А. Дж. Стайгер

Когда мое сердце станет одним из Тысячи

Для Джо

От автора

Впервые о мире «Обитателей холмов» я узнала в детстве благодаря мультфильму 1978 года, показавшему мне жестокость, надежду и красоту придуманной Ричардом Адамсом истории. Я моментально влюбилась в этот мир и его героев. Даже десятилетия спустя его влияние на меня кажется незыблемым.

Кролики по природе своей борцы за выживание. В мире хищников они приспосабливаются, сражаются, дерутся и упорствуют. Поодиночке они слабые и живут недолго, но как вид они сильны. Они олицетворяют волю к жизни — глубинный инстинкт, который горит в каждом создании этого мира.

Элви — тоже борец. Ее эмоциональная связь с кроликами — особенно с «Обитателями холмов» — и породила ее в моем сознании, и от нее я неизменно отталкивалась, раз за разом правя текст.

За это я бесконечно благодарна Ричарду Адамсу. Он ушел из жизни в 2016 году, но его наследие останется в поколениях. «Обитатели холмов» — гораздо больше, чем фантастический роман, это настоящий гимн жизни. Он напоминает нам о нашей глубинной и тесной связи с землей, с животными и друг с другом.

~

У кроликов период ухаживания и спаривания длится около тридцати-сорока секунд. Я не кролик, но если бы им была, моя жизнь стала бы проще во многих отношениях.

— Ты точно этого хочешь? — спрашивает Стэнли. — Знаешь, еще не поздно передумать.

Я дважды дергаю свою левую косичку:

— Если бы я не хотела, то не предложила бы.

Впрочем, я не думала, что он согласится.

Мы в номере мотеля со старым, дребезжащим обогревателем и репродукцией картины с ветряной мельницей. Стэнли сидит на краю кровати и беспокойно ерзает, прижав руки к коленям. Его костыль лежит рядом.

Я делаю несколько шагов ему навстречу. Он поднимает руки, затем замирает.

— Касаться нельзя, да?

— Нельзя, — отвечаю я. Так мы договорились: я его могу касаться, он меня — нет.

На шее у него пульсирует жилка, я насчитываю двадцать ударов за десять секунд. Сто двадцать ударов в минуту.

Все это, наверное, очень неожиданно. Технически это наше первое свидание, но я хочу попробовать, хотя бы разок. Все должно произойти инстинктивно. Все животные могут это делать, значит, и я смогу. Не настолько же я увечная.

Я медленно протягиваю руки и заключаю его ладонь в свои. Он издает звук, словно собираясь чихнуть, — такой резкий вдох. Я внимательно разглядываю его тонкие и длинные пальцы. Я не люблю, когда меня касаются, потому что это причиняет мне боль, но когда я делаю это сама, терпимо.

— Знаешь, все ящерицы женского пола, они размножаются клонированием. Самки взбираются друг на друга, чтобы стимулировать производство яйцеклеток.

Он молча смотрит на меня.

— У морских коньков гендерные роли распределены наоборот. Самка вводит яйцо в самца, и тот вынашивает ребенка.

Стэнли перекладывает свободную руку на живот.

— У императорских пингвинов бывает только один партнер за брачный период. Соединяющаяся пара выбирает друг друга по отличительным сигналам. Самец стоит на одном месте и голосит, пока самка не обратит на него внимание. Они кланяются друг другу, прижимаются грудью и поют.

— Поют?

— Ага.

Интересно, что же я такое? Кролик, пингвин, гиена, гиббон? Или что-то совершенно иное? Одно знаю наверняка — с людьми у меня общего мало.

— Ты точно этого хочешь?

Он задает вопрос второй раз, но, может, он и прав. Может, я свихнулась? Моя затея запросто может обернуться катастрофой.

— Давай продолжим, — отвечаю я.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Тремя неделями ранее

В определенное время суток в моей квартире пахнет протухшей гаудой. В доме, судя по всему, никто больше этого запаха не замечает. Я написала четыре письма домовладелице, миссис Шульц, но сдалась, когда узнала, что она складывает мои письма в папку с пометкой «СУМАСШЕДШАЯ». Я однажды видела эту папку, когда заходила к миссис Шульц, чтобы заплатить за квартиру.

Поэтому теперь, когда запах становится невыносимым, я просто ухожу в парк с ноутбуком и играю в го[1] онлайн.

Сегодня 5 октября, время — 5:59 вечера. Температура в парке градусов 13. Уши заполняет тишина. Если прислушаться внимательнее, можно различить звуки, вплетающиеся в нее: однообразный гул машин вдалеке, шуршание листьев на ветру, бег моей собственной крови по венам — всё, кроме голосов людей.

Я натягиваю капюшон толстовки, у него сразу два достоинства: согревает уши и скрывает лицо, давая мне чувство приватности. Парк тих и неподвижен, вокруг меня простирается сонный зеленый ковер. Несколько кленов уже начали ронять кроваво-красные листья. Неподалеку поблескивает пруд. Кряквы обыкновенные рассекают поверхность воды, и головы самцов сверкают, точно граненые изумруды, их глаза напоминают ониксы. Когда кряквы взлетают, переливающиеся иссиня-черные зеркала[2] на их расправленных крыльях отражают свет.

Я бросаю взгляд на пустующую скамейку возле пруда и проверяю время на телефоне. Я жду мальчика с тростью.

Каждый день ровно в шесть вечера мальчик приблизительно моего возраста — может, на пару лет постарше — выныривает из лососевого цвета здания через дорогу, идет, прихрамывая, в парк и садится на скамейку. Иногда он читает, иногда просто наблюдает за утками. За последние три недели это вошло у него в привычку.

Когда он только начал сюда приходить, я злилась на него за посягательство на мою территорию. Мне не хотелось с ним говорить, я вообще не люблю говорить с людьми, но и из парка уходить я не собиралась. Поэтому я затаилась. А спустя некоторое время что-то изменилось. Мальчик стал частью пейзажа, как утки, и его присутствие перестало меня раздражать. Точное, как часы, время его появления действовало на меня почти успокаивающе.

И действительно, ровно в шесть часов дверь открылась и он появился, вид у него был самый привычный: худой, бледный, не очень высокий, со светло-каштановыми волосами, которые он, кажется, давно не стриг. Ветерок колышет края его расстегнутой синей ветровки. Я наблюдаю, как он подходит к скамейке, опираясь на трость. Он садится, а я с удовлетворением отворачиваюсь. Прислонившись к дереву, я открываю ноутбук, устраиваю его на коленях и начинаю играть в го со случайным противником.

Мальчик не догадывается о моем присутствии, и я стараюсь, чтобы так оно и оставалось.

Я выхожу из парка почти ночью. По дороге домой заглядываю в магазин, чтобы купить две упаковки лапши быстрого приготовления, батон белого хлеба, бутылку апельсиновой газировки и ванильный кекс в целлофановой упаковке. Я всегда покупаю одинаковый набор продуктов, поэтому точно знаю, сколько все это стоит: шесть долларов девяносто семь центов. Я набираю точную сумму монетками и подхожу к кассе, быстро протягиваю деньги и продукты продавцу.

— Что-то еще? — спрашивает он. Я отрицательно качаю головой.

Моя квартира находится рядом, чуть дальше по улице. Приземистое кирпичное здание с тощим деревцем перед входом стоит на углу. Синий презерватив свисает с одной из верхних веток, словно крошечный флаг, он висит там, сколько я тут живу. Янтарные осколки битого стекла переливаются на асфальте.

На подходе к подъезду я застываю. Меня поджидает худой лысеющий человек лет сорока в круглых очках и вязаном жилете, у его ног стоит портфель, руки скрещены на груди.

— Доктор Бернхардт! — выпаливаю я.

— Рад, что застал тебя. Я звонил в домофон и уже собирался уходить.

Я прижимаю покупки к груди:

— Мы ведь встречаемся по средам, а сегодня понедельник. Зачем вы пришли.

— Мне нужно было перенести нашу встречу. Я пытался тебе дозвониться, но ты никогда не берешь трубку. Я прекрасно знаю, что ты не любишь сюрпризы, но раз уж так вышло, тебе стоит проверять иногда голосовую почту.

В его тоне прозвучала нотка, в которой я могу распознать усмешку.

Доктор Бернхардт — социальный работник. Благодаря ему я могу жить самостоятельно, хотя мне еще нет восемнадцати.

— Ну что, — говорит он, — впустишь меня?

Я тяжело вздыхаю и открываю дверь:

— Ладно.

Мы входим в подъезд и поднимаемся по потертым ступеням на третий этаж. В подъезде перед моей квартирой на выцветшем то ли бежевом, то ли голубом ковре растеклось большое пятно от пролитого напитка или засохшей крови. Как и презерватив на дереве, оно здесь с тех пор, как я сюда переехала. Доктор Бернхардт, перешагивая пятно, морщит нос.

Внутри он осматривается. Пара нестираных джинсов лежит на полу рядом с кучей журналов с судоку. Полупустой стакан с апельсиновой газировкой стоит на кофейном столике среди крошек. Спортивный лифчик свисает с телевизора.

— Знаешь, — замечает он, — со всей твоей любовью к планированию, я думал, ты чуть больше будешь беспокоиться о гигиене.

— Я собиралась убраться перед вашим приходом, — бормочу я. Беспорядок мне не мешает, если я сама его учинила. Бардак в моей квартире привычен, и в нем легко ориентироваться.

Когда я вхожу на кухню, в раковину спрыгивает и исчезает в стоке двухвостка. Я бросаю покупки на столешницу, открываю холодильник и убираю в него апельсиновую газировку. Доктор Бернхардт заглядывает через мое плечо, изучая содержимое холодильника: картонная коробка с остатками китайской еды, заплесневелые остатки сэндвича с ветчиной, баллон взбитых сливок и немного горчицы.

Он вскидывает брови:

— А полезное здесь есть что-нибудь?

Я закрываю дверь холодильника:

— Собиралась завтра пойти за продуктами.

— Тебе просто необходимо покупать фрукты и овощи хотя бы изредка.

— Вы что, обязаны отчитываться о моем рационе.

— В конце вопроса интонация идет вверх, помнишь? Иначе люди не поймут, что ты их о чем-то спрашиваешь.

Мне кажется, по структуре предложения это и так понятно, но я повторяю вопрос, выделяя два последних слова: «Вы что, обязаны отчитываться о моем рационе?»

— Нет, я просто даю тебе совет. Ты же в курсе, что это часть моей работы?

— Вы мне вопрос сейчас задаете.

— Риторический. — Он проходит в гостиную. — Можно я сяду?

Я киваю.

Он присаживается на диван и сцепляет руки, изучая меня поверх своих маленьких круглых очков:

— Все еще работаешь в зоопарке?

— Да.

— Ты не задумывалась о том, чтобы поступить в колледж?

Он уже несколько раз задавал этот вопрос, и ответ мой был неизменным: «Я не могу себе этого позволить». Вряд ли я получу стипендию, ведь я бросила старшую школу, и не потому, что мне не давались какие-то предметы, а просто потому, что ненавидела там находиться. Я окончила среднюю школу, но большинству колледжей нужен аттестат о полном среднем образовании.

— В любом случае, мне нравится работать в зоопарке.

— Так, значит, тебя устраивает такое положение дел?

— Да. — По крайней мере, это лучше, чем могло бы быть.

До того, как у меня появилась квартира, я жила в пансионе для сложных подростков. Я делила комнату с девочкой, которая до крови грызла ногти и будила меня среди ночи криками в ухо. Кормили там отвратительно, а пахло еще хуже.

Три раза я пыталась оттуда сбежать. На третий раз меня поймали спящей на лавке в парке и осудили за бродяжничество. Когда судья спросила, почему я пыталась сбежать, я сказала, что лучше быть бездомной, чем жить в таких условиях. Предварительно изучив вопрос, я попросила ее назначить мне отмену опеки, чтобы я могла жить самостоятельно. Она согласилась, но только при условии, что кто-то будет регулярно меня проверять. Так доктор Бернхардт стал моим опекуном, по крайней мере на бумаге. Он обязан навещать меня дважды в месяц, кроме этого нас ничто не связывает, и это меня вполне устраивает.

Тем не менее я не забываю, что он может отправить меня обратно в пансион. Или куда-то похуже.

— Можно задать тебе личный вопрос, Элви?

— Разве, если я откажусь, это что-то изменит.

Он хмурится, сводя брови к переносице. Он сердится или расстроен, сложно сказать. Я отвожу глаза:

— Ладно. Задавайте.

— У тебя есть друзья?

— У меня есть животные на работе.

— Друзья, которые умеют говорить? Попугаи не в счет.

Я отвечаю не сразу:

— Мне они не нужны.

— Ты счастлива?

Еще один риторический вопрос: разумеется, я вряд ли вписываюсь в представление большинства людей о счастливом человеке. Но это не имеет никакого значения. Счастье меня не интересует. Мне важно выжить и сохранить рассудок. Сказать, что я несчастна, это то же, что сказать, что у голодающего бездомного нет приемлемого пенсионного обеспечения. Может, это и так, но к делу это никак не относится.

— Я чувствую себя стабильно. У меня уже несколько месяцев не было срывов.

— Да, но я не о том спрашиваю.

— Я не понимаю смысл вашего вопроса, доктор Бернхардт.

Он глубоко вздыхает:

— Я, конечно, не твой психотерапевт, но меня назначили следить за твоим благополучием. Прекрасно понимаю, что тебе нравится быть независимой, но мне было бы гораздо спокойнее, если бы у тебя был хотя бы один друг, на которого можно положиться. Ты когда последний раз говорила с кем-нибудь вне работы?

До сих пор моя социальная жизнь или ее отсутствие его не особенно волновали. С чего вдруг это стало проблемой? Я покачиваюсь на стопах, с пятки на мысок:

— Я не как остальные, вы же знаете.

— На самом деле, думаю, ты переоцениваешь свою исключительность. Может, начать, ну не знаю, с какого-нибудь чата? Людям с трудностями в социализации часто проще дается онлайн-общение. Вдруг получится найти кого-то со схожими интересами?

Я не отвечаю.

— Слушай, Элви, я на твоей стороне, осознаешь ты это или нет.

Эти слова я уже много раз слышала от разных взрослых и давно им не верю.

— Но то, как ты живешь, — это… нездорóво. Если ничего не изменится, мне придется порекомендовать судье, в качестве условия твоей дальнейшей независимости, назначить тебе психолога.

Паника подпрыгивает в моей грудной клетке, но я стараюсь никак ее не выдать.

— Мы закончили.

Он вздыхает.

— Полагаю, что так. — Он берет портфель и направляется к выходу. — Увидимся через две недели. — Шагнув через порог, он останавливается и бросает взгляд через плечо: — С днем рождения, кстати. — Дверь захлопывается.

После того как он ушел, я несколько минут стою посередине комнаты, ожидая, пока напряжение в грудной клетке утихнет.

Я достаю магазинный кекс из упаковки, кладу его на кофейный столик и вставляю в него свечку. Ровно без пятнадцати восемь я поджигаю свечку и задуваю ее.

Еще один год — и мне не придется иметь дело с доктором Бернхардтом или другими докучливыми взрослыми из госопеки. Нужно просто дотянуть до восемнадцати, не потерять работу и не задерживать квартплату. И тогда мне не нужна будет никакая опека. Я стану свободной.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В зоопарке «Хайкори-парк» рядом с вольером гиен висит табличка: «Довольна? Грустит? Злится?», а внизу мелким шрифтом: «Наделение животных человеческими чувствами называется антропоморфизмом. Вместо того, чтобы спрашивать, что животное чувствует, задайтесь вопросом, что оно делает».

Я вижу эту табличку каждый день, когда прихожу на работу. Ненавижу ее.

Слоны скорбят по погибшим. Обезьяны могут научиться языку жестов не хуже пятилетнего ребенка. Вороны прекрасно решают задачки: в лабораторных экспериментах они используют и адаптируют инструменты, небольшие камушки и короткие соломинки, чтобы получить еду. Когда так поступают животные, это объясняется инстинктом или условным рефлексом. Когда же так поступают люди, мы считаем это бесспорным подтверждением нашего видового превосходства. Поскольку животные не умеют выражать речью чувства и мысли, некоторые люди считают, что у них таковых попросту нет.

Иногда я представляю себе, как ночью пробираюсь в зоопарк, краду эту табличку и выбрасываю ее в реку.

Я сижу в своей форме цвета хаки на скамейке и ем сэндвич с колбасой и горчицей, который всегда ем на обед. В вольере, похожем на пещеру, снуют гиены, иногда точа когти о скалистые стены. Ки́ки, доминантная самка, грызет решетку.

Ко мне подлетает женщина, тянущая за собой пухлого мальчика. На вид ему лет семь, он ест мороженое в рожке.

— Здравствуйте, — выпаливает она, улыбаясь. Рот у нее широкий и вымазан ярко-красной помадой. — Не могли бы вы за ним присмотреть, пока я схожу в уборную? — И, прежде чем я успеваю что-либо произнести, она исчезает.

Мальчик стоит с мороженым в руке, пристально меня изучая.

О чем только думает мать, оставляя сына с совершенно незнакомым человеком? А что, если бы я оказалась педофилом? Или придурком с похмелья, который с открытым ртом наблюдал бы, как ее сын забирается в вольер к гиенам? Это, конечно, не про меня, но сути не меняет.

— Привет, — произносит мальчик.

Я понятия не имею, что сказать или сделать, поэтому продолжаю есть, искоса следя, чтобы он не убежал.

Он облизывает мороженое:

— Вы, типа, дрессировщица? Вы учите животных делать фокусы и всякое такое?

— Нет, я только кормлю их и чищу клетки.

Он указывает на Кики, которая продолжает грызть решетку:

— А что это он делает?

Я проглатываю сэндвич:

— Это называется стереотипия. Это нервная привычка, типа как ногти грызть.

— Он сумасшедший, да?

— Нет. Повторяемое поведение часто встречается у животных в неволе. Это нормальная реакция на ненормальные условия жизни. — Немного подумав, я добавляю: — Кстати, это не он. Ее зовут Кики.

— Неправда! У него есть эта штуковина. Пенис. — Мальчик торжественно и осторожно произносит это слово, словно подозревая, что я его не слышала раньше.

Я снова откусываю сэндвич и бормочу с набитым ртом:

— Это не пенис.

Он недовольно морщит веснушчатое лицо:

— А что же это тогда?

— Это фаллический клитор.

— Чего?

— Самки гиен — явление в царстве животных необычное. Они больше самцов, доминантные, а их клитор — размером с…

Я останавливаюсь на полуслове, когда мама мальчика, с красным лицом и поджатыми губами, хватает его за руку и тащит прочь.

— Мам, — громко спрашивает мальчик, — а что такое клитор?

— Это такая птичка, — бормочет она в ответ.

— А тетя другое сказала.

— Ну тогда нам придется поговорить с начальницей тети, как думаешь?

Капля горчицы из моего сэндвича падает на булыжник у меня под ногами. Я откусываю еще кусок, но хлеб кажется сухим, как бумага, и застревает в горле.

Днем, перед окончанием моей смены, мисс Нэлл, владелица зоопарка, вызывает меня в кабинет. Она впивается в меня взглядом, постукивая накрашенными ногтями по подлокотнику. У мисс Нэлл коренастая фигура и короткая стрижка, а от ее нарядов всегда рябит в глазах. Сегодня она в ослепительно-розовом пиджаке — того же цвета, что и окрас Герцога, попугая, сидящего в клетке в углу кабинета. На его груди, откуда он выдрал перья, зияет проплешина, еще одна нервная привычка.

— Ты ведь знаешь, почему ты здесь, не так ли? — спрашивает она.

Я ерзаю на стуле:

— Из-за того, что я сказала. Но я просто ответила на…

— Элви!

Я умолкаю.

— Я знаю, что ты же не такая дурочка, какой иногда хочешь казаться. — Она использует частицу «же», только когда сильно волнуется. Меня это нервирует. — Тебе должно хватать ума не рассказывать первому встречному ребенку про пестики и тычинки. Особенно если его мамаша где-то поблизости.

— Я просто рассказывала про анатомию гиен. В мои обязанности входит отвечать посетителям на любые вопросы о животных. Вы сами мне говорили.

Она на мгновение закрывает глаза и трет переносицу:

— Ладно, завязывай!

Из клетки в углу попугай Герцог пищит:

— Завязывай!

Я таращусь на свои ботинки:

— Если хотите, я могу извиниться перед мамой мальчика.

— Нет, ты все еще больше испортишь.

Мне нечего сказать, потому что, вообще-то, она права.

— Знаешь, — произносит мисс Нэлл, — это ведь не первая жалоба на тебя, которую мне приходится выслушивать.

Я напрягаюсь:

— Пожалуйста, дайте мне еще один шанс! Я буду…

Она делает жест рукой:

— Расслабься, я не собираюсь тебя увольнять. Но я хочу, чтобы с посетителями ты держала свой глупый рот на замке. Занимайся кормом и уборкой.

Я задумываюсь:

— А что, если меня о чем-нибудь спросят?

— Притворись глухой.

— Это как?

— Ну не знаю. Начни жестикулировать, — она перебирает пальцами, словно играя невидимой ниточкой или творя заклинание. — Вот так.

— Я не знаю языка жестов.

— Ну притворись, — фыркает она.

Я киваю в страхе, что, если возражу, она передумает.

Хоть я и работаю здесь уже больше года, прекрасно понимаю, что положение мое ненадежно. На счету у меня меньше двухсот долларов. Я зарабатываю ровно столько, чтобы оплатить квартиру, продукты и проезд, и если я не смогу выполнять свои финансовые обязательства, то снова угожу под опеку государства. Я прекрасно понимаю, что, если не справлюсь со взрослой жизнью, судья может признать меня недееспособной, и это навсегда лишит меня свободы. А с моей историей это вполне вероятно. И тогда я могу застрять в пансионе не только до своего совершеннолетия, но на всю жизнь.

Я просто не могу потерять эту работу.

После работы, переодевшись, я иду в парк с утиным прудом и сажусь на свое обычное место под деревом. Спустя какое-то время смотрю на часы. Уже 6:05, а мальчика с тростью все еще нет.

Мне не нравится, что он опаздывает. Не пойму, почему меня это беспокоит, какое мне вообще до этого дело, но после неприятного, неожиданного визита доктора Бернхардта и нотации от мисс Нэлл мне кажется, что мой мир летит в тартарары. И это еще одна неувязка, еще один признак разлада.

Немного прогулявшись, я сажусь на траву и расковыриваю дырку на колене левого чулка. Я ковыряю ее, делая еще шире, пока наконец мальчик не появляется из двери лососевого здания. Я ныряю за дерево и оттуда наблюдаю, как он хромает через дорогу, к парку.

Сегодня отчего-то он кажется другим. Опускаясь на скамейку, он движется медленно и напряженно, словно ему больно. Он сидит ко мне спиной, поэтому я не вижу выражения его лица.

Я жду, вглядываясь и затаив дыхание.

Сначала он не двигается, просто смотрит вперед. Потом опускает голову и закрывает лицо руками, а его плечи трясутся в немых судорогах.

Он плачет.

Я сижу тихо и неподвижно. Через несколько минут плечи его перестают трястись, теперь он словно в оцепенении. Медленно поднимается. Затем достает из кармана телефон и швыряет его в пруд. Брызги распугивают уток, они взлетают, беспокойно крякая.

Мальчик, прихрамывая, уходит из парка. Некоторое время я не шевелюсь.

По его следам подхожу к лососево-розовому зданию. За стеклянными раздвижными дверями находится лобби с телевизором и искусственным растением в горшке. Я касаюсь кирпичной стены и провожу пальцами по полированной каменной табличке рядом со входом, с высеченной надписью «Элкленд-Медоуз».

У меня с собой нет ноутбука, поэтому открываю телефон. На нем тариф «ТракФон», я плачу за каждую минуту и стараюсь пользоваться телефоном осмотрительно, но интернет у меня подключен. Быстрый поиск обнаруживает, что «Элкленд-Медоуз» — стационар для людей с травмами головного мозга и дегенеративными неврологическими заболеваниями, и на мгновение я задумываюсь, не лечится ли он здесь. Но это стационарная клиника. Потому остается лишь один вывод: он кого-то навещает.

Подойдя к пруду, в прибрежном иле я вижу телефон, серебристо поблескивающий на солнце. В воду лезть не хочу — я не люблю воду, — поэтому ищу и нахожу в траве палку с изогнутым концом, которой выуживаю телефон из пруда. На спинке телефона оказывается надпись, напечатанная на тонкой белой ленте: «СОБСТВЕННОСТЬ СТЭНЛИ ФИНКЕЛА». А под ней — электронная почта.

По-моему, как-то глупо оставлять контактную информацию на телефоне. Если мальчик так заботится о его сохранности, то зачем выбросил? Я нажимаю кнопку. Телефон мигает и отключается. Я намереваюсь выбросить его обратно в пруд, но что-то меня останавливает. Спустя несколько мгновений я прячу телефон в карман.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Уже поздно.

Я, скрестив ноги, сижу на матрасе в спальне и ложкой извлекаю содержимое пластиковой банки со взбитыми сливками. Комочек сливок падает на футболку, я ловко подбираю его пальцем и слизываю. Свет выключен, комната озаряется лишь блеклым отсветом экрана ноутбука, покоящегося на подушке. Я играю в го.

Внезапно голос доктора Бернхардта звучит в голове: «Если ничего не изменится, придется мне порекомендовать судье, в качестве условия твоей дальнейшей независимости, назначить тебе психолога».

Я делаю дурацкий ход, и противник захватывает несколько моих камней. Разозлившись на себя, я выхожу из игры и захлопываю ноутбук. Мне совсем не хочется спать, потому достаю с полки свой пожелтевший, потрепанный том «Обитателей холмов», открываю и принимаюсь за чтение. Я пытаюсь провалиться в привычный ритм предложений.

«Примулы отцвели. И до самой границы леса, где начинался открытый луг, который полого спускался вниз до заросшего куманикой рва возле старой изгороди, только несколько выцветших их островков все еще желтели…»

Я читала эту книгу тысячу раз. Возвращение в мир разумных кроликов и их борьбы за выживание стало привычным ритуалом. Но этой ночью мысли в моей голове не затихают. Я со вздохом откладываю книгу.

Доктор Бернхардт совсем не понимает, и я не могу ему объяснить. Он думает, что я избегаю контакта с людьми из страха быть отвергнутой. А ведь все намного сложнее.

В моей голове есть место, которое я называю Хранилищем. Там я храню кое-какие воспоминания, наглухо запечатанные, спрятанные от остального сознания. Психологи называют это подавлением. Я же называю это необходимостью для выживания. Не будь у меня Хранилища, я бы до сих пор жила в пансионе или принимала настолько сильные препараты, что едва ли бы помнила свое имя.

Если закрыть глаза и сосредоточиться, я вижу тяжелые металлические ворота в конце длинного и темного туннеля. Ворота крепкие и надежные, закрыты огромным засовом, они защищают меня от того, что спрятано по ту сторону. Я годами создавала это место, кирпичик за кирпичиком выстраивая в голове что-то вроде карантинного блока. Если доктор Бернхардт отправит меня к психологу, тот несомненно выведает об этих воротах и попытается разрушить крепость, которую я создала, чтобы себя защитить. Психологи думают, что для того, чтобы решить любую проблему, достаточно поговорить.

Руки у меня трясутся. Нужно как-то успокоиться.

Будь у меня кровать, я бы спряталась под нее, но в моей спальне на полу лежит только матрас. Потому я отправляюсь в ванную, сворачиваюсь калачиком в пустой ванне и накрываюсь одеялом. Я плотно в него заворачиваюсь, пряча даже лицо и оставляя лишь маленькую щелочку для воздуха. Такая компрессия помогает. Совсем одна в темноте, я дышу.

Тихие закрытые пространства всегда казались мне безопасными. Когда я училась во втором классе, моя учительница миссис Кранц накрыла мою парту большой картонной коробкой, вырезав в ней окошко, чтобы я могла смотреть только прямо перед собой. Мой блуждающий взгляд заставлял ее думать, что я отвлекаюсь и что коробка поможет мне сфокусироваться. Она не понимала, что терялась я в собственных мыслях. Отрезанная от внешнего мира, я еще больше погружалась в себя. В своих тетрадках я рисовала лабиринты и трехмерные шестиугольники, что занимало меня гораздо больше, чем монотонный гнусавый голос миссис Кранц, каким она вслух читала «Маленький домик в прериях». Однажды учительница попыталась снять коробку, и я закричала. Когда она положила руку мне на плечо, я пнула ее по ноге. Она потащила меня к директору и вызвала маму в школу.

Мама приехала в тренировочных штанах и с мокрыми волосами, явно только что из душа. Как сейчас помню, как она сидит в кабинете директора, широко распахнув серые глаза и крепко вцепившись в лямку своей сумки.

— Элви, — тихо спросила она, — ты зачем ударила учительницу?

— Она схватила меня, — ответила я вполголоса. — Мне было больно.

— Да я едва коснулась ее, — возмутилась миссис Кранц. — Не могло ей быть больно.

Но мне было. Мне было больно от разных вещей — от слишком яркого света, от громкого шума, от колючих платьев, но мне никто не верил.

— Меня обожгло, — не унималась я.

— Обожгло? — миссис Кранц нахмурилась.

Директор откашлялся:

— Мисс Фиц… вам, наверное, стоит показать дочь специалисту.

Мама свела брови:

— Врачу? Но зачем?

— У вашей дочери уже не первый раз проблемы в школе. Я могу посоветовать, к кому обратиться, если хотите, — и он протянул визитку. — Поймите, мы просто пытаемся помочь. А сейчас вам лучше забрать ее домой.

Я сидела на стуле понурившись, положив на колени плотно сжатые кулаки.

По дороге домой мама молчала, не мигая глядя в лобовое стекло. Лучи солнца золотили пряди ее волос.

— А когда я тебя касаюсь, тебе тоже больно? — спросила она.

— Нет, когда ты — нет.

Ее напряженные плечи расслабились:

— Ну слава богу. — И она снова замолчала.

В машине было жарко. Футболка прилипла к спине:

— Зачем, интересно, директор хочет отправить меня к врачу, я же не болею.

— Не болеешь, но… — она закусила губу, — нам все равно стоит сходить, просто чтобы убедиться. — Ее глаза заслезились от яркого света. — Ты же знаешь, как сильно я люблю тебя, Элви?

Затхлый запах одеяла проникает в сознание, вытягивая меня из воспоминаний. Внезапно одеяло начинает сковывать, а не защищать. Я вздыхаю, преодолевая ощущение удушья, и вскакиваю, прорываясь наружу из своего кокона.

Свет луны, сочащийся из маленького окошка, освещает плитку, сеть трещин на стене и ржавые проплешины ванны.

Тело тяжелеет, я прислоняю голову к стене. Горло мое на мгновение сжимается, и я проглатываю нахлынувшее чувство. Мамы больше нет. Жить прошлым ни к чему. Я заталкиваю воспоминание о том дне поглубже в подсознание, где ему и место.

Сосредоточься. Нужно сформулировать проблему: доктор Бернхард хочет, чтобы у меня появилась социальная жизнь. Но он не может меня обвинить в том, что другие люди не хотят со мной общаться, поэтому нужно просто показать ему, что я пыталась, и тогда он, может, оставит меня в покое.

Телефон, который я извлекла из пруда, лежит на кофейном столике. Я беру его в руки и изучаю информацию на спинке.

Стэнли Финкел. Так зовут мальчика из парка, мальчика с тростью. Но что я ему скажу?

Это совершенно неважно, напоминаю я себе. Я открываю ноутбук, захожу в почту и вбиваю адрес Стэнли в графу «кому». Я пишу первый приходящий на ум вопрос:

«Что ты думаешь о Копенгагенской интерпретации?»

Стэнли, скорее всего, подумает, что это спам. А даже если нет, он не знает, кто я такая, поэтому зачем ему отвечать.

Я касаюсь тачпэда и тяну курсор в угол экрана, чтобы закрыть почту. Однако, прежде чем я успеваю это сделать, в папке входящих сообщений появляется письмо:

«Привет, ТысячаВрагов:) Интересный ник. А мы знакомы?»

Я застываю на месте. Пот крошечными холодными каплями проступает у меня на висках. Он задал вопрос, нужно хоть что-то ответить. Я пишу: «Нет».

«А откуда у тебя мой имейл?»

«На твоем телефоне написан. Я нашла его в парке. Он больше не работает».

Пауза.

«А, все нормально. Мне давно пора купить новый. Так что же такое Копенгагенская интерпретация?»

Я совсем не ожидала, что он ответит. Поэтому мне нужно несколько минут, чтобы собраться, а потом я пишу, быстро перебирая пальцами по клавиатуре:

«Это общее толкование квантовой физики. Оно заключается в том, что квантовые частицы не принадлежат одной объективной реальности, а существуют как множественные вероятности. Лишь акт наблюдения или измерения этих частиц приводит к тому, что они сваливаются в одну реальность. Мыслительный эксперимент, известный как „кот Шрёдингера“, — типичный пример этой трактовки. Внутри коробки сидит кот. Будет кот жить или умрет, зависит от поведения субатомной частицы. Если частица закрутится в одну строну, откроется колба со смертельным газом. Если же закрутится в другую — колба останется закрытой. По Копенгагенской интерпретации, пока коробка закрыта, и то и другое существует как вероятности, поэтому кот одновременно и жив, и мертв. И только если открыть коробку, появляется единственная реальность».

Я нажимаю кнопку «отправить». У меня мокрые ладони, я вытираю их о шорты.

Ответ приходит минутой позже:

«Это, определенно, один из самых необычных способов начать разговор. Обычно люди говорят о погоде или о спорте. Впрочем, я и на такие вопросы тоже не знаю, что отвечать».

Ну конечно. Он не хочет слушать про квантовую теорию. Никто обычно не хочет.

«Оставить тебя в покое?» — отправляю я.

«Нет, — моментально реагирует он. — Можешь хоть всю ночь рассказывать мне о Копенгагене. Слушай, давай перейдем в чат? Будет быстрее».

«Хорошо». Я захожу в чат.

«Так как тебя зовут?» — спрашивает он.

Думаю, не страшно предоставить ему такие сведения. «Элви Фитц».

«Элви? Так же, как такого парня из фильма „Энни Холл“?»

«Ну, это может быть и женским именем!»

«А, так ты девушка?»

«Я женского пола, да».

«Мне нравится, — пишет он, — в смысле, имя твое нравится. Лучше, чем мое. Стэнли Финкел. Оно подошло бы ведущему какой-нибудь мерзкой телевикторины. А еще „Стэнли“ рифмуется с „хрен ли“. Что, сама понимаешь, вызывало фурор в старшей школе».

«Мне кажется, нормальное имя».

«Ну спасибо:)» И добавляет: «Можно задать вопрос? А как ты нашла мой телефон?»

«Видела, как ты бросил его в пруд». Он не отвечает. Я жду. «Ты зачем его выбросил?»

Проходит несколько минут, он все еще не ответил. Я начинаю думать, что он ушел. Через минуту высвечивается новое сообщение:

«Элви? Спасибо».

«За что?»

«Ни за что. Просто хотел сказать спасибо».

Не помню, когда последний раз меня кто-то благодарил. Странное чувство.

«Мне нужно идти», — пишу я.

И закрываю ноутбук. Некоторое время я сижу, глядя в пустоту. Мое сердце бьется быстрее обычного.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Той ночью я мало спала. Любые изменения в привычном графике всегда плохо влияют на мой сон, а за последние несколько дней случилось много необычного.

Наконец я перебираюсь на диван и подставляю лицо лучам солнца, пробивающегося сквозь занавески. Свет озаряет комнату и льется на пол, освещая убогий серо-голубой ковер и стопки книг и журналов, беспорядочно заполнившие углы моей гостиной. Запах испортившегося сыра пронизывает воздух. Я отрываю себя от дивана и плетусь на кухню, там завариваю крепкий кофе. До моей смены осталось меньше часа. Нужно собраться на работу.

Я чищу зубы, расчесываю волосы, заново заплетаю косички и моюсь мочалкой над тазом с мыльной водой. Мне не нравится принимать душ или ванну, но мыться можно и без них, не говоря уже о том, сколько воды я экономлю. Даже волосы можно помыть в раковине. Просто занимает это чуть больше времени.

На улице холодно, и машина не заводится с первого раза. Я поворачиваю ключ, а она издает сухой щелчок и тихо хрипит. Я еще несколько раз пытаюсь завести ее, и вот наконец мотор жизнерадостно фыркает.

На работе я отмечаюсь и иду по мощеной дорожке. Когда прохожу мимо таблички про антропоморфизм, кожа зудит, как от аллергии.

Сегодня я должна кормить животных, поэтому достаю пакеты с форелью и кальмарами из холодильной камеры в кладовке, нарезаю скользкое серо-розовое мясо на маленькие кусочки и скармливаю его двум речным выдрам. Затем даю гиббонам фрукты. Гиббоны — это парочка по именам Персефона и Аид. Предполагаю, это такая ирония.

Самка нежно-золотистой окраски свешивается с ветки, чтобы потянуть меня за косичку, я ей это позволяю. Прикосновения животных никогда не беспокоили меня так, как контакт с людьми.

Я продолжаю обход. В большом вольере за решеткой, на ветке искусственного дерева восседает краснохвостый сарыч по имени Шанс. Он — первый сарыч, которого зоопарк взял из реабилитационного центра для диких животных несколько недель назад. Глаза у него ясные, золотисто-медные — цвета шампанского и истертого медяка.

Я очень медленно открываю дверь и достаю из кармана пакет с мертвой мышкой. На руках у меня толстые защитные перчатки, цвета хаки, как и моя форма. Я достаю мышку из пластиковой упаковки и держу ее за хвост.

— Завтрак подан, — говорю я.

Желтые пальцы Шанса стискивают ветку. Когти у него черные, длинные и очень острые, предназначенные для того, чтобы схватить жертву и проткнуть ей жизненно важные органы. Но дни его охоты закончены. Он сгибает обрубок, оставшийся от левого крыла.

Я открываю дверь клетки, кладу мышь внутрь и подталкиваю ее ногой. Шанс хохлится, разглядывая грызуна, но не двигается с места.

С тех пор как он у нас появился, я провожу с ним много времени. Он все еще побаивается людей, как и все дикие животные поначалу. А поскольку Шанс пережил очень тяжелое ранение, он быстро начинает нервничать. Если бы он был человеком, его состояние можно было бы назвать посттравматическим синдромом. В зоопарке не самая подходящая для него обстановка, но раз уж он здесь, ему придется свыкнуться с присутствием людей. Понадобится какое-то время, но у нас с ним уже наметился прогресс. Поначалу он паниковал, когда кто-то просто заходил к нему в клетку. Возможно, когда-нибудь он даже станет есть с моей руки, пока же я пытаюсь приучить его хотя бы есть в моем присутствии.

Мышка лежит между нами на грязном полу.

Шанс спрыгивает вниз, хватает мышь и забирается обратно на дерево, используя обрубленное крыло как рычаг и цепляясь когтями за ветки. Меня впечатляет, как быстро он приспособился.

— А что с этой птичкой случилось?

Знакомый гнусавый голос словно наждачкой проходится по ушам. Я поворачиваюсь к Тоби, новенькому сотруднику на полставки. Он стоит с виноградной шипучкой в руке, вытянутое лицо испещрено прыщами, несколько непослушных каштановых прядей выбивается из-под кепки.

— На него напали в дикой природе, — отвечаю я. — Может, койот, а может, лиса. Сложный перелом крыла, пришлось ампутировать.

Тоби подносит банку ко рту и долго с хлюпаньем из нее пьет.

— Ну отстой, — говорит он. — Нет ничего более удручающего, чем птица, которая не может летать.

— Ну есть вещи и пострашнее этого. Холокост, например.

Тоби смеется, да так громко, что я вздрагиваю.

— Твоя правда. — Он делает еще глоток и вытирает рот рукой. — Слушай, а можно я его покормлю?

Меня это злит. Тоби в основном работает в киоске и меняет пакеты для мусора. Он не умеет обращаться с животными.

— Нет.

— Почему?

— Потому что он к тебе не привык.

— Ну и что? Это же совсем несложно. — Тоби пинает решетку. — Эй, птичка! Птичка!

Шанс шарахается назад.

Я напрягаюсь:

— Не делай так больше. Он воспринимает резкие движения как опасность.

Тоби ухмыляется, обнажая слишком большие резцы:

— Да расслабься! Я просто дурачусь. Ты чего, юмора не понимаешь?

Мне хочется спросить, как бы он себя почувствовал, если бы шумный гигант заточил его в клетку и потом начал стучать по прутьям. Тогда ему тоже было бы смешно?

— Тебе пора работать, — говорю я. — Во время смены нельзя употреблять напитки.

— У меня обеденный перерыв. — Он ковыряет мизинцем в ухе, затем смотрит на наручные часы. — Кажется, пора возвращаться. Увидимся. — Он уходит.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю. Не думаю, что он продержится больше недели. Мисс Нэлл не выносит лодырей, это одна из ее черт, достойных восхищения. Мне просто нужно дождаться, когда его уволят.

Я беру в кладовке еще один пакет с мертвыми мышами и иду в террариум кормить змей. По пути вижу, как возле клетки с гиенами милуется влюбленная парочка: они обнимаются, мальчик шепчет что-то девочке на ушко, она смеется и целует его.

Смотреть, как кто-то проявляет чувства на людях, мне всегда было неловко. Но отчего-то в этот раз я не могу отвести глаз. Они оба выглядят такими счастливыми. Кажется, что это так просто, так естественно.

Девушка замечает, что я уставилась на них, и ее улыбка потухает. С ее губ слетает слово «чудила». Она берет парня за руку и уводит его, оставляя меня одну.

Тепло медленно растекается по моему лбу и задней части шеи, обжигая уши.

Чудила.

Мир распадается на части, и мне снова шесть лет, я подхожу к группе девочек на детской площадке во время перемены. Мое сердце замирает, а на уровне пупка в животе словно бы застрял маленький твердый орех. Девочки смеются и болтают. Когда я подхожу, они разом замолкают и выжидающе смотрят на меня. Улыбки с их лиц исчезают.

У меня дрожат коленки, я тереблю свою рубашку и тяну себя за косичку, пока не чувствую покалывающее давление на коже головы. Я только приоткрываю рот, как все слова вываливаются разом:

— Привет, меня зовут Элви Фитц, можно с вами поиграть.

Девчонки переглядываются. Они разговаривают без слов, передавая беззвучные сигналы глазами, я так и не научилась этого делать.

Белокурая девочка поворачивается ко мне с широкой улыбкой:

— Ладно, давай играть. Будем играть в «собачку». А раз ты новенькая, можешь быть собачкой.

Я все еще одной рукой тяну себя за косичку, другой — тереблю рубашку:

— А как в нее играть.

— Нужно встать на четвереньки и начать гавкать.

Напряжение в животе смягчается. Это же так просто. Я встаю на четвереньки:

— Гав-гав-гав!

Девочки смеются. Я начинаю гавкать громче и быстрее. Я вдыхаю и переворачиваюсь на спину, затем начинаю раскапывать руками опилки, которыми покрыта площадка, и девочки практически визжат от восторга.

Вокруг собираются другие ребята. Кто-то бросает палочку и кричит:

— А ну-ка, принеси, хорошая девочка!

Я хватаю палку ртом. Все еще больше смеются. Я внутренне трепещу от восторга. Никогда не думала, что так быстро смогу завести друзей.

Одна из девочек смотрит на другую, закатывает глаза и крутит пальцем у виска.

Я замираю. Палочка выпадает изо рта. Я уже раньше видела, как люди делают такой жест. Я знаю, что он значит.

Дети столпились вокруг меня, уставились с открытыми ртами. Больно в грудной клетке. Я слишком быстро дышу, но не могу остановиться.

Шепот эхом звучит у меня в ушах:

— Чудила. Ненормальная.

Я роняю палку и бегу. Я убегаю с площадки, прочь от школы, но голоса все еще звенят в ушах.

Дома я беру коробку шоколадных подушечек и усаживаюсь перед телевизором. Пересматривая сериал «Космос», я целыми пригоршнями достаю сухой завтрак из коробки и отправляю в рот. Мой взгляд падает на ноутбук, стоящий на кофейном столике.

Интересно, Стэнли написал мне еще что-то с прошлой ночи?

Я выключаю телевизор и кручу кубик Рубика. Вращаю цветные ряды туда-сюда, даже не стараясь его собрать, просто ощущаю гладкий пластик в руках и слушаю приятное клацанье, когда ряд встает на нужное место. Мой взгляд снова натыкается на ноутбук.

Общаться с кем-то в Сети кажется безопасным. Если я буду соблюдать безопасную дистанцию и сводить разговоры к нейтральным темам, разве это может мне чем-то навредить?

Я беру ноутбук и открываю почту. Там и впрямь оказывается письмо от Стэнли.

«Слушай, так про этого кота, который и мертвый, и живой… Мир и правда так работает? В смысле, вещи становятся настоящими, только когда мы их наблюдаем? Но что это может означать?»

Я включаю ГуглЧат. Он сидит онлайн, дожидаясь меня. Странное, сосущее чувство появляется в животе, ощущение полета, какое бывает на американских горках.

Он задал мне вопрос по физике. Вопрос мне понятен, и я смогу с ним справиться.

«Кот Шрёдингера — это просто мысленный эксперимент. Изначально его использовали для иллюстрации абсурдности Копенгагенской интерпретации, но кто-то воспринял его всерьез».

«Ты это изучаешь? В смысле, ты на физическом факультете?»

«Я не учусь в колледже, мне семнадцать».

«Ну, значит, ты ходишь на подготовительные курсы»

«Нет, я вообще нигде не учусь», — отвечаю я.

Короткая пауза.

«Тогда ты на домашнем обучении? Моя мама несколько лет обучала меня дома. Может, не всем такой метод по вкусу, но я думаю, что нормально учиться у родителей».

«У меня нет родителей».

Снова пауза.

«Прости», — отвечает он мне.

«Почему ты извиняешься?»

Он молчит. Я ерзаю, сидя на диване, и думаю, не сказала ли что-то не то. Мне не так часто приходится обсуждать с людьми свою жизнь — рассказывать, что у меня не осталось в живых родственников, по крайней мере настолько близких, чтобы забрать меня к себе; что моя мама умерла, когда мне было семь, а папу я никогда даже не видела. В те несколько раз, когда я об этом упоминала, люди внезапно замолкали и сразу же меняли тему.

Появляются новые сообщения:

«Я знаю, как это сложно — остаться одному».

Мое сердце подскакивает в груди:

«Твои родители тоже умерли?»

«Вроде того. Мой отец еще жив, но мы не особо общаемся. Мне девятнадцать, поэтому я могу жить самостоятельно, в любом случае. Я как-то справляюсь, но это не просто. Представляю, что тебе еще сложнее».

Он один. Как и я.

Мое тело тихонько раскачивается вперед-назад. Рука тянется к левой косичке и начинает ее дергать. Я узнаю нарастающую внутри тревогу, мне нужно перевести беседу в более безопасное русло.

«Я справляюсь, — отвечаю я. — Но вообще-то, чтобы учиться физике, учитель не нужен. Каждый может найти информацию, стоит только захотеть. А читательский билет стоит гораздо меньше, чем колледж».

«Ха-ха, ну вот я учусь в колледже и готов подписаться под твоими словами, — отвечает он. — Физику я, правда, не изучаю. Я больше по гуманитарным наукам. В качестве обязательного предмета по точным наукам я выбрал нейробиологию, потому что думал, там будет про то, как мы мыслим и что делает нас людьми. Но чаще это просто „запомните вот эти 50 процессов, которые задействованы в движении глаза“. Довольно занудно».

«Звучит не так уж занудно. Я люблю читать о мозге. Это помогает лучше понять поведение людей».

«Мы все еще многого не знаем о том, как работает мозг, правда ведь?»

Я обещаю себе, что поболтаю еще несколько минут и выйду из Сети.

Мы разговариваем о восприятии и природе реальности, потом начинаем обсуждать правду и то, как чужое мнение влияет на наши убеждения. А это, в свою очередь, приводит нас к разговору о том, как взрослые врут детям.

Мы рассказываем друг другу, как узнали, что Деда Мороза не существует: он заплакал; меня же эта новость оставила равнодушной, потому что представить, как волшебный, всезнающий толстяк влезает в мой дом каждое Рождество, мне и так было трудно.

Я рассказываю ему, как в детстве мне говорили, что с медом и долото проглотишь, что на самом деле не то чтобы ложь, а скорее, поговорка, которую не стоит воспринимать буквально. В детстве я долго не могла понять разницу, а мед до сих пор есть не могу, потому что представляю, как вместе с ним в горло и пищевод проникают столярные инструменты.

Я узнаю, как ему мама в детстве говорила, что гром бывает оттого, что ангелы играют в боулинг. А полумесяц — это ноготок на руке Бога.

Я отвечаю, что Луна — это шар из железа и камней, и она движется от нас все дальше и дальше. Каждый год она отдаляется на 3,8 сантиметра. Мы ее скоро потеряем.

«Да ты пессимистка», — пишет он.

«Ну это всего лишь факт», — отвечаю я.

«Но ведь 3,8 сантиметра — это же вообще ничего. Вряд ли что-то существенно изменится, как думаешь?»

«На ближайшие миллионы лет, скорее всего, нет. Может, человеческая раса исчезнет к тому моменту. Но все же некоторые вещи только кажутся нам незыблемыми. Солнце, например, когда-то расширится, поглотит всю Солнечную систему и погибнет».

Повисает пауза.

«Красивая ночь, — присылает он сообщение. — В смысле луна. Ты ее видишь из окна?»

Я выглядываю. Луна почти полная, а вокруг нее дымчатое кольцо света.

«Да».

«Если она отдаляется, — пишет он, — нужно любоваться ею, пока она здесь».

Облака медленно проплывают мимо луны, то погружая мир во тьму, то снова озаряя его призрачным мерцанием.

«Тебе не стоит тут засиживаться со мной, — пишет Стэнли. — Я понимаю, что уже поздно, и тебе, наверное, пора в кровать».

Я смотрю на часы — 4 утра:

«У тебя бессонница, да?»

«Хаха, ну ты меня раскусила. Да, не горю желанием снова ворочаться в кровати».

Я его отлично понимаю. Нет ничего хуже, чем в четыре утра лежать вот так в одиночестве, с бессонницей, под тиканье будильника, эхом раздающееся в голове.

«Я могу посидеть с тобой, если хочешь», — неожиданно для самой себя пишу я. Но на самом деле я просто хочу с ним еще поговорить. Это оказалось удивительно затягивающим процессом.

«Спасибо, но я не хочу, чтобы ты из-за меня была завтра как выжатый лимон. Мне и самому стоит хотя бы попытаться уснуть. У меня занятие утром, и я не хочу сидеть на нем как зомби».

«Тогда я пришлю тебе запись альфа-волн. Их используют для медитации, но я их слушаю, чтобы уснуть. Иногда помогает».

«Спасибо, это очень мило с твоей стороны:)»

«Я тут особо ни при чем».

«В любом случае спасибо!»

Я загружаю треки, отправляю ему ссылки и выключаю мессенджер. Некоторое время я сижу тут же, на диване. Луна просвечивает сквозь занавески. В комнате очень светло. Я встаю, растягиваю пальцы и прижимаю ладонь к окну, закрывая переливающийся шар, словно я могу поймать его сияние.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Мертвая мышка лежит на моей защищенной перчаткой ладони. Я очень медленно протягиваю руку.

Шанс нахохливается, разглядывая меня. Я вижу свое отражение в его точно стеклянной выпуклой роговице. Одним резким движением он хватает мышь, прокалывая ее желтыми когтями, и вытягивает кровавый кусок мяса клювом. От восторга меня пробивает дрожь. Он впервые взял еду из моих рук.

Ястребиные когти могут оказывать давление более чем в семьдесят килограмм, они созданы, чтобы крепко ловить и обездвиживать жертву. Даже с одним крылом он мог меня серьезно ранить. Но он не станет этого делать, если я не буду резко двигаться и не напугаю его. За последние две недели он стал гораздо больше мне доверять. Хочу скорее рассказать Стэнли о своем успехе.

Странно, насколько привычными стали эти разговоры, как быстро и просто он стал частью моей жизни.

Шанс разделывается с обедом и зевает. Перья на его горле кремово-желтые с коричневым в черную крапинку. Когда он расправляет свое единственное крыло, солнце пронизывает его пуховые перья, делая их почти прозрачными.

Я смотрю на часы: мне тоже пора обедать. Стянув и вернув на место перчатки, я мою руки и забираю из машины пакет с обедом. Я возвращаюсь к главному зданию, где находится комната отдыха для персонала. В коридоре перед входом замираю: в комнате отдыха кто-то есть, через дверь слышно, как там разговаривают. Я узнаю голос Тоби и другого сотрудника, молодого человека со сросшимися бровями, чье имя никак не запомню.

— Ну не знаю, чувак, — говорит Монобровь. — Она странная какая-то.

— Я не то чтобы собираюсь звать ее на свидание, — отвечает Тоби, — просто у нее классная задница, я бы ее шлепнул.

— У нее разве не аутизм или что-то такое?

— Ну и что, она теперь трахаться не может?

— Гадость! — отвечает Монобровь. — Да ты больной, чувак!

Тоби смеется.

Я беззвучно отхожу, выбегаю из здания и прислоняюсь к стене. Мое сердце бьется быстрее обычного. Под кожей неприятное дергающее ощущение — чувство, возникающее всякий раз, когда я случайно подслушиваю, как люди обсуждают меня за моей спиной. Чувство голода испаряется, я выбрасываю сэндвич, берусь за метлу и совок и начинаю подметать дорожку.

После работы я еду сразу домой. С тех пор, как я начала переписываться со Стэнли, я перестала ходить в парк. Он туда больше не приходит, а без него парк кажется опустевшим.

Сегодня среда, моя встреча с доктором Бернхардтом в четыре часа.

На этот раз я не хочу быть застигнутой врасплох и к его приходу привожу квартиру в порядок: все поверхности чищу с «Лизолом» и закидываю грязные вещи в кладовку. Я купила упаковку апельсинов, поэтому он не сможет вменить мне недостаток фруктов и овощей на кухне.

— Вообще-то, — говорит он, — ты могла бы предложить мне присесть и чего-нибудь выпить.

— Я думала, что если вы захотите, то сядете, и попросите, если захотите пить.

— Да, но вежливо бы было предложить самой.

Я расшифровываю это как то, что ему хочется пить. Хотела бы я, чтобы люди говорили более прямо.

— У меня есть вода, кофе и апельсиновая газировка.

— Мне простую воду, спасибо.

Я наполняю стакан, ставлю на кофейный столик; доктор Бернхардт сидит, внимательно рассматривая меня поверх очков.

— Ну, — говорит он, — как жизнь?

Это дежурный вопрос, и обычно я отвечаю на него «нормально», не вдаваясь в подробности. Но после прошлого раза чувствую, что нужно отвечать конкретней.

— У меня кое-то появился.

Он вскидывает брови:

— Ты хочешь сказать, что…

— Мы просто общаемся в Сети, — опережаю я. — Мы, среди прочего, обсуждаем квантовую теорию. — Я наливаю себе стакан апельсиновой газировки.

— Ну а что еще ты мне можешь рассказать про этого человека? Сколько ему или ей лет?

— Ему девятнадцать, и он учится в колледже Уэстерли.

— А еще?

Я делаю глоток газировки. Шипучка покалывает мне горло.

— Ну он… интересный. Мне нравится с ним разговаривать, — это признание кажется мне странным. — Но мы никогда не встречались вживую.

— Дружба по переписке лучше, чем ее отсутствие. В любом случае, я понимаю, что для тебя это большой шаг. Звучит так, что у вас много общих интересов.

— Вроде того. Он не очень разбирается в физике и все переводит в метафоры. Но иногда вещь — это просто вещь.

— Даже так! Прекрасно, что ты начала выходить из зоны комфорта.

Следующие двадцать секунд он молчит. Кажется, что он о чем-то задумался. Наконец он глубоко вздыхает.

— Элви… ты все еще хочешь выйти из-под опеки как можно скорее?

Ну конечно я этого хочу! Я c самого начала этого хочу. И все же проходит несколько мгновений, прежде чем я отвечаю:

— Да.

— Я хочу, чтобы ты хорошенько подумала об этом. Подумала, что это будет для тебя означать. Ты станешь взрослой, что значит, ты теперь будешь полностью нести ответственность за свои финансы. Ты не будешь получать никакой помощи от государственной системы.

Я не получаю никакую помощь от государства, но я всегда знала, что существует подушка безопасности, и если я потеряю работу и не смогу платить за квартиру, то не окажусь на улице. Несмотря на все страдания, в пансионе у меня была крыша над головой и регулярное питание.

— Почему вы об этом заговорили.

— Недавно я говорил с судьей Грей. Она готова снова рассмотреть твое дело.

Его слова пропускают электрический разряд сквозь все мое тело. Не ожидала, что это случится так быстро. Предполагалось, что я должна встречаться с доктором Бернхардтом до своего восемнадцатилетия. Что же изменилось?

— Честно говоря, — продолжает он, — я бы предпочел, чтобы ты оставалась под наблюдением еще год. Мне кажется, спешка здесь ни к чему. Но решение зависит не от меня.

В голове моей пусто, белая, застывшая пустота.

— Элви? Тебе ни к чему торопиться. Можно еще немного подождать.

Но ведь это все, чего я хотела.

— Я готова, — вздыхаю я. — Когда, когда назначен прием?

— Через месяц. За это время я помогу тебе подготовиться. Мы заранее пройдемся по вопросам, которые она может задать. И я, разумеется, замолвлю за тебя словечко. Но окончательное решение за судьей Грей. Тебе придется убедить ее, что ты способна жить самостоятельно, что ты психически и эмоционально к этому готова.

Рука взлетает к левой косичке, пальцы сжимаются вокруг нее и тянут. Я замечаю это и возвращаю руку на место.

— Все, что мне нужно сделать, — предоставить судье доказательства того, что я дееспособный взрослый человек. Я оплачиваю счета. Я вовремя прихожу на работу. Этого ведь достаточно?

Доктор Бернхардт, кажется, ждет, что я скажу что-то еще, поэтому я произношу:

— Ок.

— Вот и хорошо. — Он делает глоток из стакана с водой, которого едва коснулся, — зачем он попросил этот стакан, если не собирался пить? Он встает и поворачивается к двери: — Я приду через две недели, и мы начнем готовиться, — в то же время, годится?

Я киваю. Прежде чем выйти за дверь, он останавливается и оборачивается через плечо:

— Рад, что ты нашла друга.

Дверь закрывается.

Друга. Неужели Стэнли — мой друг?

Тем же вечером я захожу в ГуглЧат, но Стэнли не в Сети. Я жду несколько минут, затем еще несколько минут. Что-то не так. Стэнли всегда заходит в чат ровно в восемь.

Проходит час. Я слоняюсь туда-сюда по квартире. Моя грудная клетка стеснена, словно ее опоясывают невидимые кольца и сдавливают все сильнее с каждой минутой ожидания. Я даже раздумываю, не выйти ли мне из чата и больше никогда не заходить. В конце концов, я начала общаться с ним, только чтобы избавиться от доктора Бернхардта, но этот вопрос меня больше не беспокоит.

Но я уже слишком привыкла к нашим со Стэнли ночным разговорам. Он стал частью моей жизни. Мне не нравится, что я жду, когда он появится. Это кажется опасным.

Наконец на экране появляется сообщение:

«Привет, прости, я сегодня поздно».

Мне наверное стоит вести себя как ни в чем не бывало, будто мне все равно. Но мне всегда тяжело давалось изображать безразличие.

«Где ты был?»

«Это длинная история».

«У меня есть время».

Значок «SFinkel печатает сообщение…» мигает на экране, исчезает, появляется снова. Он так иногда делает, словно сочиняет, а затем удаляет ответы.

«Сегодня на занятии по биологии я сломал малую берцовую кость. Наткнулся на парту. Понимаю, как абсурдно это звучит, но я ужасный растяпа, и такое со мной уже случалось. Совсем легкий перелом, но в больнице меня продержали несколько часов. Я почти что начал с ними ругаться, чтобы они не делали рентген. Но мне уже лучше. Они дали мне „Оксикодон“ для обезболивания. Отличная вещь. Прямиком отправляет тебя в волшебную страну. Они даже положили его в пакетик со смайликом, все как нужно».

Я перечитываю его слова.

«Ты не в порядке!» — пишу я.

«Чего?»

«Когда ты пишешь, что „в порядке“, — это значит, тебе плохо. А когда на самом деле в порядке — пишешь „замечательно“!»

Короткая пауза.

«Если быть до конца честным, мне паршиво. Дело даже не в боли. Я просто ненавижу больницы. Можно тебе позвонить? Я сейчас плохо соображаю. Говорить проще, чем печатать».

Но печатает он вроде нормально. Я начинаю раскачиваться.

До сих пор мои диалоги со Стэнли казались абстрактными, не привязанными ни к чему в моей настоящей жизни. Хоть я и знаю, как он выглядит, я общалась с ним лишь за безопасным экраном компьютера, и он никогда не склонял меня к большему. А теперь он чего-то хочет. Если я поговорю с ним по телефону, все изменится.

Мое учащенное, тяжелое дыхание пронизывает тишину.

«Элви?»

«Можешь мне позвонить, — отвечаю я. — Но я предпочитаю отвечать тебе в сообщениях, если тебя это устроит».

Немного помедлив, он спрашивает:

«Почему?»

Мой ответ кажется ему странным. Нужно просто сказать ему, что я немая, но я сомневаюсь в своей способности убедительно врать.

«Мне удобнее общаться письменно. Мне так проще».

«Ну хорошо. Если ты так хочешь».

Телефон звонит раз, другой. Я поднимаю трубку.

— Элви? — Голос у него примерно такой, как я и представляла, молодой и немного неуверенный.

«Я здесь», — набираю я. Одной рукой выходит печатать чуть дольше.

— Хм, привет!

«Здравствуй».

Повисают несколько сердцебиений тишины.

— Ну, как сегодня было на работе?

«Сносно».

— Ну это, наверное, хорошо. Это хорошо, что сносно, а не плохо. — Он тихо вздыхает. — Боже, я, кажется, совсем не в своем уме сейчас. Ну, а как… дела вне работы?

«Я читала теорию множественных миров».

— Правда?

Я начинаю набирать описание универсальной волновой функции, но прежде чем успеваю закончить, он говорит:

— Я очень хотел бы с тобой встретиться. В смысле, лично встретиться. Если ты нашла мой телефон, значит, ты живешь тоже где-то здесь неподалеку? Я подумал, может… пообедаем как-нибудь вместе или вроде того?

Сердце выскакивает из груди. По крайней мере, по ощущениям похоже.

— Не хочу на тебя давить, — продолжает он. — Я знаю, что ты любишь уединение. Но мне очень интересно узнать, какая ты на самом деле. Не то чтобы здесь не на самом деле. Ну, ты поняла.

В глазах у меня плывет, звуки путаются.

Когда чувства возвращаются, он тревожно произносит:

— Элви? Элви, ты там? Пожалуйста, ответь!

Телефон, скользкий от пота, прижат к моему уху. Я очень тяжело дышу, очень быстро. Меня подташнивает.

Он все еще зовет меня.

— Мне… — мой голос звучит плоско и хрипло. — Мне нужно идти.

Я вдавливаю кнопку большим пальцем, обрывая звонок. Перед глазами плывут черные точки, я прижимаю колени к груди.

Во вспышке света я вижу, как ворота Хранилища открываются, из-за них доносится гул.

Странное чувство в грудной клетке, словно бы хочу зевнуть, но не могу. Челюсти стиснуты. Тупая боль пульсирует где-то за левым глазом и выстреливает в основание шеи. Я узнаю начало панической атаки. Иду в ванну и заворачиваюсь в одеяло, но в этот раз оно не помогает.

«Никто еще не умирал от панических атак.

Через десять минут все пройдет.

Нужно просто перетерпеть», — я повторяю себе избитые фразы, хватая воздух ртом.

Когда приступ проходит, я все еще трясусь, лежа в ледяном поту. Я выбираюсь из одеяла, встаю на колени перед унитазом, и меня выворачивает.

Руки трясутся, я вытираю рот туалетной бумагой. Так плохо мне не было вот уже несколько месяцев.

На мгновение я задумываюсь, не позвонить ли доктору Бернхардту. Может, он найдет кого-то, кто пропишет мне успокоительное, чтобы меня отключило и боль унялась. Но я каждый раз трясусь от страха просто при мысли зайти в кабинет врача.

Когда мне было пятнадцать и я только вышла из приюта, мне назначили обязательные психологические консультации со старухой, которая источала соленый, рассольный запах, типа оливок. Приемы были короткими и формальными. Бóльшую часть времени я проводила, уставясь в стену и отвечая на ее вопросы очень поверхностно, ожидая, когда это все закончится. Я слишком много общалась с врачами и другими медицинскими работниками в детстве. И никто из них не помог мне по-настоящему.

Впервые я попала к психологу в третьем классе. В ее кабинете было полно игрушек и кукол. Также там было колесо эмоций с разными цветами и надписями «СЧАСТЛИВЫЙ», «ГРУСТНЫЙ», «ЗЛОЙ» и «СПОКОЙНЫЙ». На нашем первом занятии она пыталась научить меня улыбаться.

— Улыбка — простой способ проявить дружелюбие, — сказала она, показывая на свои розовые щеки с ямочками. — Вот так. А теперь ты.

Я обнажила зубы.

— Очень, — она кашлянула, — очень хорошо. Теперь попробуй улыбнуться вот в это зеркало.

Я сделала еще одну попытку.

— Еще разок. Попробуй расслабиться.

— Обезьяны показывают зубы в знак подчинения, — сказала я.

Он взглянула на меня своими яркими глазами и наклонила голову:

— Это очень интересно. Но ведь люди — не обезьяны.

— Обезьяны! Люди приматы, как шимпанзе или бонобó.

— Давай-ка еще раз попробуем улыбнуться.

На той же неделе в школе произошел еще один «инцидент», как говорили взрослые, когда случалось что-то плохое. Мальчик ходил за мной по школьным коридорам и перекатывал в пенале шарики, зная, как меня раздражает этот звук. Казалось, что шарики катаются внутри моей черепной коробки, ударяясь о ее стенки. Я попросила его перестать, но он продолжил. Я притворилась, что не замечаю его. Но он все не отставал от меня, грохоча шариками все громче и громче и напевая монотонным голосом: «Робо-тор-моз, Робо-тор-моз». В конце концов я развернулась и вмазала ему по лицу. Меня наказали на два дня.

— Теперь давай поговорим об этой ситуации, — говорит психолог на нашей следующей встрече. — Что нужно было бы сделать, чтобы все сложилось иначе?

Я сижу, скрестив ноги и уставившись в одну точку на полу.

— Просто сделайте так, чтобы они перестали меня обижать.

Пауза.

— Ну это не совсем моя работа, милая. Ты можешь поговорить об этом с директором или учителями.

— Я уже говорила. Они тоже не могут это остановить.

— Сейчас давай поговорим о том, что произошло с тем мальчиком. Я знаю, что он начал первый, но ты не можешь контролировать действия других людей. Ты можешь контролировать только то, что делаешь ты. Так вот, скажи мне, что ты могла бы еще сделать, кроме того что бить его по лицу?

— Пнуть его, — бормочу я.

— Я не об этом.

Почему все ведут себя, словно я сама виновата в том, что другие дети издеваются надо мной? И почему именно мне нужно меняться?

Оставшееся время приема я отказываюсь говорить, и она отпускает меня пораньше. Когда настало время следующей встречи с розовощеким психологом, я заперлась в своей комнате. Я решила, что если взрослые не собираются мне помогать, то пусть отставят меня в покое.

Туман воспоминаний рассеивается, я включаю в воду в раковине и полощу рот, чтобы избавиться от кислого привкуса рвоты.

В почте вижу несколько непрочитанных сообщений от Стэнли. Я провожу пальцем по тачпэду и навожу курсор, чтобы открыть первое из них, но в последний момент останавливаюсь. Я не готова, мне нужно прочистить голову, снова нащупать свой центр контроля.

Я закрываю ноутбук.

В животе урчит — я ничего не ела с утра. Завариваю себе лапшу быстрого приготовления и переключаю каналы, пока не попадаю на передачу о дикой природе.

Белые медведи неторопливо бредут по снегу. Глядя на них, я чувствую, как мои мышцы расслабляются и сердцебиение замедляется. Животные живут просто: ешь, играй, спаривайся, выживай. Им не приходится заботиться о квартплате, работе или странных, запутанных, смущающих чувствах. Я с хлюпаньем втягиваю немного лапши.

На экране спаривается пара белых медведей. Веки самки сжаты, глаза словно щелки, зубы обнажены, язык вывалился — в неудобстве или удовольствии, а может, и в том и в другом, пока самец забирается на нее сзади.

Я вдруг замечаю, что перестала жевать и лапша жижей лежит в моем рту.

Самец медведя заканчивает, слезает и уходит прочь.

Самка растягивается на снегу, зевает, округляя розовый язык.

В моем сознании появляется парочка, которую я видела в зоопарке две недели назад, — их простой, естественный физический контакт, то, как они смотрели друг на друга, словно ничего больше не существует. Интересно, занимаются ли они сексом.

Я этим никогда не смогу заняться. Я не терплю даже, когда ко мне просто прикасаются.

Но все животные, и люди в том числе, запрограммированы размножаться. Это базовый инстинкт, как еда и испражнение.

А я все же человек, правда ведь?

Эти мысли заставляют меня вспомнить подслушанный разговор Тоби и Моноброви, озабоченные комментарии Тоби и шок его собеседника: «Фу, да ты извращенец!»

Я, конечно, никогда не стала бы спариваться с Тоби. Он идиот и жестокий, обращается с животными, как с вещами. Сложно даже представить менее привлекательного человека. Но меня раздражает, что Монобровь счел его влечение ко мне столь отвратительным. Неужели он думает, что просто потому, что я другая, у меня не может быть сексуальных отношений? Что я не могу чувствовать влечение?

А что, если он прав?

Эта мысль, точно блоха, забралась на подкорку мозга, вызывая зуд и не давая мне покоя.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

На следующий день я наконец-то открываю почту и вижу еще одно новое сообщение от Стэнли:

«Если не хочешь встречаться, нам совсем не обязательно. Мы и дальше можем просто переписываться в Сети. Не хочу этого лишиться. Дай знать, что с тобой все в порядке».

Несколько минут я сижу, пялясь в экран. Он предлагает мне пойти на попятную, дает путь отступления к прежним безопасным отношениям по переписке. Мне стоит воспользоваться этой возможностью, сказать ему, что мы никак не сможем встретиться. Мы можем вернуться к нашим длинным полуночным разговорам о бытии.

Но сейчас, когда паника спала, я позволяю себе — со всей осторожностью — рассмотреть и другую возможность: что, если я все же встречусь с ним?

Я проигрываю в голове различные сценарии, наподобие компьютерных симуляций боевых стратегий, но все они сводятся к двум основным возможностям. Первая: я запаникую и скажу что-нибудь глупое. Будет ужасно унизительно. Я уползу домой и продолжу свою монотонную, но безопасную жизнь в одиночестве. Вторая: каким-то неведомым мне способом все пройдет хорошо, и он захочет встретиться еще раз.

Вторая возможность пугает меня гораздо больше первой. Но больше всего меня бесит, что, несмотря на страх, какая-то часть меня все еще хочет с ним встретиться. И раз уже эта идея поселилась во мне, теперь от нее не избавиться.

Я беру кубик Рубика и начинаю возиться с ним, вращая цветные грани, прокручивая их, вместе с мыслями, снова и снова. Я освобождаю голову от всех эмоций, становясь спокойным, рассудительным компьютером, и загружаю всю имеющуюся информацию.

Что-то щелкает.

Я пишу Стэнли:

«Встречаемся завтра в шесть вечера в парке».

И закрываю ноутбук, не дожидаясь ответа.

Ночью я не могу уснуть, смотрю в потолок, мой мозг снова и снова перебирает все, что может пойти не так.

Но я приняла решение. Я это сделаю.

Я выпиваю снотворное, продающееся без рецепта, сознание погружается в унылый туман, но я не проваливаюсь в сон. Вместо этого голову начинают наполнять картинки, вещи, о которых я не думала уже несколько лет.

Люди говорят, что прошлое не может ранить. Они ошибаются.

Человеческие существа воспринимают время как линейную последовательность с причинно-следственной связью, словно мы какие-то муравьи, бредущие по бесконечной нити, и всегда двигаемся прямо, никогда в сторону или назад. Мы думаем, что прошлое перестает существовать, как только оно заканчивается для нас. Но это не совсем правда. Некоторые физики-теоретики считают, что время больше похоже на бесконечное море, где все возможности существует одновременно.

В общем, прошлое живо. Оно происходит.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Мне девять лет. Джессамин Кутье, девочка из моего класса, празднует день рождения дома, и я приглашена с ночевкой.

Не знаю, как так вышло. Джессамин мне не подруга. Более того, я слышала в школе, как она говорит про меня гадости. Приглашение попахивает ловушкой, и я не хочу идти, но мама умоляет меня.

— Тебе это пойдет на пользу, — говорит она. — Может, ты заведешь друзей. Пожалуйста, просто попробуй.

И я иду.

Бóльшую часть праздника девочки не обращают на меня никакого внимания. Когда же настает время ложиться спать, они раскладывают спальники на полу в комнате Джессамин, но спать не ложатся — они болтают и смеются, пока я считаю полоски на обоях. Приторный запах клубничных и жвачных шампуней и гигиенических помад, раздражая, заполняет мои ноздри. Это девчачий запах, запах популярных.

— Ну ладно, — тихо хихикает Джессамин, обращаясь ко всем, кроме меня, — теперь каждая должна сказать, какого мальчика она бы поцеловала.

Снова смех, переходящий на визг.

Я замечаю плюшевого лягушонка на кровати Джессамин.

— Знаешь, — произношу я громко. — Некоторые амфибии сбрасывают кожу, а потом съедают ее.

Девочки затихают.

— Они это делают, чтобы сохранить белок.

Никто не произносит ни слова.

— Я пойду в ванную.

Я поднимаюсь.

Когда возвращаюсь назад по коридору к полуоткрытой двери в спальню, я различаю доносящийся оттуда шепот. Я останавливаюсь, затаив дыхание.

— Ребята, нельзя над ней издеваться. Она наполовину отсталая. Мне Кристен сказала.

— А как можно быть наполовину отсталой?

— Ну она как бы жутко умная. Она знает все эти вещи, которые ни один нормальный человек не знает. Она просто чудила.

— Знаете, а ее мамаша тоже с приветом. У нее даже папы нету.

— Моя мама говорит, что ее мама пила, когда была беременна ею, поэтому она и вышла такой.

— Что пила? Алкоголь?

— Блин, ну а что еще? Молоко, что ли?

Они смеются.

— Ш-ш-ш! Кажется, она вернулась.

— Ой, черт!

Я вхожу в комнату, упираю руки в бока и говорю:

— Мама не пьет. Она ни в чем не виновата. Это я просто такая.

Они ерзают на месте, уставившись в пол. На этот раз не я, а они боятся посмотреть мне в глаза.

Моя голова горит. Внезапно сложно дышать. Я хочу забыть всю эту дурацкую ночевку и уйти домой, но если я уйду, они снова начнут меня обсуждать. Поэтому я выключаю свет, залезаю в спальный мешок и объявляю:

— Я ложусь спать.

На несколько минут воцаряется безмолвие. Затем они начинают шептаться. Я затыкаю уши, но все равно их слышу. Запах фруктовой жвачки спальни Джессамин заполняет ноздри и спускается в горло, меня начинает тошнить.

Ненавижу их запах.

Когда терпеть становится невмочь, я уползаю в ванную, и меня рвет пиццей и тортом, съеденными раньше. Они выходят пенными струйками с вкраплениями розовой и желтой глазури.

На улице дождь, и мой дом в полутора километрах отсюда, но мне плевать. Я пешком иду домой. Воздух тяжелый и влажный, а лужайки и деревья насыщенного, экзотического зеленого цвета.

Вся вымокшая и дрожащая, кулаком стучу в дверь своего дома.

Когда мама открывает дверь, я вижу ее в синем халате с припухшими сонными глазами.

— Элви, что… Боже мой! Родная, ты вся промокла! Что случилось?

Я молча прохожу в гостиную и сворачиваюсь клубочком на диване. Она садится рядом и осторожно кладет руку мне на плечо. Обычно мамино прикосновение не причиняет боли, но я чувствую, словно с меня содрали всю кожу, и дергаюсь. Ее рука возвращается на место, и мама сидит, беспомощная, наблюдая, как все мое тело содрогается в почти беззвучных рыданиях.

Подняв голову, я вижу, что мама тоже в слезах.

Она утирает слезы в уголках глаз и устало улыбается:

— Прости. Я… я думала, что это может… Я думала, что стоит им тебя хоть немножко узнать, — ее голос подрагивает, затем обрывается: — Мне очень жаль.

Я не понимаю, за что она извиняется.

Я сажусь, подтягивая колени к грудной клетке и ежась. Дождь стучит по окну. На стенах в доме Джессамин висят фотографии, на которых вся ее семья улыбается и смеется. На нашей стене висит только выцветший календарь над телевизором с изображением пальм на пляже. Еще в доме Джессамин повсюду полно милых вещиц — статуэток, ваз, зеркал в серебряных рамах. Интересно, в каждом доме должны быть такие вещи?

Но кто это вообще придумал?

Я хлюпаю носом, вытираю слезы и жую ноготь на большом пальце. Через несколько минут я наклоняюсь к ней:

— Мама, можно я расскажу тебе секрет?

Она смотрит на меня, сведя брови.

— От Джессамин пахнет пóтом. Так плохо, что я не смогла уснуть, поэтому ушла.

Мама моргает, ее рот открывается, образуя что-то вроде буквы «О». Она опускает голову, так что ее волосы падают ей на лицо, ее плечи трясутся, и я думаю, что она продолжает плакать. Затем она издает беззвучный хрип, и я понимаю, что она смеется.

Я глухо икаю. И затем начинаю смеяться вместе с ней. Я думаю о торте, которым меня рвало, о пене с желтым и розовым в безупречно белом фарфоровом унитазе, и вдруг понимаю, что, скорее всего, забыла за собой спустить. Отчего-то это веселит меня еще больше. Мы всё смеемся и смеемся, и уже как-то само собой обнимаем друг друга. Я льну к ней, положив голову ей на плечо, словно нас обеих может смести лавина безумного, душащего смеха.

Наконец она успокаивается, с облегчением, тяжело дыша и улыбаясь; у нее на глазах слезы.

— Завтра мы куда-нибудь сходим, — говорит она. — Устроим себе праздник сами, и не нужна нам вонючка Джессамин.

На следующее утро она ведет меня есть блинчики в мой любимый ресторан «Серебряный доллар». Когда мы сидим и едим, она произносит:

— Знаешь, а тебе могло бы пойти на пользу снова заниматься с психологом.

Я протыкаю блинчики вилкой. Я и так хожу к психиатру, доктору Эванс, но она просто выписывает мне лекарства, чтобы я спокойнее вела себя в школе. Я перестала заниматься с последним своим психологом месяц назад.

— Я не хочу.

— Но тебе же было лучше, — говорит мама. — Ты училась, как… как же она это сказала? «Адаптироваться к социальным нормам». Если бы ты продолжала в том же духе, ты бы смогла завести друга. Было бы так хорошо, если бы у тебя появился хотя бы один друг.

Зачем нужна дружба, если ради нее мне придется притворяться кем-то другим?

— Я не хочу к психологу. Мне не нужны друзья. Мне нужна только ты.

Она на секунду меняется в лице.

— Ну я же не вечная, ты же понимаешь.

— Но ты будешь жить еще долго, правда ведь?

— Очень долго. — Она пытается улыбнуться, но улыбка выглядит странно, словно кто-то растянул уголки ее рта, потянув за невидимые веревочки.

После завтрака мы отправляемся гулять по магазинам, и она покупает мне маленькую желтую свечку в глиняном подсвечнике. Она пахнет медом, ванилью и клевером, но аромат ее не резкий, от него у меня не чешется в носу. Я храню тот подсвечник, хотя свеча уже давно сгорела дотла. Даже много лет спустя все еще можно различить на нем нотки аромата, поэтому я иногда опускаю к нему нос и глубоко вдыхаю.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Электронные часы на полу рядом с моим матрасом показывают 5:42.

Время настало.

Я надеваю выцветшую футболку с «Пинк Флойд», черную юбку, которую ношу всегда, и черно-белые полосатые чулки. Кроме рабочей формы, все мои вещи износились и полиняли. Чаще всего я покупаю одежду в секонд-хендах и комиссионных, и поскольку мне так сложно найти удобные вещи, я храню их, пока они в буквальном смысле не развалятся.

Я бреду в парк, пруд серый, в нем нет уток, воздух неподвижный и холодный. Стэнли сидит на своей любимой лавке, спиной ко мне. Волосы у него немного вьются, замечаю я. Сзади, где они длиннее всего, они спадают мягкими волнами.

Не знаю, что именно выдало мое присутствие, может, он услышал, как хрустнула веточка у меня под ногой, но через несколько минут он поднимает голову и оборачивается. Мое сердце прыгает в горло. Я быстро опускаю глаза. Ладони становятся влажными, я медленно подхожу и сажусь рядом с ним, не поднимая головы.

— Элви?

Я скрещиваю руки на груди.

— Привет.

Он одет в штаны цвета хаки и рубашку поло под голубой ветровкой, а под правой рукой у него костыль вместо привычной палочки. Из-под штанины виден гипс. После нескольких секунд тишины он нетерпеливо вздыхает:

— Я переживал, что ты не придешь.

— Я же сказала, что приду.

— Да, сказала, — он протягивает руку. — Странно говорить, что мне приятно познакомиться, но вот… привет.

Я нерешительно жму протянутую руку, затем быстро отпускаю, словно коснувшись горячей сковородки. Даже если его обижает мое нежелание его касаться, он не подает виду.

— Знаешь, — говорит он, — забавно, ты выглядишь ровно так, как я тебя представлял.

Первый раз я встречаюсь с ним глазами. И не могу перестать смотреть.

Глаза у него голубые, но не только радужная оболочка — склеры, белки, всё нежного дымчато-голубого оттенка, как внутренность ракушки, которую я однажды нашла на пляже. Я могу так близко их рассмотреть, и на несколько секунд у меня перехватывает дыхание. Мой голос вырывается тонкой струйкой шепота:

— Твои глаза…

Он чуть меняется в лице, мышцы напрягаются, и я останавливаюсь.

Нужно сказать что-то еще, я пытаюсь подобрать слова, но ничего не приходит на ум.

В разговоре мне нужно мысленно просеивать свои реплики через множество фильтров, чтобы убедиться, что они уместны. В онлайн-общении частые паузы в моей речи — не проблема, но здесь все по-другому. Я сижу рядом со Стэнли, с человеком, с которым я болтала каждую ночь на протяжении последних нескольких недель, и не знаю, что сказать.

Я начинаю тихонько покачиваться вперед-назад на скамейке. Ничего не могу с собой поделать. Рука хватает левую косичку. В нескольких метрах от нас, в корнях дерева кролик жует пожелтевшую траву.

И я начинаю бормотать.

— Знаешь, — говорю я, — многие считают кроликов грызунами, но это не так. Они, как зайцы и пищухи, относятся к отряду зайцеобразных. Зайцеобразные — растительноядные, а грызуны — всеядные. К тому же у зайцеобразных четыре резца на верхней челюсти вместо двух.

Он моргает.

Слова льются из меня потоком, заполняя тишину, как воздух заполняет вакуум, и я не могу остановиться:

— Еще о кроликах: у них нет подушечек на лапках. Вместо этого их стопы смягчает толстый слой меха. Они — из редких млекопитающих, у которых есть лапы, но нет подушечек. — Я продолжаю тянуть косичку; понимаю, что выгляжу и говорю совсем как безумная, но ничего не могу поделать. Я все больше волнуюсь, и становится еще хуже. Кролик отпрыгивает на метр дальше и продолжает есть траву.

Он откашливается:

— Это… ммм…

— Весь мир станет тебе врагом, Принц-с-тысячей-врагов, — мой голос звучит монотонно, словно я читаю наизусть детский стишок. — И как только они тебя поймают, они тебя убьют. Но сначала им надо тебя поймать.

Тишина.

Ну все. И пяти минут не прошло, а я уже все испортила. Может быть, мне просто нужно встать и уйти, чтобы избавить его от неловкости, когда он будет искать предлог, чтобы уйти самому.

— «Обитатели холмов», — произносит он.

Тело перестает раскачиваться, вздох застревает в горле.

— Та книга о говорящих кроликах, — продолжает Стэнли. — Это ведь из нее цитата? Солнечный бог говорит это кролику-принцу. Как там его звали?

— Эль-Ахрайрах, — произношу я еле слышно. Я смотрю на него искоса, сцепив руки. — Ты читал «Обитателей холмов»?

— Очень давно. Вот откуда у тебя такой ник в почте — ТысячаВрагов.

— Да.

— Он улыбается:

— Мне он показался знакомым, но я никак не мог вспомнить почему. Мне очень нравится эта книга.

Я уставилась на свои ноги и ерзаю. Затем достаю из кармана толстовки кубик Рубика и начинаю крутить в руках. Я понимаю, что во время разговора невежливо играть в игрушки, но когда я кручу что-то в руках, мне спокойнее. Если бы я не носила с собой повсюду эту вещицу, я бы уже давно начала курить.

— Знаешь, — говорит он, — обычно я молчун. Когда я разговариваю с однокурсниками, они в основном рассказывают мне что-то, а я киваю, это не очень похоже на диалог. Я предпочитаю считать, что просто умею слушать. Но иногда мне кажется, что на мое место можно поставить манекен и ничего не изменится.

Я подергиваю плечами и продолжаю крутить кубик Рубика:

— Со мной тебе тоже так кажется.

— Нет.

Кубик замирает у меня в руках.

Угасающий свет дня отражается на его угловатом лице с высокими скулами. Волосы у него все же не каштановые, думаю я. Они, скорее, темно-золотые, цвета пшеницы. Наши глаза на мгновение встречаются, он опускает свои длинные ресницы, пряча взгляд, легкий румянец заливает его щеки.

В нескольких метрах от нас кролик прыжком перемещается и продолжает щипать травку. Стэнли смотрит на него.

— Мне всегда было интересно… а чем же они питаются зимой? В смысле, кролики. Зимой же нет ни листвы, ни травы?

— Они питаются корой и засохшей травой, — отвечаю я. — Еще они едят собственные фекалии. Еда частично переваривается и выводится напрямую из слепой кишки.

— М… интересно.

Я щелкаю по ногтю большого пальца:

— Это называется цектрофофагия.

— Рад, что у людей такого нет.

Я засовываю кубик Рубика обратно в карман. Последние лучи дневного света тают в небе. На горизонте остается оранжевая полоса, просвечивающая сквозь ветки. Длинные тонкие руки Стэнли лежат на костыле.

— Я рад, что встретил тебя.

Я ощущаю странный трепет, словно в моей грудной клетке бьется мотылек.

Последнее мерцание дневного света затухает. Воздух кажется неподвижным, в животе у меня пустота, словно я стою на крыше высокого здания и смотрю вниз. И я понимаю, что нужно задать этот вопрос сейчас. Если я буду медлить, то никогда не решусь.

— Тебе нравится секс, — спрашиваю я, уставившись прямо перед собой.

Повисает долгая пауза.

— Мне… что?

— Секс нравится? — повторяю я, отчетливо произнося слова. Мои руки скрещены на груди.

— Ммм… а почему ты спрашиваешь? — его голос чуть вздрагивает.

— Потому что, — отвечаю я, продолжая смотреть перед собой, — я хотела спросить, хотел бы ты со мной заняться сексом.

Когда наконец я поднимаю взгляд на его лицо, глаза у Стэнли расширены и немного расфокусированы. На его лбу проступило несколько капель пота, и он утирает их рукавом.

— Ты имеешь в виду… ты хочешь сказать — в теории? Типа, если бы мы оказались на необитаемом острове, или остались бы последними выжившими после атомной войны, или?..

— Я спрашиваю, хочешь ли ты заняться со мной сексом сегодня?

Его рот несколько раз открывается и закрывается:

— Ты что, серьезно?

— А похоже, что я шучу?

— Ты хочешь заняться со мной сексом, — повторяет он. — Сегодня вечером.

— Да. — Я что, что-то неправильно сделала или задала вопрос неправильно? Или, может, ему даже представить такое противно. Я сижу неподвижно, сгорбившись и скрестив руки на груди.

Он крепче сжимает костыль. Глубоко вздыхает и трет бровь:

— Прости, просто это так неожиданно.

Мое дыхание учащается. Я снова вытаскиваю из кармана кубик Рубика и начинаю его крутить. Этот взгляд. Я уже видела такой взгляд. Голоса бывших одноклассников звенят в черепной коробке: «Чудила».

Я быстрее кручу кубик. Пальцы скользкие от пота. Кубик выскальзывает и отпрыгивает на землю, но я его не поднимаю.

Стэнли молчит уже тридцать секунд. Меня начинает мутить.

— Ну давай же, — шепотом произношу я, — скажи это!

— Что?

— Что я ненормальная. — Слова получаются жесткими и напряженными. Это плохо. Нужно убираться, пока ситуация не стала хуже. Я вскакиваю на ноги и ухожу.

— Подожди!

Я не останавливаюсь.

Он зовет меня и идет следом. Вскоре он начинает задыхаться. Походка у него неровная, перебиваемая глухими ударами костыля. О чем он только думает, пытаясь угнаться за мной со сломанной ногой. Я оборачиваюсь ровно в тот момент, когда его нога поскальзывается на грязи и он теряет равновесие.

Мое тело реагирует прежде, чем я успеваю что-либо понять. Я бросаюсь вперед и ловлю его. Он заваливается на меня, хватая воздух ртом. Сердце его бешено колотится в грудной клетке. Кажется, что крохотное животное, посаженное в коробку, бьется о стенки, пытаясь выбраться. Уже не помню, когда последний раз я оказывалась так близко к кому-то, чтобы услышать сердцебиение.

— Ты в порядке? — спрашивает он, задыхаясь.

— Да, — отвечаю я, тоже едва дыша. Странно, что он спрашивает меня, хотя это он поскользнулся.

Я понимаю, что наши тела соприкасаются по всей длине, и меня бросает в панику. Я отдергиваюсь, беру с земли костыль и передаю ему, ни разу не подняв взгляд. Затем я разворачиваюсь и собираюсь идти, но он хватает меня за запястье. Все мое тело деревенеет от шока.

Я смотрю, как его пальцы сжимают мою кожу. Я прерывисто и резко дышу, его пальцы проникают сквозь кожу, в кости, в мою ДНК.

Когда я начинаю говорить, голос звучит низко и хрипло:

— Отпусти.

— Элви.

— Отпусти.

— Ты не ненормальная, — говорит он твердо.

Внезапно мои стопы врастают в землю.

Он смотрит на свою руку, которая все еще сжимает мое запястье. Очень медленно, словно с большим усилием, он по одному разжимает пальцы. Я отдергиваю руку и прижимаю ее к груди, кожа все еще горит в том месте, где он меня касался. Но я не убегаю.

Кулаки разжимаются. Головокружение волной прокатывается по всему телу, и появляется ощущение, словно из меня вышибли дух.

— Давай это обсудим, — говорит он. И добавляет негромко: — Пожалуйста.

Мы возвращаемся на лавку и садимся. Я обхватываю колени, плечи напряжены, взгляд устремлен на мои поношенные черные кроссовки.

— Если не хочешь заниматься со мной сексом, можешь просто сказать. Я не обижусь. Я не потому так отреагировала. Это из-за того, как ты на меня посмотрел… — Я делаю вдох. — Неважно.

Он закусывает нижнюю губу. Кулаки, сжимающие костыль, побелели.

— Слушай, я не то чтобы не хочу. Но я не думал, что ты просто возьмешь и спросишь. Люди обычно до этого ходят на несколько свиданий.

— Ну у людей и на одну ночь бывают свидания.

— Да, но это другое. Мы не незнакомцы, которые подцепили друг друга в баре.

— Да или нет.

Несколько раз он открывает рот, как будто чтобы что-то сказать, но опять закрывает.

— Разреши пригласить тебя на ужин, — наконец говорит он.

Ужин. Ну это кажется приемлемо. Потихоньку, осторожно. Я киваю:

— Где.

— Есть какое-то место, которое тебе нравится? Я не очень хорошо разбираюсь в ресторанах, но, кажется, есть французское местечко, которое считается хорошим, поблизости.

Я никогда не пробовала французскую кухню. Я хожу только в одно-единственное кафе, в небольшую закусочную в нескольких кварталах от моего дома, в которой круглосуточно подают блинчики.

— «Бастерз».

— Серьезно?

Я киваю.

— Ну тогда в «Бастерз».

Мой кубик Рубика все еще лежит на влажной траве. Я поднимаю его и вытираю о край толстовки. Хорошо, что мы идем поесть, потому что я хочу задать ему несколько вопросов. Я все еще не уверена, что это произойдет. Он не сказал однозначного «да», но и «нет» тоже не сказал.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В «Бастерз» Стэнли и я оказываемся единственными посетителями, кроме пожилой пары, расположившейся за угловым столиком. При входе стоит скульптура, талисман заведения — подмигивающий бобр ростом с человека, в поварском колпаке и со стопкой политых сиропом блинчиков на подносе.

Я заказываю шведские блинчики, а Стэнли — яйца бенедиктин. Официантка наливает нам кофе.

— Если мы все же этим займемся, у меня есть несколько условий.

— Условий?

Я делаю глоток из чашки.

— Во-первых, я не люблю, когда ко мне прикасаются…

— Но как же мы тогда…

Я уточняю:

— Когда другой человек прикасается ко мне, мне очень неприятно. Но если я сама кого-то касаюсь, мне, в целом, нормально. Поэтому я должна все время контролировать процесс. Ты не против такого.

Он сводит брови к переносице:

— Почему ты не любишь, когда тебя касаются?

Мой взгляд блуждает по красно-белой клетчатой поверхности стола. На краю стола засохшая и затвердевшая капля кетчупа.

— Нет причины. Я всегда была такой.

Он ничего не отвечает, но я чувствую на себе его взгляд.

Приносят еду. Я пробую шведские блинчики. И пока жую, смотрю на него. Сам факт того, что мы это обсуждаем, говорит хотя бы о том, что он всерьез рассматривает мое предложение. В голове у меня странно гудит. Зрение и слух немного притупляются, словно я сижу внутри водяного шара. Я перевожу внимание на свое дыхание и жую.

Наконец он произносит:

— Если тебе так будет спокойней, то я не против.

Мышцы в моей грудной клетке расслабляются, позволяя мне снова нормально дышать. Я киваю:

— Спасибо.

Он делает глоток кофе, и я замечаю, что его рука немного трясется. Пальцы второй руки быстро барабанят по столу. Он берет вилку и нож и начинает разрезать яйца бенедиктин.

— Еще, — говорю я с набитым ртом, — я хочу узнать о твоих фетишах.

Он резко выпрямляется, замирая с вилкой в руке и открытым ртом, кусочек яйца падает с вилки.

— О чем?!

Я проглатываю еду, смывая блины еще одним глотком кофе.

— Фетиши, — произношу я как можно более отчетливо. — Ну что тебя заводит.

Лицо его бледнеет.

— Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе о своих сексуальных фантазиях? — спрашивает он, повышая голос.

Пожилая пара на другом конце зала оборачивается на нас, глядя поверх очков и хмурясь.

Он замечает их внимание, вздрагивает и говорит уже тише:

— А ты всегда такие вопросы задаешь на первом свидании?

Мне нечего ответить, потому что сейчас, вообще-то, первое свидание, на котором я была. Но я не собираюсь ему об этом сообщать.

— А что, разве на свиданиях не задают вопросы.

— Ну да, можно спросить про любимую песню или кого больше любишь — кошек или собак.

— Если мы займемся сексом, мне нужно знать, что тебя заводит, а что — нет. Мне не нравится действовать вслепую.

— Ну просто… Я не привык обсуждать такие вещи с… да вообще-то, ни с кем. — Он сглатывает. И я замечаю, что он ничегошеньки до сих пор не съел, он продолжает резать свою яичницу на еще более мелкие кусочки. Они почти уже растекаются по его тарелке.

— Мы же обычным способом этим займемся?

— Если под «обычным способом» ты имеешь в виду совокупление, то да.

На другом конце кафе пухленькая женщина с серебристыми волосами качает головой и что-то шепчет своему мужу. Стэнли снова на них оглядывается, затем кладет локти на стол, закрывает лицо руками и смотрит на меня сквозь решетку своих пальцев.

— Прости, — говорит он. — Я не могу это обсуждать. Не здесь.

Он замолкает, медленно и глубоко втягивая воздух.

— Кажется, ты не понимаешь, как это мучительно для меня. Просто… взгляни на меня.

Я смотрю на него, но не очень понимаю, что именно я должна увидеть.

Он продолжает говорить, его речь течет непрерывным потоком:

— Я, может, где-то в глубине и тешил себя надеждой, что, если сегодня все пройдет хорошо, ты согласишься встретиться со мной еще раз. И если бы мы стали видеться, то когда-нибудь стали бы больше чем друзьями. Но я думал, что, даже если ты захочешь дать мне шанс, куча всего произойдет до того, как мы даже заговорим о сексе.

Я разглядываю свои блинчики, но внезапно чувствую, что есть больше не хочется. Вилка больно впивается мне в руку, и я понимаю, что слишком крепко ее сжимаю.

— Эй… — его голос смягчается, он сводит брови. Его рука тянется ко мне и затем останавливается. — Можно?

Я задумываюсь, потом киваю. Он кладет руку поверх моей и сжимает. Сквозь меня словно бы проходит электрический разряд, тысяча крохотных безвредных иголок вонзаются в кожу, но первый шок оборачивается чем-то… почти приятным. Теплым. Я смотрю на его длинные бледные пальцы, лежащие на моих.

Я размышляю, как я вообще могла думать о том, чтобы заняться с ним сексом, если малейшее прикосновение производит такой ошеломляющий эффект. Может, я обманываю себя, думая, что это возможно.

— Элви? Дыши.

Легкие болят. Я выдыхаю застоялый воздух и втягиваю свежий:

— Так да или нет.

Он не спрашивает меня, о чем я. Ему не нужно.

Он убирает руку с моей и снова закусывает губу.

— Я хочу сделать это правильно.

Пузырьки водят на поверхности кофе медленные хороводы, формируя крошечные галактики.

— Что ты имеешь в виду?

Он расправляет плечи:

— Я хочу ухаживать за тобой.

Слово «ухаживать» звучит причудливо и старомодно. От него веет дамами в чепчиках и белых платьях, с зонтиками в руках. Дамами, перед которыми раскланиваются господа в костюмах и усаживают их в повозки, запряженные лошадьми. Но я отчего-то понимаю, что он не о том.

— А конкретней?

— Ну вот такие вещи. Болтать. Проводить время вместе. Ходить в кино, ужинать или играть в мини-гольф. Да что угодно.

Несколько мгновений я даже размышляю об этом. Но уже совершенно точно знаю:

— Это невозможно.

— Почему?

Я опускаю голову.

— Не могу объяснить.

Я сделаю это один раз, я так решила. Мне не нужны отношения. Я просто хочу попробовать это, доказать себе, что я могу, а заняться этим со Стэнли кажется более резонным, чем предлагать это какому-то незнакомцу с Крейгслиста[3]. Он молод и мужского пола, а значит, по статистике, его интересует секс. Прошлой ночью, когда я взвешивала все за и против, это казалось беспроигрышным предприятием.

— Взгляни на меня, — просит он.

Я поднимаю голову, и его глаза впиваются в мои. От кожи головы вниз по позвоночнику пробегает стайка мурашек. Он так пристально смотрит на меня. Не знаю, что он там видит или ожидает увидеть. Но я позволяю ему смотреть.

— Пожалуйста, скажи честно, — говорит он очень тихо, — ты действительно этого хочешь?

Не понимаю, почему он так в этом сомневается. Это вроде бы очевидно, разве нет? Я же сама предложила.

— Я действительно этого хочу.

Некоторое время он ничего не произносит. Не знаю, о чем он думает. Он закрывает глаза и медленно вдыхает.

— Тогда… да.

Голова едва не идет кругом. Да. Он сказал «да». Сегодня ночью я займусь сексом со Стэнли Финкелом.

— Ты все еще хочешь узнать, что меня заводит? — спрашивает он.

— Я была бы рада, если ты поделишься, да. — Но, помня о его реакции, добавляю: — Но ты не обязан мне рассказывать.

Он закусывает нижнюю губу. Он продолжает это делать. Он до крови ее закусает, если не перестанет.

— Что, если я отвечу только на один вопрос?

Я задумываюсь.

— Хорошо, тогда назови что-то одно, что тебе нравится. Что-то, что тебя привлекает.

— В тебе или…

— Все что угодно.

— Ну… — он водит вилкой и ножом по тарелке, — мненравятсятвоичулки.

Слова вылетают одним залпом. Мне не сразу удается их распутать.

— Мои чулки? — Я хмурюсь и опускаю взгляд. Черно-белые полосатые чулки великоваты и морщатся вокруг щиколоток. На левом колене дырка. Никогда не думала, что они могут быть сексуальными.

— Правда?

— Мне просто кажется, что они милые.

Я киваю.

— Ну тогда я не буду их снимать.

Он снова заливается румянцем, скрещивает руки на груди, упираясь пальцами в бицепсы так, что кожа вокруг ногтей белеет.

— Дело в том… что я…

Я жду.

— Неважно, — он улыбается, мышцы на его лице подрагивают. — Я сейчас должен спросить «ко мне или к тебе», да?

Я даже не думала, где мы займемся этим.

Вспоминаю свою квартиру: куча вещей на полу, пустые стены, вытертый ковер, опустошенный холодильник с куском плесени, который раньше был сэндвичем с ветчиной и который я не выбрасываю, потому что боюсь его коснуться. Я решаю, что не хочу, чтобы он видел мою квартиру. Но мысль о том, чтобы оказаться в чужой квартире, пугает еще больше, — это как оказаться в другой стране, законов и языка которой я не знаю.

— Ни то, ни другое.

— Куда тогда?

— Недалеко есть мотель. Я могу нас туда отвезти.

— Мы что, и правда сделаем это по всем правилам секса на одну ночь?

— Я не знаю, — говорю я. — Не знаю, как обычно происходят случайные связи. Но в мотеле будет удобнее.

Он опускает глаза. Улыбка потухает на его лице.

— Ну как скажешь.

Интересно, что он собирался сказать, но остановился. Что такое это было. Думаю, не задать ли вопрос. С другой стороны, если он недоговорил, может, это и не так важно.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Прошлой ночью, готовясь ко встрече со Стэнли, я скачала около десяти гигабайтов порнографии. Я уже знала биологию секса, а вот технику, различные позиции и хитрости — нет.

В больших дозах жесткое порно очень быстро становится скучным. Если промотать диалог и отключить музыку, все сводится к просмотру того, как два потных незнакомца бесконечно качаются, вталкивают и сосут. Есть в этом нечто механическое.

Во время просмотра я поняла, что с большим количеством смазки почти все что угодно можно засунуть куда угодно, а некоторым женщинам, судя по всему, нравится, когда их шлепают мужчины в униформе. Но в итоге я осталась с ощущением, что не так уж много узнала.

На обоях в комнате мотеля синие гвоздики сгруппированы по две и по три. Два-три. В Древнем Китае считалось, что у некоторых чисел есть сексуальное значение. Простые числа считались мужскими, а число двадцать три считалось особенно сильнодействующим, потому что образовано суммой трех простых чисел, следующих друг за другом. Мой возраст, семнадцать, — тоже простое число, а также сумма первых четырех простых чисел.

— Элви?

Мой взгляд перепрыгивает на Стэнли. Он сидит на краю кровати, вертя свой костыль. Он откашливается.

— Хм, слушай… Я не уверен, что смогу заняться этим не касаясь тебя. В смысле, я постараюсь не касаться. Буду держать руки на кровати, но…

— Если это случится нечаянно, то я переживу. — Я верю, что он не будет касаться меня специально, хотя обычно я никому так не доверяю. — Просто будь осторожней.

— Хорошо, — голос его звучит тише. — Обещаю. — Он все еще полностью одет. Может, он ждет, что я начну.

Я начинаю расстегивать рубашку.

— Подожди, — говорит он. Я останавливаюсь.

Его щеки заливает румянец.

— Обычно люди целуются, прежде чем снимать одежду.

Я наклоняю голову.

— Ты хочешь меня поцеловать.

Он краснеет еще больше.

— Я, ну… это вопрос?

— Да.

— Извини, я не всегда понимаю, когда ты задаешь вопросы. — Он замолкает. — А ты хочешь?

На мгновение я задумываюсь. Когда я смотрю по телевизору, как люди целуются, мне всегда кажется, что они пытаются съесть друг другу лицо, и при этом издают звуки, напоминающие, как вантузом прочищаешь засор в туалете.

— Думаю, достаточно просто раздеться.

Он вздрагивает.

— Слушай, может, включим отопление? Тут как-то хол…

Я снимаю рубашку. Стэнли вцепляется в край кровати, словно сейчас упадет.

Руки у меня немного трясутся, пока расстегиваю застежку лифчика, затем лифчик падает на пол. Зрачки у Стэнли расширяются, а кадык ходит вверх и вниз, когда он сглатывает.

— Ух, — голос его звучит тихо и почти бездыханно. Не понимаю, чему тут изумляться. Просто грудь. У любой девушки она есть.

— Они маленькие, — отмечаю я.

Он моргает.

— Что?

— Мои сиськи.

— Совсем нет. Не маленькие, в смысле.

Я смотрю вниз.

— Ну это факт.

— Они идеальные. Просто… — он издает короткий нервный смешок. — Несколько странно слышать от тебя слово «сиськи». Это как если бы мистер Спок сказал «ублюдок» или что-то такое.

Я пожимаю плечами.

— Они прекрасные, — ласково говорит он. — Ты — красивая.

Эти слова смущают меня, заставляют чувствовать себя голой гораздо больше, чем просто без лифчика. Он не должен говорить такие вещи.

Воздух в номере мотеля холоднее моей кожи. На руках и груди появляется гусиная кожа, грудную клетку распирает, я изо всех сил пытаюсь вернуть дыхание под контроль. Не знаю, возбуждение ли это, но я очень явственно ощущаю свое тело, больше обычного. Сквозь чулки я чувствую шершавость ковролина под стопами, вес собственных костей, шепот крови, бегущей сквозь мозг и сердце. Дыхание учащается, и грудную клетку сдавливает.

Руки все еще трясутся. Мне что, страшно?

Я не беспокоюсь за техническую сторону дела, она довольно простая. Прошлой ночью я попробовала сделать это пальцами, и, несмотря на небольшое жжение, было не больнее, чем когда случайно натыкаешься на стул в темноте по дороге в туалет. Нет, я боюсь, что сделаю или скажу что-то, что все испортит, и он в отвращении отвернется от меня. Или что я запаникую.

Но решения своего я не изменю. Не сейчас.

Я стою голая по пояс и говорю:

— Раздевайся.

Он возится с первой пуговицей на рубашке. Затем начинает искать провод от лампы, чтобы выключить свет.

— Не надо, — говорю я.

Он замирает.

— Мне нужно видеть, что я делаю.

Мышцы на его шее напрягаются, он сглатывает:

— Окей.

Меня охватывает сомнение, сеть проводков и струн с силой растягивается по всему телу, и я снова начинаю гадать, хочет ли он всего этого. Может, он передумал. Может, он разочарован видом моей по-мальчишески плоской груди и костлявых ключиц. Я никогда особо не задумывалась о своем теле и его привлекательности, но если взглянуть объективно, похвастаться мне особо нечем.

Затем я опускаю взгляд на его ширинку и замечаю, как она оттопырилась.

Несколько секунд я просто неподвижно смотрю. По телу пробегает дрожь. Но не от страха — от возбуждения.

Вот доказательство. Он делает это не потому, что я попросила, не из жалости ко мне. Он этого хочет. Он хочет меня.

Мое дыхание внезапно становится очень громким и нетерпеливым.

Я замечаю, что он уставился на мою грудь. Он замечает, что я заметила, и отводит глаза.

— Хочешь потрогать их, — говорю я.

— Да, — голос у него низкий и хриплый, словно горло болит.

В голове звенит, внезапно мне становится тепло.

— Давай.

— Ты уверена?

Я киваю.

Он сглатывает, поднимает руки. Опускает их. Набирает побольше воздуха в легкие и снова поднимает.

Первое прикосновение словно прыжок в ледяной бассейн жарким летним днем. Первые несколько секунд кажутся невыносимыми, но затем шок рассеивается, и я плыву. Затаив дыхание, я смотрю, как его пальцы гуляют по моей груди. Он большим пальцем проскальзывает по моему соску, затем проводит медленным движением вокруг, и где-то внутри мое тело приятно подрагивает.

Я теряю равновесие, голова начинает кружиться. Моя нервная система уже начинает перегружаться. Мне нужно остановиться.

Я хватаю его за запястья и опускаю его руки. Он вцепляется в покрывало. Я закрываю глаза и медленно вдыхаю, нащупывая свой центр контроля. Мир вокруг меня перестает плыть, я открываю глаза.

— Ложись, — говорю я, — на спину.

Он вытягивается на кровати и лежит напряженно, руки вдоль тела, ноги вместе. Я кладу руку ему на пах.

Его бедра вздрагивают, рот приоткрывается, а глаза смягчаются и увлажняются.

— Твою ж мать, — выпаливает он. — Извини.

Я отстраняюсь.

— Тебе больно.

— Нет, просто неожиданно. Было… Было приятно.

Я тянусь к первой пуговице его рубашки. Он мгновенно напрягается. Он начинает поднимать руки.

— Руки на кровать, — приказываю я едва слышно. Он снова сжимает кулаки на покрывале. Я расстегиваю еще одну пуговицу.

— Погоди, — резко вмешивается он. — У меня нет презервативов.

— Я принесла один. — Я роюсь в кармане толстовки, висящей на стуле, и извлекаю маленький серебристый пакетик, который заранее купила в мини-маркете.

— У тебя же нет аллергии на латекс.

Он качает головой.

— Хорошо. — Я кладу пакетик на покрывало и принимаюсь за следующую пуговицу.

— П-подожди. Давай не будем так торопиться.

Я замираю, почти не касаясь его.

— Что случилось, — спрашиваю я.

Мышцы на его лице напрягаются.

— Ничего.

Я не двигаюсь. Я что, делаю что-то не так? Едва-едва заметно я касаюсь его бедра. Веду палец к маленькому металлическому язычку ширинки и расстегиваю ее на пару сантиметров. Он лежит в полной неподвижности. Я расстегиваю молнию еще чуть-чуть, он закрывает глаза. Пот поблескивает у него на лбу.

Начало положено, но я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, как это должно случиться.

Когда я начинаю говорить, голос немного дрожит, несмотря на все попытки держаться уверенно.

— Я никогда не занималась этим раньше, поэтому скажи мне, если я делаю что-то не так.

Его глаза разом открываются.

— Что?

Я сразу понимаю, что сделала ошибку, и прикусываю язык.

— Что ты только что сказала?

— Ничего. — Я начинаю расстегивать его ширинку, но он хватает меня за запястье. Я отдергиваюсь.

Он отпускает меня, моментально садится и смотрит в упор.

— Ты девственница?

— Это не имеет значения.

— Пожалуйста, просто ответь мне.

Не знаю, что произойдет, если скажу ему правду, но врать я не умею. У меня никогда не получалось хорошо врать. Поэтому я просто молчу.

Он закрывает лицо руками.

— Боже мой, — шепчет он.

Я жду несколько секунд, но он больше ничего не произносит. Грудную клетку неприятно сдавливает.

— Ты хочешь продолжить, — спрашиваю я.

Он медленно опускает руки.

— Прости, я не могу. Я думал… в смысле, в парке, когда ты спросила меня, хочу ли я… Я подумал, что ты уже занималась этим.

В груди больше нет напряжения, она пустая, онемевшая.

Мне как будто стало легче. Этот мир мне хорошо знаком и понятен, мир, в котором двери человеческих связей для меня закрыты. По какой причине — не имеет значения. Самое главное — все кончено, я отворачиваюсь.

Он произносит мое имя, но я не смотрю на него. Я поднимаю лифчик и надеваю.

Он встает и зовет меня:

— Подожди, ты что делае?..

Я отхожу.

— Все в порядке. Я пойду.

Я поднимаю свою рубашку. Все тело внезапно кажется жестким, и двигаться больно, но я все равно надеваю рубашку. В голове странно звенит. Нужно выбраться из номера. Нужно добраться домой, забраться в ванну и завернуться в одеяло.

Он снова произносит мое имя, громче, но его голос кажется приглушенным, словно доносится сквозь метры воды.

Я направляюсь к двери. Он преграждает мне путь. Его расстегнутые брюки начинают спадать с узких бедер, он наспех застегивает молнию.

— Послушай меня, пожалуйста! Если бы я только знал, что это твой первый раз…

— Я не понимаю, какое это имеет значение.

— Большое! Что я за человек, ты думаешь?! Ты что, думаешь, я действительно стал бы… — Он замолкает и краснеет. — Может, мне стоило тебе сказать.

— Что сказать.

Он сжимает челюсти. Краска еще больше заливает его лицо.

— Я тоже никогда раньше этого не делал.

Я смотрю на него в упор. Отчего-то мне никогда не приходило в голову, что он может оказаться таким же неопытным, как я. Прежде всего, он старше меня. И даже если он интроверт, точно не аутист, речь его звучит очень просто, очень складно. И тут я не знаю, что мне думать или делать. Я даже на секунду не задумывалась, что для него может значить этот опыт. Или лучше сказать, я думала, что он воспользуется этой возможностью, предполагая, что я не кажусь ему чересчур отталкивающей.

— Ты девственник, — произношу я, хотя это и так уже ясно.

Он отводит взгляд.

— Знаю, это нелепо.

Я всматриваюсь в его выражение лица, надеясь что-то понять.

— Почему.

— Почему у меня не было секса или?..

— Нет, почему тебе кажется это нелепым. Тебе всего девятнадцать.

Он вздыхает.

— Ну, знаешь, как это бывает. Парни не могут быть девственниками. Мы должны лишиться девственности, едва достигнув пубертата, а если этого не произошло, с нами что-то не так.

— Это же абсурд, — говорю я. — С тобой же очевидно все так. Ты нормальный.

Он смеется. Но смех звучит странно — пусто и монотонно.

— Нормальный, говоришь? — низким голосом произносит он, словно бы обращаясь к самому себе.

— Ну да, разве не так.

Он не отвечает на вопрос и пытается положить руку мне на плечо. Я вздрагиваю, и он отводит руку. Я скрещиваю руки на груди и начинаю изучать узор на ковре. Какое-то время мы оба не двигаемся.

— Посиди со мной, — просит он. — Пожалуйста?

Я тяну косичку.

— Только осторожнее — я про прикосновения.

— Хорошо.

Мы сидим рядом на краю кровати. Мои руки плотно прижаты к коленям, так что кожа вокруг ногтей белая от давления. Я не знаю, что делать дальше. Все пошло наперекосяк, а запасного плана у меня не было, кроме того, чтобы отправиться домой. Это территория неизвестности.

— Можешь сделать мне одолжение? — тихо спрашивает он.

Я пытаюсь проглотить слюну, рот совсем пересох.

— Какое?

— Знаю, что звучит странно, но посмотри на меня внимательно. Что ты видишь?

Я смотрю. Волосы у него немного всклокочены, и воротник рубашки перекошен, но в остальном он выглядит ровно так же, как и вечером. Мы сидим очень близко, так близко, что я могу рассмотреть крохотные рябоватые узоры на его радужных оболочках, похожие на мраморные прожилки.

Зрительный контакт очень интимный, кажется, словно мы руками залезли друг другу в нутро, нащупывая нежные, кровавые места, но я заставляю себя не отводить взгляд.

— Я вижу тебя, — говорю я. — Я вижу Стэнли Финкела.

Он отводит глаза. Я чувствую, что это не тот ответ, которого он ждал, но не знаю, что еще сказать.

Когда мы уезжаем из мотеля, на часах почти полночь. Я подвожу его обратно на стоянку, где припаркована его машина, и останавливаюсь рядом с ней. Мотор на холостом ходу. Бледно-зеленый свет от приборной панели омывает его лицо.

— Я хочу увидеть тебя еще раз, — говорит он.

Я понимаю, что он говорит не о чате в интернете. Мои руки крепко сжимают руль.

— Я не могу.

— Никогда?

Я закрываю глаза.

— Поверь, лучше будет, если мы просто продолжим общаться в Сети.

— Я не понимаю. Если я что-то не так сказал или сделал…

— Это не из-за тебя.

— Ну тогда почему? — шепчет он.

Я понимаю, что он не отстанет. Даже если мы будем общаться в чате, это не будет как раньше. Все это было ошибкой.

— Слушай, — продолжает он, — я понимаю, что ты смущаешься того, что ты — другая. Знаю, что поэтому ты сначала не хотела встречаться. Но меня это не смущает.

Мое дыхание снова сжимается, словно ограничиваясь крошечной полостью в груди. Внутри все горит и напрягается. В черепной коробке улавливаю странный скрежет, словно камни крошатся, я стискиваю зубы и с силой процеживаю сквозь них:

— Ты не имеешь ни малейшего представления, насколько я отличаюсь.

Мелкая морось барабанит по крыше машины, больше ничего не слышно. Капли стекают по лобовому стеклу, отбрасывая на его лицо тени, струящиеся вниз.

— Завтра я снова приду в парк, — говорит он. — В то же время.

Я не отвечаю. Жду, когда он выйдет из машины и сядет в свою. Затем уезжаю. Глухой рев доносится из Хранилища, и я вздрагиваю. Не хочу даже заглядывать внутрь.

Там ужасно, темно и ревет вода.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Заря проникает в мою комнату сквозь шторы и заливает стены. Я смотрю на часы — 6 часов 17 минут, я не спала.

Я лежу на матрасе, футболка прилипла к потной коже. Я сажусь на кровати и отлепляю влажную ткань, беру в руки кубик Рубика, пальцы мои трясутся.

Я бесконечно прокручиваю в голове подробности прошлой ночи. Воспоминания о Стэнли гудят в каждой клетке моего тела. Частицы его циркулируют у меня в крови, в мозгах. Стоит мне прикрыть глаза, и я сразу вижу его в темноте закрытых век.

У нас даже секса не было, но он каким-то образом сумел попасть внутрь меня.

Глупо. Очень-очень глупо было думать, что мы сможем встретиться и я не буду страдать от последствий этой встречи. Я нарушила все правила своего личного кодекса и теперь расплачиваюсь за это.

Я отгоняю мысли, ставлю себя на ноги и плетусь в ванную, чтобы умыться холодной водой. Мне нужно готовиться к работе.

* * *

— Эй!

Прищурившись, я оглядываюсь. Я только что закончила чистить клетку гиббонов. Тоби опирается на метлу и совок, челюсти активно пережевывают ярко-фиолетовую жвачку.

— Тебе нельзя жевать жвачку в рабочее время, — говорю я.

Он ухмыляется:

— А то что, пожалуешься на меня?

Может быть, ему кажется, что он выглядит крутым. Возможно даже, что он таким образом пытается флиртовать со мной, как маленький мальчик, дергающий девочек за косички. Меня это не впечатляет.

— Выплюни, — говорю ему я.

Он выплевывает жвачку на ладонь и прилепляет ее снизу питьевого фонтанчика.

Вскользь я думаю, не вывалить ли ему ведро обезьяньих фекалий и гнилых фруктов на голову. Меня, конечно, за это уволят, но оно того стоило бы.

— Ты что-то хотел мне сказать, — спрашиваю я.

Он поправляет козырек бейсболки цвета хаки и сияет своей бурундучьей улыбкой.

— Мисс Нэлл хочет тебя видеть.

Когда мисс Нэлл хочет меня видеть, обычно это не предвещает ничего хорошего. Конечно, всегда остается шанс, что она хочет меня повысить. Шанс есть, но вероятность невелика.

Я захожу в ее офис и сажусь. Она пристально изучает меня:

— Ты заболела? Вид у тебя как у собачьей еды.

Я меняю положение на стуле. Она уже использовала это выражение раньше. Оно означает, что выгляжу я плохо, хоть я и не понимаю, при чем тут собачья еда.

— Я просто плохо спала. Вот и все.

Она постукивает своим конфетно-розовым овальным ногтем по столу и переключается на привычный менторский тон, это означает, что я здесь надолго.

— Знаешь, я здесь пытаюсь заниматься респектабельным делом. Люди говорили, что я рехнулась, если считаю, что удастся превратить этот допотопный зоопарк в прибыльный бизнес. «Больше никто не зарабатывает на зоопарках», — говорили они. Но я доказала, что они ошибались. Я купила это место, когда его собирались окончательно закрыть, все выкрасила свежей краской, приобрела несколько новых животных, сделала новую рекламу. Прибавь сюда работу до седьмого пота, и вот «Хайкори-парк» приносит прибыль впервые за многие годы. За десятилетия! Знаешь, как мне это удалось?

Она только что подробно объяснила мне, как ей это удалось, но я уже хорошо выучила правила игры, поэтому спрашиваю:

— Как.

— Одно слово: репутация. Репутация — это все. Думаешь, люди сюда на зверей приходят посмотреть?

— Да. Вернее, нет.

— Если бы люди хотели посмотреть на животных, они могли бы сделать это дома, включив, мать его, канал о живой природе с многомиллионным разрешением. По телевизору животные делают интересные штуки. А здесь они просто сидят, отлавливая блох со своих меховых яиц. Думаешь, кому-то интересно на это смотреть?

Я размышляю, не сообщить ли ей, что здесь у большинства животных просто нет больших пальцев, чтобы заниматься указанной активностью, но решаю промолчать.

Он продолжает:

— Наши посетители приходят сюда за опытом. Полноценным опытом. Мы соперничаем с кинотеатрами, со спортивными мероприятиями, с любым занятием, которым люди могут заняться в субботу, а это значит, мы должны предоставлять услуги. Если посетители приходят и видят тебя, выглядящую как мешок говна, их опыт будет неудачен.

На меня наваливается усталость, тело делается тяжелым. Она продолжает говорить, но слова проскальзывают мимо и исчезают бесследно. Мое зрение слабеет, и мир вокруг плывет.

Через мгновение я слышу, как мисс Нэлл повторяет мое имя снова и снова. Ее голос кажется замедленным, словно кто-то проигрывает запись на низкой скорости: Элвиии… Эээлвиии. Я вижу, как слова пролетают сквозь воздух в слабом свечении, как будто их окунули в серебристую краску. Мой взгляд следует за ними с отстраненным интересом.

— Ау! — она щелкает пальцами.

Зрение резко фокусируется.

— Что.

Она хмурится, но уголки ее бровей опущены вниз. Обычно это означает, что кто-то волнуется, а не злится.

— Ты точно не заболела?

Я качаю головой.

— Просто устала, — и задумалась.

Попугай Герцог неожиданно чирикает в клетке, и я пробуждаюсь, едва не подскакивая на стуле.

Мисс Нэлл хмурится еще больше.

— Тебе, наверное, стоит пойти домой пораньше и отдохнуть.

Я открываю рот, чтобы возразить — мне здесь спокойнее, чем дома, но осознаю, что возражать бесполезно. Поэтому закрываю рот, киваю и заставляю себя подняться.

Дома я сижу на диване и кручу кубик Рубика. Закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться на гладком прохладном пластике в моих руках. Это еще одна головоломка. Если я сумею перестать думать о Стэнли, мои проблемы будут решены.

Я открываю ноутбук и набираю в поисковике «как остановить навязчивые мысли». Просматриваю результаты и начинаю нажимать на ссылки. Я продолжаю искать. Быстрые щелчки клавиш эхом звучат в тишине, этот звук меня успокаивает. Мой взгляд выхватывает название.

«Бупропион». Это антидепрессант, но его также используют в лечении аддикций. А влечение в конечном счете это всего лишь форма аддикции. Оно активирует те же центры в головном мозге, что и кокаин.

Эта мысль останавливает меня. Меня что, влечет к нему? Вспоминаю, как меня расстроило, что он не дал себя раздеть. Мне нравилось касаться его. Возможно, я все-таки способна испытывать влечение, а теперь я пытаюсь с ним справиться. Какая ирония.

Я никогда не принимала прописанные мне лекарства, но лучше принимать таблетки, чем бывать на приеме у врача. В интернете можно заказать любые рецептурные лекарства, но обычно это не очень законно, поэтому я лучше не буду рисковать.

Я вновь задумываюсь, не позвонить ли доктору Бернхардту и не попросить ли о помощи. Мне не очень нравится эта идея, но сейчас я в отчаянии и готова сделать все что угодно.

Я открываю телефон и листаю свои контакты, среди которых телефоны мисс Нэлл, Стэнли — мой взгляд задерживается на его имени — и контакт моего прежнего работодателя, который я до сих пор не удалила. Я выбираю телефон доктора Бернхардта и звоню.

Он отвечает на середине второго гудка.

— Элви? — он кажется крайне растерянным. Вообще-то я никогда прежде не звонила ему на мобильный.

На заднем плане мужской голос интересуется:

— Кто это, Лин?

— Подожди, — бормочет он. Я слышу шаги, потом он спрашивает: — У тебя все в порядке?

— Я хочу попросить вас об одолжении.

— М… хорошо… Продолжай.

— Мне нужен бупропион.

Тишина.

— Ты ведь понимаешь, что я не психиатр? У меня докторская степень по социологии.

— Я знаю. — Уже сейчас это начинает казаться плохой идеей. — Я просто подумала, может, вы знаете кого-то, у кого могут быть образцы или…

— Раньше ты была категорически против приема медикаментов или обращения за какой-либо помощью, если на то пошло. Что изменилось? Почему бупропион?

Я стискиваю зубы. Если я хочу, чтобы он мне помог, мне нужно дать ему какое-то объяснение. Это очевидно.

— Этот препарат прописывают людям, которые хотят бросить курить или перестать играть в видеоигры.

— Так ты что, начала курить? Или пристрастилась к видеоиграм?

— Ни то, ни другое. — Пожалуй, можно было и соврать, выбрав один из вариантов. Но я плохо вру и ненавижу это делать.

— Я зависима от другого.

— От чего?

Я меняю положение на диване.

— Ничего незаконного. Поэтому какая разница.

— Потому что, даже если бы я мог прописать тебе лекарство, чего я сделать не могу, было бы безответственно выдавать тебе таблетки, как конфетки, даже не зная, зачем они тебе. Так от чего у тебя зависимость?

— От человека, — бормочу я.

— Человека, — повторяет он.

— Есть один человек, о котором я думаю не переставая. Мы недавно познакомились.

Несколько сердцебиений спустя он отвечает:

— Плохо прошло?

— Нет, все прошло лучше, чем я ожидала на самом деле.

— Так почему ты хочешь перестать об этом думать?

— Потому что у меня очевидные признаки одержимости. Я не спала прошлой ночью. Мои рефлексы замедленны. Я едва не попала в аварию по дороге на работу. Если так будет продолжаться, я потеряю работу, а я не хочу ее терять. Мне нравится работать с животными, я…

— Элви, все в порядке, ничего страшного, успокойся.

Только после этой фразы я понимаю, что перешла на крик. Я тяжело выдыхаю, мое обмякшее тело падает на диван, словно сломанная кукла.

— Извините. — Дело плохо. Я теряю самообладание. — Мне пора.

— Подожди, я могу организовать тебе встречу с одним специалистом, если ты хочешь.

— Нет, спасибо.

— Ну тогда, боюсь, я ничем не могу помочь. — Он снова умолкает. — Это тот же человек, о котором ты упоминала в прошлый раз? Тот, с кем ты общалась в Сети?

— Это неважно. — Мое горло напрягается. — Извините, что побеспокоила.

Я вешаю трубку.

Не стоило звонить. Зачем я это сделала? Если доктор Бернхардт будет думать, что я неуравновешенна, он может сказать судье, что я не готова к самостоятельной жизни. Возможно, я упустила свой шанс.

Некоторое время я безуспешно пытаюсь заснуть. Где-то час спустя выкатываюсь из кровати и надеваю толстовку.

Почти шесть. Стэнли сказал, что будет ждать меня в парке.

Я, конечно, могла бы не приходить. Могла перестать бывать в Сети, не отвечать на его имейлы, вернуться к своей безопасной, изолированной спокойной жизни. И так поступить было бы, наверное, умнее.

Но я не могу с ним так поступить. После его доброго отношения я как минимум должна с ним объясниться.

Я натягиваю капюшон и иду вниз по тротуару, засунув руки в карманы и жадно втягивая воздух. Дни становятся короче и прохладнее, а горизонт на закате заливается красным. Я глубоко вдыхаю, чувствуя в легких покалывания холодного воздуха, и выпускаю его через нос.

Когда я захожу в парк, он уже там — сидит на скамейке в серой флисовой куртке. Мое сердце подскакивает. Даже на расстоянии я вижу, как он дрожит. Я ныряю за дерево и прижимаюсь спиной к грубой шершавой коре. Глубокий вдох. Я сегодня, прямо сейчас скажу ему, что этому надо положить конец. Того, чего он хочет, я ему дать не смогу.

Мне нужна минутка, чтобы собраться, прежде чем встречусь с ним лицом к лицу, поэтому я отворачиваюсь и заставляю ноги идти. Ноги уносят меня через улицу, шаги получаются тугими, неуклюжими, механическими. Я приваливаюсь к стене и закрываю глаза, на лбу проступают капли пота. Рука проскальзывает в карман и достает кубик Рубика. Я кручу и верчу его, сосредоточиваясь на прохладной гладкой поверхности.

На меня падает чья-то тень, я напрягаюсь. Поднимаю взгляд и вижу мужчину в полицейской форме. Он огромный, с широкими круглыми плечами и густыми усами, как у моржа.

— Все в порядке, мэм? — спрашивает он, заправив большие пальцы за пояс. Я всегда думала, что полицейские ведут себя так только в телепередачах.

Я делаю от него шаг и начинаю перекатываться на стопах — с мыска на пятку, одна рука все еще в кармане. Люди в форме меня нервируют. Если обычный человек ко мне пристает или задает вопрос, на который я не знаю, как ответить, я могу просто уйти. Но если уйти от полицейского, то можно оказаться в тюрьме.

— Все в порядке, — бормочу я себе под нос и делаю еще один шаг от него. Он сводит густые брови и хмурится:

— Может, объяснишь, чем ты тут занимаешься? — Тон его меняется, становится жестче. Он что-то заподозрил.

— Я здесь стою.

— Да, это я вижу. Я задам вопрос еще раз: что ты тут делаешь?

Я опускаю голову и начинаю быстро дышать. Знаю, что своим волнением, избеганием зрительного контакта я все только ухудшаю. Я веду себя, словно задумала что-то нехорошее, но не могу с собой справиться.

— Ничего, — я продолжаю вертеть кубик Рубика, не доставая его из кармана.

— А выглядит определенно так, что ты что-то делаешь.

Я пытаюсь придумать ответ, но голову словно заблокировало. Ноги едва стоят на месте, стремясь сорваться и бежать. Но если я побегу, он меня догонит.

— Я не понимаю, почему вы задаете мне эти вопросы, — мой голос дрожит. — Не понимаю, почему люди просто не оставят меня в покое.

Он делает шаг ко мне, а я отступаю назад.

— Что у тебя там в кармане? — он протягивает мясистую ладонь. — Ну-ка покажи.

Я не хочу, чтобы он забрал мой кубик Рубика. Я не люблю, когда кто-то прикасается к моим вещам. У меня мурашки по коже от одной мысли, что он будет вертеть в руках кубик, оставляя повсюду свои отпечатки. Он может не вернуть кубик. Я подергиваю плечами:

— Отойдите от меня.

Он чеканит слова ясно и равномерно:

— Положи руки на стену.

Меня начинает тошнить.

— Руки на стену, — повторяет он.

Я не подчиняюсь, тогда он хватает меня за запястья и бросает руки на стену. Все мое тело становится жестким. Прикосновение пускает сквозь меня мощный разряд, словно по позвоночнику льется расплавленное железо. Его пальцы обжигают кожу.

— Отпустите.

— Держи свои руки так, чтобы я мог их видеть.

Я не могу себя утихомирить, начинаю бороться, пинаю его. Когда он толкает меня к стене, я начинаю кричать.

— Уберите от нее руки! — Мне требуется несколько секунд, чтобы узнать голос Стэнли. Никогда не слышала, чтобы он говорил так громко и уверенно.

Полицейский смотрит на него, удивленно моргая:

— Что?

— Я сказал, отпустите ее! — Стэнли протискивается между мной и полицейским, заслоняя меня своим телом. Лицо его горит и блестит от пота, в руке он держит телефон. — Я уже набрал девять-один-один, остается только нажать на кнопку звонка.

Полицейский бросает угрюмый взгляд на его костыль.

— Это не то, что ты думаешь, — говорит он. — Отойди в сторону.

— Я не отойду и не дам вам домогаться ее.

— Да не домогаюсь я ее, боже правый, я просто пытаюсь делать свою работу.

Мужчина вытягивается во весь рост, нависая над Стэнли. Он сантиметров на пятнадцать выше и килограммов на сорок тяжелее него.

— Больше я повторять не стану: убери свой телефон и отойди. Или будет хуже.

Стэнли бледнеет, но не двигается с места. Полицейский ищет что-то на своем поясе.

— Стойте! — выкрикиваю я и ныряю рукой в карман.

Полицейский напрягается и начинает доставать пистолет. В то же мгновение я вытаскиваю кубик Рубика, полицейский замирает и таращится на него. Выражение у него становится потерянное. Он запихивает пистолет обратно в кобуру:

— Дай посмотреть.

Я медлю. Но отказ все только усложнит и для меня, и для Стэнли, поэтому я отдаю кубик. Он крутит его в руках, разглядывая, словно загадочный инопланетный артефакт, затем возвращает мне. Выражение лица у него суровое, но на щеках небольшой румянец. Он откашливается:

— Ну, судя по всему, вышло недопонимание, — он скрещивает руки на груди. — Почему ты не достала его, когда я приказал?

Я ничего не отвечаю, не знаю, что ответить.

Он хмурится.

— Она что, отста… психически неполноценная или типа того?

— Нет, — отвечает Стэнли.

— Ну, тогда что с ней не так?

— Вы напугали ее.

Мужчина смотрит на Стэнли, потом на меня. Он тяжело вздыхает:

— Ладно. Неважно. — Он качает головой, бормоча что-то под нос, садится в машину и уезжает.

Я прижимаю кубик к груди.

Стэнли протягивает ко мне руки, но останавливается:

— Ты как?

— В порядке. — Меня все еще немного трясет, я чувствую слабость и тошноту, но это скоро пройдет. Все могло быть гораздо хуже. И было бы, если бы Стэнли не появился.

— А ты как.

Он улыбается, хотя лицо у него все еще бледное:

— Порядок.

— Выглядишь не очень.

— У меня пунктик насчет больших устрашающих мужчин, которые кричат на меня. — Он обтирает лоб рукавом и прислоняется к стене. — Я приду в себя через минутку.

Это все из-за меня. Мягкое тепло расплывается по лбу, стекая в уши и на щеки.

Он глубоко вдыхает, закрывает глаза и делает медленный выдох.

— Давай присядем?

Я задумываюсь, затем киваю.

Мы подходим к скамейке в парке и садимся рядом, едва касаясь друг друга.

— Безумие какое-то, — говорит он. — Ты же ничего вообще не делала. Просто стояла там.

Я пожимаю плечами.

— Я выгляжу подозрительно. Это просто так есть. Многим людям приходится с таким жить.

— Ну это не значит, что это нормально.

Я смотрю на него краем глаза. Он заступился за меня. Он рисковал, чтобы мне помочь. Мало кто так раньше делал.

— Спасибо, — произношу я, в моих устах слово кажется нелепым и незнакомым.

— Пожалуйста.

Несколько минут мы оба не издаем ни звука. Я не могу понять, что означает выражение лица Стэнли. Его пальцы крепко сжимают костыль, костяшки побелели. Я отвожу взгляд, горло внезапно сжимается.

— Посмотри на меня, — шепчет он. — Пожалуйста.

В полумраке его глаза горят, почти светятся. Кажется, что они впитали в себя бледный свет и отражают его, словно глаза кошки, серо-голубоватые белки стали молочно-белыми.

— Знаешь, я ведь понимаю, — обращается он ко мне, — понимаю, почему ты пугаешься. Мне тоже нелегко даются все эти человеческие коммуникации.

Он думает, что понимает, но на самом деле нет. Все куда сложнее, настолько, что я даже не могу начать рассказывать.

Я все еще кручу кубик, вращаю цветные ряды, но внимание мое блуждает. Я разрушаю то, что удалось собрать, рассеивая одноцветные ряды на множество маленьких разноцветных квадратиков, превращая все это в массу разрозненных цветовых осколков.

— Я никогда не мог его собрать, — произносит он, отвлекая меня. — В смысле, кубик Рубика. У меня был один в детстве, но мне так и не удалось его собрать.

— Это не так уж и сложно, на самом деле нужно просто набраться терпения.

— Можно я попробую?

Я раздумываю, потом отдаю ему. Он начинает крутить кубик. От его изящных рук с длинными пальцами невозможно оторваться, они действуют гипнотически.

— Начни с белой стороны, — советую я.

Он возится с кубиком некоторое время, в какой-то момент ему удается справиться с одной секцией. Он отдает мне кубик, наклоняясь чуть ближе. У него темные и длинные ресницы, особенно по сравнению с моими, короткими и почти невидимыми, потому что они такого же белесо-рыжего цвета, как мои волосы. Я опускаю глаза и прижимаю кубик к груди.

— Тебе нравятся головоломки, — замечает он. В конце фразы интонация не повышается, поэтому это, наверное, больше наблюдение, чем вопрос.

Но я все равно отвечаю:

— Меня они успокаивают.

Он робко улыбается.

— Иногда, когда я нервничаю, я отвлекаю себя решением загадок. Думаю, это что-то похожее. Это как будто мысленная головоломка. Есть одна из «Алисы в Стране чудес»: «Чем ворон похож на письменный стол?» Я думал над ней очень долго, пока не узнал, что у нее нет разгадки.

— Мне никогда особо не нравились загадки — они слишком неоднозначные. У головоломки есть лишь одно верное решение, даже если существует множество способов к нему прийти. — Я собираю ряд. — У ворона и письменного стола много общего. Прежде всего, они оба состоят из материи. Оба они тяжелее травинки.

— Конечно, но у хорошей загадки только одна разгадка, которая, как только ее найдешь, кажется такой очевидной. Как будто все разом встает на свои места.

Я задумываюсь.

— Ладно. Загадай мне какую-нибудь.

— Ну хорошо, вот тебе простая: «Зубов много, а ничего не ест».

— Труп.

Он содрогается:

— Это расческа, боже мой!

— Мой ответ тоже подходит.

— Да, но… — он тихонько вздыхает. — Ладно, вот тебе загадка получше: «Человек построил дом, все стены которого смотрят на юг. К нему в дом забрался медведь. Какого цвета медведь?»

Я сильнее зажимаю пальцами кубик:

— Как вообще кто-то может разгадать эту загадку? Эти данные даже близко не связаны. В любом случае, не бывает такого дома, чтобы все стены смотрели на юг. Это невозможно.

— Точно?

— Разумеется. Только если… — я сдвигаю брови, задумываясь. — Только если этот дом не на Северном полюсе. А это значит… что это полярный медведь. — Осознание приходит разом: — Медведь белого цвета.

— Ну вот видишь!

Я хмыкаю в знак несогласия:

— Хорошо. Теперь я понимаю, о чем ты. Но последняя загадка была больше похожа на логическую задачку.

Он тихо усмехается:

— Ну, может.

Странно, как быстро мы втянулись в разговор после всего, что произошло. Мне этого очень не хватало.

Перед глазами у меня появляется картинка: Стэнли один сидит на скамейке и плачет.

— Стэнли… помнишь тот день, когда ты выбросил телефон в пруд?

Улыбка исчезает с его лица:

— Помню.

— Зачем ты это сделал? — Я уже спрашивала один раз, но тогда он ответил, что просто по глупости и что это неважно. Но должна же быть причина.

Он соединяет руки.

— У моей мамы был рак, — отвечает он. — Она долго болела. Через какое-то время рак распространился в мозг. И они не могли прооперировать. Сказали, что, если вырежут опухоль, мама останется овощем. Без сознания. Она этого не захотела.

Меня пронзает острая точечная боль — где-то между сердцем и горлом, словно в меня впился рыболовный крючок.

— Она знала, что ей осталось совсем немного, поэтому легла в «Элкленд-Медоуз», чтобы они ухаживали за ней. Они на этом специализируются.

Свет от луны делает темные круги у него под глазами еще темнее, впадины на его щеках — еще глубже.

— Однажды боль стала настолько невыносимой, что они спросили, хочет ли она оставаться в сознании или просто уснуть на все время, что ей осталось. Она решила, что хочет уснуть. И мы попрощались. Я выбросил телефон, потому что теперь в нем совсем не было смысла — кому бы я стал звонить?

Бледная полоса дневного света все еще полыхает в небе, но луна уже вышла. Она то скрывается за облаками, то выныривает снова, окруженная серебристо-белым ореолом. Черные и жемчужные сумрачные тени паутиной растягиваются на траве.

— Мне очень жаль, — говорю я. Это единственные слова, которые я нахожу.

— Все в порядке, — отвечает он.

На самом деле не в порядке. Слов недостаточно.

Я начинаю тянуться к нему, затем останавливаюсь. Я придвигаюсь ближе к нему и беру его руку. Его пальцы вздрагивают, затем обвивают мои. Его руки кажутся хрупкими, как птицы, кости — вытянутыми и тонкими, кожа — раскаленной. Он легонько сжимает мою руку.

— Ты никогда не рассказывал мне, — слова слетают с моих онемевших губ в холодный воздух. — Почему.

— Казалось нечестным все это на тебя вываливать. И я не хотел тебя напугать. Ты… ты, кажется, мой единственный друг.

Снова это слово. Эмоции закипают под кожей, неприятные, словно к центру грудной клетки направлены сотни тонких проводков и кто-то их дергает, заставляя все нутро вибрировать.

— Странно это признавать вот так вот — на пустом месте, да? Но да, я одиночка. Звучит лучше, чем сказать как есть: «ботаник без социальной жизни».

Мне не удается это усвоить:

— Но ведь ты же общаешься с людьми в колледже, не так ли.

— Бывает. Но это другое. Мы обсуждаем передачи по телику, которые нам нравятся, или музыку. Мы не разговариваем вот так.

Я ничего не отвечаю. Я пытаюсь справиться с дыханием.

— Кажется, я только что вывалил все это на тебя. Именно этого я и боялся. Боже. Прости.

Он все время извиняется.

— Я плохой друг тебе, — говорю я.

— А вот и нет. Ты несколько раз оставалась со мной до четырех утра, потому что я не мог уснуть. Помнишь?

— Ну, у меня не было занятий получше.

— Ты все время обесцениваешь свою доброту. Почему тебе так важно, чтобы другие думали, что ты приятный человек?

— Я не приятный человек.

— Ну, здесь я с тобой не соглашусь.

Я выпускаю его руку, мои пальцы внезапно замерзли.

— Я этого не умею, — шепотом говорю я.

— Чего «этого»?

— Вот этого всего.

Он едва заметно улыбается.

— Думаю, будем действовать по обстоятельствам, — он закусывает нижнюю губу. — Хочешь пообедать завтра вместе?

— У меня работа.

Он опускает глаза.

— Но, может, мы можем поужинать вместе, — продолжаю я.

Его дыхание прерывается.

— Серьезно? В смысле, здорово! Прекрасная идея!

— Хочешь, снова пойдем в «Бастерз»… или еще куда-нибудь.

— Вообще-то, я думал… может, ты придешь ко мне в гости?

Я моргаю и поворачиваюсь к нему. Несколько секунд я не могу ничего ответить от удивления.

— На самом деле я неплохо готовлю, — добавляет он.

Что может означать это приглашение? Что это будет означать, если я соглашусь?

— Мы просто поужинаем вместе, — говорю я. — У нас не будет секса.

Его щеки заливаются краской.

— Ну да. В смысле, нет, конечно.

— Что именно, — спрашиваю я.

— Это вопрос?

— Да.

— Прости… так ты спрашиваешь меня…

— Я хотела бы ясно обозначить границы, — говорю я. — Я никогда раньше не оказывалась в подобной ситуации, поэтому мне нужно понимать, чего ты ожидаешь.

Его лицо становится ярко-красным.

— Я просто хочу приготовить для тебя ужин. Честно. Я не планировал к чему-либо тебя склонять. После вчерашнего я подумал, что нам не стоит торопиться.

Я вытягиваю из рукава торчащую нитку.

— Остаться друзьями, ты хочешь сказать.

— Если ты этого хочешь.

— Хочу ли я этого?

У животных все намного проще. У людей все так запутанно и неоднозначно. Есть люди, которые остаются друзьями и никогда не занимаются сексом. Есть друзья с привилегиями, у них есть секс, но они не обременяют себя другими аспектами отношений. И наконец, есть романтика, которую я вообще не понимаю.

Все это кажется опасным. Мне следует сказать «нет», мне стоит отступить, собраться, попробовать понять, что все это значит.

— Да.

На его лице сияет широкая улыбка, и внезапно, несмотря на все опасения, я рада, что согласилась.

— Прекрасно. Я пришлю тебе адрес.

Я киваю.

Мы смотрим друг на друга, и я замечаю, как снова увлеклась этими удивительными глазами. Голубое на голубом. Никогда не видела подобных глаз. Я хочу задать вопрос, но слова застревают в горле.

— Знаешь, — говорит он, — я, кажется, понял.

— Что?

— Чем ворон похож на письменный стол.

Я поднимаю брови:

— Почему.

— Ни один из них не сделан из сыра.

Я несколько раз моргаю.

— Ты ведь сейчас просто дурачишься.

— Зато ты улыбнулась, — его голос смягчается. — У тебя красивая улыбка, знаешь.

Я удивленно касаюсь собственных губ. Я даже не заметила, что улыбаюсь.

Позже тем же вечером, сидя на диване, я открываю ноутбук: «Голубая склера». Я забиваю слова в поисковик, и он выдает мне список медицинских сайтов. Я нажимаю на ссылку и начинаю читать.

«Голубая склера может быть результатом потери водяного слоя, что вызывает истончение тканей и делает видимой темную сосудистую оболочку».

Я прокручиваю ниже — к причинам. Сайт приводит сорок семь возможных медицинских причин. Среди них — нарушения в опорно-двигательной системе, хромосомные и глазные нарушения, увеличенное мочевыделение. Я думаю, не позвонить ли Стэнли и спросить, как часто он мочится, но быстро отбрасываю эту идею и продолжаю листать возможные причины, перечисленные на сайте. Иногда, написано там, нет никакой особенной причины. Это может ничего не значить.

Я закрываю окно браузера. Может быть, я просто накручиваю себя.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Тем вечером, когда я подъезжаю к дому Стэнли, собственные движения кажутся мне автоматическими, словно бы мозг и тело перестали быть единым целым. Может, это и хорошо, потому что в голове я к этому не готова.

У него маленький синий домик с кирпичной трубой, аккуратно подстриженной лужайкой и машиной, какой-то серой неопознаваемой иномаркой, припаркованной перед домом. Под окном ряд азалий, хотя они уже отцвели.

На мне черная футболка с изображением маленького белого зайчонка с торчащими окровавленными клыками и надписью «НЕПРОСТОЙ КРОЛИК».

Он открывает дверь; на нем бордового цвета свитер и резная красновато-темного дерева палочка вместо металлического костыля, может даже из красного дерева.

— Привет, — его голос звучит немного хрипло. Он слегка откашливается и произносит еще раз: — Привет, проходи.

В прихожей я снимаю ботинки и ставлю их на коврик, затем осторожно захожу в гостиную. Она небольшая и чистая, и чуточку пахнет корицей. Кресла и диван обиты коричневым вельветом, они выглядят очень мягкими. Я не поддаюсь искушению провести по вельвету рукой и вместо того задаю вопрос, который некоторое время вертится у меня в голове:

— Здесь живет кто-то еще.

— Нет, — он отводит глаза. — Этот дом принадлежал моей матери. Она оставила его мне.

На книжной полке стоит прозрачная пластиковая клетка, внутри которой целая сеть цветных трубок и круглых маленьких домиков, заполненных опилками. Маленький коричневый хомяк бегает в колесе.

— Это Матильда, — говорит Стэнли.

— Ты даешь ей что-то для точки зубов, — спрашиваю я.

— Чаще всего пробковое дерево.

— Им это необходимо, их зубы не перестают расти.

— Да. — Он замолкает. — Ну так… ты голодна? Я закончу на кухне. Или могу показать тебе дом, хотя смотреть тут особо нечего…

— Покажи.

Он проводит меня по короткому коридору. Мы проходим мимо закрытой двери, и я останавливаюсь:

— Что там.

На долю секунды он меняется в лице. Интересно, я когда-нибудь научусь понимать его мимику. Это словно смотреть, как компьютерный код зелеными строчками быстро движется по экрану — слишком быстро, чтобы я что-то поняла.

— Просто гостевая комната.

Я прохожу за ним в конец коридора через еще одну дверь. Он включает свет.

— Это моя комната, — говорит он.

Покрывало на его кровати синее и очень старое, изношенное, с едва различимыми желтыми лунами и звездами. Новенький и гладкий компьютер стоит на пустом желтом сосновом столе. Рядом с кроватью — стеллаж, заполненный моделями самолетов всех цветов, размеров и форм. Часть моделей подвешены к потолку. Всего я насчитываю тридцать два самолета.

Я касаюсь покрывала, наклоняюсь, прижимаюсь лицом к его подушке и вдыхаю. Пахнет лимоном.

— Мне нравится твой кондиционер для белья, — говорю я, мой голос приглушен подушкой. Затем я вдруг осознаю, что, может быть, ему совсем не приятно, что я утыкаюсь лицом в его постельное белье.

— Прости, — говорю я, распрямляясь. — Нужно было спросить разрешения, прежде чем так делать.

С другой стороны, спрашивать «можно понюхать твою подушку» было бы тоже как-то странно.

Похоже, пока я не очень справляюсь.

— Все в порядке, — говорит он. — Правда. Если я кажусь немного смущенным, это не из-за тебя. Просто у меня уже очень давно не было гостей.

Так для него это тоже в новинку. Отчего-то эта мысль меня немного расслабляет.

Я закидываю голову и рассматриваю самолетики, свисающие с потолка:

— Ты сам их сделал?

— Да, собираю модели с детства и вот до сих пор. Наверное, это немного глупо. Взрослый человек с целой комнатой игрушечных самолетиков.

— Мне они нравятся. — Я тянусь к темно-зеленому истребителю времен Второй мировой, но останавливаюсь на полдороге. — Можно его потрогать?

— Конечно.

Я беру самолет в руки. На его носу нарисованы акульи зубы и глаза. Обычно самолеты так раскрашивают для устрашения, но этот улыбается. Я провожу по линии рта. Затем переворачиваю, изучая склейку. Вдруг что-то щелкает, и крыло падает мне в ладонь. Я замираю.

Стэнли вздрагивает.

— Упс! — произносит он, словно это он сломал.

Я уставилась на сломанное крыло:

— Я… я не знаю, как так вышло, я пыталась быть осторожной. Иногда мне сложно оценить, насколько сильно я давлю…

— Не переживай так, — он забирает самолет и крыло из моих онемевших рук и кладет две части на стол.

Я скрещиваю руки, упираясь ими в подмышки, чтобы больше ничего не поломать:

— Прости.

— Я приклею его обратно. Это же всего лишь игрушка, — он нежно касается самолета, словно это раненый ребенок. — Ничего страшного, — он улыбается, но в глаза мне не смотрит. — Пойду на кухню. Можешь посмотреть пока телевизор. Это недолго.

Я выхожу за ним из спальни.

В гостиной я напряженно сижу на диване, слушая клацанье столовых приборов и шипение масла, доносящиеся с кухни.

Я включаю телевизор и прощелкиваю ток-шоу и сериалы, пытаясь найти какую-нибудь передачу о науке или природе. Сейчас ничего не показывают, но я нахожу канал, на котором идет медицинский документальный фильм об операции на головном мозге. Я наблюдаю за тем, как руки хирурга в белых окровавленных перчатках скальпелем разрезают твердую мозговую оболочку, прощупывая поблескивающие серо-розовые складки коры.

Стэнли входит в гостиную:

— Ужин гот… Боже! — он бледнеет и закрывает глаза рукой.

Я переключаю канал.

Он выглядывает между пальцев:

— Ты что, правда можешь смотреть такое перед едой?

— Это информативно.

Никогда не понимала, почему большинство людей не выносит смотреть на внутренности человеческого тела. Мы целыми днями носим в себе органы и кровь. Глупо пугаться чего-то столь обыденного.

Он опускает руку, но выглядит все еще бледным.

— Ну, еда готова.

Я прохожу за ним в крошечную кухню. На столе белая скатерть и две мерцающие свечи в серебряных подсвечниках. В центре стола стоит блюдо, накрытое куполом серебряной крышки. Он поднимает крышку.

— Ты приготовил блинчики, — удивленно говорю я.

— Ну я хотел, чтобы тебе точно понравилось. У меня есть пять разных сиропов, — он указывает на пять стеклянных бутылок, выставленных в ряд на столе: клубничный, черничный, карамельный, кленовый и банановый.

Я онемела. Бывают моменты, когда я задумываюсь, может ли он существовать на самом деле, или я его просто выдумала. Но не думаю, что у меня такое богатое воображение.

Улыбка исчезает с его лица:

— Тебе не нравится? Я могу приготовить что-нибудь другое…

— Нет. Все хорошо.

Его плечи расслабляются, и мы садимся за стол.

Блинчики теплые, нежные и сочные.

— Так почему же кролики? — спрашивает он.

Вилка с блином останавливается на полпути к моему рту:

— Что ты имеешь в виду.

— Я имею в виду, что знаю, что ты любишь животных. Но, кажется, кролики занимают тебя больше всего, — он кивает на мою футболку. — Ты уже говорила о них и цитировала «Обитателей холмов» на нашей первой встрече.

Никто раньше не спрашивал меня об этом. Я даже не знаю, какие слова подобрать, чтобы ответить. Я проглатываю кусок блина и говорю:

— Просто они мне нравятся.

— Я перечитывал эту книгу, — говорит он. — Я и забыл, насколько она политизирована. Вся эта история с кроликом-фашистом… генералом Дурманом. Это же метафора на фашистскую Германию?

Я начинаю разрезать блин на шестиугольники.

— Я никогда не думала о ней в политическом ключе. Я воспринимала ее как есть. Это книга о выживании.

Мой нож выскальзывает и ударяется о край тарелки. Я быстро реагирую и сразу же подхватываю его.

— Не переживай ни о чем, слышишь? — говорит он. — Я очень рад, что ты пришла.

Очевидно, моя нервозность выдает себя больше, чем я думала.

— А еще я думаю, что твое прочтение на самом деле гораздо лучше, — добавляет он. — Просто воспринимать вещи как есть. Если все время анализировать, ничего не почувствуешь. Наверное, я слишком много учился литературе.

Вдруг мне приходит в голову, что я даже не знаю, чему он учится. Наши разговоры в Сети всегда были скорее абстрактными, сосредоточенными на чувствах и мыслях, а не на повседневной жизни.

— Это твоя специализация. Ты филолог.

— Журналист. Но сейчас этим сложно заработать, все читают новости онлайн, блоги и все такое. Я думаю перейти на компьютерные технологии и учиться на программиста.

— Тебе нравится писать программы.

— Если честно, то не особо. Это какое-то недалекое занятие. Но у меня неплохо получается, — он пожимает плечами. — Как тебе блины?

— Очень вкусно. Лучше, чем в «Бастерз».

Он весь светится.

После еды я беру в руки свою тарелку, но толком не знаю, что с ней делать. Дома у меня чаще всего готовая еда из закусочной. Из посуды у меня всего несколько пластиковых мисок, которые я просто споласкиваю в раковине. А еще чаще — ставлю в раковину и забываю о них на несколько дней.

— Я займусь посудой, — говорит он. — Не волнуйся. Ты пьешь кофе?

— Кофе был бы кстати.

Он заполняет кофеварку водой. Кофе начинает вариться, я говорю:

— Мне нужно в уборную.

— Первая дверь направо.

Я легко ее нахожу, но, выйдя оттуда, не иду на кухню. Я задерживаюсь в коридоре, глядя на открытую дверь в комнату Стэнли. Я иду к ней. Внутри замечаю, как сломанный самолетик улыбается мне со стола. Я вижу полость, куда должно крепиться крыло. Я беру самолетик в руки и пытаюсь вставить крыло обратно. Но оно не держится.

Нужно просто оставить все как есть. Если я продолжу с ним возиться, то, вероятно, сделаю все только хуже.

Я кладу самолет на место и начинаю разворачиваться, как вдруг замечаю, что нижний ящик в столе немного приоткрыт. Я задерживаюсь взглядом на корешке торчащей из него книги. Я различаю только нижнюю половину букв, образующих название, но есть что-то знакомое в их шрифте. Мой желудок сжимается, словно я смотрю вниз с высокого здания.

Мне нужно выйти из комнаты. Было бы лучше, если бы я смогла.

Вместо этого я цепляюсь пальцами за край ящика и выдвигаю его, чтобы увидеть название целиком: «Полное руководство по синдрому Аспергера».

И там больше одной — там целая стопка книг.

Я беру в руки первую. Кладу ее на стол и достаю другую, потом следующую и еще одну. Они все по одной теме. Я открываю первую попавшуюся:

«Синдром Аспергера — это форма аутизма, характеризующаяся социальными и коммуникационными трудностями, нетипичным использованием языка и навязчивыми интересами…»

Я пролистываю страницы, пальцы оставляют на бумаге едва заметные влажные отпечатки. Некоторые строчки и параграфы выделены или подчеркнуты. Я листаю страницу за страницей, но читать не получается. Мое зрение размыто. Я натыкаюсь на еще один выделенный маркером абзац:

«Одной из самых дисфункциональных характеристик синдрома Аспергера является неспособность к эмпатии. Из-за отсутствия этой фундаментальной черты многие больные остаются без друзей и находятся в изоляции во взрослой жизни.

Люди с синдромом Аспергера могут казаться чрезвычайно замкнутыми из-за своих ограниченных социальных навыков. Установление отношений с таким человеком может потребовать необычайного терпения».

Так вот как он меня видит? Словно сломанную вещь? А это его пособие, которым он руководствуется, чтобы меня починить?

Книга выскальзывает из рук и со стуком падает на пол.

— Элви?

Он стоит в дверном проеме, опираясь на палочку. Затем делает ко мне несколько осторожных шагов:

— С тобой все в порядке?

Моя грудная клетка ноет.

— Мне нужно идти, — я напряженно прохожу мимо него, через дверь, по коридору в гостиную. Я не могу даже взглянуть на него. Кровь пульсирует у меня в глазах.

Стэнли идет за мной:

— Подожди, скажи мне, что случилось? — он преграждает мне путь.

— Мне не нужна твоя жалость, — процеживаю я сквозь сжатые зубы. — А теперь дай мне пройти.

— Неужели ты всерьез думаешь, что такой человек, как я, проводит с тобой время из жалости?

Вопрос застает меня врасплох.

— Ты могла выбрать любого, знаешь, — произносит он. — Любого, кого пожелаешь. Для первого раза. Ты красивая, умная молодая женщина. Ты знаешь это?

Он издевается надо мной. Точно издевается.

— Заткнись, — бормочу я, — я видела книги у тебя в столе.

Его щеки краснеют.

— Я купил эти книги, потому что хотел понимать тебя лучше. Вот и все. Я не думаю, что с тобой что-то не так. И никогда не думал.

Я скрещиваю руки, крепко цепляясь за собственные локти.

— Присядь, — просит он, — ну пожалуйста!

Я не решаюсь, но потом сажусь в кресло. Он садится на диван напротив меня.

— Когда ты догадался, — спрашиваю я. — Про меня.

— Я, ну… я вроде сразу это подозревал.

Так это настолько очевидно. Может, мне нечему удивляться.

— Там есть абзац, который ты выделил. Об эмпатии.

Он сводит брови:

— О чем? А, да… я его выделил, потому что он показался мне неверным. Ты один из добрейших людей, которых я встречал.

«Добрая». Откуда только у него такие мысли? Когда я делала что-то доброе?

— Они имеют в виду когнитивную эмпатию.

— Что это такое? Не помню, чтобы в книжке было такое выражение.

— Это способность считывать, анализировать и предугадывать эмоции других людей… Это то, что мне… что людям, как я, дается сложнее всего.

Представление о том, что аутичные люди не умеют сопереживать, — это просто гадкий стереотип, но такую точку зрения я слышала и от некоторых специалистов, несмотря на очевидные доказательства обратного. К примеру, Темпл Грандин — вероятно, самая известная личность с аутизмом из ныне живущих — спроектировала наиболее гуманный тип скотобойни, где скот содержится в спокойствии и умиротворении до самого конца. Она много сил приложила, пытаясь уменьшить мучения, которые животные испытывают лишь ради человеческого удобства. Неужели никто не видит в этом сострадания?

— В одной из книг написано, что человек может не осознавать, что у него синдром Аспергера, — говорит Стэнли.

Я рассеянно тру большим пальцем коричневый вельвет дивана.

— Я осознаю.

Почти все детство моим диагнозом было ПРР-БДУ — первазивное расстройство развития без дополнительных уточнений. Когда мне исполнилось четырнадцать, его заменили на синдром Аспергера. В новом издании «Руководства по диагностике психических расстройств» диагноз «синдром Аспергера» упразднен, поэтому технически моего заболевания больше не существует: если я когда-нибудь вернусь во врачебный кабинет, для меня придется искать новый ярлык. Но неважно, как это называется. Я всегда останусь такой.

— Мне не нравится, когда меня калибруют и помещают в категорию, — говорю я. — Я такая, какая есть. Для этого не нужно никакого названия. Не понимаю, почему я не могу просто… быть. Почему каждому нужно как-то… — я делаю резкий выдох, раздосадованная своей неспособностью объяснить.

Между нами повисает тишина. Когда он начинает говорить, голос звучит тихо, как будто он разговаривает сам с собой:

— В такие моменты мне очень хочется тебя обнять.

Я задумываюсь на мгновение. Уже много лет я никого не обнимала. Несколько раз это случалось, когда я была подростком, — обычно без предупреждения и вопреки моему желанию, по воле приемных родителей, которые не понимали моих потребностей и границ, поэтому это был, в целом, очень тяжелый и неприятный опыт. Но со Стэнли может быть по-другому. Он всегда очень обходителен и осторожен, я знаю, что он не сплющит меня в объятиях. Но мне все равно страшно это представить, по причинам, которые я не смогу как следует выразить словами.

Вдруг мне приходит в голову мысль, что Стэнли сам ищет утешения в физическом контакте, безотносительно к моему удовольствию.

— Ты когда последний раз это делал, — спрашиваю я.

— Что? Обнимался?

— Да.

— Хм, — он смотрит вдаль, — давно.

— Хорошо, — говорю я.

— Хорошо?

Я подсаживаюсь к нему на диван.

— Можем попробовать, если хочешь.

Он вскидывает брови:

— Ты уверена?

— Просто сделай это.

Медленно, очень-очень медленно он обвивает меня руками. Я не вздрагиваю, и он притягивает меня ближе, но обнимает не крепко, так что я могу высвободиться, когда захочу. Я сижу в напряжении, фокусируясь на собственном дыхании. Его рука лежит на моей спине, между лопаток. Постепенно напряжение отступает. Я неловко обхватываю его талию рукой. Даже сквозь свитер я ощущаю, насколько он худой. Все его тело состоит из острых углов, а позвоночник — ряд торчащих косточек. Там есть что-то еще, длинный выпирающий гребень через всю спину. Я легонько провожу вдоль него пальцами.

— Откуда это у тебя.

Проходит несколько секунд, прежде чем он отвечает:

— В детстве я катался на коньках. И у меня здорово получалось. Когда мне было десять, я поскользнулся, упал и сломал лопатку. Им пришлось разрезать меня, чтобы собрать все части воедино, несколько месяцев я спал на животе, потому что спина была вся в хирургических штифтах.

От одной этой мысли у меня заболела спина.

— Звучит плохо.

— Это было ужасно.

Я поднимаю голову, чтобы взглянуть в его глаза. Наши лица оказываются очень близко.

Обычно к этому моменту я была бы уже в панике, ошеломленная нахлынувшими эмоциями от прикосновения и близости, но сейчас во мне нет страха, нет ощущения, что я теряю контроль. Сейчас мне просто тепло. Прислонившись щекой к его вязаному свитеру на уровне сердца, я чувствую движение, словно внутри сидит маленькое живое существо.

— От тебя пахнет библиотекой, — шепчу я.

— Надеюсь, тебя это не смущает.

Я закрываю глаза.

— Не смущает. — Интересно, почему я позволяю ему это делать, как ему удалось проскользнуть под все мои тщательно выстроенные барьеры, словно розовому шипу — под ноготь.

Где-то глубоко в сознании звенит тревожное: «слишком близко!»

На улице завывает ветер, по окнам стекает жижа из дождя и снега. Кажется, зима в этом году пришла рано.

Он осторожно отстраняется назад, выбираясь из моих объятий. И я с удивлением испытываю укол разочарования.

— Я не знал, что обещали шторм, — замечает он.

— Его и не обещали. В прогнозе сказано «облачно».

— Полагаю, синоптики не всё могут предсказать.

Ветка царапает окно.

— На дорогах сегодня будет скверно, — говорит он. — Ты можешь остаться.

Я впиваюсь в него взглядом.

— Если хочешь, конечно, — тут же добавляет он. — Я понимаю, что даже прийти в гости было нелегким шагом, поэтому, если тебе неудобно, я пойму. Я просто подумал, что…

— Я останусь, — мое согласие удивляет даже меня. — Но мне скоро нужно ложиться.

— Хорошо, конечно, — он смотрит мне в глаза, и мне кажется, он готовится сказать что-то еще. Он закусывает нижнюю губу и опускает взгляд.

Он выдает мне новую зубную щетку в упаковке, одну из своих пижам и ложится спать. В ванной я переодеваюсь в пижаму, которая оказывается очень велика; я закатываю штанины и рукава.

Над раковиной висит аптечный шкафчик с зеркальными дверцами. Поддавшись порыву, я открываю его. Внутри обнаруживаю обычные вещи: баночку вазелина, упаковку палочек для ушей, а на нижней полке — ряд желтых аптечных баночек. Восемь штук. Я не знаю всех названий, но мой взгляд задерживается на одном: «флуоксетин». Непатентованная форма прозака.

Я закрываю шкафчик.

В гостиной я растягиваюсь на диване и укрываюсь тонким шерстяным пледом. Поворочавшись с час, я наконец засыпаю.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Стэнли лежит на операционном столе без сознания. Его грудная клетка распорота, видны розовые, влажные, губчатые легкие. Они надуваются и сдуваются с каждым вдохом и выдохом. Между ними, там, где должно быть сердце, гнездится модель самолета с нарисованной улыбкой. Вены и артерии ветвятся из его маленькой кабины.

Крыло сломано. Если я его не починю, он умрет. Но тут в захлестывающей меня панике я понимаю, что понятия не имею, что делать. Руки, затянутые в латексные перчатки, дрожат. В одной руке я держу окровавленный скальпель, в другой — тюбик суперклея. Стэнли с мягким шипением дышит через маску, покрывающую его рот и нос. Кардиомонитор пищит в такт сердцебиению.

— Ну? И чего же ты ждешь? — поднимаю голову, чтобы увидеть уставившуюся на меня в нетерпении медсестру. Это мисс Нэлл, ее рот и нос спрятаны под хирургической маской. — Заштопай его!

Но я не могу двинуться.

Кардиомонитор издает пронзительный длинный гудок, на экране появляется прямая линия.

Я просыпаюсь, как от толчка, пижама прилипла к вспотевшей коже. Я сбрасываю плед, подскакиваю к выключателю и включаю свет. При свете реальность возвращается на место. Я нервно выдыхаю и плюхаюсь обратно на диван. Перед глазами вспышкой появляется сломанный самолетик.

Я сломала что-то дорогое ему. Впервые оказавшись у него дома.

Мне нужно починить самолетик, хотя бы попытаться.

Я крадусь по коридору к его спальне. Перед дверью замираю. Если повезет, я смогу забрать самолетик и выскользнуть из комнаты, не разбудив Стэнли. Я легонько приоткрываю дверь и заглядываю внутрь. Он укрыт одеялом до самой макушки, так что я вижу только выбившиеся наружу пряди светлых волос. Самолетик лежит на тумбочке, все еще сломанный. Затаив дыхание, я на цыпочках подхожу к Стэнли.

Я замираю.

Он странно дышит — короткими, сбивающимися, прерывистыми вздохами, которые не приглушает даже покрывало. Я напряженно вглядываюсь в темноту и вижу, что он немного шевелится. Ему снится кошмар?

Он издает тихий стон. Его дыхание ходит волнами, взлетает и падает, учащается.

— Стэнли, — громко зову я.

Он испуганно вскрикивает, голова выныривает из-под одеяла. В слабом лунном свете, пробивающемся сквозь окно, я могу различить лишь его широко распахнутые глаза, взъерошенные волосы и раскрасневшиеся щеки.

— Элви! Что… какого черта ты?..

— Ты очень быстро дышал, — говорю я.

— Я… что ты тут делаешь?

— Хочу починить твой самолет.

— Прямо сейчас? — его голос странно скрипит. Скорчившись, он натягивает одеяло до шеи и отводит взгляд.

— Что случилось.

— Ничего!

Я смотрю на него. Его тон говорит о том, что что-то все же случилось.

— Ну пожалуйста, — захлебывается он. — Оставь меня на минутку. Можешь, можешь, пожалуйста, пойти пока на кухню или еще куда-то?

Я думаю о дыхании, движении, краске на его щеках. Что-то кликает у меня в мозгу:

— Ты мастурбировал.

Он издает придушенный звук.

— Н-нет, я просто…

— Продолжай. — Я выхожу из комнаты, закрываю дверь и иду на кухню. Вряд ли я сейчас усну, поэтому я подогреваю кофе, наливаю себе чашку и сижу за столом в ожидании.

Я слышу звук воды в душе, затем скрип половиц. Стэнли заходит на кухню, опираясь на палочку, кожа у него все еще влажная. На нем синие пижамные штаны и мятая футболка с длинными рукавами, на ней — скелет тираннозавра рекса. Он медленно садится на стул, не глядя на меня.

— Ты кончил.

Румянец на его щеках вспыхивает. Он горбится, сжимается, словно пытаясь исчезнуть.

— Нет, я принял холодный душ.

Я должна была предугадать, что он смутится, но мне все равно это кажется очень странным. У животных нет никакого чувства стыда в отношении сексуального удовольствия, это помешало бы репродукции. Почему только наш вид смущается?

— Это обычное занятие, знаешь. Более девяноста процентов половозрелых мужчин занимаются этим, и подавляющее большинство женщин. Даже зародыши этим занимаются.

— Зародыши? Серьезно?

— Ультразвуковые исследования запечатлели, как младенцы делают это в утробе, да.

— Ух, — он трет заднюю часть шеи.

Внезапно мне приходит в голову, что он мог фантазировать обо мне. Я изучаю свои носки.

— Ты зашла, потому что хотела починить самолет? — спрашивает он.

— Да.

— Посреди ночи?

— Я не могла перестать думать о нем.

— Ничего страшного не случилось, правда.

— Случилось, — не соглашаюсь я. — Твой самолетик тебе дорог. И я не успокоюсь, пока он снова не станет целым.

Он смотрит на меня.

— Пойду принесу.

Через несколько минут мы сидим за кухонным столом, между нами лежат сломанный самолетик, тюбик клея, тюбик зеленой краски и маленькая кисточка. Стэнли делает пару глотков кофе из чашки со снеговиком, пока я ровным слоем наношу клей на крыло. Сейчас он, кажется, уже слегка расслабился.

Я замечаю, что самолетик сделан не так искусно, как остальные. У него кривовато посажены колеса и краска лежит неаккуратно, в некоторых местах заметны мазки кисти.

— Когда ты его собрал.

— С отцом, когда мне было восемь. Это был мой самый первый самолетик.

Ну конечно. И именно его я сломала.

Мое расстройство, видимо, очень заметно, потому что он поспешно добавляет:

— Все в порядке. Честно, все нормально, — он смотрит в пространство. — Этот самолетик и правда особенный, но… все не так просто. Отец подарил мне его, чтобы извиниться.

— За что.

— Уже не важно.

Я прикрепляю крыло к корпусу и дую, чтоб клей подсох. Стэнли мало рассказывал о родителях.

— Ты сказал, что вы больше не общаетесь. Что случилось.

Одним пальцем он раскручивает крошечный пропеллер.

— Они с мамой разошлись, когда мне было девять. Это было ужасно, — он вертит в руках тюбик клея. Взгляд упирается в стол. — Хотел бы я, чтобы она не выставляла его за дверь. В смысле… он ведь это не нарочно.

От этих слов по телу пробегает дрожь.

— Что ты имеешь в виду.

Стэнли сжимает губы и молчит почти минуту.

— Папа всегда был очень телесным человеком. Он так выражал любовь. Он любил в шутку бороться. Просто дурачиться, понимаешь? Но иногда, немного выпив, он забывал, насколько он сильный, и… в общем, он сломал мне руку.

Я открываю рот, но не издаю ни звука.

— Это был сложный перелом, — продолжает он. — Мне потребовалась операция. Мама так его и не простила. Когда он съехал, я видел его только по праздникам, потом и это прекратилось. Может, он боялся снова причинить мне боль… а может, это был всего лишь предлог и ему не хватило смелости быть рядом. Видит бог, меня нелегко было растить. Но все же ему не стоило… — Он замолкает. Делает вдох. — Я все еще иногда говорю с ним по телефону, он присылает мне деньги, когда нужно. Он оплатил бóльшую часть моей учебы и медицинских расходов. И я ему очень за это благодарен, правда… Без него не знаю, где бы я сейчас был. Но последний раз, когда я предложил пообедать вместе или что-то еще, он замолчал. А затем сказал, что лучше нам не встречаться. Для меня же лучше. — Ладонь Стэнли медленно сжимается в кулак. — Он не пришел даже на мамины похороны. После он позвонил и извинился — сказал, что ему было слишком тяжело. Мне пришлось стоять там одному и смотреть, как ее кладут в землю.

Он берет самолет в руки, аккуратно дует на клей и кладет на крыло несколько мазков краски. Закончив, он ставит самолет на стол.

— Ну вот. Что я тебе говорил? Как новый.

Полоска темно-зеленой краски покрывает перелом. Она другого оттенка — заметно, что самолет чинили.

Мне требуется несколько секунд, чтобы заговорить.

— Мне жаль, — говорю я. Не знаю, о чем именно — о самолетике или об остальном.

Он улыбается, уголки губ напряжены, словно ему больно.

— Все в порядке. Все могло быть намного хуже. Мне еще повезло, правда…

Я накрываю его ладонь своей, и он замолкает. Несколько минут мы ничего не говорим. В его глазах блестят слезы, он быстро моргает, не давая им пролиться.

Он вытирает глаза рукавом и снова улыбается. На этот раз улыбка кажется более естественной.

— Давай завтракать? У меня есть несколько яиц.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Когда тем утром позже я выхожу от Стэнли, мир вокруг мокрый от дождя, тротуары блестят, а небо почти черное. Слабый перламутрово-серый рассвет окрашивает горизонт.

В груди странное ощущение. Пустота? Нет, не совсем так. Легкость. Все мои чувства обострились. Утро, разливающееся над миром, сияет, словно засвеченная фотография, словно воздух заряжен электрическими частицами. За последние несколько дней столько всего произошло, что я не знаю, как это переварить.

Я решаю, что, в целом, опыт был положительным.

Я не рассчитывала увидеть доктора Бернхардта еще неделю. Но в тот день, возвращаясь с работы, я замечаю его машину возле моего дома.

Он стоит у подъезда, одетый в твидовый пиджак и с черным зонтом в руке. Я выхожу из машины. Одежда его промокла, очки запотели от дождя. Морось все еще сыплется с неба, образуя на лужах мелкую рябь.

Второй раз он является раньше времени. А ведь он знает, что это выбивает меня из колеи.

— Сегодня не среда, — замечаю я.

— Я в курсе. Прости, что явился не предупредив. Но после того твоего звонка мне нужно было поговорить с тобой лично. Если честно, я беспокоился. Ты казалась… взвинченной. Никогда не слышал столько эмоций в твоем голосе.

Я рассматриваю свои ботинки.

— Мне не стоило вам звонить, знаю. Мне было плохо от недосыпа. Моя логика была нарушена…

— Нет-нет, я не то хотел сказать. Я просто хотел убедиться, что ты в порядке.

— Сейчас я в порядке. Мне больше не нужен бупропион.

Он сводит брови, изучая мое лицо сквозь маленькие круглые стекла очков.

— Что же, я рад. Но должен сказать, что чувствую свою ответственность за тот эпизод.

Дождь приклеивает рубашку к спине. Меня пробивает дрожь.

— Что вы хотите сказать.

— Это я посоветовал тебе встречаться с другими людьми. Я думал, что социальные контакты поспособствуют твоей устойчивости, но, кажется, у этого метода оказался обратный эффект.

Мышцы на спине сжимаются.

— Но я устойчива.

Дождь пошел сильнее. Тяжелые капли обрушиваются на нас.

— Зайдем внутрь? — спрашивает он.

— У меня есть дела, — бормочу я.

Он вздыхает.

— Ну ладно. Позволь только вот что сказать. Человеческие связи — это важно. Но очень сильно и очень быстро привязываться к кому-то может оказаться не менее пагубным, чем одиночество. Если твоя одержимость этим мальчиком начала отвлекать тебя от повседневных дел, ты можешь провалиться в созависимые отношения.

Я сжимаю ключи, металлические гребни впиваются в пальцы.

— Вы хотите, чтобы я перестала встречаться со Стэнли.

— Нет, тебе решать. Но все же… будь осторожней.

— Ваш совет учтен. — Я отворачиваюсь от него и иду к дому.

— Элви!

Я замираю.

— Не забудь о встрече с судьей Грей.

Холодный дождь струится мне за воротник. Что доктор Бернхардт пытается сказать?

Какое решение вынесет судья — от него не зависит. Но его мнение в качестве моего соцработника может на нее повлиять. Не даст ли он мне плохой отзыв, если я продолжу встречаться со Стэнли? Сдается мне, что продление срока опеки еще на год — не самое страшное, чем может обернуться это судебное заседание. Судья Грей может решить, что мне нужно больше государственного контроля. Она может отнять у меня часть свобод и прав, которые есть у меня сейчас.

— Я помню, — говорю я.

Он кивает, улыбается непонятно чему и садится в машину.

— Увидимся в следующую среду.

Дверца закрывается, он отъезжает, от колес из лужи разлетаются брызги.

Я сжимаю зубы. Вообще-то я и со Стэнли начала переписываться из-за доктора Бернхардта. Это он посоветовал мне открыться людям. А теперь, кажется, он думает, что я не готова к отношениям. Созависимые. Вот и он стал еще одним доктором, который препарирует мои эмоции и вешает на них медицинские ярлыки. А может, он, как и друг Тоби, считает, что люди с нарушениями, вроде меня, не должны вступать в отношения. От этой мысли что-то черствеет в моей груди.

Я снова проигрываю его слова в голове: «Очень сильно и очень быстро привязываться может оказаться не менее пагубным, чем одиночество». Я так долго считала, что сближение с другим человеком может быть опасным для меня. Доктор Бернхардт всегда говорил мне, что этот страх необоснован, и всегда настаивал, что я способна на большее, чем думаю, а теперь, кажется, он передумал.

Может быть, он наконец осознал, насколько я ущербна.

Ступени скрипят под ногами, пока я поднимаюсь на свой этаж. Пальцы все еще крепко сжимают ключи.

На лестничной клетке электрический свет судорожно жужжит над головой. Запах протухшей гауды заполняет ноздри. В носовых паузах появляется покалывающее ощущение, словно желание чихнуть. Грудная клетка кажется горячей и тесной, воздух — плотным и неподвижным. Словно пытаешься вдохнуть теплую выдохшуюся газировку. Неожиданно я разворачиваюсь и выхожу обратно в прохладный дождливый день.

Мне нужно увидеть Стэнли.

Колледж Уэстерли состоит из сочетания нейтральных бежевых зданий, зеленых лужаек и деревьев. Он напоминает корпоративный тренировочный лагерь. Стэнли рассказывал, что не любит свой колледж, но тот оказался одним из немногих, стоивших недорого и находившихся поблизости, до него удобно добираться.

Я знаю, что занятия у Стенли заканчиваются сегодня в пять, поэтому припарковываюсь на гигантской, почти полностью заполненной стоянке перед научным корпусом, где, вероятно, у него должно быть занятие по нейробиологии. Я выхожу из машины, подхожу к зданию и разглядываю холл через стеклянные двери. Я впервые вижу этот колледж так близко. Внутри с барельефа на стене улыбается антропоморфная акула, какой-то спортивный талисман, предполагаю я.

Вскоре из здания начинают выходить студенты. Двойная стеклянная дверь распахивается, и я вижу лицо Стэнли. Я почти расслабилась, но внезапно каждая мышца в теле напрягается.

Рядом с ним, держа его под руку, идет девушка его возраста. На ней розовое лаковое пальто, а облака светлых волос обрамляют лицо, точно сахарная вата. Стэнли и девушка улыбаются и болтают, но я не могу разобрать о чем. Он говорит что-то, и она смеется, широко раскрывая рот и обнажая два ряда маленьких белых зубов.

Вдруг он замирает на полпути и удивленно моргает:

— Элви?

Девушка невысокая и миленькая, с круглыми голубыми глазами, как у куклы. Она оглядывает меня с головы до ног — мою слишком большую футболку, заношенную юбку, потрепанные чулки — и натужно улыбается. На одном из ее резцов крошечный след розовой помады.

— О, привет! — Ее рука все еще держит его руку.

Он покашливает и осторожно освобождается.

— Это Дороти. Дороти, это моя подруга Элви.

— Хм, Элви? Как тот парень из «Энни Холл»?

— Оно пишется по-другому, — бормочу я. Вокруг нее тяжелое сладкое облако — то ли от парфюма, то ли от шампуня, что-то искусственное. От запаха у меня чешется в носу.

— Тебе нравится этот фильм? — спрашивает она. Я не знаю, к кому из нас она обращается, но поскольку я его не смотрела, сказать мне нечего.

Стэнли, чтобы заполнить паузу, принимает удар на себя:

— Это один из моих любимых фильмов.

Она светится.

— И моих.

Я хочу, чтобы Дороти ушла.

Я делаю шаг к Стэнли и беру его за руку так быстро, что он едва не подпрыгивает. Взгляд Дороти перескакивает на мои пальцы, вцепившиеся в его бицепс. Я не двигаюсь с места. Приятно наблюдать, как ее слишком белая улыбка гаснет.

Она хмыкает:

— Ну что, тогда до завтра?

— Конечно, увидимся!

Ее взгляд вонзается в меня, затем она смотрит на Стэнли. Она задерживается еще на несколько секунд, разворачивается и уходит обратно.

— Элви, — голос у Стэнли напряжен.

Я освобождаю его руку.

— Прости. — Я даже не заметила, как крепко его схватила.

— Что случилось?

Я скрестила руки на груди. Еще минуту назад я так хотела поговорить с ним, а сейчас даже вспомнить не могу, что собиралась сказать.

— А вы с ней… в смысле она — твоя… — я сглатываю. В груди щемящее чувство, словно сильные пальцы сжимают мое сердце.

— Она со мной в группе по нейробиологии, — отвечает он озадаченно.

— Она была, — я указываю на его руку, — с тобой.

— Ах, это! Ну это просто, знаешь, — он делает жест в сторону палочки. — Она проявила внимание. С тех пор как я сломал ногу, она настояла на том, чтобы все время меня сопровождать. Это утомляет, конечно, но мне смелости не хватает сказать ей, чтобы перестала.

Невидимая рука перестает сжимать мое сердце, но остается странный осадок на душе, неприятное осознание собственной реакции.

— Так зачем ты приехала? — спрашивает он. — Я хочу сказать, что рад тебя видеть. Просто это так неожиданно.

Я смотрю на свои ботинки. Смятение во мне сгущается. Мне нужно пространство, чтобы подумать, чтобы разобраться с этими чувствами.

— Я просто хотела увидеть тебя. Но я… мне надо ехать.

— А, — он сводит брови. — Ну хорошо, тогда поговорим позже.

Я сажусь в машину. Я еду, крепко сжимая руль. Она просто знакомая, одногруппница, Стэнли так сказал, и я ему верю. Но плотный узел, завязавшийся в животе, все не исчезает.

Я смогла убедить себя, что мы со Стэнли находимся в одинаковом положении: два изгоя на обочине общества, но на самом деле это не так. У него куча возможностей, даже если он пока не осознает этого. Когда он шел с Дороти, оба выглядели так расслабленно, так непринужденно, нормальные люди считают это само собой разумеющимся.

Болезненное ощущение в моем животе — не ревность. Все не так просто. Это осознание того, что я никогда, никогда не смогу дать ему то же чувство беспечности.

Со мной всегда будет сложно.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Некоторое время я просто катаюсь, не задумываясь даже, куда еду. Сознание плывет, и тело действует на автопилоте. Когда я прихожу в себя, понимаю, что нахожусь на парковке моей старшей школы — большого административного здания из бежевого кирпича с узкими окнами.

Зачем я сюда приехала? Я годами избегала этого места.

Иногда мне все еще снятся коридоры — оливково-зеленая плитка на полу и унылые синие шкафчики. Я помню затхлый бумажный запах, смесь старых ковров, заламинированных объявлений и опилок.

Часть моих воспоминаний расплывчата, потому что почти все время здесь я провела в медикаментозном тумане. Доктор Эванс, мой психиатр, постоянно увеличивала дозу успокоительных препаратов, но сколько бы таблеток я ни принимала, я продолжала чувствовать растущее внутри напряжение.

— Я хотела бы, чтобы не нужно было принимать таблетки, — сказала я ей однажды во время еженедельного приема. — Я хотела бы, чтобы мне не нужно было все время контролировать свои эмоции.

— Симптомы, — ответила она. — Лекарства контролируют твои симптомы.

Я вышла из кабинета с ощущением, что она откусила невидимую часть меня.

Отраженный солнечный свет заливает окна, окрашивая их в цвет расплавленного золота. Зрение становится нечетким. И внезапно мне снова десять лет, я маленькая худощавая девочка с косичками, бледной кожей и отсутствующим выражением лица. Я плетусь по узкому коридору, наблюдая за своим размытым отражением на блестящей плитке.

Раздается взрыв смеха. Впереди я вижу трех парней, окруживших пухлого мальчика поменьше с покрасневшими и опухшими от слез глазами. Я узнаю его. В прошлом году его отец совершил самоубийство, все об этом говорили.

— Ты ведь знаешь, почему он покончил с собой? — раздается чей-то громкий голос. — Он не смог вынести, что его сын — гомик.

Новый взрыв смеха.

Кровь пульсирует в моей голове все сильнее. Красноватая дымка застилает глаза. Я медленно приближаюсь к ним.

Один из взрослых мальчиков поворачивается ко мне с усмешкой:

— Смотрите-ка, это же Робо-тор-моз…

Мой кулак влетает ему в зубы, откидывая его назад. Его руки разлетаются.

Драка проходит как в тумане. Они тянут меня за волосы, хватают и пытаются повалить, я просто продолжаю бить их руками и ногами. Капли крови брызжут на плитку. Один из ударов прилетает мне в живот, но я едва его чувствую. Я кусаю чью-то руку, раздается крик.

Я и раньше набрасывалась на задир, но ничего похожего на эту драку не случалось. Я сорвалась.

Не знаю, почему мне нужно было увидеть, как обижают кого-то другого, чтобы это произошло, но драться мне так приятно, что не могу остановиться. Когда все закончилось, мальчишки дают деру по коридору, а я стою, прислонившись к шкафчикам, вся в поту, и тяжело дышу. На костяшках кулаков кровь.

Позже я сижу в кабинете директора, ерзая на твердом пластмассовом стуле. Левая щека болит. Уже набухает синяк.

Директор смотрит на меня своими темными, маленькими, как у землеройки, глазами.

Я ему не нравлюсь. Я знаю это, потому что однажды, когда меня отправили к нему в кабинет, я прижала ухо к двери и подслушала, как он говорит секретарше: «В этой девчонке есть что-то противоестественное. Иногда она ведет себя как маленький взрослый, а иногда — как дикое животное. Я просто не знаю, как с ней справиться».

— Не думаю, что ты осознаешь всю серьезность того, что натворила, — говорит он. — Ты покалечила троих учеников. Несколько свидетелей утверждают, что ты напала на них без причины. Я знаю, что у тебя есть специфические трудности, и старался быть терпеливым, но я не потерплю подобного насилия в своей школе. Ты это понимаешь?

Я смотрю на него враждебно.

— То, что они делали с тем мальчиком, хуже того, что я сделала им.

Он медленно втягивает воздух через ноздри, затем выдыхает.

— Тебе нужно было обратиться к учителю или сразу прийти ко мне и рассказать об этом.

— Я уже так делала раньше. Я делала так, когда меня обижали, но ничего не изменилось. Если вы думаете, что я и дальше буду это терпеть, вы дурак.

Его рот вытягивается в прямую тонкую линию. Он берет трубку и набирает номер.

Вскоре приезжает мама. Директор рассказывает ей о том, что произошло. Мама слушает молча, лицо ее постепенно бледнеет.

— Мне очень жаль, мисс Фитц. Вашей дочери требуется более специализированная забота, чем можем предоставить мы. Я уверен, вы знаете, существуют школы для таких детей, там о ней смогут лучше позаботиться.

Мама крепко сжимает ремешок сумки, так что кожа пальцев белеет.

— Вы не можете так с нами поступить, — ее голос звучит тихо и дрожит, как у маленькой девочки. — Пожалуйста. Она… у нее стало получаться…

— Так будет лучше для Элви, — говорит директор. — Для всех так будет лучше, включая вас, — его тон меняется, становясь мягким и приторным. — Вот вы живете в сильном напряжении, не так ли? Работаете на полную ставку, воспитываете дочь в одиночку. Вам нужен отдых. Возможно, если бы у вас была дополнительная поддержка…

Мама вскакивает на ноги. Директор напрягается, хватает толстую папку и держит перед собой, как щит. Я ерзаю на стуле. Мама тяжело дышит, взгляд стал стеклянным.

— Прежде всего, вы ничего обо мне не знаете, — говорит она. — Вы не знаете, через что я прошла. Не говорите мне, что мне нужно.

— Ну конечно, — он дергается, — я просто пытался сказать…

— Что мне действительно нужно — это чтобы вы дали моей дочери еще один шанс. Она заслуживает нормальное детство. Это вы понимаете? — мама начинает повышать голос. — Если вы исключите ее, богом клянусь, я засужу вас за все, что вы сделали. Я камня на камне не оставлю от этой школы.

Выражение его лица ужесточается:

— Мисс Фитц, я вынужден буду попросить вас удалиться. И забрать вашего ребенка с собой.

Ее пальцы подергиваются и сжимаются в кулаки. Кажется, что она сейчас может броситься через стол и схватить его за горло.

— Все вы понятия не имеете, — слова выходят плотными и сдавленными. — Вы понятия не имеете, как сильно она старалась… как я старалась. Думаете, вы так просто можете от нас избавиться. Неужели вы не понимаете?..

— Мама, — шепотом произношу я, — все в порядке.

Она несколько раз моргает… затем напряжение уходит с ее лица, а плечи опускаются. Она оборачивается:

— Пойдем, Элви.

Когда мы выходим из школы, пахнет дождем и облака нависают над землей. Гравий хрустит под ногами, пока мы идем к машине. По дороге домой мама не разговаривает. Она даже радио не включает. Я дергаю ногами. За окнами вороны сидят на проводах, наблюдая за нами.

— Мама, — говорю я, — а ты знала, что группу ворон называют «бандой»[4].

Молчание.

— Их можно назвать и стаей. Но иногда их называют «бандой ворон».

Снова тишина.

— Вороны очень умные. Они отрывают кусочки листьев и травы и используют их как инструменты для добычи пищи.

— Элви, пожалуйста. Не сейчас.

Дома она ставит вариться кофе, потом, кажется, забывает о нем. Она ходит по кухне, берет тряпку и начинает протирать стол, хотя он и так чистый. Она встает на колени, открывает ящик и достает оттуда маленький клочок бумаги. Я не могу разглядеть, что это, но я знаю, что она там хранит. Это фотография моего отца — единственная, какая у нее есть. Он стоит на солнце, держа за руль велосипед, и улыбается. Он высокий и худощавый с очень короткими волосами и в очках в толстой черной оправе. На оборотной стороне карандашом нацарапана дата — фотография сделана за несколько месяцев до моего рождения.

Я беру с дивана огромного плюшевого кролика и усаживаюсь на полу гостиной, посадив игрушку на колени. Через несколько минут она убирает фотографию, подходит, садится на диван и смотрит на меня, вокруг глаз и рта у нее появились морщинки.

Я жду, что она начнет расспрашивать, что случилось, но она не задает вопросов.

— Ты была так близка, Элви. Ты почти дотянула до конца учебного года, — она ставит локти на колени и закрывает лицо руками. — Почему именно сейчас?

Я всем телом прижимаюсь к кролику.

— Ну скажи мне, пожалуйста, — ее голос срывается. — Скажи мне, чего ты хочешь? Я стараюсь, но не знаю, как тебе помочь. Скажи, что тебе нужно. Скажи, как я могу это прекратить. Показать тебя другим врачам?

— Я больше не хочу к врачам, — мой голос звучит сквозь кроличий мех.

— Ну а что тогда? Что мне делать, отправить тебя в специализированную школу, как сказал этот человек? В одну из тех школ, где половина детей даже разговаривать не умеет?

— Я могу просто остаться дома. Ты можешь меня учить.

Она запускает пальцы в волосы:

— Родная, это не… Тебе нужно учиться социальному взаимодействию. Держать тебя в изоляции будет хуже всего. Я хочу, чтобы твоя жизнь сложилась. Хочу, чтобы у тебя были друзья. Я хочу, чтобы однажды у тебя была возможность поступить в колледж и завести детей. Это не произойдет, если мы не справимся.

Она закрывает лицо руками.

— Мне снится один и тот же сон, — шепчет она сквозь руки, — где тебе сорок лет и все по-прежнему. Ты целыми днями сидишь в своей комнате и без конца рисуешь лабиринты. Я пытаюсь делать, как лучше для тебя, но это сложно. Сложно понять, что правильно.

Я крепче прижимаю кролика, а сама сворачиваюсь в комок, утыкаясь в игрушку подбородком, и начинаю раскачиваться. Я не могу прямо взглянуть на маму, но отчетливо слышу, как она тихонько всхлипывает и прерывисто дышит. Каждый ее вздох ранит меня.

— Иногда, — шепчет она, — ты кажешься такой далекой.

Не знаю, что она имеет в виду, я сижу напротив нее.

— Словно это становится все хуже, — говорит она. — Словно тебя куда-то уносит и я не могу тебя спасти.

Ее слова мне совершенно непонятны. Но я знаю, что сейчас она очень расстроена, и знаю, что это по моей вине. Мои пальцы глубже впиваются в кролика. Я боюсь сказать что-то не так и ранить ее еще больше, поэтому ничего не говорю.

Она с дрожью вздыхает:

— Прости, — вытирает слезы и неуверенно улыбается. — Пойдем гулять. Поехали на озеро. Как тебе такой план?

Напряжение во мне спадает. Мне нравится на озере.

— Хорошо.

Пока мы едем, мама говорит:

— Мы со всем справимся. Вот увидишь. Все изменится. Я пока не знаю как, но уверена, что все изменится. Хочешь, послушаем музыку?

— Да.

Мы ставим кассету. Я прислоняюсь щекой к окну. От моего дыхания оно запотевает. Снаружи проносятся поля и дома. Мое горло сдавлено, точно его обвивает невидимая проволока.

— Прости, что со мной так много проблем, мама.

Сначала она ничего не отвечает.

— Ты не виновата, милая. Если кто-то и виноват, то только я.

За окном мелькают поля и полоски газонов.

— Ты была таким счастливым младенцем, — ее голос звучит очень тихо, словно она разговаривает во сне. — Ты была абсолютно нормальной. А потом началась школа, и вдруг все эти… проблемы, ты как будто не могла играть с другими детьми. Иногда ты возвращалась домой и просто сидела на кровати, покачиваясь вперед-назад, — ее голос срывается. — Все врачи говорят, что такое случается, что родители ни в чем не виноваты. Но я все думаю, что, если врачи ошибаются? Что, если это я что-то сделала не так. Или, может, я могла бы все изменить, если бы заметила раньше и нашла тебе специалистов до того, как начались эти проблемы… не знаю, — она вытирает уголки глаз. — Мне кажется, что я… я подвела тебя.

Это не так. Я точно знаю, что не так. Но не знаю, как ей объяснить. Мне не хватает слов.

Когда она снова заговаривает, ее голос еле слышен:

— Я скучаю по тебе настоящей.

По мне бегут мурашки. «Но я и есть настоящая, мама», — хочу сказать я, слова застревают в горле.

— Я знаю, конечно, что ты все еще там, — быстро добавляет она, словно понимая, что совершила ошибку. — Где-то… глубоко… внутри.

Впереди появляется озеро — синее и безмятежное, но болезненное ощущение в животе не проходит. Я не «там», мама. Я прямо здесь. Разве ты не видишь меня?

Мы подходим к озеру, мама расстилает плед и достает сэндвичи. Я сижу рядом с ней, держа в руке сэндвич с арахисовым маслом и джемом, и смотрю на зеркальную гладь воды. Это часть озера Мичиган, мама рассказывала мне, но лишь маленькая его часть; озеро настолько большое, что омывает четыре разных штата, а наш пляж кажется маленьким и уютным. Песок белым полумесяцем огибает воду, на берегу растут деревья.

Я откусываю кусочек. Сэндвич кажется сухим и липким. Я стараюсь сосредоточиться на солнечном тепле, прохладном ветерке и умиротворяющем беге маленьких волн, омывающих берег.

Мама пытается погладить меня по голове. Для меня это неожиданно, поэтому я немного уворачиваюсь, а она делает вид, что не замечает этого:

— Я так сильно тебя люблю. Ты для меня — весь мир. Ты же знаешь?

Кусок застревает в горле. Я проглатываю его.

Я скучаю по тебе настоящей.

Интересно, к какой «мне» мама сейчас обращается.

— Ты же знаешь? — повторяет она.

Мне удается легко кивнуть. Обычно я бы ответила «я тебя тоже люблю», но сейчас почему-то я вообще боюсь что-либо говорить.

Рак-отшельник медленно ползет по песку. Я отвлекаюсь от всего остального и начинаю наблюдать за тем, как движутся его разделенные на сегменты ноги, покачиваются усики и блестят маленькие пуговичные глаза.

— Мисс? Извините, мисс?

Я поднимаю голову и моргаю. Тучный человек с редкими седыми волосами стоит рядом с моей машиной, вперив в меня взгляд:

— Позвольте спросить, что вы тут делаете?

Не знаю, сколько времени я провела на парковке перед школой. Но странно, что здесь вообще кто-то есть в такой час.

— Ничего, — я включаю заднюю передачу.

— Мы знакомы? — спрашивает мужчина странным тоном.

Я замираю и снова поднимаю голову. Это мой бывший директор. Он стал более грузным, и на его лице появилось больше морщин, но у него все те же маленькие водянистые глаза.

— Нет, — говорю я, — мы никогда раньше не встречались.

Прежде чем он успевает что-то сказать, я даю задний ход.

Дворники на лобовом стекле движутся из стороны в сторону, раздвигая струи дождя. Весь мир в серой мгле.

Мой телефон гудит. Сообщение от Стэнли:

«Ты в порядке?»

Я смотрю на него, пока буквы не начинают расплываться.

Я притормаживаю и отвечаю:

«Да».

«Ты уехала так внезапно. Прости».

Через минуту он присылает еще одно:

«Ты занята сегодня вечером?»

Я отвечаю:

«Встретимся в 8. Бастерз».

Я смотрю в зеркало заднего вида. Кожа у меня совсем бледная, отчего круги под глазами кажутся темнее. Губы пересохли и потрескались.

Если уж встречаться со Стэнли, нужно хотя бы привести себя в божеский вид. У меня нет косметики, мне всегда не нравилось ощущение от нее на лице, поэтому я сгребаю мелочь, завалившуюся под сиденья в машине, и покупаю маленькую баночку тонального крема в аптеке. Я наношу немного крема на темную кожу под глазами и снова смотрю в зеркало. Мало что изменилось, но хоть что-то.

«Ты — красивая, умная молодая женщина», — сказал Стэнли прошлой ночью. Глупо, но я не хочу дать ему повод перестать так думать.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

— Элви? — Я разглядывала, как образуется пенка в моем кофе. Теперь я отрываю от нее взгляд:

— Чего?

— Я спросил, о чем ты задумалась, — говорит Стэнли.

Мы сидим в «Бастерз» за угловым столиком, Стэнли уже ждал меня, когда я пришла.

Я провожу пальцем по краешку кружки и отвечаю:

— Я думала о кроликах. О том, как много логики в их поведении.

— Логики?

— Если самка беременна, но не готова рожать — потому что она в стрессе, или недостаточно еды, или что-то не так с эмбрионом, — она просто поглощает детеныша своим телом.

Он хмурится — беспокойно или просто озадаченно.

Перед глазами возникает картинка: тихая синева озера, мама сидит на пледе рядом со мной, ее обнаженные, немного веснушчатые руки обхватили колени, волосы, такого же рыжего цвета, как у меня, обрамляют лицо, светло-серые глаза смотрят в одну точку где-то вдали. Мама однажды сказала мне, что в детстве была очень на меня похожа. Очень тихая, очень застенчивая. Может, не до такой степени, но она никогда не была окружена друзьями. Подозреваю, что мой отец был ее единственным мужчиной, да и он не задержался.

Ей было девятнадцать, когда она меня родила. Всего на два года старше, чем я сейчас.

— У кроликов, — продолжаю я, — детеныши никогда не рождаются раньше подходящего времени. — Мой взгляд переносится на окно. Снаружи грохочет грузовик, посыпая улицы солью. — Логично, правда?

— Ну наверное, — он закусывает нижнюю губу, втягивая ее. Он всегда кажется младше, когда так делает. — В смысле, конечно, лучше, когда это спланированно. Но многие дети рождаются незапланированно, и все равно родители их любят.

Любят.

Дрожь пробегает по моему телу, и что-то внутри сильно сжимается.

— Любовь не справится с тяжелой ситуацией, точно по волшебству. Она не оплачивает счета и не приносит продукты.

— Нет, полагаю, что нет, — его голос кажется тихим и далеким.

Не стоило мне открывать рот, я вижу, что он смутился, но я устала слушать, как люди говорят о любви, словно это какая-то панацея. Любовь может сделать людей иррациональными, заставить вести себя глупо и опрометчиво. Или того хуже. Для меня любовь не связана с безопасностью или теплом, она ассоциируется со страхом и потерей контроля. С тем, что можно утонуть.

Я допиваю кофе, даже не заметив. Я ничего не заказала из еды, аппетит сдулся.

— Ты уверена, что все в порядке?

Мои плечи напрягаются.

— Да, я в порядке.

Он смотрит в сторону, губы сжаты в бледную линию. За окном дождь превратился в мокрый грязный снег, он падает жирными кляксами и прилипает к стеклу.

Стэнли глубоко вздыхает.

— Элви, я…

Дверь распахивается. Шумно входят трое мальчиков-подростков, одетых в пальто и вязаные шапки с помпонами, и усаживаются за столик на другом конце зала. Они громко болтают, голоса перебивают друг друга и наслаиваются. Один из них, блондин с кучей разнообразного пирсинга, стягивает шапку и кладет ноги на стол. Хохот заполняет кафе.

Стэнли бросает на них взгляд, затем поворачивается ко мне:

— Послушай… я не дурак, я вижу, что что-то не так. Я не стану настаивать, если ты не хочешь об этом говорить. Но если я сказал или сделал что-то, что тебя огорчило, я хочу знать. Ты…

Новый взрыв хохота раздается от того столика. Один парень держит круглые вязаные шапки на груди, изображая женскую грудь, а другой делает вид, что ласкает ее. Стэнли сжимает зубы.

— Ооо, малыш, — пищит один из них пронзительным фальцетом. В это время блондин сосет помпон на шапке, как сосок.

— Соси сисю, мистер, — говорит другой, подделывая акцент. — Хорошенько соси.

Раскаты смеха.

— Эй, — говорит блондин, — слышали анекдот? Разговаривают хот-дог и член. И хот-дог говорит…

— Простите, — обращается к ним Стэнли, повышая голос и оборачиваясь, — вы могли бы вести себя потише? Вы все же в кафе.

Парни замолкают и принимаются нас разглядывать. Блондин щурит глаза. Он похож на Драко Малфоя из фильмов про Гарри Поттера, но в ушах и носу у него серебряные шипы.

— Повтори-ка еще раз, — говорит Драко, — а то я, кажется, плохо расслышал.

— Я сказал…

Я хватаю Стэнли за руку:

— Давай просто уйдем.

Меньше всего я сейчас хочу разбираться с шакалами-недоростками, желающими доказать свое превосходство.

Стэнли напрягается и открывает рот, чтобы возразить. Но затем опускает глаза, бросает деньги на стол и встает, забирая свою трость. Он ковыляет к двери, а я иду следом, заслоняя его от подростков.

— Правильное решение! — кричит Драко. Я не обращаю на него внимания.

Снаружи на парковке Стэнли спотыкается. Я подхватываю его под руку, удерживая.

Он освобождает руку, отводя взгляд.

— Где твоя машина?

— Я пришла пешком. А твоя?

— Парковка была занята, — он указывает рукой на ряды машин. — Мне пришлось парковаться на улице, в квартале отсюда или вроде того.

Я замечаю пустое место неподалеку.

— Эти места для инвалидов, — говорит он.

— Но разве ты не… — я запинаюсь и закрываю рот.

— Другим людям они нужны больше.

Я смотрю на него краем глаза, пока мы идем. Его машина стоит в конце улицы под одиноким уличным фонарем. Кажется, что это очень далеко.

Он хромает сильнее, чем обычно, пока наши ноги месят толстый грязный слой снега. На пустой улице повисла плотная тишина. Даже собственное сердцебиение кажется мне странно приглушенным.

Он снова спотыкается. Я беру его под руку:

— Держись за меня.

Он отстраняется:

— Я в порядке.

— Держись за меня, а то упадешь.

Он поскальзывается, валится на фонарный столб и хватается за него, чтобы не упасть.

— Все в порядке!

Я смотрю на него.

Он сползает по фонарю на тротуар. Его трость падает рядом. Его дыхание сбивается.

— Черт побери! — шепчет он хрипло и крепко закрывает глаза. Он тяжело дышит, все еще держась за фонарный столб.

Я нерешительно приближаюсь. Он не открывает глаз. Вдруг в тишине раздаются уверенные звуки — тук-тук. Шаги. Позади нас.

Электрический разряд пробегает по моей нервной системе, тело и разум приходят в состояние повышенной готовности. Оборачиваясь, я вижу три силуэта, идущих по улице в нашем направлении, лиц не видно в тени.

Я хватаю Стэнли за руку и помогаю встать на ноги.

Он возится с тростью:

— Элви? Что…

Я наклоняюсь ближе к нему и шепчу:

— Пойдем.

Мы идем. Я опускаю руку в карман пальто, где лежит связка ключей, и беру их так, что они торчат между пальцев, как кастет.

Стэнли бросает взгляд через плечо:

— Они, наверное, тоже идут к своей машине, — но голос у него низкий и напряженный.

Я ничего не отвечаю, только сжимаю ключи сильнее. В голове я представляю карту человеческого тела, где все мягкие места помечены красным: глаза, горло, почки, пах. Я осматриваюсь вокруг, чтобы понять, можем ли мы кого-то позвать на помощь, но на улице пустынно.

Шаги кажутся громче. Я оборачиваюсь.

Парни позади нас идут быстрее, стараясь догнать. Это трое из кафе в дурацких шапках с помпонами. Они движутся быстрой уверенной походкой хищников.

— Элви, беги, — шепотом говорит Стэнли. Он дышит очень быстро. — Обо мне не беспокойся, просто убегай отсюда.

— Даже не думай. — Моя рука крепче сжимает его локоть. Парни позади угрожающе безмолвны.

Я сжимаю зубы.

Один из них — тот, кого я нарекла Драко, — отрывается от остальных и обгоняет нас, преграждая дорогу. Он улыбается, обнажая белые зубы. Двое других остаются сзади, отрезая нам путь к бегству. Они так похожи, может быть, они даже близнецы… и оба огромные, в спортивных куртках, у них крепкие шеи и тонкие каштановые волосы, выбивающиеся из-под шапок. Отчего-то в кафе они не казались такими здоровыми.

Я теснее прижимаюсь к Стэнли. Мое сердцебиение заполняет все тело, доходя до кончиков пальцев. Я узнаю этих людей. До этой ночи я никогда с ними не встречалась, но все равно их узнаю.

Они — тысяча врагов.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

— Да расслабьтесь, — говорит Драко, все еще улыбаясь, — мы не причиним вам вреда. Нам просто нужно, чтобы вы вежливо и искренне извинились.

В его произношении и наборе слов слышится речь студента из богатой семьи, но его плечи направлены вперед в агрессивной позе головореза. Интересно, есть ли у него при себе оружие.

На шее Стэнли заметен пульс:

— Нам не нужны неприятности.

— Прекрасно, — отвечает Драко, — нам тоже. Так что насчет извинений? Может, для начала вам стоит встать на колени, чтобы показать нам, как вы раскаиваетесь?

Близнецы фыркают. Я оборачиваюсь, они пытаются спрятать улыбки за сжатыми губами и принять угрожающий вид. Но они довольно крепкие, так что им не приходится особо стараться.

— А что, если мы откажемся?

Драко поднимает брови:

— Ну тогда нам придется выразить свое разочарование.

Я сильнее вжимаюсь в Стэнли. Он встает передо мной, закрывая своим телом.

Драко бросает на меня взгляд:

— А кто эта рыженькая? Она вообще разговаривает?

— Не трогай ее, — говорит Стэнли решительно.

— Ой, смотрите, у кого-то вдруг появился член, — говорит один из близнецов.

— Это что, твоя подружка? — Драко пялится на меня в упор. Я отвечаю на его взгляд. — Неплохо.

— Держись от нее подальше, — говорит Стэнли.

— А то что?

Моя рука все еще в кармане, я крепко сжимаю ключи. Верхняя губа дергается и оттопыривается. Голова горит, а мозг, кажется, набухает. Я чувствую, как он пульсирует и давит сзади на глаза.

— Я серьезно, — говорит Стэнли. — Если сделаешь хоть шаг, я…

— Что? Ударишь меня? — он с силой толкает Стэнли.

Стэнли спотыкается и едва не падает. Драко снова толкает его, и Стэнли теряет равновесие. Я ловлю его, шатаясь под его весом. Я чувствую, как он трясется от ярости, ловя воздух ртом.

Близнецы гавкают смехом, звук похож на тюлений. В моей голове что-то происходит, словно облака сгущаются, мгла просачивается сквозь мозг.

— Что скажешь? — Драко не сводит с меня глаз. — Хочешь бросить этого хромого лузера и пойти с нами?

Я открываю рот, но вместо слов из горла вырывается кошачье шипение.

Смех близнецов резко смолкает. Улыбка улетучивается с лица Драко.

В детстве в стрессовых ситуациях я иногда входила в звериное состояние. С возрастом я научилась контролировать это поведение, но сейчас импульс бьет из какой-то глубинной части меня, и я подчиняюсь ему. Я сжимаю кулаки и топаю ногой, издавая низкое горловое рычание, так делают кролики, когда запугивают другое животное.

У близнецов приоткрываются рты.

Я ударяю ногой еще сильнее, рычу и шиплю на них что есть мочи, брызжа слюной.

— Враг! — выкрикиваю я. Кровь водопадом ревет у меня в голове. Я щелкаю зубами: — Враг! Враг! Враг!

Драко делает шаг назад.

— Боже, — бормочет он.

Мое сердце колотится быстрее. Словно в одну минуту все мои странные и постыдные наклонности обратились в силу.

Я шиплю и топаю еще. Драко снова ухмыляется, но сейчас он просто хорохорится, я чувствую его страх, почти слышу его запах. Он не сделает к нам ни шагу.

— Ну, говорят, что психопатки хороши в постели.

Как по команде, близнецы начинают смеяться. Стэнли напрягает спину. Без единого звука он бросается на Драко и с силой замахивается тростью, она бьет Драко по виску.

Драко отшатывается.

— Черт! — вопит он.

Не успевает он поймать равновесие, как Стэнли снова бьет его тростью — с другой стороны. Драко хватается за висок.

Близнецы взвывают в два раза сильнее, словно все происходящее — какое-то представление.

— Молодчина, ТиДжей! — выкрикивает один. — Позволь калеке надрать себе зад.

— Заткнись!

Я молчу, застигнутая врасплох.

Стэнли тяжело дышит, размахивая тростью, словно мечом, и сжимает зубы. Он и Драко — ТиДжей — двигаются рывками. ТиДжей кидается на Стэнли, и тот бьет его тростью в живот.

— Я тебе в задницу запихну эту штуковину, — рычит ТиДжей. Он смотрит на близнецов. — Помогите мне, тупые уроды.

— Не, — говорит один из них, опираясь на другого, — это забавно.

ТиДжей задыхается, яростно тараща глаза. Он снова нападает на Стэнли, тот замахивается тростью. Она со свистом прорезает воздух, но на сей раз ТиДжей уклоняется от удара. Он хватает трость и дергает, Стэнли пошатывается. Резким движением ТиДжей вырывает трость. Стэнли взмахивает кулаком, и голова ТиДжея отлетает набок. На мгновение их движения теряют очертания, затем ТиДжей сильно бьет Стэнли ногой в живот.

Стэнли падает, приземляется на руку и кричит от боли. Его лоб отскакивает от тротуара. В следующую секунду ТиДжей пинает Стэнли по ребрам и резко наступает на его руку. Я слышу треск, и Стэнли взвывает.

Я ощущаю холод внутри.

Близнецы перестают смеяться:

— Ну хватит, ТиДжей. Не стоит его…

— Да пошли вы! — орет ТиДжей. — Вы хотите стоять в стороне и смотреть. Тогда посмотрите на это.

Он снова заносит ботинок над лицом Стэнли, Стэнли сворачивается, закрывая голову обеими руками.

Я бросаюсь вперед. Белый шум заполняет голову. Сквозь шум кто-то кричит.

Когда красная завеса поднимается, ТиДжей лежит на тротуаре на лопатках, задыхаясь и хватая воздух ртом. Я сижу на нем, вцепившись руками в шею, и давлю большими пальцами на трахею. Его бледная шея покрыта малиновыми пятнами, и я чувствую ясный, медный вкус крови во рту. Из его уха идет кровь.

Сверху меня подхватывают руки, и я переключаюсь на них. Близнецы оттаскивают меня под руки.

ТиДжей вскакивает на ноги и дает деру, рыдая и задыхаясь, прижимая руку к уху. Близнецы бросают меня на землю и стоят, словно не зная, что делать дальше. Один из них оглядывает мой запачканный в крови рот и окровавленные пальцы и бормочет:

— Боже. Давай выбираться отсюда.

Они поворачиваются и убегают вслед за ТиДжеем. Звук шагов затихает, силуэты растворяются в темноте.

Я встаю на ноги, тяжело дыша. Моя толстовка разорвана. Кофта, подбородок и губы запачканы кровью, но я не знаю, сколько из нее моей, а сколько — ТиДжея. Я вытираю лицо рукавом.

Дорога темная и тихая, покрытая лунным светом и тенями. Стэнли лежит, свернувшись калачиком, прижимая к себе руку.

Я медленно подхожу к нему и сажусь рядом. Он смотрит на меня. Дыхание затруднено, лицо мертвенно-бледное.

— У меня сломана рука, — голос его кажется странно спокойным. Кровь сочится сквозь рукав пальто. Ткань пальто порвана, и что-то торчит сквозь залитую кровью рубашку. Что-то белое и острое.

Меня охватывает тошнота. Я на мгновение закрываю глаза, чтобы вернуть самообладание.

— Я вызову скорую.

Он качает головой.

— Просто отвези меня в больницу, — его голос звучит очень тихо, глаза кажутся сонными и едва приоткрыты. Все кажется неправильным. У него кость торчит из кожи. Он должен выть от боли, а он словно сейчас уснет.

— Стэнли…

— Вызов скорой помощи дорого стоит, — он улыбается жутковатой, отстраненной улыбкой. — Все не так плохо, как выглядит.

Он не теряет сознание. Он не умирает от кровотечения, он не так много крови потерял. Это просто эндорфины заполнили его систему, лишая чувствительности к боли и погружая в подобный наркотическому транс. Но это все равно очень страшно. Словно он уплывает от меня и я не могу его до него дотянуться.

— Я подгоню машину, — говорю я.

Я сижу в приемном покое, сгорбившись и скрестив руки на груди. Прошло много часов. Как только мы приехали, медсестра сразу увела Стэнли в хирургическое отделение, чтобы вставить кость на место. Насколько мне известно, он все еще там.

Кто-то касается моего плеча, и я рывком вскакиваю. Молодой человек азиатской наружности в очках, вероятно медбрат, нависает надо мной.

— Это не скоро закончится, — говорит он. — После операции его оставят в больнице на пару дней.

— Я хочу его увидеть.

Медбрат задумывается.

— А кем вы ему приходитесь?

Что мне ответить? Как я могу выразить все несколькими словами? Голова словно в густом тумане, я пытаюсь подумать, но это как пытаться удержать воду в ладонях.

— Я его подруга, — слова слетают с губ, и я чувствую, что предала Стэнли.

— Вы можете зайти завтра в часы приема, — говорит молодой человек. — Он все равно не сможет принимать посетителей раньше.

Я качаю головой.

— Я останусь здесь.

— Вы сейчас ничем не сможете помочь, он в хороших руках. Поезжайте домой, поспите.

Я смотрю на кровавые разводы на своей толстовке. Если бы кто-то заметил их, то наверняка подумал бы, что это из раны Стэнли. Но я все еще чувствую привкус крови ТиДжея, несмотря на то что бессчетное количество раз полоскала рот в больничной уборной.

Такого ощущения у меня не было с тех самых пор, как…

Захочет ли Стэнли меня видеть после всего, чему стал свидетелем?

Я ухожу из больницы, но домой не еду. Я сворачиваюсь калачиком на заднем сиденье машины Стэнли и проваливаюсь в цепенящий, пустой сон. Через несколько часов просыпаюсь, дрожа от холода, и включаю обогрев.

Окна больницы сверкают в темноте маленькими желтыми квадратиками. Я представляю Стэнли на хирургическом столе — беспомощного, в бессознательном состоянии. Лица в белых масках. Руки в перчатках, испачканных кровью.

Я до утра лежу в машине, то проваливаясь, то выныривая из темноты.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

На следующий день, когда я захожу навестить Стэнли, он сидит на кровати, опираясь на стопку подушек, его рука в пластиковом гипсе и на перевязи. Он бледный, под глазами темные круги.

— Привет, — его голос звучит иначе. Это как слушать песню, сыгранную чуть фальшиво. Он не смотрит мне в глаза.

Я стою в дверном проеме, не решаясь зайти.

— Как твоя рука.

— Болит, но я буду жить. Меня сегодня выписывают. Врачи хотели, чтобы я остался дольше, но я отказался. Я через такое уже проходил. Хочу просто оказаться дома, — он улыбается расплывчатой улыбкой. — Сможешь меня подвезти?

По дороге домой он молчалив и замкнут. Возможно, он все еще не отошел от обезболивающих.

Я задумываюсь, собирается ли он обратиться в полицию. Я стараюсь не связываться с властью, если нет острой нужды, но, насколько мне известно, у него подобных барьеров нет.

— Что ты сказал людям в больнице. О том, что произошло.

— Сказал, что поскользнулся на льду.

Одной рукой я хватаюсь за свою окровавленную толстовку, размышляя, не из-за меня ли он соврал, чтобы для меня обошлось без последствий.

— Я твой должник, — замечает он. — Если бы ты не сделала, что сделала, я бы сейчас весь был в гипсе, а не только с подвязанной рукой.

Он все еще не смотрит на меня. Он встревожен. Ну конечно, он же только что видел, как я превратилась в настоящего примата. Он видел, как я практически откусила человеку ухо.

Когда мы оказываемся у него дома, я укладываю его в постель и подкладываю ему под спину подушки. Я замечаю, что он дрожит, и подтягиваю одеяло до груди.

— Спасибо.

Лампа горит, но в комнате полно теней. Модели самолетов стоят рядами на полке, их цвета приглушены в тусклом отблеске света.

Я сажусь на край кровати.

Его глаза прикрыты, тонкие веки кажутся в синяках.

— Прости, — шепчет он.

Я моргаю:

— За что.

— Он сказал тебе все эти ужасные слова. Я так… взбесился. Но ничего сделать не смог. Это была даже не драка, а избиение.

Ах вот о чем он переживает?

— Все прошло. Это уже не важно.

— Конечно, важно. — Его рука сжимается в кулак. — В мире полно таких людей. Зачем я нужен, если даже не могу тебя от них защитить?

Мои плечи напрягаются.

— Я не просила меня защищать.

— Я знаю. Но я хочу. Хотя бы раз я хочу сделать чью-то жизнь легче, а не усложнять ее. Я не хочу быть обузой. Разве это плохо?

— Никакая ты не обуза. Прекрати говорить глупости, — слова звучат жестче, чем я хотела.

Его неровное дыхание заполняет комнату.

— Прости, — он улыбается одними губами, глаза смотрят в сторону. — Наверное, я просто слаб.

Я встаю на ноги.

— Тебе нужно принять болеутоляющее.

Я даю ему стакан воды и таблетки, которые мы купили по дороге, Стэнли проглатывает их.

— Иди, если хочешь, — бормочет он. — Я немного посплю.

Я не двигаюсь с места. Что-то не так, что-то, что не связано с этими отморозками.

— Поговори со мной.

Он сжимает губы в тонкую линию. Смотрит в сторону.

— Стэнли.

Он закрывает глаза. Проходит несколько минут, и я уже думаю, что он уснул. Но он начинает говорить — тихо и удивительно спокойно.

— Ты ведь заметила? В смысле… мои глаза.

— Что с ними.

— Я думал, что ты уже точно поняла, в чем дело, — говорит он. — Ты столько всего знаешь. Но это, конечно, редкая болезнь.

— Что именно.

— Несовершенный остеогенез. Это просто изящный способ сказать, что мои кости легко ломаются. Я могу нормально делать бóльшую часть вещей, но… скажем, я не занимался всевозможными видами спорта в детстве.

Я помню, как он сказал, что сломал берцовую кость и что ненавидит больницы. «Я неуклюжий», — говорил он.

— Сколько раз ты себе что-то ломал.

— За всю жизнь? Я не знаю. Я потерял счет после пятидесятого раза.

— Пятьдесят переломов, — мой голос звучит странно, как будто издалека.

— Бóльшая их часть случилась в детстве. Кости очень хрупкие в период роста. Я часто пропускал школу. У меня было множество операций. Иногда я чувствую себя Франкенштейном, меня разрезали и собирали столько раз, — он хихикает, как будто это шутка. — На меня теперь срабатывают металлодетекторы, потому что в обе мои бедренные кости имплантированы стержни. Без стержней я смог бы ходить только на костылях. Но я со всем нормально справляюсь. И слух я не потерял, что часто происходит у людей с моим диагнозом. Мне повезло. — Он ненадолго умолкает. — В общем, это очень пространное объяснение того, отчего у меня такие странные глазные яблоки. Это потому, что коллаген вырабатывается неправильно.

Я чувствую, как сдавливается и напрягается моя грудная клетка. Я не сразу осознаю, что это чувство вины, хотя не до конца понимаю, отчего оно.

— Мне жаль.

— Все в порядке. Я научился принимать себя как есть. Почти что. Но я знаю, что такое ходить с ярлыком диагноза, когда весь мир говорит тебе о твоих ограничениях и вещах, которые ты никогда не сможешь сделать.

Я сижу неподвижно, руки скрещены на груди, колени плотно сжаты. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что все очевидно — его трость, глаза, то, как он говорил о переломах, словно это привычное дело. Как я не заметила? Или не хотела замечать?

— Родители всегда ругались, — говорит он. — В основном из-за денег, их всегда не хватало. Все уходило на мои медицинские счета. Я так часто бывал в больнице, что знал имена всех врачей и медсестер. Они любили меня, потому что я им улыбался, а когда они спрашивали, как я себя чувствую, я всегда отвечал, что хорошо. Я говорил им, как рад, что столько людей так хорошо обо мне заботятся. Они все думали, что я смелый маленький солдатик. Но все было иначе. Ведь это они разрезали меня и вставляли мне стержни, они выдавали мне обезболивающее. Мне было просто необходимо нравиться им. То была не смелость, а выживание.

Моя рука взлетает к косичке и начинает ее дергать.

— Я думал об этом вчера ночью, — продолжает Стэнли. — И запомнил, что ты сказала про крольчих, как они растворяют в теле своих малышей, если с ними что-то не так.

Я резко втягиваю воздух.

— Все, как ты сказала. Любовь не платит по счетам.

Нет, нет, нет! Я хочу сделать пространственно-временной скачок и удалить эти слова.

— Я говорила не о тебе, — шепотом возражаю я.

— Знаю. Но такой будет моя жизнь, Элви. Еще больше переломов и больниц, месяцами ходить в гипсе или на костылях и нуждаться в помощи во всем. А когда-то я, возможно, оглохну или окажусь в инвалидном кресле, или все вместе. Мне притвориться, что это неважно? Словно в этом нет ничего такого? Как я могу просить кого-то… — его голос надламывается.

Я хватаю себя за руку, вдавливая пальцы в кожу так, что может появиться синяк.

— Я тоже больная.

— Нет! Ты бы видела себя! — он улыбается, в его лице полно горечи. — Тебе не нужен белый рыцарь, который бежал бы тебя спасать. И даже если бы был нужен, я не могу… — его голос снова обрывается. — Я просто бесполезный…

Я целую его. Я даже не задумываюсь об этом, тело движется само по себе.

Я приближаюсь слишком быстро. Мы сталкиваемся зубами, и он охает. Я немного отстраняюсь, затем снова приближаю свое лицо, осторожнее и нежнее. У него теплые, немного шершавые потрескавшиеся губы. Я не уверена, правильно ли это делаю. Может быть, это и не важно.

Я отстраняюсь, он смотрит на меня большими ошеломленными глазами.

— Зачем ты?..

— Захотела.

Он несколько раз моргает. Выражение его лица стало пустым, как будто в мозгу взорвалась крошечная атомная бомба, уничтожив все мысли.

— Ты обязательно должен был появиться на этом свете, Стэнли. Мне не стоило этого говорить в «Бастерз». Я сказала не подумав. Я расстроилась, потому что… — слова будто упираются в стенку моего горла. Отчего-то очень сложно в этом признаться, — потому что мне не понравилось, что ты был с ней.

— Я… Подожди. С кем?

Мое лицо горит.

— С той девушкой, Дороти.

Его рот приоткрывается.

— Так тебя это беспокоило?

Я хочу заползти под кровать и спрятаться.

— Элви… но я же сказал тебе, мы с Дороти просто сидим рядом в классе. Мы с ней даже не друзья.

— Ты ей нравишься, — бормочу я.

— Ей нравится играть в мамочку. Девушки часто так себя со мной ведут, потому что я тихий ботаник с палочкой. Они никогда не обращали на меня внимания, не в таком качестве. Вот почему я был так удивлен, когда ты предложила мне… — на его щеках появляется легкий румянец, — ну знаешь.

Ну конечно, Стэнли не кажется себе привлекательным. Он не понял бы, что женщина с ним флиртует, даже если бы она задрала юбку и показала свой зад, как делают иногда возбужденные самки карликовых шимпанзе.

— Элви, взгляни на меня.

Я заставляю себя посмотреть в его глаза.

— Мне она не нужна. Я хочу тебя, я хотел бы быть с тобой.

Внутри меня смущение и путаница. Будь я хорошим человеком, я бы сама толкнула Стэнли в объятия Дороти, потому что она может столько дать ему, все, чего я не могу. Но я не могу отрицать прилив яростной животной радости, которую испытываю при этих словах. «Я хочу тебя».

Он приподнимается, охватывает меня сзади за шею и приближается ко мне.

На этот раз поцелуй более медленный. Более нежный. Я чувствую слабый привкус черешни, он, наверное, ел мармелад в больнице.

Раньше я никогда не понимала притягательности этого действия. Мне всегда казалось противным обмениваться с кем-то слюной, но это не так. Может, потому что это Стэнли.

Я отстраняюсь и облизываю губы.

— Очень мокро, — говорю я, — целоваться.

— Так и задумано. — Его взгляд пробегает по моему лицу. — Хочешь, продолжим?

— Продолжим.

Его губы приближаются к моим. Глаза чуть приоткрываются, и он смотрит на меня сквозь ресницы.

— Закрой глаза, — шепчет он.

Я закрываю и сразу же понимаю зачем. Ощущения сильнее, если не отвлекаться на зрение. В комнате сразу становится намного теплее, у меня кружится голова, я теряю равновесие. Это кажется очень опасным. Я словно иду по натянутому канату над расщелиной, и одно неверное движение сбросит нас обоих в пропасть. Но я не хочу останавливаться. Не могу.

Наконец я отстраняюсь, и он делает небольшой дрожащий вздох. Его глаза медленно открываются — мягкие и расфокусированные.

Он ерзает, и я думаю, что у него заболела рука.

Затем я ощущаю, как что-то твердое упирается в мое бедро.

— Ой, — произношу я.

Он отодвигает свой таз от моего. Его румянец заметен даже в тусклом свете.

— Извини.

Я вспоминаю ту ночь в номере мотеля. То, как ускорилось его дыхание, когда он смотрел на меня. Его нежные, осторожные ласки. Тепло его рук.

Я запускаю руку под одеяло и легонько касаюсь его бедра, его мышцы напрягаются. Я не обдумываю заранее свои слова, слова, которые произношу, они выходят сами собой.

— Можем попробовать еще раз, если хочешь.

— Ты серьезно?

— Да. — Моя рука все еще на его бедре.

Он молчит, не двигается, даже не дышит.

— Стэнли? — кончик его имени приподнимается в вопросительной интонации.

Он медленно и глубоко вдыхает и выдыхает через нос.

— Помнишь, я сказал тебе, что чувствую себя как Франкенштейн? Я не шутил.

После пятидесяти переломов было бы странно, если бы у него не собралась целая коллекция шрамов.

— И.

— Ты не видела меня. Что бы ты ни представляла себе, всё хуже.

— Это всего лишь шрамы.

Он сглатывает слюну, я слышу щелчок в его горле. Он легонько касается моего плеча. Его рука скользит по моему телу, вдоль изгиба талии и ложится мне на бедро нежным, ровным весом. Я чувствую очертания его пальцев даже сквозь плотную ткань своих джинсов. Я жду, затаив дыхание. Часть меня хочет отстраниться, потому что даже теперь простой контакт почти ошеломляет. Волны ощущений проходят сквозь все мое тело, словно вся я состою из оголенных нервов. Инстинктивная боязнь человеческого прикосновения никуда не делась, она сдавливает мне горло. Но есть в этом и удовольствие — мягко пульсирующее тепло.

Затем его рука соскальзывает с меня, оставляя остывающий след на бедре.

— Не думаю, что сейчас подходящее время, — он улыбается, как будто извиняясь.

Я киваю. Но с кровати не ухожу — не хочется.

Постепенно его дыхание успокаивается.

— Элви? — сонно, как будто издалека зовет он.

— Да.

— Когда мы дрались с теми парнями, ты шипела и рычала. И топала ногой.

— Так иногда делают кролики, когда им угрожают.

— А…

Я жду, что он спросит что-то еще, но он просто засыпает, словно этого объяснения ему вполне достаточно.

Спустя несколько минут я лежу неподвижно, прислушиваясь к его дыханию. Он очень близко, и я чувствую его тепло. Я ощущаю все физические симптомы переутомления — сухость глаз, головную боль, тяжесть в конечностях, но мое сознание вовсю бодрствует. Может, это от неудобства нахождения в чужой постели, где я лежу на непривычном белье и чувствую его запах на подушке. Я поворачиваюсь к ней лицом и глубоко вдыхаю, задерживая воздух в легких. Его частицы смешиваются с моими.

Через некоторое время у меня начинает тянуть мочевой пузырь. Я осторожно соскальзываю с кровати. Стэнли меняет положение и бормочет что-то бессвязное, но не просыпается. Лунный свет просачивается сквозь шторы, освещая мне путь, пока я на цыпочках выбираюсь из комнаты и иду по коридору.

Выйдя из ванной, я дохожу до закрытой двери и останавливаюсь перед ней. Это просто гостевая комната, сказал Стэнли.

Я толкаю дверь, она со скрипом открывается, и я заглядываю вовнутрь.

Стены, занавески и покрывала усеяны узором с розовыми розами. На комоде лежит несколько цепочек. Щетка для волос. Дезодорант. В приоткрытом шкафу видна блузка в цветочек. А в застекленном шкафу неисчислимыми рядами стоят фарфоровые фигурки — детей, щенков, котят, птичек, все уставились на меня своими непропорционально большими, неподвижными глазами.

Я делаю несколько шагов и касаюсь подушки. На пальцах остается слой пыли. На прикроватном столике стоит фотография, на ней — блондинка и с ней маленький светленький мальчик лет пяти-шести в синем поло улыбается на камеру. Стэнли с мамой.

Ее комната. Ее вещи, оставленные здесь без изменений.

За окном облако наплывает на лунный диск, и тени смещаются. На мгновение кажется, что по покрывалу на кровати проходит рябь, словно в комнате дует ветерок, и волоски на моей шее встают дыбом. Я выхожу, аккуратно закрывая за собой дверь, затем залезаю к Стэнли в кровать и сворачиваюсь клубочком рядом с ним.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

— Ты сегодня, кажется, в хорошем настроении, — замечает доктор Бернхардт.

Я сижу напротив него у себя в гостиной. Сегодня у него с собой планшет с бумагами и толстая папка.

— Я в хорошем настроении.

Его брови взлетают едва ли не до линии редеющих волос.

— Не помню, когда ты в последний раз говорила это.

Я пожимаю плечами: это правда. Прошло больше недели с той ночи со Стэнли, и все это время я чувствовала себя очень легко — почти в эйфории. Но я не хотела об этом сообщать доктору Бернхардту. После нашего разговора у подъезда, когда он предупредил меня, что я становлюсь созависимой, Стэнли — это последняя тема, которую я хочу с ним обсуждать.

— Что у вас в папке, — спрашиваю я.

— Ах, — он залезает в планшет и достает из него несколько бумаг. — Я хотел пройтись по вопросам. На встрече с судьей Грей ты, разумеется, захочешь произвести впечатление профессионального и зрелого человека. Она, скорее всего, станет задавать тебе много вопросов о работе и жилищных условиях, в таком духе. Давай попрактикуемся, я буду судьей Грей, а ты отвечай на мои вопросы. Итак, Элви. Как тебе живется одной?

— Нормально.

— Здесь написано, что ты работаешь в зоопарке… Как дела на работе?

— Нормально.

— Ты не можешь на каждый вопрос отвечать «нормально». Попробуй отвечать чуть подробнее. Тебе же нравятся животные? Расскажи об этом. Важно показать себя профессионалом, но тебе нужно произвести теплое впечатление… человеческое.

— То, что я человек, должно быть очевидно. Вам что, кажется, что она примет меня за робота. Или инопланетянку.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Тебе нужно вызвать ее симпатию. Понравиться ей.

— Она должна решить, могу ли я жить самостоятельно. Должно быть неважно, нравлюсь я ей или нет.

— Ты права. Должно быть неважно, но это важно, — он растягивает губы в тонкой напряженной улыбке и отводит глаза. — Знаешь, многим не нравятся социальные работники. Это важная работа, но нас считают дотошными назойливыми морализаторами, указывающим людям, как жить. А когда тебя не любят, это все усложняет. Это несправедливо, но так устроен мир.

Я ерзаю на стуле и не знаю, что ответить. Обычно он так о себе не говорит. Мне и самой не особо нравится доктор Бернхардт. Но мне вообще очень многие не нравятся. Хотя должна признать, за исключением нашей последней встречи, он был одним из наиболее приятных взрослых в моей жизни.

— Вы мне не не нравитесь, — говорю я.

— Что же, это приятно слышать, — говорит он. — Иногда так и не скажешь.

Мне никогда не приходило в голову, что доктору Бернхардту есть дело до того, нравится он мне или нет.

— Как обстоят дела с твоим другом? — спрашивает он. — Стэнли, кажется?

Я замираю. Раз он спросил меня напрямую, я не могу избежать этой темы, не соврав. Поэтому я отвечаю ему как обычно:

— Нормально.

— Так вы все еще видитесь?

Я ничего не отвечаю, и он отводит взгляд.

— Я понимаю, что выразил некоторые сомнения насчет вашей дружбы. Но, может, я просто влез не в свое дело. Я имею в виду — тем, что сказал, но это — твое решение. Я не стану пытаться мешать.

Возможно ли это? Может, я не так его поняла тогда? Может, он не угрожал мне, может, это просто мое сознание исказило восприятие? Мне хочется ему верить, но меня предавали в прошлом.

Спонтанно я решаю поверить ему на слово:

— Хорошо, потому что Стэнли — мой друг, и это не изменится, независимо от вашего мнения.

Он смотрит мне в глаза:

— Наверное, меня это не касается, но… он просто друг?

Даже если бы я захотела ответить на этот вопрос, я бы не знала как. На самом деле я до сих пор не знаю, какого рода у нас отношения со Стэнли. Мы не целовались с той ночи, когда он сломал руку. Мы не говорили об этом, и он не пытался повторить поцелуй. Может, он ждет, что я проявлю инициативу. Если учесть мои сложности с границами, это не лишено смысла. Я продолжаю размышлять об этом, проигрывая ту ситуацию в своей голове. Часть меня хочет попробовать еще раз. Но волна тревоги останавливает, предостерегающий шепот доносится из Хранилища.

— Мы друзья, вот и все. — Это начинает походить на мантру. — Я предпочитаю не обсуждать это.

Он тихо вздыхает и переводит взгляд на свой планшет:

— Хорошо, давай продолжим.

Пока мы репетируем вопросы, его слова эхом звучат в моей голове: «когда тебя не любят, это все усложняет». Судья Грей, насколько я смогла запомнить, — строгая, сугубо деловая женщина. Немного как мисс Нэлл, но без вырывающего глаз чувства стиля. А я не тот человек, который легко внушает симпатию другим.

Если доктор Бернхардт прав, если решение судьи будет действительно основано на том, понравлюсь я ей или нет, — у меня большие проблемы.

— Значит, это Шанс, — говорит Стэнли.

Я киваю.

Шанс чистит крыло, переминается с ноги на ногу, сгибая когти и сжимая ветку.

— Красивый, — говорит Стэнли. — Ты сказала, что кормишь его с руки?

— Да. Он ко мне немного привык. Но мне стоит быть аккуратнее.

— Он опасен?

— Только для тех, кто его не уважает. Он позволяет заходить в свою клетку только мне, но у меня нет никакого особенного секрета. Нужно просто медленно двигаться и иметь терпение.

Здравый смысл. Но у большинства людей просто не хватает терпения.

Стэнли бросает на меня взгляд, голубые белки блестят. Они особенно хорошо заметны на солнце, словно яркая лазурь его радужной оболочки вышла из берегов и разлилась по глазам. Я жду, что он спросит, что случилось с ампутированным крылом Шанса, о котором все всегда спрашивают, но он не спрашивает.

Я отхожу:

— Идем, я покажу тебе других животных.

Мы идем по извилистой тропинке, проходя мимо гиен, речных выдр и пары гиббонов. Лютик, одинокая самка пумы, свернулась на солнце, ее голова покоится на лапах размером с обеденные тарелки.

Я бросаю взгляд на Стэнли, глаза на мгновение задерживаются на его губах. С усилием отворачиваюсь.

С той ночи, когда мы целовались, мы, кажется, застряли, как будто никто из нас не знает, куда двигаться и что делать дальше. Меня посещала мысль, что, может быть, стоило пригласить его к себе, но я этого не сделала, и он об этом не говорил. Вероятно, он чувствует, что я не готова.

Я не то чтобы не доверяю ему. Конечно, представить кого-то внутри моего пространства кажется слишком интимным, но более серьезная причина очень простая: моя квартира объективно отвратительна. Я по необходимости привыкла к ней, но не вижу причин подвергать его испытанию сырным запахом и уховертками, снующими по ванной.

— Ты сказала, что у тебя обеденный перерыв в час тридцать?

— Да. Мне только нужно отметиться, а потом можем где-то встретиться и поесть вместе.

— Как насчет вольера с дельфинами? В карте сказано, что рядом есть зона подводного наблюдения. Там может быть приятно посидеть.

Я останавливаюсь.

Я стараюсь избегать вольера с дельфинами. Это очень большой бассейн, почти четыре с половиной метра в глубину, а нахождение рядом с любой глубокой водой вызывает у меня чувство тревоги и беспокойства. Если я предложу другое место встречи, придется объяснять почему, а я очень не хочу объяснять. Даже не представляю, как смогла бы.

— Элви?

Я закрываю глаза ненадолго, пытаясь собраться. Мой обеденный перерыв длится всего полчаса. Я должна выдержать это время.

— Встретимся там.

Я отмечаюсь, беру еду из машины и иду к павильону с дельфинами. Длинная извилистая зацементированная дорожка ведет в зону подводного наблюдения. Там темно, стены отделаны камушками, напоминает пещеру. Стэнли уже сидит на низкой каменной скамейке, его омывает синее свечение. Он поднимает голову на звук моих шагов.

Я сажусь рядом с ним, сжимая бумажный пакет с обедом.

— Что у тебя там?

— Сэндвич с болонской колбасой на белом хлебе. — Как обычно. Дешевый и сытный вариант, даже если не слишком полезный.

За прозрачной стеклянной стеной находятся просторы бассейна с дельфинами. Гладкие белые изогнутые стены делают его похожим на гигантское яйцо. Два дельфина, Чарли и Сильвер, мягко скользят сквозь синеву. Они — любимчики мисс Нэлл, вероятно потому, что они привлекают больше всего посетителей.

Стэнли наблюдает за ними:

— Дельфины всегда выглядят такими счастливыми, правда? Как будто ничто на свете не может их потревожить или разозлить.

Я проглатываю кусок сэндвича.

— Бутылконосые дельфины, вообще-то, могут быть очень агрессивными. Самцы собираются в стаи, нападают и убивают морских свиней. Никто не знает зачем. У морских свиней другой рацион, поэтому они не воюют за еду. Их убийство не дает дельфинам никаких очевидных эволюционных преимуществ. Видимо, морские свиньи им просто не нравятся.

Он сводит брови.

Чарли подплывает близко к стеклу, черный глаз уставился на нас. Его улыбающийся рот открывается, обнажая ряды маленьких острых зубов. В стекле я вижу бледное отражение себя, сидящей рядом со Стэнли. Всего пара сантиметров плотного материала отделяет нас от всей этой… воды.

Кусок сэндвича лежит у меня во рту, сухой и безвкусный, как бумага. Я заставляю себя его проглотить.

Рука Стэнли лежит на рукоятке трости.

— Ты, кажется, не идеализируешь их? Животных, в смысле.

Я слизываю каплю горчицы с пальца.

— Они, по своей сути, не лучше и не хуже людей. Они очень похожи на нас на самом деле. Все мы едим, спариваемся, пытаемся выжить. Мы все убиваем, хотя люди пытаются скрыть от себя этот факт. Эта колбаса когда-то была живым существом. Даже несколькими, скорее всего.

— Согласен. Но убивать ради пропитания — это другое.

Дельфины снова проплывают рядом с нами, оставляя за собой след пузырьков. Знаю, это всего лишь мое воображение, но мне кажется, что я могу слышать воду: глухой рев в центре моей головы, вибрация в мозгу.

Сильвер издает высокий звук: «е-хе-хе-хе-хе». Словно издевательский смех. Вода отражается зыбкой рябью на бетонном полу. Я отодвигаю ногу от танцующих пятен света.

— Элви?

Рев в голове становится все громче, заглушая мысли. Напряжение внутри становится все больше, и внезапно его становится слишком много. Когда я закрываю глаза, в голове взрывается видение: я вижу, как стекло сначала трескается, а потом разбивается. Вода выливается, заполняя зону подводного наблюдения. Все вокруг становится размытым, и когда я вдыхаю, вода заливается внутрь. Она сдавливает меня со всех сторон, темная и холодная. Моя голова прорывается на поверхность, но ревущие волны обрушиваются на меня, увлекая обратно в черноту…

Стэнли касается моей руки, и я подскакиваю. Глаза резко открываются. Стекло цело и невредимо, за ним голубая и безмятежная вода.

— Эй, — обращается он ко мне, — что случилось?

Собственное неровное дыхание заполняет мои уши. Наполовину съеденный сэндвич выскальзывает из рук и разлетается на несколько кусочков на полу.

— Мне нужно идти. — Я, спотыкаясь, выхожу по извилистой дорожке на солнечный свет.

Я опускаюсь на землю и раскачиваюсь вперед-назад, обхватив голову обеими руками.

Когда дымка в голове рассеивается, я слышу, как Стэнли зовет меня. Я слышу, как приближаются его медленные, неуверенные шаги. На меня падает его тень. Не хочу, чтобы он видел меня в таком состоянии. Задыхаясь, дрожа и качаясь, я отворачиваюсь.

Он кладет руку мне на плечо. Я этого не ожидаю, и тошнотворная боль пронзает меня, словно электрический разряд. Тело реагирует машинально: в одно мгновение я оказываюсь на ногах. В следующее мгновение я поворачиваюсь к Стэнли, и мой кулак летит к нему помимо моей воли. Время замедляется, растягивается.

Я вижу, как увеличиваются его глаза. Вижу, как он вздрагивает и наклоняет голову, зажмурившись.

Я сейчас ударю его. Сейчас ударю и не могу остановиться.

Нет!

Сигнал из моего мозга наконец доходит до руки. Я замираю, кулак останавливается в паре сантиметров от его лица. Он стоит, ссутулившись, и тяжело дышит. Постепенно он открывает глаза. В них плоский, гладкий блеск, слово «диссоциация» проплывает в моем сознании.

— Элви? — шепотом произносит он.

Я пячусь и упираюсь в стену террариума. Мир в глазах размывается и кренится. Когда зрение приходит в норму, на лице у Стэнли шок, но этот странный стеклянный взгляд исчез. Я вдыхаю.

— Стэнли… ты в по…

— Я в порядке.

Я обвиваю себя руками, пальцы вжимаются в бицепсы, голова опускается.

— Прости.

Он отвечает не сразу. Я чувствую на себе его взгляд.

— Что произошло?

Я делаю глубокий вдох.

— Срыв, — бубню я.

В детстве, когда я теряла самообладание — пинала парты, дралась с задирами или пряталась в комнате уборщицы, — так это называли учителя и врачи. Срыв[5]. Словно я была не просто рассерженной и испуганной девочкой, а атомной станцией, извергающей радиоактивные отходы. Может, метафора эта и не так далека от правды.

— Но почему? — голос Стэнли звучит низко и спокойно, но я все равно вздрагиваю от вопроса.

Ненавижу говорить об этом. Но тут, кажется, это неизбежно.

— Я не люблю воду. — Мое лицо полыхает.

— Всю воду?

— Не всю. — Я не отрываю взгляда от ботинок. — Меня не смущает вода из-под крана, в туалетах и что-то подобное. Пруд с утками в парке тоже, потому что он неглубокий. Но мне не нравится погружаться в воду и не нравится быть рядом с ней. Я… я начинаю чувствовать, что могу утонуть.

— Почему ты не сказала?

Уши горят.

— Потому что бояться воды глупо.

— Нет, вовсе нет.

Я смотрю на него с недоверием.

Он пожимает плечами.

— Однажды я смотрел телепередачу, в которой парень боялся соленых огурцов, а женщина — пуговиц. Ну, пуговиц на одежде, понимаешь? В раннем детстве я до чертиков боялся каруселей.

— Каруселей?

— Сейчас уже не боюсь. Но когда мне было пять лет, папа взял меня с собой на карнавал и попытался усадить на карусель. Она была огромной и вращалась очень быстро, или, по крайней мере, мне так казалось, и что-то в сочетании движения, странной карнавальной музыки и лошадей, движущихся вверх-вниз, меня жутко испугало. Ему пришлось купить мне сладкой ваты, чтобы я успокоился. По сравнению с этим бояться воды не так уж и странно.

У меня комок в горле. Я пытаюсь его проглотить, но он застрял.

— Я почти ударила тебя.

— Но не ударила же. Ты сдержала себя.

— Едва ли.

А если бы не сдержала…

В воображении я представляю, как мой кулак врезается в его челюсть. Кости трещат и хрустят. Он на земле, сжимается от боли. Он снова попадает в больницу, где ему вставляют хирургические штифты, чтобы части челюсти держались вместе. Я бы месяцами сходила с ума, потому что не смогла вовремя остановиться.

Я вздрагиваю.

— Я могла причинить тебе боль.

— Впредь я буду более осторожным. Такого не повторится. Ладно?

Я смотрю в его глаза — голубые на голубом.

— Не понимаю, почему тебе не страшно со мной, — тихо говорю я.

— Я всю свою жизнь чего-то боялся, Элви. Я устал бояться. Я не стану тебя избегать из-за маленькой ошибки, — он улыбается и трет шею. — Хотя если тебе не нравится вода, мой план на сегодняшний вечер провалился.

— Какой план.

— Да ничего особенного. Хотел устроить тебе сюрприз.

— Но в нем есть вода.

— Ну типа того, замороженная вода.

Я раздумываю, пытаясь вспомнить, были ли у меня неприятные истории со льдом.

— С замороженной можно.

— Ну в таком случае… встретимся в парке?

Мне хочется спросить, что именно он запланировал, но он все же сказал, что это будет сюрприз. Я задумываюсь, не опрометчиво ли это с моей стороны. В последнее время я очень много рисковала. Но я понимаю Стэнли, когда он говорит, что устал бояться. Может быть, сюрпризы не всегда оказываются плохими.

— Да, — отвечаю я.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

В пять часов я забираю Стэнли из парка. У него рука в гипсе, поэтому я за рулем, а он показывает дорогу. Я никак не могу догадаться, куда мы направляемся. Когда мы наконец заезжаем на парковку, я оказываюсь в еще большем замешательстве.

Перед нами простирается огромный открытый газон, окруженный деревьями и подсвеченный стадионными прожекторами. Посередине находится гладкая, ровная поверхность, окруженная низким забором. Когда мы подходим ближе, я понимаю, что именно передо мной, и гадаю, уж не решил ли он так странно пошутить.

— Это каток.

— Ага.

— У нас нет коньков.

Он указывает на маленькую деревянную постройку с треугольной крышей.

— Мы можем взять их напрокат. А еще тут готовят какао.

Я смотрю на его трость, потом на его сломанную руку. А он просто стоит, улыбаясь. Вероятно, он не понимает очевидного: в его положении катание на коньках — одно из самых опасных занятий, которые вообще можно представить, за исключением разве что прыжков с лестницы.

— Я не умею, — говорю я.

— Все в порядке, я тоже почти забыл, как кататься.

Он рассказывал мне, что катался на коньках в детстве, пока не сломал лопатку. Это потому он меня сюда привел? Скорее всего. Даже если так, это какой-то глупый способ преодолеть свои страхи. Это как если бы человек с ожогами решил преодолеть страх огня, поджигая собственный дом.

Улыбка исчезает с его лица.

— Я не сошел с ума, честно. Я просто хочу выйти на лед и немного постоять на коньках. Не знаю даже, как объяснить. Мне это нужно. Я подумал, что… — На его щеках загорается легкий румянец. — Я подумал, что мне будет проще, если ты окажешься рядом, — он отводит глаза в сторону. — Наверное, это эгоистично. Если ты не хочешь, нам не обязательно это делать.

Мой взгляд снова переходит на каток, который в этот час пуст. Лед кажется прочным, хотя на улице не так уж холодно. Это, скорее всего, даже не настоящий лед, говорю я себе. На катках часто используют полиэтилен высокой плотности. Это объясняет, почему он такой твердый, хотя температура плюсовая. И даже если это настоящая вода, то нет никакого риска утонуть, нужно просто напоминать себе об этом.

— Давай попробуем, — говорю я.

Мы берем напрокат две пары коньков и садимся на скамейку.

Солнце почти зашло, и цвета кажутся приглушенными. Прожекторы, стоящие по кругу, работают, но не на полную мощность; от них идет мягкое белое сияние. Снег падает крупными хлопьями, покрывая скамейку, нашу одежду и волосы. Я завязываю свои коньки, затем наклоняюсь, чтобы завязать его, делаю крепкие узлы и закрепляю шнурки вокруг щиколоток для большей устойчивости.

— Хорошо сели.

— Да, спасибо.

Несколько минут он просто смотрит на лед с отстраненным выражением лица. Я замечаю, что пальцы его здоровой руки впились в бедро.

— Стэнли…

— Извини, — он напряженно выдыхает. — У меня появились сомнения.

Я неуклюже обвиваю его руками. Мне все еще плохо даются объятия, руки деревянные, негнущиеся, как у манекена, но дрожь Стэнли постепенно утихает. Это новое для меня чувство — унять страх другого. Сильное чувство.

— Я не дам тебе упасть, — говорю я.

Он слабо смеется.

— Это я тебе должен говорить. Ты же первый раз стоишь на коньках.

Я отпускаю его и скрещиваю руки.

— Ну тогда не дай мне упасть тоже.

— Не дам, — он кладет руку мне на плечо, опирается и встает на ноги.

— Готова?

Стэнли ведет меня на лед, трость остается возле скамейки. Он движется маленькими осторожными шажками, опираясь на мое плечо.

Ноги у меня немного подкашиваются. Я двигаюсь по сантиметру вдоль ограды. Стэнли берет меня за руку.

— Давай прокатимся чуть дальше.

Я сжимаю зубы, все конечности выпрямились и напряжены, мы катимся к центру катка. Как только я позволила себя в это втянуть?

— Кажется, я передумала, — выдавливаю я сквозь сжатые зубы.

— Мы не упадем, обещаю.

Я двигаюсь неловко, прокатывая вперед то один, то другой конек. Туловище покачивается из стороны в сторону, руки прижаты к бокам. Но он все равно берет меня за руку.

— Я серьезно, — рычу я. — Не думаю, что могу это сделать.

— Просто держись.

Я впиваюсь в него взглядом, но он выглядит абсолютно искренним. Теперь, когда он оказался на льду, ему, кажется, удалось справиться с тревогой. Я же, наоборот, чувствовала себя куда спокойней, пока не ощутила, насколько неустойчивы коньки. Как вообще люди на них держатся?

Но это важно для Стэнли. Я делаю глубокий вдох и киваю.

Он начинает двигаться, и я позволяю ему себя вести. Я начинаю расслабляться, почти против собственной воли. Его нога проскальзывает и едет в сторону, и я ловлю его, поддерживая за талию. Он хватается за мое пальто. Мое сердце быстро бьется в такт его.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Я киваю, но не двигаюсь с места, потому что боюсь, что, если сделаю хоть движение, мы оба повалимся на лед. Я чувствую себя неуклюже и неустойчиво, словно жеребенок, делающий первые шаги.

— Вот видишь? — шепчет он мне на ухо. — Ничего страшного.

Он кладет подбородок мне на макушку. И пару минут мы просто стоим. Странно касаться кого-то, не ощущая необходимости убежать.

Он ведет меня обратно к ограде. Едва заметная улыбка растягивает уголки его губ.

— Эй, а ну-ка посмотри.

Мне не нравится, как это звучит.

— На что посмотреть.

Он разворачивается и маленькими шажками движется к центру катка, оставляя меня у ограды в полной беспомощности.

— Просто смотри! — кричит он.

Он движется так неожиданно грациозно, что это кажется нереальным. Он начинает нарезать круги и успевает сделать половину восьмерки, прежде чем его ноги запутываются и разъезжаются. Он даже не падает, а, скорее, оседает.

Я пытаюсь подбежать к нему. Но лед вылетает из-под ног, и я больно приземляюсь на коленки. Задыхаясь, я подползаю к нему. Он лежит на спине.

— Стэнли!

К моему удивлению, он смеется, хотя звук получается напряженный и отрывистый, словно он хватает воздух ртом.

— Ты рехнулся, — я помогаю ему встать, и он обнимает меня за талию. Он хромает чуть больше обычного, пока мы уходим со льда. Мы садимся рядом на скамейку, запыхавшиеся и потрясенные. Он улыбается, в уголках его глаз появляются морщинки.

Я смотрю на его ноги.

— Ты уверен, что ничего не сломал.

— За меня не переживай. У меня же железные стержни в бедренных костях, помнишь? — он ударяет кулаком по ноге. — Я бионический человек, меня не прошибешь.

— Ну, голову твою точно не прошибешь. Она у тебя целиком каменная.

Он удивленно смотрит на меня и кажется немного озадаченным.

— Подожди, ты что, пошутила? — широкая улыбка растягивается по его лицу. — Не могу поверить. Ты пошутила!

— Ну я умею шутить, знаешь ли.

Он снимает шапку и трет лоб, улыбаясь. На щеках у него яркий румянец, кончик носа розовый от холода, а волосы взъерошены — в каких-то местах прибиты, в каких-то торчат торчком. На соседнем дереве висит рождественская гирлянда, хотя еще даже не декабрь, и я вижу, как огоньки отражаются в его глазах. Был бы у меня фотоаппарат. Я закрываю один глаз и щелкаю затвор в своей голове — я иногда так делаю, когда не хочу забыть какую-то картинку. Я протягиваю руку и провожу по его рукаву. На ощупь он мягкий.

Затем я замечаю, что его дыхание стало затрудненным.

— Насколько больно, — спрашиваю я, — по шкале от одного до десяти.

Он задумывается, потом бормочет:

— Четыре.

Я смотрю на его пульс, бьющийся на шее: 135 ударов в минуту, и про себя думаю, что это, скорее, шесть. Он сегодня перегрузился, но я знаю, что лучше это не обсуждать. Ему просто нужно было сделать то, что он сделал.

Стэнли ерзает на месте, приоткрывая и закрывая рот. Наконец он глубоко вздыхает, залезает в карман пальто и что-то достает оттуда. Это гвоздика. Цветок кроваво-красного цвета с множеством тоненьких сморщенных лепестков, немного придавленных от долгого нахождения в кармане.

Он протягивает цветок мне. Его кадык ходит вверх и вниз.

— Держи.

Я смотрю на него.

— Я сказал, что хочу за тобой ухаживать, помнишь?

Я медленно беру цветок из его рук и чувствую, как теряю душевное равновесие. Голова кружится. У красной гвоздики есть значение в языке цветов. Но когда я пытаюсь вспомнить, какое именно, внутри меня что-то вздрагивает.

У Стэнли напряжены плечи, он сидит крепко соединив руки на коленях. Румянец на его щеках становится ярче, заползая на уши.

— Стэнли… я… — пальцы крепко сжимают стебель, — я…

— Я просто хотел тебе ее подарить, вот и все. Тебе не нужно ничего говорить.

Я крепко держу гвоздику, не зная, что с ней сделать, поэтому убираю ее в карман пальто.

Он натягивает шапку на уши, берет трость и поднимается.

— Поехали обратно?

Я встаю, и мы идем обратно к машине.

Когда я оказываюсь в своей квартире, я достаю гвоздику из кармана и рассматриваю. Лепестки прибились, листья помялись, стебель сломался, из него, словно кровь, сочится прозрачный сок. Я своими неуклюжими лапами выбила из цветка остатки жизни.

Но я все равно не могу просто выбросить его. Я беру прозрачный скотч и обматываю стебель, как будто накладывая повязку. Потом набираю воду в стакан и ставлю гвоздику на кофейный столик.

Если подумать, цветок — нездоровый подарок: отрезанный репродуктивный орган растения, жизнь в котором поддерживается через подобие питательной трубки. Какой смысл оттягивать неминуемую смерть?

Но, может быть, в этом и суть. Все смертно. Все, что мы делаем в промежутке, просто откладывает неизбежное… и все же в этом есть красота и нежность. Стоит ли оно того?

Пальцем я провожу по кроваво-красному лепестку, думая об улыбке Стэнли.

Потом вспоминаю, как он рассказывал, когда сломал руку, — что такие, как он, иногда теряют слух. Если это случится, как мы будем общаться?

Я надеваю пальто, иду в библиотеку и выписываю три книги. Я сижу за одним из длинных столов, раскрыв самую толстую из них — с простым названием «Американский язык жестов». Я нахожу жест для слова «друг» и пробую его изобразить, сцепляя указательные пальцы один, а затем два раза.

Я переворачиваю страницу и замираю. На иллюстрации — вытянутые мизинец, большой и указательный пальцы. Любовь.

Из Хранилища слышится глухой рев, массивные ворота содрогаются. Глубоко в подсознании голос шепчет: «Что бы ни случилось, это потому, что я тебя люблю».

Я резко захлопываю книгу. Через несколько минут у меня получается вернуть дыхание под контроль.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Близится моя встреча с судьей, я зачеркиваю дни в календаре, и красных крестиков становится все больше.

В среду доктор Бернхардт приходит в обычное время, его редеющие волосы аккуратно зачесаны.

— Ну что ж, — говорит он. — Вот и все. Наша последняя встреча, — он садится и складывает пальцы рук в замок. — Как ты себя чувствуешь?

— Чувствую себя… — я начинаю произносить «нормально», но останавливаюсь. — Не знаю.

— Есть что-то, о чем ты хочешь поговорить?

Я ерзаю на стуле. Наша последняя встреча. Даже подумать странно. Тревожно.

— Думаю, что не готова, — вырывается у меня.

— Еще не поздно передумать.

Я не могу отступить теперь, когда я уже так близко.

— Я не передумала, мне просто…

— Страшно?

Я не отвечаю. Это очевидно. Конечно, мне страшно. Я медленно втягиваю воздух через ноздри.

— Я справлюсь. Я сделаю все, что нужно. Я хочу быть независимой.

Выражение его лица становится напряженным. Несколько мгновений спустя он снимает очки и протирает их рукавом. Без линз, увеличивающих его глаза, они кажутся маленькими, водянистыми и беззащитными.

— Неужели тебе настолько неприятны наши встречи?

Вопрос застает меня врасплох. Я меняю положение на стуле.

— Дело не в том.

— А в чем тогда? Почему тебе так отчаянно хочется независимости? Ты и так очень самостоятельная. Разница только в том, что я больше не буду тебя навещать. И ты потеряешь правовую защиту.

Я дважды резко дергаю левую косичку. Отчасти я боюсь, что меня отправят обратно в пансион. Но есть что-то еще. Я не знаю, как объяснить, чтобы он понял.

— Когда я была младше, некоторые врачи говорили, что я никогда не смогу жить самостоятельно. Что у меня не будет нормальной жизни. Я хочу доказать, что они ошибались.

— Вести нормальную жизнь не значит никогда не нуждаться в помощи. К тому же… ты очень молода. Ты семнадцатилетняя девочка, и уже работаешь на полную ставку, и сама платишь за квартиру. Это не уникальный случай, но и не типичный. Большинство детей в твоем возрасте получают поддержку в той или иной форме. Это никак не связано с твоим состоянием.

Это напрямую связано с моим состоянием. Если бы не оно, я бы не оказалась в такой ситуации.

— Я решила получить независимость. И получу. Вот и все.

Он улыбается и опускает взгляд.

— Я был уверен, что услышу именно это. Ну что же… раз независимость так много для тебя значит, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе достичь желаемого.

Мои плечи расслабляются. Я киваю.

Он бросает взгляд на гвоздику, которая все еще стоит на кофейном столике. Она уже засохла, превратившись в хрупкую скульптуру, лепестки стали жесткими и ломкими.

— Кажется, я первый раз вижу цветок в твоей квартире.

Мне стоило ее выбросить. Но отчего-то я не могу заставить себя это сделать. Я касаюсь скотча, обмотанного вокруг сломанного стебля. Не задумываясь, я говорю правду:

— Это от Стэнли.

Он вскидывает брови.

— Что же, — улыбка появляется на его губах, — это прекрасно!

Я не ожидала, что он обрадуется.

— Знаешь, — говорит он, — ты до сих пор мне ничего толком не рассказывала про этого мальчика.

Я дергаю косичку.

— Вы внесете это в ваш отчет.

— Нет, мне просто интересно.

С чего тут начать? Я собрала столько разрозненных деталей из разговоров со Стэнли, что выбрать трудно.

— Он любит кошек. У него аллергия на них, поэтому он не может завести кошку. У него есть хомяк по имени Матильда. Запах свеженарезанных огурцов — его любимый.

— Похоже, вы сближаетесь.

— Да, но… — Горло дрожит, словно бы под напором слов, стремящихся вырваться наружу. Я непривычно сжимаю губы… Но отчего-то держать все внутри кажется бессмысленным. Мне нужно с кем-то поговорить, чтобы справиться с неразберихой своих чувств. Сегодня доктор Бернхард пришел в последний раз. Возможно, это подходящий момент.

— Я не знаю… — запинаюсь я, вцепившись в свои колени. Горло напрягается, я сглатываю несколько раз, пока оно не смягчается, чтобы я смогла начать говорить: — Я не знаю, как это делать. Не знаю, как быть кому-то другом. Кажется, что я делаю кучу ошибок. И есть что-то… чего… он не знает. Что-то о моем… прошлом.

Доктор Бернхард молча разглядывает меня какое-то время.

— Что ты ему рассказала? — спрашивает он тихо.

— Почти ничего.

Он медленно втягивает воздух через нос, затем выдыхает.

— Я не хочу лезть не в свои дела. И не знаю, насколько это у вас серьезно. Но даже если вы просто друзья, если ты хочешь, чтобы этот мальчик стал частью твоей жизни, рано или поздно тебе придется ему рассказать.

— А если не расскажу. Что тогда.

— Правда всегда, рано или поздно, выходит на поверхность. Лучшее, что ты можешь сделать, — выбрать место и время. Я говорю это не как твой социальный работник. Это совет одного взрослого человека другому. Секреты от самых близких людей не приносят ничего, кроме боли.

Я открываю рот, чтобы ответить, но ничего не произношу. Меня трясет.

— Ты не должна рассказывать все сразу, — говорит он. — Начни с простого, а потом… — Он оставляет предложение незаконченным.

Он прав. Стэнли столько всего рассказал о себе, а я — почти ничего. Я не могу все время прятаться.

Я знаю, что нужно делать.

* * *

— Куда мы едем? — спрашивает Стэнли.

Перед нами до горизонта размывается двухполосное шоссе. Грязные зимние поля проплывают по сторонам.

— Это сюрприз, — говорю я.

— Это новое кафе?

— Нет.

— Тайный вход в параллельную вселенную?

— Теплее.

Он смеется.

Мы едем почти два часа. Мы уехали далеко за город. На бескрайних полях темнеют домики и силосные башни. Бледные облака затянули небо так прочно и плотно, что, кажется, можно по ним пройтись. Вдоль дороги стоит обветшалый забор, на котором в ряд уселись вороны. Их головы провожают нас, когда мы проезжаем мимо.

Когда я сворачиваю на Оак-лейн, мое сердце начинает биться чаще.

Я собираюсь открыть Стэнли что-то, о чем долгое время никому не рассказывала. Это не то, что я держу в Хранилище, — упаси бог. Но даже это не так легко.

— Должен признаться, — говорит он, — что я абсолютно озадачен. Мы в какой-то глуши. Что здесь вообще можно показать?

Я сворачиваю на дорожку из гравия.

— Вот это.

Сад зарос травой и диким кустарником. Дом расположен в глубине, далеко от дороги, погружен в тень. Машины на подъездной дорожке нет. Окна темные, а на двери висит какой-то желтый знак, — скорее всего, уведомление о лишении права собственности. Кто знает, сколько он уже там висит.

Я открываю дверцу машины и выхожу.

Стэнли хмурит брови:

— Чей это дом?

— Мой, — отвечаю я. — Вернее, был раньше.

Я провожу его на задний двор, где стоят пара старых, ржавых качелей и деревянная лошадка на пружине. Я сажусь на качели.

Стэнли осторожно присаживается на вторые. Каркас поскрипывает под нашим весом, но выдерживает обоих.

Мыски моих черных кроссовок испачкались в грязи. Я пинаю влажную землю.

— Я жила здесь с мамой до одиннадцати лет. После я побывала в нескольких приютах, но из этого ничего не вышло. Я была сложным ребенком. В конце концов меня перевели в пансион для подростков с эмоциональными и поведенческими проблемами. Но и там я не прижилась. Я плохо сходилась с другими девочками. Некоторые из них привыкли всеми командовать и гнуть свою линию. Я отказывалась им подчиняться, поэтому они делали все возможное, чтобы меня достать. Они подкладывали мне в обувь кнопки, а мертвых насекомых в постель. Однажды даже дохлую мышь подложили. И разумеется, когда они узнали, что я боюсь воды… — Мой голос обрывается, я не могу закончить предложение, но воспоминание заполняет все мысли: две смеющиеся старшие девчонки затаскивают меня в душ и включают на полную мощность ледяную воду; они держат меня, я кричу. — Было очень плохо, — продолжаю я. Голос мой остается ровным и нейтральным, но руки начинают едва заметно дрожать. — Я все время сбегала, у меня были проблемы с законом, пока наконец доктор Бернхардт не помог мне получить собственное жилье.

— Кто?

Я вдруг понимаю, что никогда не упоминала доктора Бернхардта в разговорах со Стэнли.

— Мой социальный работник. Если бы не он, я бы уже умерла или сидела в тюрьме.

Размышляя об этом сейчас, я думаю, что стоило бы выражать доктору Бернхардту больше благодарности. Скоро, если все пройдет хорошо, он перестанет меня навещать. Я никогда больше не услышу, как он ворчит, что я ем мало фруктов. Мои чувства на этот счет менее однозначны, чем я ожидала.

Я достаю из кармана кубик Рубика и начинаю его вертеть, глядя на свой дом, на знакомую веранду на заднем дворе, отделанную сосной. Даже скворечник висит на прежнем месте, хотя теперь он треснул и опустел.

Я не была здесь с того самого момента, как все случилось. Я была уверена, что запаникую, но отчего-то спокойна. Может, потому что Стэнли со мной.

Несколько крошечных капель дождя вонзаются в лицо, словно ледяные иголки. Черные тучи скучиваются в небе, капель становится больше.

— В детстве, — говорю я, — если мне что-то не нравилось, я приходила сюда и раскачивалась так сильно, как только могла. Я представляла, что, если раскачаюсь очень далеко и высоко, меня выбросит прямо в небо и я улечу.

— От чего улетишь?

— От всего.

Ветер свистит сквозь деревья, и они скрипят, как старый корабль.

— Я увезла тебя так далеко, чтобы просто посмотреть на заброшенный дом, — говорю я. — Ты, наверное, не такого сюрприза ожидал.

— Не такого, — тихо признается он. — Но я рад, что ты меня сюда привезла.

Мышцы на спине немного расслабляются. Я чуть-чуть раскачиваюсь вперед-назад. Покачивающее движение успокаивает. Но тупая боль растеклась внутри груди. Перед глазами мелькает воспоминание: я очень маленькая, года три-четыре, и мама качает меня на качелях. Я закрываю глаза. В памяти мир кажется чистым, ярким и новым. Зеленая лужайка переливается солнечными бликами. Когда я открываю глаза, мир снова становится пустым и серым.

— «Сердце мое стало одним из Тысячи, — шепчу я, — ибо мой друг перестал сегодня бегать».

— Это откуда?

— Это из «Обитателей холмов».

— Ах, точно… Кролики так говорят, когда один из них погибает?

Я киваю.

Он сводит брови.

— А что, кто-то…

— Уже давно.

Эти слова всегда казались мне наиболее точным выражением скорби из всех, которые когда-либо встречались. Когда ты кого-то теряешь, само твое сердце становится одним из тысячи врагов — разрушительной силой, изнутри разрывающей тебя на части, словно комок блестящей колючей проволоки. Иногда единственный способ выжить — убить собственное сердце. Или запереть его на замок.

Гремит гром.

— Хочешь, поедем обратно? — спрашивает Стэнли.

Наверное, ему кажется, что я не люблю дождь и гром. Это логичное предположение, учитывая, как на меня действует звук воды. Но я качаю головой. Странно. Я не выношу звуки фейерверков и взрывов. Или когда клацают столовые приборы и позвякивают бокалы. Иногда даже тикающие часы выводят меня из себя. Но гром меня не смущает, а даже успокаивает.

Порыв ветра раскачивает деревянную лошадку, пружина под ней скрипит.

— Элви… — он закусывает нижнюю губу, я знаю, что он хочет о чем-то спросить.

Я жду.

— Что случилось с твоей мамой?

Я опускаю глаза на кубик Рубика и крепче сжимаю гладкий пластик. Я знала, что этот момент настанет. Стэнли в курсе, что я никогда не видела своего отца, но я ничего не рассказывала про маму. И он, естественно, хочет спросить. Я предвидела, когда везла его сюда, что у него появятся вопросы о моем прошлом. Мысленно я подготовилась к этому, но руки все равно начинают трястись.

— Она… — Мой голос обрывается, словно натыкаясь на невидимую стену. Я заставляю себя закончить предложение. — Она умерла.

— Как?

Я смотрю на него, мой рот открывается, и какое-то мгновение слова кипят в горле. Затем они отступают, и я издаю тихий захлебывающийся звук. Я опускаю голову.

— Все в порядке, — говорит Стэнли очень нежно. — Ты не должна отвечать.

Больше я ничего не произношу. Не осмеливаюсь. Я закрываю глаза и дышу: вдох, выдох. Напряжение в груди уходит.

Дождь учащается, капли жалят кожу, но это приятно, это успокаивает. Я убираю кубик Рубика в карман.

— Что случится, если твой гипс намокнет, — спрашиваю я.

— Он пластиковый, поэтому не страшно. Я в нем даже плавать могу, если захочу. Не то чтобы я когда-то плаваю.

Я хочу спросить почему, но потом понимаю: конечно, из-за шрамов.

Я наблюдаю, как дождь ручейками стекает с качелей и капает с деревянной лошадки.

— Много лет назад, — говорю я, — если начиналась гроза, я выбегала из дома, ложилась на спину среди деревьев, открываясь дождю, и слушала гром. И забывала обо всем.

Стэнли смотрит на меня. В сумерках голубые глаза светятся почти электрическим светом.

Он встает с качелей и растягивается на траве. Несколько мгновений я просто смотрю на него в удивлении… а затем ложусь рядом. Он берет меня за руку. Мы переплетаем пальцы и наблюдаем, как темнеет грозовое небо. Я дрожу от холода, зубы стучат, дождь промочил пальто, приклеив кофту к телу. Рука Стэнли кажется теплой.

Небо прорезает молния, освещая деревья бледным голубым светом. По коже бегут мурашки, трепет пронизывает тело, обжигая нутро, словно языки пламени.

Мы лежим на спине, крепко взявшись за руки, а вокруг бушует гроза, раскачивая деревья, в вышине резко завывает ветер. Я знаю, что так лежать опасно, в нас может ударить молния, мы можем переохладиться, вымокнув в ледяной воде. Но, наверное, оттого это так захватывает. Наверное, на льду Стэнли испытывал то же. Иногда нужно рисковать, чтобы напомнить себе, что мы живы.

Наконец ветер затихает, и ливень переходит в морось. Я сажусь, вода и грязь приклеивают одежду к телу.

— Ты в порядке.

Несколько секунд он молчит. Он все еще лежит на спине, улыбаясь в небо.

— Это было… — беззвучно смеется он. — Вау.

Он садится, проводит рукой по мокрым волосам и улыбается таинственной, красивой улыбкой. Он тяжело дышит, его лицо горит, а одежда промокла насквозь.

— Я нормально, а ты?

Я сверяюсь со своим внутренним состоянием. Я чувствую себя… отчего-то спокойнее и легче, словно груз, который я носила в себе, исчез.

— Мне хорошо, — говорю я.

Я помогаю ему встать на ноги. У него стучат зубы.

— Нужно вернуться к машине, — говорю я.

Промокшие и дрожащие, мы выбираемся из-под деревьев и идем через грязное поле. В машине я включаю печку на полную мощность. Дождь стучит по лобовому стеклу.

По дороге домой мы не разговариваем, но это приятное молчание.

Когда я паркуюсь у дома Стэнли, уже очень поздно. Он откашливается.

— Хочешь зайти? Я могу приготовить кофе, и мы переоденемся, — он окидывает взглядом свою пропитанную грязью одежду.

Я киваю.

Дома он ставит вариться кофе, и мы переодеваемся в сухое. Он дает мне свою футболку и тренировочные штаны, которые мне приходится закатать под свой размер. Мы сидим рядом на диване и пьем кофе, его тепло растворяет остатки озноба от дождя. Мои ноздри щекочут нотки фундука, цикория и еще чего-то — приятный книжный запах, который наполняет дом Стэнли, словно смешиваясь с его собственным. В комнате светло и тепло, это контрастирует с темнотой за окном.

— Спасибо, — говорит он.

— За что.

— За сегодня. Я знаю, как нелегко было отважиться на такое.

— Я ничего не сделала.

— Элви? Перестань себя недооценивать.

Наши глаза встречаются. Во мне поднимаются странные чувства, так неожиданно и сильно, что через мгновение приходится отвести глаза. В голове тихо начинает звенеть тревога, сигнализируя о том, что я приближаюсь к опасной точке и мои эмоции выходят из-под контроля.

Мне нужно отстраниться и переосмыслить все, что сегодня произошло. Я ставлю чашку с кофе на стол и говорю:

— Мне пора.

— Подожди, — он тоже ставит чашку и облизывает губы.

Ветка стучит по стеклу, как палец скелета. Вспышка молнии разом озаряет все небо, и тень от ветки растягивается по стене длинной черной полосой. Я вцепляюсь в диван.

— Я много думал, — произносит Стэнли.

Сигнал тревоги звучит сильнее. Уходи.

— О чем.

— О нас.

На этих словах меня передергивает, я крепче сжимаю обивку.

Воздух поплыл. Хотя мои глаза открыты, я вижу перед собой ворота Хранилища. Они унылого серого цвета с ржавыми вкраплениями, такие реалистичные и такие близкие, что я могла бы их коснуться. Я быстро моргаю.

— Мы можем поговорить об этом в другой раз.

— Мне очень нужно этим поделиться, — он проводит рукой по волосам и трет шею. Затем берет со стола чашку и отпивает кофе, словно собираясь с мыслями. Руки у него трясутся. Когда он ставит чашку обратно, она гремит.

— Я уже давно хочу это сказать, но я ждал. Потому что то, что есть между нами сейчас, очень для меня важно и я не хочу это потерять.

Внизу стены, над самым полом, есть маленькая трещина, мое сознание ухватывается за нее.

— Я не хотел торопиться. Но чувствую, что мне важно понимать, что между нами происходит. Кто мы друг для друга. И я…

— Стэнли, — вырывается у меня.

Он замолкает.

Мне сложно дышать. Трещина в стене рваная и темная; кажется, что она разрастается, разверзая пустоту.

— Мне нужно идти, — я начинаю вставать.

— Элви, пожалуйста!

Эти слова останавливают меня. Я сажусь назад и еще глубже проваливаюсь в себя.

Мое тело немеет. Я парю где-то снаружи, над ним.

— Просто дай мне сказать, и потом уйдешь, если захочешь. Я…

— Стэнли, — мой голос звучит слабо и хрипло.

— Я люблю тебя.

Слова повисают между нами, и в течение одного цикла дыхания ничего не происходит. Никакой реакции, никакого движения, словно мы упали со скалы и зависли в воздухе, весь мир замер на мгновение, прежде чем рухнуть.

— Элви?

— Ты не можешь, — шепотом говорю я.

Он меняется в лице и сводит брови.

— Но я люблю. Я… я понимаю, что ты, возможно, не чувствуешь того же, но…

— Прекрати. — Руки сжимаются у меня на груди, пальцы вцепляются в футболку, пытаясь закрыть режущую боль под ней.

— Просто перестань, перестань говорить.

Стэнли тянется ко мне, и я отпрыгиваю.

Шум наполняет голову и становится все громче. Нет, даже не шум. Это вода ревет и вздувается, сжимает меня со всех сторон, затягивая в ледяную черноту. Зрение расплывается, комната накреняется. Я вскакиваю и пячусь к стене.

— Элви, что творится? Поговори со мной.

Я трясу головой, косички разлетаются.

— Нет, — слово вылетает на выдохе, слабое и паническое, — нет, нет!

Колени подкашиваются, и я опадаю на пол, прижимая руки к вискам. Стэнли продолжает лихорадочно выкрикивать мое имя. Я слышу его расплывчато, его голос словно приглушен и искажен, а когда я поднимаю глаза, то вижу нечеткую тень, приближающуюся ко мне. Он протягивает руку.

Я ударяю его. Это происходит помимо моей воли, случается само собой. Я наблюдаю, как мой кулак летит к нему, соединяясь с его челюстью.

Он вскрикивает и отшатывается назад, едва не падая. В последний момент он хватается за подлокотник дивана, удерживая себя, и смотрит на меня ошарашенными глазами.

На его лице красный след. Он медленно поднимает руку, чтобы коснуться лица. Мы смотрим друг на друга через комнату.

Я чувствую, что начинаю падать, будто пол вдруг исчез.

Мне нужно отсюда выбираться. Прямо сейчас.

Задыхаясь, я выбегаю в ночь и сажусь в машину. Трясущимися руками завожу двигатель и уезжаю без оглядки, дворники разрезают дождь на лобовом стекле. Сквозь мысли до меня доносится громкий раскатистый звук, и я не понимаю, это гром или звук выходит из меня самой.

Я снова и снова прокручиваю в голове, как Стэнли падает на пол. Вряд ли я ему что-то сломала. Но удар я почувствовала всей рукой.

Ему небезопасно находиться рядом со мной. Мне нужно бежать как можно дальше.

Я еду бесконечно долго. Когда я останавливаюсь, вижу перед собой черный простор воды. Озеро. То самое озеро. То, на которое я ездила с мамой так много раз.

Я как лунатик вылезаю из машины. Холодный дождь бьет по голове и спине, футболка промокает насквозь. Небо черное. Вода пенится и плещется, волны отражают вспышки молний; кажется, что больше нет границы между водой и небом и весь мир, за исключением тонкой линии берега под ногами, — сплошная черная бурлящая масса. Ноги толкают меня вперед. Озеро затягивает в себя, словно зацепившись крючком за мой пупок и увлекая меня в холодные глубины. Небо надвое разрезает молния, ослепляя меня на несколько секунд.

Оно зовет меня. Озеро зовет меня. Я люблю тебя, Элви.

Нет, нет. Хватаясь за голову, я бегу обратно к машине.

Добравшись домой, я падаю на матрас. Я все еще в вещах Стэнли. Они пахнут, как он: этот мягкий теплый запах корицы и старых книг. Я снимаю их с себя, сворачиваю в комок и запихиваю в дальний угол шкафа. Голая, я растягиваюсь на кровати и дышу, но этого недостаточно. Мне продолжает казаться, что я задыхаюсь. Обогреватель гремит, он старый и работает наполовину, воздух ледяной, но я лежу в поту. Если бы я могла снять кожу, как мокрую одежду, я бы сняла.

Трясущимися руками я беру телефон и включаю. От Стэнли один пропущенный звонок, он оставил голосовое сообщение. Дрожащим пальцем я нажимаю на кнопку, подношу телефон к уху и слушаю сообщение:

«Элви, я… когда ты получишь сообщение, перезвони. Мы можем поговорить об этом. Что бы ни происходило, как бы я тебя ни ранил…»

Я нажимаю на кнопку, удаляя сообщение.

Я не могу вернуться. Если я останусь со Стэнли, я могу серьезно его покалечить. Любая глупая мелочь выводит меня из равновесия и может вызвать срыв, он в два счета попадет из-за меня в больницу. Но даже тогда он сквозь боль будет улыбаться и прощать, потому что он не понимает, что я чудовище. Он будет кормить, оберегать и любить чудовище, пока оно не сожрет его по кусочку.

Как мама.

Я закрываю глаза и медленно вдыхаю. Странное, холодное спокойствие снисходит на меня, и в нем я знаю, что мне нужно делать. Я должна его отпустить. Для его же блага. Если я уйду от него сейчас, его это ранит, но он переживет. Если останусь…

В голове вспыхивает яркое и ясное воспоминание — холодная рука, выскальзывающая из моей.

В глубине души я всегда знала, что у нас со Стэнли ничего не получится. Я просто фантазировала и была слишком эгоистичной и наивной, чтобы это признать. Мне хотелось испытать, пусть даже на один миг, каково это — быть нормальной. Это был сон, и теперь он закончился, Стэнли мучается из-за моей глупости. Я не могу изменить то, что натворила, но могу сделать так, чтобы не было хуже. Быстро и навсегда перерезать пуповину.

Я отправляю ему сообщение: «Лучше нам больше не видеться».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

В следующие несколько дней Стэнли продолжает оставлять голосовые сообщения, которые я удаляю, не слушая.

Сначала боль ощущается постоянно, гирей повиснув в груди. Из-за нее мне сложно дышать. Но я продолжаю выполнять привычные действия — езжу на работу, читаю книги, гуляю, хотя в парке больше не появляюсь. Постепенно мои старые привычки восстанавливаются, и боль начинает стихать.

Пока я могу быть рядом с животными, я смогу выжить. В них — смысл моей жизни. Я всегда это знала. Я не принадлежу к миру людей. Но я научилась на своих ошибках и не повторю их.

Телефон звонит, я подскакиваю. Я начинаю его искать, чтобы выключить, но останавливаюсь. Это не номер Стэнли, — мне звонит доктор Бернхардт. Трясущейся рукой я подношу телефон к уху:

— Алло.

— Привет, Элви. Звоню удостовериться, что ты готова к встрече с судьей Грей завтра утром.

От этих слов я чувствую мощную встряску. Я только и думала каждый день, как бы выжить, на этом было сфокусировано все мое внимание, и я почти забыла про встречу с судьей. Рот пересох. Слышу, как произношу слова:

— Я готова.

— Хорошо. Встретимся у здания суда в семь тридцать.

Пауза.

— Вспомни все, о чем мы говорили.

— Хорошо.

Я вешаю трубку.

Я соврала ему — я совсем не чувствую себя готовой. Но отступать слишком поздно. Это то, чего я хотела.

Я представляю, как собираю всю свою боль и смятение, складываю в ящик на задворках сознания, рядом с Хранилищем. Завтра на встрече с судьей Грей я натяну на себя маску нормальности. Мне нельзя отвлекаться.

Я запираю ящик, решительно оставляя Стэнли в прошлом.

Здание суда находится на другом конце города, в пятнадцати минутах от меня на машине. Оно выглядит ровно так, как я его запомнила: огромное квадратное здание из темных каменных блоков, отполированных до блеска, с широкими ступенями, ведущими к тяжелым двойным дверям серого цвета.

Доктор Бернхардт ждет меня наверху лестницы у входа, щеки у него горят от холода, шея обмотана вязаным шарфом. В руках он держит пакет из магазина, который протягивает мне:

— Надень вот это.

Я открываю пакет и нахожу в нем темно-серый брючный костюм в тонкую белую полоску.

— Зачем.

— Потому что ты хочешь выглядеть профессиональной и зрелой.

Я окидываю взглядом свою юбку, черно-белые чулки и футболку. На ней переливается блестящая надпись «HEAVY METAL», под которой изображена женщина в доспехах, сидящая верхом на чем-то вроде птеродактиля.

— А что не так с моей одеждой.

Он смеется и качает головой. Я напрягаюсь.

— Прости, — говорит он. — Я не над тобой смеюсь. Просто доверься мне в этом, ладно?

Мы заходим внутрь. Охранник просит выложить содержимое наших карманов в пластиковую корзину и пройти через рамку металлодетектора. Я задерживаю дыхание, ожидая, что кто-нибудь захочет меня обыскать, но, к счастью, ко мне никто не прикасается. Я переодеваюсь в уборной, складывая свою одежду в магазинный пакет. Костюм сделан из полиэстера, материал кажется жестким и неприятным коже, но мне нужно продержаться в нем всего несколько часов.

Снаружи меня ждет доктор Бернхардт.

— Так-то лучше, — улыбается он. — Просто запомни: будь честна, но не слишком. И сохраняй спокойствие.

— Попробую.

Я чувствую боль в животе. А вдруг что-то пойдет не так? Нет, я не могу себе позволить так думать, иначе начну паниковать.

— Ты справишься, — говорит он.

Я задумываюсь.

— Если судья удовлетворит наш запрос, это значит, что вы больше не будете ко мне приходить.

— Да, тебе больше не придется терпеть мое ворчание, — улыбается он.

Я пытаюсь ответить, но отчего-то в горле стоит ком. «Это то, чего ты хотела», — напоминаю я себе.

Он протягивает мне руку:

— Удачи, Элви!

Я концентрируюсь, беру его руку и пожимаю. У него нежная сухая кожа, физический контакт не настолько неприятен, как я представляла.

— Спасибо, — отвечаю я.

Я отпускаю его руку, он разворачивается и уходит.

Я оглядываю коридор, тянущийся передо мной. Зал суда в самом конце. Я чувствую себя очень маленькой и одинокой, и внезапно меня наполняет уверенность, что все провалится. Ноги не хотят двинуться с места, я заставляю их идти вперед… медленно, потому что колени подкашиваются.

Зал суда небольшой, он кажется мне закрытым и интимным, как комната для допросов. На полу грязный синий ковер, а стены обиты деревом. Судья Грей, женщина лет пятидесяти, с маленьким, поджатым ртом, уже сидит в кресле за массивным столом. Она рассматривала мое дело, когда я в первый раз запросила суд об освобождении из-под опеки. В зале присутствует еще один человек — женщина помоложе, сидящая за другим столом, она, видимо, будет протоколировать ход заседания.

Я сажусь в кресло поменьше лицом к судье Грей и складываю руки на коленях. Она рассматривает меня некоторое время, ничего не произнося, затем переводит взгляд на бумагу, которую держит в руках. Я нервничаю. Мне уже хочется достать кубик Рубика, но я оставила его снаружи в пакете с вещами, в карман костюма он бы не влез. Я пытаюсь вспомнить вопросы и ответы, которые готовила с доктором Бернхардтом последние несколько недель, но в голове пусто.

— Элви Фитц, — произносит она, — на данный момент вам семнадцать полных лет. Это верно?

Горячие флуоресцентные лампы припекают макушку.

— Да.

— На протяжении последних восемнадцати месяцев вы проживали в собственной квартире и работали на полной ставке в зоопарке «Хайкори».

— Верно.

— Мистер Бернхардт указал…

— Доктор.

Она хмурится:

— Прошу прощения?

— Доктор Бернхардт, — поправляю я и в ту же секунду осознаю, что мне не стоило открывать рот. Но раз я уже это произнесла, я чувствую, что должна уточнить:

— У него есть степень по социологии.

— Понятно. Итак, — она хмыкает. — Доктор Бернхардт утверждает, что ваше состояние улучшилось, — она складывает руки и щелкает длинными ногтями больших пальцев. От этого звука я морщусь.

— Если я правильно помню, на момент последней нашей встречи вы жили в государственном пансионе для девочек. Вы сбегали оттуда три раза, и после каждого полиция заводила дело. До пансиона вы несколько лет провели в психиатрической больнице; все это верно?

Я впиваюсь ногтями в ладони. Мне едва удается контролировать дыхание.

— Верно.

— Вы сейчас находитесь под наблюдением психолога?

— Нет.

— Почему?

Я говорю медленно, тщательно выбирая слова.

— Мои эмоциональные проблемы взяты под контроль. Сейчас мое состояние гораздо более стабильно, чем полтора года назад. Я не вижу необходимости в терапии.

Ее светло-голубые глаза немного сужаются.

— Так вы полагаете, что вам поставили неправильный диагноз?

Пот стекает у меня между лопаток. Мне уже хочется начать тянуть себя за косы, но я сдерживаюсь. Я знаю, что любая судорога, любое проявление эмоций, злости или страха, могут считаться признаком психической неустойчивости. Что я должна ответить?

Каков правильный ответ? Мои глаза стреляют туда-сюда. Желание раскачиваться и тянуть себя за косички растет все сильнее — до такой степени, что проще не моргать.

— Мисс Фитц, вы поняли вопрос?

— Какой диагноз вы имеете в виду, — спрашиваю я, оттягивая время. — Мне их поставили несколько.

— Я имею в виду диагностированный у вас синдром Аспергера. Если у вас есть психическое расстройство, я думаю, вы поймете, почему это повлияет на мое решение.

Я размышляю, не сказать ли ей, что синдром Аспергера — не психическое расстройство, а социальное и, возможно, вообще вариант неврологической нормы. Но я чувствую, что если буду спорить, то ее мнения не изменю, а возможно, и разозлю.

— Вы хотите сказать, что, если я психически неполноценна, вы не станете судить меня за то, что я сделала?

— Нет, я хочу сказать, что, возможно, потребуется поместить вас под постоянное наблюдение. Государство назначит кого-то, кто поможет вам справляться с вашей жизнью.

Постоянное наблюдение. Я почти начинаю дрожать. Неужели такое может случиться? Неужели она передаст контроль над моей жизнью какому-то незнакомцу? Я изо всех сил стараюсь говорить ровно.

— Но не каждый человек с аутизмом нуждается в наблюдении. Многие люди с диагностированным синдромом Аспергера построили карьеры и даже женились и завели детей.

— В таком случае им просто поставили неверный диагноз, — она шмыгает носом. — Врачи любят разбрасываться диагнозами. Это, наверное, старомодно, но я считаю, что иногда люди просто ошибаются и порой незрелость и подростковая вспыльчивость лечатся дозой холодной, тяжелой реальности.

Мне хочется сказать ей, что не все так просто. Если я справляюсь с работой, это еще не значит, что я такая же, как все. Моя голова не поменялась только потому, что поменялись жизненные обстоятельства. Но то, что я сейчас скажу, повлияет на всю мою будущую жизнь. Мне нужно быть предельно осторожной.

— В чем конкретно заключается ваш вопрос.

— Я спрашиваю, считаете ли вы себе аутистом, — произносит она.

Вспышка паники, словно бомба, взрывается в моей голове, зрение рассеивается, все вокруг становится мутным. Что бы я ни сказала и как бы ни почувствовала себя, это будет ошибкой. Но мне нужно что-то сказать. Я мгновенно принимаю решение.

— Нет, я считаю, что мой диагноз был ошибочным.

— Тогда, выходит, вы полностью здоровы?

Я пытаюсь потушить жгущее ощущение в горле. Хотела бы я понимать по голосу, что человек имеет в виду; я не могу понять, это сарказм или она задает серьезный вопрос. Но отступать поздно.

— Да.

Он соединяет указательные пальцы. Ее лицо ничего не выражает.

— Что ж, — говорит она наконец, — вижу, вы достаточно повзрослели за последние полтора года. И я верю, что людям, которые готовы работать над собой, нужно давать второй шанс. Ввиду того, как успешно вы справлялись с самостоятельной жизнью на протяжении этого времени, став полезным членом общества, я не вижу причин, чтобы отказать вам в вашем ходатайстве на освобождение из-под государственной опеки, — она ставит печать на лежащей перед ней бумаге. — Вы можете быть свободны.

Я в оцепенении выхожу из зала суда, сжимая в руке справку о зрелости. Я все еще пытаюсь это осознать. Все тело неприятно горит, кожу колет, а горло притупленно дерет. Видимо, это кислотный рефлюкс от стресса.

Чувствую, что брючный костюм каким-то образом способствовал моему неожиданному успеху, хотя кажется абсурдом, что нечто столь тривиальное, как одежда, может повлиять на мнение человека, чья основная задача — беспристрастно и объективно соблюдать закон. Мне даже в голову не пришла мысль купить новую одежду специально для слушания. Думая об этом теперь, я понимаю, что должна была больше времени уделить подготовке. Без помощи доктора Бернхардта я наверняка осталась бы под государственной опекой.

Я так и не поблагодарила его как следует. Мое краткое, беглое выражение благодарности кажется недостаточным. Я оглядываюсь вокруг, но его нигде не видно.

Может, он уже ушел. Я чувствую слабую боль в груди, которую спустя мгновение распознаю как разочарование. Но в конце концов, у него больше нет обязательств передо мной и, скорее всего, есть другие дела, другие неадекватные подростки, которых он должен навещать.

В течение нескольких минут я просто стою в просторном холле с глянцевым полом из черного мрамора. На протяжении всех этих месяцев я изо всех сил старалась себя проявить, а решение было принято за десять минут, и все, что потребовалось сделать, — это соврать. Я смотрю на документ с официальной печатью судьи, объявляющий меня дееспособным членом общества, и чувствую себя опустошенной.

Вернувшись домой, я запихиваю справку в ящик стола.

На часах почти девять тридцать. Я откладываю в сторону опасения, снимаю брючный костюм и натягиваю униформу цвета хаки.

Пора на работу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Солнце ярко светит в небе, воздух прозрачный и холодный. Когда я захожу в главное здание «Хайкори-парка», чтобы отметиться, я обнаруживаю нескольких сотрудников зоопарка, скучившихся в коридоре. В толпе выделяется пиджак мисс Нэлл — цвета розового фламинго. Тоби с бледным, как снег, лицом прислонился к стене. Подойдя ближе, я замечаю, что он прижимает к руке полотенце, сквозь него сочится кровь, красное на белом.

— Я предупреждала тебя! — кричит мисс Нэлл.

— Я просто хотел его покормить, — ноет Тоби. — Я видел, что Элви постоянно это делает. Но стоило мне открыть дверь клетки, он как взбесился!

У меня сводит живот. Шанс. Он говорит о Шансе.

— Неважно, — вздыхает мисс Нэлл. — Я звоню твоим родителям. Держи полотенце, пока не приедет скорая.

Он хныкает.

— Мне же положена компенсация за это, да?

— Поговорим об этом позже, — она окидывает взглядом толпу. — Так, вы все, исчезли быстро! Все по рабочим местам!

Люди расходятся. Мисс Нэлл заталкивает Тоби в комнату отдыха, затем суетливо выбегает в коридор, бормоча что-то себе под нос.

Прежде чем я успеваю спросить у нее хоть что-то, она исчезает в своем кабинете, хлопая дверью. Я жду несколько минут, затем прижимаю ухо к деревянной двери, прислушиваясь.

— Да? Нет, он в порядке… Ваш мальчик в порядке. — Пауза. — Давайте не будем говорить о юристах. Это была простая случайность. Я уверена, что мы сможем договориться. — Снова пауза. — Послушайте, мы не можем нести ответственность, если сотрудники нарушают порядок. Тоби несколько раз предупреждали, что входить в клетку нельзя.

Мне вдруг хочется чихнуть, в носу становится щекотно. Я чихаю, приглушая звук рукавом, но мисс Нэлл замолкает, я понимаю, что она услышала меня. Я поспешно отскакиваю и иду к клетке Шанса.

Он сидит на ветке, невредимый. Кровавые следы блестят на его длинных изогнутых черных когтях. Когда я подхожу к нему, он издает низкий горловой звук: гу-рук!

Я сажусь на землю рядом с клеткой и долгое время не двигаюсь…

Когда я приезжаю на работу на следующий день, на моем парковочном месте стоит белый грузовик. Я пытаюсь вспомнить, для чего он. Грузовик, доставляющий еду, — желтый, ветеринарные препараты — зеленый. А этот я никогда не видела.

Я отмечаюсь в главном здании и иду по мощенной булыжником дорожке между берез. Когда подхожу к клетке Шанса, моя грудь сжимается. Клетка пуста.

Я сразу же бегу в главное здание, в кабинет мисс Нэлл. Ее дверь не заперта, она склонилась над столом, читая дешевый любовный роман. Когда дверь внезапно распахивается, она подпрыгивает.

— Элви? Какого черта?

Я останавливаюсь, только когда мои коленки упираются в ее стол. В ее плечах появляется напряжение.

— Послушай-ка, ты не можешь вот так врываться в мой кабинет и…

— Где Шанс?

Она меняется в лице и вздыхает.

— Я не могла оставить птицу после того, что случилось. Он был слишком агрессивным, слишком непредсказуемым.

— Шанс не виноват в том, что случилось, — говорю я, произнося слова как можно более спокойным голосом. — Он просто запаниковал. Я знаю его. Он не хотел ранить Тоби.

Она трет переносицу.

— Дело не в том. Родители мальчика набросились на меня с пеной у рта. Его мать — до чертиков богатый адвокат, отец — врач, а их драгоценный малыш вернулся домой с пятью швами на руке. Они хотели крови. Мне нужно было что-то предпринять.

Пока она говорит, в моем животе все глубже разливается холод.

— Где Шанс.

Она отводит взгляд.

— Слишком поздно, Элви. Его нет.

Я наклоняюсь вперед и ставлю руки на стол.

— Где. Он. Сейчас.

Она сжимает свои накрашенные красным губы в тонкую, почти невидимую линию и крепко сжимает пальцами книгу. Полуобнаженный мужчина в шляпе ковбоя таращится на меня с обложки.

— Мне что, вызвать охрану?

Я мелко и быстро дышу. Я начинаю осознавать, что произошло, и моя голова становится легкой.

— Вы убили его, — шепотом произношу я.

Она замирает. На ее щеке вздрагивает мышца. Когда она начинает говорить, голос звучит пугающе мягко:

— Я поступила ответственно. Шанс был нездоров…

— Неправда.

— Он был ментально болен, — срывается она. — И ему не становилось лучше. Усыпить его было милосердием.

Мне хочется кричать.

— Вы убили его для собственного удобства.

Ее лицо бледнеет, затем вспыхивает, а глаза сужаются.

— Ты думаешь, я этого хотела? У меня не оставалось выбора. Эти богатеи закрыли бы нас. Одна психованная птица не стоит моего благополучия… не говоря уже о моих сотрудниках! Что бы ты делала, не будь у тебя этой работы? Что ты вообще знаешь?

— Я знаю, что вы несли ответственность за Шанса. — Я делаю все только хуже, но уже не могу остановиться.

На ее виске пульсирует вена.

— Ну это не твой зоопарк, и не тебе пришлось сделать этот звонок. А мне. Это произойдет, и ты ничего не можешь сделать.

Произойдет. Это значит, что он еще жив. Значит, еще можно этому помешать. Тяжело дыша, я разворачиваюсь, чтобы выйти из кабинета, но голос мисс Нэлл меня останавливает:

— Мы еще не закончили, сядь.

Я стою, ноги словно вросли в землю. Сердце бешено колотится о грудину.

— Если ты сейчас уйдешь, можешь не возвращаться. Я дала тебе столько возможностей, Элви. Я прощала любую ошибку, любое глупое замечание, которое ты делала посетителям, потому что мне было тебя жаль. Но больше я не дам тебе шанса. Если ты сейчас же не сядешь, можешь распрощаться с работой.

Мои ногти впиваются в ладони, так что боль пронзает руки.

Я выхожу.

Ослепительно-белый солнечный свет льется на меня, пока я иду через зоопарк на парковку. Заведенный грузовик все еще на месте. Рядом с ним курят и разговаривают двое мужчин.

Я сажусь в машину и наблюдаю за ними, сердце бешено колотится. Мужчины садятся в грузовик. Он медленно выезжает с парковки. Я выжидаю несколько секунд и еду следом.

Как во сне, я еду за грузовиком мимо домов и полей по длинным, одиноким шоссе, держась на расстоянии, чтобы остаться незамеченной. У меня нет плана. Я даже не знаю, куда они едут, все, что я могу, — просто ехать следом.

Наконец грузовик останавливается перед маленьким серым зданием без окон. Небо стерлось за черными тучами.

Я останавливаю машину возле забегаловки с пончиками на другой стороне улицы и наблюдаю в зеркало заднего вида, как они паркуются, вылезают из кузова и открывают задние двери грузовика. Отсюда не видно, что находится внутри. Мужчины обходят машину вокруг и исчезают за зданием, вероятно зайдя через задний вход, чтобы взять тележки для разгрузки. Я выхожу из машины и перебегаю улицу. За зданием я вижу огороженную зону, покрытую некошеной желтой травой. Посреди нее стоит маленькая кирпичная конструкция прямоугольной формы, похожая на склад.

Подойдя ближе, я чувствую специфический запах — холодный, мертвый, пепельный. Я еще раз смотрю на склад. В нем маленькая железная дверь, слишком низкая, чтобы в нее в полный рост вошел человек. Кирпичи по краям склада покрыты сажей. Внизу у основания двери на одном округленном кирпиче какой-то ржавый след. Волосы на затылке встают дыбом. Это совсем не склад. Это крематорий.

От злости у меня звенит в ушах. Перед глазами плывут черные пятна.

В смерти как таковой нет ничего необычного, я это знаю. Каждый день я кормила Шанса мертвыми мышами. Я видела по телевизору, как хищники раздирают газелей. Но это — другое. Здесь убивают не для еды, не для того, чтобы выжить. Здесь животных, сочтенных бесполезными, уничтожают, сжигая дотла, не остается даже костей. Ржавый след на кирпиче, кажется, разбухает, заполняя все вокруг, затем растворяется в вихре из красного и серого. Все цвета сливаются в черный. Я крепко закрываю глаза и, прижимая руки к вискам, отхожу назад.

Мне хочется, чтобы Стэнли был рядом. Хочу почувствовать его тепло, его успокаивающий запах. Но Стэнли сейчас здесь нет, это мое дело. Я должна справиться с этим сама.

Мужчин нигде не видно. Я подхожу к задним дверям грузовика.

Внутри пары маленьких блестящих глаз смотрят на меня сквозь решетки клеток — множество ненужных животных. Я вижу нескольких тощих облезлых кошек, дрожащую каштановую собаку с одним глазом и толстую морскую свинку. А в глубине, почти невидимый за другими клетками, сидит Шанс. Это точно он. Куча коричневых перьев в переносной клетке неподвижна, и на один удушливый миг я думаю, что опоздала, но затем замечаю, как его грудная клетка чуть приподнимается и опускается. Он жив. Скорее всего, ему вкололи успокоительное.

Я забираюсь в фургон, хватаю клетку, выпрыгиваю и бросаюсь бежать, но останавливаюсь. Другие животные смотрят на меня стеклянными от страха глазами.

Если выпустить их, куда они пойдут? Я не могу их взять, у меня нет ни места, ни возможностей. Напуганные, они останутся одни. Нет никакой гарантии, что они выживут. Но если оставить их здесь, их точно убьют.

Собака скулит.

На клетках простые задвижки. Я открываю все. Иногда животные, которых долго держали в клетке, не обращают внимания на открытую дверь, предпочитая покой заточения. Я не могу заставить их бежать. Я могу лишь дать им возможность.

Но Шанса я не оставлю. Я разрушила почти все, что было мне дорого, но его я могу спасти. Это все, что я могу сделать.

Я хватаю клетку из грузовика и бегу к машине. Тело ощущается странно невесомым, хотя кажется, что я двигаюсь, как в замедленной съемке, словно бегу по Луне. Я открываю дверь, ставлю клетку на пассажирское кресло и вожусь с ключами.

Пока я веду машину, мир проплывает мимо, а сознание кажется подвешенным где-то отдельно от тела, точно воздушный шарик. Под толстым слоем спокойствия во мне поднимается волна паники.

Для начала мне нужно отвезти Шанса домой. Там я смогу успокоиться и придумать, как лучше всего поступить. Я смогу с этим справиться.

Ему потребуется еда, поэтому я останавливаюсь у зоомагазина с экзотическими питомцами, где живут змеи, игуаны и несколько больших птиц. Я покупаю коробку замороженных мышей, упакованных в отдельные пакеты, неподвижных и холодных в прозрачном полиэтилене, словно белое мохнатое эскимо.

Я приезжаю домой, захлопываю дверь локтем и ставлю клетку на кофейный столик.

«Скрип-скип» — клетка Шанса шатается. Он приходит в себя.

Когда я открываю дверцу, он выпрыгивает из клетки на диван. Его клюв раскрыт, темно-золотые глаза сверлят пространство в смятении, зрачки быстро расширяются и сужаются.

Я протягиваю к нему руку. Он спрыгивает с дивана, сильно размахивая крылом, и ударяется в оконное стекло, его когти вцепляются в шторы и срывают их. Запутавшись в ткани, он падает и катается по полу. Я распутываю шторы, выпуская его на волю. Он сразу пытается снова взлететь, но вместо этого рушится на стопку книг и журналов, разбрасывая их. Его когти разъезжаются на скользкой обложке научно-фантастической книжки, а крылья и хвост раскрываются, пытаясь удержать равновесие.

Минуту он быстро и неловко ходит по комнате. Он поднимает хвост и испражняется на пол.

Что же, ковер и так уже грязный, испражнения почти незаметны.

Вдох, выдох. Сосредоточься. Решай проблемы по одной.

Я расстилаю газеты на пол и приклеиваю несколько на окно вместо разорванных штор.

Дальше: еда для нового постояльца.

На кухне я кипячу воду, выключаю огонь и помещаю замороженных мышей в чайник. Они всплывают и опускаются, смотрят на меня черными пуговичными глазами.

Держать дома хищную птицу незаконно, если у тебя нет лицензии, а у меня ее нет. Мне следует быть осторожнее, но если никто не узнает о Шансе, он будет здесь в безопасности. Какое-то время. Проблема посерьезнее — это моя свежеприобретенная безработица.

На протяжении полутора лет работа в зоопарке «Хайкори» была моей главной опорой. Она была доказательством того, что я дееспособный взрослый человек, что я могу справиться с жизнью в одиночку, что я не бесполезная, беспомощная обуза, каковой меня считали многие. А теперь я ее потеряла.

У меня нет времени хандрить. Я должна оплатить квартиру через пять дней, а у меня шестьдесят два доллара на счету. Мне нужна новая работа.

Я мну одну из мышей, проверяя, достаточно ли она мягкая и сочная. Затем вынимаю ее из пакета и кладу на пол под ноги Шансу.

— Ужин, — говорю я.

Шанс нахохливает голову и моргает внутренним веком, пленочные мембраны перекрывают яркие глаза. Он распарывает мышиный живот клювом и вытягивает оттуда длинные нити кишок, словно розовые спагетти.

Присев на диван, я включаю компьютер и начинаю поиск работы поблизости. В «Буррито-мания», мексиканской закусочной в нескольких кварталах от моего дома, ищут сотрудников.

Я открываю онлайн-анкету. С экрана мне улыбается мультяшное буррито в сомбреро, я читаю первый вопрос: «Итак, почему ТЫ стремишься работать в „Буррито-мании“?»

Я не знаю, как на него ответить. Я не знаю, почему кто-то вообще может хотеть работать в «Буррито-мании». Мне уже приходилось слышать раньше, что ответ «мне нужны деньги» не подходит, несмотря на то что именно поэтому большинство людей ищет работу. Наконец я пишу «мне нравятся буррито», что и правдиво, и уместно. Возможно, если я буду там работать, у меня даже будет скидка на еду. Если быть до конца откровенной, я добавляю, что от мексиканской еды у меня газы, поэтому я стараюсь не есть ее чаще чем пару раз в неделю.

В следующем вопросе я читаю: «Ты общительный человек?»

Я не знаю, как ответить честно, чтобы не выглядеть плохо, поэтому оставляю графу незаполненной.

Просматривая другие анкеты для работы в ресторанах и магазинах, я оставляю множество незаполненных строк.

«Считаете ли вы себя командным игроком?»

«Часто ли вы ходите на мероприятия?»

«Почему с вами приятно находиться рядом?»

«Как бы ваши друзья описали вас?»

Слова начинают размываться и разбегаться по экрану, словно злобные муравьи.

На сайте кофейни я нажимаю на ссылку, по которой открывается еще одна анкета: «Перечислите свои основные ценности, и как работа в „Джиттерс“ поможет вам их выразить?»

Мне кажется важным быть честной и что нужно уважать чувства всех живых существ, и я считаю, что неправильно наносить вред людям или животным, если это не в целях самозащиты.

Но я не понимаю, как работа в кофейне поможет мне выразить эти ценности, не считая того, что я не собираюсь убивать посетителей.

«Какой у вас самый большой недостаток?»

Я не понимаю, почему я просто не могу прийти и начать работать. Не понимаю, почему простой компетенции недостаточно, зачем им копаться в моей душе, выискивая каждый грязный секрет.

«Опишите проблему, с которой вы столкнулись на предыдущей работе, и расскажите, как вы с ней справились».

Я справилась с ней так, что меня уволили.

Желудок сжимается от спазма. У меня ничего не получится. Я не могу, не могу…

Я вскакиваю и опрокидываю столик. Компьютер падает на пол, Шанс поворачивает ко мне голову. Из клюва у него свисают мышиные кишки.

Силы разом покидают меня, и я сползаю по стене так, точно у меня жидкие кости. Грудная клетка разрывается.

Мне нужно взять себя в руки.

Я встаю, поднимаю ноутбук. Я просматриваю одну за другой все анкеты и заполняю, что могу: имя, адрес, телефонный номер, образование и опыт работы. Все остальные графы оставляю пустыми. Мне просто нужно отправить их как есть, этого достаточно.

Закончив, я обрушиваюсь на диван в измождении. За окном воет ветер, мокрый снег колотит в стекло. Началась гроза. Мое зрение расплывается, затем темнеет, я проваливаюсь в себя и засыпаю тревожным прерывистым сном.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

На дворе июль, и за окном все утопает в темно-зеленом бархате. Воздух горячий и липкий и наполнен сладким гудением цикад. Наш кондиционер сломался, и влажные вещи липнут к вспотевшей коже.

— Не можешь же ты целыми днями сидеть дома, — говорит мама. — Так ты совсем не развиваешься.

Я пинаю ногой стул, глядя на нее через стол с накрытым завтраком. С тех пор, как несколько месяцев назад меня исключили, я провожу почти все время за чтением. Я проглатываю кусочек блина и говорю:

— Я изучаю поведение кроликов.

Она улыбается, не разжимая губ, и отвечает:

— Я не то имею в виду, милая.

Я втыкаю вилку в блины и замечаю, что ее кофта надета наизнанку и задом наперед. Ярлык торчит на воротнике.

— Думаю, нам нужно показать тебя еще одному врачу, — произносит мама. — Специалисту.

Было время, когда мы с мамой были друзьями, когда мы смеялись вместе и ее не заботил тот факт, что я отличаюсь от других детей. Я просто была ее малюткой. А сейчас ее волнуют только психологи, лечение и терапия. Я знаю, что я сама виновата, что вызываю столько проблем, но мне хочется, чтобы все снова стало как прежде.

— Врачи слишком дорого стоят, — замечаю я. — Ты так сама всегда говоришь.

— Это неважно, — она берет вилку, точно оружие. — Я готова потратить любые деньги. Я найду способ. Хочу, чтобы тебе стало лучше.

Я тяну себя за косичку.

— Я знаю, это сложно, но, пожалуйста, постарайся так не делать, — говорит она. — Помнишь, что сказала доктор Эванс? Лучше тебе научиться это контролировать сейчас, пока ты еще маленькая.

Я подтыкаю руки под себя. Дыхание выходит быстрым и поверхностным.

— Я уже записала нас, — говорит мама. — Мы поедем к доктору Эшу сегодня.

Не имеет смысла спорить, не имеет смысла ничего говорить. Решение принято. Однажды, уже давно, я пыталась спрятаться под кроватью, потому что не хотела ехать к врачу. Мама насильно вытянула меня оттуда, не обращая внимания на крики и сопротивление.

В четыре часа мы приезжаем в кабинет доктора Эша, и он просит маму подождать снаружи, пока он поговорит со мной. Я сажусь в кресло, чувствую напряжение и ерзаю. У доктора Эша редеющие светлые волосы, куча дипломов на стене и пластиковая многоцветная модель мозга на столе. Он замечает, что я разглядываю мозг, улыбается и говорит:

— Хочешь взять его в руки?

Я киваю.

— Давай.

Я кручу мозг в руках. Он похож на головоломку из разных частей, которые держатся вместе. Я разбираю его, держу в руках гипоталамус, маленький и согнутый, как креветка, и изучаю завитки и извилины коры головного мозга.

— Твоя мама говорит, что ты много читаешь.

— Да.

Он достает блокнот.

— А чем еще тебе нравится заниматься?

— Рисовать — в основном лабиринты. А еще мне нравятся животные.

Он что-то записывает.

— Я задам тебе еще несколько вопросов. У тебя диагностировали ПРР-БДУ несколько лет назад, тебе назначили терапию и лекарства, но тебе не стало легче в школе. Это правда?

Я киваю, прижимая пластиковый гипоталамус к груди. Есть что-то успокаивающее в его форме.

— Недавно тебя исключили. Можешь рассказать, что произошло?

— Я побила мальчишек, — бормочу я.

Он сгибает руки и сводит тонкие песочные брови:

— А зачем ты это сделала?

Я думаю о тех задирах, как они смеются и произносят те ужасные, злые слова. Ногти впиваются в ладони.

— Потому что они это заслужили.

Он хмыкает, не разжимая губ, постукивает большими пальцами друг о друга и изучает меня в тишине несколько секунд. Затем он задает вопрос, которого я не ожидаю:

— У тебя бывает чувство, что все против тебя? Учителя или другие ученики, например?

Я думаю о том, как другие дети шепчутся у меня за спиной. Думаю о девочках, которые смеялись надо мной на игровой площадке, когда я лаяла, как собака; об учительнице, которая посадила меня в коробку. Думаю о директоре, который уставился на меня своими темными пуговичными глазами, о его словах секретарше, когда он думал, что я не слышу: «Есть что-то противоестественное в этой девочке». Я сглатываю, мое сердцебиение ускоряется:

— Да.

Он записывает в блокнот что-то еще.

— Можешь рассказать подробнее?

Я опускаю голову.

— Никому нет до меня дела. Все говорят, что хотят помочь, но они не хотят.

— Ммм, а про маму свою ты тоже так думаешь?

Я задумываюсь.

— Нет, мама не такая.

Через несколько секунд я добавляю:

— Но иногда мне кажется, что ей нравлюсь только другая я.

Он вскидывает брови:

— Другая ты?

— Да. — Мое тело тихо раскачивается вперед-назад, я сжимаю пластиковый гипоталамус в руке, подыскивая слова, чтобы объяснить. Я скучаю по тебе настоящей. — Мама говорит, что внутри меня есть другая «я». Иногда мне кажется, что мама разговаривает с ней.

— Ну что же, это… интересно, — он откашливается и что-то записывает.

— Элви, ты слышишь или видишь что-то странное? Может, ты, к примеру, замечаешь какие-то вещи, которых другие люди, кажется, не замечают?

Я думаю о том, как мне действует на нервы клацанье стекла, как тиканье часов эхом отзывается в голове и как от громкого голоса мне хочется свернуться в комочек и спрятаться. Никто больше, кажется, не замечает таких вещей.

— Да.

— Это голоса, или шумы, или еще что-то?

— И то, и другое.

— Эти вещи мешают тебе или тревожат?

— Да.

Доктор Эш кивает и делает еще несколько записей.

— Из-за этого, должно быть, тебе было очень сложно в школе.

Сердце быстро бьется. Может это наконец доктор, который на самом деле слушает меня. Может, он примет меня всерьез и поможет, вместо того чтобы думать, что я сама во всем виновата.

— Да.

Он наклоняется ко мне и говорит очень низким и серьезным тоном:

— Мне нужно, чтобы ты ответила на этот вопрос как можно честнее, даже если тебе кажется, что мне может не понравиться ответ.

Я киваю.

— Эти голоса когда-нибудь велели тебе кого-нибудь ударить?

У меня начинает колоть затылок и волосы встают дыбом. Что-то изменилось. Он смотрит на меня чересчур пристально. Есть что-то пугающее в его открытом выражении лица, он словно пантера, готовящаяся к прыжку. Я не знаю, почему он задает мне подобный вопрос, но чувствую, что любой мой ответ будет неправильным.

Я смотрю в стену.

— Я больше не хочу об этом говорить.

— Почему?

Я ничего не произношу.

Он продолжает задавать вопросы, но я не отвечаю. Наконец доктор Эш приглашает в кабинет маму. Она сидит вцепившись в ручку сумки. У нее сегодня макияж, чего почти никогда не бывает. Ее губы словно нарисованы ярко-красным карандашом, а влажные глаза выделяются на фоне черно-синих кругов, похожих на синяки.

— Мисс Фитц… мой вопрос может показаться странным, но вы могли бы мне что-то рассказать об отце Элви? Вы говорили, что уже некоторое время с ним не общаетесь? Каким он был? Он когда-либо вел себя необычно?

— Необычно? — она сжимает губы, размазывая помаду. — Он был… несколько эксцентричен, я бы сказала. У него были разнообразные идеи о заговорах, и государстве, и химических следах в небе. Я никогда особо не понимала, о чем он говорит. Я даже старшую школу не закончила, — она издает слабый смешок.

— Расскажите подробнее, — говорит доктор Эш. — Он когда-либо применял насилие?

Улыбка сползает с ее лица.

— Он никогда не поднимал руку ни на меня, ни на кого-либо еще. Он был не такой человек.

Доктор Эш выжидающе глядит на маму.

— У него было ужасно переменчивое настроение, — говорит мама. — Когда оно становилось очень плохим, он начинал кричать, критикуя всех и вся. Он переворачивал столы и стулья. Было… страшно. Но он никогда не бил меня. И после этих вспышек всегда подолгу извинялся. Он говорил мне, что я была самым светлым человеком в его жизни.

— Понятно.

— Он ушел от нас, когда Элви была еще младенцем. Он сказал, что не готов к роли отца, — она отводит глаза. — Было очень тяжело.

— Хм, — произносит врач. — А он когда-нибудь обследовался у психиатра?

— Нет, почему вы задаете эти вопросы?

— Я пытаюсь понять, могут ли быть у Элви какие-то родственники с шизофренией.

— Что? Нет! Вы же не думаете, что она… О боже! — Мамино лицо становится бледным, она впивается в подлокотники кресла, словно боясь упасть. — Нет, этого не может быть. Никто из врачей не говорил ничего подобного.

Я извиваюсь в кресле.

— Эта болезнь редко проявляется у детей ее возраста, — говорит доктор Эш, — но такие случаи есть. И это наследственное.

Мама прижимает руку ко рту и закрывает глаза.

— Возможно, мы обнаружили ее на ранней стадии, — говорит он. — Я не могу быть в этом уверен, потому что она отказывается отвечать на вопросы. Но, основываясь на том, что она мне рассказала, и вспышках ее агрессии, я думаю, что лучше перестраховаться.

— Что мне делать? — шепчет мама.

Доктор Эш бросает на меня взгляд, затем отводит.

— Я могу выписать вам рецепт на новое лекарство. Помимо подавления любых галлюцинаций и психотических срывов, оно должно способствовать эмоциональному выравниваю, которое в данном случае — желательный эффект. Оно ее стабилизирует, так сказать.

Я уставилась на свои ноги.

— У меня нет никаких проблем.

— Мы пытаемся тебе помочь, — говорит доктор Эш.

Меня тошнит. Я думала, он другой, но я ошибалась.

— Мне не нужна ваша помощь. Я никогда не просила мне помогать. Я просто хочу, чтобы все оставили меня в покое.

— Элви, пожалуйста, — говорит мама тихо. — Просто сделай, что он говорит.

Я опускаю голову.

— Если у вас возникнут какие-то проблемы, — говорит доктор Эш, записывая что-то на листочке, — позвоните мне.

Я пью таблетки. Я не хочу, но мама умоляет меня.

В следующие несколько недель меня поглощает черный туман. Я принимала лекарства и раньше, но эти таблетки ни на что не похожи. Они притупляют мысли и чувства. Мне кажется, словно я хожу в водяном пузыре, сквозь который приглушаются голоса людей и все становится размытым и шатким. Я смотрю на себя со стороны, когда одеваюсь, съедаю свой завтрак и хожу как лунатик день за днем. Ничто больше меня не тревожит, потому что ничто больше не имеет значения.

Где-то глубоко, под туманом, есть часть меня, которая все еще может чувствовать, и она ненавидит этот туман.

Каждое утро мама заставляет меня принимать таблетку за завтраком, она заставляет меня открыть рот, чтобы убедиться, что я проглотила лекарство. Я прячу таблетки под языком и после выплевываю их в раковину, но мама узнает о моей уловке и начинает проверять мой язык. Тогда я глотаю таблетки, а потом вставляю два пальца в рот и вызываю рвоту в ванной. Мама слышит это и теперь пускает меня в уборную только через два часа после завтрака.

Из-за таблеток мне сложно думать, но я понимаю, что нужно найти способ выбраться из этого, иначе я буду так чувствовать себя всегда.

Когда наконец меня осеняет, решение кажется до смешного простым. Я нахожу витамины, которые выглядят точно так же, как мое лекарство, и покупаю несколько упаковок на карманные деньги. Однажды ночью, когда мама спит, я спускаю все таблетки в унитаз и засыпаю в баночку витамины.

Сработало. Мама думает, что я принимаю лекарство, а туман постепенно рассеивается.

Слава богу.

Когда голова наконец проясняется, я иду в библиотеку и читаю про таблетки, которые назначил доктор Эш. Я в шоке от списка побочных эффектов, некоторые из которых очень серьезны и смертельны. Взрослые пытаются меня убить.

Нет, только не мама. Мама просто верит всему, что говорят врачи. Но мне стоит быть осторожней в будущем. Рассказывать некоторые вещи взрослым небезопасно.

Через несколько недель мама снова приводит меня к доктору Эшу. Я говорю ему, что чувствую себя лучше, что я больше не злюсь и не боюсь ничего и что я принимала лекарство. Все вранье. Он говорит, что мое поведение стало значительно лучше и что осенью я смогу вернуться в школу. Разумеется, я не могу вернуться в свою прежнюю школу, но мама находит мне другую — обычную общеобразовательную школу с нормальными детьми.

— Вот видишь? — говорит мама, светясь. — Тебе просто было нужно правильное лекарство.

Когда мы снова покупаем в аптеке лекарство, я выбираюсь из своей комнаты после того, как мама легла спать, достаю таблетки из аптечки, спускаю их все в унитаз и снова засыпаю в пузырек витамины.

Некоторое время все идет как надо.

А потом все меняется. Я замечаю, что мама все больше времени проводит, сидя за столом в своей комнате, просматривая бумаги и что-то записывая, и постоянно что-то бормочет себе под нос. Телефон звонит все чаще и чаще. И всякий раз, когда я хочу ответить, она говорит: «Не бери». К нам начали приходить большие конверты с красной надписью «ПОСЛЕДНЕЕ УВЕДОМЛЕНИЕ». Я понимаю, что происходит что-то плохое, но когда спрашиваю у мамы, она качает головой и улыбается, говоря: «Тебе не о чем беспокоиться».

Однажды, ближе к концу августа, мама возвращается с работы со странным выражением лица. Глаза у нее широко распахнуты и точно стеклянные, рот приоткрыт, словно она еще не проснулась.

— Мама, — говорю я, — что случилось.

— Ничего. — Она запирается в комнате.

Я зову ее. Я стучусь в дверь. Сначала она не отвечает. Потом я слышу, как она шаркает по ковру и отвечает слабым, хриплым голосом:

— Мне нехорошо, милая. Мне нужно побыть одной.

Больше тем вечером она не выходит из комнаты, даже чтобы поесть. Наутро она тоже не выходит. Мне становится страшно. Я стучусь в ее дверь.

— Мама, с тобой все в порядке.

Через несколько минут я снова стучусь:

— Мама.

Спустя время я слышу ее голос, скрипучий и почти неразличимый через дверь:

— У меня грипп. Мне просто нужно отдохнуть.

Проходит еще день, а мама все сидит в своей комнате. Я не умею готовить, поэтому ем сухой завтрак прямо из коробки.

Еще чуть-чуть, убеждаю я себя. Она скоро поправится.

Только вот я знаю, что это не грипп.

Телефон продолжает звонить, визгливая трель раздается по всему дому, пока мама наконец не выходит. У нее пустое выражение лица, глаза набухли, волосы всклокочены. Она подходит к телефону, выдергивает его из розетки и возвращается к себе, закрывая дверь.

Когда мама выходит из комнаты, она садится за кухонный стол и сидит с опущенной головой.

— Мама…

Она поднимает голову, очень медленно.

— Сколько времени прошло?

Я отвечаю не сразу:

— Три дня.

— Боже, — она закрывает глаза и прижимает к ним ладони. Я жду. — Прости. Просто… Я больше не знаю, что делать. — Долгая пауза. — Я потеряла работу.

Я осторожно подхожу к ней, словно к раненому зверю, и сажусь на стул рядом.

— Ничего, ты можешь найти другую.

— Это не так просто.

Я кладу свою руку поверх ее, потому что не знаю, что еще сделать.

— Я оставила тебя одну, — шепотом говорит она. Ее рука дрожит под моей. — Я оставила свою малышку одну.

— Все в порядке, я в порядке. — Мой желудок сжимается в твердый, тугой комок.

Слеза падает на стол.

— Прости, Элви.

Я тяну себя за косичку, снова и снова.

Ее глаза останавливаются на моей руке, она смотрит на меня. Потом ее голова снова падает в ладони.

Когда она начинает говорить, голос ее звучит тихо и хрипло.

— Я не справилась с ролью матери. Я не могу позаботиться о тебе, как тебе нужно. У меня никогда не получалось. А теперь мне даже нечем платить за твое лекарство. Все только стало налаживаться, а теперь все кончено.

Она опускает голову, ее длинные волосы закрывают лицо, как занавес. Ее тонкие плечи сутулятся.

— Ничего не осталось. Я даже не знаю, чем платить за электричество в этом месяце. Кондиционер сломан. Все сломано.

Я сильнее тяну косичку, раскачиваясь вперед-назад на стуле.

— Пожалуйста, не делай так, — шепчет она.

Я хватаю себя за запястье и силой заставляю остановиться.

Она качает головой.

— Нет, нет. Ты не можешь с этим справиться. Прости. Просто… я не знаю, что делать. Без работы у нас не останется медицинской страховки, и я не знаю, что с тобой станет без этих таблеток.

Но, мамочка, я неделями их не принимаю, и со мной все в порядке, видишь?

Я не произношу этого вслух, потому что не знаю, что будет с ней, если я признаюсь. Все может стать еще хуже.

— Не думаю, что со мной что-то не так, — осторожно говорю я вместо этого.

Она вяло улыбается.

— Твой отец всегда говорил то же самое.

Я не знаю, что на это ответить. Поэтому наливаю воду в чайник, чтобы заварить ромашковый чай. Иногда после него мама чувствует себя лучше, но это не всегда работает. На этот раз, думаю, чай не поможет.

— Я не знаю, что делать, — шепчет она.

Я ставлю чайник на плиту.

— Я заварю чай, — говорю я.

Мама смотрит прямо перед собой. Ее лицо обмякло, рот приоткрыт, словно она забыла, как использовать мышцы лица.

— Я больше так не могу. Просто не могу. Но я не могу оставить тебя одну.

Я замираю. По спине бегут мурашки.

— Ты уезжаешь?

Она не отвечает.

— Не оставляй меня, пожалуйста, — говорю я.

Она поднимает голову, на ее лице странное выражение. Потом она улыбается.

— Не волнуйся, родная, я никуда не уеду.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

В уголке левого глаза появился нервный тик. Я замечаю непроизвольное сокращение мышцы под кожей. Оно происходит урывками и длится несколько минут, затем утихает на полчаса и начинается заново. Не знак ли это приближающегося психического расстройства?

Шанс сидит на спинке кресла, обивка которого изрешечена проколами от когтей. Я сижу на диване, ем руками сухие шоколадные хлопья из коробки и смотрю старый выпуск «Космоса». Обычно эта передача помогает мне справляться с тревожностью: если вспомнить про бескрайность Вселенной, собственные проблемы кажутся незначительными, — но сегодня это не помогает.

Прошла неделя с тех пор, как я потеряла работу. Я заполнила сотни анкет, но мне до сих пор никто не перезвонил. У меня осталось несколько последних коробок хлопьев, но на счету ни гроша, и, несмотря на регулярную уборку, моя квартира покрыта мышиной кровью, перьями и птичьими экскрементами. Сейчас уже не преувеличением будет сказать, что я живу в режиме биологической опасности. Я распыляю по квартире хвойный освежитель, чтобы замаскировать запах.

Я снова опускаю руку в коробку, но внутри ничего не нахожу. Я вытряхиваю коробку, собирая последние крошки со вкусом шоколада, и облизываю ладонь. Чувствую себя отвратительно. Я сама отвратительна. Но я не могу выбросить ценные калории. У меня уже начали проступать ребра.

Внезапно в дверь громко стучат. Я подпрыгиваю, Шанс резко поворачивает голову в сторону двери.

— Мисс Фитц?

Это миссис Шульц, хозяйка квартиры. Ее зычный голос разрывает тишину.

— Мисс Фитц, можно с вами поговорить?

Я проглатываю крошки, не пережевав до конца. Они комом застревают в горле. Я, разумеется, знаю, о чем хочет поговорить миссис Шульц. Она уже записала мне три голосовых сообщения об арендной плате, которые я оставила без ответа, потому что мне нечего ей ответить, — по крайней мере, из того, что помогло бы выйти из сложившейся ситуации. Ответ «меня уволили, потому что я боролась за права животных» вряд ли вызовет у нее симпатию к моему бедственному положению.

Она стучит снова.

— Я знаю, что вы там. Я так и буду кричать вам или вы все-таки откроете дверь?

Я смотрю на Шанса. Если она его увидит, меня моментально выселят.

— Нет.

Она на мгновение замолкает. Когда снова начинает говорить, ее голос звучит резче и доходит почти до визга.

— Вам что, кажется, что это какая-то шутка?

— Нет. Я просто не хочу открывать сейчас дверь. Я… — я запинаюсь, пытаясь найти оправдание. — Я не одета.

Это правда.

Она низко и тяжело вздыхает и бормочет что-то неразборчиво, затем снова говорит громко:

— Вы ведь знаете, что просрочили арендную плату?

— Да.

Шанс переступает, сжимая и разжимая когти. Я хватаюсь за подлокотник: «Пожалуйста, только не начинай кричать».

— Так у вас есть деньги?

— Нет, — я сглатываю. Мне нужно дать ей какое-то объяснение, иначе она не отстанет. — Меня уволили из зоопарка. Но я скоро найду другую работу. Я каждый день рассылаю резюме. — Даже если я оставляю какие-то поля незаполненными, это все равно считается. — Я найду деньги. Мне просто нужно немного времени.

Она долго молчит.

— Я даю вам время до конца месяца. После этого вам придется искать себе новую квартиру. Все понятно?

Горло сжимается. Я несколько раз сглатываю слюну, чтобы его смягчить.

— Я поняла.

— Хорошо, потому что я не шучу. — Она замолкает. Затем спрашивает: — Что это за запах?

Я смотрю на измазанные белым газеты и кучку лоснящихся мышиных кишок рядом с ножкой кофейного столика.

Обычно у меня плохо получается врать спонтанно, но по телевизору идет реклама «Буррито-мании». Мультяшный буррито пляшет и ухмыляется, а кадр сменяется тарелкой с энчиладой, плавающей в чем-то оранжевом. В приступе вдохновения я говорю:

— Я заказывала мексиканскую еду вчера вечером, у меня от нее несварение.

Это тоже правда, однако, если бы у моих газов был настолько сильный запах, мне стоило бы срочно обратиться к врачу. Остается только надеяться, что она поверит.

— Господи боже! — бормочет она. Ступени скрипят под ее удаляющимися шагами.

Я медленно выдыхаю. Поверила она мне или нет, кажется, мне дали временную отсрочку… но теперь у меня есть крайний срок. До конца месяца. Пятнадцать дней.

Шанс смотрит на меня. Его внутреннее веко двигается туда-сюда.

Уже несколько раз мне было так плохо, что я думала позвонить доктору Бернхардту и попросить помощи. Но он мне больше не опекун и не обязан помогать. Да и чем бы он мог помочь?

Я хватаю пальто и решаю, что не вернусь сюда, пока не найду работу. Если меня выселят, кто знает, что случится с Шансом. На кону не только мой дом, но и его тоже.

Если бы я могла просто выпустить его на свободу, было бы намного проще. Но, разумеется, это не вариант. На воле Шанс проживет в лучшем случае пару недель. И в какой-то момент он умрет от голода, если другой хищник не убьет его раньше.

Есть ли место в этом мире для создания столь свирепого и в то же время столь нуждающегося в заботе.

По дороге у меня звонит телефон.

— Алло? — мужской голос, мне не знакомый. — Это мисс, хм, Элви Фитц?

— Д-да.

— Вам звонят их «Максонс Бургерс». Вы заполняли анкету. Кажется, у вас есть опыт работы с клиентами, а нам очень срочно требуется сотрудник, вы могли бы прийти на собеседование сегодня?

Так быстро. Кажется, мой мир вращается слишком медленно.

— Да, я могу, — произношу я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Отлично. В три вам удобно?

Я соглашаюсь и вешаю трубку. На долю секунды я забываю, как дышать, но потом со свистом втягиваю воздух в легкие.

Я смогу.

Я прихожу в кафе ровно в три часа дня. Стены его покрыты старыми плакатами «Кока-Колы» и афишами японских фильмов «Годзилла» и «Мотра», висит репродукция «Моны Лизы» с усами. При входе стоит лошадка с карусели, с потолка свисают велосипед и зеленая рождественская гирлянда. От попытки извлечь из всего этого смысл у меня начинает болеть мозг, поэтому сосредотачиваюсь на пространстве перед собой и стараюсь не смотреть на стены.

У меня мокрые от пота ладони, поэтому я вытираю руки о штаны.

В почти пустом кафе за столиком напротив меня сидит менеджер и просматривает мою анкету. У него небольшая бородка и очки в черной оправе, отражающие свет.

— Это неполная ставка, вы понимаете, — говорит он, — и только на праздники. Нам нужны кассиры. Вам придется работать в выходные по вечерам.

— У меня полно свободного времени.

— Хорошо. Кроме того, ну знаете, нужно быть веселой, общаться с посетителями.

Веселость — не моя сильная сторона, но я все равно киваю.

— Я задам вам несколько вопросов. Стандартная процедура, — говорит он, складывая перед собой пухлые, мягкие руки. — Что для вас значит хорошее обслуживание?

Для меня? Какой странный вопрос. Определение слов — это не тема для обсуждений. Я закатываю глаза к потолку, размышляя.

— Обслуживание, — говорю я, — это серия действий, призванная способствовать удовлетворению клиента до, во время и после покупки. Хорошее обслуживание значит, что все эти действия выполнены успешно.

— А-га, — он хмыкает. — Так что это значит лично для вас?

Я начинаю было дергать косичку, но опускаю руку.

— Я вас не понимаю.

— Как вы планируете удовлетворять посетителей? Предоставляя им опыт «Максонс»?

Я несколько раз моргаю. Я уже чувствую, что не справляюсь.

— Хмм… мисс?

Я закрываю глаза.

— Подождите.

Представь себе удачную ситуацию.

Через двадцать секунд я открываю глаза.

— Они заходят и едят. Они получают именно то, что заказали. Картошка фри не мягкая. Бургер средней прожарки, как и написано. Им кажется, что цены адекватные. Нет никаких неожиданностей. Они подходят к кассе, чтобы расплатиться. Я даю им сдачу, все подсчитано правильно. Я говорю: «Хорошего дня». Они уходят из кафе.

Несколько секунд он смотрит на меня в упор, слегка приоткрыв рот.

— Ладно. Вы описали это… очень подробно, — он откашливается. — А чем вы, скажем, любите заниматься в свободное время?

Как это связано с вакансией кассира?

— Я люблю читать о квантовой теории, играть в го, собирать головоломки и смотреть передачи о природе.

— Ага.

— Я люблю животных. Особенно кроликов. — Знаю, что это не то, что он хочет услышать, но сейчас я волнуюсь: мне сложно находить уместные фразы, поэтому слова просто вылетают у меня изо рта, словно воздух, стремящийся заполнить вакуум. — Один из редчайших видов — полосатый суматранский кролик. Он активен в темное время суток и очень застенчив. У местных жителей нет для него названия, потому что они даже не знают, что он существует.

— Хорошо. Закончим на этом. Мы внесем ваше имя в базу данных.

Грудь сводит от паники. Когда кто-то так говорит, это значит: «Мы вам не перезвоним».

— Я что-то сделала не так.

— Ну…

— Я знаю, что плохо справляюсь с собеседованиями, но я справлюсь с работой, я обещаю. Я могу работать в любую смену, какую захотите. Дайте мне шанс. Хотя бы на один день.

Он качает головой:

— Простите. Ничего личного, вы нам просто не подходите.

Я ухожу из кафе.

Ничего нового. Все, чего я хочу, это возможность работать и получать за это деньги, как и все другие люди. Но я редко иду дальше собеседования.

По дороге домой я включаю диск с Моцартом.

Существует предположение, что у Моцарта был синдром Аспергера. Может, и ему было сложно выражать свои мысли и музыка была единственным способом перевести их на язык, понятный остальному миру. Разумеется, иногда ему удавалось быть ясным. Есть один малоизвестный канон под названием «Leck mich im Arsch» (в переводе «Поцелуйте меня в задницу»), где эта фраза повторяется снова и снова.

Однажды, оставшись после уроков в своей прежней школе, я спросила учительницу, можно ли мне послушать Моцарта, пока делаю уроки. Он разрешила, и я поставила этот канон на CD-плеере. И меня не наказали, потому что учительница не понимала по-немецки.

Иногда, когда я злюсь на мир, я слушаю этот канон, и мне становится чуть лучше.

Солнце, крошечный белый круг, просвечивающий сквозь облака, тонет в низком небе, пока я иду по улице, глубоко засунув руки в карманы. Толстый слой слякоти покрывает асфальт.

Я прохожу маленькое красно-желтое строение с пластиковым улыбающимся петухом над входом. «КУРОЧКА КЛАКИС» — написано на вывеске. На доске объявлений в витрине красным маркером написано «СРОЧНО ИЩЕМ СОТРУДНИКОВ».

Я захожу внутрь.

Через несколько минут я уже сижу в зале за одним из покрытых крошками столов, заполняя простую анкету на одну страницу. Менеджер Линда с темными кругами под глазами и с седыми нитями в волосах предлагает мне пройти собеседование прямо на месте.

— Так вы работали в зоопарке? Ну, здесь вы будете как дома, — смеется она. Я не понимаю шутку. — У вас есть машина?

— Да.

— Хорошо. Вы можете начать сейчас? Кассир, который должен был выйти, только что уволился, и никто не может подменить его в эту смену. Мне нужен кто-то, кто справится с вечерним наплывом посетителей.

Сердцебиение учащается. Этого не может быть. Кажется, что все слишком просто.

— Звучит… звучит хорошо!

Она выкладывает на стол пакет: желтая униформа, упакованная в прозрачный мятый полиэтилен:

— Добро пожаловать в команду.

Я переодеваюсь в уборной. Форма кажется жесткой и накрахмаленной, еще есть ярко-желтая шапочка с красным петушиным гребешком. Когда я возвращаюсь, Линда проводит меня через дверь с надписью «СЛУЖЕБНЫЙ ВХОД» на кухню, заполненную паром. Мужчины и женщины в фартуках жарят курицу в чанах с кипящим оранжевым жиром. Один из мужчин ухмыляется мне, обнажая полоску белых зубов, и быстро говорит что-то на испанском. Остальные смеются.

На стене висит расписание. Кто-то нацарапал поверх него черным маркером «НА ХРЕН КЛАКИС».

Линда бросает взгляд на надпись и снова смеется.

— Это, наверное, Роб.

Я предполагаю, что Роб сегодня и уволился. Не знаю, что на это ответить.

Линда проводит быстрый ознакомительный тур и показывает, как обращаться с кассой.

— Я буду учить тебя по ходу, но сейчас нам не хватает персонала, поэтому все будет немного суматошно. Ты принимаешь заказы, я их собираю. Самое главное: после того, как повторишь заказ, спроси, не хотят ли они картофельных пальчиков.

— Что это.

— Картошка фри, но мы называем ее по-другому.

Посетители начинают подтягиваться. Первый час или около того, все идет относительно хорошо. Все, что от меня требуется, — повторять их заказы и выдавать сдачу. Затем людей становится все больше, справляться становится сложнее. Вырастает длинная очередь. На кухне, отвлекая меня, гремит посуда. Каждый звук кажется в несколько раз громче.

— Не желаете картофельных пальчиков, — спрашиваю я.

Мужчина в деловом костюме морщит лоб, и его парик сползает назад:

— Я только что их заказал.

— Я все равно должна спросить. Это правило.

— Так… вы хотите спросить, хочу ли я еще одну порцию или что?

Я замираю.

— Уже дайте мне чертову картошку! — говорит он.

Линде, до того собиравшей заказы, пришлось разбираться с недовольным клиентом по телефону. Я осталась одна. Приняв заказ, мне каждый раз приходится оборачиваться и набирать кусочки жареной курицы, толстую картофельную соломку и порции макарон с сыром в одноразовые тарелки.

— Эй, давай быстрее! — кричит кто-то. — Я уже пятнадцать минут тут стою!

Я дергаюсь и роняю кусок курицы на пол.

Телефон в офисе снова звонит. Я не знаю, где Линда. Духовка пищит, это означает, что то, что находится внутри, готово, но нет времени пойти и достать это. В воздухе повисает запах горелого печенья. Руки начинают трястись, и мне сложно достать нужную сдачу из кассы.

В «Хайкори-парке», когда у меня бывали эмоциональные перегрузки от людей или шума, было довольно просто найти уединенное место, где я могла взять себя в руки. Здесь же негде спрятаться, нет воздуха.

Все начинает расплываться, я двигаюсь на автопилоте. Клаки, цыпленок-талисман, щерится на меня с плаката на стене. Его лицо плывет, глаза выливаются из глазниц, словно потекшая краска. А может, это мои мозги поплыли. Люди в глазах мерцают и искажаются, словно я смотрю на них сквозь кривое зеркало, а стены плавятся в красно-желтый вихрь. Череп превратился в эхо-камеру, искажая каждый звук. Кто-то кричит. Потом уже кричат многие. Я проваливаюсь внутрь себя.

Тело движется само, пока я перелезаю через стойку и проталкиваюсь сквозь толпу к дверям. Собственное быстрое дыхание эхом звучит в ушах, заглушая внешний шум. Когда наконец голова проясняется, я сижу, сжавшись в комок, за мусорными баками среди промокших, мятых комков вощеной бумаги.

Через несколько часов я возвращаю форму, и Линда платит мне наличными за одну-единственную вечернюю смену. Тридцать пять долларов.

Вернувшись домой, я обнаруживаю на полу записку: «Несколько жильцов жаловались на странный шум из вашей квартиры. Они сказали, что похоже на звуки животного. Как вам известно, животных держать ЗАПРЕЩЕНО. Пожалуйста, НЕМЕДЛЕННО разберитесь с этим. Если я получу хотя бы еще одну жалобу, вам придется СЕГОДНЯ же заплатить за аренду».

Очень много больших букв. Обычно это дурной знак.

Когда я открываю дверь, Шанс сидит на своем обычном месте, на спинке дивана. Он наклоняет голову и кажется почти озадаченным. Он приоткрывает клюв, как будто собираясь меня о чем-то спросить, но вместо этого просто произносит: «Гу-рук». Мне внезапно хочется крепко обхватить его и зарыться лицом в перья, но, вероятнее всего, Шанс меня за это просто расцарапает.

Я падаю на стул.

Я знаю, что нужно делать. Мне нужно отвезти его в реабилитационный центр для диких животных, туда, где он будет по-настоящему в безопасности. Рассчитывать, что Шанс заполнит пустоту в моей жизни, нечестно по отношению к нему.

— Мне нужно отпустить тебя, — шепотом говорю я.

Он зевает и чистит перышки на груди. Ястребам не ведома сентиментальность.

Я медленно протягиваю к нему руку. Он уставился на меня блестящим медным глазом. Между нами проходит искра понимания. Спокойно, словно он уже несколько раз это делал, он спрыгивает мне на руку и обхватывает ее сильными пальцами. Когда я сажаю его в переноску, он не сопротивляется.

Мысли и чувства Шанса, может, и отличаются от моих, но у меня нет ни малейшего сомнения, что его внутренний мир так же богат и сложен, как у любого человека. В каком-то смысле, который я не могу выразить в словах, мы одинаковые.

По дороге он на удивление спокоен и тих.

Я везу его в Эльмбрукский центр дикой природы, он находится довольно близко, а у персонала там безупречная репутация. Но все равно я чувствую, будто бросаю своего друга. Если бы я жила в одном из этих фильмов, типа «Освободите Вилли» или «Мысли о свободе», а у Шанса были бы целы оба крыла, я бы просто заехала в ближайшее поле и выпустила его на свободу. Он бы полетел в лес под вдохновляющую музыку. Но в реальности все менее радужно.

Я заезжаю на парковку рядом с Эльмбрукским центром дикой природы, который находится в маленьком здании из желтого кирпича, окруженном лесом. Я пишу имя Шанса на клочке бумаги, прикрепляю его между прутьев на дверцу и несу клетку через парковку ко входу. Сквозь оконное стекло я вижу, как за стойкой сидит администратор, уставившись в компьютер. Я ставлю клетку рядом с дверью и стучусь несколько раз. Женщина поднимает голову, но прежде чем она успевает увидеть меня, я оборачиваюсь и бегу обратно к машине. Когда она выходит на порог и поднимает клетку, я уже уезжаю.

Грудь болит.

Так лучше для Шанса. Мне бы радоваться, но я не рада. Я потеряла Стэнли, работу, а теперь… хочется что-то сломать.

В голове высвечивается картинка — та дурацкая табличка в зоопарке «Хайкори», которая советует посетителям не «очеловечивать» животных, приписывая им чувства. Я всегда мечтала, как однажды вырву ее и сломаю.

Что же меня сейчас останавливает?

Опускается ночь. Уличные фонари мерцают желтыми кругами сквозь сгустившуюся темноту. Машины проплывают мимо, словно привидения.

Я паркуюсь в нескольких кварталах от входа и иду в зоопарк «Хайкори». Там никого, и он, конечно, закрыт. В зоопарке только одна камера наблюдения — более сложную систему он просто не может себе позволить, — и ее легко обойти. Я перелезаю через проволочный забор, окружающий территорию.

Я бреду по темным дорожкам. Пантера провожает меня взглядом желтых круглых глаз, отражающих свет. Гиены снуют в своем вольере, навострив уши.

Табличка на обычном месте.

«Довольная? Грустит? Злится? Наделение животных человеческими чувствами называется…»

Я дергаю табличку, пока она не остается у меня в руках.

Я направляюсь к забору, держа табличку под мышкой. Забор невысокий. Я, наверное, переброшу табличку, а потом перелезу сама.

Бледный свет окрашивает небо. Блики фар. Сердце колотится, я ускоряю шаг, пробираясь сквозь лабиринты каменных дорожек. Свернув за угол, замираю.

Двое мужчин в форме цвета хаки стоят посреди дорожки, уставившись на меня. Я узнаю их — это рабочие технического обслуживания. Может, мисс Нэлл наконец куда-то позвонила, чтобы починили тот засоренный туалет.

Я поворачиваюсь и хочу бежать, но тот, что повыше, хватает меня за руку. Табличка падает на землю. Я выкручиваюсь, пытаясь освободиться из захвата.

— Какого черта ты здесь делаешь? — спрашивает он.

Я бездумно бьюсь и изворачиваюсь.

— Боже, да что с тобой?

— Слушай, я ее уже видел, — говорит мужчина пониже. — Она раньше здесь работала.

Он продолжает держать меня за руку, мне больно.

— Отпустите!

— Скажи, что ты тут делаешь, и тогда я тебя отпущу.

Но я не могу ни думать, ни дышать, пока он меня касается. Я с силой наступаю ему на ногу.

— Ай! Черт!

Он выпускает меня, я делаю рывок к забору, но он догоняет меня и хватает в охапку, прижимая мои руки к туловищу. Я верчусь, пинаюсь и кричу.

Мужчина пониже смотрит на меня в упор и качает головой:

— Как эту чокнутую только взяли на работу?

— Подерись мне еще. — Руки сжимают меня крепче. — Не дергайся, — рычит он, — ты делаешь хуже только себе.

Я визжу.

Мужчина пониже достает из кармана мобильный телефон и набирает номер.

— Это миссис Нэлл? Простите, мисс Нэлл. У нас тут нарушитель. Да, эта та девчушка с рыжими волосами и косичками. Что с ней делать?

После продолжительных брыканий и попыток вырваться я обмякаю в изнеможении. Мое зрение затуманивается, кажется, что я скатываюсь в длинный туннель. Мужчины переговариваются, но их голоса кажутся приглушенными и далекими, я не могу различить ни слова.

Они волокут меня в административное здание в центре зоопарка. Я больше не сопротивляюсь и не пытаюсь убежать, они заталкивают меня в кладовку и с силой захлопывают дверь.

— Она вообще запирается? — ворчит высокий.

— Нет.

— Ну и как тогда поступим?

— Подопри ручку стулом.

Я слышу скрежет дерева по плитке. Я наваливаюсь плечом на дверь, пытаясь ее открыть. Она сотрясается, но не двигается с места. Я пробую провернуть ручку, раскачивая ее, но она не поддается. Выхода нет. Я опираюсь на заднюю стенку кладовки. Тут темно, в воздухе тяжело повис лимонный запах чистящих средств. От него у меня перехватывает горло. Я начинаю стучать в дверь.

— Потише там, ты. Нэлл сказала, что ты будешь здесь сидеть, пока не приедет полиция.

— Кстати, когда они сказали приедут?

— Где-то через час.

— Через час? Серьезно? Дело срочное!

— Они так не считают.

Я перестаю стучать и оседаю на пол. Меня охватывает тяжелое оцепенение.

— Эй! — кричит мне через дверь высокий. — А что ты вообще собиралась делать с табличкой?

Я не отвечаю. Мой рот открывается, но из него выходит лишь неразборчивый звук. Слова не складываются в нормальное предложение.

— Ложь, — удается мне наконец прошептать.

— Что?

— Даже не пытайся с ней разговаривать, — говорит ему второй. — Не думаю, что у нее все дома.

Кровь пульсирует в голове, отчего меня начинает тошнить. Тонкий жесткий звук, похожий на вой загнанного животного, наполняет уши, и я понимаю, что он раздается из моего горла. Я сжимаюсь в комок на полу и начинаю раскачиваться. Не могу остановиться. Я раскачиваюсь все сильнее, пока моя голова не начинает биться о стену кладовки.

— Что она там делает? — бурчит один из мужчин.

— Не обращай внимания.

Я качаюсь все сильнее. Голова бьется о стену снова и снова: бах-бах-бах.

Я рада, что они не открывают дверь и не видят меня в таком состоянии, потому что я представляю, на кого я похожа. Я похожа на саму себя: аутичную девочку, у которой срыв.

Тело мое не остановить, поэтому я позволяю ему действовать, раскачиваясь снова и снова, пока я не онемею от боли и мои движения не замедлятся, как у заводной игрушки. Когда все проходит, я вжимаюсь в угол кладовки с прижатыми к вискам кулаками, мир вокруг кажется замершим и темным. Невыносимо сильный лимонный запах все еще режет ноздри. Тупая боль пульсирует во лбу. Я касаюсь места, где больно, и пальцы намокают в крови.

Я решаю в уме несколько алгебраических задачек, чтобы убедиться, что у меня нет сотрясения. Быстро дыша через рот, прислоняю ухо к двери, но не слышу за ней ни голосов, ни движения. Сложно сказать, там ли еще рабочие или ушли. Несколько минут я просто сижу, прислушиваясь. Содрогающиеся звуки моего собственного дыхания заполняют тишину.

Я дергаю ручку, но она не поддается. Мои пальцы разжимаются, обмякая.

Скоро приедет полиция. Меня никогда не арестовывали, поэтому я не знаю, что случится дальше. Наденут ли они на меня наручники? Придется ли мне провести ночь за решеткой?

Я еще раз пробую открыть ручку, трясу ее, пинаю дверь, пинаю ее еще несколько раз — вдруг что-то высвобождается и со стуком падает на пол. Стул? Какое-то время я стою неподвижно, затаив дыхание, но с той стороны совсем ничего слышно. Я дергаю ручку снова, на этот раз дверь мягко открывается.

Здание пусто, первые солнечные лучи слабо освещают помещение, стул лежит на полу. Я выбираюсь из кладовки, сажусь на корточки и выглядываю из окна. Снаружи я замечаю рабочих, они стоят и курят.

— Сколько уже прошло? — спрашивает один.

Второй усмехается:

— Спорим, они даже не появятся. Местная полиция — одно издевательство.

Затаив дыхание, я отодвигаюсь от окна. Если выйти через дверь, они меня заметят. Я пробираюсь на противоположную сторону здания, открываю окно и выбираюсь наружу. Затем бегу со всех ног, пока не добираюсь до проволочного забора. Перелезаю через него и бегу к машине, припаркованной в узком проулочке между жилых домов.

В измождении я тяжело опираюсь на машину и закрываю глаза.

Станут ли меня разыскивать? Не думаю, что погоня за какой-то сумасшедшей девчонкой, залезшей в зоопарк, заинтересует полицию. Я пытаюсь вспомнить, где выронила знак, но это уже неважно. Скорее всего, завтра они поставят его на место.

Пошел снег. Толстые, тяжелые хлопья летят вниз и оседают на моих волосах и одежде. Несколько минут я смотрю на снегопад, затем сажусь в машину.

По возвращении домой я обнаруживаю ярко-желтое уведомление о выселении.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Я смотрю на него в оцепенении.

Я думала, у меня в запасе больше времени. Но это неважно. Так или иначе, у меня нет денег, а миссис Шварц давно искала повод избавиться от меня. Я принимаю решение съехать прямо сейчас, избавив себя от унижения и не ждать, пока меня выселят насильно.

У меня не так много вещей. Телевизор старый, а мебель по большей части развалилась. Я складываю одежду, туалетные принадлежности, кубик Рубика, ноутбук, последние оставшиеся деньги и сколько влезет книг в спортивную сумку. Я замираю, увидев одинокую гвоздику, которая так и стоит в стакане на кофейном столике, хрупкая и мертвая. Я достаю ее из стакана и кладу в сумку поверх вещей.

Повесив сумку на плечо, я оглядываю гостиную, где провела столько вечеров, смотря телевизор на матрасе и поедая хлопья или взбитые сливки, обильно запивая их апельсиновой газировкой. Голые стены и облезлый, потрепанный ковролин тоже смотрят на меня. Не так много, но все это было моим. Это первое место, которое было моим.

Я забрасываю пожитки на заднее сиденье машины.

Телефон вибрирует в кармане. Я открываю его, и сердцебиение учащается. Сообщение от Стэнли: «Я знаю, то, что было между нами, было по-настоящему. Я это не придумал».

Он не теряет надежды. Несмотря на то, сколько времени прошло.

Я думаю перезвонить ему и попробовать все объяснить. Но я не настолько сильна. Я знаю, что в конце концов все ему расскажу и он будет чувствовать себя обязанным мне помочь. Если я не исчезну сейчас, этого не случится никогда. Но это должно случиться. Самое милосердное, что я могу сделать, — разбить ему сердце.

Мой живот скручивает спазм. Я складываюсь пополам, хватая воздух ртом, прижимая ладони к животу.

Стэнли сидит рядом со мной на скамейке в парке, он протягивает мне руку.

Он со мной в комнате мотеля, касается меня и шепчет, что я красивая.

Он ведет меня по льду. Он подхватывает и обнимает меня, когда я поскальзываюсь, а вокруг нас падает снег.

Мы рядом в его кровати, наши тела прижимаются друг к другу, так тепло и близко, что кажется, будто мы можем расплавиться друг в друга, как две лужицы воска от свечей.

Мы лежим бок о бок в траве, держась за руки под холодным дождем, в небе сверкают молнии, и сквозь ревущую бурю я слышу самый неожиданный звук — звук его смеха: высокий, молодой и прекрасный.

Постепенно я выпрямляюсь. Я смотрю на экран и отправляю сообщение: «Прощай». Я удаляю имя Стэнли из контактов, полностью очищая память телефона. И выкидываю телефон на помойку за домом.

И вот так Стэнли перестает быть частью моего мира. Больше нет телефона, по которому он может позвонить, или адреса, по которому он может меня найти. Я осталась одна.

Я проезжаю по городу и паркуюсь на пустой стоянке, где меня точно не побеспокоят. Я сворачиваюсь калачиком на заднем сиденье, положив голову на сумку, и проваливаюсь в туманную полудрему. Мне снится странный, хаотичный сон о буддистской притче, которую я когда-то читала.

В ней были обезьяна, выдра, шакал и кролик. Они решили совершить милосердные поступки, надеясь, что за большую добродетель им воздастся. И вот они нашли нищего, сидящего у костра. Он умирает от голода. Обезьяна собирает фрукты, выдра — рыбу, шакал крадет кувшин молока, а кролик может собрать только траву.

Все они приносят свои дары старику и кладут рядом с костром. Но старик не может съесть траву, поэтому кролик стыдится и чувствует себя никчемным из-за нелепости своего дара. Тогда он бросается в костер, чтобы отдать старику свое мясо.

В притче старик оказывается святым с мистическими способностями, который оживляет кролика и вознаграждает его за самопожертвование. Но во сне этого не происходит. Кролик продолжает гореть.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Я иду мимо рождественских гирлянд, украшающих витрины. По краям тротуара скапливается мокрая грязная жижа. Та же жижа брызгами летит из-под колес проносящихся мимо машин. Холодный ветер теребит мокрые ленты на праздничных венках, висящих на уличных фонарях и дверях магазинов.

Я захожу в забегаловку с хот-догами и кладу на прилавок несколько смятых долларов:

— Острый хот-дог с сыром и всеми добавками.

Продавец протягивает мне лоснящийся хот-дог, обернутый в бумагу, вместе со сдачей — четвертаком и одним центом, это теперь в буквальном смысле все, что у меня осталось.

Я сажусь за один из пластмассовых столов, впитывая тепло и яркий свет заведения, и откусываю острый хот-дог. На вкус он невероятный. Когда ты становишься бездомным, удивительным образом учишься ценить простые радости: тепло, полноценный обед, чистую уборную.

Я живу и сплю в своей машине уже больше недели. Три дня подряд я ношу одну и ту же футболку, мои волосы спутались и испачкались. Я похожа на обычного бездомного человека, кем теперь и являюсь. В каком-то смысле так проще.

Нет, ужасно, конечно. Каждое утро я просыпаюсь от голода, острого, как нож, и ложусь вечером спать, замерзшая и все такая же голодная. У меня все чешется, потому что я почти не моюсь. И я осознаю, что, по статистике, риск того, что меня изнасилуют или убьют, теперь гораздо больше. И все же, при всей этой душераздирающей нищете, я чувствую себя намного более расслабленной и свободной по сравнению с тем, как я жила долгие годы. Вот оно — дно. Дальше падать некуда. Наконец можно перестать стараться изо всех сил. Если я начну бубнить что-то себе под нос или раскачиваться, никто не обратит на это никакого внимания, потому что бездомные и должны быть сумасшедшими.

Я ем свой хот-дог неаккуратно, не удосуживаясь стирать капли мясного сока, стекающего по подбородку на футболку. Закончив, я начисто вылизываю пальцы и вытираю их о бумажную скатерть. Другие посетители хмурятся. Женщина качает головой и бормочет что-то мужчине, сидящему рядом с ней. Еще некоторое время назад я бы стала переживать из-за их взглядов, но сейчас вдруг замечаю, что мне уже все равно. Где-то в глубине души я задумываюсь о том, что подумал бы Стэнли, увидь он меня сейчас. Я отгоняю эту мысль.

Через некоторое время ко мне подходит менеджер и тихо просит уйти. Я выхожу, не говоря ему ни слова.

На тротуаре сидит старик, потрясая пластиковым стаканом, в котором полно мелочи и долларовых купюр. На его длинном носу черные очки, а рядом с ним калачиком свернулась маленькая грязная собачонка каштанового окраса. Старик поет глубоким звучным голосом «Маленькое Рождество»[6].

Собака зевает, обнажая крошечный розовый язык, и облизывает ранку на лапе.

Я слушаю его несколько минут, затем кидаю свои последние двадцать шесть центов в его стакан. Мужчина перестает петь и вскидывает брови:

— Это все, что вы можете пожертвовать?

Я бросаю взгляд на собаку, которая похожа на какую-то смесь терьеров. Пес машет своим обрубленным хвостом, извивается и снова лижет рану.

— У него рана на лапе. Вам нужно купить какую-нибудь мазь.

Мужчина прыскает смехом:

— Больно командный у тебя тон для человека, который бросил мне две монетки.

Я ничего не могу изменить, поэтому просто иду дальше.

За моей спиной голос старика повышается, сильный и мелодичный, запевая «Придите, верные»[7].

Голова чешется, и я чешу ее, размышляя, не подцепила ли вшей. Можно ли их вообще подцепить зимой?

Моя машина припаркована на стоянке перед «Данкин Донатс». Я переезжаю с места на место, чтобы мне не выставили счет за парковку и не арестовали за бродяжничество. Иногда я заполняю анкеты на вакансии, но и сама не знаю, зачем это делаю. У меня нет телефона, поэтому со мной никто не может связаться, даже если бы очень захотел. Я стала предельно честной, я получаю извращенное удовольствие, отвечая на вопросы так, что моя анкета точно окажется в мусорном ведре. На вопрос «Зачем вам нужна эта работа» я пишу: «Бездомная. Хочу есть». На вопрос «Почему вы ушли с предыдущего места работы» я пишу: «Начальница пыталась убить моего друга». Когда они спрашивают о самом большом моем недостатке, я пишу: «Я разрушаю все, что мне дорого».

Я несколько минут сижу в машине, глядя в пустоту. У меня больше не осталось наличных, даже двадцатки, припрятанной в бардачке на черный день. Скоро я стану просить мелочь, сидя на тротуаре, как тот старик. Ненавижу попрошайничать, но острый режущий голод становится все сильнее. Я могла бы продать машину, но тогда мне негде будет спать. Я уже заложила свой ноутбук.

Я смотрю на уровень топлива и понимаю, что осталось меньше четверти бака. И когда оно закончится, я не смогу заправиться, пока каким-то чудом не раздобуду денег.

Я забираюсь на заднее сиденье и открываю сумку. Высушенная гвоздика все еще лежит на мятой куче футболок.

Это все, что у меня осталось от Стэнли. Даже сейчас я не могу ее выбросить.

Он, конечно, не в парке. Но я все равно еду туда и оставляю машину через дорогу. Снег хлопьями летит с неба, пока я иду через лужайку к лавочке, где впервые увидела его. Рукой в перчатке я счищаю с лавки снег и сажусь.

Меня одолевает тяжелое утомление. Я валюсь на лавку и сворачиваюсь, подтянув колени к груди. Холод проникает в кости, я чувствую онемение, но есть в нем нечто успокаивающее. Кажется, что я могу просто испариться, и это будет совсем неважно. Так вот он — покой? Так вот она — свобода?

Веки смыкаются, и меня уносит в мутное пространство между сном и бодрствованием.

После смерти мамы я какое-то время провела в одном учреждении. Я мало помню из того периода. Некоторое время я просто парила в сером тумане. На периферии моего сознания возникали слова «кататоник» и «без сознания».

Постепенно я начала понимать, что нахожусь в комнате с бледно-зеленой плиткой на полу. Я начала замечать узоры на простынях, зернистость панелей под дерево на стенах, вкус вязкой зеленой фасоли, которую женщина в белом ложкой проталкивала мне в рот, и точное количество таблеток, которые они давали мне в маленьком бумажном стаканчике каждое утро и на ночь. Их было девять.

Однажды вечером женщина в белом заходит ко мне в палату, неся поднос с зеленой фасолью и курицей, рядом с которыми стоит бумажный стаканчик, полный таблеток. Она берет в руки стаканчик:

— Время ужинать и принимать лекарства, Элви. Открой рот и скажи «ааа».

Я медленно сажусь и провожу сухим языком по пересохшим губам. В голове раздается звук, как от наждачной бумаги. Взмахом руки я сбрасываю стаканчик и тарелку с едой, похожей на кашу, с подноса, и она размазывается по полу. Медсестра тихо вскрикивает.

Позже я узнала, что это первый раз за последние четыре недели, когда я двигалась самостоятельно.

В течение следующих месяцев состояние мое улучшается, что значит, что я начинаю ходить, без посторонней помощи пользуюсь туалетом и ем самостоятельно. Но внутри я твердая и пустая, словно от меня осталась лишь скорлупа. Я даже заплакать не могу. Каждое утро я смотрю в зеркало и жду, что у меня выступят слезы, но этого не происходит. Я ни слова не говорю ни докторам, ни медсестрам. Они думают, что я «деградировала» и потеряла все речевые навыки вследствие травмы. Но я не то чтобы не могу говорить, просто не хочу.

Поскольку в лечебнице особо нечем заняться, я много читаю, в основном книги о науке и поведении животных. Врачи, кажется, не понимают, что я могу читать, им кажется, что я просто разглядываю картинки или считаю слова. Меня это мало волнует, главное, что они мне не мешают.

Однажды в шкафу в рекреации я нахожу большую книгу европейского фольклора. Она в толстом кожаном переплете, страницы с блестящим золотым тиснением, а на них подробные картинки с драконами, рыцарями и лесами. Меня обычно не занимают сказки или история, но в этих иллюстрациях есть нечто гипнотическое.

Внутри я нахожу главу под названием «Подменыш», на иллюстрации к которой изображен рогатый тролль с улыбкой на морщинистом лице, вытаскивающий из колыбели младенца.

Сотни лет назад (говорилось в книге) люди верили, что тролли и эльфы живут в лесах и иногда эти сверхъестественные существа пробираются в деревни, чтобы похитить младенца и подложить на его место собственного отпрыска — существо, похожее на человека, но им не являющееся. Такое дитя называли подменышем.

Если ребенок начинал вести себя странно, родители пугались и думали, что он подменыш. Легенда гласит, что если начать издеваться над подменышем, избивая его или помещая в горячую печку, то похитители вернут настоящего ребенка родителям.

Интересно, скольких детей родители сожгли в печках или забили до смерти благодаря этому милому мифу.

Я подхожу к окну и с треском распахиваю его. Окна в рекреации открываются не полностью, чтобы мы не выпрыгнули, но щель достаточно велика, чтобы протиснуть в нее книгу. Я выталкиваю ее и наблюдаю за тем, как она, перевернувшись несколько раз, падает на асфальт с приглушенным стуком.

Обернувшись, я обнаруживаю в комнате медсестру.

— Ох, золотце, — произносит она, — тебя напугали картинки в этой книжке? Я могу тебе принести книжки подобрее, если хочешь.

Я наклоняю голову. Она на самом деле не ждет, что я что-то отвечу. Я ни разу ни с кем не заговаривала с того момента, как шесть месяцев назад попала сюда.

— Можете принести книги по квантовой механике, — отвечаю я, — мне бы хотелось узнать об этом больше.

У нее отвисает челюсть.

Она, конечно, сразу всем об этом рассказывает, и доктора начинают бомбардировать меня вопросами, отчего я сожалею, что вообще открыла рот.

Но я замечаю, что впервые за многие месяцы что-то ощущаю: беспокойство. Я хочу выбраться из этого места. Не знаю, что я буду делать, когда выберусь. Но мне все равно. Меня просто все здесь достало — запах, плитка цвета зеленого горошка, разваренная зеленая фасоль в каждый прием пищи. Я хочу снова увидеть животных. Настоящих, а не дурацких милых мультяшек, приколотых к доске объявлений.

Поэтому я продолжаю разговаривать. Я отвечаю на вопросы врачей. Я читаю все больше и больше, медстестры называют меня маленьким Эйнштейном и приносят книги в подарок. Одна из них подарила мне экземпляр «Обитателей холмов».

Через некоторое время врач объявляет:

— Хорошие новости, Элви. Тебе стало настолько лучше, что тебя переведут в систему по усыновлению. У тебя будет семья. Разве не здорово?

Я надеюсь, что что-то почувствую. Что угодно, даже кроху облегчения. Но внутри меня нет ни малейшего отклика.

То, что они называют улучшением, было всего лишь постепенным процессом запирания тревожащего и болезненного глубоко в потаенных уголках моего сознания, пока я не затвердела настолько, чтобы начать функционировать. Последние несколько месяцев я кирпичик за кирпичиком возводила свое Хранилище. Теперь я могу ходить и говорить, но часть меня по-прежнему далеко, и я не знаю, как ее нащупать.

Мама мертва из-за меня. Я должна была быть с ней — разлагаться на дне озера.

Может, так оно и есть, и поэтому я ничего не могу почувствовать. Может, я как кот Шрёдингера, одновременно и жива, и мертва.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Скрип резины по асфальту выдергивает меня из сна. Я рывком сажусь на скамейку и открываю глаза в тот самый момент, когда машина резко сворачивает, едва не задев оказавшуюся на дороге белку. Белка дает деру и, махнув пушистым коричневым хвостом, исчезает.

Если бы все произошло немного иначе, если бы квантовые частицы закрутились в другом направлении, возможно, водитель не затормозил бы вовремя и сбил бы белку. Возможно, в другой вселенной все так и случилось. А возможно, в еще какой-то вселенной машина сбила бы человека, а не белку. Возможно, даже меня. Или кого-то еще.

Снег валит плотно и быстро, укрывая мир одеялом, которое приглушает любой звук. Мое дыхание вырывается паром.

Я залезаю в машину и забираюсь на заднее сиденье, хотя тут не теплее. Дрожа всем телом, роюсь в сумке, пока не нахожу свой потрепанный, с загнутыми страницами экземпляр «Обитателей холмов», тот самый, который подарила мне медсестра более шести лет назад. Я прочитала его в тот же вечер на одном дыхании.

До этого художественная литература меня особо не интересовала — даже в детстве я предпочитала книги о природе и науке. Романы всегда были о чувствах и отношениях, что смущало и пугало меня. Но отчего-то с «Обитателями холмов» все вышло иначе. Я читала их взахлеб, едва успевая переворачивать страницы. Орех, Пятик и Шишак стали такими же настоящими, как окружающие люди из плоти и крови. Я жила на страницах книги вместе с ними. Я все это ощущала — их голод, страх и отчаянную тоску по месту, которое они могли бы назвать домом.

Я прикасаюсь к страницам, глаза находят знакомую фразу: «Сердце мое стало одним из Тысячи, ибо мой друг перестал сегодня бегать».

Почему-то от этой фразы у меня бегут мурашки.

Я закрываю книгу и аккуратно кладу ее обратно в сумку. Пальцы в перчатках онемели, я сгибаю их, чтобы разогнать кровь.

Не хочу тратить остатки бензина на обогреватель, но если останусь здесь, то околею. Через дорогу находится мини-маркет с яркими витринами, манящими в уютное тепло. Может, мне удастся погреться внутри минут двадцать, прежде чем меня прогонят.

Когда я вхожу, над входом звенит колокольчик. Я вдруг понимаю, что это тот самый магазин, в который я ходила, когда у меня еще была квартира. Продавец смотрит на меня, затем отводит глаза. Интересно, узнал ли он меня в потрепанной, грязной одежде и со всклоченными волосами?

Я притворяюсь, что просматриваю газеты. Взгляд скользит по тексту, не воспринимая написанное… и вдруг я замираю.

В одном из заголовков написано: «ПОДРОСТКУ ИЗ ШОМБУРГА ПРЕДЪЯВЛЕНО ОБВИНЕНИЕ В НАПАДЕНИИ И ПРИЧИНЕНИИ ТЕЛЕСНЫХ ПОВРЕЖДЕНИЙ». Я узнаю фото. Это ТиДжей.

И ниже: «Восемнадцатилетний Тимоти Дж. Хоук был арестован после драки в общественном парке с девятнадцатилетним Стэнли Финкелом, во время которой Финкел, как сообщается, был избит собственной тростью. Хоук заявил, что Финкел начал драку, спровоцировав его устно и нанеся первый удар. У Финкела остались повреждения, масштаб которых пока неизвестен. Хоук ожидает суда, назначенного на понедельник, Финкел находится в больнице».

Слова расплываются. Руки начинают трястись, а пальцы напрягаются, сминая бумагу.

Я бросаю газету и выбегаю из магазина.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

В больнице Святого Матфея меня не пропускают дальше регистратуры. Возможно, потому, что я не близкий родственник Стэнли, или потому, что я выгляжу как сумасшедшая в своей грязной одежде и со спутанными волосами. Но я не ухожу. Я сажусь в одном из залов ожидания. И когда кто-нибудь что-то говорит мне, я монотонно отвечаю, что хочу видеть Стэнли Финкела.

У меня нет сил и голова кружится от голода, но мне все равно. Я буду здесь сидеть, сколько потребуется.

Наконец ко мне подходит медсестра: «Мы сообщили ему, что вы здесь. Он говорит, что вы можете зайти».

Я следую за ней в лифт, мы поднимаемся на третий этаж. Она ведет меня по длинному стерильно белому коридору и останавливается напротив двери.

— Ему постоянно делают операции, — произносит она. — Советую вам не задерживаться.

Она открывает дверь. Я замираю на пороге. В палате одна-единственная кровать, закрытая шторами со всех сторон.

Я делаю глубокий вдох и вхожу в палату. Сестра закрывает дверь за моей спиной.

— Стэнли, — зову я. Никто не отвечает.

Я медленно подхожу к кровати и раздвигаю шторы.

Увиденное повергло меня в шок, и в глазах тотчас помутилось.

У Стэнли не осталось почти ни одного места, которое не было бы в гипсе или перевязано. Из его запястий и груди тянутся трубочки, точно он наполовину стал машиной с тянущимися проводами. Толстый гипс опоясывает его тело снизу до талии, его ноги подвешены на тросах, которые крепятся к штанге кровати. Шею обхватывает бандаж, а лоб заклеен пластырем, сквозь который проступают ржавые пятна запекшейся крови.

Он приоткрывает глаза. В тишине слышится отрывистое дыхание. Он проводит по пересохшим губам кончиком языка: «Привет». Голос его звучит слабо и хрипло. Он рассматривает меня некоторое время с выражением, которое сложно прочитать. Затем снова закрывает глаза, словно ему тяжело держать их открытыми.

Я не могу отвести от него взгляд. Дышать больно.

— Как ты себя чувствуешь, — глупый вопрос, но мне нужно что-то сказать.

— Спать хочется. Они накачивают меня лекарствами.

Он не кажется сердитым и даже не особенно расстроенным. Я едва стою на ногах. Беру стул и сажусь.

— Я видела статью.

— Они написали об этом в газетах?

— Да.

Он переводит взгляд на меня. На одном из его белков красная сеточка, где лопнул сосуд, но его радужные оболочки все такие же ясные и ярко-голубого цвета.

— Наверное, больше писать не о чем.

— Он врет полиции — говорит, что ты это начал. Что ты спровоцировал его.

— Это правда, — отвечает Стэнли.

От удивления я открываю рот.

Он снова закрывает глаза.

— Мы столкнулись в парке. Совершенно случайно. Он был один, без громил. Он собирался уйти, но я стал кричать на него, обзывая ублюдком. Он говорил, чтобы я заткнулся, но я не затихал. Даже когда он повалил меня на землю. И когда все закончилось, он остановился и мы посмотрели друг на друга, и… — его дыхание прервалось. — Он был просто мальчишкой. Глупым ребенком с пирсингом и кожаной курткой. И он выглядел ужасно напуганным. Он испугался не меня, а себя самого… испугался того, что натворил.

Свет за окном сгущается, становясь янтарного оттенка, и веки Стэнли кажутся тонкими и хрупкими. Они почти просвечивают насквозь.

— Сколько переломов, — спрашиваю я.

— Семнадцать. В основном — в ногах, но сломаны ключица и несколько ребер тоже.

Его глаза все еще закрыты. Когда он снова заговаривает, голос кажется удивительно спокойным:

— Знаешь, тебе не нужно здесь быть. Знать, что ты здесь сидишь из чувства вины, еще тяжелее.

Мое сердце пронзает острая боль.

— Я здесь не поэтому.

— Тогда почему?

Я открываю рот, но из него не выходит ни единого звука.

— Просто уходи, — в его голосе все так же нет злости, кажется, было бы даже проще, если бы он злился. — Не беспокойся за меня. Я бывал в таком положении тысячи раз. Иди домой.

— Я не могу пойти домой.

Он моргает и смотрит на меня, словно увидел впервые — растрепанные волосы, грязную одежду. Он морщит лоб.

— Что ты имеешь в виду?

— Я живу в своей машине.

Его глаза округляются:

— А мне ты когда собиралась об этом сообщить?

Я смотрю вниз и виновато тяну себя за косичку:

— Я не собиралась.

Повисает длинная пауза. Дыхание его звучит странно, мне сложно сказать, о чем он думает или что чувствует.

— Ты можешь спать у меня дома. Ключи лежат вон там, рядом с кошельком, на столике у окна. Ешь, что хочешь, а если нужно будет купить еще еды или что-то другое, распоряжайся всеми наличными, что там есть.

У меня комок в горле.

— Там, там стало холодать. Поэтому спасибо тебе, — удается прошептать мне. Но я не двигаюсь с места. Мы смотрим друг на друга.

— Прости, — говорю я. — Я не должна была так пропадать.

Он смотрит в потолок.

— Теперь это уже неважно, — его голос звучит ровно, пусто.

Несколько минут я сижу, сжимая руки в кулаки на коленях. Наконец встаю, иду в уборную и смачиваю кусок бинта в раковине. Я наклоняюсь к нему и протираю его влажный от пота лоб.

— Не надо, — шепотом произносит он, голос его обрывается. — Не делай этого.

— Слишком холодная?

Из уголка его глаза стекает слеза.

— Ты что, не понимаешь? Я уже потерял всякую надежду, — он сжимает веки. — Просто оставь меня в покое.

Я опускаю глаза. Ну конечно, он мне не рад. Я разбила его сердце. Я не очень хорошо понимаю человеческие эмоции, но знаю, что, если ты кого-то ранил, нельзя просто вернуться и ждать, что все снова будет хорошо.

Но я не могу оставить его. Не сейчас и не в таком состоянии.

Мгновение спустя я продолжаю протирать его лоб. Он больше не протестует, ничего не говорит. Последний закатный луч освещает его левую щеку. Солнце садится, свет становится нежно-синим, затем фиолетовым, затем исчезает. Его глаза смотрят в никуда, словно он ушел куда-то глубоко внутрь себя.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

В течение следующей недели я навещаю Стэнли в больнице каждый день. Я помогаю ему есть, когда ему нездоровится и он не может сидеть. Я слежу за тем, чтобы тряпка на его лбу оставалась смоченной, а когда у него остается мало болеутоляющих, я донимаю медсестер, чтобы они принесли еще. Я сижу рядом с ним, когда у него берут кровь на анализы и делают томографию.

Медсестры больше не возражают против моего присутствия. Я была у Стэнли дома и постирала и вычистила все свои вещи.

Все это время он остается замкнутым. На вопросы отвечает односложно, механическим голосом. Я не знаю, оттого ли это, что он все еще злится, или из-за того, что бóльшую часть времени он находится под действием таблеток. А может, это от депрессии. Он вынужден находиться в месте, которое ненавидит, терпеть кучу неприятных и инвазивных анализов, а лечиться ему предстоит многие месяцы. Ну конечно, он в депрессии.

Кажется, что он где-то далеко. Но на самом деле нет, напоминаю себе я. Он прямо здесь. И он во мне нуждается.

Я понимаю: все не сможет быть как прежде. Но прямо сейчас у нас нет никого, кроме друг друга.

* * *

К тому моменту, как Стэнли выписывают, громоздкий гипс сменился бинтами и ортезами, но он все так же не может ходить, даже на костылях.

Я отвожу его домой. Как только мы отъезжаем достаточно далеко от больницы, его поведение заметно меняется. Он остается молчаливым, но кажется более задумчивым и бдительным.

Дома у Стэнли я достаю из гаража инвалидное кресло и ставлю его в гостиной. Пока я помогаю ему сесть, он вздыхает:

— Я надеялся, что эта дурацкая штуковина мне больше никогда не понадобится.

— Это только на время.

— Знаю. Я просто рад быть не в больнице. Хочется скорее принять настоящую ванну.

В его нынешнем состоянии это будет сложно. И все же я раздумываю несколько секунд, прежде чем спросить:

— Тебе помочь.

Он зажимает плечи. На щеках появляется румянец, и мышцы горла напрягаются, когда он сглатывает.

— Помоги мне залезть в ванну и принеси полотенце. С остальным я справлюсь.

Поместить его в ванну оказывается непростой задачей, несмотря на то что в ней есть металлические перила. Хотя бы его левая рука может теперь немного двигаться, повязка после его первой встречи с ТиДжеем исчезла. И все равно его лицо искажается от попытки снять футболку.

— Я помогу тебе раздеться, — говорю я.

— Не надо.

— Врач сказал, что тебе не стоит пока много двигаться, — я тянусь к нему.

Он ловит меня за запястье.

— Я сам справлюсь.

— Я хочу помочь, — я начинаю тянуть его футболку вверх, все его тело разом напрягается.

— Элви, перестань!

Я замираю.

Взгляд его опущен, щеки горят, дыхание ускорено.

— Пожалуйста, — шепчет он, — дай мне самому это сделать.

В горле у меня появляется жгущий, горячий ком, я сглатываю:

— Я знаю, что ты злишься на меня. Но зачем себя травмировать, из-за того что…

— Это не потому.

Словно вспышка ко мне приходит воспоминание о комнате мотеля, где он, казалось, совсем не хотел раздеваться. Даже сейчас он не хочет, чтобы я его видела. Я хочу сказать ему, что мне неважны его шрамы, но я знаю, что слова ничего не изменят.

— Что, если я закрою глаза, пока буду тебя мыть.

Пауза.

— А ты сможешь так?

— Да. Я не буду смотреть. Обещаю.

— И ты остановишься, если я тебе скажу?

— Да. — Удивительно даже, что он спрашивает.

Он медленно кивает.

Я закрываю глаза и тянусь, чтобы расстегнуть его рубашку. Не глядя это делать сложно: моя рука приземляется ему на лицо. Через шею я спускаюсь вниз, нахожу первую пуговицу и расстегиваю. После этого уже проще. Мои пальцы задевают что-то грубое и сморщенное на его груди, и он с присвистом втягивает воздух, словно я коснулась свежей раны.

— Прости, — говорю я.

— Все ок.

Я начинаю стягивать с него рубашку, стараясь не касаться кожи, только ткани. Все это занимает несколько минут.

— Подожди, — произносит Стэнли. — Дай я… вот, теперь можно.

Рубашка снята. Мои руки тянутся вниз, чтобы расстегнуть брюки, он вздрагивает. Его дыхание ускоряется, когда я стягиваю их немного вниз, затем еще чуть-чуть. Было бы намного проще, если бы Стэнли стоял, но он не в состоянии. Процесс занимает еще несколько минут, мне наконец удается снять брюки. Я аккуратно кладу их рядом, затем снимаю его носки. Моя рука проскальзывает по его ноге, я чувствую холодный металл и мягкую кожу ортеза и грубую льняную поверхность перевязки под ним.

Мягкое торопливое дыхание Стэнли нарушает тишину. За исключением бинтов и ортезов на ногах, он голый, каждый сантиметр его тела обнажен.

Я прикладываю мочалку к его груди. Из горла Стэнли вырывается вздох.

— Скажи, если вода слишком холодная.

— Нормальная.

Стараясь касаться кожи нежно, я мою его, провожу мочалкой по груди, плечам и животу. Его дыхание в тишине кажется очень громким.

Мои пальцы проскальзывают по его щеке, и я чувствую, что его кожа горит.

— Тебе неловко, — спрашиваю я.

— Я просто чувствую себя совсем беспомощным.

— Это плохо.

— Не знаю. Наверное, не совсем.

Я провожу мочалкой по внутренней стороне его бедер. Его мышцы напрягаются.

— Лучше я сам.

Он берет мочалку у меня из рук и быстро моет себя в оставшихся местах.

— Можешь принести чистую одежду? — спрашивает он.

Я приношу свежую футболку и хлопковые штаны на резинке из его спальни. Все еще не глядя на него, помогаю ему одеться. Это оказывается проще, чем раздевать, я специально выбрала свободную одежду, чтобы надеть ее без проблем.

— Ладно, теперь можешь смотреть.

Я смотрю. У него горят щеки и учащено дыхание. Я бросаю взгляд на его пах, его штаны довольно очевидно натянуты.

— У тебя эрекция, — вырывается у меня. Он вздыхает, но на этот раз не извиняется. Он просто смотрит прямо на меня.

Это ничего не значит, говорю я себе. Мужчины так устроены, что не могут не реагировать на определенные импульсы. Но при этом я не могу отрицать, что приятно знать, что хотя бы его тело все еще желает меня.

Я отвожу взгляд, внезапно смущаясь.

— Я не смотрела, — говорю ему я. — В смысле, когда мыла тебя. Мне хотелось посмотреть, но я не смотрела.

Он хихикает:

— Ну, думаю, соблазн был невелик. В смысле… вот это все, — он показывает рукой на свое худое тело и ноги в ортезах, доверху замотанные бинтами. Он улыбается кривой улыбкой. Она выходит натянутой, а выражение бледного лица отстраненное, но это первая улыбка, которую я вижу на его лице за все эти дни.

Мой взгляд останавливается на его губах. Я вспоминаю ту ночь, которую провела в его кровати, о тепле его губ на моих. И одно мгновение мне хочется его поцеловать.

А потом в голове звучат его слова: «Оставь меня в покое». Тупая боль разливается по груди. Вряд ли бы Стэнли захотел целовать ту, что предала его.

— Тебе чем-то еще помочь, — спрашиваю я. — Я могу заказать нам еды.

Я бы предложила приготовить ему ужин, но за всю жизнь я приготовила только хлеб в тостере.

Он закусывает нижнюю губу.

— Спасибо, но я очень устал. Можешь помочь мне лечь в кровать?

Я помогаю ему сесть в кресло-каталку и отвожу в спальню. Когда он уложен в кровать и укрыт до груди, а на столике стоит стакан воды, я выхожу из комнаты.

— Ты куда? — окликает он меня.

— На диван. Я на нем спала. — На его кровати спать было бы нагло даже в его отсутствие.

— А, — кажется, что он хочет еще что-то сказать или ждет, что я что-то скажу. Но я не знаю, что именно. Он отводит взгляд:

— Спокойной ночи, Элви.

— Спокойной ночи. — Я выхожу, закрывая за собой дверь, и опираюсь на стену.

Я сейчас здесь только потому, что мне больше некуда пойти, а Стэнли слишком слаб, чтобы самому справляться с бытом. Мне нужно об этом помнить. Но я рада, что он позволил себя вымыть, что я смогла хоть что-то для него сделать, что, наконец, он так сильно мне доверился. Даже если он все еще не хочет, чтобы я видела его голым.

Это отчасти потому, что он стесняется своих шрамов, я знаю. Но не могу прогнать чувство, что есть и иная причина.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

На следующее утро я завариваю кофе и делаю яичницу-болтунью с тостами. Ну, по крайней мере, пытаюсь. В результате первая партия яиц подгорает, и мне приходится начать заново. Второй раз яичница выходит жидковатой, но ее, во всяком случае, можно есть.

Стэнли сидит в кресле-каталке, держа в руках чашку кофе, на нем спортивные штаны и белая рубашка на пуговицах. Я помогла ему сесть в кресло, но он настоял, что оденется сам. И это заняло у него около часа. Не представляю, как он справился, учитывая ограниченные возможности. С другой стороны, у него большой опыт.

— Что ты будешь делать с колледжем, — спрашиваю я.

— Я звонил им. Отправил справку от врача. Они пришлют мне задания, которые я пропустил, — он вынимает кусочек скорлупы из яичницы. — Я могу посещать занятия начиная с сегодняшнего дня. Если ты сможешь меня отвезти.

Я киваю и подливаю себе кофе.

— Когда.

— В два тридцать. У меня сегодня только одна пара по программированию днем.

Уже не в первый раз я задумываюсь, как он может позволить себе колледж, помимо всего прочего. Я знаю, что отец присылает ему какие-то деньги, но неужели этого хватает? Даже если Стэнли не нужно платить за дом, в чем я не уверена, есть же еще счета за электричество, воду, газ и налоги на собственность, не говоря уже о больничных счетах. Может быть, его мама застраховала свою жизнь. Так это или нет, вряд ли у него так много денег.

— Если я собираюсь жить в твоем доме в обозримом будущем, — говорю я, жуя тост, — я хочу оплачивать часть счетов.

— Ты не должна этого делать, Элви.

— Должна. Я скоро найду работу. В любом случае, я не люблю бездельничать.

Я уже скучаю по животным. И пока Стэнли нужна опека, вряд ли он захочет, чтобы я кружила над ним двадцать четыре часа в сутки.

— Ну, если ты сама так хочешь… У тебя уже есть что-то на примете?

— Любое место, куда меня наймут. Я рассылала анкеты. Просто… — я тыкаю вилкой в пузырчатую желто-белую яичницу. — Мне сложно даются некоторые вопросы.

— Я могу тебе с ними помочь, если хочешь.

Я задумываюсь.

— Я не могу тебя просить.

— Я не против. В этом нет ничего постыдного, знаешь. Поиск работы многим людям дается непросто.

— Ну вряд ли у многих людей случаются панические атаки, когда они заполняют анкеты с личными данными, — бормочу я.

— Ты удивишься у скольких, — его голос смягчается. — Давай помогу тебе.

Он кажется таким нежным, что на секунду я задумываюсь. Может…

Нет. Я не могу снова начать надеяться. Скорее всего, он просто хочет, чтобы я поскорее съехала, хотя он слишком добрый, чтобы сказать это прямо.

— Хорошо, — отвечаю я.

Вскоре стол зарастает бумагами, которые я распечатала из последней порции онлайн-анкет. Стэнли выбирает одну из них — для бургерной забегаловки.

— Так с какими вопросами у тебя трудности?

— Со всеми. — Лицо мое вспыхивает. — Я не понимаю смысла всех этих вопросов. Я оставила очень много пропусков и не знаю, подходят ли ответы, которые я смогла дать. Но я не знаю, что еще добавить.

— Давай-ка посмотрим. Хм… вот тут… в графе «Опишите свой самый большой недостаток» ты написала «плохо общаюсь с людьми», — он ворошит анкеты. — А в графе «Вы командный игрок?» ты написала «нет».

— Ну, это правда.

— Я думаю, это такие вопросы, на которые стоит просто отвечать «да».

Я начинаю раскачиваться и резко дергать косичку.

— В каком смысле меня можно назвать «командным игроком».

— Они просто спрашивают, хочешь ли ты работать с другими людьми.

— Ну тогда им и стоило бы спросить так, — я раскачиваюсь еще быстрее.

Он откладывает бумагу:

— Элви, все в порядке.

Я крепко закрываю глаза. Вся голова горит. Рука сама тянется к косичке и снова ее тянет. Я опускаю обе руки и подкладываю под себя на стул, потому что не знаю, как еще перестать.

— Тебе не нужно это скрывать. Не от меня.

Я удивленно поднимаю на него глаза.

— Если тебе это помогает, делай так, — поясняет он. — Но послушай меня, это, — он указывает на стопку моих анкет, — просто игры разума, придуманные корпоративными толстосумами. Эти вопросы бессмысленны. Твоя способность заполнять анкеты не определяет твою значимость как работника или личности. Тебе просто нужно через это пройти. Я имею в виду, что тебе не обязательно быть предельно откровенной. Никто от тебя этого не ждет. Это и не вранье как таковое. Придется лишь подобрать правильные слова, чтобы представить себя в нужном свете. Все так делают.

Я задумываюсь, я все еще считаю, что это ложь.

— Эти люди ненормальные.

— Какие?

— Не знаю, все. Все эти так называемые «нормальные» люди.

— Даже я? — улыбается он. — Ведь я тоже один из них, да?

Я думаю над его словами.

— Ты атипичный нейротипичный. Хотя мне никогда не нравилось это слово. Нейротипичный. Оно предполагает, что существует некий нормальный человеческий мозг, а я не думаю, что такой на самом деле существует.

— Да?

Я медленно потягиваю кофе.

— Мозолистое тело — стебель нервных волокон, который соединяет полушария. Он толще у музыкантов, особенно тех, кто начал заниматься музыкой в детстве. Некоторые области гипоталамуса меньше у мужчин, а также у людей, перенесших посттравматическое стрессовое расстройство. У некоторых доминирует левое полушарие, у других — правое. У каких-то людей языковые центры располагаются по всему мозгу, у других — все сосредоточены на одной стороне. Существуют нейробиологические различия, связанные с разнообразными политическими и религиозными убеждениями. У каждого человека мозг значительно отличается от какого-либо другого. На что вообще похож «нормальный» мозг. Как его распознать. Как можно создать объективный стандарт, по которому можно судить о нормальности чьего-то мозга.

— Ну, в таком случае ты не более и не менее нормальна, чем любой человек, правильно?

— Может быть.

Тем не менее никто больше не рассматривает этот вопрос так же.

— Давай пойдем дальше, — говорит Стэнли. Он берет в руки листок бумаги, лежащий перед ним, и читает:

— Если бы вы были напитком, каким бы напитком вы были и почему?

Я хмурюсь.

— Вот видишь, это я имею в виду. Это абсурдные вопросы. Как мне ответить на что-то подобное?

— Абсент, — говорит Стэнли.

Я поворачиваюсь к нему:

— Что.

— Я однажды пробовал абсент, — объясняет он. — Мне было пятнадцать. Мы с мамой были на званом ужине со множеством гостей, и я стащил немного. Один из моих маленьких бунтов, — он улыбается одним уголком рта. — Это очень крепкий спиртной напиток. Мутно-зеленый, как нефрит. Вкус у него резкий, почти горький, поэтому его часто разбавляют водой и добавляют сахар, но я выпил чистый. Он прожег меня насквозь, но я почувствовал себя легким. Сильным и невесомым одновременно. Словно я мог взлететь.

— Подожди. Ты говоришь, что ты был бы абсентом.

— Нет, я имел в виду… — он откашливается, уши его краснеют. — Неважно.

А, это я абсент?

Я пытаюсь понять, что значат эти слова, а он продолжает, пытаясь меня отвлечь.

— Так, что здесь. «Назовите пять своих лучших качеств». Ну, это просто. Ты умная, надежная, добрая…

Я хочу возразить и сказать, что я не добрая, но закрываю рот, зная, что он сможет легко это оспорить, как всегда. Поэтому я просто слушаю его голос, пока он читает.

Меня поражает, как легко он пробирается сквозь все эти запутанные лабиринты вопросов. Это словно какой-то вид психологического джиу-джитсу, которым он в совершенстве овладел, даже не стараясь. Я пытаюсь сосредоточиться на том, о чем говорит Стэнли, но замечаю, что вместо этого уплываю в грезы, позволяя его голосу омывать меня, словно теплой воде. Я фантазирую о том, как выглядит его мозг изнутри: если бы я, как молекула, могла проплыть сквозь него, увидела бы я там сложные структуры, созданные, чтобы решать вопросы типа «Какой вы напиток?»

Стэнли говорит, что я — абсент. Я так и не понимаю, что именно это значит. Но мне нравится слово и его звучание, когда он его произносит.

— Спасибо тебе, — говорю я, — за это. Ты мне очень помог.

— Никаких проблем, мне это ничего не стоило.

Даже сейчас, когда это я должна заботиться о нем, Стэнли меня направляет и успокаивает. Кажется, я так мало могу для него сделать.

Сам он почти никогда не говорит о собственной боли. Но я знаю, что она есть. Каждый день в больнице я слышала боль в его голосе и видела в нездоровом, стеклянном блеске его глаз, в напряженности его улыбки. Иногда он вскрикивает во сне. У него боли больше, чем большинство людей может себе представить, но он все равно улыбается. А ему приходится иметь дело не только с физической болью. Из того немногого, что он успел рассказать о своем прошлом, я знаю, что прошлое все еще тянется за ним. И в этом мы тоже похожи.

Я размышляла об этом в первую ночь, которую провела у него дома, — о том, что он рассказал мне. И том, о чем больше никогда не упоминал.

— Так, что тут, — продолжает Стэнли. — Этот вопрос: «Где вы видите себя через десять лет?» Ох, не люблю на него отвечать. Как кто-то может это знать? Но самом деле они просто пытаются понять, есть ли у тебя цели…

— Ты однажды мне сказал, что твой отец применял физическое насилие.

Он замирает. Его лицо принимает растерянный вид и бледнеет.

— Боже, — бормочет он.

Я сразу же понимаю, что сделала ошибку. Но слишком поздно брать свои слова обратно.

Он глубоко вздыхает и откладывает бумаги.

— Он не применял физическое насилие. Все было не так. Его просто иногда уносило, а еще — почему мы сейчас говорим об этом?

Я перебираю анкеты.

— Тогда ночью после того, как Драко, в смысле ТиДжей, подрался с тобой первый раз и сломал тебе руку, я осталась ночевать у тебя дома. Ты рассказал некоторые вещи, о том, что думаешь, что родителям без тебя жилось бы лучше, что твое существование было ошибкой. Я хочу понять, кто тебе это внушил.

Он прикрывает глаза и трет лоб.

— Я плохо себя чувствовал той ночью. Я был без сил и накачан обезболивающим. Я едва осознавал, что говорю.

— Ты казался в здравом уме.

— Господи боже, а мы можем просто… — он запинается и нервно вздыхает. — Послушай… Я знаю, что не уверен в себе, но это моя проблема. Я не стану кого-то в том винить. Отец, возможно, был трусом и уж точно не стал бы «отцом года», но он не насильник. Теперь мы можем сменить тему?

Я опускаю глаза:

— Ладно.

Мы продолжаем разбирать анкеты. Я перебираю бумаги, взгляд скользит по вопросам, не видя их. Стэнли старается бодриться, давая советы, но я замечаю, что теперь его голос звучит иначе. Я перешла черту.

Несколько минут мы болтали о нейробиологии и абсенте, и казалось, что между нами все почти нормально. Но теперь он снова закрылся.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Днем я высаживаю Стэнли у колледжа Уэстерли и смотрю, как он в своем кресле едет через парковку и поднимается по пандусу к автоматической двери. Я жду, пока он заедет внутрь, и отъезжаю.

По дороге я замечаю краснохвостого сарыча, сидящего на телефонном столбе. Он взлетает, расправляя крылья на фоне бледного неба, и я вспоминаю о Шансе.

Последний раз я видела его, когда оставила у входа в реабилитационный центр для диких животных. Я много о чем успела подумать с тех пор. Прошло столько времени, нужно убедиться, что с Шансом, по крайней мере, все в порядке.

Дорога в Эльмбрукский центр дикой природы занимает около пятнадцати минут. Я брожу по зданию, в нем приятный запах, как в библиотеке. Я рассматриваю аквариумы, в которых полно черепах и лягушек, террариумы с птицами и ящерицами.

Снаружи в небольшой, отделанной деревом пристройке стоят вольеры с койотами, лисами и енотами, а еще с парой беркутов. Перед каждым вольером — табличка с именем животного и его историей. Большинство животных попали в центр с травмами и по различным причинам не смогли вернуться в естественную среду. Мощеная дорожка вьется среди солнечных пятен и теней.

Ближе к концу маршрута я вижу большую клетку, а внутри нее — однокрылого краснохвостого сарыча, пьющего воду. Он поднимает голову, уставившись на меня своим темно-золотым глазом. Затем спрыгивает на пол клетки и нападает на кровавые остатки крысы среди кедровых опилок.

Я смотрю на табличку рядом с вольером. Она из бумаги; наверное, у них не было времени сделать официальный знак. На табличке большими буквами маркером написано «ШАНС».

Я несколько минут смотрю на Шанса, вольер и табличку. Затем поворачиваюсь и ухожу, возвращаясь к главному зданию.

Внутри на стойке лежит стопка анкет. Я тянусь к ним, но что-то меня останавливает, и я убираю руку.

Администратор поднимает глаза, вскидывая брови. Это женщина в возрасте, с седыми волосами до плеч и в маленьких очках.

— Что-то ищете?

Я открываю рот и сразу закрываю его. Я хватаю себя за руку:

— Вот это, — я показываю на анкеты. — Вы ищете сотрудников.

Мой голос звучит напряженно и судорожно.

— Нам всегда требуются рабочие руки. Хотя я сразу должна вас предупредить, что мы нанимаем только людей с практическим опытом работы с животными.

Пока я не растеряла всю решимость, я беру анкету и сажусь в одно из пластиковых кресел, стоящих в холле. Вся анкета на две стороны одного листа. В графах — общая информация, образование и опыт. Никаких длинных, навязчивых, бессмысленных опросников.

Я быстро заполняю анкету и возвращаю ее на стойку, вручая администратору, не глядя ей в глаза. Она может выбросить ее, как только я выйду из здания, но я, по крайней мере, попыталась.

Я жду, что администратор вежливо улыбнется мне и скажет, что меня внесут в базу. Но вместо этого она поправляет очки и говорит:

— Ну что же, у вас есть опыт. Почему бы вам не прийти на собеседование в пятницу?

Я сижу за столом на кухне Стэнли, тыкая палочкой в крабовые рангуны. Мы заказали китайскую еду после того, как я забрала его из колледжа.

— Ты что-то молчалива, — замечает он. — Все в порядке?

Я перекатываю по тарелке кусочек курицы в кисло-сладком соусе.

— У меня собеседование. В реабилитационном центре для диких животных.

— Это же прекрасно! — широко улыбается он. — Кажется, что это отличное место для тебя.

— Оно могло бы быть. — Он прав, я должна быть рада.

Улыбка на его лице меркнет.

— Что случилось?

— Скорее всего, я не пройду собеседование. — Мои пальцы крепче вцепляются в палочки. — Я плохо прохожу собеседования.

— Мы можем потренироваться, если хочешь. Я буду задавать вопросы, а ты — отвечать.

Я не отвожу взгляда от тарелки. Неважно, сколько я буду тренироваться, вряд ли я смогу показаться нормальной. Во время собеседований меня всегда спрашивают про мои интересы, и если я отвечаю честно, им это кажется диким. А если я начну раскачиваться и тянуть себя за косичку, мою кандидатуру сразу же отклонят.

— Элви?

— Мне бы очень хотелось не скрывать, кем я являюсь на самом деле.

— Знаешь, может, лучше и правда им сказать.

Палочка ломается у меня в руке:

— Что.

— В смысле… стоит попытаться, во всяком случае.

Я бросаю сломанные половинки в тарелку и отодвигаю ее.

— Как я такое вообще скажу. «О, кстати, у меня синдром Аспергера».

— Мне кажется, звучит нормально.

— Я не должна говорить им. Другим людям не приходится раскрывать свою личную медицинскую информацию во время собеседований. Разве может кто-то сказать: «Пока вы меня не наняли, я должен сказать, что у меня ужасный геморрой».

— Ну это другое. Тебе нечего стыдиться.

Я смотрю на почти нетронутую еду в своей тарелке. Кажется, что горло опухло. Как он может говорить такое после всего, что я сделала? Как он все еще может утверждать, что со мной все в порядке?

— Знаешь, — говорит он, — я бы не настаивал, если бы ты сама не хотела эту работу. Нет никакой спешки. Ты можешь оставаться здесь, сколько потребуется.

— Но… — слова застревают у меня в горле. Он говорит это, потому что хочет, чтобы я была рядом? Или потому что чувствует себя обязанным?

Мне страшно спросить, но я не знаю, какой ответ напугал бы меня больше.

Я решаю, что это не имеет значения. Я действительно хочу получить эту работу. Не могу вспомнить, когда я за последнее время чего-то так же хотела. До сих пор мне не помогало скрывать свой диагноз; возможно, стоит поменять тактику.

Я достаю из упаковки печенье с предсказанием и разламываю его. «Бессмысленный риск принесет большую неудачу» — написано на тоненькой бумажной полоске. Я сминаю ее в кулаке.

Собеседование назначено на полдень. Я пытаюсь съесть завтрак, но не могу ничего в себя запихнуть. Это место значило бы не только оплачиваемую работу, но и воссоединение с Шансом. От надежды мой желудок сжимается в тугой узел. Рука продолжает тянуться к косичке, несмотря на все попытки ее остановить. Администратор — студентка с блестящей розовой помадой — глазеет на меня. Когда она обращает внимание, что я это заметила, она быстро отводит взгляд, переводя его на экран стоящего перед ней компьютера. Но ее взгляд снова возвращается ко мне. Люди никогда не могут удержаться от разглядывания.

Стэнли сидит рядом со мной в кресле-каталке. Иногда, когда я бывала с мамой в общественных местах, она брала меня за руку, чтобы я не тянула себя за косы, а еще она нервно улыбалась людям, словно опасаясь, что они вдруг обратятся против нас и начнут нас колотить кулаками до смерти.

Думая об этом, я начинаю еще больше раскачиваться и дергаю сильнее.

Когда администратор смотрит на меня, Стэнли, к моему удивлению, поднимает руку и начинает дергать прядь собственных волос. У девушки отвисает челюсть, она быстро переводит взгляд обратно на экран.

Он улыбается мне, словно мы между собой подшучиваем над ее глупостью.

В глубине зала открывается дверь, и из нее выглядывает седая женщина в очках. Это та же женщина, которая пригласила меня на собеседование.

— Мисс Фитц?

Я делаю глубокий вдох, встаю и бросаю взгляд на Стэнли. Он кивает в ответ.

Я прохожу за женщиной в дальнюю комнату и сажусь напротив нее. Пот намочил блузку, которую я недавно купила. Она жестче и более колючая по сравнению с моими обычными старыми хлопковыми футболками. Я отрезала бирку, но мне не удалось убрать ее целиком: осталась колючая бахрома, она теперь ерзает по коже, словно металлическая стружка.

— Я рада с вами познакомиться, — произносит женщина. — Меня зовут Эдит Стоун.

— Рада знакомству, — бормочу я.

— Вы проработали в зоопарке «Хайкори» восемнадцать месяцев, — говорит Эдит, — верно?

— Да.

— Вам нравилась работа?

— Да.

— Тогда почему вы ушли с нее?

Накануне я отрепетировала ответ на этот вопрос, но слова все равно выходят напряженно и прерывисто:

— Я почувствовала, что настало время перейти к чему-то более сложному.

— Я должна вас предупредить, — говорит Эдит, — что, если вы ищете карьерного повышения, здесь его, скорее всего, не будет. Мы в основном живем на пожертвования и гранты. Люди трудятся в этом центре только из-за страстного желания работать с животными. Мы сможем платить вам зарплату, которую вы получали раньше; может быть, чуть меньше.

Я замираю. Внезапно я не знаю, что ответить. Пальцы дергаются и вцепляются в подлокотник кресла.

Она сводит брови:

— Мисс Фитц?

Моя грудная клетка сжимается так сильно, что в ней остается всего лишь кубический сантиметр для вдоха. Я сопротивляюсь резкой необходимости схватить себя за волосы и начать тянуть их.

— С вами все в порядке?

Я проваливаю собеседование. Я знаю это. Скорее всего, я уже потеряла эту возможность. Лицо горит. Если бы я могла просто тихонечко провалиться сквозь пол и исчезнуть, я бы так и поступила.

Сейчас уже нечего терять.

— У меня синдром Аспергера, — выпаливаю я.

Тишина.

— Это форма аутизма.

— Понятно, — говорит она, и я не могу распознать ее тон. Я не знаю, понимает ли она, или она просто сильно растерялась. — Помешает ли ваше состояние выполнению какой-либо из рабочих задач?

— Нет, — отвечаю я. — Я могу делать все, что вы скажете. Но если я кажусь странной, то поэтому.

Я все еще не могу понять выражения ее лица.

— Я позвонила вашему прежнему работодателю, мисс Нэлл, — говорит она.

Мои мышцы напрягаются. Отчего-то я сомневаюсь, что мисс Нэлл дала мне блестящую рекомендацию. Но я заставляю себя спросить:

— Что она сказала.

— Она сказала, что вы хорошо справлялись с животными, но были холодной, недружелюбной, нелюдимой и «больной на голову».

Я опускаю глаза.

— Она также утверждает, что после того, как она уволила вас, вы пробрались в зоопарк и попытались украсть табличку.

Мое сердце начинает бешено биться.

— Это правда?

Я сглатываю слюну. Я раскрываю рот, но давлюсь словами. Я знаю, что уже неважно, что я сейчас скажу. Мне не получить работу.

— Да.

Выражение ее лица остается спокойным и нейтральным:

— Я должна спросить вас, зачем вы это сделали.

Я поднимаю голову и заглядываю ей в глаза.

— На табличке было написано, что у животных нет чувств. Я считаю это ложью. — Я замолкаю и перефразирую: — Это и есть ложь. Знаю, что мне не стоило пытаться ее красть, но мне была невыносима мысль о том, что люди день за днем читают эту надпись. — Я останавливаюсь, чтобы сделать вдох, и снова опускаю голову. — Я люблю работать с животными. Я всегда хотела заниматься только этим.

Через несколько секунд я заставляю себя поднять взгляд. Она сияет. Затем, осознав на себе эту улыбку, она убирает ее с лица и откашливается.

— Мы, конечно, не можем одобрять такое поведение. По крайней мере, не можем официально. Но… если вы позволите, я восхищаюсь женщиной с яйцами. — Я потрясенно молчу, и она добавляет: — Я пытаюсь сказать, что хочу предложить вам работу.

Она протягивает мне руку через стол. И словно между прочим, говорит: «У моего племянника синдром Аспергера».

Я жму ей руку в таком ошеломлении, что едва ли обращаю внимание на то, что меня касается незнакомый человек.

Я абсолютно уверена, что это сон, в любой момент может зазвонить будильник и я пойму, что пора одеваться и идти на настоящее собеседование. Но пол у меня под ногами все так же реален и прочен. У Эдит костлявая рука, но рукопожатие крепкое и уверенное.

— Можете приступать в понедельник.

Я в оцепенении возвращаюсь в холл. Стэнли вопросительно смотрит на меня.

— Я получила работу, — говорю я.

Он крепко обнимает меня и шепчет, что знал, что у меня получится.

Прежде чем уехать, я отвожу его в обитую деревом пристройку за центром, толкая кресло мимо клеток с животными. У Шанса появилась настоящая табличка — блестящая дощечка с его именем и несколькими короткими предложениями, в которых рассказывается, что его принес «таинственный благодетель». Шанс чистит перья на груди.

— Он выглядит очень довольным, — говорит Стэнли.

— Думаешь.

— Ага.

Мы смотрим на него несколько минут. Вряд ли он рассчитывал оказаться здесь, но он и правда выглядит счастливым.

Когда мы возвращаемся домой, Стэнли подкатывается к буфету на кухне, достает оттуда бутылку белого вина и стряхивает с нее пыль:

— Хочешь? Я берег ее для особого случая. Кажется, этот именно такой.

— Но нам еще нельзя пить, — замечаю я.

Он ухмыляется:

— Мы никому не скажем. Хотя у меня есть и виноградная шипучка.

Я раздумываю. Я никогда раньше не пробовала алкоголь, и мне никогда не хотелось; я настороженно отношусь ко всему, что может ослабить мою защиту, но это и правда особенный день. Мне хочется попробовать что-то новое.

— Вино.

Он достает из шкафчика два бокала на длинных ножках и наполняет их. А потом, к моему удивлению, достает из ящика и зажигает свечу.

— Поможешь отнести это в гостиную?

Я ставлю бокалы на кофейный столик. Он берет свечу и вино, его руки заняты, поэтому я везу его в гостиную, и мы садимся друг напротив друга, разделенные танцующим пламенем свечи. Я делаю маленький пробный глоток. Вино оказывает горче, чем я думала, но неплохим, и от него становится тепло внутри.

В приглушенном мерцании кожа Стэнли кажется мягкой и приятной на ощупь, как будто он только что побрился, а в его глазах отражается свет свечи. Он уже довольно давно не стригся. И я думаю, что мне больше нравится, когда у него отросшие волосы.

Пока мы сидим здесь вместе, легко представить, что все вернулось к тому, как было раньше. Я вспоминаю наш первый ужин в этом доме и блины, которые он мне приготовил. Кажется, что с того вечера прошло уже много лет.

Я делаю еще глоток.

— Где-то через две недели я получу первую зарплату. И смогу начать копить. И потом я начну искать квартиру.

— В этом отношении, — он делает глубокий вдох, — я серьезно. Тебе не нужно никуда торопиться.

— Я не собираюсь злоупотреблять твоей щедростью больше, чем будет необходимо.

Он сводит брови, между ними появляется маленькая бороздка.

— Ты так на это смотришь?

Я отвожу взгляд.

— Если бы ты не взял меня к себе, я спала бы на улице.

Бутылка вина стоит на столике, я ставлю свой бокал рядом. Мысли кружатся и летают, словно стая воздушных шаров, отпущенных в ветреный день, и когда я хватаюсь за одну, теряю нить другой. Я снова делаю глоток и с удивлением обнаруживаю, что мой бокал пуст, поэтому подливаю еще.

Стэнли крепко держит бокал, сам он едва прикоснулся к вину.

— Послушай, Элви… Я знаю, что некоторое время в больнице вел себя так, словно не хочу, чтобы ты была рядом. Но это потому, что я не знал, как справиться со случившимся. Я злился. В смысле, ты исчезла, ничего не объяснив. Ты не отвечала на звонки и сообщения. И я бесконечно спрашивал себя — почему? Неужели ты настолько меня ненавидела? Или я совсем ничего для тебя не значил?

— Все было не так. Ты ведь знаешь.

— Я ничего не знаю. Откуда? Ты не потрудилась мне объяснить.

Я делаю еще глоток. Вино обжигает горло. Я смутно понимаю, что моя защита снижена и мне, скорее всего, не стоит сейчас об этом говорить. Но я устала держать все в себе, мне не удается быть заботливой.

— Я ушла, потому что это был единственный способ тебя защитить.

— От чего?

Как он только может спрашивать? Неужели он не знает?

— От себя. Я ударила тебя, Стэнли.

— Ты случайно. Ты потеряла самообладание…

— Не оправдывай меня. — Мое горло сжалось и стало размером с ушко иглы, но я заставляю себя говорить. — Да, я потеряла самообладание. И это еще хуже. Потому что я могу сделать это снова. Я не могу быть уверена, что больше не ударю тебя.

— Это абсурдно. Мне даже больно не было. К тому же разве не я сам должен решать, что могу выдержать, а что нет? Я не настолько слаб, чтобы нужно было защищать меня от моих собственных решений.

Я зажмуриваюсь и опустошаю бокал. Опускаю голову, и мое внимание фиксируется на ковре.

— Может быть, ты и можешь такое принять. А я — нет. Ты заслуживаешь лучшего…

— Ты просто используешь это как предлог. Потому что тебя это пугает.

Я стискиваю зубы. Я и правда боюсь. Ну и что? Это не меняет того, что я сделала.

— А что, если бы ты «потерял самообладание» и ударил меня по лицу? Тогда тебе бы казалось, что это нормально.

Повисает короткая пауза.

— Это другое.

— Нет, не другое.

Его лицо вспыхивает — то ли от вина, то ли еще от чего-то, я не знаю.

— Ты, по крайней мере, могла бы мне перезвонить. Мы могли бы об этом поговорить. Тебе не стоило исчезать.

Я знаю, что он прав. Не стоило. Но если бы я себе позволила даже это, мне не хватило бы сил его бросить.

— Это уже неважно. Все закончилось.

— Не обязательно. Я не хочу сдаваться, Элви.

Мои глаза не могут сфокусироваться, мозг отказывается переварить его слова. Мне стоит перестать пить. Когда я пытаюсь встать, ноги подкашиваются, и я падаю обратно на диван.

— Я напилась, — шепотом говорю я.

— Я люблю тебя, — говорит он.

Я вздрагиваю. Ничего не могу с этим поделать.

— Почему это так? — шепчет Стэнли. — Почему ты так боишься быть любимой?

Я открываю рот, чтобы сказать ему, что я не могу сейчас об этом говорить. Но вместо этого у меня получается:

— Почему ты так боишься секса.

Он резко втягивает воздух. И на протяжении какого-то времени молчит и совсем не дышит.

— Я не… — голос его обрывается. Он закрывает лицо руками.

Я хочу извиниться, но слова застревают в горле.

Он медленно опускает руки.

— Я боюсь, что сделаю это неправильно. Что тебе не будет хорошо.

— Но есть что-то еще, ведь правда.

Его дыхание учащается.

Я снова зашла слишком далеко. Мне нужно остановиться, перестать. Но я не могу.

— Чего ты боишься, Стэнли.

Он смотрит мне в глаза. Он побледнел, губы сжаты в тонкую линию.

— Что, если ты забеременеешь? Всякое случается. Даже если люди осторожны.

У меня отвисает челюсть. У меня были те же мысли, но все равно он застал меня врасплох. Я не знаю, что ответить.

На мгновение я позволяю себе представить эту возможность — маленький человеческий комочек, извивающийся комочек жизни с моими глазами и его волосами. Его улыбкой и моим носом.

Моим мозгом и его костями.

— Что бы мы делали? — спрашивает он. — Что бы ты делала?

То, что должна была сделать моя мать, забеременев мной. Кролики растворяют своих недоношенных детенышей. В царстве зверей аборт — вещь довольно частая. Можно сказать, что это милосерднее. В дикой природе младенцы, родившиеся в неблагоприятных условиях или с генетическими изъянами, долго не живут.

У меня в голове звучат слова Стэнли: «В смысле, конечно, лучше, когда это спланированно. Но многие дети рождаются незапланированно, и все равно родители их любят».

И мой собственный голос, отвечающий ему: «Любовь не оплачивает счета».

У меня болит живот. Я чувствую, что заболеваю.

— Я не знаю.

Он отводит глаза. В приглушенном свете в движении его глаз я вижу голубовато-серые блики. Дымчато-голубые, сумрачно-голубые. Темная хориоидеа, просвечивающаяся сквозь слишком тонкую ткань.

— Наверное, вино было плохой идеей, — он улыбается, мышцы на его лице напрягаются. — Давай просто ложиться спать.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Еще долго после того, как Стэнли ушел спать, я лежу на диване, глядя в потолок. Духота в голове рассеялась, но меня все еще подташнивает. Неужели мы на самом деле сейчас об этом говорили?

Почему ты так боишься быть любимой?

Я переворачиваюсь, зарывая лицо в диванные подушки.

Завтра мы будем вместе завтракать. Я подвезу его в колледж, и мы притворимся, что прошлой ночи не было. Я запечатаю ее там же, где все остальное, с чем я не знаю, как справиться. Нет смысла распутывать эти чувства, когда наши отношения уже безнадежно разрушены.

Ты просто используешь это как предлог.

Я сворачиваюсь в комок.

Он прав. Я просто бегу, придумывая себе оправдания, потому что не знаю, как быть с кем-то в близости.

На этот раз я не убегу. Я не могу исправить случившееся, но я могу остаться и встретиться лицом к лицу с последствиями своих действий. После всего, через что мы вместе прошли, я должна быть с ним честной. В отношении всего. И если он не захочет после этого со мной быть… наверное, это к лучшему.

Я тихо одеваюсь, натягиваю пальто и завязываю ботинки.

Мне нужно открыть Хранилище, и когда я это сделаю, мне нельзя быть рядом со Стэнли.

Я не знаю, что может произойти.

Снаружи мир неподвижный и белый, холодный и чистый. Я долго еду на машине мимо заснеженных полей и лесов, пока наконец не попадаю к темному простору озера. Я паркуюсь, вылезаю из машины и иду, скрипя ботинками по снегу, к краю воды. Несмотря на холод, озеро не замерзло. Оно накатывает на песок, словно протягивая ко мне руки. Я закрываю глаза и вижу возвышающиеся надо мной сумрачные ворота Хранилища.

Я не могу дотянуться и открыть их. Они закрыты слишком плотно. Когда я создавала это место, я сделала так, чтобы даже я сама не сумела их открыть из прихоти. Но есть один способ.

Стоя на берегу, я начинаю снимать одежду. Когда стягиваю футболку, ледяной воздух обжигает мою обнаженную кожу, пуская по ней стайку мурашек. Не обращая внимания на неудобство, я складываю одежду стопкой и кладу ключ от машины поверх нее. Я сильно трясусь, и не только от холода. Все во мне требует, чтобы я развернулась и бежала, бежала, бежала. Паника, словно сработавшая сигнализация, звенит в голове, заглушая мысли.

Это безумие. У меня может быть обморожение. Я могу умереть.

Но мне нужно это сделать. Если я не встречусь с этим лицом к лицу сейчас, то уже никогда не смогу.

Голая, я вхожу в ледяную воду. Она ласкает меня, укутывает. Мой мозг все еще кричит, но я игнорирую это и продолжаю идти, пока не оказываюсь в воде по грудь. Дыхание становится быстрым и поверхностным. Холод пожирает меня, словно с меня содрали кожу и я горю заживо.

Я делаю глубокий вдох и окунаюсь в воду с головой.

Вода сжимает меня со всех сторон, холодная и черная, как смола. Я открываю рот, и воздух из легких выскальзывает стайкой пузырей. Мамино призрачно-бледное лицо проплывает в темноте, волосы ореолом развеваются вокруг него. Глаза ее закрыты. Какое-то мгновение мы висим в невесомости.

А потом начинаем опускаться.

В голове хаос из белого шума, но тело знает, чего хочет: оно хочет воздуха. Оно хочет жить. Я отстегиваю ремень безопасности и ерзаю вслепую, пальцы оцепенели от холода, глаза всматриваются в темноту. Я нащупываю и тяну ручку двери, она не поддается. Словно что-то толкает дверь с той стороны, стараясь прижать покрепче.

Сквозь воду я вижу над собой слабый свет, но он постепенно меркнет. Покалывание в легких превратилось в боль. Рот хочет раскрыться, но я сжимаю губы, зная, что, если я уступлю этому желанию, все будет кончено. В приступе панической силы я толкаю дверь, и она наконец открывается.

Холодная рука хватает меня и тянет вниз. Я сопротивляюсь, пытаюсь вынырнуть на поверхность. Мои ногти пытаются разжать тонкие цепкие пальцы, но те не отпускают меня. Я царапаюсь, толкаюсь и вырываюсь до тех пор, пока наконец хватка не ослабевает и рука не исчезает в темноте.

Я выталкиваю себя сквозь воду, пулей выстреливаю наверх.

Я выныриваю и делаю вдох. Меня накрывает ревущей волной, затягивает обратно. Рев заполняет уши и заглушает мысли. Я снова выталкиваюсь на поверхность, и меня накрывает новая волна, словно озеро живое. Когда голова показывается над водой, я снова вдыхаю. Бурные волны бьются вокруг, пена клубится.

Где мама?

Голова кружится, зрение расплывается. Ноги и руки беспорядочно движутся, борясь с водой. Берег кажется очень далеким, но я стремлюсь к нему, несмотря на рев озера.

Мама. Где она?

Я вспоминаю руку, тянущую меня и затем ускользающую вниз. Ускользающую в черноту. Воспоминание тоже ускользает.

Еще одна волна с ревом накрывает меня. Вода лихорадочно кружится вокруг меня, подводные течения тянут за ноги. Обрывок информации — «Великие озера — единственные озера, в которых есть подводные течения» — мелькает голове, словно листок, уносимый ветром. Я борюсь, руки гребут. Берег удаляется. Меня затягивает назад и вниз.

Сложно что-то разглядеть, но на мгновение мне кажется, что на берегу вижу машущую мне человеческую фигуру.

Мама.

Если тебя уносит течение, нужно плыть в сторону. Я сжимаю зубы и плыву по-собачьи, сопротивляясь тяге. Течение отпускает меня, и я устремляюсь к берегу. Голова снова оказывается под водой. Еще больше воды во рту. Конечности становятся тяжелыми и слабеют, но я заставляю их двигаться. На берегу меня ждет мама. Она отвезет меня домой, и все это окажется страшным сном.

Наконец я выползаю на песок и падаю. Тело содрогается в приступе кашля, и холодная черная вода вытекает изо рта. Я бессильно поднимаю голову и осматриваюсь. Но мамы нигде не видно.

Не знаю, сколько я здесь пролежала, голова кружится, меня тошнит, я то выплываю, то ныряю обратно в тупой туман.

В моем поле зрения появляются две фигуры. Одна из них — смеющаяся девочка-подросток. За ней идет мальчик, запускающий руки ей под футболку.

— Брэд, перестань! Кто-то может увидеть! — вскрикивает она.

— Здесь никого кроме нас, детка, — он поднимает ее футболку и сжимает ее груди, и они оба валятся на песок, он рычит, как собака, а она хохочет и визжит.

Из моего горла вырывается слабый стон.

Их головы поворачиваются ко мне. Рты открываются.

— Твою мать, — говорит мальчик, — это что, ребенок?

Зрение снова затуманивается, и все погружается в темноту.

Долгое время ничего не происходит, а потом появляется яркая белая комната. Сначала я не знаю, где я и что происходит. Врачи снуют туда-сюда из палаты, а я то проваливаюсь в темный туман, то выныриваю. Что-то покрывает мой рот и нос, дыхание кажется хриплым.

Я слышу, как мужчина говорит:

— Удивительно, что она самостоятельно смогла выбраться на берег, на это нужно много сил. Девочке повезло.

А женский голос отвечает:

— Я бы так не сказала. — Пауза. — Она только что моргнула, она что, пришла в сознание?

Если мужчина что-то и отвечает, то я не слышу ответа. Я снова проваливаюсь в пустоту.

Позже медсестра смотрит на аппараты вокруг меня и записывает что-то в блокнот.

— Где мама? — шепотом спрашиваю я.

Она смотрит на меня и не говорит ни слова. Ее губы сжаты, она тихо уходит.

Я вспоминаю машину, съезжающую с пирса. Я вспоминаю холодную руку, скользящую вниз, в кромешную пустоту.

Все вдруг встает на места. Какое-то время я не могу дышать, не могу думать, не могу двигаться. Ослепляющая красная боль заполняет все тело, словно каждый нерв кричит. Затем разом вся боль уходит, нервы умирают и холодеют.

Одна.

Я одна.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Я прихожу в сознание на берегу, хватая воздух ртом и дрожа.

Горло дерет, как будто я кричала. Я не помню, что кричала. Я должна что-то ощущать, верно? Я только что вскрыла свою самую глубокую рану, вывернула себя наизнанку — но я в оцепенении.

Мои вещи аккуратно сложены в стопку, как я их оставила. Путаясь в одежде, я одеваюсь, сажусь в машину и завожу мотор. Я не чувствую ни ног, ни пальцев, но каким-то образом приезжаю домой.

Когда я открываю входную дверь, в доме горит свет. Стэнли сидит в гостиной в кресле-каталке с округленными глазами и бледным лицом.

— Бог мой, где ты была?

Я облизываю свои бесчувственные губы.

— Сколько времени меня не было.

— Три часа.

Я смотрю на часы. Четыре тридцать.

— Прости.

Он подъезжает ко мне.

— Элви, ты насквозь мокрая. Ты в порядке? Что происходит?

Дверь за мной захлопывается, оставляя темноту и холод снаружи. Я знаю, что внутри тепло, но не чувствую этого.

— Я… — мой голос звучит хрипло и надорванно. Я сглатываю и пробую еще раз:

— Я ездила на озеро.

Он хмурит брови, на лбу появляются складки.

— Что?

Я снимаю пальто, медленно подхожу к дивану и сажусь.

Мои омертвевшие нервы оживают резкими уколами жгучей боли, прорывающейся сквозь туман в голове. Я провожу руками по своим распущенным мокрым волосам.

Стэнли укутывает меня пледом, берет мою руку в свои и легонько растирает:

— Так чувствуешь?

— Да, — я смотрю, как он растирает мои пальцы. — Чувствую.

Но внутри я не чувствую ничего.

— Элви, — он сжимает мою ладонь. Голос его звучит мягко, но уверенно. — Поговори со мной.

Я смотрю в пустоту. Это ведь то, чего я хотела, не так ли?

— Мама не знала, как со мной обращаться. Она хотела нормальную дочурку, с которой она могла бы обниматься, болтать и наряжаться, а вместо этого получила молчаливое, увечное существо, бегущее от прикосновений.

— Ты не увечная.

Но я увечная, сломанная. Я медленно раскачиваюсь на диване.

— Я не рассказывала тебе, как она умерла.

Стэнли ничего не говорит. Он просто ждет.

Когда наконец я начинаю говорить, голос звучит удивительно спокойно, словно я рассказываю, что ела на завтрак:

— Она утопилась.

У него перехватывает дыхание.

— Это моя вина, в каком-то смысле это я ее убила.

— Нет, — он хватает меня за руку. — Нет, Элви, это неправда. Ты не можешь винить себя за то, что она сделала.

Я смотрю на него. Собственное лицо мне кажется жестким, как дерево. Лишенным какого-либо выражения. Я должна разваливаться на части, я никогда ни с кем не говорила об этом, — но я ничего не ощущаю. Будто бы холод озера просочился в мое сердце и заморозил меня изнутри.

Стэнли наклоняет голову и прижимает мою руку к щеке:

— Если бы у меня была дочка, я никогда на свете не оставил бы ее одну в этом мире, как бы больно мне ни было.

— Она не оставила меня.

Его тело разом напрягается.

— Что?

Я чувствую, как губы растягиваются в неестественную улыбку, хотя мне совсем не хочется улыбаться:

— Она пыталась взять меня с собой.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Мама смотрит на меня. У нее бледное, ничего не выражающее лицо, глаза красные.

— Прости, Элви.

Все разрушено.

Без этих таблеток…

Все только стало налаживаться, а теперь все кончено.

Я не справилась.

Я не могу так продолжать…

Она тянется ко мне:

— Иди сюда.

Что-то в выражении маминого лица вызывает во мне беспокойство. Я закусываю нижнюю губу и подхожу к ней. Она притягивает меня в объятия, и я начинаю напрягаться, потому что они слишком крепкие. Я дергаюсь, но мама сжимает меня еще крепче. Мне больно.

Наконец она с улыбкой отстраняется, в ее глазах блестят слезы.

— Иди вымой руки и сделай домашнее задание, а потом сядем ужинать.

— У меня больше нет заданий.

— Ах, — она проводит рукой по волосам и смеется несколько визгливо, — точно.

Я иду в ванную и мою руки.

Мама зовет меня на кухню. Она приготовила мой любимый ужин — куриные наггетсы и макароны с сыром. Она наливает себе ромашковый чай, а мне протягивает стакан яблочного сока.

Ее глаза блестят, а зрачки чуть расширены. Когда зову ее: «Мама», она, кажется, слышит меня не сразу. Несколько секунд она смотрит в пустоту, потом туманно улыбается и произносит:

— Что такое, милая?

— Ты не голодна, — спрашиваю я. Она едва коснулась своей еды.

Она опускает взгляд на тарелку и говорит:

— Кажется, нет.

Куриные наггетсы у меня во рту кажутся сухими и черствыми.

— Я так сильно люблю тебя, Элви, — говорит она. — Я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось, это потому, что я люблю тебя. Ты, возможно, не поймешь, но, пожалуйста, поверь мне.

— Хорошо. — Я совсем ничего не понимаю.

— Допей сок, — говорит она.

Я делаю еще один глоток сока. Вкус странный, как у мела, я останавливаюсь.

— Давай-давай, пей.

Я разглядываю сок — он немного мутный. Мама смотрит выжидающе, поэтому я продолжаю пить, сок стекает в горло плотной и горькой струйкой. Меня немного тошнит, но удается заставить себя выпить его до дна.

Когда не остается ни капли, мама говорит:

— Не хочу, чтобы тебе было больно.

— Мне не больно.

Она, кажется, меня не слышит. Она вяло тычет вилкой в макароны.

— Я никогда тебе не рассказывала про отца, — ее голос звучит словно издалека, словно она разговаривает во сне. — Хотя не только это. Я ведь и про себя не рассказывала. Но обо мне особо нечего рассказывать. Я ничего не добилась. Учеба, работа, отношения… — ничего из этого не вышло. А когда я встретила его, то подумала, что наконец хоть что-то получится… но скоро все закончилось. Это не твоя вина, Элви, — она тихо вздыхает. — А сейчас это уже неважно.

Остатки порошка стекают по стенкам стакана. Зрение перестает быть четким, и я моргаю. В голове странное ощущение. Я опускаю взгляд на свои недоеденные макароны и наггетсы, они плывут рыже-коричневыми пятнами. Голова падает на грудь, изо рта на футболку тонкой струйкой вытекает слюна.

Что со мной происходит?

— Не хочу, чтобы ты закончила, как он.

— Ууу, — из моего рта вырывается липкий, как сироп, стон.

Ножки стола скрипят, когда мама встает. Она подходит ко мне и кладет руки мне на плечи. Я, одурманенная, отклоняюсь. Я пытаюсь спросить у нее, что происходит, но вместо слов изо рта вырывается еще один стон.

— Тихо-тихо.

Она поднимает меня со стула. Я как марионетка — голова и конечности болтаются, а мама переносит меня на диван и садится рядом. Она держит меня на руках, крепко сжимает и начинает качать.

Мама гладит меня по свесившейся набок голове. Все как в тумане. Мир медленно вращается вокруг, словно я на карусели.

Обычно от нее пахнет медом и ванильным шампунем. Теперь же к ней прилип кислый, затхлый запах, будто она не мылась несколько дней, и она так крепко, до боли, меня сжимает. Ее пальцы впиваются мне в ребра, как будто она боится, что я улечу, если она ослабит хватку.

— Я так сильно тебя люблю, Элви, — говорит она. — Ты понимаешь это?

Я открываю рот, но из него вытекают только слюни.

Что-то точно не так. Если бы я могла ясно соображать, я бы поняла, что происходит, но когда я пытаюсь сосредоточиться на мыслях, они ускользают, как юркая рыбешка сквозь пальцы.

Я пытаюсь произнести: «Мам, что происходит?», но у меня онемели губы и язык, и выходит только «ууу, вуу руу».

Она начинает петь. Она иногда пела мне эту песню, когда я была маленькой, — «Мой милый за океаном». Но теперь она поет ее с моим именем: «Моя Элви за океаном… моя Элви за океаном…» По моему лицу текут слезы. «Моя Элви за океаном…»

Меня обволакивает дымка. Я словно падаю, и мамины слова летят вслед за мной.

«О, верните мне мою Элви».

Я открываю рот, чтобы сказать, что я здесь. Но серый туман поглощает меня целиком.

Некоторое время я парю в нем.

Когда я выныриваю, мы куда-то едем. Я слышу звук мотора и чувствую ремень безопасности на теле. Я пытаюсь поднять руку, но кажется, что она залита цементом.

— Просто расслабься, — говорит мама. Ее мягкий голос звучит издалека. — Мы едем гулять. Я везу тебя в твое любимое место.

У меня каменные веки, но мне удается приоткрыть их совсем чуть-чуть. Мама за рулем, на ее лице слабый отсвет приборной доски, глаза широко раскрыты и неподвижны.

— Все будет хорошо, — говорит она.

Я не знаю, что происходит. Я изо всех сил стараюсь сложить все части головоломки, но детали, кажется, совсем не сходятся. Если бы я только могла думать. Почему я не могу думать?

Где-то внутри тихий, холодный, ясный голос шепчет: «сок». Сердце начинает колотиться. Мне нужно двигаться. Мне нужно выбраться отсюда. Я не понимаю, что происходит, знаю только, что все происходящее — неправильно и мне нужно выбраться. Но мои мышцы похожи на лапшу. Похожее чувство, когда просыпаешься посреди ночи, сознание наполовину бодрствует, а тело не двигается, и глаза не открываются, голова затуманена сном — сонный паралич. Я думаю: «Просто пошевели пальцем» — и изо всех сил стараюсь согнуть правый указательный палец, но ничего не получается.

Двигайся, двигайся, двигайся, ну двигайся же.

Я вижу, что за окном. Я вижу знак, означающий, что мы доехали до озера. Обычно здесь мама останавливает машину и паркуется. Но мы продолжаем ехать, заезжаем на деревянный пирс, который, словно палец, нависает над озером.

А мое тело все так же неподвижно.

Можно просто расслабиться и заснуть. Может, если я перестану пытаться, все будет хорошо. Может, я проснусь в своей кровати и все это окажется сном.

Я снова проваливаюсь в теплую черноту, и мамин голос шлейфом тянется за мной:

— Что бы ни произошло, это потому, что я люблю тебя.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Тишина. Стэнли все еще держит меня за руку, но ничего не говорит. Не слышно никаких звуков, кроме его отрывистого дыхания.

— Она все повторяла, что любит меня. И что бы она ни сделала, это потому, что она меня любит, — я смотрю прямо перед собой. Я словно парю, по-прежнему опустошенная, потому что если позволю себе что-то ощущать сейчас, то рассыплюсь: — Если это любовь, то что в ней хорошего.

Он медленно и глубоко вздыхает. Затем касается моей щеки, поворачивает мое лицо к себе. В его широко распахнутых ярко-голубых глазах стоят слезы:

— Это не любовь, Элви.

Я безучастно отвечаю на его взгляд.

— Даже если она на самом деле любила тебя, то, что она сделала, не было актом любви.

— Тогда чем это было.

Его плечи опускаются, и он внезапно выглядит очень уставшим.

— Я не знаю; может, страхом? Я не могу понять, почему она это сделала. Но все, что могу тебе сказать, — ты не виновата.

— Нет, виновата. — Оцепенение постепенно проходит. Внутри меня что-то пробуждается, мне становится больно. — Я испортила ей жизнь. Если бы я больше старалась… — Всхлип сотрясает мою грудь. — Если бы я вела себя иначе, если бы я была другой, возможно, она все еще была бы жива. И мне страшно. Страшно, что я навсегда останусь такой, сколько бы я ни пыталась стать лучше, это будет происходить снова и снова, и я… и ты…

Он сжимает мою кисть в своей так сильно, что я в удивлении поднимаю глаза.

— Ты можешь всю жизнь гадать, представляя себе другой мир, где ты приняла другие решения и все сложилось иначе. Но не существует мира, где накачать одиннадцатилетнего ребенка таблетками, пристегнуть его к сиденью и завезти в озеро было бы нормальным.

— Мама не была плохим человеком, — слабо отзываюсь я. — Она… она просто не могла… — Я затихаю. Я даже не знаю, что хочу сказать. — Кому угодно было бы не под силу заботиться обо мне.

— Ну а что ты скажешь про развод моих родителей? Ты думаешь, это моя вина?

Я напрягаюсь.

— Нет, конечно, нет.

— Тогда почему ты винишь себя?

— Ну это… другое.

— Нет. Это то же самое. Мне потребовались годы, чтобы перестать винить себя за все, что случилось. И все равно иногда я чувствую себя виноватым. После развода мама совсем расклеилась. Она всегда чересчур оберегала меня, а когда ушел отец, у нее остался только я. Мне не разрешалось играть на улице с другими ребятами. Если я пытался сбежать, она запирала меня в комнате на несколько дней. Я и так пропускал столько времени в школе из-за переломов и операций, что никого уже не удивляло, что я там не появляюсь. В какой-то момент она просто забрала меня из школы насовсем.

Я слушаю затаив дыхание.

— Все не всегда было плохо. Бóльшую часть времени она была доброй. Нежной. Она давала мне все, в чем я нуждался, — покупала книги и компьютерные игры, поэтому я не скучал, хотя постоянно сидел дома. Но мне казалось, что я задыхаюсь. Когда я сказал ей, что хочу уехать и учиться в колледже, она взбесилась. Кричала, что я разбиваю ей сердце и что убью ее, если уеду. Но я не сдавался. Это был единственный спор, в котором я выиграл. Потом… — Он замолкает. Его глаза блестят, влажные и зеркальные от слез.

— Она заболела и начала отключаться. Она уже какое-то время понимала, что с ней что-то не так, но к врачу не шла, потому что все деньги уходили на оплату моего лечения. Когда она наконец сходила к неврологу, было уже поздно. После этого мне пришлось вернуться. Я не мог оставить ее. Ей становилось все хуже. У нее появились эти приступы ярости, припадки, когда она орала на меня и бросала в меня предметы. Однажды ночью даже… — Его голос обрывается. Она замолкает и вздыхает. — Я принимал ванну. Она ворвалась в ванную с пустым взглядом, словно находится где-то далеко, и начала меня мыть. Всего целиком. Словно я был младенцем или типа того. Я просил ее перестать, но, казалось, она не слышит, и мне было страшно ее оттолкнуть. Я боялся, что она заведется. — Он сидит сутулясь, крепко сжав кулаки. — Не то чтобы… в смысле, она не била меня. Но в следующий раз, когда я пошел в больницу и врач попросила меня раздеться, чтобы посмотреть, как заживает последний перелом, у меня случилась паническая атака.

О боже, Стэнли, думаю я. Стэнли. Стэнли.

— Я знаю, что она любила меня, — говорит он, — а я любил ее… и отца тоже любил. И все еще люблю. Я думаю, что в каком-то смысле проще, когда кто-то бьет тебя из ненависти. Это меньше сбивает с толку. А когда тебя колотят люди, любящие тебя больше всех… никто никогда не подскажет тебе, как тут поступить.

У меня в груди тугой горячий шарик. Внезапно хочется пойти в комнату его матери и разбить все фарфоровые фигурки, разорвать в клочья цветочное покрывало и занавески с розами. Уничтожить всю боль, все воспоминания.

— Послушай, — он берет мое лицо в ладони, я чувствую их тепло. — То, что случилось, — не твоя вина. Нисколечко. И я буду повторять это столько раз, сколько потребуется, чтобы ты в это поверила.

То, что он говорит, кажется невероятным. Словно логическая ошибка. Мой мозг не воспринимает эту информацию.

— Если бы я не подняла твой телефон в парке, не написала бы тот имейл, тебе не пришлось бы проходить через все эти страдания, — мой голос дрожит. — Ты бы сейчас не сидел в этом кресле с половиной тела в бинтах.

— Ты права, — говорит он, — меня бы здесь не было. Я бы лежал рядом со своей матерью на кладбище.

Сначала я не понимаю смысл этих слов. Не могу их считать. Поднимаю голову:

— Что.

— Когда ты прислала мне тот имейл, я передумал.

Я не сразу нахожу слова.

— Почему, — шепчу я, — почему ты не сказал мне.

— Я не хотел, чтобы ты была со мной из жалости. Мне нужно было знать, что это по-настоящему.

Я не могу сдержаться. Я целую его. Я чувствую, как он дышит, — он немного напрягается, но потом сдается.

Он улыбается, в его глазах стоят слезы:

— Я не жалею ни о единой минуте, проведенной с тобой. Даже когда было сложно.

Я закрываю глаза и выдыхаю, вздрагивая. Мое лицо все еще в его ладонях:

— Я не заслуживаю тебя.

— Перестань себе это твердить, — у него резкий, почти рассерженный голос, но вместе с тем в нем слышится надсаженная хрипотца, словно он сейчас заплачет.

— Что бы ты себе ни думала, я не святой. Ты заслуживаешь любви. Ты заслуживаешь счастья. Поэтому, пожалуйста… — его руки становятся мягче и глаза улыбаются, — перестать себя наказывать.

Я не могу говорить.

Я была уверена, что, когда расскажу ему, он будет в ужасе. Что он увидит во мне чудовище, каким я и была, существо столь отвратительное, что собственная мать пыталась его убить. Внутри меня есть часть, которая всегда считала, что мама права, что лучше бы мне быть мертвой. Что моя жизнь — всего лишь нелепая ошибка.

— Я ведь всегда такой буду, ты понимаешь.

— Хорошо. Потому что мне ты нравишься именно такой.

Две слезинки выскальзывают из моих глаз и катятся по щекам.

Он открывает объятия, и я не выдерживаю. Руки вцепляются в его рубашку. Лицо прижимается к его шее, и я рыдаю, издавая безобразные, дикие, животные звуки. Не могу остановиться. Меня это пугает. Больно так, словно меня раскололо надвое и все внутренности вываливаются наружу.

Он прижимает мою голову к своему плечу и качает меня вперед-назад.

Я плачу очень долго. А когда перестаю, чувствую себя измотанной, слабой и пустой. Но пустота эта какая-то чистая. Я чувствую себя обновленной, словно младенец, открывающий впервые глаза и видящий мир во всей его странности и красоте.

— Не очень-то нам повезло с семьями, как думаешь, — говорю я слабым и хриплым голосом.

У него вырывается нервный смешок:

— Нет.

— Если у нас когда-то будут дети, — говорю я, — давай будем лучше.

В ту ночь мы вместе спим на его кровати, впервые с тех пор, как я переехала. Он придвигается ко мне в темноте:

— Ты останешься?

Я беру его руку в свою и прижимаю к щеке:

— Останусь.

Его волосы блестят в свете лампы, я касаюсь их. Они мягкие, словно мех; есть что-то успокаивающее в их текстуре. Я медленно пропускаю пряди между пальцами. У него перехватывает дыхание.

— Что, так неприятно, — спрашиваю я.

— Нет, приятно.

Я касаюсь его шеи сзади, где кожа теплая и бархатная, и он ежится. Когда я запускаю пальцы за воротник его футболки, он напрягается, поэтому убираю руку и продолжаю медленно гладить его волосы.

Мне этого недоставало. Недоставало возможности касаться его. Его тепла, его запаха. Это ощущение пробуждает во мне нечто беспокойное, и мне хочется большего.

Я кладу ладонь на его бедро.

— Элви, — выдыхает он.

— Что не так.

— Я не то чтобы не хочу, я хочу, поверь. Просто… у меня на ногах все еще ортезы. Я едва ли могу двигать нижней половиной тела. Ну… — он хмыкает. — Та самая часть у меня в порядке, но все же. Должно пройти время, прежде чем я смогу таким заниматься.

— Даже если мы не можем заняться этим обычным способом, мы можем сделать что-то еще. Когда я изучала вопрос…

— Изучала?

Ах, да, я же ему не говорила.

— Я посмотрела кучу порнографии, чтобы подготовиться. В смысле, к первому разу.

— Хм, — он отводит глаза.

— Я видела множество разных позиций и способов, — продолжаю я.

— Элви, — его голос кажется немного напряженным.

— Что.

— Я хочу, чтобы наш первый раз был особенным, — он берет меня за руку. — Я очень хочу сделать это правильно. Я хочу быть готовым и не хочу быть в негнущихся ортезах, когда это произойдет.

Эти слова ставят меня в тупик.

Когда я первый раз предложила это Стэнли, я просто хотела доказать себе, что могу этим заниматься. Мне было даже неважно, понравится мне или нет, я просто хотела ощутить связь с другим человеческим существом, хотя бы на одну ночь. Но сейчас все иначе. Я хочу именно его. Я хочу касаться его, чувствовать его кожу на своей.

Но я вспомнила, что он рассказал о своей матери — как после этого он даже перед врачом не мог раздеться.

— Мне просто нужно чуточку времени, — шепчет он.

Стэнли был терпелив со мной. Я тоже смогу потерпеть.

Я касаюсь его груди и говорю:

— Когда будешь готов.

Он расслабляется, и я понимаю, что правильно сделала, решив не настаивать.

И все же небольшое разочарование остается. Мы так много открыли друг другу, и это последняя преграда между нами.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Озеро выглядит таким же, каким я его запомнила, — гладкое, глянцево-синее, словно зеркало. Я останавливаю машину на небольшой парковке рядом с пляжем.

— Ты точно хочешь это сделать? — спрашивает Стэнли.

— Да.

Заря подсвечивает облака розовым, я иду по мокрому песку. Ноги трясутся, и пот струйкой стекает по спине, несмотря на бодрящий, прохладный воздух. Я встаю лицом к воде. Волны лижут песок.

Тело моей матери извлекли из озера во время расследования много лет назад. Позже я узнала, что ее кремировали по воле каких-то дальних родственников, которых я ни разу в жизни не видела. Не осталось ни гроба, ни могильного камня. И хотя она уже не в озере, это место больше всего походит на ее могилу.

Я сажусь на корточки и кладу руку на гладкий, пропитанный водой песок. Он теплый, словно живой. Волны заползают на мои пальцы. Осторожно, одним пальцем я вывожу на песке имя: КЭССИ ЭЛИАНОР ФИТЦ.

Для меня она всегда была мамой. Я не знаю, кем она была помимо этого. И у меня уже не будет возможности узнать.

Я вспоминаю те деньки, до того, как начались все эти неприятности, когда мы просто были матерью и дочкой. Мне три или четыре годика. Мы с мамой вместе готовим печенье. Я в восторге от липкого теста, без конца опускаю в него руки и играю с ним, как с глиной, измазываю им лицо и волосы, и все это время мама смеется. Потом она начисто вытирает мне лицо, а сама сияет. Он целует меня в макушку и произносит: «Ты хоть знаешь, что ты у меня самая лучшая?»

Я уверена, что даже в то время были сложности. Уверена, что я закатывала истерики, забивалась в углы и пряталась под кроватью. Но мы были счастливы.

Я все думаю, как я могла бы что-то изменить, если бы по-другому себя вела: если бы рассказала ей, что принимала витамины вместо нейролептиков; если бы не довела до того, что меня выгнали из школы; если бы могла обнимать ее чаще; если бы нашла слова, чтобы объяснить, что она не обязана меня исправлять, потому что нормально быть несовершенной.

Или если бы увидела, что происходит на самом деле, до того, как стало слишком поздно. Увидела бы, что это моей маме нужна помощь. Что она долгое время прятала внутри свою боль, может еще до моего рождения, и ей не с кем было поделиться. А если бы я поняла это и рассказала кому-то, что у мамы депрессия и что она тонула задолго до того, как завезла нас обеих в озеро?

Возможно, я смогла бы ее спасти. А может, и нет. Мы, обе по-своему, были детьми, блуждали в темном лесу, запутавшиеся и неуверенные, цепляясь друг за дружку в поисках тепла. Может быть, мы просто сбились с пути.

Я провожу пальцами по воде, внутри растекается слабая боль, но меня не накрывает волной тревоги, как я того ожидала. Я пришла сюда, чтобы поставить точку, чтобы сказать слова, которые выразят все, что творится у меня на душе. Но в конце концов остались лишь два слова:

«Прощай, мама».

Волны нежно стирают с песка имя.

Какие бы ни приходили в голову альтернативные возможности, в моем мире их не существует. Вот и все. Я смотрю в синее небо, солнце лучами пробивается сквозь облака, искрясь на воде. Белоснежные чайки кружат над головой. Песок под ногами теплый, а я живая. Я встаю и ухожу от озера — туда, где кончается пляж.

Стэнли ждет меня в машине. Солнечный свет сделал его волосы ярко-золотыми.

Мы едем обратно, я за рулем. Его рука находит мою и сжимает, а затем соскальзывает.

— Пришлось набраться смелости, чтобы рассказать мне правду, ведь так? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами:

— Ты был честен со мной.

За окном проплывают телеграфные столбы. В вышине стая ворон кажется черными точками на ясном небе.

Его рука взлетает к груди, пальцы теребят рубашку:

— Я все еще не…

— У нас есть время.

Я хочу, чтобы он понял, что шрамы не имеют значения, что боль и страх не имеют значения, потому что он со мной на всю жизнь, и я знаю это каждой клеткой тела. Я ни за что не брошу его. Я хочу найти слова, чтобы сказать ему это, но, сколько бы я ни искала, слов у меня нет. Должен быть другой способ. Я принимаюсь думать.

И вдруг меня озаряет.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Я никогда раньше не была в тату-салоне. Я разглядываю откидную спинку кожаного кресла, образцы татуировок на стенах и нервничаю. Я чувствую себя здесь ужасно неуютно.

Я себя мысленно к этому подготовила, ну или, по крайней мере, решила, что подготовила. Теперь, когда я стою здесь, до меня доходит реальность происходящего, и адреналин начинает пульсировать в голове. Смогу ли я вообще перенести нечто подобное? У меня высокий болевой порог, но если боль мне причиняет другой человек? Это совсем иное дело. Я представляю, как мне придется часами сидеть, наблюдая, как игла входит под кожу снова и снова, и бороться с сильным желанием сбежать. А еще, разумеется, я буду все время с голым торсом.

Мне хочется сбежать уже сейчас. Но я приняла решение. Я должна это сделать.

Тату-мастер высокий и худой, с козлиной бородкой, а руки у него забиты надписями на санскрите. Он вскидывает бровь, разглядывая меня в кресле. «Восемнадцать есть?» — спрашивает он.

Я подготовилась к этому вопросу. Мне еще нет восемнадцати, но скоро будет, и я взяла необходимые документы, чтобы доказать, что я совершеннолетняя.

— Ок, — говорит он, но при этом морщится. — Ты уже била?

Я смотрю на него безучастно.

— Это твоя первая татуировка? — поясняет он.

— Да.

— И ты хорошо подумала.

— Да.

Он окидывает меня внимательным взглядом и спрашивает:

— Тебе точно не нужно чье-то разрешение, чтобы это сделать? Я не хочу неприятностей.

Я начинаю терять терпение. Интересно, он всех клиентов так допрашивает; не похоже, что он хочет заработать.

— В десяти милях отсюда есть еще один тату-салон, и еще три салона в радиусе сорока миль. Если вы собираетесь меня тут допрашивать, я могу пойти в другое место.

Он выдувает воздух через угол рта и скрещивает свои тощие руки на груди:

— Ну, кожа твоя, — говорит он. — Так, ты уже знаешь, что хочешь?

Я достаю из кармана листок, разворачиваю и показываю ему. Он берет рисунок и изучает его с озадаченным видом. Затем кивает:

— Куда?

Я показываю на центр грудной клетки, между грудями: прямо над сердцем:

— Сюда.

Вернувшись домой, я начинаю сомневаться, что татуировка была хорошей идеей. Я никогда не спрашивала Стэнли, как он относится к тату, потому что такие вещи всегда приходят мне в голову уже после того, как дело сделано.

Когда я захожу на кухню, он сидит на высоком табурете рядом с плитой, помешивая соус для пасты. В воздухе стоит аромат помидоров, орегано и чесночного хлеба. Он оборачивается ко мне через плечо и улыбается.

— Привет, ужин почти готов, — он бросает взгляд на часы. — Я хотел успеть до твоего прихода, но…

— Все в порядке.

Я сказала ему, что вернусь к восьми, потому что не знала, сколько времени займет весь процесс. Я подхожу, кладу руку ему на плечо и целую в макушку.

Удивительно, насколько естественными кажутся теперь эти жесты.

Он поднимает лицо, и наши губы встречаются. На его языке легкий привкус соуса, видимо, он его пробовал.

Пока мы ужинаем, я все жду, что Стэнли спросит меня, почему меня так долго не было, но он не спрашивает.

— Ну, как было на работе? — говорит он.

Я рассказываю ему о Китти, трехногой лисе, и Дьюи, вороне, который может клювом завязать в узел красную веревочку. Я рассказываю о шестигранной плитке на мощеной дорожке у деревянного здания, о пруде с карпами, где булькает маленький фонтанчик. Я переживала, что фонтан меня растревожит, но, кажется, звук воды больше не действует на меня так сильно, как раньше.

— Ты там прекрасно устроишься, — говорит он.

— Спасибо, — я накручиваю спагетти на вилку, ощущая, как саднит кожа на груди. На столе светлая скатерть в зеленую клетку. Я ловлю себя на том, что считаю зеленые квадратики, пытаясь прикинуть в голове, сколько всего их на скатерти. На грубой ткани выступают плотные волокна — сложное сплетение нитей, наслаивающихся и смешивающихся воедино. Если расфокусировать зрение, довольно просто принять их за бесшовное целое, но если приглядеться, ничто не бесшовно и ничто не просто.

— Тебя что-то беспокоит? — спрашивает он.

Я встаю.

— Пойдем со мной.

Он сводит брови и принимается собирать посуду, но я говорю: «Мы потом этим займемся» — и иду в сторону спальни. Он медленно идет следом. Вместо кресла у него теперь костыли, но ему все так же сложно передвигаться.

В спальне я закрываю дверь и поворачиваюсь к нему. Он сидит на краю кровати, костыли лежат рядом, и я вспоминаю ту первую ночь в комнате мотеля.

На мне все еще рабочая рубашка, я медленно ее расстегиваю.

Его зрачки расширяются:

— Что…

— У меня что-то для тебя есть. — Рубашка падает на пол. Я расстегиваю лифчик, и он тоже падает. — Не трогай. Она новая.

Я осторожно отклеиваю пластырь, покрывающий татуировку.

Ее делали очень долго, и было это мучительно. Не из-за физической боли, которую можно стерпеть. Но находиться так долго неподвижно, отдав себя на милость другого человека, противоречило всему моему естеству. Вспоминаю, как сидела, прямая как доска, вцепившись пальцами в подлокотники, и тряслась так сильно, что зубы стучали. Татуировщик все ухмылялся, словно его до чертиков веселило мое неудобство, и мне не один раз приходилось подавлять в себе желание его пнуть. Но результат того стоил.

Гвоздика с ярко-красными лепестками цветет прямо у меня на сердце. Она точно такая же, как та, которую подарил Стэнли и которую я сломала. Кожа все еще горит, она розовая по краям, но крови нет.

Стэнли округляет глаза. Он медленно тянется к цветку, но в сантиметре его пальцы останавливаются.

Я нервничаю и дергаю косичку, сопротивляясь желанию отвести взгляд и начать изучать ковер. Я чувствую себя обнаженной, но это никак не связано с отсутствием одежды.

Мое сердцебиение эхом раздается в тишине, пока я жду, что он что-то скажет. Наконец он прижимает мою ладонь к своей щеке, потом целует ее. «Красивая», — шепчет он.

Напряжение отступает, оставляя меня с дрожью облегчения. Меньше всего я хотела бы, чтобы он смотрел на меня голую и думал: «Зачем только она набила этот глупый красный пузырь между сиськами».

Он снова тянется к рисунку и останавливается.

— Больно?

— Немного.

Он легонько касается кожи слева от гвоздики. Прикосновение мягкое и робкое, словно крыло мотылька.

Его взгляд встречается с моим.

— Можешь… можешь выключить на минутку свет? — улыбается он, хотя я вижу напряжение в уголках его глаз и рта. — Мне проще раздеться с выключенным светом.

На мгновение все во мне застывает. В груди что-то подскакивает — словно судорога от предвкушения, — перехватывая дыхание. Я щелкаю выключателем.

Шелест одежды нарушает тишину. Он снимает рубашку.

Темнота настолько плотная, что ее можно коснуться, она обволакивает меня, словно черный мех, и как бы я ни вглядывалась сквозь нее, я ничего не вижу.

Его пальцы обхватывают мое запястье, он притягивает мою руку к своей грудной клетке. Под подушечками пальцев я чувствую бугристые шрамы. Он напряжен, дышит тяжело и быстро, пока я проскальзываю ниже, касаясь неровностей и гребней рубцовой ткани. Мои руки перемещаются ему на плечи, и я провожу пальцами вдоль длинного шрама, тянущегося от основания шеи вниз по спине. Помню, что он рассказывал, как сломал лопатку и врачам пришлось разрезать его, чтобы собрать кость заново, — месяцы мучений и неподвижности сжаты в одну полоску выступающей кожи. Я провожу пальцами ниже вдоль спины и нащупываю еще один шрам. И еще один. Я касаюсь его рук, на них тоже шрамы. Восемь, девять, десять, одиннадцать.

Я быстро теряю счет.

— Я хочу включить свет, — говорю я.

В его горле что-то едва заметно щелкает, он сглатывает и говорит:

— Ладно. Давай.

Но вместо верхнего освещения я включаю настольную лампу. Он стоит в одних боксерах. Янтарный свет лампы выделяет тени на впадинах под ключицами и между ребер, подчеркивает его худобу. Шрамы похожи на барельеф, высеченный на его коже: линии нахлестываются одна на другую, некоторые бледные и почти незаметные, другие свежие и ярко-розовые. Там, где в его плоть вонзались хирургические штифты, остались зарубцевавшиеся ямочки, — они рядами маршируют вдоль прямых линий бывших разрезов.

Мои руки ложатся на его грудную клетку. Я провожу пальцами по шрамам на ребрах, словно читая шрифт Брайля. История боли. Но без этой боли он не стал бы самим собой: человеком, которому хватило эмпатии начать со мной общаться и хватило смелости, чтобы меня полюбить.

— Ты идеальный, Стэнли.

Внезапно его, кажется, очень заинтересовали собственные ступни.

— Ты не обязана это говорить.

Я целую неровный шрам на его ключице, и его дыхание вздрагивает в горле. Мои губы скользят по шраму на его левой грудной мышце. Его грудь вздымается, когда я целую еще один шрам и потом другой. Я беру его руку в свою и целую ладонь. Когда мы встречаемся губами, я чувствую соленый привкус слез.

Он проводит рукой по моей коже. Когда ладонь останавливается на левой груди, я устремляюсь навстречу прикосновению.

Я хочу еще. Хочу касаться его и чувствовать, как он отзывается на прикосновения.

Моя рука опускается к его боксерам, он напрягается.

— Мои ноги все еще…

— Тебе не придется ими двигать. Тебе не придется ничего делать. Просто позволь мне.

Он выглядит озадаченным. И когда он вдруг понимает, его глаза увеличиваются.

— Ты хочешь…

— Да.

Он закрывает глаза и делает медленный вдох. Кажется, он пытается собраться с духом.

— Элви… — он открывает глаза, касается моего лица и заправляет за ухо пару выбившихся прядей. — Я не могу тебя об этом просить.

— Ты и не просишь, — отвечаю я нетерпеливо. — Это я хочу.

Я встаю на колени перед сидящим на кровати Стэнли и внезапно сомневаюсь:

— Ты не хочешь?

— Конечно, хочу, — выпаливает он. — Просто… — голос его становится тише. — Я хочу, чтобы наш первый раз был для тебя большим, чем это. Ты не должна ублажать меня. Он должен быть идеальным, чтобы о нем тебе хотелось вспоминать…

Я прижимаю его запястья к кровати.

— Стэнли. — Он удивленно смотрит на меня. — Хотя бы раз в жизни перестань жертвовать собой и дай мне сделать тебе минет.

Его глаза становятся огромными.

— Хорошо, — едва дыша произносит он.

Я отпускаю его запястья и изучаю вздыбленные боксеры. Я аккуратно спускаю их и какое-то время просто смотрю.

Я, разумеется, хорошо знакома с мужской анатомией. Я видела фотографии. Но сейчас все иначе. Это Стэнли.

Сердце колотится, рот пересох, и я понимаю, что нервничаю. Ну конечно. Я же никогда раньше не делала ничего подобного. До нашей встречи я не позволяла себе ни с кем так близко сходиться, и даже мысли об этом не было. После того, как я открылась Стэнли, рассказав самые темные секреты своего прошлого, физический контакт не должен быть столь ошеломляюще значимым.

Наши взгляды встречаются. На его лице выражение, для которого я не могу подобрать слов. Меня немного успокаивает, что для него это так же непривычно. Я кладу руки на его узкие бедра.

— Ты готов?

Он кивает. Я сглатываю несколько раз, чтобы выработать больше слюны, и наклоняю голову.

Он напрягается, но сразу расслабляется. Сдаваясь, доверяя.

Как только я перестала тревожиться, все оказалось просто. Я растворяюсь в этом, мое сознание полностью сосредоточено на его реакциях, и я двигаюсь в соответствии с ними. Я прислушиваюсь ко всему, к малейшим задержкам и дрожи его дыхания, к его тихим хриплым гортанным стонам, к шелесту белья под ним.

Стэнли никогда не давал себе расслабиться как сейчас. До этого момента я не осознавала, как сильно мне хотелось увидеть его таким — беззащитным, чтобы он не тревожился, не думал, не переживал за меня, не сомневался в себе и не искал одобрения. Увидеть, как он отдается своим ощущениям, своей собственной нервной системе. Где-то глубоко внутри меня пульсирует, нарастая, боль. Я не обращаю на нее внимания, вытесняю ее в дальний угол своего сознания, чтобы сохранить остаток его холодным и эффективным, как компьютер.

Когда он смыкает веки, я замираю. Мне необходимо видеть его глаза, мне нужна вся доступная информация, чтобы понять, если я сделаю что-то не так. Я поднимаю голову ровно настолько, чтобы успеть сказать ему: «Держи их открытыми».

Его глаза резко открываются, и я снова опускаю голову.

Его мышцы напрягаются и сжимаются в моей ладони. Дыхание учащается.

— Элви, — выпаливает он, — я, я сейчас… — он вскрикивает.

Не успев вовремя отстраниться, я сгибаюсь пополам в приступе кашля. Со слезящимися глазами я убегаю ванную, чтобы прополоскать рот и выпить немного воды из-под крана. Когда я возвращаюсь, он, запинаясь, начинает извиняться. Я останавливаю его поцелуем, затем кладу голову ему на грудь. Его сердце все еще бешено колотится. Через какое-то время сердцебиение замедляется. Он кладет руку мне на спину и шепчет: «Было очень хорошо».

В голове у меня гудит. Я чувствую себя так же, как после первых двух глотков вина, прежде чем голову затуманило. Легкость и приятное тепло.

Я сделала это, думаю я. Я дала ему это почувствовать.

Он протягивает к моему лицу руку, проводит пальцами по скулам. Убирает прядь мокрых волос за ухо.

— Ты как себя чувствуешь? Ты… ну в смысле… — Его глаза быстро моргают, изучая мое лицо. — Ты хочешь, я что-то сделаю?

— Что, например.

Он касается меня через брюки — легким, мягким прикосновением.

Мое сердцебиение учащается.

Сейчас было бы очень просто остановиться. Отступить, передумать, нащупать свой центр контроля. Но я не хочу останавливаться.

Я медленно снимаю джинсы и белье.

Сначала он нежен, почти что сдержан. Я держу себя ровно, едва ли дышу, пока он изучает меня… затем постепенно я расслабляюсь. Под его прикосновениями я начинаю изгибаться, словно кошка, мое тело движется само по себе.

Ощущения странные. Новые. Но не плохие. Я чувствую давление, немного жжение. Я извиваюсь.

— Элви? — говорит он низким и тревожным голосом. — Ты в по…

— Не останавливайся.

Он продолжает.

В какой-то момент я осознаю, что вспоминаю ту передачу о дикой природе, которая навела меня на мысль предложить ему это, — с белыми медведями, спаривающимися в снегу, — как деловито и бесцеремонно это было и как в то же время привлекло меня, потому что казалось очень простым. Сейчас все иначе. Я должна была предугадать, что будет по-другому. Он, затаив дыхание, сосредоточенно смотрит на меня своими расширенными глазами, словно я единственная во всем мире — и я чувствую себя значимой. Каждое движение, каждых вздох имеют значение. Мы оба так уязвимы, так открыты друг другу, и наконец я не чувствую желания отвести глаза.

Стэнли, я думаю. Стэнли, Стэнли…

Потом все погружается в туман.

Когда я возвращаюсь в себя, я лежу рядом с ним, в его объятиях. Я чувствую невесомость, словно парю над собственным телом и смотрю вниз на нас обоих в кровати.

Он обнимает меня крепче.

— Ты в порядке?

— Да.

Моя кожа влажна от пота, голова кружится, слишком много для восприятия, слишком много всего, и на мгновение мне хочется взять свой кубик Рубика, почувствовать в руках его прохладный успокаивающий пластик, однозначность и простоту цветных рядов, выстраивающихся с щелканьем. Вместо этого я фокусируюсь на нежных сжимающих объятиях Стэнли, на тепле его кожи.

На данный момент этого достаточно.

Он гладит меня по бедру. Я сворачиваюсь рядом с ним, кладу голову ему на плечо.

— Я люблю тебя, — шепотом произносит он мне на ухо.

Я открываю рот. Сначала слова не хотят выходить. Даже сейчас горло сжимается, тело сопротивляется под грубой силой привычки. Затем что-то внутри расслабляется.

— Я тоже тебя люблю, Стэнли.

Он держит меня в объятиях крепко, в его руках я словно в укрытии, в норе, и он зарывается лицом в мои волосы.

Я слышу низкий, специфический звук, похожий на воркование голубки, он такой тихий, что почти неразличим, и я понимаю, что он исходит из моего собственного горла. Такой звук кролики издают, когда счастливы.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

— Ты уверена? — спрашивает Стэнли.

Я осматриваю квартиру. Кроме рядов картонных коробок с ярлыками «КНИГИ», «DVD» и «РАЗНЫЕ ВЕЩИ», в ней пока ничего нет.

— Я уверена. В любом случае уже несколько поздно обдумывать наше решение.

Остальную мебель грузчики перевезут завтра. Сейчас же все, что у нас есть, — это кровать и телевизор. И клетка Матильды, стоящая на полу. Хомячиха грызет свой корм, совсем, кажется, не обращая внимания на смену обстановки.

Я сижу на краю кровати и кручу в руках кубик Рубика.

Стэнли подходит, опираясь на трость, и садится рядом.

— Я знаю, что перемены для тебя — большое дело, — говорит он. — И знаю, что тебе нравился мой дом.

— Отсюда ближе до Эльмбрука и до твоего колледжа. Так проще.

Рядом с клеткой Матильды несколько коробок с надписью «ВЕЩИ МАМЫ».

— Что ты собираешься с ними делать, — спрашиваю я.

— Скорее всего, отдам на благотворительность.

Я киваю и смотрю на него краем глаза.

— Что ты чувствуешь?

Он улыбается одним уголком губ.

— Я в ужасе. Но в хорошем смысле, — он оглядывает квартиру.

Ему назначили новое лечение и делают уколы, повышающие уровень коллагена в костях, теперь голубизна его белков уже не так заметна. Но я все равно различаю легкий оттенок, словно холодный голубоватый блеск белого жемчуга.

— Да.

Свет льется из живописного окна в гостиную, освещая белые стены. Все здесь кажется очень ярким. Потребуется время, чтобы привыкнуть.

— Вся кухонная утварь в коробках, — говорит он. — Давай сходим поесть куда-нибудь? Кажется, тут рядом есть кафе с блинчиками.

Я киваю, натягиваю толстовку, и мы выходим из квартиры. По пути проезжаем парк, в нем маленький пруд и лавочка.

— Погоди, — прошу я.

Он паркует машину, мы выходим и садимся на лавочку друг рядом с другом. По воде плывет пара гусей. В траве копошится крольчиха. Она останавливается и поднимает голову, ее уши настороженно подергиваются.

Мы просто сидим. Под ногами размякшая от талого снега коричневая после зимы трава. Я замечаю несколько нежных зеленых ростков, пробивающихся к солнцу, и вдыхаю крутой, холодный воздух. В нем можно различить новый, напоминающий о скором тепле запах.

— Забавно, — говорит он. — Я размышлял над той фразой из «Обитателей холмов»: «Мое сердце стало одним из Тысячи». Я знаю, что она о скорби, но для меня она всегда отчасти звучала как-то… обнадеживающе. Словно речь о том, чтобы стать чем-то большим, чем ты сам. О соединении с другими людьми или миром.

Над нашими головами растянулся небосвод, синий и ясный, и я чувствую ощущение приподнятости, ощущение раскрытия. Мое сердце стало одним из Тысячи, думаю я, примеряя новое значение. Оно кажется точным.

Я вспоминаю, как первый раз увидела Стэнли, сидящим на скамейке, точно такой же, как эта. Помню, как расстроилась, что какой-то незнакомец занял мою территорию и нарушил мою аккуратно спланированную последовательность действий. Я хотела встать, уйти и никогда не возвращаться. И едва этого не сделала, но что-то меня остановило. Чем же было это «что-то»?

Искоркой любопытства? Случайным импульсом электроактивности в какой-то глубоко спрятанной извилине мозга? Раскрытием и закрытием ионного канала одной нервной клетки. Вращением субатомной частицы внутри этого канала. Что-то столь малое, кажущееся столь случайным. А теперь у меня со Стэнли общий дом. Быть с ним кажется чем-то простым и естественным, словно так может быть всегда.

Головой я понимаю, что не существует такой вещи, как бесконечность. Однажды мы умрем, и наши кости превратятся в прах. Однажды человечество погибнет, и землей будут править разумные кролики или машины, которые мы оставим после себя. Или существа, которых мы даже не можем представить. А потом Солнце взорвется и поглотит Землю и все другие планеты, и Вселенная продолжит расширяться, пока гравитация не ослабнет и все не улетит в темноту, и все звезды станут беззвучными и холодными, и сама материя обратится в ничто. Время закончится, и не останется ничего, кроме безграничного, холодного, пустого пространства. Атомы, из которых когда-то состояли наши тела, разлетятся на невообразимые расстояния.

Но все же мы не понимаем, как соединяются субатомные частицы. Частицы, которые физически взаимодействовали, соединены квантовой запутанностью. Они будут реагировать друг на друга даже в разъединенном состоянии, неважно, на каком расстоянии, они будут соединены неосязаемыми проводами сквозь пространство и время.

Я закидываю голову, глядя в яркое небо, и улыбаюсь. Стэнли протягивает руку, и я беру ее, мои пальцы легко и естественно переплетаются с его пальцами. И я ловлю себя на том, что думаю о моменте, когда много лет назад я очнулась в больнице, выбравшись из озера. Я вспоминаю слова врача: «Девочке повезло».

И впервые в жизни в это верю.

Примечания

1

Го — логическая настольная игра, цель которой — захват территории противника. (Здесь и далее — примеч. пер.)

2

Зеркало — в орнитологии контрастное, часто блестящее поле вдоль заднего края крыла некоторых птиц, в первую очередь уток.

3

Крейгслист (англ. Craigslist) — сайт электронных объявлений, пользующийся большой популярностью у американских пользователей интернета.

4

Англ. murder также может значить «убийство», однако в орнитологии, на которую ссылается Элви, «murder of crows» — это стая ворон.

5

Англ. meltdown может означать как срыв от сенсорной перегрузки у людей с аутизмом, так и аварию на атомной станции. Здесь автор использует многозначность термина.

6

«Have Yourself a Merry Little Christmas» — одна из самых популярных рождественских песен, известна в исполнении Джуди Гарленд и Фрэнка Синатры.

7

«O Come, All Ye Faithful» — англоязычная версия католического рождественского гимна «Adeste fideles».

Content

А. Дж. Стайгер
Когда мое сердце станет одним из Тысячи

От автора

~

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Примечания