех концов света. Обычно в январе в Тэринге особого веселья не наблюдалось. В этом году январь все никак не мог закончиться.

Январь.

Январь.

Январь.

Январь.

Январь продолжился в феврале, захватил Масленицу, а когда добрались до первого марта, январь все еще стоял на дворе.

Нас фотографировали и спереди, и сзади, и сбоку, и сверху, и снизу наискосок. Фотографы гонялись за нами, чтобы запечатлеть лучшую улыбку, мудрейшую морщинку на лбу, самый выразительный жест. Журналисты звонили к нам в двери кстати и некстати, телевизионные станции со всего мира устанавливали камеры рядом со школой Тэринга, снимая, как мы приходим и уходим. Даже Ян-Йохан был доволен, мужественно выставляя на обозрение всем журналистам свою кургузую повязку, чтобы отсутствие указательного пальца на правой руке было увековечено повсюду.

Но прежде всего журналисты и фотографы атаковали заброшенную лесопилку с целью обнаружить свой собственный взгляд на этот феномен.

Куча смысла вскоре прославилась.

Все были впечатлены.

Все, кроме Пьера Антона.

ХХ

— Это старо как мир! — прокричал Пьер Антон, выпуская белое облако морозного дыхания из отверстия своей шапки-балаклавы темно-синего цвета. — Сейчас это новость, поэтому внимание всего мира приковано к Тэрингу. В следующем месяце про Тэринг забудут, а весь мир переместится в другое место. — Пьер Антон презрительно сплюнул на тротуар, но никого не задел. Ни плевком, ни словами.

— Заткнись! — надменно крикнул Ян-Йохан. — Тебе просто завидно!

— Завидно! Завидно! — пропели все мы ликующим эхом.

Мы были знамениты, и ничто не могло выбить нас из колеи.

Ничто не могло выбить нас из колеи, потому что мы были знамениты.

Это произошло на следующий день после того, как появилась первая британская газета, и нам было до лампочки, что Пьер Антон не хочет стать частью смысла и прикоснуться к славе. Нам было абсолютно наплевать. Нам было также наплевать, что он не хочет идти с нами на заброшенную лесопилку, чтобы увидеть кучу смысла.

Абсолютно, совершенно, безгранично наплевать.

Нам было также наплевать на тех, кто выступал против нас и кучи смысла — в Тэринге, в прессе или где-либо еще в стране и остальном мире. Так как все больше и больше народу поддерживало нас. А так много людей ошибаться не может.

Много! Больше! Истина!

И истина не стала меньше, когда нас пригласили в Атланту для участия в телешоу, которое снимали в США и показывали по всему миру.

Все в Тэринге были вовлечены в дискуссию о том, разрешать нам ехать в Америку или нет. Тем жителям Тэринга, которые сомневались в смысле — как кучи, так и нас самих, — и думать было не о чем. Нам ни в коем случае нельзя разрешать выезжать за границу и позориться, позорить Тэринг и их самих на глазах у всего мира. Как будто дела и так не шли хуже некуда! Остальные жители Тэринга гордились приглашением, и нами, и смыслом, поскольку Тэрингу никогда прежде не перепадало столько внимания ни по одному, ни по другому поводу.

Сторонников смысла было больше.

Но ехать нам все равно запретили.

Тем больше людей выказывало поддержку, тем больше находилось причин проявлять о нас и о куче смысла особую заботу. И что бы ни говорили люди с телеканала, никто не знал наверняка, что с нами может произойти там, по ту сторону Атлантики.

Мы из-за этого расстроились. Но не слишком. То, что о нас должны проявлять особую заботу, только увеличивало нашу значимость. Думали мы.

Пока снова не прошли мимо Тэрингвай, 25.

Было утро понедельника, темное, холодное и ветреное, когда не очень-то приятно идти в школу, если бы не смысл, который все еще затмевал математику, датский, немецкий, историю, биологию и все остальные скучные вещи в Тэринге. Я шла вместе с Рикке-Урсулой, Гердой и Дамой Вернером. Борясь со встречным ветром, мы обсуждали, настолько ли мы важны, чтобы ведущая американского телешоу взяла и приехала в Тэринг, раз мы не можем отправиться в Америку.

Дама Вернер был совершенно уверен, что она приедет.

— Bien sur![3] — сказал он, кивнув. — Bien sur, она сюда приедет.

Я тоже считала, что по-другому и быть не может, но прежде чем мы успели обсудить, где в Тэринге лучше всего снимать шоу и что нам надеть, нас прервал Пьер Антон.

— Ха! — крикнул он, без особых усилий заглушив свист ветра со своей ветки. — Как будто вам запретили ехать только из-за вашей безопасности! Ха-ха, — громко рассмеялся он. — Сколько денег, по-вашему, заработает Тэринг, если вы поедете к журналистам и фотографам вместо того, чтобы они продолжали сюда приезжать, жить в гостинице и везде, где найдется свободный квадратный метр под сдачу, а еще им нужно есть, покупать пиво, шоколад и сигареты, ремонтировать обувь и много чего другого. Ха-ха! Ну и тупые же вы! — Пьер Антон, смеясь, размахивал шапкой на ветру.

— Смеется тот, кто смеется последним! — крикнула Рикке-Урсула. — Вот увидишь. Если смысл не доберется до телешоу, телешоу обязательно доберется до смысла!

— Что верно, то верно! — рассмеялся Пьер Антон. — Смеется тот, кто смеется последним! — И его громкий хохот показался веским и убедительным аргументом.

Ха, ха! Хо, хо! Я прав!

Знал ли Пьер Антон, о чем говорит, или только догадывался, но он оказался прав.

Мы так и не появились на телевидении перед США и всем миром, потому что, хотя мы и были важными и значимыми, ведущая телешоу оказалась важнее и значимее нас. И у нее не нашлось времени поехать в Тэринг и поговорить с нами.

Это само по себе уже было плохо.

Но хуже всего то, что это зародило во мне неприятное подозрение. Возможно, Пьер Антон уловил, что смысл был относительным и, следовательно, толку от него не было.

Я никому не рассказала о своих сомнениях.

Я боялась Софи, но дело не только в этом. Быть окруженной славой и верить в существование смысла приятно, и я не хотела от этого отказываться, потому что за их пределами находилось ничто и что-то еще снаружи. Поэтому я продолжала важно расхаживать повсюду, делая вид, будто действительно обнаружила смысл и не имела по этому поводу никаких сомнений.

Притворяться оказалось достаточно легко. Конечно, против нас еще многие выступали, но само неистовство борьбы за смысл кучи смысла означало лишь то, что этот вопрос имел огромную важность. А важность — это то же самое, что смысл, поэтому огромная важность означала огромный смысл.

Да и сомневалась я лишь чуть-чуть.

Чуть-чуть. Еще меньше. Нуль.

Мы выиграли борьбу за смысл как в датской, так и в мировой прессе.

Но как ни странно, эта победа неожиданно ощущалась как поражение.

XXI

Все решил большой музей в Нью-Йорке. Его называли странным сокращением, похожим на неправильно произнесенное ребенком слово. Но как бы по-дурацки ни звучало его название, он положил конец всем яростным дебатам раз и навсегда, предложив три с половиной миллиона долларов за кучу смысла.

Вдруг все узнали, что куча смысла — это искусство и что только непосвященному невежде может прийти в голову сказать иначе. Даже искусствовед из крупнейшей местной газеты взял свои слова обратно, заявив, что теперь он рассмотрел кучу повнимательнее и она действительно практически гениальное произведение, содержащее, возможно, совершенно новое и оригинальное толкование смысла жизни. Просто в первый раз он видел это произведение однобоко, написал он.

Мы подумали, что три с половиной миллиона — приличная сумма, хотя и не совсем понимали, сколько это на самом деле. Через адвоката, которого наняли нас представлять, мы все же стали настаивать на цене в три миллиона шестьсот тысяч долларов: никогда нельзя продавать что-то дешевле, если можно продать подороже. В общем, в итоге мы потребовали три миллиона шестьсот двадцать тысяч долларов, чтобы также расплатиться с церковью за «Иисуса на Кресте» из розового дерева, которого мы уже не могли вернуть в таком состоянии.

Музей согласился, и сделка состоялась.

Оставалось только договориться о дате передачи музею кучи смысла.

Конечно, нужно было разобраться со множеством документов, разрешений и прочего, прежде чем куча смысла пересечет границы. Но в то же время, несмотря на необычайно холодную весну, скоропортящиеся части кучи портились с каждым днем все быстрее. Наконец музей назначил дату: восьмое апреля, через четыре с половиной недели. Затем музейщики и их адвокаты покинули Тэринг, а с ними исчезла и мировая пресса, включая наши национальные газеты. Тэринг снова стал таким же, как всегда.

Скучным. Скучнее. Самым скучным.

Это было очень странно.

Мы обнаружили значение и, следовательно, смысл всего. Самые разные эксперты признали, насколько великолепна куча смысла. Американский музей платил за нее миллионы долларов. И все же казалось, что все потеряли к ней интерес.

Мы ничего не понимали.

Либо куча имела смысл, либо нет. И поскольку все согласились с тем, что имела, как она могла просто взять и утратить его? Или могла?

Мы ходили в школу и из школы, но не было ни одной камеры, ни одного журналиста. Мы отправились на заброшенную лесопилку. Куча смысла не изменилась (снаружи ведь не было видно, что останки малыша Эмиля извлекли из гроба с потрескавшейся краской и перенесли в новый, который захоронили, и теперь он лежал в земле и трескался, как и первый). Ничто не изменилось, а то, что куча казалась меньше, могло быть лишь обманом зрения. Верно?

Зато фактом было то, что январь, вся наша слава и обнаруженный смысл в один миг улетучились на первой неделе марта.

Пьер Антон веселился:

— Смысл есть смысл. Так что, если бы вы действительно его обнаружили, он бы у вас сейчас имелся. И мировая пресса все еще находилась бы здесь, чтобы попытаться выяснить, что вы такое нашли. Но здесь никого нет, значит, что бы вы там ни обнаружили, это был не смысл, потому что его на самом деле не существует!

Мы пытались не обращать на него внимания, задирали нос, важничали и думали, что достигли чего-то и стали кем-то.

Сначала нам это так здорово удавалось, что мы сами в это почти поверили. Еще мы перечитывали все газетные вырезки, собранные в альбом, и пересматривали все телеинтервью СМИ разных стран, которые наши родители записали на видеокассету, — и это чуть-чуть помогало. Однако постепенно стало казаться, что вырезки блекнут, интервью превращаются в заезженные комедии, а у Пьера Антона в руках все больше и больше козырей.

Сомнения охватывали нас одного за другим.

Одного. Двоих. Почти всех.

Это было предательством, поэтому мы не делились сомнениями друг с другом. Но это бросалось в глаза, так как с наших лиц исчезли улыбки, а вместо них появились маски, похожие на те, что носили взрослые, что слишком явно свидетельствовало о том, что, вероятно, особого смысла нет ни в чем.

Софи была единственной, кто не дрогнул. В конце концов только ее бледное лицо и горящий взгляд не позволяли нам окончательно сдаться.

И признать, что Пьер Антон был прав.

XXII

На календаре была весна, но в этом году она до нас не добралась.

Мы переходили в восьмой класс, и скоро придется выбирать новые школы и новые предметы. Но как, черт возьми, нам это сделать, если Пьер Антон напоминает нам, что нет никакого смысла, мы понятия не имели. Нас разбросает по всему свету, и, значит, мы утратим связь со смыслом, который нашли и потеряли, не зная точно, как это произошло.

Словно чтобы заверить нас в том, что еще не весна, в марте давали о себе знать отголоски зимы. Поздний снег падал и таял, снова падал и снова таял. А потом еще раз выпал и растаял — на этот раз быстрее. Подснежники и эрантис спрятались, закрыв замерзшие бутоны, под белым покрывалом, а затем, когда последний покров наконец исчез, пробились на поверхность, возвещая о приходе весны и обновлении, среди редких травинок, переживших зиму в Тэринге.

Седьмой А не заметил ни обновления, ни весны.

Какой смысл был в весне, если скоро снова наступит осень и все, что сейчас проросло, непременно увянет? Как мы могли радоваться зазеленевшему буку, возвращавшимся домой скворцам или солнцу, с каждым днем поднимавшемуся в небе все выше? Ведь скоро все повернется и будет двигаться в обратном направлении, пока не стемнеет и не похолодает, а на деревьях не останется ни цветов, ни листьев. Весна просто напоминала: нас тоже скоро не станет, и все тут.

Каждый раз, поднимая руку, я задумывалась о том, что скоро она опустится и превратится в ничто. Каждый раз, улыбаясь и смеясь, я вдруг понимала, как часто еще буду плакать — этим же ртом и теми же глазами, пока они однажды не закроются, а затем смеяться и плакать будут другие, пока тоже не окажутся в земле. Вечным было только движение планет на небе, но и то до тех пор, пока Пьер Антон однажды утром не крикнул, что Вселенная потихоньку сжимается и в один прекрасный день случится полный коллапс, Большой взрыв наоборот. Все станет таким маленьким и плотным, что практически ничего не останется. Даже о планетах теперь невыносимо было думать. И так со всем. Все казалось невыносимым.

Невыносимо. Вынести. Все, ничего, ничто.

Мы ходили повсюду так, словно нас не существует.

Каждый день напоминал следующий. И хотя мы всю неделю с нетерпением ждали выходных, они всегда оказывались разочарованием, а затем наступал понедельник, и все начиналось сначала — такова была жизнь, и все тут. Мы стали понимать, что имел в виду Пьер Антон. А еще догадываться, почему взрослые выглядят так, а не иначе. И хотя мы поклялись, что никогда не будем такими, как они, именно это и происходило. А нам ведь еще и пятнадцати не исполнилось.

Тринадцать, четырнадцать, взрослый. Мертвый.

Только Софи продолжала что-то отвечать Пьеру Антону, когда мы проходили мимо Тэрингвай, 25, и извилистой сливы.

— Все будущее здесь! — крикнул Пьер Антон, взмахнув рукой, словно показывая, что все сделано и нам ничего не осталось, кроме Тэринга и бессмысленности всего вокруг.

Все мы сникли. Но не Софи.

— Мы сами создаем свое будущее, — прокричала она в ответ.

— Чушь! — завопил Пьер Антон. — Из ничего делать нечего, так как ничто не имеет смысла!

— Много чего имеет! — Софи в ярости швырнула целую пригоршню мелких камней в Пьера Антона. Некоторые из них попали в цель, но этого оказалось мало, чтобы ему помешать. — Приходи на лесопилку, сам увидишь то, что имеет смысл!

Тут я поняла, что Софи говорит на полном серьезе.

Куча смысла имела для нее смысл. Или вернее, куча смысла имела для нее какой-то смысл, а для всех нас уже нет.

— В вашем хламе нет никакого смысла! Иначе никуда бы не делись иностранные журналисты, а все люди мира устремились бы в Тэринг, чтобы найти хоть каплю его.

— Ты не хочешь смотреть на кучу смысла, потому что тебе просто слабо! — закричала Софи что было сил.

— Если бы в вашей куче хлама была хоть кроха смысла, я бы все сделал, чтобы на нее взглянуть, — снисходительно ответил Пьер Антон, а затем мягко, почти участливо добавил: — Но это не так, иначе вы бы не продали ее, верно?

Впервые после истории с невинностью я увидела в глазах Софи слезы.

Она так быстро и сердито вытерла их кулаком, что после я засомневалась, было это на самом деле или нет. Но Пьеру Антону Софи ничего не ответила. С того момента она стала ходить в школу и обратно другой дорогой.

До восьмого апреля оставалась всего неделя.

Неделя до того, как музей упакует, опечатает и перешлет себе кучу смысла.

Неделя до того, как Пьер Антон окажется прав навсегда.

Все мы сдались без боя, но мысль о том, что Софи тоже сдастся, была невыносима. А так и происходило. Думала я. Но Софи не сдалась. Она потеряла рассудок.

XXIII

Это случилось внезапно, хотя, если задуматься, какое-то время уже поступали тревожные звоночки. Вот Софи тихо и мирно стоит с нами на лесопилке. А потом вдруг носится повсюду, бьется головой о столбы и пинает опилки, отбрасывая их на кучу смысла. Она бы и на нее залезла и раскидала по сторонам, если бы Оле с Большим Хансом не поймали и не удержали ее силой.

Это произошло за день до того, как должны были приехать музейщики, чтобы упаковать кучу смысла, и затем смысл — или то, что от него осталось, — навсегда покинул бы Тэринг.

— Это не их смысл, а наш! — крикнула Софи, и только тогда до нас дошло, что это ее первые слова за шесть дней.

— Мы его им продали!

— Смысл продать нельзя!

Софи заколотила кулаками в грудь и живот Оле, и я видела, что ему больно. Тогда Большой Ханс схватил Софи за руки и заломил их за спину, теперь больно было Софи.

Я знала, что Софи права.

Смысл продать нельзя. Он либо есть, либо его нет. Из-за того, что мы продали кучу смысла, она этот смысл утратила. Если он вообще когда-либо был. Но я об этом старалась не думать, потому что, если его никогда не существовало, права была не Софи, прав был Пьер Антон.

— А мы продали, значит, его больше нет! — крикнул Оле в ответ с такой неистовой яростью, что я поняла — он тоже осознал, что делать нам этого не стоило.

— Но тогда куча бессмысленна! — завопила Софи.

— Да успокойся ты, Софи! Наплевать вообще на эту кучу! — заорал Большой Ханс, а я подумала, что на музейные деньги он всегда сможет купить себе новый велосипед, еще и лучше неоново-желтого. Ему, конечно, было наплевать.

— Если куча бессмысленна, то Пьер Антон прав и ничто не имеет смысла! — продолжала Софи. — Ничто!

— Заткнись, Софи! — крикнула Герда.

— Да, заткнись-ка, Софи! — произнес Ян-Йохан.

— Заткнись! — подхватили Элиса, Хуссейн, Рикке-Урсула, Благочестивый Кай и другие.

Но Софи не заткнулась. Наоборот. Софи принялась вопить еще громче.

— Ничто! — орала она. — Ничто! Ничто! Ничто!

Она все вопила и вопила. Она кричала так громко и пронзительно, что в ушах звенело и пронимало аж до самых костей. Но что самое ужасное — с этим криком все словно стало разваливаться на части. Словно куча смысла действительно больше ничего не значила, а вместе с ней и все остальное утратило смысл.

Весна, лето, осень, зима, радость, печаль, любовь, ненависть, рождение, жизнь, смерть.

Все одинаково.

Одинаковый. Один. Ничто.

Не только я это осознала.

Но с этим прозрением пришло ощущение, словно в нас вселился сам дьявол.

Хуссейн набросился на Рикке-Урсулу за то, что та попросила принести молитвенный коврик. Большой Ханс пнул Хуссейна в качестве спасибо за велосипед. Элиса стала царапать и изо всех сил кусать Оле, но тут ей врезала Рикке-Урсула, а Софи обрушилась на Большого Ханса и принялась таскать его за волосы и выдрала, по моим наблюдениям, приличный клок. Ян-Йохан бросился на Софи и стал ее колошматить. Благочестивый Кай пришел на подмогу, потому что именно Софи подала идею с «Иисусом на Кресте» из розового дерева. Фредерик дал Майкен пощечину, и вскоре они уже катались повсюду в опилках, но затем Майкен вырвалась, так как Дама Вернер ударил Фредерика ногой между ребер. Майкен теперь накинулась на Герду, а Даму Вернера сбила с ног Анна-Ли прямо перед тем, как Крошка Ингрид треснула ей по голове своим старым костылем. Хенрик схватил другой костыль и повалил Крошку Ингрид наземь.

Больше я ничего не увидела, так как Герда сзади прыгнула мне на спину, я опрокинулась, Герда набросилась сверху, и мы стали кататься в опилках среди остальных. Кулаки были не очень тренированными, но били жестко. Я вцепилась в волосы Герды, а она в мои. Затем Герда схватила меня за сережку и изо всех сил потянула, так что я заорала от боли. Неожиданно оказавшись с серьгой в руке, она удивилась, поэтому мне удалось сбросить ее с себя и вскочить на ноги. Я взялась за ухо, и рука стала влажной от мерзкой теплой крови. В хаосе сражающихся тел мой взгляд выхватил еще больше крови, которая текла по лицам моих одноклассников, постепенно окрашивая пятнами опилки и цементный пол под ними.

Казалось, мы хотели друг друга убить.

Тут я поняла, что нужно привести Пьера Антона.

Мне удалось сбросить с себя Герду, которая вцепилась в мои голени. С трудом миновав потасовку, я выбежала на улицу и помчалась по дороге.

Я неслась что было сил.

Бежала, как никогда прежде. Я задыхалась, в боку кололо, горло пересохло, ноги болели, но я не останавливалась. Я не знала, что сказать Пьеру Антону, чтобы он пошел со мной на лесопилку. Единственное, что я знала, — мне нужно, мне придется, мне просто необходимо привести его туда.

Пьер Антон сидел на ветке сливового дерева, уставившись в пустоту.

Издалека я разглядела его синий свитер среди набухших светло-зеленых почек. Добежав до самого дерева, я резко остановилась на тротуаре и поначалу не могла выговорить ни слова, так как была в состоянии только кашлять, отплевываться и хватать ртом воздух, который слишком неохотно заполнял легкие. Пьер Антон смотрел на мои усилия удивленно, но не переставая забавляться.

— Чем обязан такой честью, Агнес? — приветливо спросил он, едва сдерживая смех.

Я проигнорировала насмешку.

— Софи сошла с ума, — выдавила я из себя, как только отдышалась. — Они все взбесились. Ты должен прийти.

Я хотела сказать что-то еще, чтобы убедить его, хотя и не знала, что именно. Но Пьер Антон, не говоря ни слова, соскользнул со своей ветки, на мгновение повис на руках, а затем спикировал на траву. Исчезнув во дворе, он быстро вернулся на старом мужском велосипеде и так рванул вперед, что у меня не было ни единого шанса его догнать.

Когда я добралась до лесопилки, старый велосипед Пьера Антона валялся на обочине. Его самого нигде не было видно. Стояла мертвая тишина.

Я осторожно открыла дверь и вошла внутрь.

Перед глазами предстало ужасное зрелище.

Седьмой А стоял полукругом перед Пьером Антоном.

Носы сломаны, брови рассечены, зубов не хватает, опухшие губы разбиты, под глазами фингалы, одно ухо наполовину оторвано. Некоторые, казалось, едва держались на ногах. Все были перепачканы кровью и покрыты опилками. Но не это привлекло мое внимание. То, что я разглядела, — ненависть.

Ненависть. Больше ненависти. Все против всех.

Я прикрыла дверь и пробралась вдоль стены внутрь.

Пьер Антон переводил взгляд с одного на другого.

— Да вы просто куча идиотов! — воскликнул он, качая головой и делая шаг вперед. — Если ничто не имеет смысла, не на что и сердиться! А если не на что сердиться, то не из-за чего и драться! — Он посмотрел по сторонам, словно бросал вызов каждому, кто готов был с ним поспорить. — Так чем вы занимаетесь? — Он пнул опилки, а затем, взглянув на кучу, издевательски рассмеялся: — Вы деретесь из-за этой кучи хлама? — Он показал на нее с презрительным видом, однако что-то все же привлекло его внимание, хотя что именно, сказать трудно.

Пьер Антон приблизился к куче и медленно обошел ее. Он долго рассматривал гробик малыша Эмиля с лежащей на нем разлагающейся тушей Золушки. Затем стал разглядывать собачью голову, возвышающуюся над кучей, потом перевел взгляд с телескопа на Даннеброг, затем на оскверненного «Иисуса на Кресте» из розового дерева, на боксерские перчатки, на змею в формалине, на шесть синих косичек, на неоново-желтый велосипед, потом на молитвенный коврик и костыли, а также на мертвого Малютку Оскара и окоченевший указательный палец Ян-Йохана. И тут вдруг заметил что-то, что его озадачило.

— Что это за тряпка? — спросил он, показывая на клетчатый носовой платок.

— Это смысл! — истерично завопила Софи. — Смысл!

Пьер Антон перевел взгляд с Софи на всех нас. Казалось, у него в голове что-то начинает проясняться.

— А, так вот в чем смысл! — взорвавшись, крикнул он и схватил Софи. Держа ее за плечи, он стал трясти ее, пока она не перестала кричать. — И поэтому вы продали ее?

— Смысл, — прошептала Софи.

— Смысл, как же! — издевательски рассмеялся Пьер Антон. — Если эта куча хлама когда-либо и имела смысл, то в тот день, когда вы получили за нее деньги, она его лишилась. — Он снова рассмеялся. Отпустил Софи и посмотрел на Герду: — Сколько стоил Малютка Оскар, а, Герда, а?

Герда ничего не ответила. Просто залилась румянцем и опустила голову.

Пьер Антон на мгновение сосредоточился на флаге, а затем перевел взгляд на Фредерика.

— Отечество! — усмехнулся он. — Ты что, Фредерик, реально променял Отечество на толстый кошелек? — Пьер Антон покачал головой. — Я бы не обрадовался, если бы нужно было идти на войну с таким генералом, как ты.

На глаза Фредерика навернулись слезы.

— А молитвенный коврик, Хуссейн? Ты что, больше не веруешь в Аллаха? — Пьер Антон не отводил взгляда от Хуссейна, который стоял с опущенной головой. — Сколько стоила твоя вера?

Пьер Антон продолжал перечислять другие элементы кучи смысла, а мы все по очереди сжимались в комок.

— А тебе, Ян-Йохан, почему бы не расстаться со всей рукой, раз наплевать на палец — ты же его продал по выгодной цене? А у тебя, Софи, что осталось после того, как ты продала себя?

Мы ему не отвечали.

Просто стояли, ковыряя ногами опилки и не осмеливаясь взглянуть ни на него, ни друг на друга.

— Если бы это действительно что-то значило, вы бы, наверное, это не продали, верно? — завершил Пьер Антон свою тираду, указывая рукой на кучу смысла.

Пьер Антон победил.

Но потом он совершил ошибку.

Повернулся к нам спиной.

XXIV

Первой на него бросилась Софи, и, если бы мы все остались на своих местах, Пьер Антон легко бы избавился от нее. Но мы этого не сделали. Сначала за Софи последовал Ян-Йохан, затем Хуссейн, затем Фредерик, затем Элиса, потом Герда, Анна-Ли, Благочестивый Кай, Оле и Большой Ханс, и вот уже почти не осталось места для остальных, кто готов был пинать и бить Пьера Антона вместе со всеми.

Не знаю, ужасно это было или нет.

Оглядываясь назад, я понимаю, что, наверное, ужасно. Но я не так это запомнила. Скорее, была какая-то куча-мала. И было хорошо. Избиение Пьера Антона имело смысл. Было важно его пинать. Это имело значение, хотя он и лежал ничком и не мог защищаться, да в конце концов, даже не пытался.

Это он отобрал у нас кучу смысла, как однажды уже отнял сам смысл. Это он во всем виноват. В том, что Ян-Йохан лишился указательного пальца на правой руке, в том, что Золушка была мертва, в том, что Благочестивый Кай осквернил Иисуса, в том, что Софи утратила невинность, в том, что Хуссейн потерял веру, в том, что…

Это он виноват в том, что мы утратили интерес к жизни и к будущему и совершенно не знали, что делать.

Мы были уверены лишь в том, что во всем виноват Пьер Антон. И что ему придется за все заплатить.

Я не знаю, в каком состоянии был Пьер Антон, когда мы уходили с лесопилки.

Но знаю, как он выглядел, хотя полиции я об этом не рассказала.

Он лежал, странно изогнувшись, запрокинув голову, с синим распухшим лицом. Кровь текла из носа и рта, также окрасив тыльную сторону руки, которой он пытался защититься. Глаза были закрыты, но левый опух и из-за рассеченной брови казался по-смешному косым. Правая нога была сломана и лежала под неестественным углом, а левый локоть выгибался в обратную сторону.

Расходились мы в тишине, не прощаясь.

Ни друг с другом, ни с Пьером Антоном.

В ту же ночь заброшенная лесопилка сгорела дотла.

XXV

Заброшенная лесопилка горела всю ночь и еще на следующее утро.

А потом все закончилось.

Я пришла ближе к полудню. Большинство уже были на месте. Мы поздоровались, но говорить друг с другом не стали.

Я рассмотрела то, что осталось: дымящееся пепелище.

Невозможно было определить, что тут лесопилка, а что куча смысла. Кроме обугленных останков стен, все остальное оказалось пеплом.

Потихоньку подтянулись последние, и вскоре собрался весь класс. Никто не обмолвился ни словом. Ни родителям, ни полиции, ни «Тэринг тирсдаг», ни музейщикам из Нью-Йорка. Иностранные журналисты не появились, но если бы даже кто-то и приехал, я уверена, что мы бы никому ничего не сказали.

Мы не спрашивали о Пьере Антоне, и прошло время, прежде чем его исчезновение накануне связали с пожаром на лесопилке. Это случилось только поздно вечером, когда на пепелище нашли его обугленные останки. Рядом с тем, что когда-то было кучей смысла.

Когда полиция пришла к выводу, что кучу смысла и заброшенную лесопилку поджег Пьер Антон, потому что не хотел признать, что мы нашли смысл и тем самым стяжали славу, никто из нас спорить не стал. Просто было грустно, что самого его настиг огонь.

Мы присутствовали на похоронах.

Некоторые из нас даже плакали.

Думаю, что искренне — кому, как не мне, этого не знать, ведь я была одной из них. Мы лишились музейных денег, потому что никто не подумал застраховать кучу смысла. Но плакали мы не поэтому. Мы плакали, потому что все цветы, включая белые розы от нашего класса, были такими печальными и красивыми, потому что блестящий, не потрескавшийся белый гроб, который оказался маленьким, хотя и был вдвое больше гробика малыша Эмиля Йенсена, сиял, соревнуясь со светом, отражавшимся в очках папы Пьера Антона, и потому что музыка, проникая в нас, разрасталась и искала выход наружу, но не находила. Независимо от того, верили ли мы в Бога, для которого пели, или в кого-то другого, или не верили вообще.

Мы плакали, потому что нечто утратили и нечто обрели. Потому что было больно и терять, и обретать. И потому что знали, что именно мы утратили, но пока еще не могли выразить словами то, что обрели.

После того как белый, не потрескавшийся гроб Пьера Антона опустили в землю и в коммуне на Тэрингвай, 25, прошли поминки, после того как Эскильдсен, папа Пьера Антона и несколько других человек, которых мы не знали, но догадались, что они родственники, произнесли кучу красивых слов о Пьере Антоне, который мало походил на того, кого мы знали, мы отправились на заброшенную лесопилку.

Какое-то неопределенное чувство подсказало нам, что будет не совсем уместно всем встречаться прямо на лесопилке именно в тот день, поэтому впервые за много месяцев мы пошли туда по трое четырьмя разными путями.

Пепелище больше не дымилось.

Все угли погасли, остался только холодный бело-серо-черный пепел и обугленные обломки кирпичей. На том месте, где была куча смысла, пепел казался немного гуще, но точно разглядеть было сложно. Повсюду валялись куски кровли и обломки балок. Мы сообща приводили все в порядок. Это была тяжелая, грязная работа, от которой мы стали черными с головы до ног и даже под одеждой.

Мы старались говорить как можно меньше. Просто указывали рукой, если нужно было, чтобы кто-нибудь помог поднять балку или камень.

В мусорных баках поблизости мы нашли пустые бутылки, пластиковые контейнеры и спичечные коробки — все, что можно было использовать, — да Софи сбегала домой и принесла еще, чтобы у каждого была своя емкость.

Пепел мы собирали руками.

А затем плотно закрыли емкости с сероватой массой — это было все, что нам осталось от смысла.

А за него нужно было очень крепко держаться, потому что, хотя Пьер Антон больше и не сидел на сливовом дереве на Тэрингвай, 25, и не кричал нам вслед, нам все равно казалось, что мы слышим его каждый раз, когда проходим мимо.

— Раз так легко умереть, значит, смерть ничего не значит! — кричал он. — А раз смерть ничего не значит, то и жизнь тоже. Но все равно веселитесь!

XXVI

Тем летом мы перешли в бóльшие школы, оказавшись кто на севере, кто на юге, кто на западе, кто на востоке, а Софи отправили куда-то, где защищают таких, как она, от самих себя.

Мы больше не играли вместе и никогда больше не встречались, разве что только случайно на улице, когда этого было не избежать. Никто не пытался собрать нас на встречу одноклассников или что-то подобное, и я сомневаюсь, что кто-либо из нас явился бы, если бы кому-нибудь из учителей пришла в голову такая мысль.

Прошло уже восемь лет.

У меня по-прежнему хранится спичечный коробок с пеплом, собранным на лесопилке и на остатках кучи смысла.

Время от времени я вынимаю его и смотрю. И когда я осторожно открываю потертую картонную коробочку, вглядываясь в серый пепел, в животе возникает странное ощущение. И хотя я не могу объяснить, что это, но точно знаю — есть нечто, что имеет смысл.

И я знаю, что со смыслом шутить не стоит.

Ведь так, Пьер Антон? Так?

Примечания

1

Даннеброг — название национального флага Дании. — Здесь и далее примеч. пер.

2

На самом деле, согласно легенде, флаг опустился с небес 15 июня 1219 г. на территории современной Эстонии, в городе Таллин.

3

Конечно! (фр.)

Content

Янне Теллер
Ничто

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ХХ

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

Примечания