Франк Буис

Пьющие ветер

Franck Bouysse

Buveurs de vent

Дизайн обложки Анны Стефкиной

© Editions Albin Michel — Paris, 2020

© Чепига В. П., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2022

* * *

Они хотели вырваться из нищеты,

но звезды казались им слишком далекими.

Ницше. Так говорил Заратустра

Пролог

Мужчина и его тень шли за женщиной по поросшему деревьями склону горы. Мужчина продвигался с трудом, горбился, потому что нес на спине завернутый в оленью шкуру тяжелый груз — их вещи, и привязанные к поясу ракушки позвякивали при каждом его шаге. Женщина на спине ничего не несла, она держала на руках ребенка. Тот не плакал, хотя и не спал. Мужчина шагал осторожно, чтобы не споткнуться, а еще он искал какие-нибудь следы, говорившие о том, что до них здесь уже кто-то проходил.

Вскоре они добрались до вершины холма. Мужчина бросил взгляд на лежащую внизу долину, потом посмотрел на женщину, а та — на ребенка. В глазах мужчины появилось беспокойство. Он уже было собрался продолжить путь, но женщина схватила его за руку. Может быть, она не хотела туда идти: вдруг там, в густой траве, через которую иногда проблескивали темные воды извилистой реки, спряталось какое-нибудь чудовище. Кто знает. И кто знает, ответил ли он что-нибудь, или же ему хватило и ее молчаливой уверенности в том, что она заметила что-то, невидимое его глазу; может, это что-то было зарождающейся мечтой, планами на оседлую жизнь, надеждой на окончание пути. Никто этого не знает, никто не помнит, потому что потом, в будущем, никто из них не подумал о том, чтобы записать свою общую судьбу, и вот теперь она потеряна, и их уже забыли, они не превратились в легенду, не пронеслись через века.

Место это назвали Гур Нуар. Кто выбрал это название, тоже неизвестно, может быть, мужчина, а может, и женщина. Вероятнее, кто-то из их детей. Пока что говорить об этом нужды нет. Пусть разворачивается пейзаж, пусть выскакивает, как лезвие выкидного ножа, которое так долго лежало себе в рукоятке с выгравированными именами и лицами. Все это происходило не так давно. Достаточно завести часы, стрелки которых остановились на этом раннем часе, и вот мгновение застыло в жидком циферблате реки, достаточно погрузиться в историю, во времена далеко не первого мужчины и не первой женщины на земле, в миг, когда человек, ставший трупом с перерезанным горлом, без единой кровинки в лице, проплыл по реке, когда его захватило в водоворот, стало бросать об острые камни, а потом проткнуло острой веткой, которая отломилась от какого-нибудь дерева во время грозы. Достаточно вернуться к этой реке, оказаться среди собравшихся на берегу потомков первого мужчины и первой женщины и представить себе то, что было до этого, с помощью того, что было после.

Ни птицы, ни змеи, ни зверя, ни насекомого, ни дерева, ни травинки, ни камня, никого, кого бы увиденное расстроило. Лишь один мужчина в толпе почувствовал глухую непонятную боль, предчувствие собственного конца, росток будущей смерти, после которой будет новый мир, и некоторые уйдут, а некоторые останутся.

Чтобы свидетельствовать о том, что случилось дальше, нужно рассказать о тишине с помощью слов, хотя никаких слов не хватит, чтобы передать реальность, да это и не обязательно. Но свидетельствовать нужно. Нужно рассказать о малом и о великом. Нужно вернуться туда, на самую вершину, на тот холм, где появились тот первый мужчина, несущий груз за плечами, та первая женщина с ребенком, вернуться на века назад, когда первая женщина с надеждой посмотрела на природную зеленую колыбель, думая, что эта колыбель подходит и для них, и для их будущих детей, и для детей их детей, нужно увидеть этого мужчину, похожего на уснувшего у входа в собственную нору зверя, смиренно посмотреть на забытые миры.

Среди стоявших по берегам реки мужчин, что застыли, как экспонаты в музее восковых фигур, и смотрели на труп, похожий на соломинку, проткнутую другой соломинкой, находился, скорее всего, и виновник убийства.

Люди встречались взглядами, отводили глаза, ошарашенные, подозрительные, желающие перейти в нападение или отступить, ищущие улику, которая помогла бы им понять, почему человек превратился в это, в тело, что несут воды реки; люди пытались угадать, что за сила превратила его в уносимое течением ничто. Потом они будут размышлять, каждый по-своему, иногда одинаково, но истинной не станет ни одна их мысль. Ведь доказательств нет.

В течение следующих дней несколько мужчин попытались повернуть реку вспять, думая, что смогут стереть из памяти этот ужас, что смогут сделать так, что труп поплывет вверх по течению и исчезнет. Их было так мало, что они быстро бросили эту затею и смешались с остальными, потому что не хотели быть одиночками, не хотели, чтобы их исключили из возведения нового мира. Ведь речь шла именно об этом — построить новый мир на костях распятого в реке человека, именно сейчас, когда время решало все, налипая на летопись бытия, как мухи на липкую ленту, время текло, вбирая в себя воспоминания, которые никто не обсуждал.

А сейчас пришло время дать волю словам, никого не щадя, ни невинных, ни виноватых, эти слова тоже исчезнут, но они будут существовать ровно столько, сколько о них будут помнить.

История началась, когда они еще ничего не знали о том, каким станет их мир, а старый мир родил их лишь для того, чтобы переместить в новый. Они ничего не знали о создающейся истории, но были готовы рассказать свою историю, рассказать на свой лад: у кого-то будет дрожать голос, а кто-то, сдержавшись, сможет сделать вид, что ему все равно. Так и произошло, рассказанная история, та, что их наконец объединила, дала им иную цель, и вовсе не для того, чтобы обнаружить виновного.

И кто сейчас скажет, что это им не удалось?

Кто посмеет это сказать?

1

Их было четверо, но они были, есть и будут одним целым. Это читалось в лицах этих четырех ребят, крепких, сплоченных, закаленных. Четыре ребенка, четыре жизни, которые переплетались и начинали складываться в одну. Три брата и сестра, рожденные в Гур Нуар.

*

После школы дети отправлялись к виадуку — монументальной арке, которая поддерживала железнодорожные пути. Под аркой текла река, проходила как нитка в игольное ушко. Вечерами, когда погода была хорошей, солнце играло на глади реки, превращая воду в тысячи изогнутых ртов; на растрескавшуюся землю ложились тени, создавая причудливые фигуры, которые исчезали с заходом солнца, как будто их стирал какой-нибудь глупый божок. В хмурую погоду по реке клочьями летел туман, и казалось, что это мечутся призраки, не зная, в какой мир податься. На арке собирались крупные капли дождя, они падали, играя на солнце, а потом исчезали. Под виадуком пряталась какая-нибудь рыбацкая лодка, которую привязывали к колышку; лодка постоянно билась о сложенные из гранита выступы моста. Как будто под водой кто-то жил и этот кто-то дергал за веревку, кто-то огромный и бесчувственный, ни бог, ни судья, кто-то, кто просто существовал и давал людям иллюзию собственной значимости, собственной нужности.

Марк, Матье и Мабель ходили к реке, чтобы подольше не возвращаться домой. Дома они чувствовали себя почти посторонними, а здесь, у реки, придумали себе собственное царство. Люк их уже поджидал, его выгнали из школы: учительница опустила руки и сказала родителям, что ему уже ничем не помочь. Они сидели все вместе и долго мечтали, мечты становились почти реальностью, каждый что-нибудь рассказывал, они жались друг к другу, как бездомные котята, которые вот-вот покинут мусорные бачки и полезут на крышу.

Именно десятилетней Мабель пришла в голову мысль принести веревки и прикрепить их к перилам виадука. Братья сочли идею замечательной и удивились, почему первыми до этого не додумались. Они взобрались на виадук по самой некрутой тропинке, и каждый нес за спиной веревку, как заправский альпинист. С виадука открывалась вся долина с каменоломнями, теплоэлектростанция и дамба, вдали были видны отдельно стоящие дома, которые в конце концов переходили в городские постройки; дома напоминали одинаковые декорации, потому что к ним ничего нельзя было пристроить, даже курятник, без официального разрешения властей.

Дети продумали все до мелочей. Они крепко привязали веревки к перилам, две на одной стороне виадука на расстоянии метров двадцати друг от друга, а две другие строго параллельно на противоположной стороне. Матье предложил скрутить веревки, чтобы они были более прочными, из соображений безопасности. Потом каждый бросил один конец веревки вниз, а другой привязал к поясу. Завязывать узлы поручили Марку, потому что он выучил целую кучу по одной книге.

Матье спустился первым, чтобы показать, как правильно. Повис над рекой и помахал им рукой. Остальные тоже стали спускаться по веревкам, а потом все вместе застыли в воздухе, как паучки в паутине, ожидая поезда.

Вдали загудел локомотив, и ребята заорали, крики сливались, отгоняя страх и наполняя их сердца счастьем. Поезд несся по рельсам, те начали вибрировать, и вот веревки тоже затряслись, и каждый почувствовал чистые вибрации истинной жизни. Как будто для всех четверых время остановилось. Ощущения были сильнейшими.

Поезд скрылся из виду, и ребята молча переглянулись, расслабились, вновь ощущая окружающий мир. Вдруг Люк принялся раскачиваться на веревке и смеяться. Другие последовали его примеру, они тоже захохотали, им казалось, что легкие все больше раздуваются, но воздух был не таким, как на твердой земле. Река, деревья и небо — все перемешалось, как будто кто-то встряхнул волшебный стеклянный шар.

Поначалу им пришлось повоевать с птицами, которые гнездились под сводом моста. Некоторые нападали на них, как крохотные летучие матадоры, защищали свои гнезда или просто территорию, да так, что ребята стали брать с собой палки, которые крепили к поясу, для защиты, играли в мушкетеров и громко хохотали. Одна из птиц, сокол, как сказал Матье, который наизусть знал всех птиц и вообще все, что есть в природе, чуть не выклевала Люку глаз, у него на правой скуле даже остался шрам, полученный в бою, которым Люк очень гордился, так гордился, что даже украдкой расковыривал ранку, чтобы шрам не зажил, чтобы все знали, какой Люк храбрый. Постепенно птицы привыкли к их присутствию и стали чувствовать себя в безопасности. Больше не нападали, не кричали, иногда лишь задевали крыльями, как будто приветствовали, как будто показывали, что дети стали частью их мира, частью, необходимой для природного равновесия; но глаз с ребят не спускали.

Ребята же пока еще просто бросали вызов судьбе, наслаждались чистой свободой этого мгновения, о котором будут помнить до самой смерти. Опасности они не страшились, они даже не думали, что веревки могут стереться или вообще лопнуть. Они даже представляли, как перережут веревку, но никогда друг другу об этом не говорили. А если бы кто и перерезал, то, наверное, и остальные бы последовали его примеру, чтобы если уж и упасть, то всем вместе. В будущем никто из них не мог с уверенностью сказать, что игра тогда не стоила свеч.

Семья Вольни жила в двухэтажном доме недалеко от дамбы и ТЭЦ. На узком участке земли с южной стороны дома выращивали сезонные овощи, следуя лунному календарю и кое-каким приметам, которые тоже приносили свои плоды.

Дом построил прапрадедушка Марты, матери, прямо на каменистой почве. Здание сложили из камней, добытых в каменоломнях Гур Нуар, крышу сделали из дубовых досок и покрыли черепицей. Полфасада занимал сколоченный из оставшихся досочек навес, служивший козырьком, на углу дома росла юкка, и ее крепкие и острые, как штыки, листья щетинились копьями. На выложенном из лиственницы возвышении поставили бревенчатую скамью, которую приколотили к стенке. На нее всегда садились покурить мужчины, женщины же занимались домашними делами и к мужчинам никогда не подсаживались.

Каждый год осенью мужчины проверяли, не протекает ли крыша, крепок ли остов, если надо, что-то подлатывали, поэтому ничто никогда не ломалось. Эта семья особенной не была, так же поступали и в других немногочисленных домах в долине, поэтому и недели не проходило, чтобы не раздавалось ни ударов молотка, ни визжания пилы или иных звуков, как будто люди настраивали какие-нибудь музыкальные инструменты.

На втором этаже в доме семейства Вольни было пять скудно обставленных одинаковых комнат со стенками тонкими, как папиросная бумага. На чердак постепенно сносили разный ненужный хлам, кое-какие сувениры, о которых особо никто и не вспоминал. На первом этаже находилась общая зала, которая служила и кухней, и трапезной, никому и в голову не приходило назвать это помещение столовой, когда вся семья собиралась и поглощала пищу молча, как будто без особого желания, без особой радости оттого, что все собрались вместе. Еще в доме была ванная и комнатка, в которой после случившегося жил дедушка.

Когда бабушка Лина была жива, она рассказывала детям об огромном пауке, который жил прямо на ТЭЦ. Ребята часто видели всяких разных пауков. Они знали, что пауки могут ловить насекомых, а еще — что они очень изобретательны в своей жестокости. Они представляли себе агонию жертв пауков, но им никогда не приходило в голову, что добычу можно освободить, и вовсе не из какого-то садизма, а потому, что дети не чувствовали себя вправе вмешиваться в природное равновесие, хотя всерьез об этом не размышляли. Бабушка же рассказывала о совершенно другом пауке, еще более безжалостном, как она утверждала. Она со всей серьезностью объясняла, что паутину, которая опутывает станцию, беспрерывно плетет этот самый паук.

На каждой стене ТЭЦ до самой крыши были грязные окна, очень похожие на паучьи глаза. На глаза паука, которого питали воды реки. Эти глаза наблюдали за обывателями, горели ярким светом, и люди уже без этого света не могли, он делал их не такими дикими, но кое в чем порабощал. Паук никогда не покидал ТЭЦ, но когда ребята пробегали поблизости от станции, то слышали, как внутри что-то шумит, и представляли, что это паук плетет свою черную паутину, чтобы захватить новые территории, и дети переглядывались кто из них в конце концов отважится и первым проберется внутрь?

Когда-то дедушка Эли каждый день заходил на ТЭЦ с жестяным ведром в руках. Он по-своему кормил черную вдову, чтобы она продолжала плести из своего разбухшего, воспаленного живота паутину, чтобы продолжала плести свои мечты о захвате мест намного более далеких, чем долина. Позднее наступит черед Мартина, отца ребятишек, взять на себя эту благородную задачу, когда с дедушкой произойдет несчастный случай. Ну а потом все завертится очень быстро. Бабушка умрет, так и не рассказав мальчишкам, чем закончилось дело. Они узнают об этом довольно скоро, о конце истории. Им этого будет не избежать. Ну а пока они питали воображение, мечтая о завоеваниях. Они так и не решились спросить отца или мать, да и других людей, которых они видели выходящими из ТЭЦ, сгорбленных, уставших, как будто те оставили там часть себя, как будто ими и питалось чудовище, а совсем не твердой пищей, питалось, а потом отрыгивало этих утомленных людей, и они молча возвращались домой.

Так и жили люди из долины: вечные дети, которые слишком долго ждали разгадки тайны, так они и умирали, слишком слабые для того, чтобы открыть дверь в нору чудовища, будто бы они не были этого достойны, не были достойны даже того, чтобы им сказали спасибо за работу, у них ничего не осталось, и смысл их существования оплела паутина, огромные размеры которой впечатляли детское воображение, ведь они так и не перестали быть детьми, хотя и стали ограниченными взрослыми людьми.

На самом деле послушные люди, которые населяли этот уголок мира, становились пленниками паутины, как только появлялись на свет. И может, худшее в этом было то, что из поколения в поколение передавалась вызывающая жалость гордость; люди гордились, что живут в лапах этого чудовища, жертвенность придавала их жизни смысл. Никто и не думал переезжать, потому что считалось, что лучшего места для жизни нет. Никто бы не смог ответить, сколько времени это уже продолжалось. Люди исчезали, их заменяла свежая плоть, и новые поколения были рады подчиниться незыблемому закону, жить как в коконе, они уже были мертвы, как только появлялись из материнской утробы, жить лучше они и не надеялись, чтобы потом не наступило разочарование. По крайней мере, разочарование от той судьбы, что была обещана им всем, без исключения, без различия расы или пола. Судьбы, сплетенной из одной и той же нити.

В городе иллюзий было не больше, чем в остальных местах в долине. Каждое поколение жертвовало поколением следующим, возлагая его на алтарь паучьего бога, потому что предложить детям лучшую жизнь считалось настоящим предательством по отношению к чудовищу. Единственным, что хотели взрослые, было продолжение жизни, передача новому поколению чувства подчинения и страха, убийство любой детской мечты. Главное, никогда не верить в свои мечты, даже не уважать их, а то будет горько проигрывать. Надо смириться с поражением еще до самого сражения. Если отказаться от боя, то ничего плохого уже не случится. Но все-таки для большинства детей кое-какой свет был, был, даже для ребят из самых ужасных семей; был, когда они сидели у реки и пытались понять ее язык, ее тайну. Но потом они вырастали и видели в реке лишь жидкость, она укачивала на своих волнах их души, колыхала их, как водоросли у камней. А если они и пробуждались, то было уже слишком поздно.

Весь город принадлежал хозяину паука, Джойсу. Никто не знал его возраста; так часто бывает, когда не видишь, как растут те или иные люди. Когда он приехал, в городе имелись главная улица с жалкими домишками, церковь и площадь, в центре которой бил фонтан и стояла статуя какого-то генерала, имя которого на цинковой дощечке уже было не разобрать.

Джойс явился в город в октябре, ближе к вечеру, в руке он нес небольшой кожаный чемодан, такой бывает у врачей, с металлической окантовкой и замочком с ключиком. Никто не слышал, чтобы тарахтела привезшая его машина, а вокзал тогда еще не построили. Позже рассказывали, что он приплыл на лодке, которую оставил у виадука, лодку эту больше никто никогда не использовал.

По приезде Джойс сразу отправился в самый большой дом, где находились харчевня и гостиница. В дверном проеме висел тяжелый бархатный занавес, закрывая обзор. Джойс ознакомился с размещенными на стеклянной двери расценками на номера. Потом огляделся, убедился, что за ним никто не наблюдает, подсчитал наличные, чтобы хватило заплатить за неделю вперед.

Пройдет десять лет, он сделает выгодные вложения и завладеет всем городом, а главная улица разрастется, как грибница. Каждая новая улица будет носить его имя и номер, кроме Главной улицы Джойса, Джойс-Принсипаль. Говорят, что он собственноручно стер фамилию со статуи генерала, чтобы тот не составлял ему конкуренции. Джойс захватил власть над всей долиной Гур Нуар, и ему ни разу не пришлось никому ничего объяснять, тем более то, откуда он взялся. Больше всего он гордился тем, что возвел ТЭЦ с огромными турбинами, где использовал речные воды, бившиеся о дамбу, как о лоб громадного быка.

Джойс не верил ни в каких богов. Он мыслил строительными терминами, никому не доверялся, а если заговаривал, то только для того, чтобы отдать однозначный приказ. Он жил один в шестиэтажном доме в центре города, который построил для себя. Каждый вечер спал в новой комнате, а в какой именно — решал только он один. Разные входы и выходы круглосуточно охраняли люди и собаки. Здание он покидал редко, почти исключительно для посещения конторы в ТЭЦ, шел туда пешком в сопровождении вооруженных телохранителей, которые держали на поводке огромных псов с купированными треугольником ушами и в намордниках. Джойс даже ничем и не выделялся, потому что одевался, как охранник, и тоже носил револьвер. В контору он являлся рано утром. Открывал укромную бронированную дверь, входил в большой кабинет, откуда руководил всеми делами. На каждом его предприятии был поставлен начальник, который отчитывался перед ним раз в неделю в этом самом кабинете. Джойс подбирал начальников из местных. Он по опыту знал, что успех в жизни делает людей безжалостными к себе подобным.

ТЭЦ была детищем Джойса, средоточием его всевластия, и он никому бы не отдал бразды правления. Из кабинета он не выходил и не обедал. Питался исключительно собственными амбициями, что оплетали сложными и непонятными сетями все его дела. Царство Джойса было основано на страхе. Рабочие ТЭЦ почти никогда с ним не сталкивались, но знали, что Джойс тут, что их судьба в его руках. Они чувствовали его присутствие, увязая в его паутине, как маленькие жучки. Они боялись шпионов, сами шпионили друг за другом, думали, что знают, кто стучит, кого-то просто подозревали. Никто не осмеливался открыто жаловаться на низкую зарплату или условия работы. Если в прошлом кто-то и заговаривал об этом, то лишь под воздействием винных паров, но если это куда и вело, то разве что на кладбище. Так что угольки тихо тлели, жара никто не раздувал, боясь, что в огне так и сгоришь в одиночестве. А жертвовать собой никто не хотел, не собирался быть зачинщиком бунта. Глухое недовольство так и затихало, как выброшенный в реку неразвившийся плод. Чтобы что-то поменялось, в эту бетонную постройку должен был проникнуть ветер перемен, но Джойс никогда бы такого не допустил.

У Эли были золотые руки. Когда он работал наладчиком на ТЭЦ, мог починить что угодно, улучшая то, что уже существовало, выдумывая новое, обновляя старое. Он был таким изобретательным, что находил решение любой проблемы. И никогда не бахвалился. Результат говорил сам за себя, и этого ему хватало. У него была отличная репутация, но за стены ТЭЦ она так и не вышла. Может, он распорядился бы своим талантом иначе, если бы был хоть чуточку более амбициозным. Но тогда бы пришлось уйти. Это ему и в голову не приходило, когда было еще не поздно. Он гордился тем, что нашел свое место в этом мире, что играл подходящую ему роль; по крайней мере, он так думал, пока этот самый мир, такой хрупкий, не разрушился.

В то время Эли работал в паре с Сартором, типом ленивым и ушлым, которого ему навязали, тот был родственником бригадира, напивался с утра пораньше и прихлебывал во время рабочей смены. Эли должен был работать и за себя, и за своего некомпетентного напарника. И вот однажды недоглядел, в очередной раз исправляя какой-то косяк Сартора: поскользнулся, его правая нога по колено застряла в механизме, который он сам когда-то установил, чтобы приводить в движение механическую ленту, идущую в котельную. Эли сообразил нажать на кнопку и обесточить дорожку, пока Сартор стоял как столб и пялился на его искореженную ногу и текущую кровь. Если бы не кнопка, Эли бы всего туда затянуло.

Хирург, видя такие повреждения, предпочел ампутировать ногу до бедра, чтобы избежать заражения крови. Этот искусник был так в себе уверен, что никто и не подумал с ним спорить, да и в общем, он и сам не собирался никого ставить в известность о таком решении до окончания операции.

Потом Эли Сартора не винил, но не из-за того, что был таким уж милым, нет, из-за не к месту появившегося чувства гордости. Сартор пришел навестить его дома всего один раз, принес бутыль самогона в бумажном пакете. Эли, весь в поту, сидел на кровати, снизу по пояс закрытый белой простыней. Сартор все смотрел на появившуюся границу там, где прежде что-то существовало.

— Больно? — наконец проблеял он.

Эли ничего не ответил. Взял из его рук бутыль, отогнул бумагу, чтобы показалось горлышко, и начал пить маленькими глотками, не предлагая Сартору, как будто того и вовсе не было, как будто его вообще никогда не существовало.

— Мне жаль, знаешь, я себя так виню… Может, я могу как-то помочь…

Эли пил. Он никогда столько не выпивал за раз. Он смотрел на бутыль быстро мутнеющим взглядом. На криво наклеенной этикетке стали плясать цифры. Если бы ему хватило сил, он бы запустил бутылью в рожу Сартора, и тот, наверное, это почувствовал, потому что отступил на шаг, и потом так и стоял в отдалении, не сводя глаз с бутыли, которая мерно ходила туда-сюда, как поршень, Эли подносил ее ко рту и ставил на время туда, где заканчивался обрубок ноги.

Сартор снова извинился, а поскольку Эли так ничего и не сказал и бутыль опустела, он ушел и уже никогда больше не приходил.

Как только раны затянулись, Эли долго рассматривал то, что осталось от ноги, хотя память упорно заставляла его представлять ногу прежней, и это было уж конечно никакое не чудо, а просто худшая из той лжи, на которую способно тело, думающее, что оно еще целое. Потом к Эли частично вернулись силы, и он попросил, чтобы ему принесли дерево и инструменты. Он, еще лежа в кровати, начал делать себе пару костылей. Каждый вечер приходила Лина, вытряхивала белье и выметала из комнаты опилки, потом бросала их в печь и возвращалась с тарелкой супа. Прошло несколько дней, и Эли сел на край кровати, потом оперся на костыли и встал. Прошелся по комнате и снова сел на постель; он устал так, будто бежал через всю долину.

С того времени костыли постоянно стояли по бокам от стула, как сложенные для отдыха крылья. Ближе к вечеру он брал их, вставал и выходил. Ковылял к центральной площади и в задумчивости садился на бортик фонтана. Часто, собираясь домой, он начинал крутиться вокруг своей оси, как пес вокруг собственных экскрементов, как будто искал равновесие, потом замирал, переводя дыхание, и смотрел на статую генерала, которая возвышалась над фонтаном, застыв в героической позе, с саблей наголо, а затем начинал кричать что-то непонятное, провожая взглядом бегущие по небу облака. Прохожие спешили обойти его стороной, думая, что у него приступ безумия.

Эли тоже в некотором роде укусил паук. Это стоило ему ноги, искорки в глазах потухли; достойные всяческого доверия свидетели говорили, что в далеком прошлом эти искорки у него были. На самом деле Эли кричал, чтобы не заплакать, а когда у него пересыхало в горле, снова садился на краешек фонтана, чтобы отдохнуть. После всего этого он шел домой и запирался у себя в комнате, в глазах у него еще стояли злые слезы, постепенно сменяющиеся бесконечной грустью. Тогда он часами лежал и смотрел на теперь уже пустую бутыль, что когда-то принес ему Сартор, и водил пальцем по грязной этикетке. После этой самой бутылки он больше не выпил в своей жизни ни капли алкоголя.

Проклятие паука не заканчивалось. Лина умерла, когда прошло шесть месяцев с несчастного случая, произошедшего с ее мужем; да, еще одна печальная история.

Марта, которую дети звали так и никак иначе, постоянно использовала расхожие фразы из Ветхого Завета; это была ее настольная книга, и из нее торчали бесконечные соломинки, служившие закладками. Она считала, что ее Бог был могущественнее и правильнее, чем любой другой, что именно Он сотворил мир, что Он находится в самом центре Вселенной и что остальные божества были просто подделками, которых придумали позднее с единственной целью — царить над всем и всеми, как кукушка, что захватывает уже занятое гнездо. Она хитро навязывала свои убеждения членам семьи, творя перед каждой трапезой молитву, связывая следствия и причины, говоря, что все уже решено в самых высоких, наивысших сферах.

Марта родила трех сыновей и дочь. Когда на свет появился Люк, источник иссяк. Она видела истинное предназначение женщины, то есть себя, в том, чтобы усадить за стол двенадцать апостолов, но ее мечты разбились в пух и прах, когда родился этот вопящий парень, недоделанный, простачок, так что она от безнадежности обратилась к Евангелию, перекрестив Симона в Матье, а Фому в Марка, не дав другим и слова сказать против, а то семья погрузится в хаос, говорила она, указывая на священную книгу пальцем, способным проткнуть потолок.

После этой драмы дети в глазах матери постепенно потеряли всякий интерес. Она иногда смотрела на их фотографию, которая стояла на комоде, и снова и снова ничего не понимала, не понимала, почему так произошло, вспоминала о том, как разбились ее надежды из-за этого «дурачка», как она часто называла сына.

Она все больше погружалась в чтение и со временем перестала быть и супругой, и матерью, зато превратилась в настоящего дьявола в юбке. Она старалась как можно меньше реагировать на окружающее, потому что считала, что именно эмоции лежат в забвении веры. Марта делала, что могла. Конечно, ей не хватало ни слов, ни жестов, чтобы скрасить отсутствие привязанности, но она месила тесто и готовила различные великолепные блюда. Потом прислуживала каждому за столом в четком порядке: сначала давала еду мужу, потом отцу, потом детям — в таком порядке, в каком они появились на свет, — и в последнюю очередь себе. После трапезы она, как маньяк, проверяла, все ли съедено. Дочь паука, она тоже по-своему была заложницей собственных жестов и никогда не сказанных слов.

Марта крепко держала бразды правления в своих руках, а руки ее были огромны и ужасны. Иногда она сжимала руку в кулак, просто так, без видимой причины. Так ей было легче переживать страдание, сожаление, смирение, и всему этому своих детей она научить не могла. Она была уверена, что дети нужны для того, чтобы слепо следовать за тем, кого первым увидели при рождении, что от этого им будет спокойно, так они заслужат спасение души, обетованный рай после смерти. Она думала, что этого достаточно. Она долго так думала.

Марта иногда, крайне редко, смотрела на детей с грустной нежностью, и в такие моменты казалось, что она желает им другой жизни, но не может решиться заинтересовать их чем-то важным. Она была матерью, несмотря ни на что, и эта роль включала в себя то, кем была Марта, но в большей мере и то, кем или чем она никогда не осмелилась стать. Никто не научил ее быть кем-то другим. Она никогда не видела, чтобы на вишне распустился цветок яблони, особенно зимой. Именно такой образ постоянно возникал у нее в голове, когда она осмеливалась мечтать.

После несчастного случая с Эли и смерти Лины Марта перестала выносить присутствие дома своего отца. В конце концов она его возненавидела, решив, что он какое-то никчемное животное, букашка, которую не давят лишь потому, что всем все равно. Старику от такого отношения дочери было ни жарко ни холодно. Толстокожий был старик, да и других дел у него было полно. Он думал, что однажды ей от этого самой станет плохо, может быть, когда она увидит его в один прекрасный день в воскресном костюме со сложенными на груди руками, а в них вечнозеленая веточка, а лоб помазан миром. Как бы то ни было, отношение Марты к отцу не мешало ей старательно молиться в церкви, забыв, что ее Бог — это и Бог всех вокруг, сильных и слабых, и бедных, и презираемых, и грешников, и калек. С Богом она всегда могла договориться, но убеждения свои менять не собиралась.

Мартин, отец детей, уходил рано, сразу после завтрака, когда он, почти не жуя, проглатывал два больших куска хлеба с сырым желтком. Он всегда носил темно-синий комбинезон с карманом на животе, в который клал пачку сигарет, за день пачка постепенно пустела; в том же кармане он хранил зажигалку, которую заправлял раз в неделю утром по воскресеньям; всегда брал с собой жестяное ведерко с обедом, таскал его на сгибе руки, а пока шел на работу, бесконечно курил. Он тоже попал в паучьи сети. Ходил так в любое время года, на рассвете покидал дом, на закате возвращался, и казалось, что в голове у него пусто, что он таким и родился: робким, без надежд, без желаний. Но это было бы слишком просто. Он, конечно, был порождением паука, но и войны тоже.

Он часто думал о ней, о войне. Прошло время, но ничего не изменилось, война мерещилась ему наяву, являлась в снах. Горизонт заполняли корабли, Мартин думал, что противник испугается, отступит, но враг собирался биться до конца.

Мартин наблюдал за высадкой издалека, но даже так зрелище было удивительным, грандиозным.

В первое время. Потом начался ад, в этот и проклятый, и одновременно благословенный день множество душ покинуло свои тела. Мартин видел, как по пляжу бежали люди, как они стреляли куда попало, как хотели и победить, и, прежде всего, спастись. Он состоял в небольшом отряде человек из двадцати. Никто из них не бросился в атаку. Они не смотрели друг на друга, боясь увидеть в глазах товарища героический блеск. Они лежали на животах на вершине дюны, не могли отвести взгляда от разворачивающегося зрелища, они видели трупы, видели раненых и не могли пошевелиться от ужаса; пусть союзники и враги разбираются сами. Если бы они были похрабрее или поглупее, то бросились бы в гущу сражения, и, конечно, никто бы из них не выжил, они бы стали героями, о которых вспоминают по праздникам.

Так было всегда. Одни люди посылают других на войну, точно это какой-то закон природы. Ничего не меняется, думал Мартин, лежа на песке, и ничего никогда не поменяется ни для мужчин, ни для женщин; женщины надеялись, что вернется достаточно самцов, чтобы снова заселить разгромленный мир, матери передавали эту мысль дочерям, нужно ведь продолжать род, плодиться и размножаться.

Мартин вернулся домой без единой царапины, и его заподозрили в дезертирстве. Тогда он стал выходить в люди, присутствовать на чествованиях, участвовать в парадах тех, кто выжил, а из таких многие общего языка с ним не находили; его язык меж тем прилип к нёбу, он и слова не вымолвил, чтобы ненароком не рассказать об увиденных ужасах. Так что он молчал, и изнутри его медленно раздирала ярость, которую он старался сдерживать и не выплескивать на первого встречного. Кулаки у него были разбиты; он колотил по разным предметам, по деревьям, по камням. Он долго надеялся, что этого будет достаточно.

Сначала устроился разнорабочим в каменоломни. Ушел из дома и снял квартирку в городе. Несколько недель спустя на ежегодном деревенском празднике встретил Марту. Они ходили в одну школу, но никогда не обращали друг на друга внимания. В тот вечер именно она сделала первый шаг и пригласила его танцевать, а танцевать он не умел. Она попыталась его научить. Неловкость партнера ее веселила, Марта улыбалась так, как будто хотела показать, что она умеет больше, чем он. Потом он проводил ее домой. Она его поцеловала, побежала, а перед тем, как захлопнуть дверь отчего дома, обернулась. Когда Мартин вернулся к себе, то быстро позабыл о поцелуе, думая, что продолжения не будет.

С того вечера Марта находила любой предлог, чтобы оказаться у Мартина на пути, когда тот шел с работы. Как когтями вцепилась, сверкала коленками, надевала красивые платья в цветочек, а тогда у нее были отличные коленки и милые платья, почти мяукала, как кошка, которая ищет, обо что бы потереться. В то время Мартин ни о чем не думал, не сопротивлялся. Конечно, телом он вернулся с войны здоровым, но того, что он на войне потерял, не вернули бы ни поцелуи Марты, ни тем более ее бедра. На самом деле Мартин не знал, чего лишился там, на войне, поэтому позволял себя окрутить, мысленно он был не с Мартой и в то же время с Мартой, и тут как тут гаденькое чувство: дело не в Марте, любая бы сгодилась. Для Марты дело обстояло иначе, по крайней мере, она так сказала ему позднее, когда они сидели на весенней лужайке, усыпанной цветами звездчатки, похожими на маленькие белые солнышки, после того, как закончилось это самое, необходимое, но неловкое дело. Марта все продумала еще тогда, когда увидела Мартина тем вечером на празднике; Мартин сидел на скамье, и она представила, каким он с ней станет, этот мужчина, которому она не оставит выбора стать кем-то другим без нее.

— Я знала, что ты тот самый, — сказала она ему.

— Ты не могла знать.

— Конечно, могла.

— А если бы я не вернулся? — холодно спросил он.

— Но ты вернулся, — ответила она так, чтобы он понял: ее слово всегда будет последним.

Он горько улыбнулся, закурил.

— Я, по-твоему, из-за этого под пули не попал?

— Для тебя пули не было уготовано.

— Ты правда веришь в то, что говоришь?

Марта и Мартин — звучит почти одинаково.

— Если бы дело было только в этом.

— Такова уготованная нам судьба.

— Тебе не кажется, что ты ее чуть направила, куда хотела?

Марта больше ничего не сказала, смотрела на него тем же взглядом, в котором читалось, что она с самого начала все решила, что решила — будет любовь, хотя этого слова ни он, ни она никогда друг другу не говорили.

Позднее, когда Мартин будет лежать с Мартой в одной постели и вспоминать об этом разговоре, она покажется ему незнакомкой, и он станет злиться на нее за то, что она не дала ему возможности узнать ее, но он никогда ее в этом не упрекнул, не осмеливался, он даже не был способен представить, как ее можно любить по-другому.

Но в тот момент, в момент, когда их пот еще не высох, Мартину хотелось верить в чудо, хотелось верить именно из-за убедительного взгляда Марты: такой силы убеждения не было ни в одной книге, которые он читал на войне благодаря капралу Дювалю, студенту филфака, служившему вместе с ним. У Дюваля в походном мешке всегда лежало несколько книг. Мужчины сдружились после атаки, которая предвещала победу. Несмотря на их явную непохожесть, на что Дювалю было совершенно наплевать, оба ценили то одиночество, что давало только чтение. Дюваль жил, дышал литературой. Когда они заканчивали книгу, то обсуждали ее. Мартин эмоционально, Дюваль — профессионально. Остальные солдаты никогда к ним не присоединялись. Поначалу они странно на них поглядывали, листая журналы, со страниц которых улыбались милые юные девицы, раздетые и застывшие в сладострастных позах.

А потом, как-то утром в бледном свете зари, Дюваль подорвался на мине, и он, и роман «Мартин Иден», который был у него в кармане, разлетелись на мелкие кусочки. С того времени Мартин стал думать, что в смерти Дюваля виновна литература, что она убила его задолго до этой мины, которая взорвалась у него под ногами, что, если слишком много думать о книгах, забываешь, куда ступаешь, что по книжным страницам бродит смерть. Он поклялся себе, что больше никогда в жизни не откроет книгу и что оградит от этого смертоносного занятия своих близких, чего бы это ему ни стоило, эта миссия ляжет потом в основу воспитания, которое он даст своим детям и за которое они будут расплачиваться.

Солнце закатилось за верхушки деревьев. Звездчатка поникла, зелень травы потемнела. Марта вытащила из кармана лежащего рядом платья носовой платок, послюнила его и без малейшей стыдливости вытерла семя, что текло у нее между ног. Потом надела трусики и платье, кое-как привела в порядок прическу. Надела туфли и долго сидела, смотря прямо перед собой. Мартин наблюдал за ней с неприятным ощущением того, что назад дороги нет, что никогда у него не хватит на это сил.

— Почему ты молчишь?

— А что тут говорить, — ответила она, машинально поглаживая свой живот.

Если бы Мартина спросили, кем бы он хотел быть, чем бы иным хотел заниматься, он, вероятно, не нашелся бы, что ответить; может, вернулся бы на тот пляж в Нормандии, спустился бы с дюны, может, погрузился бы в эти чертовы книги и его бы сожрали или задушили их страницы. Он помнил о последней прочитанной книге, он тогда только-только закончил ее, и Дюваль умер. В ней рассказывалось о солдатах где-то далеко в пустыне, которые готовились к атаке. Мартину такое ожидание было бы очень по душе, ничего делать не надо, смотри себе на пески да чисти до блеска ружье.

После возвращения в долину Гур Нуар Мартин тоже принялся ждать, но чего, он и сам не знал. Слишком расслабился. Слишком доверчивым оказался. Судьба приняла образ сначала жены, потом четырех детей. Мартин вовсе не был этаким отцом семейства, и если бы у него был выбор, он бы уж точно вернулся под крылышко к родным и уж явно бы не стремился стать главой семьи. Он бы предпочел отдать пальму первенства какому-нибудь другому мужчине, но Марта так не считала.

По-настоящему Мартин понял, что все изменилось, когда родился их первый ребенок Марк. Тогда муж с женой стали друг другу совершенно посторонними людьми, да в глубине души они такими всегда и были. Мартин никогда не пытался наладить отношения, не пыталась и Марта. Мимо них прошло столько всего, что они знали — наверстывать что-либо поздно. У них никогда не было ничего общего, кроме неуклюжих танцевальных па на том празднике.

Мартин никогда не знал, что ему делать с детьми, не говоря уже о том, как их воспитывать, да и просто — как на них смотреть, как с ними разговаривать, как двигаться в их присутствии, как не показаться безразличным или сердитым. Они появились на свет и мешали ему, и чем старше становились, тем больше мешали.

«Кровь» — у Мартина только это слово крутилось в голове. «Все, что у нас есть, все, что у нас будет, единственное, что мы можем дать, чтобы наше имя осталось в этой долине. Говорят, она у всех одного цвета, но не забывайте, что наша темнее, чем у остальных, и что скрывать это бесполезно», — повторял он. Но не добавлял, что не уверен, что кровь надо передавать, что это правильно. Он думал, что кое-что знает о текущей в нем и в других крови, но далеко не все.

При малейшей проблеме Мартин не находил ничего лучшего, чтобы направить сыновей на путь истинный, чем взять кусок кожи, обернуть вокруг руки, оставить болтаться длинный кусок, как хлыст гладиатора. Он немного медлил, казалось, о чем-то размышлял, как будто мог передумать, пока ребенок поворачивался к нему спиной, раздевался до трусов, чтобы было побольнее. Что сделал ребенок, насколько серьезной была провинность — было не важно. Мартин начинал хлестать, принимал отсутствующий вид и прекращал, только когда появлялись первые капли крови, которые были для него неким символом. Тогда он застывал, смотрел на исполосованную спину, похожую на переплетенное железнодорожное полотно, потом переводил взгляд на блестящую кожу самодельной плетки, стараясь про себя оправдать слишком суровое наказание, пытаясь вспомнить, за что вообще стал наказывать ребенка. Как только он приходил в себя, то разрешал провинившемуся убраться к себе в комнату, и сын шел вон, морщась от боли и стыда.

Мартин ни о чем не жалел. Детей своих он считал смирными животными, не способными к сопротивлению. Он снова и снова их наказывал и по этой причине тоже, надеясь, что однажды кто-нибудь из них даст ему отпор, как настоящий мужчина, потому что Мабель он не бил никогда. Он думал, что дочь не может быть ему ровней. И ждал момента, когда кто-нибудь из сыновей его остановит, ждал терпеливо, ждал, когда сумеет передать им то, что никакие слова или доброе отношение не передадут, потому что он считал мягкость и терпение признаком слабости, он думал, что жизнь безжалостна и что его роль, может быть, его единственная роль — в том, чтобы этого не допустить, пусть и ценой ненависти и проклятий.

Мартин начал наказывать детей в день, когда застал Марка читающим книгу у того в комнате. От ярости он потерял голову, разорался, грозил, что если сын снова возьмется за книжку, то здорово пожалеет. Он бил его и повторял, что все писатели — опасные лжецы, преступники, что они никогда не нюхали настоящей жизни, что в книгах нет ничего хорошего, и добавлял, что знает, о чем говорит. Ничего другого он Марку сказать не удосужился. Тот стиснул зубы, подсчитал потери и поклялся себе, что никогда не спасует перед отцовской яростью. Потом за малейшую провинность Мартин стал наказывать и остальных сыновей, хотя кто знает, может, у него и был среди детей любимчик. Первой крови хватало — правила были одинаковыми для всех.

Семья годами находилась в хрупком равновесии между страхом и безразличием. Хаос начался после несчастного случая с Эли, как будто именно это вывело из равновесия всю семью. Мартин заменил Эли на ТЭЦ, механически выполняя ту же работу. Вечером он садился за стол напротив тестя и закуривал, не спуская глаз с жены; ждал, пока та на него посмотрит, и сразу отводил взгляд, как будто что-то искал там, в глубине ее глаз, хотя и знал, что ничего никогда не найдет.

Марта, Эли и дети навсегда запомнили тот день, когда он опоздал к ужину, пришел с ружьем в руках, хотя и ненавидел оружие. В тарелках уже дымилось рагу. Мартин медленно обошел вокруг стола, потом еще раз; прицелился в каждого ребенка, и в Мабель тоже, ни слова единого не сказал, и казалось, что глаза у него вымазаны машинным маслом. Стрелять он, конечно, не собирался. Он просто хотел показать, что жизнь может закончиться внезапно, хотел дать всем встряску, хотел детям глаза открыть, да, хотел, хотя сам глаза так никогда и не открыл, хотел, чтобы детям досталась доля получше, чем отцовская. Мартин все продумал. Все пытались убедить себя, что это просто такая жестокая игра, придумка, что оружие не заряжено, но никто и звука не издал — вдруг отец спустит курок. Дети охотно бы дали себя избить — всё лучше, чем присутствовать при таком зрелище. Они еще никогда не видели отца в подобном состоянии: чтобы тот был таким спокойным, холодным, они просто спрашивали себя, до чего он может дойти, на что может решиться. Никто не был готов принести в жертву другого члена семьи. Марта не шевелилась, она была не способна реагировать, пыталась вспомнить что-нибудь подходящее из Святого Писания, но мысли разбегались, и она ничего не соображала. Время тянулось, но в конце концов Мартин ответил на один из вопросов, которые все себе задавали. Он разрядил ружье, положил оба патрона по обе стороны от своей тарелки и ушел. Потом во дворе послышался шум, затем он вернулся, держа в руках сломанное пополам ружье. Сел, положил ружье на колени и начал есть, как будто ничего не произошло. С тех пор никто не видел, чтобы он прикоснулся к оружию.

Марта поднялась со стула и, дрожа, подошла к плите, схватилась за ручку духовки и перевела дух. Дед, который все это время просидел с невозмутимым видом и даже посматривал на зятя, размышлял, кого это Мартин собирался убить двумя выстрелами. Вероятно, того, в кого на самом деле не целился.

Джойс производил на людей странное впечатление; лицо его невозможно было ни запомнить, ни описать, потому что оно походило на маску. Казалось, чтобы выжить, ему надо быть полностью незаметным. Он никогда не носил дорогой одежды, украшений, не имел роскошной машины, никакой показухи; походка у него тоже была странной, она как будто не имела ничего общего с самим процессом ходьбы, как будто ему требовалось лишь тронуться с места и добраться, куда нужно, ему важно было время, а не место.

Все указывало на то, что этот человек не от мира сего, и никто не мог сказать, постепенно ли он стал таким или же всегда был, или специально таким стал, или же в его жизни произошла какая-то трагедия. Его как будто нельзя было просчитать, он не хотел ничем делиться с себе подобными, не желал быть, как они, не хотел видеть себя как отражение другого человека, пусть и неполное.

На войну Джойса не призвали. Никто так и не узнал почему. После войны он бросился на поиски самой красивой девушки в городе. Спустя пару дней он явился в скобяную лавку к Соренсену, которому сдавал помещение. С ним зашли четыре охранника и поверенный по фамилии Сомон, всегда одетый с иголочки, с тонкой кожаной папкой под мышкой, с видом вечного всезнайки. Сомон попросил уйти всех клиентов, и те послушно испарились.

Затем Джойс начал молча осматривать большую комнату; все полки и пол в ней были заставлены многочисленными товарами. Продавцы стояли столбом за деревянным прилавком, столешница которого была испещрена следами разных предметов и походила на вытоптанный животными водопой; они не понимали, почему он пришел лично, разве что хотел разорвать контракт. Сомон походил на актера, готового в любую секунду выйти на сцену по велению хозяина.

Джойс вытащил из кармана своей потрепанной кожанки серебряные часы и сравнил время с настенными часами за спиной у семейной пары Соренсенов. Его лицо выражало досаду.

— У вас часы на две минуты отстают, — сказал он.

Соренсены дружно повернули головы, посмотрели на часы и недоуменно переглянулись.

— Чего ждете? — сухо продолжал Джойс.

— Вы хотите, чтобы я подвел часы, верно? — спросил Соренсен.

— Если у двоих часы идут по-разному, о важных вещах им не поговорить.

— Хорошо, мсье.

Соренсен не мог себе представить, о каких важных вещах они могли бы поговорить, но придвинул стул к стене и забрался на него. Снял часы, крутанул колесико и перевел стрелки на две минуты вперед. Он несколько раз прилаживал часы обратно, наконец попал петелькой на гвоздь, слез со стула и поставил его на место.

— Нормально, — сказал Джойс.

И крутанулся вокруг своей оси.

— Дочка здесь?

— В подсобке товар пересчитывает, — ответил торговец.

— Позовите сюда!

Соренсен кивнул жене. Та немного помялась и быстро пошла в подсобку. Вернулась спустя пару секунд, за ней шла девушка выше матери на голову. Джойс холодно окинул взглядом вновь прибывшую. Ему не соврали, девушка была редкой красоты. Он отвел от нее взгляд и поднял руку вверх. Поверенный подошел к Соренсенам, открыл папку, вытащил два листа и положил их на прилавок.

— Как зовут вашу дочь? — спросил Сомон.

— Изобель, — ответил торговец.

Театральным жестом поверенный достал из внутреннего кармана пиджака ручку и вписал имя, заполнив свободное место на каждом листе, затем показал документы торговцу.

— Вам остается лишь подписать контракт в двух экземплярах, — сказал он, указав ручкой нужное место.

— Что подписать?

— Я женюсь на вашей дочери, — сказал Джойс.

— Но…

— Сомон, зачитайте им контракт!

— Настоящим господин Джойс подтверждает, что будет полностью содержать свою будущую жену и назначит годовую ренту ее родителям. Если же вышеуказанная жена в течение пяти лет не родит ему сына, контракт становится недействительным и она будет полностью лишена наследства. Таким же образом ее родители будут лишены годовой ренты.

Соренсены долго смотрели на дочь. Ее мнения никто не спрашивал. Она представляла собой нежданное спасение, стала олицетворением их материальной состоятельности, чудесной статуей, оцененной по достоинству. Изобель потребовалось некоторое время, чтобы понять, о чем идет речь, но она не выказала сопротивления: во-первых, сама по себе мысль о том, что придется торчать в лавке, была замечательной, во-вторых, Джойс был привлекательным мужчиной и, главное, очень богатым.

В тот же день Изобель разорвала помолвку с Марио Чиотти, молодым человеком итальянских корней, который был по уши в нее влюблен. Когда он об этом узнал, то полночи пил, а потом отправился к дому, где жил Джойс, и стал материться и вести себя неподобающим образом. Соседи слышали вопли и рык, но в окно выглянуть не осмелились. Утром молодого человека нашли на помойке на городской окраине, он лежал на куче мусора, сжав в руке пистолет, голову ему разнесло пулей. Марио держал оружие в правой руке, а был левшой. Линч, юрист и приятель Джойса, провел дело по статье «самоубийство» и отправился к семье Чиотти с конвертом, распухшим от купюр, — в качестве компенсации от Джойса за потерю сына. Он разглагольствовал о тоске, любовных переживаниях и горячительных напитках, а сам попивал воду.

Свадьбу Джойса и Изобель сыграли четыре дня спустя, на следующий день после похорон Марио, в лавке у Соренсенов. Молодая женщина впервые переступила порог здания, стоящего напротив дома, где жил ее супруг. По договоренности они никогда не должны были жить под одной крышей и только у Джойса было право посещать Изобель, когда он пожелает.

Довольно скоро после свадьбы Изобель пожалела, что вышла замуж за богача. Джойс всегда все решал сам и не собирался что-то менять. Жене позволялось выходить в город по вторникам с двух до четырех часов в сопровождении телохранителей. Она быстро заглядывала к родителям, потом шла купить несколько книг, чтобы занять себя дома, в своей золотой клетке, потому что сидела она практически постоянно в одиночестве, к ней была прикреплена лишь помощница, которая одновременно выполняла роль кухарки. Изобель нельзя было ни видеться, ни общаться ни с кем, кроме продавцов. Да к тому же никто особенно и не хотел с ней разговаривать после того, как она вышла замуж за Джойса. Как-то спустя некоторое время после смерти сына мать Марио встретила ее на улице. Бедняжку сразу оттолкнули телохранители. Следующие два вторника Изобель провела дома.

По требованию мужа Изобель появлялась с ним на публике раз в год. Она стояла рядом на эстраде, возведенной на городской площади, когда Джойс лично открывал праздник света. Но это было исключением, а так она постоянно находилась в квартире, безусловно большой и удобной. Она читала, выучилась вышивать, использовать нить верного цвета, стежок за стежком повторять рисунок: вот и все, чего от нее ждали.

Иногда по вечерам Джойс пересекал улицу, овладевал женой и сразу уходил обратно. Выполнять контракт она не спешила. Может быть, таким образом протестовало ее тело, может, сама ее природа бунтовала, а может, дело было в чем-то еще. Она долго считала, что в этом промедлении заключается ее единственная радость.

Однако когда с заключения контракта прошло пять лет и муж уже начал подумывать, чтобы его разорвать, Изобель родила сына. Джойс навсегда запомнил дату, потому что в этот день ровно десять лет назад были возведены дамба и электростанция. Он всегда спрашивал себя, насколько велики будут его свершения.

До рождения Элио Джойс верил, что сможет основать династию. После родов ему принесли показать крошечное плачущее существо, появившееся из живота Изобель. Он не захотел взять его на руки, вид новорожденного был ему противен, желание новорожденного быть услышанным и увиденным было ему противно, необходимость занять пространство и время, необходимость ничем не заслуженная, была ему противна. Тогда Джойс поклялся, что больше детей у него не будет, раз дети — лишь вот это. Впоследствии ему часто снилось, что жена рожает ему еще одного — кошмар, в котором он брал ребенка и нес на дамбу, чтобы кинуть в воду, — так что если бы однажды во сне он решил бросить взгляд в прошлые сны, то обнаружил бы там яму, полную одинаковых маленьких скелетов. Сон сном, а в реальности он запретил себе снова зачать новую жизнь в чреве собственной жены, так что она подарила ему лишь одно орущее существо, хотя и плакала, но Джойс решил, что больше никаких родов не будет.

Что до Изобель, то она наконец обрела смысл жизни в этом малыше, которого обожала. Внешне ребенок не был похож на отца, и она пообещала себе, что сделает все, чтобы сын и мыслями никогда не уподобился своему расчетливому родителю. Она решила, что будет воспитывать его так, чтобы этого никогда не произошло, и надеялась, что, когда Элио станет достаточно большим, они вместе уедут.

Дети Вольни избегали тяжелой атмосферы в доме. Они никогда не забывали о виадучном ритуале. Их непоколебимая связь никогда не прерывалась, но ребята со временем выработали собственные черты характера. Несмотря на запрет отца, Марк никогда не переставал втайне читать, большую часть времени под одеялом, при свете лампы, затем он декламировал про себя целые отрывки, свисая с веревки. Лес, река и все животные, которые их населяли, не представляли тайны для Матье, его сокровенный алфавит постоянно пополнялся, долгое время это было для него самым важным. Мабель, повзрослев, стала красивой той красотой, к которой никогда не привыкнуть; она очень рано начала исследовать свое тело, культивировать удовольствие, повышать его градус сначала простыми ласками, а потом, когда осознала свою власть над молодыми людьми региона, принялась извлекать из этого преимущества. Люк безгранично восхищался своими братьями и сестрой и погружался в странные мечты, но еще не осмеливался им открыться; и те терпеливо, старательно научились интерпретировать странное поведение брата, уважать его, любить любым. Это Эли начал называть Жан ma belle[1], что естественным образом трансформировалось в Мабель.

— Мабель — это настоящее девчачье имя, — говорил он Марте, — а не какой-то Жан, которого ты нашла у себя в Евангелии…

— Не у себя в Евангелии, и есть еще примеры к тому же.

— Другим рассказывай. Жан — это имя для мальчика, вот и все.

— Это не тебе решать.

Имя Мабель приводило Марту в ярость. Когда она призывала Мартина в свидетели и просила его сказать что-нибудь в пользу своего выбора, он лишь пожимал плечами. Эли не сразу понял, насколько такая провокация была для его дочери кощунством, но очень быстро стал этим упиваться. Кроме него, никто не осмеливался ей противоречить, но тоже посмеивались за ее спиной.

Эли любил своих ребят и обожал внучку. Он не хотел, чтобы она стала похожа на фанатичную Марту, смирившуюся, глупую, бессердечную и сухую, как пустыня, обиженную на жизнь. Эли злило, что его дочь стала мертвой и даже не подозревала об этом. Старик ждал подходящего момента, чтобы дать понять это Мабель, пока не стало слишком поздно.

Мабель только что исполнилось четырнадцать. Мать послала ее позвать дедушку к ужину. Девочка нашла его на площади, он сидел на краю фонтана, как это часто бывало в такой поздний час, задумавшись, глядя на отражение, которое ему так и не удалось приручить.

— Пойдем ужинать.

Эли медленно склонил голову и посмотрел на внучку, не двигаясь, улыбнулся, затем повернулся обратно к фонтану и подставил ладонь под струю воды, текущую из медной трубы.

— Смотри! — сказал он.

— На что смотреть?

— Вода течет… Какое первое слово приходит тебе на ум?

Мабель на мгновение задумалась.

— Источник, — ответила она.

Довольная улыбка расцвела на лице старика, он был рад, что Мабель словно услышала его мысли.

— Совершенно верно, — сказал он.

— А ты, дедушка, о чем думаешь?

Улыбка мгновенно исчезла.

— О жизни, — произнес он без колебаний.

Затем указал на противоположную сторону фонтана:

— Видишь эту трубу под водой?

— Вижу.

— Именно слив гарантирует, что он не переполнится с другой стороны.

— Я знаю, что такое слив.

Эли помолчал несколько секунд.

— Я не смог вовремя заткнуть свой слив.

Старик откашлялся, повернулся и сплюнул, прежде чем продолжить с серьезным видом:

— Нельзя, чтобы ты стала такой, как они все.

— Кто все?

— Как твой отец и твоя мать, ты не должна стать такой же, — сказал он, обметая поверхность рукой, как будто собирал крошки на столе.

— Я не понимаю.

— Пошли!

Эли встал, оставив костыли, но опираясь на каменный выступ.

— Подожди, я помогу тебе, — сказала Мабель.

— Не надо.

Он обошел фонтан. Мабель последовала его примеру. У сливной трубы Эли схватил внучку за запястье и положил ладонь на трубку, как заглушку, и удерживал ее, пока уровень воды не поднялся и вода не стала переливаться через бортик.

— Теперь понимаешь?

— Не знаю.

— Жизнь, надо позволять жизни литься через край, пока она есть, эта жизнь.

Эли отпустил запястье Мабель. Она машинально убрала руку, и вода со всасывающим звуком хлынула обратно в трубу. Уровень в фонтане опустился. По глазам внучки старик понял, что все показал верно, затем втянул в себя струйку воздуха и позволил словам прорасти и расцвести, прежде чем выпустить их на волю:

— Ты как солнце, ты светишь каждый день, и никто не подозревает, что это за чудо.

Голос Эли был странным, полным нежности и твердости. Его серо-голубые глаза напоминали планеты-близнецы, окутанные туманом, покоящиеся на огромных мешках, обреченных вместить все, что его переполняло, когда он оставался один на один с собой.

— Здесь ничего хорошего не жди. Мечты твои, они никогда не придут, чтобы толкнуть дверь в твой дом. Тебе придется блистать в другом месте, иного выбора у тебя не будет…

Старик помолчал. Набрал в рот немного слюны и продолжил:

— Есть у тебя какие-нибудь мечты?

Мабель мгновение помолчала, затем взяла дедушку за руку: та была грубой, кожа растрескалась, но ладонь оказалась мягкой и сильной одновременно.

— Да, — сказала она уверенно, как будто уже думала об этом.

Это была правда. У Мабель имелись кое-какие мечты, беспорядочные мечты, в которых свобода являлась общим знаменателем. В будущем память об этом разговоре окажет на нее эффект укуса насекомого, что позволит ей постепенно сформулировать свои желания.

В тот вечер за ужином Мабель по очереди смотрела на отца и на мать.

Вот ее отец, он говорил ей, как себя вести, с самого рождения, и вот ее мать, которая представляла из себя то, чем она станет, если ничего не предпримет, двое проигравших, лицом к лицу, двое осужденных, обреченных стать ее палачами. Она понимающе взглянула на дедушку и схватила вилку, держа ее, как карандаш, над тарелкой с пюре. Обычно она рисовала зубцами кривые дорожки, но на этот раз провела очень прямую линию, не сводя глаз с Эли, этого доброжелательного человека, который сэкономил ей драгоценное время жизни.

Мартин всегда чувствовал себя уставшим, неподходящим для мира, который, однако, он никогда бы не осмелился покинуть преждевременно. Вечерами после работы он повадился ходить в «Адмирал», единственный бар в городе, хозяина которого звали Роби. Мартин предпочитал как можно дольше держаться подальше от дома. Он никогда не общался с завсегдатаями, да и те старались его избегать. Он садился за столик в глубине зала и заказывал пиво, знаком подзывая официантку. Рассеянно слушал болтовню самых разговорчивых, мужчины беседовали о соблазнительных девушках-сиренах, которые, по их словам, сами влекли их в свои сети. Истории как будто питали одна другую, не менялись от вечера к вечеру, соблазнительные девушки-сирены превращались в богинь, а богини в шлюх, которых они периодически приглашали в номера на втором этаже.

Мартин тоже встретил одну такую соблазнительную девушку-сирену сразу после рождения Люка, несчастного ребенка с мозгами набекрень. Он наблюдал за этим жалким существом как будто с палубы корабля. Ему даже не пришлось привязывать себя к мачте, чтобы противостоять зову. И все же сирена пела чудесно, привлеченная темными глазами Мартина, его таинственностью, его молчанием. Еще до Марты он с подозрением относился к женщинам, к их песням, к их манере соблазнять мужчин. Позже он будет винить себя за то, что не попытался узнать эту сирену поближе. Возможно, если бы он это сделал, в результате захотел бы перевернуть страницу в книге жизни, снова ласкать, снова стать тем неуклюжим героем, убитым на ложе из трав со своего полного согласия. В конце концов, увидев, что он отказывается прыгнуть в воду, чтобы присоединиться к ней, девушка-сирена попыталась сама забраться на палубу, чтобы столкнуть его за борт, но ничего не помогло, Мартин был слишком далек от всего этого, он не был готов к новому поражению. И сирена пошла петь для другого.

Прошло много времени с тех пор, как Мартин перестал чего-либо желать. Его постоянно преследовал внутренний страх наступить на те же грабли.

Стоило Мартину раскрыть рот, как он становился похож на землемера, заблудившегося в густом лесу, не знающего, где ставить метки, чтобы не потеряться среди слов. Однако был один человек, бывший моряк, здоровый, как кашалот, который каждый вечер наблюдал за этим странным парнем, что всегда сидел один за своим столиком и, казалось, не обращал ни на кого внимания, даже на двух шпионов, которых Джойс поставил наблюдать за клиентами и подслушивать все разговоры. Он долго решался, но все же покинул компанию, что всегда крутилась подле него в «Адмирале», чтобы послушать о его невероятных приключениях. Он подошел к парню-одиночке, держа в руках две кружки пива, одну поставил на стол перед Мартином, а другую перед собой, отодвинул стул и сел на него, свободно свесив руки. Затем схватил свою кружку и сделал большой глоток. Мартин взглянул на незваного гостя и со вздохом опустил голову.

— Не пьешь? — спросил моряк.

— За пиво нечем платить.

— Не вопрос.

— Мне не нужна компания.

Мужчина протянул ладонь.

— Я Гоббо.

Мартин не отреагировал, и моряк убрал руку.

— Молчишь?

Мартин по-прежнему не двигался.

— Оглох, что ль?

Мартин уставился на матроса, схватил кружку пива и выпил.

— Доволен? — сказал он, ставя ее обратно на стол.

— Я ж с открытой душой к тебе. Мне неприятности не нужны. Без них обойдусь.

— А что именно тебе нужно?

— Немного поговорить, вот и все.

Мартин откинулся на спинку стула.

— А зачем нам говорить?

— Мне кажется, тебе есть что сказать, — сказал Гоббо, постукивая пальцем себе по кончику носа.

— Похоже, там без тебя скучновато. Ты бы к ним вернулся, что ли, — сказал Мартин, глядя в глубину бара, где компания клиентов внимательно наблюдала за происходящим.

Гоббо оглянулся, потом снова повернулся к Мартину.

— Я с ними поспорил, сказал им, что смогу тебя разговорить. Я не могу проиграть.

— Скажи просто, что мы поговорили.

— Давай еще чуток поболтаем, а?

— С чего ты взял, что мне еще есть что сказать?

— Интуиция. Давай, попробуй хоть разок!

Мартин снова выпил и долго молчал, прежде чем решил принять игру, чтобы как можно быстрее закончить весь этот маскарад.

— Гоббо, наверное, это прозвище?

— Ну. Если бы я сказал тебе, откуда оно взялось, ты бы мне не поверил…

— Из «Венецианского купца».

Гоббо сначала удивился, а потом лицо моряка озарилось широкой улыбкой.

— А я насчет тебя не ошибся. Ты не такой, как они, — сказал Гоббо, указывая на компанию позади себя. — Это моему отцу пришла в голову мысль назвать меня Гоббо, он был учителем, только книгами и интересовался. «Венецианский купец», да… Он даже заставил меня выучить его наизусть.

Гоббо замолчал и снова посерьезнел. Он начал крутить кружку на столе, как будто играл с обручем.

— Думаю, он в конце концов перестал различать, где книги, а где реальный мир, — добавил он.

— Книги бесполезны.

— Тем не менее ты вроде как кое-что читал.

— Это давно в прошлом.

— Расскажи, я не тороплюсь.

— А я тороплюсь.

Гоббо сделал примирительный жест.

— Я не настаиваю, — сказал он.

— Ладно, ничего.

Мужчины помолчали.

Когда Гоббо заговорил, у него на лице читалось напряжение:

— Я провел четыре года в плавании. Я никогда не делился новостями, и у меня все было хорошо. В море иногда думал о родителях. Однажды я решил вернуться домой. Когда они увидели, что я вернулся, отреагировали так, как будто я уехал из дома лишь накануне. Мое отсутствие ничего не изменило: ни отца и его книги, ни мать и ее молчание. Поэтому два дня спустя я снова уехал, я думал, что все, что помогало отцу жить, в итоге убьет его, а мама будет просто наблюдать и ничего не делать.

— Ты прав насчет слов, — тут же сказал Мартин.

— Что значит — прав?

— Они могут убить.

Моряк с любопытством посмотрел на Мартина.

— Как ты познакомился с Гоббо, я имею в виду, с тем, другим Гоббо?

В памяти Мартина резко всплыл силуэт Дюваля.

— Я не хочу говорить об этом.

Гоббо не настаивал.

— Я теперь лучше понимаю, почему ты такой молчаливый, — хитро сказал он.

— И почему же?

— Я думаю, если б ты начал говорить, то уж говорил бы без остановки.

*

Начиная с этой первой встречи Мартин встречался с Гоббо в «Адмирале» каждый вечер после работы на электростанции. Это был отдых, необходимый, расслабляющий отдых перед тем, как пойти домой. Гоббо покидал тех, с кем сидел за одним столом, пока Мартина не было, и присаживался к столику Мартина, вызывая этим некоторую ревность у других завсегдатаев. Он рассказывал о своих путешествиях. Мартин слушал, не пытаясь отделить правду от лжи, но по душам говорить не собирался.

— Ты никогда не рассказываешь о себе, — сказал однажды вечером моряк.

— Потому что особо и нечего рассказывать.

— У тебя есть семья?

— Есть.

— Дети?

— Четверо.

— Семья — это важно… У меня никогда не было семьи. — Гоббо нахмурился, как бродяга, собирающийся провести ночь в картонной коробке. — Мы, мужчины, ненадежны, мы верим, что мир может двигаться вперед сам по себе, — сказал он, как бы разговаривая сам с собой.

Мартин не ответил. Он тоже не помогал миру двигаться вперед, своему миру. Его дети знали его не больше, чем он знал их. Жизнь под одной крышей ничего не меняла. Его семья была чужой для него, и он никогда не делал ничего, чтобы изменить ситуацию, и, возможно, он даже сделал все, чтобы не было иначе.

— Это в нас природой заложено, — сказал Гоббо. — Приходит время, и хочется пуститься в плавание. Иначе Бог не создал бы морей и океанов… — Матрос наклонился над столом. — И женщин бы тогда не создал, — добавил он, понизив голос.

— Я как раз не авантюрист.

— Авантюрист… — задумчиво повторил Гоббо. — Я долго считал, что нет ничего прекраснее лодки, выходящей из гавани, и нет ничего хуже уютного дома.

— Ты так больше не считаешь?

— Может быть, нет большего приключения, чем иметь семью.

— Что тебе помешало?

Гоббо пристально посмотрел на Мартина.

— Твоя очередь платить за выпивку, — сказал он.

Ворона клевала мертвую тушку зайца, а сороки пытались ее прогнать, чтобы самим завладеть падалью. Ворона пятилась и снова наступала. Черная кровь текла у нее по клюву, сороки прыгали, расправляя крылья и крича, чтобы ее напугать.

Матье наблюдал за этим спектаклем с противоположного берега, сидя на большом плоском камне, покрытом ракушками, которые делали его похожим на древний щит, брошенный после битвы титанов. Он задавался вопросом, в результате ли эволюции некоторые птицы передвигают лапы, как люди ноги, в то время как другие не могут этого сделать и вынуждены скакать по земле, всегда используя обе лапки одновременно. В итоге сороки выиграли. Матье отвернулся, закурил сигарету и уважительно посмотрел на реку, не торопясь, рассматривая ее, машинально затягиваясь. Матье старательно курил с двенадцати лет, и теперь это доставляло ему удовольствие. И для этого не было лучшего места, чем эта река и этот камень.

Каждое утро он ходил за сетью, заброшенной накануне, со стальными крючками, прикрепленными к корням в воде. Он узнал, куда забрасывать сеть, задолго до того, как закурил свою первую сигарету. Он ловил угрей, иногда налимов и никогда не возвращался домой с пустыми руками. Он знал реку наизусть, знал места, где больше всего рыбы. Он долго думал, что это неиссякаемый источник, если заботиться о нем и брать только то, что нужно, чтобы прокормиться. Но со временем улов стал менее обильным. Причина была в том, что не все смотрели на вещи с той же точки зрения, что и он. Кучка ублюдков опустошала реку с помощью электродов, вставленных в мощные батареи, а иногда они использовали даже взрывчатку. Матье часто находил мертвую рыбу, поднявшуюся на поверхность слишком поздно, чтобы ее могли собрать браконьеры, и теперь она плавала возле берега; еще видел изредка донных рыб, особенно форель, ее кожа уже не переливалась, а глаза были похожи на грязные матовые мраморные шарики. Эта бойня приводила юношу в ужасную ярость. В таких случаях он входил в воду, чтобы собрать мертвые тушки, затем накрывал их большим камнем на дне, чтобы больше не видеть и устроить им как можно более достойное захоронение. Так что река была усыпана невидимыми для других надгробиями. Такое большое кладбище в прибрежном городке.

Матье час проводил один, а потом отправлялся завтракать с семьей. Этот своеобразный ритуал установился с тех пор, как он пошел в школу, и продолжался и после того, как его наняли на работу в каменоломни.

Он докурил третью сигарету, поднялся и сунул потушенный окурок в карман вместе с двумя другими. Затем вынул нож, проверил предохранитель и начал потрошить рыбу, постепенно выбрасывая внутренности в воду, и те быстро превращались в пиршество для раков. Угрей он всегда оставлял напоследок. Жесткие тела выглядели как черные резиновые шланги, на первый взгляд не очень привлекательные, но, если их разрезать на куски и приготовить в виде рагу, приправленного разными специями, они будут восхитительны.

Матье мыл рыбин одну за другой в воде, проводя пальцем по надрезанной плоти, чтобы удалить последние частички внутренностей и слизь. На поверхности реки появились большие кровавые маслянистые круги, они покачивались на волнах, как маленькие всадники на своих скакунах. Затем он вынул из кармана трос с жесткой проволокой на одном конце и широкой петлей на другом и стал обвязывать им жабры, как будто сшивал их вместе, перемежая налимов и угрей, не для красоты, а для равновесия, затем вернул трос обратно в петлю и окунул странное ожерелье в чистую воду. Казалось, что змеиные тела угрей оживают и извиваются между массивными тушами налимов. На дне реки нервно мельтешили мальки, камни, крупные и помельче, как будто плыли куда-то, а вода стояла неподвижно. Неживое и живое почти что принадлежало к одному царству, как бы в результате идеальной гибридизации, некой тонкой гармонии.

Матье подтянул к себе трос, поднял его обеими руками и дал воде стечь. Он выглядел как тюремщик, боящийся перепутать ключи от камер. Он мельком взглянул, куда уносился речной поток под ветками плакучих ив, похожих на зачесанные назад светлые волосы. Затем одной рукой схватил приставленное к камню ружье и забросил за плечо. Это был старый, подержанный винчестер, купленный у городского оружейника. Он сам смастерил и прикрепил к окладу колодки по два сантиметра, так что оружие лежало в его руке идеально и было удобно целиться. Он всегда брал с собой ружье, когда собирался на реку. Если бы он однажды встретил речного грабителя, то уж показал бы ему, как, по его мнению, устроен этот мир, а тот бы точно прислушался к его словам. Но пора было возвращаться.

Эли на крыльце курил трубку. Светило солнце, теплое, нежное, свет пробивался сквозь окна и заливал всю комнату. Марта, склонившись над раковиной, терла губкой форму для запекания. Люк сидел на стуле.

Прижав ухо к маленькому радио, он слушал программу, и его взгляд был неподвижен, как у человека, на которого снизошло великое откровение.

— Джим Окинс! — заорал он.

Марта подпрыгнула, и посуда ударилась о край раковины.

— Ты что так орешь? — сказала она, повернувшись к сыну.

— Обо мне говорят по радио.

— Что за ерунда?

— Джим Окинс — это я, точно я.

— Господи, да это просто радиоспектакль.

— Послушай, и поймешь, что я правду говорю.

— Помолчи, дурачок.

«Дурачок» — так Марта чаще всего называла этого сына, как будто только один дурачок в мире и существовал.

— Это я, говорю тебе, я, блин…

— И не ругайся!

Вне себя, Марта подошла к кухонному серванту, открыла ящик, вынула лист бумаги и сунула его Люку под нос.

— Видишь, в свидетельстве о рождении написано «Люк Вольни». Написано черным по белому, это-то ты можешь понять, писать-то тебя научили, — сказала она, тряся документом. — Последний раз повторяю, вот как тебя зовут, и не иначе.

— На бумаге можно что угодно написать, — сказал Люк, не отрываясь от радио.

— Нет, не все, это официальный документ…

— Ну, значит, это официальные враки.

— И вообще, кто это, Джим-как-его-там?

Видя, что ему не удастся ее переубедить, Люк приложил указательный палец к губам.

Он снова сосредоточился на истории, игнорируя мать, которая никогда не слышала об «Острове Сокровищ», не говоря уже о Джиме Хокинсе.

Увидев, что сын успокоился, она вернулась к своему занятию, качая головой, как будто пытаясь забыть старую, ой какую старую ошибку, возможно поняв, что вопреки себе стала играть по правилам собственного сына. Люк по-прежнему внимательно слушал, его взгляд был обращен на мать, но он ее не видел. Люк приоткрыл рот.

— Окинс! — снова заорал он.

Марта бросила мочалку на дно формы для запекания, оперлась о край раковины, как будто искала не опоры, а собиралась оттолкнуться и вылететь из этой комнаты навсегда, и яростно поджала губы.

Люк остался один и дослушал программу до конца. Затем выключил радио, все еще витая в облаках. Как будто он не знал, что не такой, как все. Мать часто говорила ему, что есть вещи, которые он никогда не сможет сделать, что он этого даже не поймет, потому что не может себе эти вещи представить. Он ничего не мог поделать со своим состоянием. Он же не сам стал таким. В этом виноваты родители. Отец даже хуже, чем мать. Люк был убежден, что если бы он смог выгнать его из семьи, сделал бы это, в то время как мать несла эту ношу, как крест, плачась на людях и ненавидя сына дома.

Проклятые родители, они запрещали ему все, даже завести собаку. Марта говорила, что животное разносит грязь, что от него воняет. Она даже не видела возможной пользы. А потом, ну что запах, это не оправдание, потому что дома тоже не духами пахло. Люк постоянно чувствовал вонь. Он думал даже, хотя никому никогда об этом не говорил, что это все из-за гниющего деда. И эта вонь всегда навевала на него одно и то же воспоминание. Ему мерещилась найденная в канаве мертвая лисица с расколотым черепом и личинками, кишащими в вывалившихся мозгах, как в грибах, что растут на деревьях. Из раны текла липкая жидкость. Люк долго смотрел на лисицу, гадая, что произойдет, если он засунет ей мозги обратно в черепную коробку, если животное вернется к жизни, и он бы так и сделал, если бы не отвращение. Спина лисицы тоже пострадала. Все, что осталось, — искривленный позвоночник, торчащие обломки костей. Все это было похоже на какую-то белую змею, которую лисица как будто проглотила. Глаза животного были широко раскрыты и полны удивления, и, конечно же, они были наполнены последним, что она увидела перед смертью, возможно, то была машина, что сбила ее на всей скорости, или ствол ружья, или, может, она вообще ничего не увидела, может, такой взгляд появляется, когда наступает смерть, подумал Люк. Лисица часто являлась ему во сне, она бегала с большой белой змеей на спине, и она была чертовски красива, когда снилась Люку.

Люк начал странно относиться к дедушке. Он слушал и слушал радио и в конце концов стал подозревать, что Джон Сильвер, пират без ноги, это и есть его дед, поскольку для Люка реальность была всего лишь смесью чувств и интуиции. Сходство было идеальным, а в случайности Люк не верил.

С тех пор он внимательно наблюдал за всеми действиями деда. Он следовал за ним на расстоянии, по-своему интерпретируя ритуал его ежедневной прогулки. Однажды он проследил за дедом до городской площади, увидел его сидящим на краю фонтана, а когда Эли начал кричать, глядя в небо, Люк подумал, что тот зовет своего попугая и что потрепанная птица появится и усядется у того на плече, чтобы привести его к острову Сокровищ. Люк внимательно вглядывался в небо, надеясь вот-вот увидеть птицу.

Время шло, ничего не происходило, и Люк задавался вопросом, не расколол ли его дед. Он сказал себе, что так ничего не добьется. Он хотел пойти и поговорить с дедом, рассказать ему все. Долго колебался, но ничего не предпринял.

Старик наблюдал за внуком, он видел, что тот стал иначе к нему относиться. Старик знал, что за ним наблюдают, но вел себя так, как будто ничего не случилось, приходил к внуку поболтать о том о сем, и Люк решил, что дед делал так, чтобы не пришлось делиться сокровищами, а может, просто все забыл.

Разочарованный, Люк все же продолжал наблюдать за дедом. Другие пираты, вероятно, были где-то недалеко, скрывались, плели всякие козни. Дед, скорее всего, прикидывался дурачком, а это самое лучшее прикрытие. Люк слышал, что всякие умники заканчивали жизнь со связанными руками, стоя на конце качающейся доски, готовые к тому, чтобы их столкнули в море, кишащее голодными акулами. Но план в итоге сработает, и маски падут, думал Люк.

Так что он продолжал тайком следить за дедушкой, ожидая, что тот сделает неверный шаг или что к нему вернется память. В остальное время Люк отправлялся исследовать реку, думая, что, возможно, обнаружит остров в одиночку. Несколько раз он думал, что нашел его, но по большей части это была всего лишь груда веток, в лучшем случае узкая полоска земли, разделявшая реку на два рукава, где гнездились птицы, в общем, ничего, что напоминало бы настоящий остров. Когда он увидит остров, то точно поймет, где копать, чтобы найти сокровище. Время еще не пришло, но он руки не опустит.

Он найдет то, что ищет, и всем придется наконец отнестись к нему серьезно.

Люк еще подумал, что лучшее, что можно сделать, это чтобы дедушка снова начал ему доверять; так Люк станет ближе к Джону Сильверу, а статус идиота сыграет ему на руку. В качестве меры предосторожности он заточил лопатку, чтобы быть готовым копать в день, когда обнаружит остров и местонахождение сокровищ. Он не мог не представлять, как выглядит это сокровище: оно точно состоит из золотых монет и драгоценностей, как говорили по радио. После того как Люк его откопает, он отдаст часть сестре, а еще братьям, и, возможно, даже оставит немного дедушке, чтобы тот купил себе новую ногу. Себе же он первым делом купит ружье, чтобы защищаться от других пиратов, которые рано или поздно высунут нос, — ружье, как то, что Матье спрятал в своем шкафу, с большим количеством патронов. Потом он купит лодку и поплывет вниз по реке, чтобы посмотреть, куда его принесет течение.

Люк шел по правому берегу реки, водил рукой по высокой траве вслед ласковому ветру. С шелковистой травинки прыгнул кузнечик. Люк быстро схватил его, стиснул в кулаке и прижал к уху. Он ничего не слышал, чувствовал, как лапки щекочут ладонь и кузнечик покусывает кожу. Он раскрыл один палец за другим, схватил кузнечика за грудку и потряс перед глазами. Насекомое развернуло крылья, перебирая лапками в воздухе. Его большая мощная голова напоминала рыцарский шлем с двумя перьями, которые превратились в два черных усика. Он ждал, пока насекомое перестанет бороться и поймет, что он ему не враг, что ему нужно поговорить с ним, что оно сможет расшифровать человеческий язык, если доверится Люку. Он спросил у кузнечика, не замечал ли тот странных людей с мечами, мушкетами и лопатами, людей, которые несли сундук. Кузнечик расслабил лапки и моргнул, как будто знал, о чем ему говорят. Люк даже вздрогнул от удовольствия. Он поблагодарил насекомое, а затем попросил его показать, где он видел этих людей. Он также использовал слово «пираты», но потом подумал, что маленькое насекомое не могло различать людей по одежде или по их вещам, что все люди для кузнечиков одинаковые. Он сложил ладонь лодочкой и поместил в нее насекомое, которое тут же подпрыгнуло, оперевшись на лапки, как если бы они были пружинками, и расправило крылья, собираясь улететь. Люк проводил его взглядом и побежал следом, наткнулся на пень, встал и помчался дальше. Потом он остановился. Насекомое исчезло. Ветер гонял по воздуху пыльцу, и разные жучки кружились в потоке, пытаясь спастись.

Люк умел разговаривать с лягушками, оленями и разными птицами, а теперь и с кузнечиком. Новый друг точно поможет ему в поисках. Люк будет приходить сюда, как сможет, и ждать от кузнечика новостей.

На берегу он опустился на колени, посмотрел немного на свое отражение в слабом колебании воды — его черты чуть исказились, — а потом ополоснул лицо. Вдалеке солнце медленно скользнуло в лес, как золотая монета в копилку. Значит, пришло время идти к виадуку. Он вернется на следующий день, чтобы укрепить дружбу, потренироваться говорить на языке животных, и будет искать остров. Теперь же он с нетерпением ждал встречи с братьями и сестрой, чтобы покачаться с ними на веревках. Ему нравилось болтаться на веревке в пустоте, он представлял себя Джимом, следящим за заговорщиками. И вообще сверху все было отлично видно. Может, как-нибудь он увидит и остров.

Поезд только что проехал. Из-за грозовой тучи показалось солнце, заливая долину оранжевым светом.

— Он там, там! — закричал Люк, показывая куда-то на реку.

Все ошарашенно смотрели, как он на одних руках взбирается по веревке. Оказавшись наверху, он перешагнул через перила, развязал узлы, побежал к восточному концу виадука и стал спускаться по склону. Они видели, как он вошел в густую траву и исчез.

— Что это с ним? — спросила Мабель.

— Будто самого черта увидел, — сказал Матье.

— Нет, к черту он бы так не побежал, — возразил Марк.

Они тоже вскарабкались, скрутили веревки. Матье подтянул веревку Люка, а затем все спустились вниз и стали ждать возвращения брата. Примерно через четверть часа Люк вынырнул из травы, перевел дыхание; сестра и братья стояли в тени, застыв, словно статуи. На его лице читалось разочарование.

— Чертовы нутрии, — сказал Люк, качая головой.

— Объясни-ка, что это вдруг на тебя нашло! — потребовала Мабель.

— Я подумал, что увидел остров, но это было всего лишь гнездо, нутрии его сделали.

— Что за остров такой?

Люк вдруг понял, что еще не рассказывал об этом братьям и сестре.

— Значит, так, это секрет; никому не скажете?

— Конечно, зуб даем!

Люк рассказал об откровении, которое он получил, когда по радио читали «Остров Сокровищ». Остальные слушали его очень внимательно и не перебивали.

— Он должен где-то быть, — добавил Люк, повернувшись к реке.

— Конечно, — очень серьезно сказала Мабель.

— Я никогда не сдамся, я найду его и это чертово сокровище тоже, а потом…

Люк замолчал, охваченный сильными эмоциями, и повернулся к остальным, все еще не переставая что-то про себя бубнить, отчего его губы дрожали.

— …Все получат свою долю сокровищ… Я себе оставлю столько, чтобы купить лодку и поплыть по течению к морю… Хочу обойти вокруг света… Может, я остановлюсь где-нибудь раньше… Если найду место, где не буду чувствовать себя не таким, как все… Потому что, наверное, кроме вас троих, со мной никто не захочет туда поехать… Может, это место, оно на воде где-то… Я не знаю, где это… не знаю. — Он замолчал, но губы у него все еще дрожали, он все так же волновался, как и до того, как начал свой рассказ.

Марк и Матье посмотрели друг на друга, не зная, как реагировать. Мабель подошла к Люку и обняла его. Она тоже знала цену мечте.

— Мы поможем тебе найти его, твой остров, — сказала она.

— Мы все тебе поможем, — добавил Марк.

Когда все легли спать, Мабель пришла к Люку в спальню. Он еще не заснул.

— Это я, — сказала она очень тихо.

Люк приподнялся на кровати.

— Что случилось?

— Tc-c.

Мабель села на край кровати, зажгла свечу, которую принесла с собой, капнула немного воска на прикрепленный к изголовью кусок шиферины и приладила к нему свечу. Пламя дрожало из-за легкого сквозняка, поскольку окно было приоткрыто. Затем она повернулась к брату и начала гладить его по голове.

Мабель всегда была ближе всех к Люку. Они были похожи в том, что говорили то, что думали, тогда, когда думали, они говорили о том, что делает их счастливыми, что огорчает, что мучает, ничего не скрывая, ничего не стыдясь. С братьями Люк не ощущал себя таким свободным, как с Мабель.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

— Я рад, что ты здесь.

— Мы найдем этот остров, я обещаю.

— В этом я не сомневаюсь.

Мабель улыбнулась — свеча отбрасывала на нее тень — и поцеловала Люка в лоб. Он почувствовал запах яичного шампуня, который сестра делала собственноручно. Он всегда считал, что это запах мира, который пребывает в идеальном равновесии с его собственным.

Мабель чуть откинулась назад, глядя на брата нежно и сосредоточенно.

— Ты мне доверяешь? — спросила она.

— У меня нет причин не доверять тебе.

— Тогда спускай штаны!

Люк колебался.

— А зачем?

— Делай, что говорю, не пожалеешь.

Люк начал стягивать пижаму.

— Еще ниже?

— До середины сойдет.

Люк повиновался, не сводя глаз с того, что его мать называла «лапшинкой», когда он был совсем маленький, и что сейчас уже совсем не походило на лапшу.

— Это будет наш секрет, — сказала Мабель.

— Какой секрет?

— Хватит вопросы задавать.

Мабель поднесла руку к его промежности, и Люк отшатнулся.

— Просто расслабься!

Одной рукой она накрыла «лапшинку» брата, как будто хотела загасить пламя. Люк чувствовал, что у него между ног все одеревенело. С ним это уже случалось само по себе, но никогда так мощно. Затем рука скользнула, нежно, осторожно, и поскользила дальше. Люк почувствовал в животе жар. Он закрыл глаза.

— Все нормально? — спросила Мабель, замедляя поглаживания.

— Не останавливайся!

Люк не понимал, что с ним происходит. Он просто знал, что ему придется так или иначе затушить этот жар и что только сестра могла ему помочь.

Мабель немного ускорила темп.

— Тебе все еще нравится?

Люк просто кивнул. Жар внезапно нашел выход, что-то вспыхнуло, но эта вспышка была похожа на благодатную молнию, которая не раскалывала небо, а склеивала его разорвавшиеся половинки. Он думал, что грядет смерть, что он готов ее принять, что нет лучшего способа умереть, чем от руки сестры. Вся его жизненная энергия была сосредоточена в нижней части живота, и он не понимал, где она родилась и что ее питало. Затем он приоткрыл веки, чтобы унести с собой происходящее. Если он должен умереть в этот момент, он должен увидеть почему. Мабель не сводила глаз с его «лапшинки», как священник, что занимается экзорцизмом. Люк съежился и снова закрыл глаза. Он чувствовал, как что-то поднимается из того же места, через которое он мочился, но у него не было желания облегчиться. Он освободился от первого толчка, за ним последовали другие, все более слабые. Наконец Люк успокоился, открыл глаза, удивившись, что еще жив. Мабель смотрела на свою руку, держащую его «лапшинку».

— Твое крещение огнем, — сказала она через некоторое время, улыбаясь.

Она показала пальцы, покрытые слизистой субстанцией, которую Люк никогда не видел, густой жидкостью, похожей на слюну.

— Что это? — спросил он испуганно.

— Удовольствие.

— Я никогда не чувствовал ничего подобного.

— Это лучший способ почувствовать себя живым, поверь мне.

— Все так могут?

— Да, все.

— Это значит, что я такой же, как все?

— Не сомневаюсь в этом.

— А можно еще раз?

Мабель вытащила из рукава платья носовой платок, тщательно вытерла брату «лапшинку», затем собственные пальцы и ладонь, сложила носовой платок и засунула его обратно в рукав.

— Можно натянуть штаны, — сказала она с улыбкой.

— Ты больше не хочешь?

— Мальчики не умеют делать это без перерыва.

— Надо же! — удивился Люк, наблюдая, как уменьшается его «лапшинка», затем сжал кулаки, чтобы попытаться поднять ее усилием воли.

— Нужно немного подождать, и он снова встанет, — сказала Мабель.

Люк расслабился.

— Мы попозже опять так сделаем, да?

Мабель не ответила. Она смотрела на свечу, которая уменьшилась на треть. Пламя вытянулось, она затушила его между двух пальцев и затем отлепила свечу. Сразу стало очень темно, но на дворе светила луна и медленно поднимала завесу ночи, рисуя карандашом силуэты и рельефы в комнате.

— Теперь ты знаешь, как надо делать.

— А вдруг только с тобой получается?

— У тебя получится с самим собой, тебе просто нужно подумать о какой-нибудь красивой девушке.

— Тогда я буду думать о тебе.

— Если хочешь, пока однажды не подумаешь о ком-то другом… Это наша тайна, хорошо?

— Хорошо, я никому не скажу.

Люк пошарил по постели и положил ладонь на руку сестре, на ту, в которой Мабель держала до этого платок.

— Я никогда не буду думать ни о ком, кроме тебя, — сказал он, проглотив последние слова.

По его щекам потекли слезы. Он их не вытирал, шмыгал, потом наклонился вперед, и на руку сестры упала слезинка.

— Почему ты плачешь?

— А тебе случалось плакать задом-наперед?

Мабель снова начала гладить брата по голове, которую было едва видно в слабом свете луны.

— Со мной такое нечасто случалось, — сказала она через некоторое время.

Большинство девушек в долине мечтали о прекрасном принце на белом коне. Сказки, которые им рассказывали в детстве, были наполнены идеями добровольной жертвенности, и они в конце концов поверили, что так и должно быть. Им, правда, не говорили, что, в отличие от королев, принцессы не управляют собственной жизнью, что однажды они засыпают, продолжая при этом жить, а просыпаются лишь иногда, но только ночью.

Мабель никогда не читала никаких сказок, и никто ей их не рассказывал. С детства она решила править своим существованием, что было очень амбициозно, она хотела править собственным миром, который можно было создать, заселить и расширить. Она уже была королевой, хотя и не сознавала этого. Во всей долине не нашлось принца, способного подчинить ее своей воле, а если бы такой жених и отыскался, то она бы сделала его королем. На данный момент Мабель довольствовалась застенчивыми оруженосцами, заботящимися об удовлетворении ее желаний, ей казалось, что она берет то, что ей не принадлежит, что ничего никому не отдает. Мабель видела будущее, которое постоянно менялось, которое нельзя было сделать синицей в руке.

Она искала удовольствия и продолжала исследовать его во всех его формах. Независимо от последствий. Мабель была свободна и считала себя достаточно сильной, чтобы принять свою растущую плохую репутацию, она иногда понимала это по неодобрительным взглядам людей, которых встречала в городе, часто женщин всех возрастов, позабывших собственные мечты. Мабель была сильной, свободной, даже мужественной и ни о чем не беспокоилась, если, конечно, отсутствие беспокойства является признаком мужества. Мабель хотела жить так, как дышит, жить просто, не думая о том, как кислород попадает ей в легкие. Мабель как будто была рождена для того, чтобы избегать темной стороны жизни, парить над заботами и делать это без каких-либо усилий.

С братьями дело обстояло иначе. В воскресенье Мабель провожала их в город. Люк смотрел только на нее, шел рядом, глубоко дышал, чтобы уловить запах яичного шампуня в ее волосах. Марк и Матье шли в сторонке, бросая косые взгляды на белокожих девушек, они их и боялись, и желали. Мабель часто оборачивалась, ловила эти взгляды, и это ее веселило. Она специально вводила их в краску, подробно объясняя, как целоваться с языком, приводила в пример двух ужей, которые переплетаются, лежа в теплой луже. Они слушали, краснели, но советы мимо ушей не пропускали. Что касается Люка, то он не понимал, зачем засовывать язык в чужой рот, для чего это нужно, после того, что она показала ему рукой. Во время каждой прогулки Мабель замедляла шаг у пансиона Брока, ее взгляд менялся, и она на несколько мгновений замолкала.

Девушки, казалось, совсем не интересовались ее братьями. Это отсутствие интереса было обратно пропорционально тому эффекту, который Мабель производила на молодых людей, эффекту все более сильному, потому что сам дьявол или Бог, тут кто что говорил, лепил из нее все более желанную девушку.

Возможно, если бы Марк и Матье посмели пригласить какую-нибудь городскую девушку на виадук, чтобы показать, на что они способны, у них бы что-нибудь и получилось. Может быть, девушки перестали бы видеть в них деревенщину в тяжелых ботинках. Ни тот, ни другой еще не подозревали, что женщины мечтают, чтобы им предложили то, чего они желают, но предложили просто так, ничего не спрашивая. Если бы только братья об этом догадались, все бы пошло по-другому. Но девушки проходили мимо, не замечая их, и мальчишки не расстраивались, лишь сравнивали про себя каждую встречную с Мабель. Они восхищались сестрой, обожали ее и каждый раз убеждались, что ни одна девушка с ней не сравнится.

Мальчишки старались утихомирить свои тела. Мабель же никогда с этим не боролась. Они стеснялись того, что чувствовали, непонимание ситуации постоянно держало их в напряжении. Но в их отношениях с сестрой все же сохранялось братское равновесие, как тогда, на виадуке. Разве такое может когда-нибудь измениться? Они еще долго приходили на виадук, даже когда окончили школу. Все веревки были целы, не было ни одного несчастного случая вроде тех, о которых рассказывают в местных газетах крупным шрифтом, обязательно с фотографией, не очень четкой, чтобы не травмировать особо чувствительных читателей. Нет, их ждала другая драма, бескровная, которая развернется однажды в августе.

Мабель назначала встречи на берегу реки, всегда в одном и том же месте, под большими развесистыми дубами, там, где земля была покрыта зеленым мхом, пружинистым, как матрас. Она всегда приходила первой, но не из вежливости, а потому что хотела в одиночестве насладиться тем, с каким желанием будут смотреть на ее силуэт, как будто в первый раз, как будто она была главной.

Брать или отдавать — было только ее решением. Она долго тренировалась, оттачивала удовольствие, для чего брала отлично отшлифованную деревяшку, пряталась под одеялом, растянутым между коленями, и зажимала в зубах простыню, чтобы ее не услышали, когда удовольствие нарастало, а потом выплескивалось наружу. Позднее она научила мальчиков, каким именно образом ее ласкать, показывала им свой секретный цветочек, который будоражил ее плоть; сначала они водили пальцем, потом языком, а она отдавалась инстинкту. Лучшее, что она могла придумать, чтобы расширить границы собственного тела, было разделить его с другим человеком, который все знает о ее желаниях. Вскоре о деревяшке было забыто. Удовлетворив первое желание, она направляла крепкую плоть в свою, мягкую, и искала взгляд того, кто сначала отводил глаза, но в конце концов попадал в омут ее зеленых очей. Потом она расслаблялась, уже ничего не видела вокруг, погружалась в себя, задыхалась, стонала, изворачивалась так, чтобы в нее вошли как можно глубже, чтобы ее обожали и освобождали. Пик удовольствия сопровождался то словами благодарности, то проклятиями. Шум воды, ее движение помогли ей высвободить источник, что находился у нее между бедрами. Она была такой — удовольствие накатывало волнами.

Мальчишкам было запрещено кончать в нее. Беременность была худшим, что могло с ней случиться. Мысль о том, чтобы в ее возрасте подтирать попу малышу, ее отталкивала. Личная свобода была для нее единственной возможностью, а вновь и вновь испытанное удовольствие являлось одной из форм этой свободы. Она в любом случае знала, как это происходит у мужчин, как именно их тело готовится высвободиться, и это было похоже на побег из сумасшедшего дома: она понимала это по тому, как меняется ритм и учащается дыхание. Тогда она твердым голосом требовала выйти из нее и начинала поглаживать, внимательно следя за тем, что делает, как будто речь и шла только о ласках и ни на что иное рассчитывать больше нельзя. Когда все заканчивалось, мох, кора деревьев и кожа пропитывались запахом спермы. И это тоже было своего рода пиком удовольствия, она чувствовала себя живой, видя, как ее партнер каждый раз как бы умирает, но уже надеется на новую встречу.

В этот раз избранный был подмастерьем плотника, он смазывал себе руки маслом перед свиданием. Сначала она услышала шум отодвигаемых еловых веток, потом тяжелые шаги и наконец увидела его. Она догадывалась, о чем думает этот молодой человек, думает постоянно, догадывалась, что кроется за словами. Пуговицы у нее на платье легко расстегивались, она чуть приподняла подол, показывая коленки и то, что скрывала желанная темнота. Мабель питалась животной силой плотника, силой, что концентрировалась в одном месте, и тот превращался в предсказуемого и ручного волка.

Она отвернулась, уперлась руками в прохладный мох, который покрывал ствол дерева, и чуть выгнулась, улыбаясь реке. Солнце золотило водную гладь, лучи пронзали ее. Молодой человек не двигался, он застыл, обезоруженный. Он хотел сказать ей, что недостоин ее красоты, но его губы сложились лишь в молитву. Низ живота обжигало, как лавой, и сердце молчало, он его уже не слышал, даже не чувствовал. Потом его качнуло, как будто небо опрокинулось, и осталась только девственная ночь, о которой он потом и не вспомнит. Он будет помнить лишь о том, что впереди у нее — лишь кристально чистый источник света.

Она сама задрала платье до пояса. Он подошел, отбросил со лба волосы, наклонился, закрыл глаза и выдохнул ей в шею, чуть отклонясь, чтобы еще немного насладиться моментом. Не открывая глаз, он начал нежно ее гладить. Мабель почувствовала, как он пальцем провел по ее губам, и как будто легкая рябь прошла по августовскому ручейку. Она просунула руку между ног, чтобы посмотреть, готов ли он, и ввела в себя. Он стал медленно двигаться, иногда останавливался, чтобы продлить удовольствие, потом снова двигался, пытаясь постичь то, что всегда было ему недоступно, постичь ее тайну, понять, почему только ей удается зажечь и поддерживать его огонь. Она полностью отдалась на волю накатывающих волн внизу живота, у нее перехватывало дыхание, и ее жизнь сосредоточивалась в этой точке, как будто они были сиамскими близнецами.

Наконец он вышел, как она его учила. Она бы никогда не простила ему, если бы он нарушил их соглашение. Она повернулась, удовлетворенная видом возбужденного самца. Затем нежно взяла блестящий член в руку, сжала ладонь. Молодому человеку показалось, что его бедра как будто сжали тиски, и он прерывисто освободил свою плоть от напряжения, затих, смакуя удовольствие поверженного. Она продолжала его ласкать, а второй рукой размазала по его покрытому волосами животу семя, рисуя указательным пальцем круги; высыхая, сперма становилась похожей на остатки слизи, дорожки которой сходились у пупка.

Потом она смотрела, как он одевается, она уже с ним не играла; ее охватила нежность при виде того, из чего она только что забрала жидкую субстанцию. Потом он ушел, еловые ветви снова зашумели, и мир вновь сомкнулся над древним очагом, скрывая жар, который необходимо поддерживать и лелеять.

Люк шел вдоль реки, искал кузнечика. Он спрашивал у животных, которых встречал, не видели ли они его, но, похоже, никто его лично не знал. Он спрятался в осоке, где тогда поймал насекомое, думая, что кузнечик скоро вернется, и этого было достаточно, чтобы немного потерпеть. Воздух был неподвижным, а вода в этом месте почти стоячей. Люк прилег на землю. Почва оказалась влажной, одежда набухла, а вскоре и кожа тоже покрылась испариной. Но ему не было холодно. Он смотрел на облако, развлекаясь, представляя его еще пока неизвестно каким животным. Странный звук донесся с другого берега, потом еще раз. Он не узнавал ни этого крика, ни зверя, который мог его издать. Зверь был не один, другой вторил ему более шумным рыком. Люк приподнялся на локте, чтобы наблюдать, не будучи замеченным. И то, что он увидел, сделало его несчастным.

На другом берегу была Мабель с каким-то парнем. Люк никогда его не видел. Даже если она уже и рассказывала о своих приключениях, дразня брата, для него эти приключения не существовали, они просто не могли существовать. Он считал, что то, что она дарила ему, она не могла дарить никому иному. Не только руку, а то, что ему как раз было нельзя. Его вывернуло от того, что он увидел, от их общего удовольствия, Люк думал, что, несмотря на все рассказы сестры, такого был достоин только он один. Когда боль стала невыносимой, он начал ползать в осоке, задерживая дыхание, чтобы его не вырвало от запаха. Он отполз на какое-то расстояние, затем поднялся на ноги и стал бегать по лесу, зигзагами, между стволами, как суеверный человек, спасающийся от нечистой силы.

Марк и Матье пошли к виадуку. Люка и Мабель там не было. Они долго ждали, не говоря ни слова, надеясь, что брат с сестрой вот-вот появятся, чтобы с ними повисеть. Разочарование постепенно сменилось беспокойством, и когда наступил вечер, Марк сказал Матье, что лучше вернуться домой, что что-то случилось. Матье согласился, и они отправились обратно.

Когда они подошли к дому, то услышали пронзительный голос матери. Они бросились вперед и увидели Мабель внизу лестницы, она держала в руках чемодан и небольшую сумку. Марта стояла на крыльце, поднимая и опуская руки, хлопала себя по бедрам, как будто гвозди забивала, изрыгала слова, которые могли бы загнать демона обратно в преисподню. Люк был дома, стоял у окна. Он наблюдал за сценой, зажав уши руками и широко открыв глаза и рот, он прижимался к стеклу, поэтому оно запотело, и его жуткое лицо на секунду исчезло. Эли и Мартин еще не вернулись.

Лицо Мабель как будто прорезали бороздки, как будто каждая гадость, которую продолжала произносить ее мать, оставляла след. Она отвернулась, чтобы не видеть Марту. Но заметила братьев, которые замерли у входа, в глазах у них застыл немой вопрос, который не требовал ответа. Она подошла к ним, вымученно улыбнулась — это было тяжело. Мальчишки переглянулись, ища взглядом того, у кого хватило бы смелости наконец что-нибудь сказать. Все молчали, потому что не могли помешать происходящему, потому что не желали осознавать, что же на самом деле происходит у них на глазах, прямо здесь, у дома, на исхоженной прямой дорожке. Они просто не хотели верить в происходящее. Они застыли от страха, и вечерний колючий ветер обдувал их тела.

Мабель в последний раз оглянулась на мать, без всякого презрения, и взгляд ее был полон жалости. Марта же не захотела воспользоваться случаем и что-то изменить.

— Проваливай, будь ты проклята… будь проклята… — повторяла она.

Мабель подошла к калитке, повернула щеколду.

— Я вам все объясню, главное, не волнуйтесь, мы скоро увидимся, присматривайте за Люком, вы ему нужны, — сказала она братьям.

Мабель не остановилась. Они смотрели, как сестра уходит в своем белом хлопковом платье, а затем исчезает, как будто во сне, и очнулись только после того, как сами зашли во двор, и, как только ступили в дом, сон превратился в кошмар.

Марта только что отреклась от дочери, после того как Люк, обезумев от ревности, сообщил ей, что видел у реки. Как только Мартин вернулся, она все ему рассказала. Он попытался успокоить ее, говорил, что выгонять дочь — наказание слишком суровое. Она спросила мужа, не на стороне ли он дьявола, и Мартин опустил глаза, не осмеливаясь больше перечить. То, с чем должна была бороться его жена, казалось, овладело ею прямо сейчас. Узнав об уходе Мабель, Эли, в свою очередь, захотел ее защитить. Марта холодно его выслушала, а потом сказала, что, если ему что-то не нравится, пусть идет жить в другое место или отправляется на тот свет, что, возможно, пришло время перестать им мешать. Старик ничего не ответил. Его взгляд переходил от дочери к зятю, как будто он хотел дать ей последний шанс передумать, а ему — заступиться наконец за дочь, пусть хоть подерутся, если надо. Эли знал: что ни скажи, Марта только еще больше разозлится. Если бы он хотя бы на секунду допустил, что его слова что-то изменят, он бы заговорил, но это было бесполезно, и молчание начало медленно отравлять его. Однажды он отомстит Марте, когда она потеряет бдительность. Может быть, Мартин тоже пострадает, но так или иначе они оба заплатят за содеянное, да, заплатят.

Мабель ушла, и Марта ни разу не упомянула о ней, как будто ее никогда и не существовало. Как забыть о пережитом позоре, и все из-за этой гулящей девки. «Гулящей». Марта удивилась, почему раньше не использовала это слово. Вечером она поставила тарелки чуть дальше друг от друга, так что все было выверено, пустого места за столом не осталось, вот такая маленькая хитрость. Она решила стереть все следы этой девчонки, которой даже собственное имя не нравилось. Марта думала — с глаз долой, из сердца вон.

Эли всегда надеялся, что для Мабель наступят лучшие времена, но не таким же образом, не так быстро. Для Люка отсутствие Мабель стало еще более невыносимым, когда он осознал всю свою ответственность. Его тайна теперь была только его тайной. Что касается Марка и Матье, уход сестры заронил в их сердца странные семена, и эти семена гнева совсем скоро прорастут. Каждый по-своему осознавал, что их общее детство только что закончилось, как будто им ампутировали ноги или руки, и что, если они когда-нибудь решат обрести свободу, им придется прихрамывать, чтобы добраться до нее.

Плоть повсюду, она везде. Сердце лишь обманка, преувеличение, лишь жизненно важный насос, более или менее отрегулированный механизм, иногда не срабатывающий вовремя. Мы не знаем, где оно: чуть правее, немного левее? Плоть же ищет другую плоть. Сердца остаются на расстоянии. Не могут дотронуться друг до друга. Они как жители пограничных селений, границу которых охраняет злая собака. Сердце внутри, плоть же снаружи. Плоть свободна, склонна к измене, непостоянна. Плоть питается, уплотняется при контакте с другой плотью. Плоть предпочитает быть нагой, живой, через плоть постигается миг, плоть можно ранить, но можно и вылечить, плоть хочет, желает постоянно. Плоть умоляет о ласках. Не придумали еще слова, чтобы рассказать о том, как свободна, как аморальна плоть. Сердце — скучный старый мудрец. Плоть — то ли бог, то ли дьявол.

Эли был прав: Мабель была не просто лучиком, она была целым солнцем. Она наполняла семью своим светом и теплом. Братья любили ее просто потому, что она была. Марк и Матье давно знали, чего требует ее плоть. Они не осуждали сестру, сдерживали свою мимолетную ревность, поскольку знали, что она вернется, чтобы сиять для них. Мабель принадлежала им. С ней и жизнь с родителями становилась легче, сестра была другой, близкой им, и кровь их бурлила.

Теперь, когда она ушла, братья ужасно скучали. Они смотрели, как она тихо уходила по пыльной дорожке, и растущая дистанция увеличивала и их страх. Когда Мабель исчезла, страх превратился в ужас; ужас заполнил пространство, которое она занимала, землю, по которой она ступала и которая не сделала ничего, чтобы сохранить ее следы. Когда пыль улеглась, Марк и Матье вошли в дом, как будто после перестрелки, которую они проспали. Что касается Люка, то с этого момента Мабель не будет гнездиться у него исключительно внизу живота, она будет сжирать его изнутри, изнурять мечтаниями.

Когда они висели в пустоте, единственной целью Матье и Марка было приблизиться к горизонту, хотя бы на длину веревки. Для Мабель же это было лишь шагом на пути к раскрепощению. Веревка быстро стала слишком короткой. Ее, конечно, вначале подтолкнули, но больше всего она хотела пуститься по новой широкой дороге в путешествие к личной свободе.

На следующий день братья попытались избежать удара судьбы, отправившись к виадуку в надежде на то, что сестра вернется. Люк шел волоча ноги. Он не хотел идти, но братья не оставили ему выбора. Он ничего не сказал им о своем предательстве.

У виадука Матье завязал сначала веревку Мабель. Как будто колокол подвешивал, но не для того, чтобы созвать паству, а чтобы возвестить, что наступил конец света. Затем он привязал свою веревку и свесился в пустоту. Остальные последовали за ним. Болтаясь в пустоте, они не отводили взгляда от веревки, на которой никого не было. В деревне зазвонил церковный колокол, звуки едва доносились, сливаясь в бесконечный звон, пока не получилось долгое эхо. Потом эхо исчезло.

Мальчики по очереди смотрели на виадук, надеясь увидеть, как появится их сестра, надеясь, что она вернется и что они все снова будут заряжены энергией детства и новой яростью, которая теперь заставит их быть более бдительными.

Жужжание электростанции частично покрывало звук воды, и, когда она текла под аркой виадука, река выглядела как извилистый жидкий вал. Люку было нехорошо. Он криво улыбался, как будто проволоку жевал, нижняя губа кровоточила. Марк про себя загадал желание, выискивая в природе какой-нибудь положительный знак. Но никакого знака не появлялось, небо по-прежнему было серым. Матье подумал, что все эти поиски знаков были в действительности огромным враньем самому себе. Все три брата переживали по-своему. Но думали об одном и том же.

Поезд прошел в обычное время, веревки затряслись, но вибрации не проникли в ребят, как обычно. Три тела висели, похожие на электрические катушки, на жертвы короткого замыкания, неспособные почувствовать эффект тока: механика без электричества, работающая вхолостую. Затем поезд исчез вдали, и снова установилась непривычная тишина.

Люк висел на конце веревки, запрокинув голову, расслабив руки, как труп на виселице. Теперь он смотрел на голую веревку, как будто пытался сделать так, чтобы она исчезла. Люк думал, что это единственное, что можно попробовать сделать, ему казалось, что если закроет глаза, то опять кого-нибудь предаст. Через некоторое время он выпрямился, вытащил палочку из-за ремня и стал крутить перед собой, он крутил ее довольно вяло, потом совсем остановился, и палка упала, отскочила от камня, плюхнулась в воду, всплыла и исчезла. Люк развел руки, повернулся грудью к арке акведука и заорал:

— Давайте, налетайте, выцарапайте мне глаза, это все, чего я заслуживаю.

Ни одна птица не вылетела, никто не собирался исполнять его желание. Его тело расслабилось и обвисло, как веревка. Марк и Матье смотрели на него, ничего не понимая, они думали, что у Люка просто очередной короткий приступ.

— Это все моя вина, — продолжал Люк, отчаянно глядя на братьев.

— О чем ты? — спросил Матье.

— Это моя вина, что Мабель ушла.

— Конечно, нет, это не твоя вина…

— Я видел ее с парнем у реки… я наябедничал на нее.

Люк начал корчиться на веревке, пытаясь развязать узел на поясе.

— Что ты делаешь? — резко спросил Марк.

Люк беспорядочно жестикулировал, не обращая внимания на запаниковавших братьев. Марк висел по ту же сторону виадука. Он повернулся к Люку и выпрямил ноги, поджал и снова выпрямил, как будто качался на качелях, так он смог оказаться поближе к брату, пока Матье быстро подтягивался на руках. Люк развязал первый узел, скользнул вниз на метр, но вторая веревка остановила падение. Он плакал, он даже не слышал, как кричали братья. Люк начал развязывать второй узел. Матье перескочил через перила и побежал к веревке Люка. Марку сначала удалось дотянуться до брата лишь пальцами ног, во второй раз — пяткой. Узел развязался в ту же секунду, когда Марк дотянулся до веревки и обвил Люка ногами за пояс, затем подался вперед, обхватил его руками и крепко обнял.

— Оставь меня в покое! — рыдал Люк.

— Бери веревку, черт возьми, и завяжи новый узел, поговорим наверху.

— Я так плохо с ней поступил, зачем дальше жить?

— Завяжи этот чертов узел, не зли меня!

Люк наконец повиновался. Он схватил первую веревку и начал обвязывать ее вокруг талии.

— Готово.

— Вторую бери.

— Не беспокойся, выдержит.

— Бери вторую, я тебе говорю!

Люк обвязался второй веревкой.

— Я тебя сейчас отпущу, только глупостей больше не делай, ладно?

— Хорошо.

Марк посмотрел на Матье:

— Поднимай!

Матье вытащил брата, а Марк вылез наверх сам.

Стоя на твердой земле, братья пытались успокоиться.

— Больше так не делай, — сказал наконец Матье, стараясь говорить спокойно.

Люк кивнул, глядя вниз.

— Она меня никогда не простит, — протянул он.

— Конечно, простит, она попросила нас заботиться о тебе.

Люк ничего не слышал. Марк смотрел на него, он смягчился, понимая, что его брат неспособен смириться с уходом сестры, в котором сам же был виноват. Мабель занимала в его мыслях слишком большое место. Он хотел, чтобы она была рядом, хотел ее чувствовать. Он вспомнил о том, как ее рука привела его к свету.

— Возможно, она тоже жалеет, — сказал он как будто сам себе.

— О чем жалеет? — спросил Марк.

Люк сглотнул. Он нервно перебирал пальцами штанины, не зная, куда смотреть. Мабель попросила его никому не рассказывать об их тайне. Он не предаст ее во второй раз.

— Думаешь, она вернется?

— Если не вернется, мы пойдем и приведем ее назад.

Хрупкое тело Люка расслабилось. Его пальцы перестали бегать по бедрам, он посмотрел прямо перед собой, поднял взгляд в небо, белое, как известь, как будто искал там сестру, но ее не было, а была лишь надежда на то, что они когда-нибудь снова увидятся. Там, где заканчивался виадук, дрожал горячий воздух. Они свернули свои веревки, и Марк подошел к веревке сестры. Матье подбежал к нему и удержал руку.

— Что такое? — спросил Марк.

— Ты когда-нибудь ловил что-нибудь без наживки?

Люк удивленно смотрел на братьев.

— Каждый раз, когда будем виснуть на веревках, будем думать о Мабель, — объяснил Матье.

Марк отпустил веревку.

С того дня мальчишки решили больше не качаться на веревках, пока к ним не присоединится Мабель. Каждый раз, когда они проходили под виадуком, механически поднимали головы, чтобы посмотреть на веревку, как если бы это был канал, через который текли счастливые воспоминания. Даже если веревка когда-нибудь оборвется от старости, даже если уже не на что будет смотреть, они все равно поднимут головы, ведь эта веревка все равно как будто будет там, будет напоминать о Мабель и в конце концов поведает настоящую историю жизни этой девчонки, более правдивую, чем рассказы людей, что обычно помнят лишь о грехах и возмездии.

Мабель решила уйти из дома еще до того, как ее выгнали. Чемодан был давно собран. Слова Люка лишь все ускорили. Если бы в тот момент Люк стоял рядом, она бы его просто поблагодарила. Мабель никогда не говорила о своих планах с Матье и Марком, она боялась, что они начнут уговаривать ее остаться. Когда они снова увидятся, уже все поймут сами.

У города Мабель вспомнила о том, как она в последний раз ходила к виадуку. Как бросилась на веревке вниз, закрыла глаза, чуть приоткрыла рот, чтобы выдохнуть. С закрытыми глазами ей казалось, что веревка стала короче и что еще чуть-чуть — и она окажется на рельсах, будет смотреть на приближающийся поезд или даже бросится под колеса, приняв таким образом свою судьбу. Но судьбу она давно решила выбрать себе сама, подходящую именно ей, пусть и определенной ценой. Она выбрала свободу.

Мабель сошла с дороги, пошла напрямую, стуча подошвами по спресованному шлаку узкой дорожки, звук напоминал хруст попкорна. Вскоре она вышла к городской площади, двигалась легко, как гимнастка. Порывы ветра прижимали платье к бедрам, надували его по бокам, и Мабель была похожа на плывущую каракатицу. Эли сидел на бортике фонтана. Он прищурился и смотрел, как подходит внучка. Мабель поставила чемодан на мощеную землю, села рядом с дедом, опустила руку в воду и похлопала себя по затылку. Эли не сводил взгляда с чемодана, и его глаза были похожи на две пещеры, мокрые, покрасневшие от пронзительного холода старости.

— Вот, значит, как! — сказал он.

Мабель не ответила.

— Ты хоть знаешь, куда пойти?

— Да, не волнуйся.

Он наклонился к фонтанчику, вытянул здоровую ногу и вытащил из кармана скрученные в колбаску банкноты, перевязанные веревочкой. Немного подержал в руке, потому что не привык делать подарки, а она не привыкла их получать. Он не знал, как правильно подарить ей деньги, да и она не то чтобы представляла, что делать.

— Потерять не боишься? — сказала Мабель.

— Я, может, как раз и собираюсь их потерять… Держи! — ответил он, протягивая деньги Мабель.

— Я не могу их взять: дорогой подарок.

— Ничего не дорогой, если от всего сердца, и тебе они нужнее, чем мне.

— Вдруг тебе понадобятся.

— Не переживай, я, может, и старый, но еще очень даже крепкий, ты же знаешь.

— Знаю.

— Так что бери, и хватит об этом.

Эли взял Мабель за руку, вложил в ладонь денежную колбаску и сжал в кулак.

— Спрячь подальше.

Мабель засунула деньги в сумку. Потом, не сговариваясь, они оба посмотрели на воду и на тень от генеральской сабли, как будто старая статуя их благословляла.

Эли нахмурился. Он почувствовал фантомную боль в ноге, как будто ее отморозил, а теперь она горела огнем. Это было знаком, что он чего-то не предусмотрел.

— Ты ведь далеко не уедешь? — спросил он, стараясь не выдать волнения.

— В городе комнаты сдают, я нашла одну, вроде свободная.

Тень от сабли стала меньше. Мабель поднялась и взялась за чемодан.

— Давай, беги, пока солнце не село.

— Спасибо, дедушка, — сказала она, похлопав по сумке.

Эли смотрел, как она уходила, стараясь убедить себя в том, что эта Мабель — уже не та девчонка, которой он когда-то советовал уйти из дому, что эта Мабель скоро станет счастливой. Эли не сдержался, и слезы брызнули у него из глаз. Он сразу поднял лицо к небу. Над головой проплывали белые облака, как лодочки по спокойному морю.

Вдова Брок окинула Мабель презрительным взглядом. Она потребовала за комнату в своем пансионе плату вперед за два месяца, с нескрываемым удовольствием назвала цену, уверенная, что у девушки уж точно не хватит денег. Мабель вытащила из сумки свернутые колбаской купюры, которые подарил ей дед. При виде денег вдова Брюк широко раскрыла свои маленькие глазки. Мабель выудила необходимую сумму. Вдова Брок сразу пожалела, что не попросила больше, и криво улыбнулась, когда брала деньги. Она рассказала, что могут и, особенно, что должны делать проживающие в пансионе, подчеркнув, что девушке даже и думать не следует нарушать правила. В пансионе следовало вести себя любезно, скромно и соблюдать тишину. Если хоть что-то пойдет не так, девушку выставят за порог. Вдова Брок нашла нужным уточнить, что ни один молодой человек не должен входить внутрь пансиона. Мабель со всем согласилась, и вдова показала ей скудно обставленную комнату.

Мабель упала на кровать и стала размышлять о цепочке событий, из-за которых она тут оказалась. Эта комнатушка была первым шагом к свободе. Мабель пообещала себе, что сделает все необходимые шаги, ничего не пропустит, не пойдет на сделку с собственной совестью. Еще она пообещала себе, что никогда никому ничего не будет должна, что никогда не будет ни от кого зависеть. Она впервые почувствовала себя женщиной; конечно, она была лишь в самом начале пути, но та плывущая по течению девчонка уже исчезла. Мабель помечтала еще немного, потом, безмятежно улыбаясь, стала раскладывать вещи; ей не терпелось познать новые тайны, ей хотелось, чтобы по венам побежала обновленная кровь.

2

Все называли его Дабл из-за его роста. Гигант везде ходил со Снейком, мускулистым крысоподобным карликом со змеиными глазами. Джойс платил им, чтобы они следили за тем, что происходит в городе, и для этого не было лучшего места, чем «Адмирал». Рядом с прилавком стояло запертое на замок пианино, на котором уже много лет никто не играл. Таким образом, от них ничто не могло ускользнуть, даже если их присутствие в значительной степени меняло атмосферу, поскольку каждый знал, зачем они здесь сидят. Снейк часто заканчивал вечер в комнате наверху с одной из девиц Роби, всегда одной и той же, в то время как Дабл к такому не привык.

Спор разгорался между недавно нанятой официанткой и обычно спокойным работником электростанции. Дабл поднялся со стула, чтобы поставить молодого человека на место, но Снейк схватил его за руку.

— Сядь! — сказал он.

Роби уже обошел прилавок, чтобы вмешаться. Парень не стал нарываться и побрел вдоль стойки, чтобы пройти в конец зала. Ни Снейк, ни Дабл не знали новую девушку. «Она, вероятно, из долины, недавно приехала в город на заработки, огонь-девушка, и мертвого расшевелит», — подумал Дабл. Такие ему нравились.

Снейк поднял руку. Роби наполнил два стакана. Вскоре официантка подошла, поставила пиво на их столик и встала рядом. Снейк посмотрел на нее, как всегда, чуть кривя рот в улыбке: так он обычно решал вопросы — без лишних слов.

— Чего ждешь, цыпочка? — спросил Дабл.

— Деньги за пиво.

Дабл принял преувеличенно серьезный вид.

— Разве Роби ничего тебе не сказал?

— Он сказал мне, что клиент всегда должен платить после того, как его обслужили, это правило.

Снейк приподнял в улыбке и другой уголок губ. Его эта ситуация начинала забавлять.

— Ну, видишь ли, Роби делает для нас исключение из правил.

Девушка посмотрела в сторону прилавка.

— Я спрошу.

Прежде чем она успела двинуться, Дабл схватил ее за руку и ухмыльнулся.

— Я удивлен, что он нанял такую девушку, как ты. В качестве официантки, я имею в виду, — добавил он, подмигнув.

— Такую, как я?

Свободной рукой Дабл погладил руку официантки, как будто нож поточил.

— Как тебя зовут?

Она быстро отдернула руку и, не отвечая, отошла к стойке.

— Ты это видел? — сказал Дабл.

— Да уж видел, — саркастически ответил Снейк.

Они наблюдали, как она спорила с Роби, а затем вернулась, явно неохотно.

— Роби хочет извиниться, — сказала она с апломбом.

— А ты? — спросил Снейк.

— Я не знала, что вы тут бесплатно пьете.

— Я не расслышал твое имя.

Девушка на мгновение замешкалась.

Снейк указал пальцем на Роби.

— Возможно, ты захочешь пойти и спросить у него совета и по этому поводу.

— Мабель, — сказала она спокойным голосом.

— Вот и отлично.

Снейк внезапно потерял к ней интерес. Его взгляд переместился на второй этаж, где появлялись и исчезали обнаженные девушки.

— Скажи мне, милая, тот парень… Я могу им заняться, если хочешь, — сказал Дабл.

— Заняться?

— Преподнести ему небольшой урок, если угодно.

— Зачем вам это?

— Скажем так, ты мне по душе.

— Не надо, спасибо.

Мабель обернулась. Роби за прилавком двигался, как встревоженная марионетка, и бросал взгляды в зал. Она взяла свой поднос и пошла работать дальше. Дабл долго смотрел на Мабель, а потом повернулся к своему товарищу, все еще наблюдавшему за девицами на втором этаже.

— Сейчас не время думать о твоей рыжей!

Карлик оглянулся на своего помощника, словно очнувшись от сна.

— Мы не торопимся, — сказал он.

Дабл потер переносицу и оперся грудью о стол, прежде чем заговорить:

— Нет, я так не думаю. Я бы не хотел, чтобы он узнал о делах от кого-то другого.

В «Адмирале» все одинаково говорили, одевались, смеялись, пьянели, в общем, это было место демонического шабаша. В зале клубился сигаретный дым. У Мартина голова шла кругом. Он на мгновение прислонился к стойке, размышляя, как сказать Марте, что он нашел Мабель на этой помойке, и стоит ли вообще говорить ей об этом.

Когда Мартин пришел в себя, он положил монету на стойку, взял пиво, поданное Роби, и присоединился к Гоббо за его столиком. Моряк ни слова не пропустил в только что произошедшей перепалке. Он сделал глоток, не отрывая взгляда от Мартина, затем вытер губы тыльной стороной рукава.

— Кто эта девушка?

— Никто!

Мартин был похож на рыбу на заросшем илом дне океана, где давление не позволяет ей нормально дышать. Он выпил свое пиво и попросил еще одно, которое принес ему опять Роби.

— С каких это пор тебя стал кто-то интересовать? — спросил Гоббо.

— Отстань от меня, я не в настроении.

— Нервничать не обязательно.

Мартин выпил, уставившись в пространство.

— Почему бы тебе не перестать валять дурака и не рассказать мне, что происходит?

— Я не хочу об этом говорить.

Гоббо отклонился, чтобы лучше видеть зал.

— Похоже, Дабл тоже никем не интересуется, — сказал он.

Мартин чуть дернул головой, но сдержался.

— Мне все равно.

— Ты выглядишь ужасно раздражительным для человека, которому все равно.

— Кто ты — нянька или судья, который так нужен этому городу?

Гоббо чуть помолчал, его лоб был похож на скомканный старый лист.

— Думаешь, я не догадался, что она твоя дочь?

Мартин напрягся. В его памяти всплыл образ веселой девчонки, наблюдающей за тем, как он пускает кольца дыма на крыльце.

— Тебе следует получше заботиться о ней, — добавил моряк.

— Черт возьми, Гоббо, как ты можешь говорить мне, что я должен делать, у тебя же нет детей, насколько я знаю.

Моряк сжал свой стакан, и на его предплечье вздулись крупные жилы. Он допил пиво, поставил стакан и расслабил руку.

— Я жизни тебя не учу, — сказал он.

— Еще чего не хватало.

Гоббо наклонился вперед, опустил голову, затем медленно поднял ее снова, как будто орудовал ломом, чтобы обратить на себя взгляд Мартина.

— Обернись!

— Зачем?

— Обернись, я тебе говорю!

Мартин повиновался. Дабл не сводил глаз с Мабель. Мартин тут же вернулся к своему стакану, чтобы забыть увиденное.

— Ты ничего о ней не знаешь, — сказал он.

— Может, и нет, но все знают, на что способен Дабл.

Их взгляды столкнулись.

— Ну что? — спросил моряк через некоторое время.

— Лучше пиво мне купи.

— Думаешь, это выход из ситуации?

— Это то, что нужно прямо сейчас.

Мартин выпил еще, и его взор постепенно затуманился, людей вокруг обволокла дымка, сгущавшаяся у него за спиной, там, где работала дочь.

Много позже он услышал голос Гоббо, тот доносился как будто из пещеры. Мартин выплевывал слова, но не помнил, какие именно. Моряк повторял их за ним. Потом он почувствовал, что его поднимают, потом тащат, потом ничего.

Дабл и Снейк вышли из бара. На улице пошатывалось странное сиамское существо, оно словно избегало света уличных фонарей, в которых кружились всевозможные ночные насекомые. Мужчины закурили, ожидая, пока существо исчезнет, а затем пошли вверх по улице. Повернули несколько раз, шагали молча, как будто в лабиринте, который должен был привести их к дому Джойса.

Сначала они услышали собачий визг, затем голос и щелчок курка.

— Кто идет?

— Убери свою пушку, Астор! — крикнул Дабл, подходя к первому мангалу, вокруг которого стояли трое вооруженных и в бронежилетах, несмотря на жару, мужчин и сидело столько же собак на поводке.

— А, это ты! — сказал мужчина, опуская ружье и упираясь плечом на ствол.

Дом, где обитал Джойс, не был освещен, как и здание через дорогу, где жили его жена и сын.

— Мы должны его увидеть, — сказал Дабл.

— Надеюсь, это важно: он не любит, когда его беспокоят по пустякам в такой час.

— Мы не хуже вас знаем, что ему не нравится.

Астор достал из кармана связку ключей, скрепленных цепочкой, и направился к дому Джойса. Дабл и Снейк последовали за ним. Астор использовал четыре ключа, чтобы отпереть входную дверь.

— В каком он сегодня? — спросил Снейк.

— В тридцать четвертом! — прошептал Астор.

Мужчины вошли в темный холл. Дверь за ними захлопнулась, и они услышали, как закрываются замки. Снейк зажег зажигалку, и Дабл сделал то же самое. Они медленно шли, держа свои самодельные факелы на расстоянии вытянутой руки, к деревянной лестнице. Джойс запретил стелить ковры и ковровые покрытия, поэтому они могли слышать малейший скрип. Дабл и Снейк поднялись на три лестничных пролета, вошли в коридор и протиснулись вниз, мимо полупрозрачных светильников между пронумерованными дверями. Вскоре они остановились перед номером тридцать четыре. Снейк постучал четыре раза с интервалом в секунду, назвал себя и произнес слово «эреб». Они погасили зажигалки. Раздался свистящий звук, затем шаги и лязг открывающихся замков. Мужчины подождали еще секунд десять, в соответствии с обычным ритуалом. Снова шаги и свистящий звук. Снейк толкнул дверь, вошел, за ним последовал Дабл, который закрыл ее.

В комнате также было темно. Потом раздался щелчок выключателя. Зажглась лампа, луч был направлен на двух мужчин, которые автоматически прикрыли ладонями глаза. Второй щелчок, на этот раз металлический. Через мгновение они различили квадратную фигуру Джойса в кожаном кресле, пистолет на одном подлокотнике, часы на другом, как всегда.

— Простите, что беспокоим вас так поздно, месье, — сказал Снейк.

— Слушаю вас!

— Роби нанял новую официантку. Мы решили, что должны сразу же рассказать вам о ней…

— Что особенного в этой девушке?

— Помните Солену?

Наступила тишина, Джойс прикрыл часы ладонью.

— Помню, — сказал он.

— Эта еще лучше.

— Скажи Роби, чтобы отвел ее наверх.

— Мы-то ему скажем, но она, кажется, с характером, — сказал Дабл.

— Какая мне разница, я плачу вам достаточно, чтобы разобраться с этим.

— Мы все сделаем как надо, — сказал Снейк.

Ни один из мужчин не упомянул о ссоре с парнем с электростанции.

— Это все? — спросил Джойс.

— Да, месье.

— Тогда я вас больше не задерживаю.

Оставшись в одиночестве, Джойс встал, чтобы запереть дверь на замки, и на мгновение замер, стоя лицом к двери, прислушиваясь к беспорядочным звукам шагов по полу. Затем он вернулся в кресло, думая о девушке, пытаясь представить ее. «Помните Солену?» Как только она стала общей собственностью на втором этаже в «Адмирале», ни одному мужчине не пришло бы в голову обладать ею единолично, и она не вызывала ревности. Джойс всегда следил за тем, чтобы никто не нарушал установленный им порядок — ни женщины, ни мужчины.

Он вспомнил незнакомца, прибывшего в город много лет назад, который во многом походил на него, но был осторожен и недоверчив. В то время незнакомец поспешил положить большую часть своих денег в банк. Менеджер немедленно сообщил об этом Джойсу, как владельцу. По вечерам незнакомец оплачивал всем в «Адмирале» выпивку. Алкоголь развязал ему язык, и он похвастался своим богатством, рассказав о планах организовать торговый бизнес. Люди слушали чужака, пока пили, но ни один из них не предупредил его о монопольном положении Джойса, зная, что кто-нибудь все равно ему об этом скажет.

Однажды утром незнакомец проснулся в своем гостиничном номере и увидел, что по обе стороны кровати стоят Дабл и Снейк. Карлик сказал ему, что он должен вернуться туда, откуда прибыл, или подчиниться законам их босса и работать на него, что если он будет упорствовать, то поплатится. Парень не сдавался и велел им убираться. В тот момент у Дабла и Снейка не было причин не делать этого, но они подождали еще немного, прежде чем покинуть комнату.

В тот же день незнакомец пошел в банк снять деньги, чтобы подыскать здание для покупки. Менеджер принял его в своем кабинете и с серьезным видом сообщил, что ночью в его заведение ворвались грабители. Профессионалы, добавил он, которые опустошили все сейфы. Такого никогда не было раньше. Незнакомец спросил, что еще совершили грабители. Менеджер не смог ничего сообщить, так как ведется расследование. Незнакомец хотел знать, какую он получит компенсацию. Банкир сказал, что, поскольку он не оформил никакой страховки, ему, к сожалению, ничего не полагается. Тот угрожал устроить скандал, но охранники немедленно вмешались и выгнали его. Он пошел жаловаться в полицию. Законник записал все слова мужчины, заверив, что будет держать его в курсе расследования. Расследование так и не было начато. Законника звали Линч.

После этой неудачи незнакомец остался в городе. Он пытался восстановить свое положение, но лишь потратил те небольшие деньги, что у него остались, ничего не добившись. В конце концов он начал искать работу, но было уже слишком поздно. Дабл и Снейк предупреждали его. Все двери оказались закрыты. Несколько дней спустя он покинул город, взяв с собой только то, что было при нем, когда он приехал. Больше его никто не видел и не слышал.

Что касается официантки из «Адмирала», то Дабл мог просто развлечься с ней, если она не захочет присоединиться к девушкам наверху. Джойс знал репутацию гиганта, поэтому ему оставалось только ждать, пока девушка немного посопротивляется. По крайней мере, после надлежащего обращения она больше не будет вызывать вожделения.

Когда явились Дабл со Снейком, Роби заканчивал переворачивать стулья. Они подошли к столику, каждый взял себе по стулу и сел.

— Принеси нам пива, — сказал Дабл.

Роби удрученно посмотрел на мужчин и принес им пиво.

— Думаю, ты знаешь, почему мы вернулись, — сказал Снейк.

— Из-за того, что случилось с новой девушкой?

— Джойс хотел бы знать твои намерения…

— Тот парень ее отец.

— Дело не в этом.

— Я обещаю, такое больше не повторится.

— Проблема в том, что ты никогда не умел держать работников в узде.

— Это неправда!

— Возможно, тебе нужно пройти курс повышения квалификации.

Дабл потягивал пиво, оставляя за Снейком право вести разговор.

— Я с ней поговорю, — сказал Роби.

— Не тяни с этим и дай нам знать.

— Хорошо.

Роби вытер руки о тряпку, висевшую у него на поясе, и с благолепным видом уставился на мужчин.

— Что такое? — спросил Снейк.

— Если вы хотите подняться и хорошо провести время, то это за мой счет, ребята.

— Не сегодня, давай мы просто спокойно допьем пиво.

Роби продолжил наводить порядок в зале. Дабл зажег сигарету и выдохнул густой дым, который повисел мгновение в воздухе, прежде чем рассеяться.

— Я хотел спросить… ты знаешь, что такое «эреб»?

— Ни малейшего представления.

Гигант надолго задумался.

— Я никогда ничего не пойму с нашим боссом, — сказал он, словно проснувшись.

— Тебе за это не платят, — ответил Снейк.

— Видел, как он живет? Он мог бы по щелчку пальцев снять всех лучших проституток в округе и даже менять их каждую ночь, если бы захотел. По крайней мере, именно так я бы поступил, если бы у меня были его деньги, вместо того чтобы проводить вечера в одиночестве в темноте.

— У тебя нет его денег…

— И потом, его жена, она по-прежнему чертовски красива. Была бы помоложе, я бы не отказался с ней покувыркаться.

— Заткнись…

— В конце концов, возможно, было ошибкой рассказывать ему о девчонке. Я мог бы решить эту проблему самостоятельно.

— Вспомни, что ты мне говорил. Может, мы бы и не вели этот разговор, если бы он услышал от кого-то другого.

Дабл поднес руку ко рту, прежде чем продолжить:

— Знаешь что? Я думаю, что он получает недостаточно секса, чтобы его мозг работал нормально.

— Думаю, у него не было бы всего того, что он имеет, если бы его желание обладать не было сильнее желания совокупляться.

— Какой мужчина не хочет сначала покувыркаться с кем-нибудь?

— Не похожий на тебя, думаю.

— Тебе стоит подумать о том, чтобы сделать предложение своей рыжей, — сказал Дабл, машинально указывая наверх. Видя, что Снейк не реагирует, он с усмешкой добавил: — Ну, одного мужчины ей недостаточно, но полдела ты сделаешь!

Снейк стал меняться в лице, казалось, оно приводилось в движение зазубренным механизмом, который по мере продвижения менял его черты, и в итоге получился настоящий звериный взгляд.

— Ты же справляешься как-то, используя только половину мозга, — холодно ответил он.

Провокация попала точно в цель. Дабл хлопнул кулаком по столу.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Снейк?

— У меня такое чувство, что скоро я это узнаю.

— У тебя нет чувства юмора. Ты ведешь себя так, как будто умнее всех, но на самом деле ты просто трусоват.

Карлик тоже зажег сигарету, затянулся, затем театральным жестом отвел ее ото рта.

— Как ты думаешь, почему меня называют Снейком?

Дабл чувствовал себя так, словно его снова обманули, он понимал, что Снейк обратил ситуацию в свою пользу, как это часто бывало.

— Не знаю, почему мы вместе работаем, — сказал он, раздавив окурок о стол и бросив его в сторону ухмыляющегося карлика.

— Неужели не догадываешься?

— Ты просто чертов манипулятор, вот кто ты.

— Спасибо за комплимент.

— Иногда мне кажется, что ты еще более извращенный, чем босс.

— Второй комплимент — это уже слишком.

— Пошел ты, Снейк!

Мартин лежал на диване, его взгляд бродил по комнате, хотя места было и маловато, а света недостаточно. Ракушки всевозможных размеров и странные статуэтки стояли на мебели и полках, за ними наблюдали насмешливые маски, висевшие на стене. Мартин с трудом поднял голову, обнаружив, что над ним парит рыба-меч. Адская смесь алкоголя, выпитого в «Адмирале», снова потекла по его венам, искажая рты масок, и казалось, что они о чем-то молят. Он протер глаза, и раковины, статуэтки и маски начали кружиться, как кометы, летающие вокруг рыбы-меч. Мартин был лишь беспомощным зрителем невероятной корриды. Его веки набухли, но он изо всех сил старался не закрывать глаза. Предметы исчезали. Появилась фигура, которая волнообразно двинулась к Мартину. Черты лица Мабель становились все четче и четче.

— Кто бы ты ни был, выключи этот гребаный свет, или я убью тебя! — крикнул Мартин.

Никто не исполнил его желание. Веки опустились, и фигуру дочери засосало в крутящийся вихрь беззвездной ночи. Он заснул, и в памяти стали всплывать русалки, будоражащие его сон.

*

Утром солнечные лучи проникли сквозь жалюзи, пригвоздив к полу предметы, выглядевшие как трофеи после ночной бойни. В воздухе витал запах кофе. Мартин сумел разжать губы, и гадкий привкус во рту перебил запах кофейных зерен. Как будто игла прошила ему череп, появился пульсирующий звук вибрации, и послышался знакомый голос:

— Тебе получше?

Мартин с трудом повернул голову. Гоббо сидел на стуле, держа в руке чашку.

— Вчера вечером ты неплохо надрался.

— Который час?

— Половина девятого.

Мартин попытался сесть, но не смог, его тело все еще было пропитано алкоголем.

— Почему ты не разбудил меня раньше, я опоздаю на работу.

— Сегодня воскресенье.

Мартин сглотнул слюну, прежде чем заговорить:

— Ты должен был проводить меня домой.

— Я даже не знаю, где ты живешь, и ты не был в состоянии назвать мне нужный адрес.

Мартин сосредоточился на дыхании и наконец сел, прижавшись спиной к спинке кресла. Гоббо встал и протянул ему чашку.

— Вот, выпей, полегчает.

Мартин взял чашку, сделал глоток и поставил чашку на бедро, не выпуская ее из рук.

— Извини, — сказал он.

Снова выпил, огляделся, понимая, что рыба-меч, репродукцию которой он видел в одной из книг, одолженных ему Дювалем, не приснилась ему, как, впрочем, и весь остальной зверинец.

— Старые сувениры, — спокойно произнес Гоббо.

Моряк дотянулся до кофейника на журнальном столике, наполнил чашку и вернулся в залитое дневным светом кресло.

— Должно быть, я вчера вечером нес всякую чушь, — сказал Мартин.

— Разве сам не помнишь?

— Нет.

— Поговорим об этом позже.

— Наверное, в этом нет необходимости.

Гоббо не спеша допил свой кофе.

— Сможешь сам добраться домой?

Мартин слегка качнулся, после чего сел прямо, все еще держа чашку, его взгляд был прикован к отражению, которое только что появилось на поверхности кофе. Голова кружилась, Мартин был одержим образом, словно камеей, того лица, которое осуждало его, пока он спал, без единого слова, с демонической неподвижностью кошки. Это он прекрасно помнил. Он выпил одним глотком остатки кофе, поставил чашку обратно на стол, словно ударил молотком, чтобы отметить окончание аукциона. Затем вспомнил гневные торги в «Адмирале» накануне вечером, не представляя, как далеко Мабель готова зайти в злости и, возможно, ненависти, чтобы выиграть их. Тогда он резко встал и направился к двери. Взялся за ручку, постоял так несколько секунд, открыл дверь и вышел, не оглядываясь.

Марту злило не то, что Мартин ушел, и даже не то, что он все еще находился под воздействием алкоголя, а то, что из-за него она пропустит мессу. Она не сможет снять с себя еженедельную ношу, как делала это каждое воскресенье, стоя в одиночестве в дальнем углу церкви. Даже если речь никогда не шла о ее собственных грехах, ведь во всем краю не было более добродетельной женщины.

Дорога домой вымотала Мартина. Марта подтолкнула его к лестнице, помогла подняться по ступенькам и довела до спальни. Войдя, она усадила его на кровать, встала на колени, сняла с него ботинки и брюки, поднялась, расстегнула грязную рубашку и потянула за рукава, чтобы снять. Мартин не сопротивлялся. Затем он перевернулся и свернулся калачиком на простыне. Он хотел бы восстать против тупого насилия, которое он чувствовал, не быть этим неудачливым мужчиной по милости этой женщины, которая вот-вот выйдет из комнаты. Он тысячу раз предпочел бы, чтобы она оскорбила его, прокляла и бросила на произвол судьбы, а не обращалась как с ребенком.

Марта долго смотрела на него, как будто хотела, чтобы на этой чистейшей простыне появилось другое тело, пусть даже мертвое. Она собрала одежду с пола, скомкала и спустилась вниз. Зажгла плиту и нагрела воду в большом тазу, смотря в никуда. Когда вода закипела, она сняла таз с плиты, бросила туда одежду, пропитанную потом, алкоголем и сигаретным дымом, погрузила ее в воду и помешала корявой палкой, затем приставила палку обратно к плите. Потом налила в кувшин холодной воды, вернулась в комнату и закрыла за собой дверь. Мартин крепко спал, теперь он лежал на спине. Мелкие капельки пота покрывали его кожу, словно для того, чтобы проявить негатив этого жалкого человека, брошенного на произвол судьбы под надменным взглядом жены. Она придвинула к кровати стул, поставила кувшин, достала из шкафа полотенце и села рядом с мужем. Тут же окунула тряпку в кувшин, дала воде стечь, затем с неожиданной нежностью промокнула лоб Мартина, затем его щеки, грудь; так добросовестная медсестра обращалась бы с больным. Он не проснулся. Она задержалась на его животе, рисуя маленькие концентрические круги. Мартин незаметно шевельнул губами, и из его рта вырвался слабый стон. Глядя теперь на выпуклость, Марта расправила ткань на животе, медленно стянула простыню и освободила половой орган. По телу Мартина пробежала дрожь. Марта слегка отпрянула и посмотрела в сторону двери.

Она боялась, что он проснется, что кто-то войдет.

Он не проснулся, и дверь оставалась закрытой. Она подождала несколько секунд, а затем начала поглаживать его пенис медленными, осторожными движениями. Она двигала рукой взад и вперед, глядя на твердое чудо, следила за ритмом, а ее рот был похож на старый, вновь открывающийся шрам, на что-то невыразимое, что-то за пределами красоты и уродства, вне человеческого. Струйка воздуха вырвалась из ее губ, и, чтобы случайно не заговорить, она проглотила слюну маленькими глотками. Ее движения стали более интенсивными. Мартин дышал все быстрее и быстрее. Она снова ускорилась. Мартин напрягся, и она быстро убрала руку. Сперма извергалась струями, падая на постельное белье. Марта насчитала пять толчков, прежде чем тело Мартина замерло. Она не могла оторвать взгляда от все еще напряженного члена, по которому стекала густая струя спермы. Марта вымыла руки, затем вернулась к мужу. Она перекрестилась и плюнула на ставший вялым орган. Сложила полотенце, окунула его в воду, достала и выжала, затем тщательно вытерла пенис. Закончив, она долго смотрела на насытившееся тело как на лишенный жизненной энергии труп, ей казалось, что она очень одинока, и это было действительно так.

Матье шел вдоль старой голубятни, которой больше никто не пользовался, так как там погиб пьяный охотник. Ее структура напоминала электрический столб. На земле лежали две большие продолговатые гири, сделанные из металлолома, которые использовались для подъемного механизма. Молодой человек любил проходить мимо, с удовольствием наблюдая, как вокруг металлических столбов разрастается плющ.

Затем он углубился в лес и дошел до реки. В ветвях молодых ив висели подернутые росой паутинки. Вода с шумом текла по камням. Матье знал сокровенный язык реки, изучив его по временам года, по подъему и спаду вод, по равновесию, идущему от великого Начала, когда человека еще не существовало. Он не помнил, как выглядела река до строительства плотины. В то время он был слишком мал, но часто мечтал о том, чтобы все стало как прежде, представляя себе идеальный Эдем.

Благодаря долгому изучению природы и безграничной преданности ей он смог услышать, как растет дерево. Ему бы никогда не пришло в голову вырезать что-либо на коре, как это делали другие, чтобы выпустить пар, погрузиться в иллюзию, решив, что они возносят знак на вершину дерева, хотя вырезанные слова всегда остаются на своем месте. Он никогда бы не поддался такому. Тиресий[2] был одарен зрением, подземный мир говорил и с ним, он чувствовал его язык ступнями ног, как будто он даже не носил обуви, как будто он обладал силой вернуться к истокам, не желая что-либо завоевывать. Снова окунуться в прошлое, в котором люди жили задолго до того, как поставили себе на служение красоту с помощью фресок, статуй и слов, на мгновение представить, кто на самом деле был создателем этой красоты, потому что люди были просто хранителями прекрасного. Матье не думал, что можно превзойти природную красоту. В отличие от Марка, он не верил в искусство, считая, что оно переводит поэзию мира на человеческий язык, людской язык, и только. Для Матье искусство было изобретением людей, чтобы раскрасить смерть в цвета жизни. Он никогда не боялся смерти.

В лесу источником жизни была именно смерть всего сущего. Это называлось гумусом, в котором рождались бесчисленные корни, погружаясь в землю, переплетаясь, пересекаясь, обходя друг друга, пронзая другие корни; это было место, в котором бродили первобытные формы, исчезая в глубине, когда заканчивался кислород; место, в котором тщательное и постоянное разложение приводило к жизни; место, в котором просыпались и засыпали.

Матье смотрел, как под нависшими ветками деревьев течет река. Он, как всегда, испытывал сильные эмоции. Снял рубашку. Тени от веток падали на его спину, а когда солнце скрывалось за облаком, они исчезали, и показывались рубцы, впившиеся в его плоть, шрамы разных лет; то была его собственная кора, изрезанная жизнью кожа. Когда он был младше, когда отец бил его, он научился покачиваться на волнах боли, научился не обращать на нее внимания. Теперь его покрытая шрамами спина принадлежала телу, которое было лесом. Он принес ему жертву, жертву из древесных мышц, земной плоти и невидимой крови, как символ вечности и бесконечной жизни.

Поднялся ветер, лес зашумел, раздулся, как птица расправляет свое оперение, чтобы произвести впечатление на врага; это означало, что, что бы люди ни предприняли против него, какую бы крошечную битву они ни выиграли, это никогда не сделает их победителями. Одна только долина заключала в себе и прошлое, и настоящее, и будущее, она сама была выражением времени, и человеку она была не по плечу.

Матье снял ботинки и носки, брюки и трусы. Он стоял прямо, расслабив руки, на куче листьев. Его охватило яростное желание пустить корни, стать деревом. Он чувствовал, как новая жизнь копошится под его ногами, проникает в него, поднимается по лодыжкам. Он почувствовал, как по ногам текут соки, как будто ветку, срезанную весной, зажимают в тиски. Наконец-то он стал принадлежать этому миру, став проводником подземных сил.

Эли увидел, как Мартин вошел в дом, даже не заметив его. С тех пор как ушла Мабель, старик часто оставался сидеть на складном стуле, опираясь подбородком на костыль, обмотанный пластырем, и смотрел на ажурный фронтон крыльца, за которым простиралась природа, размытая зарождающейся катарактой.

Во второй половине дня Эли выходил на прогулку, надеясь встретить Мабель. «Ты знаешь, где меня найти», — сказал он ей, прежде чем она ушла. Он всегда сидел на бортике фонтана, убаюканный звуком струйки воды, вытекающей из медной трубы и поющей свою незапамятную мелодию, идущую из недр земли. Когда люди пересекали площадь, они делали вид, что не видят его, и, возможно, в итоге и правда замечали его не больше, чем статую генерала. Эли неподвижно сидел в течение долгих минут, его шея была напряжена, сморщенная, как у черепахи, старая масса выцветших красок, лицо совы, с отрешенным взглядом, потерянным и ничего не видящим. Он медленно выходил из оцепенения, когда солнце начинало играть на статуе. В южной части площади в это время часто появлялся рабочий люд, толпа, движимая единым духом, жаждой алкоголя и забвения.

Затем Эли шел, прихрамывая, прочь, он торопился вернуться домой, его голова клонилась к земле, и он выпрямлялся только после того, как выходил из города. По дороге он замедлял шаг, пытаясь незаметно угадать, за каким деревом будет прятаться Люк.

Взор колеблется перед гармонией, блуждает, уходит, возвращается, не останавливается надолго, путешествует бесконечно. Взор никогда не колеблется перед разрывом, свидетельством контраста, глаза впиваются в новое, потом взор пресыщается и затухает. В первую очередь привлекает только пошлость. Слишком много красного на губах, на щеках, слишком много теней вокруг глаз; эта одежда, которая говорит вместо тела, эти шаги, основанные на эфемерных желаниях.

Красота — это человеческая концепция. Только благодать может воплотить Божественное. Красоту можно объяснить, изящество же необъяснимо. Красота шествует по суше, а грация парит в воздухе, невидимая. Грация — это таинство, красота — лишь венец мимолетного царствования.

Мабель была воплощением грации, и те, кто смотрел на нее, не знали, что делать с этой тайной, словно столкнулись с древним писанием, состоящим из символов, которые прошли через века и останутся в новых тысячелетиях. Мабель не нужно было хитрить. Взгляд путешествовал по ее коже, часто замедляясь, о да, замедляясь, почти фиксируясь на детали, возведенной в абсолют, а затем удаляясь, сохраняя в памяти оставленный отпечаток, чтобы позже рассмотреть его получше.

Теперь все в городе могли видеть ее, когда она шла по улицам, когда работала в «Адмирале». Каждое место, где она проходила, должно было превращаться в собор для принятия причастия. Каждый день должен был быть благословением небес за то, что она встретилась нам на пути. В то время как некоторые безоговорочно подчинялись этой грации, другие замышляли ее испортить, свести ее к чему-то, что можно ненавидеть или чем можно обладать.

Сидя в кожаном кресле с широкими подлокотниками и глядя в пустоту перед собой, Джойс играл застежкой сумки, которая лежала у него на коленях. Он опять услышал звон колокола. В тот момент, когда церковь выплюнула своих прихожан. Джойс никогда не поймет эту общую потребность чувствовать, что с ними считаются и что их защищает Бог, верить, что они настолько важны, что иначе и быть не может. Однако Божественное предстало перед ними, как только они покинули место поклонения: плотина, электростанция и все остальное. Достаточно было прочитать названия улиц, чтобы убедиться в этом. Не было другого божества, кроме Джойса, он везде оставил свой след. Его имя было повсюду в городе, а имя Бога — нет. Именно он, Джойс, осветил убогую жизнь жителей города и долины, направив к ним свет, распространив его даже в их церкви. По крайней мере, народ был у него под каблуком, под его игом. Однажды все они признают его единственным и неповторимым творцом всего сущего, а если нет, то он даст им понять, что может вернуть все назад одним щелчком пальцев.

Джойс по опыту знал, что полагаться можно только на себя. Если он когда-либо сомневался в этом, жизнь ему об этом напоминала, и это удерживало его от любого душевного волнения. Жизнь, которую он всегда держал в тайне. Он считал, что человек должен знать, как далеко может зайти, раздвинуть границы сущего, доказать что-то самому себе. Но сейчас он понимал, что этого недостаточно, что в долгосрочной перспективе человек никогда ничего себе не докажет, что взгляд других — единственное средство убедиться в том, что чего-то стоишь, и все же он сторонился чужих взглядов.

Как только он приехал, он понял, что это подходящее место, чтобы остановиться и заложить первый камень своей славы. День за днем, год за годом он работал над тем, чтобы владеть всем, следил, чтобы ничто не ускользнуло от его внимания. Теперь его работа строителя была завершена, жизнь потеряла свою соль, а тот, кто, как он надеялся, завершит его работу, оказался лишь малым ребенком.

Джойс подумал об улице, которую ему придется перейти, чтобы присоединиться к жене и сыну в обед, как он это делал каждое воскресенье. Единственный еженедельный визит к семье. Это было его величайшим противоречием — каждое воскресенье оказываться перед этим слишком невинным ребенком и этой женщиной, которую он не замечал, женщиной, лишенной всяческих устремлений.

Эта женщина, которая избегала его взгляда, которая боялась любой его реакции, чью плоть он желал, теперь вызывала у него отвращение. Этот сын, послушно сидящий за столом, называл его отцом, но Джойс не чувствовал к нему никакой привязанности. Просто два ничего не значащих человека, которых он видел в один и тот же день в одно и то же время, не более того. Сегодня этот день настал, и час тоже настал.

Наблюдая за тем, как Элио неуклюже отрезает кусок жаркого, Джойс горько пожалел о том, что его отпрыск, который должен был олицетворять собой преемственность, принял такую форму ребенка. Как обычно, Изобель была начеку. Сейчас для Джойса она выглядела как древняя крепость на скале. Руина, задрапированная в белую мантию, которая облегала ее прозрачную кожу, словно высеченную из цельного блока известняка. Мысль о том, что он может не пережить этих двух ничего не значащих существ, стала невыносимой.

— Что вы сделали, чтобы заслужить право сидеть за этим столом?

Мать и сын обменялись взглядами, затем уставились в тарелки.

— Я хорошо учусь в школе, отец.

— Достаточно ли этого?

— Я вышила несколько простыней, — торопливо сказала Изобель.

— Достаточно ли этого?

Изобель крепче ухватилась за столовые приборы, чтобы собрать все свои скудные силы.

— Чего вы от нас ждете?

Джойс долго жевал кусок мяса, потом вытер рот. Он выглядел очень спокойным, когда ответил:

— Может быть, что-то, что можно ненавидеть, уничтожить. Может быть, я тот человек, который заслуживает этого, может быть, ненависть ко мне оправдала бы ваше место за этим столом, честная, понятная ненависть.

Элио положил свои маленькие руки на стол.

— Могу я идти, отец?

— Ты не доел.

— Я больше не хочу есть.

Джойс отбросил салфетку и указал на сына:

— Сиди, пока я тебе не разрешу уйти.

— Он всего лишь ребенок, — сказала Изобель, избегая взгляда Джойса.

— Что ты сказала? — Джойс грохнул кулаком по столу. От удара его стакан опрокинулся и разбился о тарелку. — Когда я был в его возрасте, я уже мог прокормиться и сам. Улица сделала меня тем, кем я являюсь сегодня. Улица научила меня всему.

— Вы должны быть счастливы, что избавили своего сына от этого.

— Счастлив? Глядя на вас, таких бесполезных и неспособных выжить? Если я умру, вам никогда не простят, что вы заняли неподобающее вам место.

Изобель была готова расплакаться.

— Какие вы жалкие! — добавил он.

— Я больше не могу этого выносить, — сказала она, задыхаясь.

— Не можешь выносить эту праздную жизнь, которую я обеспечил тебе? Ты бы предпочла вытирать чужие задницы и управлять родительским магазином?

— Деньги — это еще не все.

— Конечно, деньги — это все. Все, о чем люди думают, — это иметь их, когда их нет, и сохранить их, когда они есть.

Изобель собрала волю в кулак и приподнялась на стуле.

— Отчуждение еще никого не сделало счастливым, — сказала она твердо, что иногда бывает, когда человек охвачен страхом.

Джойс посмотрел на нее с любопытством, как будто она была грызуном, ищущим выход из лабиринта.

— «Отчуждение» — милое слово какое, смотри-ка. Ты узнала о нем из книг, которые покупаешь на мои деньги, я полагаю, — сказал он через мгновение.

Элио вжался в стул, прижал кулаки к вискам и закрыл глаза.

— Пожалуйста, вам лучше уйти, — сказала Изобель.

Джойс поднялся и обошел стал. Он встал позади жены, положил руки на спинку стула и сказал ей на ухо:

— Это ты просишь или советуешь мне, дорогая? Уточни.

Изобель казалось, будто ее позвоночник медленно растворяется в кислоте.

— Простите, мне не нужно было этого говорить.

— Ты не ответила на мой вопрос.

— Мне очень жаль.

— Хватит извиняться, хоть раз ответь за свои слова.

Изобель наклонилась вперед, чтобы оказаться как можно дальше от дыхания мужа.

— Ты была когда-то такой красивой… такой свежей, — продолжал Джойс, подчеркивая каждое слово.

Изобель обхватила голову и зарыдала.

Джойс бросил свою добычу. Проходя мимо сына, он похлопал его по плечу:

— Позаботься о матери, похоже, ей это нужно.

Уже стоя у двери, Джойс тяжело вздохнул:

— Вы оба считаете меня чудовищем, не так ли?

Ему никто не ответил.

— Я бы хотел быть чудовищем, — сказал он перед тем, как выйти из комнаты.

*

Когда Джойс вернулся к себе, он задумался о том, что только что произошло, о том, что он делает со своей женой и сыном, что он делает с собой, посещая их каждое воскресенье. По правде говоря, он не получал никакого удовольствия от того, что заставлял их так страдать. Его постоянные провокации были направлены лишь на то, чтобы выместить на них злость, ведь он поддался на легкость обзаведения потомством, на глупую и тупиковую в его глазах модель семьи, эта ситуация его изматывала, он злился на жену, которая разбавила его кровь своей, чтобы произвести на свет этого ребенка, который даже не мог нормально отрезать кусок от ростбифа, этого сына, который был совершенно не похож на своего отца, а являлся точной копией матери, с прекрасными светлыми волосами, голубыми глазами и детскими чертами лица, от которых он никогда не избавится. Джойс ненавидел его не как живого человека, он ненавидел лишенный плоти и крови образ, который он помог создать. Он контролировал город и долину, а эта маленькая семья ускользала от него, всегда ускользала. То, что должно было иметь наибольшее значение, он так и не смог подчинить своей воле. По крайней мере, его цинизм не позволял ему поддаться искушению их пожалеть. Его самого никто никогда не жалел. Поэтому он из кожи вон лез, чтобы отравить все, что могло породить жалость, считая это проявлением своей величайшей слабости.

Осиротев при рождении, Джойс с самого детства чувствовал вокруг себя лишь презрение. Когда он стал достаточно взрослым, чтобы понять, как устроен мир, он и сам начал презирать людей, полагая, что таким образом мстит за свое испорченное детство и заглушает собственную боль. Но, несмотря на поражения и успехи, он никогда не научился по-настоящему кого-либо презирать, поскольку знал, что презрение — это лишь ширма для защиты от собственного краха, а цинизм — средство для того, чтобы эта ширма стала только толще.

Джойс вошел в затемненную комнату на третьем этаже. Одним пальцем щелкнул выключателем.

В лампочке, вкрученной под абажуром, вспыхнул желтоватый свет и начал мерцать, как далекая звезда в ночном небе.

Как бы Люк ни старался сосредоточиться, когда засыпал, он больше не мог вызвать в своих снах мертвую лису. Ему снилась Мабель, она возвращалась, как только он закрывал глаза. Он хотел бы, чтобы она время от времени исчезала, чтобы на ее месте появлялась лиса, ужасная и величественная, но ему это было неподвластно. Теперь уже неподвластно.

Люк не мог выбросить из головы мысль о том, что это он виноват в том, что Мабель ушла. Марк и Матье пытались убедить его в обратном, говоря, что это был выбор их сестры — уйти из дома. Она даже сказала, чтобы они заботились о нем, но этого было недостаточно, и он не очень-то в это верил. Его братья не знали всего.

Когда Мабель уходила из дому, он прижался носом к стеклу, и от него ничего не ускользнуло: ни слова матери, которую он не мог видеть, ни Мабель, которую он мог видеть и которая ничего не говорила. Но он видел, как изменилось после слов матери ее лицо. Он бы так хотел поцеловать сестру своим стеклянным ртом, принять на себя насилие, выплюнуть его, а потом дать ему стечь по холодному окну, измазанному его страхом. Но он не мог вернуть прошлое. Он сам рассказал про Мабель. С этого все и началось.

Помимо гнева матери, он думал о том, что Мабель делала с мальчиком, о том, что, как он думал, его ожидало, а также о секрете, который она просила его хранить, секрете, которым он дорожил и который стал считать большой ошибкой.

Он пришел к мысли, что то, что они делали вместе, было плохим поступком, тем, чего нельзя делать, когда ты брат и сестра. И все же он не мог забыть счастье экстаза и сладость после него. Когда Мабель объяснила ему, что то, что находится между бедер девочек, лучше, чем рука, Люк хотел, чтобы она показала ему, но она отказалась. Она сказала, что другая девушка покажет ему, как это выглядит вблизи и даже как это используется, но что той, вероятно, придется заплатить, что нет лучшего способа научиться, что сестра может это делать только рукой. Он вспомнил, как они купались в реке, хотел бы он тоща рассмотреть сестру лучше, но тогда он был слишком мал, чтобы разглядеть между бедер сестры хоть что-то.

Как избавиться от этих противоречивых мыслей и наконец-то оторвать свое лицо от стекла? Думай, думай. Может, измазать стекло кремом, может, позвать на помощь Джима Окинса? Да, Джима, а потом ему будет сниться окровавленная лиса с перебитыми лапами. Стать Джимом и найти пиратский клад, который позволит ему купить корабль, а также заплатить одной из тех девушек, которые за деньги показывают, что находится у них между бедер, как школьная учительница учит своих учеников тому, что важно в жизни.

Люк часто думал о школе. Это был не очень хороший опыт. Он пробыл там недолго. Учительница сказала, что она ничем не может ему помочь. Она продержала его несколько недель на задней парте, достаточно долго, чтобы он выучил буквы алфавита наизусть, как попугай, но потом никто не нашел времени объяснить, как использовать их для написания слов, которые он слышал. Знаки, которые он видел в тетрадях своих братьев и сестер, завораживали его; они представляли собой безымянные надгробия, аккуратно выстроенные в ряд, разделенные проходами для циркуляции тишины. Инстинктивно Люк подозревал, что если бы не было тишины такой же длины, как ряды слов, то она была бы бессмысленной, как вдох, за которым не последовало бы выдоха. Он мечтал откопать трупы под надгробиями, чтобы они наконец заговорили с ним. Может быть, Джим Окинс сможет раскопать и это.

Тело Люка росло нормально, но голова — нет. Мать часто говорила ему об этом. Джим был его шансом добиться успеха, принять свою истинную сущность. Джим Окинс был начеку, ему удалось забраться в бочку с яблоками, чтобы подслушать заговорщиков. Люк нечасто жил в реальности, но Джим был более чем реальным, он смог бы противостоять пиратам и найти Мабель, чтобы она все простила. Чтобы наконец больше не смотреть в окно, прижавшись носом к стеклу. Дорогу Джиму Окинсу! Порядок действий стал очевиден: снова увидеть Мабель, потом найти сокровища и выяснить, что спрятано между бедер девушек. Три кусочка головоломки, которые нужно собрать вместе, чтобы стать человеком, чтобы стать богатым в разных областях. Может быть, для этого стоит лишь собраться вчетвером на виадуке. Только тогда он сможет отправиться в плавание, зная все, что нужно знать о жизни.

В то время Матье уже работал в каменоломнях. Он занимался дроблением гранитных блоков, которые выбили динамитом из склона холма. С шестнадцати лет мужчины в семье должны были приносить домой зарплату. Вскоре после ухода Мабель на работу в каменоломни устроился и Марк. В школе он учился легко и мог бы продолжать учиться, но смысла в этом не было. Мысль о том, чтобы оставить братьев и бросить сестру, даже не приходила ему в голову. В любом случае, его родители не захотели бы этого. Он просто попросил предоставить ему доступ в школьную библиотеку, чтобы брать книги и тайком читать их дома. Мадам Луазо согласилась.

Сокаль, директор каменоломни, сам набирал людей, потому что был убежден, что ему нет равных в выявлении способностей каждого рабочего: он тщательно изучал слова и позы людей на бесконечных собеседованиях, в конце которых выносил свой бесповоротный вердикт. Он прочитал несколько книг на эту тему, основы психологии, и гордился тем, что может проникать в головы людей легко, как по маслу, и выходить оттуда весь пропитанный способностями каждого человека. Он совершил несколько ошибок, но, поскольку никто не упрекал его за них, забыл об этих исключениях.

Учитывая очевидные интеллектуальные способности, было решено, что Марк попробует себя в отделе перевозок, а точнее, будет проверять финальный тоннаж. Испытательный срок прошел хорошо, и Марка утвердили на работе, которая не была ни трудной, ни утомительной и неплохо оплачивалась. Рабочие, которых ставили на тяжелую работу, считали его бездельником и не разговаривали с ним. Марку было все равно, что о нем думают. Эта работа дала ему возможность мечтать, придумывать разные истории.

Он ждал, когда мимо проедут грузовики с полными тележками, тихо сидел в застекленной комнате, расположенной в пристройке к офису администрации, прямо под кабинетом Сокаля. Как только прибывал груз, он выходил и сравнивал бланк заказа с фактическим тоннажем, который затем переносил на страницу журнала, чтобы составить точную статистику для построения умных кривых прогресса в работе. День за днем грузовики следовали друг за другом длинными процессиями, напоминая Марку изображения бесконечных караванов, пересекающих пустыню, встречающиеся в иллюстрированных изданиях. Когда он читал пункты назначения, указанные на листках, представлял себе другие места с названиями, столь же загадочными, как и те, о которых он читал в книгах. У него был дар находить чудесное в этих грохочущих грудах металлолома, он умел приукрасить простую материальность машин, забыть о водителях, чтобы представить себе фантастическое животное, которому предстояло пересечь дикие земли. Он видел горы песка, а за ними — края, населенные мужчинами и женщинами со странными обычаями, говорящими на неизвестных языках, под правлением какого-нибудь немногословного короля с внешностью божества, который получал грузы в обмен на груды золота.

Марк читал между проверками, следя за малейшим скрипом пола наверху, чтобы Сокаль не застал его врасплох. Несмотря на запрет отца, он продолжал читать и в своей комнате, совершенствуя идеальную концепцию мира, которая впоследствии приведет его к тому, что он начнет излагать свои собственные слова на чистой бумаге. Гораздо позже он сможет себе это позволить, потому что уже прочитает достаточно книг. Ночью он укрощал землю, уважая при этом небо, наблюдая, как звезды сообщают азбукой Морзе о своем вечном конце, о светящейся, поддающейся расшифровке смерти. Это была его тайна. Его личное безумие, взгляд на Вселенную. Книги, которые, по словам его отца, скрывали дьявольщину, спасали его. Литература обладала способностью воспламенять его воображение, уносить прочь из долины, превращать камни из каменоломен в необработанные алмазы, изобретать новый язык, который только он был способен понять.

Что-то в нем было одновременно дикое и умное, что-то, что никогда его полностью не оставляло. Эта ясность была для него как широко распахнутое окно в свет собственного сердца. Марк еще не знал, как далеко заведет его этот свет, но надеялся на всю его красоту. На бесконечную красоту.

Перед тем как вернуться домой с работы, Марк взял за привычку заходить в город. Мабель по-прежнему не сообщала ему никаких новостей. Он бродил наугад по улицам, ища ее, не решаясь расспрашивать людей.

Прогуливаясь как-то вечером по Джойс-4, Марк услышал шорох, похожий на шум крыльев улетающего голубя, и поднял голову. Над улицей развевалась гирлянда флагов, посвященных Празднику света — годовщине, учрежденной самим Джойсом в честь открытия электростанции. Сильный ветер трепал натянутые шнуры и поочередно поднимал треугольные куски ткани, придавая всему этому вид разноцветной, несущейся по воздуху сколопендры. Марк чуть загрустил, как при взгляде на старую фотографию, на которой люди выглядят счастливыми и беззаботными. В отличие от солнца и непогоды, которые разъедали краски на вымпелах, кислота времени никогда не убьет память о его сестре, что бы ни случилось. Память и чувства всегда будут с ним.

Марк долго стоял, наблюдая за гирляндой, а его сестра все еще не выходила у него из головы. Яркий свет слепил глаза, и вскоре он перестал что-либо различать. Гирлянда исчезла, а вместе с ней и воспоминания, которые она породила. Он наклонил голову вперед и подождал, пока на бетонной мостовой станут видны очертания его ботинок.

— Что ты здесь делаешь?

Марк медленно поднял голову и увидел перед собой сестру, вернее, тот фантасмагорический образ, который создала его память: она была одета так же, как в день отъезда, маленькая холщовая сумка перекинута через плечо.

— Я искал тебя, — сказал он, механически отвечая этому образу.

— Ты какой-то странный.

— А ты как настоящая.

— Да что с тобой, это я, Мабель!

Марк на несколько секунд замолчал, чтобы дать образу время исчезнуть, но ничего подобного не случилось. Мабель захлопнула дверь дома, из которого только что вышла. Марк закрыл глаза и снова открыл их, понимая, что выдуманный образ ничего подобного не сделал бы.

— Значит, это и правда ты, — сказал он.

— А ты как думал?

— Мне казалось, что я сплю.

Мабель дотронулась до его руки:

— А так?

Марк улыбнулся. Он прочитал надпись на табличке, прикрепленной к двери: «Пансион Брок».

— Так вот где ты живешь!

— Пока не найду чего-нибудь получше.

— Я волновался.

— Прости, что ничего не сообщала о себе.

Марк поднял глаза на гирлянду.

— Мы оставили твою веревку висеть на виадуке.

Мейбл грустно улыбнулась.

— Как дела дома?

— Пойдем пройдемся, я тебе расскажу.

— Не сегодня, я получила работу в баре на углу улиц Джойс-Принсипаль и Джойс-восемь, в «Адмирале».

Марк нахмурился.

— Не нравится мне это, — сказал он.

— Это просто работа.

— Ты виделась с папой?

Мейбл нервно поправила сумку.

— Мне нужно идти, иначе я опоздаю.

Марк не настаивал.

— Когда мы сможем увидеться?

— Приходи в воскресенье утром, посидим поговорим.

— Может, сделаешь сюрприз Люку и Матье? Приходи на виадук… Они скучают по тебе.

— Попозже, сначала нам с тобой надо поговорить.

— Как хочешь.

— Увидимся в воскресенье, — сказала Мабель.

Она поцеловала брата в щеку. Он смотрел, как она уходит, поворачивает за угол и исчезает. Он снова услышал шорох вымпелов и почувствовал себя ужасно одиноким.

Марк дошел до Джойс-Принсипаль; у него было ощущение, что он пересек многолюдную пустыню, прежде чем понял, что и сам — пустыня, которая сожжет любого. Он медленно прошел перед «Адмиралом», увидел силуэт Мабель через окно, но отца не заметил. Он сопротивлялся желанию открыть дверь. Его бы не пустили, он был еще недостаточно взрослым.

Он свернул на Джойс-Принсипаль и направился по улице в сторону дамбы. Он вышел из города, когда солнце уже садилось. Наступала осень. Марк вспомнил, как бабушка говорила, что листья желтеют, потому что накапливают свет, который затем выплевывают обратно в небо, чтобы следующей весной окрасить новые листья, что времена года — это не что иное, как неизменный цикл света. Добравшись до виадука, Марк пролез под аркой и посмотрел на веревку Мабель, жесткую, как стальной трос, несмотря на ветерок, который, казалось, не хотел ее качать. У него закружилась голова. Это было странное ощущение — ведь он стоял на твердой земле; он смотрел на веревку, он забыл, откуда она тут появилась, не видел ее конца, и ему показалось, что у веревки и нет конца и что сам он — лишь песчинка в мироздании. Он обнаружил, как сложно бороться с тем, чего не знаешь, с тем, что он пока что может назвать «отсутствием». Он считал, что сверху мир кажется гораздо красивее, а головокружение на высоте более приемлемо, чем на земле.

Но сейчас, в этот момент, головокружение действовало наоборот, как когда человек стоит у ствола огромного дерева. Какой смысл испытывать головокружение в обратном направлении, не опасаясь смертельного падения? Какой смысл пугаться такого падения? Какой смысл не смотреть в лицо своему страху?

«Адмирал» опустел в полночь — время комендантского часа. Дабл и Снейк остались сидеть на своих местах. Мартин и Гоббо прошли мимо. Моряк посмотрел на них. Дабл спросил его, почему он так смотрит. Гоббо лишь прищурился и продолжил свой путь, ничего не ответив. Открыв дверь, Мартин взглянул на дочь. Она протирала тряпкой прилавок, потом подняла руку и провела по лбу предплечьем. Белая ткань развевалась в воздухе, как один из импровизированных флагов, объявляющих о перемирии. Затем Мабель продолжила полировать стойку. Она не видела, как ушел отец, и подняла глаза, как только закрылась дверь. Оказавшись снаружи, Гоббо спросил Мартина, не хочет ли он подождать.

— Чего?

— Господи, Мартин, мне кажется, лучше, когда ты пьян.

С этими словами Гоббо пошел по одному переулку, а Мартин — по другому.

Снейк кивнул Роби, который тут же отправился поговорить с Мабель, после чего девушка бросила короткий взгляд на двух мужчин за столом и продолжила свою работу. Видя, что она не подчиняется, Роби крепко схватил ее за локоть и потащил к столу, несмотря на сопротивление.

— Садись, — сказал Снейк.

— Я закончила смену, я устала.

— На пару минут.

Дабл наклонился, придвинул стул. Роби толкнул Мабель. Она опустилась на сиденье и положила руки на платье. Роби вернулся за прилавок.

— Тебе нравится эта работа? — спросил Снейк.

— На жизнь хватает.

— Я не об этом тебя спрашиваю.

Мейбл с вызовом посмотрела на карлика, но ничего не сказала.

— Полагаю, ты знаешь, на кого мы работаем?

— Все на него работают.

— Мы как его правая рука… и левая, — добавил с ухмылкой Снейк.

Мабель разглядывала свои руки.

— Джойс считает, что тебе здесь не место.

— Роби не жалуется на мою работу.

— Не прикидывайся дурочкой, дело не в этом.

Мабель старалась не показывать, что ей все больше становится не по себе.

— Я могу идти? — спросила она, вставая.

Дабл протянул руку и положил свою большую ладонь на плечо девушки, которая тут же села обратно.

— У тебя может быть жизнь полегче, — сказал он, убрав руку.

Мабель задрожала от отвращения.

— Вы предлагаете мне стать шлюхой? — бросила она.

— Сразу же — громкие слова. Маленький Иисус так избаловал тебя, что было бы стыдно не воспользоваться этим. О чем еще может просить такая девушка, как ты?

Мабель вскочила на ноги, опрокинула стул и стала пробираться между столами. Мужчины с изумлением наблюдали, как она быстро, как порыв ветра, покинула бар. Дабл среагировал первым и попытался поймать ее, но было уже слишком поздно.

*

Ночное небо было усеяно звездами, а полумесяц выглядел как большое пятно, которое какое-то божество пыталось стереть, но ему помешали. Мабель неслась по улицам, не оглядываясь, плутая. Она знала, что за время, которое она только что выиграла, ей так или иначе придется заплатить.

На тротуаре на коленях стояла старуха. Ее длинное платье, все в пятнах, волочилось по земле, а из-под подола торчали два незашнурованных старых ботинка. Она сняла решетку водостока и просовывала руку в отверстие, вытаскивая ворох мокрых веток и перьев, которые складывала в кучу на бетонный бордюр. Старуха не обратила внимания на только что подошедшего молодого человека.

Приближаясь к пансиону, Марк наблюдал за занятой делом бродяжкой. Затем он постучал в дверь, не отрывая взгляда от женщины. Увидев его, она тут же остановилась, но так и стояла на четвереньках и лишь чуть повернула голову в сторону нарушителя спокойствия.

— Что вам нужно? — спросила она хриплым голосом.

Марк не ответил.

— Я вам вопрос задала!

— Я не понимаю, какое это имеет к вам отношение.

Женщина долго смотрела на него, затем положила решетку на место, встала и вытерла руки о фартук.

— Никто вас не впустит…

Марк постучал еще раз.

— Я единственная, кто может это сделать, поскольку вы стучитесь в мою дверь.

— Вы…

— Может быть, я не та, кем кажусь.

— Извините, я пришел повидаться с сестрой.

— С сестрой, — повторила она, рассматривая молодого человека. — Предупреждаю вас, мой пансион — не то место, куда приходят заниматься грязными делишками.

Марк покраснел.

— Меня зовут Марк Вольни, это имя вам назвала и моя сестра, я полагаю.

— Одинаковая фамилия ничего не доказывает, может, она ненастоящая.

— Что же мне делать?

— Ничего, я все равно вам не поверю.

Женщина подошла к двери. Марк отступил в сторону, когда она проходила мимо.

— Подождите вон там, — сказала она с неприязненным видом.

Старуха открыла дверь, шагнула внутрь и захлопнула ее.

Через мгновение Мабель вышла к брату. Торопливо, с непроницаемым лицом поцеловала его в щеку и повернулась к окну, за которым колыхалась занавеска.

— Твоя хозяйка не очень-то любезна, — сказал Марк.

— Пошли!

Марк попытался начать разговор, но сестра, казалось, хотела как можно быстрее уйти подальше от пансиона, торопясь прочь в с воем черном платье и маленьких туфлях без каблуков, которых он раньше у нее не видел. Они покинули город и пошли на юг, в направлении дамбы. Когда они проходили мимо электростанции, Мабель почувствовала покалывание в затылке, услышав характерное гудение, которое навсегда останется для нее звуком детства. Ее лицо постепенно прояснялось, и она замедлила шаг. Вскоре показался виадук. Мабель замерла, уставившись на веревку, которая показалась ей окаменевшей слезой на бледной щеке клоуна.

— Так это правда, — сказала она.

— Ты мне не поверила?

Мабель улыбнулась брату.

— Веревка крепче крепкого, — добавил он.

Девушка начала взбираться на насыпь у основания одного из столбов. Она карабкалась с ловкостью существа, созданного для лазания по покатым кручам, существа, которое родит второе, созданное для того, чтобы подтягиваться на арку с помощью рук, а затем третье, мудро поджидающее наверху.

Как только она села на карниз, Марк сделал то же самое. Они оба уставились на реку. Соломенно-желтые рыльца лютиков усеивали берега. Лодка билась о причал, как колокол без языка, а вокруг на деревьях щебетали птицы. Мабель все еще смотрела на реку, а Марк теперь — на сестру, пытаясь угадать, о чем она думает.

— Не могу вспомнить, когда мы впервые пришли сюда… кто придумал эти веревки, — сказала она после долгого молчания.

— Это была твоя идея.

— Я не помню.

Марк поднял голову.

— Я никогда не был так счастлив, как в компании с вами, — сказал он.

— Счастлив…

— Почему ты не давала о себе знать?

Мабель повернулась к брату. На ее щеках появились две ямочки.

— Мне нужно было забыть обо всем на некоторое время.

— Забыть о нас?

— Конечно, нет, глупышка. Я хотела побыть одна, подумать.

— И как?

Мабель выглядела серьезной.

— Возможно, мне придется уехать подальше.

Бессмысленным жестом, полным паники, Марк показал на реку.

— Что значит «подальше»?

Зыбучие пески снова начали двигаться. Мабель погладила брата по щеке. Марк никогда не чувствовал ничего столь нежного, но это только усиливало охвативший его ужас.

Говоря о расстоянии, Мабель думала о том, что произошло в «Адмирале» с Даблом. Она не могла выкинуть это из головы. Она чуть было не рассказала все брату, но быстро передумала, это только добавило бы ему беспокойства. Он ничего не мог изменить. Она похлопала по карману пиджака Марка, найдя возможность придать разговору более легкий тон.

— Вижу, ты всё книги таскаешь, — сказала она с улыбкой.

— Всегда.

— Ты должен бросить свои книги ради поцелуев какой-нибудь красивой девушки.

— Я еще не нашел ни одной, похожей на тебя.

Она подумала о Люке, который говорил ей примерно те же слова.

— Ты все же должен попробовать кого-нибудь найти.

Марк глубоко вздохнул.

— Почему ты захотела встретиться сначала только со мной одним?

Мабель немного помолчала. Она слушала реку, которая начала бурлить. Вероятно, приоткрыли плотину.

— Может, я еще не была готова, может, мне нужно было сначала довериться тебе.

— Они мечтают увидеть тебя снова.

— Пока ничего им не говори.

— Хорошо.

— Знаешь, то, что я уехала, не значит, что между нами что-то изменилось. Мы всегда можем рассчитывать друг на друга, несмотря ни на что.

Тон, которым она произнесла эти слова, был полон решимости. По правде говоря, Марк знал, что это было обещание, которое она давала как ему, так и себе, и если бы он мог видеть глаза своей сестры в этот момент, он бы заметил, как в них горят огоньки, словно бегающие в тесном загоне лошадки.

— Скажешь мне, когда придет время?

Вдали за рекой раздался громкий шум, похожий на раскат грома, но небо оставалось чистым.

— Что это было? — спросила Мабель.

— Наверное, браконьеры рыбу глушат. Матье очень разозлится, когда узнает об этом.

Птицы замолчали. Несколько капель упало с арки виадука, сверкая, как кристаллы соли. Через некоторое время тишину нарушил голосок сойки, а за ней и других птиц.

— Странно, — сказал Марк.

— Что странно?

— Что был всего один взрыв.

Сначала Матье услышал слабый звук двигателя. Водитель не торопился. Ранним утром, да еще в воскресенье не нужно быть волшебником, чтобы догадаться, куда он направился.

С ружьем в руках Матье побежал вверх по реке, зигзагами пробираясь между деревьями, легкий, как лань. Вскоре он оказался у каменистого брода, куда приходили пить всевозможные дикие животные, и прислушался к характерному механическому шуму при торможении. Теперь автомобиль спускался по боковой дорожке. Вытирая пот, Матье прилег примерно в тридцати метрах от брода, под большой развесистой сосной. Таким образом от него ничто не могло ускользнуть. Его сердце бешено колотилось. Он сосредоточился на дыхании, прижав подбородок к прикладу ружья.

Сначала он увидел белую пятиконечную звезду, нарисованную на капоте джипа. Водитель совершил маневр и задним ходом сдал к берегу. Несколько теней легли на кузов, а затем соскользнули на землю. Задние фонари загорелись в нескольких метрах от воды и погасли; машина затихла. Из джипа вылезли двое мужчин, потом обошли машину и встали у запасного колеса и привинченной канистры с бензином и нарисованным на ней черепом. Каждый держал в руке по бутылке пива, и они открыли их о край дверцы. Пробки отскочили от гальки и упали, сверкая, как алмазы.

Мужчины смотрели на воду, как будто делили общую тайну, потягивая свое пиво. Матье прекрасно различал между деревьями их лица. Он знал их. Морис Ренуар и Бенджи Саллес также работали на каменоломнях; два хулигана, которые никому не нравились, а Матье и подавно. Это были сволочи, которые всегда издевались над новичками, но руководство закрывало на это глаза. Матье тоже досталось, когда его наняли. Марк избежал этого, так как работал в офисе. Их любимой игрой было заставить несчастного лечь голым на кучу гравия и привязать его к четырем кольям. Затем они ставили ему на живот стакан с нитроглицерином и обещали отпустить через час. Некоторые проливали стакан, и ужас охватывал всех, прежде чем они понимали, что это всего лишь вода. Ритуал был хорошо известен, но поскольку никто не знал, на что способны Ренуар и Саллес, все боялись, что когда-нибудь они и правда поставят стакан с нитроглицерином. Остальные работники не одобряли выходок товарищей, но никто из них не осмелился бы бросить им вызов; все держались на почтительном расстоянии, во-первых, потому что они были подотчетны Джойсу, а во-вторых, чтобы не пропустить такое зрелище.

Мужчины опустошили бутылки и бросили их на землю. Одна разбилась. Затем Саллес открыл багажник, заскрипели ржавые петли. Ренуар откинул брезент, открыв деревянный ящик с двумя веревочными ручками. Они осторожно выгрузили его и поставили на землю. По выгравированной надписи Матье понял, что Ренуар вел машину так осторожно вовсе не из благоразумия. Гранаты с прошлой войны. Саллес вернулся к передней части джипа, открыл пассажирскую дверцу, наклонился, чтобы взять еще две бутылки пива из переносного холодильника, и бросил одну своему напарнику, который поймал ее на лету. Они прошли вверх по реке около ста метров и остановились перед большим естественным бассейном; вода была такой прозрачной, что виднелось дно. Мужчины пили, покуривая сигареты, и с удовлетворением наблюдали, как в воде крутились рыбки, из-за чего только и можно было понять, что это вода, а не воздух.

Закончив курить, они бросили окурки в воду, отрыгнули и швырнули пустые бутылки через плечо. Потом вернулись к джипу. Саллес взял сачок с длинной ручкой и положил его на гальку. Ренуар вынул металлический стержень, просунутый в навесной замок, и откинул крышку ящика. Мужчины опустились на колени.

Матье охватила ярость, злость забурлила в крови. Река тоже была из крови, и если он ничего не предпримет, из этой черной крови вскоре появятся молочные тела рыб, убитых ударной волной взрыва. Если Матье ничего не сделает, все так и будет продолжаться, и река возненавидит его, возможно, даже прогонит. Ему придется жить, а мертвые глаза рыб будут вечно его преследовать, где бы он ни находился. Деревья больше не будут с ним говорить, тишина придавит его к земле, навсегда запретив ему смешиваться с почвой.

Пот заливал глаза, он смаргивал, но капли скатывались по переносице, собирались у губ в кислую струю, которую он механически втягивал в рот. Он заморгал чаще, и казалось, что, прогоняя пот, он прогоняет и худшее из того, что он себе представлял, остается только гнев. Сомнения постепенно улетучились, и все стало ясным, он был предан природе, приютившей его, а потом и забравшей к себе.

Матье почувствовал покалывание в кончиках пальцев, которое распространилось на руки и плечи. Гнев и ярость больше не увеличивались. Они лишь переросли в уверенность. Его веки замерли, как будто он делал снимок того, что никогда не должно было бы произойти здесь, в этом лесу, у этой реки. Он будет спасителем всей долины, а не просто человеком из плоти и крови. Он медленно положил палец на курок, вставил патрон и снял с предохранителя. Перевел прицел с Ренуара на Саллеса и остановился на ящике. Посмотрел на надпись. Чистый свет проник в его сознание и рассеялся. Его палец плавно соскользнул со спусковой скобы на курок, и он нажал на него, не думая ни о чем другом. Раздался страшный взрыв. Матье опустил ружье и прижался лицом ко мху. Эхо взрыва отогнало все мысли. Прошло несколько секунд, и он перевернулся на спину, стараясь успокоиться. Вперед он смотреть не стал, но не из трусости, а из страха увидеть человеческие останки на противоположном берегу.

Матье шел медленно, как солдат, покидающий поле боя, не знающий, куда податься. Ружье, спрятанное под курткой, сковывало движения. Солнечные лучи, проглядывающие сквозь листву, как будто пробивали его тело, в голове пульсировало от взрыва. Он хотел бы, чтобы деревья заговорили с ним, заставили забыть о случившемся, хотел бы не возвращаться к действительности. Но он был один.

Он остановился за тополями у дома. Подождал. Ему нужно было двигаться, чтобы найти в себе силы идти дальше. Увидел, как вышла мать, прижав к бедру корзину с бельем. Она обогнула крыльцо, то пропадая, то появляясь среди листьев лилейника, а затем исчезла. Матье сделал глубокий вдох и направился к дому, прошел по крыльцу и толкнул дверь, которую мать оставила приоткрытой. Он шел прямо, не замечая Марка, который прислонился к плите и ел яблоко.

— Привет! — сказал он.

Матье не ответил. Он дошел до лестницы. Марк не настаивал, следя за ним глазами, удивляясь, что в этот день он не принес ни одной рыбы, ведь брат часто останавливался, чтобы рассказать про реку; но сейчас тот поднимался по лестнице, сурово, как монах, идущий по монастырю. Марк долго смотрел на пустую лестницу. Он доел яблоко и пошел выбросить огрызок на улицу, за ограду. Он вернулся в дом, поднялся наверх и постучал в дверь Матье. Ответа не последовало. Он снова постучал и вошел, хотя ему никто не ответил.

Матье сидел на краю кровати. Он чистил ружье тряпочкой, покрытой жиром, точными, осторожными движениями.

— Похоже, рыбы не было, — сказал непринужденно Марк.

Матье перестал тереть ствол. Он холодно посмотрел на брата.

— Что?

— Я говорю, что ты редко возвращаешься домой с пустыми руками.

Руки у Матье начали дрожать, поэтому он снова схватился за тряпочку.

— Я слышал взрыв; наверное, браконьеры… Видел их?

— Я ничего не слышал и никого не видел.

— Но ведь до виадука долетело.

Матье опять перестал натирать ружье.

— Ты был на виадуке?

— Да, я иногда туда хожу.

— Ясно…

— Что-то ты бледный.

— Простудился, наверное.

В комнате ярко светило солнце. Марк подошел кокну.

— Ты когда-нибудь им пользуешься? — спросил он, глядя на мать с бельевой корзиной.

— Чем пользуюсь?

— Ружьем. Никогда не видел, чтобы ты возвращался с дичью.

Матье опять принялся чистить ружье.

— Оно для охоты не подходит, — ответил он.

Марк повернулся к брату.

— Что ты на меня так смотришь?

— Вижу, что что-то не так.

Матье встал. Завернул ружье в тряпку и убрал в шкаф, за висевшее на вешалке длинное зимнее пальто.

— Если тебе больше нечего мне сказать, я хотел бы отдохнуть.

— Ладно, — сказал, чуть помолчав, Марк.

Матье вытер руки чистой тряпочкой и убрал чистящие средства в жестяную коробку. Марк подошел к двери и остановился.

— Матье!

— Ну что еще?

— Ты знаешь, ты мне все можешь рассказать, я же твой брат.

— Иди уже, и закрой эту чертову дверь, только сквозняки разводить.

В понедельник утром Эмили Ренуар и Сюзанна Саллес вместе отправились сообщить Линчу об исчезновении мужей. Те часто уходили, когда им вздумается, но всегда возвращались до рассвета. Законник был невзрачным мужчиной лет тридцати, он не курил, не пил ни капли алкоголя и всегда оставался серьезным и несколько отстраненным, что присуще людям, озабоченным своим внешним видом. На службе он всегда был опрятен и аккуратен, одет в красивую бежевую форму; время от времени он опускал ладонь на приклад револьвера, который носил на поясе в сделанной на заказ коричневой кожаной кобуре, купленной с зарплаты. Этот жест не был явным признаком нервозности, он больше походил на сладострастную ласку.

После визита женщин Линч отправился в каменоломни, чтобы расспросить товарищей Ренуара и Саллеса. Он сообщил об этом Сокалю, который настоял на том, чтобы отправиться вместе с ним. Все знали о склонности этих двух мужчин к браконьерству и алкоголю, но никто ничего не мог сказать о вчерашнем дне. После обеда Линч поехал к дамбе и отправился осматривать берег реки, где двое мужчин обычно проводили время. Он припарковал машину на стоянке у электростанции и пошел по левому берегу реки, стараясь не испачкать свои вычищенные накануне ботинки. Через полчаса ходьбы он почувствовал запах гари. Он замедлил шаг, тщательно исследуя окрестности, чтобы обнаружить источник вони. Сначала Линч увидел прислоненный к скале кусок металлического листа, похожий на черный язык, затем разбросанные тут и там обломки и заметил дыру диаметром в несколько метров на другом берегу реки. Он покрутился на месте, начиная волноваться. Опустил глаза, разглядывая свои ботинки. У брода река была мелкой, но он не стал переходить, а двинулся вверх по течению, где на поверхность выступали большие плоские камни. Он перепрыгивал с одного на другой, даже не замочив подошв, а затем спустился в дыру.

Капот машины Ренуара был зажат между ветвями ели, почти целый, с белой звездой. Другие обломки валялись на траве. Линч дошел до края дыры, в центре которой собралась лужа. Вокруг галька была похожа на куски угля, а обугленная растительность поблизости — на мертвые кораллы. Все сильнее ощущался запах, но не гари, сладковатый, отталкивающий. Линч обошел вокруг дыры. Огромные синие мухи взлетели в нескольких метрах от него. Он остановился, а насекомые сели обратно.

Он подошел к копошащейся массе, разогнал мух, и они разлетелись, мерно жужжа, обнажив большой кусок измельченного пурпурного мяса, покрытого яйцами и волокнами почерневшей ткани. На лице Линча появилось отвращение. Он снял шляпу, уткнулся в нее носом, как в марлевую повязку, затем сделал два шага назад, и мухи снова спикировали на плоть.

Затем законник подошел к броду, положил шляпу на камень, присел и побрызгал на лицо свежей водой. Отвращение сменилось возбуждением. Он снова надел шляпу, выпрямился и обхватил приклад ружья. В голове возник сценарий произошедшего. Ренуар и Саллес выпили больше, чем следовало, отправились на реку глушить рыбу. Наверное, что-то пошло не так, и они подорвались на собственных гранатах. Конец истории. Однажды это должно было случиться, сказал бы Линч неведомым слушателям, как будто он заранее предсказал драму, тоном, полным уверенности; в итоге все в это поверят, включая и его самого. Все просто. Потом он напишет отчет, который отнесет Джойсу, а затем уберет в папку в картотеку на металлической защелке, где хранились все нераскрытые дела.

Вернувшись в город, Линч явился в офис доктора Эрмана, чтобы рассказать ему о своем открытии. Врач отпустил всех пациентов и последовал за Линчем, прихватив с собой аптечку. Они вместе отправились к близнецам Дюрок, которые держали единственное в городе похоронное бюро. Линч быстро обрисовал ситуацию, после чего Дюрок ушел заполнять водонепроницаемый ящик льдом. Законник поехал с Эрманом на своей машине, а близнецы последовали за ними в фургончике. Они въехали в лес, свернув на кривую тропинку, ведущую к реке, и припарковали машины в нескольких метрах от капота со звездой.

Линч указал на место с другой стороны пассажирского окна, отметив, что именно там он обнаружил человеческие останки. Мужчины вышли из машины. Близнецы в фургоне уже переодевались в белые комбинезоны. Эрман отправился осматривать место происшествия. Линч за ним не последовал. Он с любопытством смотрел на доктора, жуя кусочек лакрицы и поставив ногу на бампер. Эрман обошел дыру от взрыва справа и наклонился там, где до этого наклонялся и Линч. Почти бесстрастно открыл свой чемоданчик и достал похожий на спицу острый инструмент.

Когда Эрман вернулся в машину, то сказал Линчу, что пришел к выводу, что Ренуар и Саллес умерли, но не может сказать, в каком порядке.

— Какое это имеет значение? — спросил Линч.

— А и правда никакого, — ответил доктор, разочарованный тем, что тот не понял его черного юмора.

Эрману уже приходилось лечить пациентов — жертв Ренуара и Саллеса, у многих из которых остались шрамы на всю жизнь. Он заполнил на капоте два свидетельства о смерти и передал их Линчу, и тот взял их с отстраненным видом.

— Женам сообщили?

— Пока нет.

— Я могу позаботиться об этом, если хотите.

— Нет, я сделаю это сам.

Эрман посмотрел на дыру от взрыва. Линч обернулся к близнецам, которые благоразумно ждали приказа, держа в руках по большому черному пластиковому пакету.

— Приступайте! — сказал он.

— Кто где, понять будет сложно, — добавил Эрман.

— Убедитесь, что в одном мешке примерно столько же, сколько в другом, — очень серьезно сказал Линч.

— Хорошо! — одновременно ответили братья.

— Мы поехали, я загляну к вам позже.

Братья тщательно исследовали место. Они обнаружили еще больше человеческих останков, которые собрали аккуратно и без каких-либо проявлений чувств. Время от времени они обменивались мешками, чтобы сравнить вес, добавляя останков в тот, что казался полегче, чтобы соблюсти пожелание Линча. Через некоторое время, закончив прочесывать район взрыва, они вернулись в фургончик, написали имена Ренуара и Саллеса на этикетках, наклеили их на пакеты, положили в наполненный льдом ящик и уехали. Они быстро добрались до города и припарковались на заднем дворе своего бюро. Разгрузили ящик и отнесли его в холодильную камеру, где хранили тела.

Линч сообщил новость Эмили Ренуар и Сюзанне Саллес. Вдовы плакали, и хотя он старался выглядеть спокойным, все же задавался вопросом, какой смысл изливать свое горе теперь, когда все закончилось. Позже он сопроводил их в похоронное бюро. Вдовы настаивали на том, чтобы увидеть тела. Братья Дюрок в недоумении посмотрели друг на друга, настолько странным казалось им слово «тела». Линч сказал вдовам не все. Не вдаваясь в подробности, близнецы объяснили, что, учитывая состояние тел, это невозможно, что им жаль, но так будет лучше для них. Сюзанна Саллес хотела узнать больше. Джефф Дюрок взял ее за руку и повел бедную вдову в соседнюю комнату, где были выставлены всевозможные гробы. Робер Дюрок сделал то же самое с Эмили Ренуар. Обе женщины выбрали одну и ту же модель. Близнецы заверили, что позаботятся о транспортировке гробов на кладбище на следующее утро, что вдовам просто нужно будет подождать их там. Женщины не возражали. Затем Линч отвез их домой и на этот раз не вышел из машины.

После ухода Линча и вдов близнецы сразу же отнесли выбранные гробы в комнату с холодильной камерой. В каждый из них положили по мешку с останками, еще два наполнили землей так, чтобы вес каждого гроба примерно соответствовал весу человеческих тел.

В день погребения зловоние уже проникало сквозь многочисленные слои пластика и дерева гробов, несмотря на все обычные меры предосторожности, предпринятые близнецами. Они без промедления погрузили гробы в фургончик и поехали на кладбище. Вдовы в траурных одеждах ждали у ворот. Эмилия Ренуар также накрасила черным губы и ногти. Присутствовали родители Саллеса и мать Ренуара.

Линч и Эрман помогли близнецам нести гробы, которые они поставили на доски поперек свежевырытых могил на расстоянии около двадцати метров друг от друга. Пастор прочитал две молитвы, чтобы почтить память мужчин, и рассказал личную историю, чтобы отработать причитающиеся деньги. Эмили Ренуар и Сюзанна Саллес рыдали на протяжении всей короткой церемонии. Помимо членов семей, немногочисленные люди на похоронах были в основном коллегами усопших, которые пришли убедиться, что это не было дурной шуткой, что Ренуар и Саллес действительно мертвы, что никому больше не придется терпеть их выходки. Эрман справился с искушением сказать что-нибудь хорошее о Ренуаре и Саллесе. Линчу, стоявшему рядом, в любом случае было все равно.

В последующие дни Сюзанна Саллес и Эмили Ренуар скорбели у себя дома, иногда друг у друга.

Они не плакали, их главной заботой была потеря статуса жен шпионов Джойса. Ни у одной из них еще не было детей. После похорон на кладбище их больше не видели.

На кухонном столе лежала вчерашняя газета с лицами Ренуара и Саллеса на первой странице. Их улыбки контрастировали с заголовком: «Драма в Гур Нуар». Марк схватил газету и вышел на улицу. Матье сидел на крыльце и внимательно читал. Марк сел рядом и положил газету на видное место между ними.

Матье не шевелился.

— Прочел? — спросил Марк.

— Все только об этом и говорят.

— Глупый несчастный случай, вот что говорят.

— Ну раз говорят…

Марк наклонился, взял дробинку земли и стал катать ее на ладони пальцем.

— А ты что думаешь?

Матье принялся вычищать зубы леской.

— Если играешь с огнем, можно и обжечься, — холодно сказал он.

— Наверное, сами нарвались.

Матье начал распутывать на леске заковыристый узел. Марк обдумывал, что сказать, чтобы разговор на этом не закончился. Он прекрасно знал своего брата, его невероятную способность закрываться, как в устрица в раковине.

— А вдруг мы найдем налипшие на виадук останки, — сказал он как будто легкомысленно.

— Я больше не хожу на виадук.

— Может, еще сходишь. Это была твоя идея — оставить веревку для Мабель.

Матье положил распутанную леску. Он смотрел прямо, словно пытаясь забыть видение, чтобы снова стать самим собой.

— В то время я думал, что это хорошая идея, — сказал он.

— Это и была хорошая идея.

— Не знаю, я просто больше туда не хожу.

Марк положил дробинку в коробку.

— Она говорит со мной, — сказал он.

Матье резко повернулся к брату.

— Кто?

— Веревка. Она иногда кое-что мне подсказывает.

— Может быть, папа не ошибается, когда говорит, что ты читаешь слишком много книг. От них мозги набекрень, — сказал Матье, пожав плечами.

— Клянусь, это правда. — Марк помолчал, прежде чем продолжить: — В прошлый раз она сказала мне, что Ренуар и Саллес, конечно, были не одни во время «фейерверка».

Матье нервно схватился за другую леску и начал ее распутывать.

— А что еще она тебе сказала, твоя чертова веревка?

— Я подумал, может, ты сам мне расскажешь.

Пальцы Матье замерли. Он пытался заговорить, но слова застревали в горле. Ему потребовалось еще несколько секунд, чтобы прийти в себя.

— И что тебе рассказать?

Марк не ответил, заметив, что в голове брата явно появился еще один узел, распутать который гораздо сложнее, чем узел из лески.

— Это был несчастный случай, — смог сказать тот через некоторое время.

Марк положил руку на плечо брата.

— Я просто хотел напугать их, чтобы они не возвращались и не делали все это дерьмо. Я даже не знаю, что произошло на самом деле, клянусь.

— Ты уверен, что там больше никого не было?

Матье покачал головой. Его взгляд был как у мертвой рыбы.

— Кроме твоей говорящей веревки, никого, — сказал он без тени иронии.

Затем под полом крыльца послышались стук и грохот. Ошеломленные, братья увидели, как появилась голова Люка, а затем он полностью выскользнул из своего укрытия. Потом встал, смахнул пыль с одежды и озорно посмотрел на братьев.

— Блин блинский, ребята, хотел бы я видеть, как эти двое взлетели на воздух, это должно было быть что-то с чем-то…

— Заткнись, черт возьми, — сказал Марк, еле сдерживаясь, чтобы не закричать.

Люк втянул голову в плечи. Матье казался каким-то чужим, словно был посторонним участником разговора.

— Я просто говорю, что есть люди, которые заслуживают смерти, и все равно, какая она, — тихо добавил Люк.

— Мы не должны говорить об этом, иначе у Матье могут возникнуть большие неприятности.

— Хорошо, я ничего никому не скажу, можете на меня рассчитывать.

Наступило долгое молчание. Лицо Люка внезапно потемнело.

— Жаль, что Мабель здесь нет, — сказал он.

При упоминании о сестре Марк опустил голову.

Сейчас не время сообщать братьям об их встрече, он расскажет потом; но Марк думал, что Люк прав: тайну лучше было бы поделить на четверых.

Люк знал Ренуара и Саллеса. Однажды, когда он искал свой остров, застал их на берегу реки. Спрятавшись за зарослями, он наблюдал за ними, уверенный, что они замышляют что-то недоброе. Он слышал от Матье, что эти два идиота часто рыбачили со взрывчаткой. Люк все понимал. Ему хватило ума догадаться, что они тоже ищут сокровища, выкапывая в реке ямы. Люк подозревал, что они зачерпывают рыбу, которая всплывает на поверхность вверх брюхом, чтобы никто ничего не заподозрил и чтобы заработать немного денег сверх своей зарплаты, но настоящей целью операции было найти клад пиратов. По словам его брата, все знали, что они делают, даже Линч, который всегда закрывал на это глаза. На самом деле, возможно, он был с ними в сговоре.

В тот раз Ренуар и Саллес использовали не взрывчатку, а огромный грузовой аккумулятор с двумя проводами, оканчивающимися электродами, смоченными в воде. Люк не понимал, как электричество могло заставить появиться сокровище, если только оно не было способно на то, о чем он не имел ни малейшего представления. Он пробыл на берегу достаточно долго, чтобы увидеть, что сокровище не поднялось из глубин с бурлящим потоком. Множество рыб появлялись на поверхности, как пузырьки воздуха. По крайней мере, эти два идиота не разгневали небеса, надругавшись над рекой. Не умеют они пользоваться лопатой и киркой. Поэтому и исчезли в большом взрыве!

Люк отправился на виадук ранним вечером. Он не стал там задерживаться, едва взглянул на подвешенную веревку и пошел вдоль берега вниз по течению. Насекомые стрекотали в высокой траве, дул ветерок, от которого по воде проходила легкая рябь. Люк часто останавливался, опускался на колени на минуту или две, прижимал ладони к траве, несущей отпечаток истории. Он наблюдал за всевозможными насекомыми, которые появлялись и исчезали, как планктон в глотке неповоротливого кита. В голове у Люка звучал церковный хор, хотя он не разбирал ни слова. Он шел, останавливался и снова шел вперед. Как будто поезд, делающий остановки на каждой станции. У брода он опустился на колени и заскрипел, подражая сверчку. Подождал и снова заскрипел. Не получив ответа, встал.

Он услышал, как хлопнула дверца машины. Люк ринулся прочь, пробираясь между деревьями, а затем прилег за изъеденным жучками стволом поваленной сосны и стал смотреть в ту сторону, откуда, похоже, доносился шум.

Линч появился на другом берегу. Он шел на цыпочках, не отрывая глаз от земли, словно ожидая, что ему откроется нечто, о чем он не имел ни малейшего представления, нечто конкретное, что будет как будто послано ему небесами. Ненастоящий пират, подумал Люк. Обычный нечистый на руку шериф, который хотел придать себе важный вид. Люк уже заметил, что многие хотят казаться важными в глазах других. В конце концов, они не знают, куда поставить ногу для следующего шага, но поскольку не могут долго держать ее в воздухе, в итоге всегда куда-то ее опускают и думают, что это место принадлежит им. Так и Линч: он не мог долго находиться в воздухе. То, что он не был пиратом, не делало его менее опасным. Он настойчиво что-то разнюхивал, и Люку это не нравилось. На стороне шерифа был закон и сопутствующая ему власть. Мальчик забыл о сверчке.

Люк ненавидел Линча так же сильно, как Ренуара и Саллеса. Однажды в городе он заставил его подбирать грязные газеты, разбросанные на Джойс-Принсипаль, утверждая, что видел, как тот выбросил одну, хотя это было неправдой и он это знал. Люк никогда ничего не выбрасывал никуда, кроме мусорного ведра. Он не понимал, почему Линч обвинил его, зачем ему это было надо. Он пытался постоять за себя, и Линч приказал ему убрать еще на одной улице, добавив, что чем больше он будет протестовать, тем длиннее будет список улиц. Люк искал помощи у людей, но те немногие свидетели, что проходили мимо, разворачивались и уходили. Линчу нравилось унижать слабых. Его лицо говорило само за себя. Легко быть несправедливым, когда у тебя на лацкане висит нагрудный знак. Если бы мог, Люк сорвал бы этот знак, так как считал Линча недостойным его носить, но все знают, что обычный болван — еще не преступник. Люку нужно было поддерживать свой имидж. Тогда он сможет стать невидимым в городе так же, как и на природе.

После похорон Линч занялся текущими делами, а вечером отправился к Самюэльсонам. Он сел на банкетку у большого, выходящего на улицу окна, как делал всегда. Мэгги Самуэльсон вышла в зал принять его заказ — свинина фрикасе с картофелем. Пока она писала в блокноте, Линч с отвращением рассматривал следы старого, отслаивающегося слоя лака на ее неровных ногтях. Старуха оторвала бланк и положила его на поднос. Она наклонилась, и ее голова исчезла в раздаточном окошке. Линч услышал, как она назвала его имя мужу, который работал на кухне. Через несколько минут Мэгги Самюэльсон вернулась с дымящейся тарелкой и устало поставила ее перед Линчем. Он заправил уголок салфетки за воротник рубашки, тщательно расправил, чтобы не испачкать свой прекрасный костюм, и начал есть.

Через два места напротив него Мишель Кольбер наслаждалась ванильным мороженым в стеклянной креманке. Она была симпатичной девушкой лет двадцати, и все знали, что за словом в карман она не лезет. Как только ложка оказывалась у нее во рту, она переворачивала ее, затем медленно вынимала, иногда погладывая на бесстрастного Линча. Он проглотил последний кусочек и сложил салфетку, положил ее радом с выскобленной тарелкой и уставился на Мишель Кольбер, пока она не заметила направленный на нее взгляд. Он махнул ей рукой и улыбнулся. Девушка изобразила удивление, бегло огляделась по сторонам, ища в ресторане кого-нибудь еще, кого Линч приглашал подойти. Он снова помахал рукой. Она замешкалась на мгновение, прежде чем встать и сесть напротив него, постоянно вертясь на стуле, чтобы найти удобное положение. Он спросил, что она хочет выпить. Она заказала мартини. Линч налил себе стакан воды. Он с любопытством наблюдал за девушкой. Она хитрила, притворялась, и довольно неудачно. Она сделала глоток и заговорила о найденных телах, восхищаясь мужеством Линча. Он позволял ей льстить, не находя в этом особенного удовольствия.

Разговор получился коротким. Линч вскоре пожалел, что пригласил девушку. Она допила мартини и наклонилась вперед, чтобы спросить, отвезет ли он ее домой. Было уже поздно, и она боялась ходить по темным улицам ночью. Только подумайте, беззащитная девушка, кто знает, что с ней может случиться, если она столкнется с плохими парнями, добавила она. Сам не зная почему, Линч согласился подвезти ее на служебной машине. Она была в восторге.

Мишель Кольбер все еще жила с родителями. Она попросила Линча остановиться примерно в пятидесяти метрах от дома, и он припарковался, не выключая двигатель. Пожелал ей спокойной ночи. Она сидела и возилась с крошечной сумочкой с золотой цепочкой. Линча больше не забавляла эта ситуация. Он хотел, чтобы она поскорее вышла из машины.

Он находил ее жалкой и вульгарной; то, как она двигалась, как говорила, даже ее молчание — все было вульгарным. Он снова сухо пожелал ей спокойной ночи. Мишель Кольбер резко отвернулась от двери, ударилась плечом о приборную панель. Дернулась, чтобы не упасть на рычаг переключения передач, и оказалась близко к Линчу. От неожиданности он не успел среагировать и оказался прижатым к ее груди. Она поцеловала его в губы, просунув жадный язык прямо в рот. От этого контакта его передернуло, как будто склизкий, охваченный паникой жук старался залезть ему в глотку. Он оттолкнул девушку, протянул руку, чтобы открыть пассажирскую дверцу, и приказал немедленно выйти.

Расстроенная, Мишель Кольбер вышла из машины. Она спросила Линча, что ему в ней не нравится, и он ответил: «Все», после чего сразу уехал.

В зеркале заднего вида он увидел, как она оправляет юбку. Наблюдая за тем, как уменьшается дрожащее отражение девушки, он подумал про себя, что заслуживает лучшего.

Раньше Матье всегда был доволен своей участью. Сейчас же каждый день на работе он мог думать только о том, чтобы обрести реку и тишину, которую украли у него те двое. Единственными людьми, чьи голоса он мог выносить, были его братья, сестра и дедушка. Ему не нужно было многого для жизни, он не гнался за счастьем на тарелочке, никогда не сталкиваясь с этим словом в человеческом сообществе, даже в собственной семье. Он не искал ничего такого, что выходило бы за пределы жизни тех работяг, которых он каждый день встречал в каменоломнях, с их глупыми устремлениями, порожденными по большей части бесплодной ревностью и мелкими желаниями. Матье никому не завидовал. Разве что птицам, которые могли подняться на огромную высоту, просто чтобы посмотреть на мир по-другому. Увидеть за пределами своего дома каменоломни, электростанцию, плотину и город, все те сооружения, которые для Матье давно уже стали олицетворением зла.

Никто на него не подумал. После смерти Ренуара и Саллеса языки немного развязались. Это продолжал ось до тех пор, пока на место этих двух не пришли новые шпионы Джойса. Потом снова наступила тишина. Матье никогда не участвовал в разговорах. Иногда он слушал. Таким образом он видел, что, избавив землю от вредного присутствия этих людей, он помог разбудить совесть, заронить в людские сердца сомнение. Некоторые говорили о знаке свыше, но не решались идти дальше в своих размышлениях. Если бы они узнали, что Матье совершил правосудие от имени всех, они, возможно, посмотрели бы на него по-другому, но они по-прежнему его не замечали.

Матье не жалел о сделанном, только о том, что солгал брату. Он часто вспоминал, как прицелился в ящик со взрывчаткой и нажал на курок, став самой пулей, продолжением своей воли. Но не спал ночами, просыпался в поту, пока наконец не признался себе, что он даже наслаждался тем моментом. Судья и палач в одну и ту же долю секунды. Он все еще думал об этом и будет думать еще долго. Он не чувствовал никакой вины, еще меньше его волновало, кто будет судить его, от кого будет исходить приговор, обещанный его матерью за любой проступок, совершенный в соответствии с ее упрощенным представлением о добре и зле. Он не думал, что люди могут судить его, и не поклонялся тому же богу, что и его мать. В один возможный рай дверь уже захлопнулась. Он предпочитал другой рай, с деревьями, животными, землей, камнями и водой. Он держал все это при себе и мрачно смотрел на мир.

После многочисленных правок Линч передал отчет Джойсу, который внимательно прочитал его в присутствии законника, вернул без комментариев и отмахнулся от него.

Каждый день Линч возвращался на место взрыва. Устойчивый запах гнили больше не беспокоил его. Он обнаружил кусок плоти одного из братьев Дюрок, из которого торчала обломанная кость, как кусок зуба в гниющей челюсти. Он задался вопросом, кому, Ренуару или Саллесу, принадлежал этот фрагмент. Он не стал никому рассказывать о нем, и тем более вдовам, которые, может быть, захотели бы его забрать. Линч наблюдал за разложением, сетуя на то, что оно происходит так быстро. Он начал считать это место настоящей братской могилой Ренуара и Саллеса, анонимным и достойным их захоронением. Когда он сюда приходил, не молился о спасении их душ, а скорее благодарил их за то, что они взорвались, чтобы немного скрасить его жизнь.

В субботу вечером, когда солнце почти скрылось за верхушками деревьев, а его лучи еще местами играли на земле, Линча привлек блеск на другом берегу реки. Возможно, ничего особенного там и не было, но он хотел убедиться в этом лично. Он двинулся вверх по течению, перешел по плоским камням и вернулся к броду на другой стороне. В результате взрыва у джипа оторвало одно из зеркал. Линч поднял его и обнаружил, что само зеркало исчезло, осталась лишь рама. Прежде чем снова отправиться в путь, он осмотрел окрестности на случай, если пропустил что-то еще. Ему показалось, что вдалеке между деревьями промелькнул какой-то силуэт. Животные здесь водились в изобилии. Он сделал несколько шагов вперед под прикрытием леса, хлопая в ладоши. Никаких признаков движения не было. Он машинально посмотрел вниз, проверить, в порядке ли ботинки. В метре от него среди мха и веток лежал небольшой металлический предмет. Он склонился над тем, что он определил для себя как гильзу. Взял сосновую иглу, продел ее в полую часть и долго рассматривал, вертя перед глазами, — ржавой она не была. Он встал, снял шляпу и положил в нее гильзу. Посмотрел на другую сторону, и на его безбородом лице появилась улыбка. Сценарий, который он предполагал несколько дней назад, изменился. Линч не верил в случайности, не говоря уже о совпадениях. Гильза не могла принадлежать простому охотнику. Место несчастного случая превратилось в захватывающее место преступления.

Дойдя до машины, Линч достал из бардачка пластиковый пакет, положил в него гильзу, засунул в карман рубашки и снова надел шляпу. По его спине пробежала дрожь. Он бросил последний взгляд в сторону обугленных останков и поехал прочь.

Стоя на крыльце, прислонившись к одному из столбов, Люк глядел на открытые ворота. Он часто заходил в дом, чтобы посмотреть время на часах, а потом снова выходил. Его нижняя губа местами кровоточила, и он регулярно проводил по ней языком. Когда он увидел вдалеке силуэты братьев, то сбежал по ступенькам и бросился к ним. Ничего не сказал, просто попросил пойти за ним. Матье, слишком уставший за день на работе, отказался. Марк же предложил поговорить в его комнате, но Люк возмутился:

— Я вас вообще редко о чем-то прошу.

— Куда ты нас ведешь? — устало спросил Матье.

— Сами всё увидите!

Люк побежал вперед, братья последовали за ним. Они дошли до реки, но не на виадук, и направились к броду. Матье нервничал все больше и больше. Люк остановился на противоположном от взрыва берегу. Кровь засохла на его губах, и он повернулся к братьям с выражением печали на лице.

— Что ты хочешь нам сказать? — спросил Матье, желая побыстрее покончить с этим.

— Вы бы мне ничего не сказали, если бы я не застал вас в тот день, так?

— Мы не хотели докучать тебе этой историей.

Люк прикусил губу, и снова появилась капелька крови.

— Это больше похоже на то, что вы мне не доверяете.

— Что ты, конечно, доверяем…

— Нет, не доверяете, потому что я идиот.

— Мы никогда не считали тебя идиотом, — сказал Марк.

— Я уже и не знаю, верить ли вам.

— Мы больше не будем ничего от тебя скрывать, обещаю.

— Правда?

— Тебе не нужно было приводить нас сюда, чтобы сообщить нам это, — сказал Матье.

— Нет, нужно!

— Ну, раз теперь все ясно, мы можем вернуться?

— На самом деле нет, ничего не ясно.

— А что еще случилось?

— Линч приходит сюда каждый день… Сегодня утром я видел, как он наклонился, чтобы что-то поднять… Я был слишком далеко, чтобы увидеть, что… Вон там, — сказал Люк, указывая на корни сосны.

Матье бросился к дереву, затем встал на четвереньки, чтобы осмотреть землю у подножия.

— Что за чертов идиот, вот я идиот, — повторял он.

— Что случилось? — спросил Марк.

Матье поднялся на ноги.

— Я и не подумал поднять гильзу, вот что обнаружил Линч.

— Ну а как он узнает, что это ты?

— Это не самый распространенный калибр. Когда я купил ружье, мне пришлось зарегистрировать его в оружейном магазине. И на гильзе есть мои отпечатки.

— Вероятно, ты не единственный, у кого тут есть такое ружье.

— Кто знает.

— Сейчас у Линча нет ничего, кроме гильзы, из которой можно было бы подстрелить кролика.

— Я знаю его, он этого так не оставит.

— Не паникуй, мы подготовимся, раз уж теперь все знаем, — сказал Марк, положив руку на плечо Люка.

— Я буду продолжать наблюдать за Линчем, — сказал Люк.

— Хорошо, но будь осторожен, чтобы он ничего не заподозрил.

— Я самый осторожный в мире.

Матье уже не слушал братьев, представляя себе самое худшее.

На следующий вечер Люк вернулся домой позже братьев. Они были дома, дед уже сидел в конце стола. Мать готовила еду. Люк взглянул на Матье, затем на Марка, после чего снова вышел. Братья последовали за ним. Люк провел их за тополя у края тропинки.

— Узнал что-нибудь? — нетерпеливо спросил Матье.

Люк на мгновение развел руками, как будто хотел поймать все необходимые слова.

— Я следил за Линчем целый день, как и планировал. — Он помолчал, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. — Утром он пошел к Самюэльсонам выпить кофе. Сидел у окна и читал газету. Часто смотрел на часы и время от времени выходил на улицу. Новости его вроде и не интересовали. Он в последний раз посмотрел на часы, а потом встал.

Я последовал за ним. Он отправился прямо к торговцу оружием. На двери висела маленькая табличка. Он подошел, чтобы прочитать, что там написано. Попытался открыть дверь, но та была заперта.

Он долго стоял и смотрел на улицу. Прошел какой-то парень, и Линч спросил его о чем-то, но тот, похоже, ничего не знал. Линч явно злился. — Люк снова сделал паузу. Усмешка исказила его лицо. — Думаю, он всех ненавидит. Вы помните, как наша мама говорит, что добрый Господь поместил всех на землю с определенной целью. Я не думаю, что насчет Линча это была хорошая идея, или, может, он не так хорош…

— А потом, что он сделал потом? — спросил Матье, прервав размышления брата.

— Ушел. Я приблизился к двери магазина, там был такой бумажный циферблат, стрелки которого остановились на цифре пять. Я последовал за Линчем до работы и остался ждать. Церковный колокол зазвонил в полдень. Линч снова вышел на улицу. Вернулся к Самюэльсонам. Перекусил и снова прочитал газету, не знаю, дочитал ли. Я смотрел на него, а сам чертовски проголодался, но не хотел, чтобы он меня заметил, у меня все равно не было с собой денег. Когда я слишком голоден, начинаю думать о чем-то более важном, чем еда, и голод проходит. На тот момент это было не очень сложно. — Люк опустил руки, и его плечи тоже опустились.

— Продолжай, — сказал Марк.

Люк оставался в таком положении еще несколько секунд. Он потер щеки, сильно надавив на них, и кровь прилила к коже.

— Когда Линч закончил есть, он вернулся на работу. Вышел только во второй половине дня. Сразу же отправился в оружейный магазин. На этот раз магазин не был закрыт. Я подошел к краю окна. Из-за солнца сначала я мог видеть только свое отражение, поэтому прильнул носом к стеклу, положил руки по обе стороны от глаз, и внутри стало все видно. Сначала я заметил целую кучу пистолетов и ножей. А потом Линча, он показывал небольшой прозрачный мешочек с гильзой внутри. Хозяин попытался взять мешочек в руки, но Линч ему не позволил и только держал так, чтобы тот мог его хорошенько рассмотреть. Хозяин магазина уже не пытался выхватить мешочек и быстро пошел за какой-то тетрадью. Линч положил мешочек обратно в карман рубашки. Достал из пиджака блокнот. Пососал кончик карандаша. Продавец принялся перелистывать страницы своей тетради. Когда он время от времени останавливался, указывая пальцем на страницу, Линч начинал записывать. Я посчитал количество раз — хватило пальцев на одной руке, без мизинца. Продавец закрыл тетрадь. Линч перечитал то, что записал у себя в блокноте. Похлопал по карману, где лежала гильза. Странный такой жест. Линч выглядел довольным. Убрал блокнот в карман пиджака.

Я быстро спрятался на другой стороне улицы. Когда Линч оказался снаружи, он не ушел сразу, а постоял перед окном с выставленными пистолетами, оглядываясь по сторонам, как будто оказался в какой-то глуши. Приподнял шляпу и положил руку на рукоятку своего пистолета. Возможно, он хотел выглядеть как ковбой где-нибудь на Диком Западе, но на самом деле он не был на него похож. Я не думаю, что он когда-нибудь будет похож на ковбоя, как бы ни старался. Может, у меня голова и дырявая, но в его блокноте наверняка найдется имя, которое нам не нужно, верно?

— Хорошая новость заключается в том, что есть еще три имени, — сказал Марк.

— Я не так оптимистично настроен, как ты, — ответил Матье.

— Ты от ружья избавился?

— Да, но пока гильза у Линча, мне не по себе.

Люк пристально посмотрел на Матье, как будто только что что-то понял, затем снова собрался с мыслями.

— Я еще не закончил, — сказал он.

— Что еще? — спросил Матье.

— Я продолжил следить за Линчем, поэтому и вернулся домой только сейчас. Он отправился обратно на работу. Долго там сидел, потом вышел на улицу. Провел рукой по одежде, но на ней не было ни пылинки. Пошел быстрым шагом. Остановился на Джойс-восемь и постучал в одну из дверей. Открыла девушка. Он снял шляпу. Девушка стояла на лестничной площадке и не впустила его, или он не попросил об этом. В любом случае Линч, похоже, не настаивал. Казалось, ему было удобно смотреть на девушку с нижней ступеньки лестницы. Он часто смотрит на людей снизу вверх. Девушка не выглядела ни счастливой, ни несчастной, когда у ее дома стоял этот тип, которого она, должно быть, не пригласила зайти. Он что-то говорил, я понял это по его шевелящимся губам. Я был слишком далеко, чтобы что-нибудь услышать. Ее губы тоже шевельнулись в конце, когда он снова надел шляпу и провел пальцем по ободку. А потом ушел. Девушка странно смотрела ему вслед. Она не выглядела счастливой, видя, что он уходит, и я решил, что это не потому, что он уходит, а скорее потому, что он может вернуться. Могу поспорить. Мне очень хотелось пойти и сказать той девушке, чтобы она поостереглась, но я должен был оставаться невидимым, я должен был следить за Линчем.

— Ты знаешь эту девушку?

— Нет, не знаю.

— Не имей этот засранец нагрудного значка, он был бы куском дерьма, который нужно обходить стороной на тротуаре, — сказал Матье.

— Да, он засранец, — повторил Люк, — но есть одна вещь, которую он не знает.

— Чего он не знает? — спросил Мэтью.

— Что я могу стать невидимым, как Джим в бочке с яблоками.

Линч появился у Вольни во время завтрака. Перекинулся парой банальностей с Мартином, игнорируя Эли, который сидел в конце стола и не сводил с него глаз. Марта подала Линчу кофе, и он попросил немного молока. «Чтобы было не так крепко», — сказал он.

— У нас нет молока, — ответила Марта.

— Ничего страшного.

Линч сделал пару глотков, глядя на всех.

— У вас прекрасная семья… Да, прекрасная семья.

Его взгляд остановился на Матье.

— Как идут дела в каменоломне?

— Все в порядке, — ответил Матье, взяв одной рукой чашку с кофе и заглянув внутрь.

— Наверное, все пали духом после того, что произошло. Какое несчастье, — сказал Линч, грустно качая головой.

— Я просто делаю свою работу. Никого ни о чем не прошу.

— И очень хорошо, очень хорошо. Скажи мне, парень, мне говорили, что у тебя есть один из тех старых винчестеров сорок четвертого калибра, или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь.

— Для охоты такой калибр не очень подходит.

— Я с ним и не охочусь.

— Не охотишься?

Линч сделал вид, что задумался, ритмично постукивая пальцем по краю стола.

— Зачем же тогда тебе ружье?

— А у кого здесь нет ружья?

— Это правда, но он не часто встречается здесь, этот вид оружия, такие только в кино остались… Коллекционная модель.

— Я не коллекционер, — отрывисто ответил Матье.

— Кажется, тебе неприятно об этом говорить.

— Что за бред! — воскликнул Эли.

— Заткнись! — бросил Линч, даже не взглянув на старика.

Эли не настаивал. Линч чуть смягчился.

— Могу я увидеть оружие?

Все молчали. Никто, кроме братьев, не знал, что происходит. Люк уткнулся носом в чашку с кофе, а Марк уставился на брата. Матье отодвинул стул, встал и поднялся в свою комнату.

Вскоре он вернулся с ружьем, завернутым в простыню.

— Оно ведь не заряжено? — с улыбкой спросил Линч.

— Не думаю, — сказал Матье, протягивая оружие.

Линч с сомнением ухмыльнулся.

— Убери-ка эту тряпку!

— Сами уберите.

— Пошевеливайся!

Матье неохотно подчинился. Линч достал из кармана куртки пару кожаных перчаток, надел их, взял винчестер и осмотрел его со всех сторон. Затем нажал на курок, отметив, что сопротивления не было. Он осмотрел механизм, несколько раз снова нажал на курок, но безрезультатно. На его лице показалось раздражение.

— Сломан, — сказал Матье.

— И давно? — спросил Линч, продолжая осматривать винчестер.

— По крайней мере год.

— Почему не починил?

— Нелегко найти оригинальные детали.

Линч понюхал приклад и ствол.

— Год не пользовался, а маслом смазываешь.

— Я его купил на свои деньги, надеюсь, что когда-нибудь починю.

— Это как-то сентиментально.

— Почему вы интересуетесь этим ружьем? — спросил, выходя из себя, Мартин.

Линч, казалось, не обратил внимания на вопрос, уткнул приклад ружья в пол и понюхал внутреннюю часть ствола. Еще один разочарованный взгляд. Затем он повернулся к Мартину, как будто внезапно вспомнил о вопросе.

— Меня попросили составить опись старого оружия в регионе… для выставки.

— Как вы узнали?

Линч ничего не сказал. Он потер кончик носа средним пальцем, затем встал. Поднявшись, он направил ружье на Матье.

— И еще кое-что. Ты же рыбак, так? Когда Ренуар и Саллес взорвались, ничего такого не заметил?

— Какого такого?

— Не знаю, это я тебя спрашиваю.

— Мы все были на виадуке, провели там весь день, — вклинился Марк.

— Я разговариваю с твоим братом, — сказал Линч, не отрывая взгляда от Матье.

— Это правда, мы были там.

— И вы ничего не слышали?

— Ничего. Река очень шумная.

— Спускали ли воду в тот день?

— Как и каждое воскресенье.

— Грохот немаленький стоял все-таки… И ты тоже ничего не слышал? — спросил Линч, резко повернувшись к Люку.

Люк вздрогнул и покачал головой, все еще глядя на свою чашку.

— Если это все, мы бы хотели закончить завтрак и приступить к работе, — сказал Мартин.

Линч бросил на него покровительственный взгляд.

— Это мне решать.

Несколько секунд прошло в тишине, затем Линч вернулся к Матье.

— Ружье я забираю с собой.

Линч направился к двери и на пороге обернулся.

— Спасибо за кофе, мадам, подумайте о молоке в следующий раз, — добавил он и вышел.

*

— Что это за история с ружьем? — спросил спустя некоторое время Мартин.

— Не знаю, — ответил Матье.

— Почему ты сказал, что оно уже год как сломано, ты еще на прошлой неделе с ним ходил.

— Это правда, мне становится спокойнее, когда оно со мной.

Марта, о присутствии которой все забыли, встала. Все смотрели, как она пересекает комнату и поднимается по лестнице. Вскоре после этого она спустилась, неся в руках Ветхий Завет. Она подошла к Матье и положила перед ним на стол священную книгу. Затем резко подняла правую руку сына и положила ее на обложку.

— Поклянись, что ты не сделал ничего дурного!

Матье уставился на свою руку. Край креста, торчавший из-под ладони, был похож на застрявшую в мякоти занозу. Все и так были напряжены из-за прихода Линча, а тут воздух совсем наэлектризовался. Затем раздался резкий звук. Эли бил железным наконечником костыля по полу. Он бил и бил, и лицо его покраснело от гнева.

— Не в чем ему клясться, черт возьми!

— Клянись! — повторяла Марта, не обращая внимания на ругательства отца.

— Он не будет клясться, говорю тебе, дура старая!

Марта потеряла дар речи и с недоумением посмотрела на отца.

— И забери свою чертову книгу туда, откуда взяла, или клянусь, что заставлю тебя ее сожрать, — добавил Эли.

Марта бросила растерянный взгляд на мужа. Не обращая на нее внимания, Мартин достал из нагрудного кармана комбинезона пачку сигарет, сунул одну в рот, прикурил, поднялся из-за стола и вышел. Марта простояла в оцепенении еще несколько секунд. Люк тоже встал, подошел к Матье и подтолкнул книгу к матери, чтобы брат до нее не дотянулся.

— Дура старая, — сказал он, подражая попугаю.

Матье опрокинул наполненную гравием вагонетку в дробилку, а затем осмотрел конвейерную ленту, по которой гравий сыпался на вершину гигантской кучи. Пирамиду, возведенную в мрачной, безлюдной долине, которую у основания постоянно копали бульдозерами, а потом возводили заново. Он подумал о приходе Линча. По дороге в каменоломни Марк снова попытался успокоить его, сказав, что на гильзе точно нет четких отпечатков пальцев. Несмотря на это, Матье не мог не представлять себе самого худшего, особенно когда видел, как камешки из разбитой скалы катятся вниз по склону, словно приносимые в жертву тела.

— Эй, ты, там, мы платим тебе не за то, чтоб ты ворон считал!

Матье поднял глаза. Начальник бригады стоял на высоком пандусе, облокотившись на перила. Матье видел, как на породе играет солнце, но силуэт находился в тени. Начальник снова что-то пролаял. Матье вернул рычаг на место, включил предохранитель, затем направил вагонетку на рельсы, чтобы освободить место для следующей. Так и его мысли — они тоже бродили по кругу.

Когда рабочий день закончился, Матье зашел за Марком, и они отправились домой. Люк ждал их у входа в каменоломни.

— Что ты здесь делаешь?

Люк не ответил. Его глаза лихорадочно блестели. Он приложил указательный палец к губам и жестом приказал братьям следовать за ним. Они шли вдоль забора по грунтовой дороге с заполненными гравием колеями, похожими на раны, которые весной перевязывали, потом летом они высыхали и вновь кровоточили с первыми осенними дождями. Дойдя до конца забора, они сошли с тропинки и отправились за нервничающим Люком в лес. Через несколько сотен метров стал виден виадук. Люк остановился и обернулся к братьям.

— Что-то случилось? — спросил Матье.

Люк покачал головой, не разжимая губ.

— Давай, говори, тут нас никто не услышит.

Люк раздвинул губы, между зубов у него был зажат маленький бледный диск. Затем он поднес руку ко рту, выплюнул гильзу от ружья и сглотнул.

— Как, черт возьми, тебе это удалось? — спросил Матье, подбегая к брату и забирая гильзу.

Люк сиял от счастья.

— На идиота никто не обращает внимания. Он чертовски неуклюж, идиот, он корчит рожи, пытаясь сказать «да» или «нет», но в чем-то он не так уж плох… в чем-то, в ком-то… вот, например, Линч.

— Как ты узнал, что гильза все еще у него?

— Сегодня утром, дома, я заметил, когда он потянулся к карману рубашки. Я видел, как он это делал раньше. Я подумал, что она должна быть там. Поэтому я пошел в город. Линч был у Самюэльсонов. Я наблюдал за ним. Ждал, пока он выйдет, и как будто случайно натолкнулся на него. Мы упали. Когда я оказался на земле, схватился за Линча, чтобы подняться. Он ничего не понял. Идиоты такие неуклюжие!

Матье обнял Люка, затем откинулся назад, держа брата за плечи.

— Ты лучший из всех нас, — сказал он.

— Блин блинский, я бы хотел увидеть его лицо, когда он не нашел эту гильзу, — громко рассмеялся Люк.

— Тебе не стоит возвращаться в город в ближайшее время, Линч наверняка что-то заподозрит, — сказал Марк.

— Не волнуйтесь, у меня нет причин возвращаться туда.

Люк помрачнел. Он больше не смеялся и смотрел на реку.

— Красиво, да? — Он указал на воду, которая бурлила у больших камней и спокойно продолжала течь под сенью деревьев.

— Ужасно красиво, — сказал Матье.

— Она могла бы быть еще красивее, если бы здесь была Мабель, — добавил Люк. Его голос дрожал от волнения.

— Я ее видел, — сказал Марк, не в силах больше молчать.

Люк схватил брата за руку:

— Ты виделся с Мабель и ничего нам не сказал?

— Я собирался, но за это время столько всего произошло…

— Где она?

— Я встретил ее в городе.

— Как она?

— Она в порядке.

— Слышал? — сказал Люк, обращаясь к Матье. — Но ты, наверное, все знал!

— Нет, я ничего не знал.

— Что еще она тебе сказала?

— Что она не забыла нас и скучает.

— Когда она к нам приедет?

— В самое ближайшее время, сейчас она очень много работает.

— Где работает?

— Официанткой в «Адмирале».

— Почему бы нам не пойти туда всем вместе?

— Она хочет, чтобы мы встретились здесь, как раньше.

— Когда?

— Скоро, не волнуйтесь.

Взгляд Люка затуманился.

— Значит, она больше не сердится на меня.

— Она никогда не сердилась на тебя.

— Надеюсь, она сдержит свое слово.

— Мабель когда-нибудь обещала нам что-то, чего не выполняла?

Брови Люка сошлись над переносицей, затем он медленно сжал в ладони нечто, что еще не существовало, но чего он желал так же пылко, как и братья. Они молча смотрели на веревку. С неба спикировал ястреб и набросился на голубя. При ударе разлетелось облако перьев, и хищная птица использовала свои крылья как парашют, чтобы добраться до скалы. Затем она начала тыкать клювом в израненную плоть, не переставая следить за обстановкой, как часовой на посту.

— Ты прав, она всегда держит слово, — сказал Люк.

Лезвие ножа соскользнуло, и картофельная кожура тут же окрасилась красным. Марта поднесла палец ко рту. Ей всегда нравился вкус крови. Ей было интересно, похож ли вкус крови других людей на ее и почему ее вид так травмирует большинство людей, но для Марты это было воспоминание о страданиях Сына Божьего, как будто кровь, вытекшая из Его рук, ног и бока, была неиссякаемым источником всей пролитой крови в мире. Так она убеждала себя, что вкус во рту — это вкус крови страдавшего, умершего и воскресшего Христа.

Марта вспомнила утренний разговор, именно поэтому она вздрогнула и порезалась. Ее отец никогда не обращался с ней подобным образом. Какое право он имел так говорить? Он оскорбил не только ее, но и, прежде всего, священную книгу; а Мартин, который промолчал, который и пальцем не пошевелил, чтобы защитить жену, казалось, даже получал удовольствие от ее унижения. Мир определенно теряет свою религиозную совесть. Марта уже заметила это, когда ходила на мессу. Людей на службе становилось все меньше и меньше. Голос пастора эхом отдавался во все увеличивающейся пустоте, и от этой пустоты сосало под ложечкой. Никто не понимал ее, ни дома, ни где-либо еще. Была ли в этом ее вина? Должна ли она расплачиваться за свои ошибки? Четырех апостолов, явленных в мир, было недостаточно, чтобы освятить ее дурную кровь, уберечь ее от дьявольского присутствия паука, который постоянно увеличивал свое царство, как будто вся вода, которую сдерживала плотина, несла свет неверный, противный истинной вере. Именно он, этот паук, и Джойс, ее помощник, были настоящими виновниками, демонами. Раньше все было по-другому, долгожданный свет шел с неба, а не от воды. Что могла сделать Марта? Только руководить семьей, только объединять домочадцев, помня о пути Господа всемогущего.

Марта посмотрела на порез, который уже стал затягиваться. Она взяла картофелину из корзины и подержала ее на ладони. Пальцы женщины были похожи на переплетающиеся корни. Она начала чистить клубень сверху вниз, механически поворачивая, не думая о ранке, на которую попадал крахмал. Затем бросила картофелину в таз с водой и взяла другую, стала чистить все быстрее и быстрее. В голове у нее горел огонь, она распалила его, чтобы сжечь богохульства, которые услышала, а также и собственный стыд за то, что не смогла достойно ответить.

Хлопнула дверь. Марта повернула голову, но глаза не подняла. Она увидела большие ботинки, комочки земли, которые отваливались от подошв, вылепленные, как маленькие темные разрозненные кирпичики, и волочащиеся по полу штанины.

Мартин сел за стол. Он сложил руки на груди, затем засунул ладони под комбинезон. Его руки выглядели так, словно внезапно усохли. Марта наконец подняла на него глаза.

— Почему ты ничего не сказал сегодня утром?

— Это твой отец, ваши личные дела.

— С каких это пор мои дела перестали быть твоими?

Мартин высунул руки и положил ладони на стол, как инструменты, которые достали для какой-то определенной цели.

— С довольно давних пор, уже и не вспомнить, и мне кажется, что ты виновата в этом не меньше, чем я.

Марта взяла еще одну картофелину.

— Ты хочешь сказать, может быть, не виновата, а виновна?

— Чувство вины — такой роскоши мы себе позволить не можем.

— А Матье, как ты думаешь, он виновен в чем-то серьезном?

— Разве наш сын может в кого-то выстрелить?

Марта не ответила, неподвижно держа картофель в одной руке и нож в другой.

— Мы уже давно не разговаривали ни о чем серьезном, — добавил Мартин.

Марта на мгновение подумала, что Мартин имеет в виду сына.

— Попробуй поговорить с ним об этом, — сказала она.

— Что это изменит?

— Мы должны следить за тем, что происходит в нашей семье.

Мартин сжал кулаки.

— Ты видишь, во что превратилась наша семья?

— Ты всегда был с сыновьями близок, как день и ночь.

— Почему ты никогда не говоришь о дочери?

— В этом нет необходимости.

— Жаль, что меня не было рядом, когда ты ее выгнала.

— И что бы ты сделал?

Мартин смотрел на жену, как смотрел бы на воду, текущую у берега, пытаясь разглядеть дно, но ничего не мог разобрать. Он достал пачку сигарет, продолжая наблюдать за Мартой, которая снова взялась за картофель. Мартин знал, что она не любит, когда он курит в доме. Он взял сигарету, зажег ее, сделал длинную затяжку, затем выдохнул густую струйку дыма в сторону жены. Рукой, в которой держала нож, Марта с отвращением помахала перед собой.

— Знаешь что, Марта, я думаю, твой отец прав.

Мартин больше ничего не добавил. Он встал, тяжелым шагом подошел к двери и на мгновение замешкался, прежде чем переступить порог.

Марта положила каждому по жареному яйцу и белую фасоль. Затем налила кофе — сначала им, потом себе. Сев за стол, положила кусочек сахара в ложку, наполовину погрузила ее в кофе, посмотрела, как сахар тает и коричневеет. Она помешивала кофе, скребя ложкой по краям чашки, а когда закончила, посмотрела на мужчин; те ели молча, макая большие куски хлеба в жидкий яичный желток. Ее взгляд упал на Мартина. За дымом, поднимавшимся от чашки, она разглядела его глаза — два умирающих язычка пламени. Он первым встал со стула и подошел к Матье.

— Пойдем пройдемся?

Матье с удивлением посмотрел на отца.

— Мы с Марком уходим.

— Сделаешь исключение.

— Нам не совсем по пути.

— Ничего страшного.

Матье взглянул на Марка.

— Хорошо! — сказал он.

Марта смотрела, как отец и сын уходят, она ничего не имела против.

Чуть позже они уже шли бок о бок по дороге, каждый нес жестяную корзинку, и их тени вдалеке соприкасались.

— Мы с тобой редко разговариваем, — сказал Мартин.

Матье остановился, сделал шаг в сторону, и его тень отделилась от тени отца.

— Что с тобой?

Мартин быстро оглянулся. За ними никого не было, и дом пропал из виду.

— Ружье, — сказал он.

— Что ружье?

— Я могу попытаться починить, когда Линч вернет его тебе.

— Разве ты не слышал, что нет нужных деталей?

— Может быть, найду. — Мартин полез в карман и достал изогнутую металлическую деталь с небольшой пружиной. — Вот, — добавил он.

Матье отступил назад.

— Ты рылся у меня в комнате, черт возьми.

— Я сделал это для твоего же блага.

— Моего блага? С каких пор тебе важно мое благо?

— Тебе следует быть осторожнее с Линчем.

Матье опустил голову.

— Что произошло с Ренуаром и Саллесом?

— Я не стрелял в них, если ты это хочешь знать.

Мартин вертел карабин.

— Ты мне не веришь?

— Мне плевать на этих двух идиотов.

— И что?

— Я беспокоюсь о тебе.

Матье не смог сдержать нервный смех.

— Черт, я должен записать это где-нибудь.

— Ты больше ничего не хочешь мне рассказать.

— Больше рассказывать нечего. Я не понимаю, почему ты так беспокоишься обо мне, это не в твоих привычках.

— Я был неправ.

— Господи, «неправ»… Может, напомнить, как ты был «неправ», когда я был маленьким?

Наступила тишина, пролетела стая воробьев.

— Да, я никогда не знал, с какого боку к вам подойти…

— Я не из-за шрамов от ремня сержусь. А потому, что, если у меня появятся дети, я не уверен, что не буду бить их ремнем, чтобы научить жизни… Я не уверен, что смогу поступить иначе, из-за тебя не смогу. Гнев, который мы накапливаем, должен когда-то выйти наружу.

Тяжелое облако на несколько секунд заслонило солнце. Тени отца и сына исчезли, затем появились вновь, неизменные, все еще на расстоянии друг от друга. Мартин передал деталь Матье.

— Спрячь это получше.

Даже не взглянув на отца, Матье засунул предмет в карман. Они помолчали, затем Мартин достал пачку сигарет и нервно протянул сыну. Матье отказался.

— Не надо, у меня свои есть. Я пойду, если тебе больше нечего мне сказать.

— Обожди!

— Что еще?

— Я хотел бы попытаться исправиться.

Матье холодно посмотрел на отца.

— А зачем? Одно и то же животное два раза выдрессировать нельзя.

Мартин смотрел, как сын уходит; он так и стоял, протянув руку и судорожно сжимая пачку сигарет.

3

Она пришла с юга, в сумерках, и навалилась на долину, широко разинув рот, плюясь песком без запаха и вкуса. Она возникла неизвестно где и как, в краю дюн и восстаний. Поднимаясь вверх по реке, как по оврагу, она гнула к земле, вертела, выпрямляла, вырывала с корнем; в зависимости от породы и возраста деревьев это было то легче, то сложнее, и все это сопровождалось ужасающим шумом. Эта орда великанов шла прямо вперед, не заботясь о том, куда ступать, что раздавить или пощадить, и было видно, как по мере ее продвижения гаснут огни, как будто огромный рот задувал их, как свечи. Люди и животные прятались — в дуплах, в норах, в колючках, за стенами, все затаились, всех охватил один и тот же страх. Лучше пострадать от гнева, чем умереть.

В течение двух часов буря ревела, ее вихри разрушали, валили или наталкивались на препятствия. Люди делали все возможное, чтобы противостоять буре, наскоро латали крыши. Они ждали, когда она ослабеет, пройдет и окунется в безлунную и без звездную ночь, чтобы продолжить свой путь, чтобы с ревом унестись прочь. Куда и как, не имело значения, лишь бы подальше. Затем обрушились потоки воды. Дождь иногда пробивал крыши, несмотря на все усилия людей. Когда он наконец прекратился, люди стали ждать рассвета, не в состоянии уснуть.

Когда наступило утро, двери открылись и показались изможденные и побледневшие лица. Жители отправились исследовать повреждения. По всему городу улицы были усеяны битым шифером, как будто какой-то великан решил посбивать черепицу. На оголенной колокольне между балок каркаса виднелся колокол. И еще до семи часов колокол тихо наклонился в одну сторону, потом в другую и начал звонить, как сердце, восстанавливающееся после инфаркта.

Это был не первый случай, когда людям пришлось восстанавливать постройки, и не последний. «Катастрофы заставляют людей идти вперед», — любил говорить один человек в тяжелой мантии мечами, сложенными крестом.

Свет возвращался в дома по мере того, как шли дни, — в зависимости от расстояния до электростанции. Затем каждая семья убрала керосиновые лампы обратно в шкаф, а свечи — в ящик. Жители постепенно сотрут видимые следы урагана, но не забудут о нем; что касается леса, то он позаботится о себе сам. Ему нет дела ни до времени, ни до хаоса. Люди лес совершенно не интересовали.

Толстый слой листьев покрывал землю, листья кружились в водах реки. Лес был настолько голым, что напоминал благородные одежды, поношенные, местами рваные, с дырами, сквозь которые все еще проглядывал страх.

Прежде чем приступить к своим обязанностям на электростанции, Мартин отправился осмотреть дом. Водосточный желоб оторвался, но крыша выдержала, и это главное. Ряд тополей, высаженных перед домом, прекрасно защищал от ветра. Весь день Марта и Люк собирали разбросанные ветки и те немногие предметы и обломки, которые удавалось найти. Мартин решил отремонтировать водосток вечером.

Марк и Матье, как обычно, отправились на работу. Даже в случае отключения электроэнергии мощные генераторы приводили в действие дробилки и конвейеры. Поэтому грузовики продолжали выезжать из каменоломни с полными контейнерами породы после того, как дороги были расчищены отрядами лесорубов. Люк проводил братьев до ворот и попросил их встретиться с ним на виадуке, как только они закончат работу. Он должен был сказать им кое-то важное.

*

Братья вышли из каменоломен и пошли в лес, по пути отмечая огромное количество поваленных деревьев и переплетенных ветвей. Когда они добрались до виадука, Люк уже их ждал. Они не успели задать ни одного вопроса. Брат тут же начал говорить без перерыва, объясняя, над чем размышлял уже несколько дней. Матье закатил глаза, Марк же остался бесстрастным. Ни один из них не знал, как реагировать, когда Люк закончит.

— Почему вы молчите?

Матье устало посмотрел на Марка.

— Так вы поможете мне или нет?

— Почему ты хочешь это сделать?

— Это, как ты говоришь, называется форт, а форт создается для того, чтобы защищаться.

— Защищаться от чего именно?

— От пиратов, конечно! У тебя, похоже, короткая память, раз ты забыл о Ренуаре и Саллесе!

Марк поднял руку, чтобы помешать Матье ответить.

— Пиратов прекрасно видно и с виадука, разве нет?

— Увидеть их приближение — возможно, но чтобы защититься, нужна баррикада, что и сделал капитан Смоллетт.

— Капитан Смоллетт, да, конечно, — сказал Марк.

Он с удовольствием читал «Остров Сокровищ». Но Люк сделал эту историю своей реальностью. Марк прекрасно понимал, что идея построить форт была абсурдной, но, видя энтузиазм брата, сказал себе, что не имеет права так быстро разрушать его мечту. Он даже нашел идею совместного занятия довольно привлекательной. Оставалось убедиться, что Матье ему подыграет.

— Где бы ты хотел построить этот форт? — спросил он, подмигнув Матье.

Люк хлопнул в ладоши, и по его лицу расплылась широкая мальчишеская улыбка. Матье снова закатил глаза.

— Блин блинский, я знал, что могу рассчитывать на вас, ребята! Мы построим его прямо над местом, где подорвались пираты, и тогда сможем видеть приближающихся врагов издалека.

— Кажется, ты все предусмотрел…

— Строить будем по вечерам, после ужина, пока дни длинные, и особенно по воскресеньям, — добавил Люк.

— Хорошо, но мы будем использовать деревья, вырванные ураганом, — вмешался Матье, решив поддержать эту идею.

— Ты тогда их сам отберешь, — сказал Люк. Его глаза сияли от счастья.

— Ты уже придумал, как назовешь этот форт?

— Ой, еще нет.

— Как насчет «форт Джима»?

Люк на несколько секунд задумался.

— Не знаю.

— Тебе не нравится?

— Дело не в этом, но я бы предпочел, чтобы он назывался «форт Мабель», если вы не возражаете, — сказал Люк, немного огорченный тем, что противоречит брату.

— Хорошая мысль…

— Возможно, так она вернется быстрее. Она может даже жить там, если захочет.

— Ну, если все согласны, то пора возвращаться, — сказал Марк.

— Подожди, мне тоже есть чем поделиться. Отец знает, что я сломал ружье.

— Ты ему сам сказал? — спросил Марк.

— Нет, он нашел деталь под матрасом. Он из-за этого хотел пойти на работу вместе.

— Наверное, он разозлился.

— Нет, он был спокоен. Просто сказал, чтобы я остерегался Линча.

— Это на него не похоже.

— Но что еще более удивительно… он признался мне, что, возможно, был неправ.

— В чем неправ?

— Он ничего такого не сказал, только то, что хочет попытаться стать лучше.

— Ну и как ты отреагировал?

— Воспользовался возможностью и высказал, что у меня на душе. Он воспринял это спокойно.

— Может быть, он тебе правду сказал, — задумчиво протянул Марк.

— Думаю, это были пустые слова, и, в любом случае, уже слишком поздно.

— Он никогда не говорил мне ничего хорошего, — сказал Люк.

— К нам он относился не лучше, чем к тебе, ты же знаешь. Одинаково любил ближнего, — сказал Матье.

— Что такое «любить ближнего»?

— Значит, ремня давать.

— А, ясно! — Люк задумался на мгновение, затем добавил: — Я бы тоже хотел полюбить ближнего, а точнее, Линча, если бы мог.

Жюли Бланш работала на каменоломнях секретаршей. Ее родители умерли двумя годами ранее, надышавшись однажды зимней ночью дымом из старой угольной печи. Они заснули в своей кровати и больше не проснулись. За неделю до этого их единственная дочь все еще жила с ними. Обнаружив родителей и увидев их безмятежные лица, она подумала, что они захотели закончить свою жизнь вместе, решив унести с собой свою любовь, чтобы судьба не разлучила их. В тот момент Жюли Бланш поняла, что даже раб может разорвать свои цепи, что всегда есть способ это сделать, что сила хозяев заключается в том, что они заставляют рабов поверить, что им предлагают хорошую жизнь, по крайней мере существование чуть лучшее, чем смерть.

На прикроватной тумбочке родители Жюли Бланш оставили для нее письмо. Она хранила его в шкатулке; она никогда не открывала письмо, не из страха обнаружить там что-то ужасное, а чтобы видеть родителей в снах, чтобы они приходили и говорили с ней. Поэтому, когда она думала о них сейчас, делала это без тяжести на душе и почти без боли.

В подростковом возрасте у Жюли Бланш было много переживаний, из которых она мало что помнила, разве что череду длительных болезней. С тех пор как исчезли ее родители, она ни с кем не общалась. Люди удивлялись, думая сначала, что она дичится окружающих из-за смерти родителей, но потом решили, что Жюли просто надменна. Девушке нравилось держать людей на расстоянии. Она научилась быть одна и любила возвращаться в замкнутое пространство своей квартиры. Познакомившись с внешним миром, она ушла в себя. Когда-нибудь настанет время по-настоящему вернуться в общество.

Она читала книги, которые брала в библиотеке, и однажды увидела там молодого человека, которого только что наняли на работу в каменоломни, на контроль за погрузкой. Парень серьезно относился к своим обязанностям, был застенчивым и закрытым, ни с кем не разговаривал. Наблюдая за ним, она часто задавалась вопросом, какие книги он читает. Он напоминал ей писца Бартлби, который сознательно абстрагировался от настоящего, тогда как мальчики его возраста тратили силы на то, чтобы частично это настоящее сделать своим.

В каменоломнях имя этого парня было вписано в каждый из реестров, которые он ей передавал. Марк Вольни заинтриговал ее, не привлекая ничем, кроме тишины, которая его окружала. Жюли опасалась влечения, боялась загореться, боялась, что потом на нее выльют ушат ледяной воды.

Жюли Бланш однажды уже поймала скользнувший по ней взгляд молодого человека; она не сделала ничего, чтобы поощрить его, но и ничего, чтобы оттолкнуть. Ей очень нравились его глаза, хотя она не могла сказать, какого они цвета. Ей нравилось, как он смотрит на все. Там, где другие увидели бы печаль, она обнаружила мечтательность, замкнутость и что-то дикое; она и сама в какой-то мере была такой.

Марк сталкивался с Жюли Бланш по меньшей мере дважды в день в большом офисе, где сидела администрация: утром, чтобы забрать накладную, и вечером, чтобы положить ее обратно в картотеку. Девушка была старше его на четыре года. Они всегда первыми приходили на работу, просто и на автомате здоровались, а затем отправлялись на свои места.

Марк никогда не обедал с другими сотрудниками администрации в отведенном для них общем зале, как и Жюли Бланш, но, конечно, не по тем же причинам. Она ела сухофрукты и сыр из упаковки прямо на рабочем месте. Что касается Марка, то он заходил за Матье, они вместе трапезничали, чаще всего это были остатки еды с предыдущего дня, сидели на улице в тишине, радуясь спокойствию от присутствия родного человека. После смерти Ренуара и Саллеса атмосфера в каменоломнях изменилась, стала более безмятежной. Ничто о них не напоминало. После еды братья возвращались к своим занятиям, ожидая конца рабочего дня, чтобы вместе отправиться домой.

Иногда Марк видел Жюли Бланш и в третий раз за день, по пути с обеда, когда заставал ее стоящей под навесом на улице; она курила с отрешенным видом, скрестив руки так, чтобы было удобно подносить сигарету ко рту.

В то утро, когда Марк вошел в офис, девушка уже сидела за работой, склонившись над страницей, испещренной цифрами, которые он сам и написал. Ее глаза почти скрывали распущенные волосы. Марк поприветствовал ее, и она ответила, не поднимая взгляда. Он потянулся ей за спину, чтобы взять ведомость. Когда он обернулся, ягодицы Жюли Бланш показались ему крупным сердцем, деликатно положенным на крутящийся табурет. Возможно, эта девушка не так красива, как Мабель, но она не была ему сестрой.

Почему он посмотрел на нее пристальнее, чем обычно?

Почему он обратил внимание на застежку серьги, которая идеально прилегала к мочке ее уха?

Почему он сразу же не вернулся к себе кабинет и не унес с собой папку с делами?

Что витало в воздухе в тот день?

Может быть, он вспомнил слова Мабель: «Ты должен бросить свои книги ради поцелуев какой-нибудь красивой девушки»?

Почувствовав, что за ней наблюдают, Жюли Бланш откинула голову назад, открыв свое красивое лицо, на котором застыло удивление. Она улыбнулась, не смущаясь тем, что он все еще стоит перед ней.

— Чем-нибудь помочь?

— Вам… Вам мои записи понятны? — спросил он, не узнавая звук собственного голоса.

— Да, очень четкие, если бы это было не так, я бы уже сказала.

— Хорошо, тогда хорошо.

Поскольку Марк по-прежнему не двигался, Жюли Бланш положила карандаш на страницу регистрационной книги.

— Что-нибудь еще?

— Нет, извините, я не хотел вас беспокоить.

Девушка взяла карандаш и начала водить кончиком по колонке, как будто снова была одна. Марк прижал папку к груди и направился к приоткрытой двери. Он уже собирался переступить порог.

— Марк Вольни!

Он обернулся, смущенный тем, что девушка впервые так к нему обратилась. Она смотрела на него, и в ее глазах не было ничего надменного. Она выглядела как человек, не знающий, что сказать, но это было лишь определенным лукавством.

— Да?

— Скажите, это вы так пытаетесь дать мне понять, что я вам нравлюсь?

Вопрос застал Марка врасплох. Он что-то забормотал, но слова не складывались, висели во рту, как летучие мыши, дремлющие под крышей. Чтобы мыши, то есть слова, проснулись, надо было бы открыть дверь, то есть рот, но ему это не удавалось.

— Скоро остальные придут. Проводите меня сегодня после работы?

— Да-провожу-конечно, — судорожно пробубнил он.

— Тогда до вечера.

Жюли Бланш тут же вернулась к своим расчетам, а Марк вышел из кабинета, шагая как пьяный.

В полдень Марк сказал Матье, чтобы тот его не ждал, что ему надо остаться поработать. В конце рабочего дня он явился положить папки обратно в шкаф. Жюли Бланш уже ушла, как и другие сотрудники. Он чуть задержался в комнате, посмотрел на карандаш, которым пользовалась девушка, и на задвинутый под стол табурет. Затем вышел. Не увидев ее на улице, Марк подумал, что она просто над ним подшутила или он неправильно понял ее слова. Он обошел здание, направился к выходу и обнаружил ее сидящей на одном из деревьев, которые обозначали парковочные места. Она оперлась локтями на колени, чуть склонила голову и смотрела, как он приближается. В руке дымилась сигарета.

— Я вас тут ждала, — сказала она.

Жюли затушила сигарету о ствол дерева, встала и потянулась, как балерина:

— Как я вам?

Летучие мыши мгновенно улетели.

— Очень красивая.

— Прекрасное начало, — серьезно сказала она.

Он попытался что-то добавить, но летучие мыши уже вернулись в свое убежище.

— И это все? Вы определенно неуклюжи, Марк Вольни. Возможно, ваши ноги, по крайней мере, в лучшем рабочем состоянии, чем ваш язык.

Марк застенчиво улыбнулся. Они пересекли стоянку. Охранник злобно смотрел на них, когда они проходили через ворота. Сделав несколько десятков шагов, Жюли Бланш остановилась. Она посмотрела на Марка так, словно хотела встряхнуть, как марионетку.

— Может быть, это не такая уж и хорошая идея, — сказала она.

— Почему?

— Вы ничего не говорите, наверное, вам не очень хотелось меня провожать.

Марк выдержал ее взгляд.

— Если я ничего не говорю, это не значит, что я не хочу ничего сказать.

На щеках девушки появились две ямочки.

— Это первые разумные слова из ваших уст, Марк Вольни.

Успокоенный этим замечанием, Марк сосредоточился, пытаясь придать себе самообладания.

— Вы никогда не встречались с девушкой, не так ли?

Марк колебался, прежде чем ответить.

— В общем, нет.

— Тогда даже и не думайте воображать, что мне хочется услышать.

— Я ничего и не воображаю. Я просто удивлен, что кто-то вроде вас хочет быть с кем-то вроде меня, прямо сейчас, я имею в виду.

— Меня не смущает то, какой вы.

— А многих смущает.

— А меня нет… Может, прогуляемся?

— Хорошо.

Марк уже занес ногу для шага, но девушка осталась на месте.

— Разве вы не хотите взять меня за руку, Марк Вольни?

Он обернулся, ошеломленный таким предложением. Посмотрел в сторону, все еще видя кабинку охранника.

— Здесь?

— Вам определенно есть чему поучиться в отношении женщин.

Марк улыбнулся.

— Всему, я думаю, — сказал он.

Марк робко подошел к девушке, протянул руку, и Жюли обхватила его ладонь. Сначала этот жест показался ему странно холодным. Пока они шли, она иногда поднимала то один, то другой палец, и когда опускала, то словно вдавливала в ладонь Марка, и ему становилось очень хорошо. Когда они подошли к городу, ощущение холода полностью исчезло. Жюли Бланш провела Марка в квартиру, которую снимала на первом этаже на улице Джойс-4. И еще немного задержала ладонь в руке Марка.

— Вы странный парень, Марк Вольни, — сказала она с ноткой серьезности в голосе.

— Что значит странный?

— Обычно мальчик торопится поцеловать понравившуюся ему девочку.

Марк не двигался, не зная, было ли это приглашением, обещанием или сожалением.

— Я все еще нравлюсь вам, Марк Вольни?

— Конечно, да.

Жюли Бланш тут же повернула ключ, толкнула дверь и обернулась, сохраняя серьезность.

— Вы определенно не такой, как другие, и я не знаю, хорошо это или плохо.

Она не дала Марку времени ответить, вошла внутрь и закрыла за собой дверь. Он долго смотрел на дверной проем, словно в его власти было заставить молодую женщину появиться, чтобы его поцеловать. Он подумал о словах Виктора Гюго, прочитанных в одной из библиотечных книг, словах, которые он запомнил, даже не совсем понимая тогда их смысла: «Женщины переменчивы, как воды реки»[3]. Теперь он понял, что хотел сказать писатель.

Жюли Бланш оперлась рукой о дверь, согнула попеременно колени и сняла туфли. Держа их за ремешки, она прошла через основную комнату маленькой квартиры, в которой были еще спальня и ванная, и аккуратно поставила туфли на полку к остальным. Затем налила стакан воды из-под крана и отправилась в ванную, взяв стакан с собой. Перекрыла слив на дне ванны, села на край, повернула два крана и отрегулировала горячую и холодную воду, проверяя температуру кончиками пальцев. Она долго сидела, погрузившись в мысли. Время от времени отпивала из стакана, убаюканная тихим звуком воды, ванна постепенно наполнялась, и девушку окутывал пар. Этот Марк Вольни определенно не был похож на других молодых людей, которых она знала.

Сначала она не услышала стука в дверь из-за льющейся воды и своей задумчивости. В дверь еще раз настойчиво постучали, и Жюли пришла в себя. С улыбкой закрыла краны. Молодой человек не заставил себя долго ждать, возможно, он даже не ушел, а остался стоять на пороге, выжидая время, необходимое для того, чтобы решиться наконец ее поцеловать. Она не спеша встала и поставила пустой стакан на край раковины. Провела языком по губам, смотрясь в зеркало, и губы заблестели. Девушка подумала, стоит ли снова надеть туфли, но не стала этого делать. Подошла к двери. В то утро она покрасила ногти красным. Ей не терпелось узнать, как он отнесется к этой новой близости, что он будет делать с ней дальше, заметит ли вообще эту близость. Жюли повернула ключ в замке. Стук прекратился. Она взялась за ручку двери, сдерживая появившуюся улыбку, и открыла.

— Добрый вечер!

Девушка окаменела. В дверном проеме стоял Линч и улыбался.

— Что молчишь? Разве ты не рада снова меня увидеть?

— Добрый вечер, — сказала она ледяным тоном.

Она беспокойно оглядела улицу.

— Потеряла кого-то?

— Нет, я просто удивлена, вот и все…

— Ну, может, ты ожидала увидеть не меня. — Линч поднял шляпу повыше на лоб и повернулся в сторону пустой улицы. — Это не один ли из парней Вольни, я его только что встретил?

— Возможно.

— Мне показалось, что он от тебя выходил.

— Возможно.

— Возможно или точно?

— Мы работаем вместе, он проводил меня домой после работы.

Линч сделал грустное лицо, как будто сочувствовал.

— И давно он тебя так провожает?

— В первый раз.

— Я полагаю, незамеченными вы не остались.

— Вы, вероятно, думаете, что он слишком молод для меня, — сказала она с сарказмом.

Лицо Линча мгновенно изменилось, как будто она только что нажала на волшебную кнопку.

— Не притворяйся, что ничего не понимаешь, девочка.

— Чего не понимаю?

— У парня, который провожает девушку домой, есть определенная цель, и девушка, которая соглашается, не может этого не знать, вот что ты должна понять, раз уж нужно, чтобы я расставил все точки над «i».

— И это было бы противозаконно, по-вашему?

— Не играй со мной в эти игры.

— Я ни во что не играю.

— Тогда ты должна понимать, что этот парень неподходящая пара для такой девушки. Ты заслуживаешь большего, чем какой-то проходимец из долины.

— Я достаточно взрослая, чтобы выбирать, с кем встречаться.

Раздраженная словами Линча, Жюли Бланш попыталась закрыть дверь, но он выставил вперед ногу, чтобы заблокировать ее.

— Мне кажется, ты не совсем поняла… Может быть, мне стоит освежить тебе память?

Джули Бланш прекрасно знала, о чем говорил Линч: о той ночи, когда ее поймали за курением марихуаны в машине старшего сына Дюбуа несколько лет назад.

— Это старая история, — сказала она.

— Мне решать, как долго будут длиться истории, я сохранил протокол, который ты подписала. — Линч ударил себя ладонью по лбу. — Черт, кажется, я забыл поставить дату, — сказал он.

— Мы не делали ничего плохого…

— Если это когда-нибудь дойдет до ушей Джойса, можешь попрощаться с работой.

— Неужели вы это сделаете?

— Это зависит от тебя.

Жюли Бланш чувствовала на себе пристальный взгляд Линча.

— Уходите, я устала, у меня был тяжелый день.

— Верно, и у меня тоже был тяжелый день. Немного расслабимся? Это пошло бы нам обоим на пользу.

Линч все не убирал ногу.

— Иди надень туфли, я тебя подожду.

— В другой раз, если не возражаете.

Линч с силой толкнул дверь.

— Иди и надень эти чертовы туфли!

Жюли Бланш думала о холодной воде в ванной, о ванне, которую она не примет, о конце дня, который Линч только что испортил, а сумерки опускались, как тяжелый занавес перед магазином, полным невыполненных обещаний. Линч шествовал с ней под руку, приветствовал знакомых, когда те проходили мимо, касаясь ободка шляпы. Жюли избегала взглядов людей, стыдясь, что идет с этим типом.

После никому не нужного блуждания они зашли в ресторан Самюэльсонов. Линч пригласил Жюли перекусить. Она не была голодна. Он сказал, что это не имеет значения, что аппетит приходит во время еды. Она не стала спорить. Он вошел первым и сел на свое обычное место, отметив, что кожзаменитель такого же цвета, как ее ногти, и она подумала, что хотела бы впиться ногтями ему в горло. Он перевернул шляпу и положил ее рядом с собой. Жюли села напротив, молясь, чтобы этот маскарад закончился как можно скорее, и проклиная себя за те несколько затяжек марихуаны, которые могли стоить ей работы и скудной женской свободы. Линч представлял закон, установленный Джойсом, и употребление наркотиков было правонарушением, подлежащим наказанию. Все знали, что остается девушке без работы.

— Неплохо тут! — Линч достал меню, засунутое в деревянный держатель, и начал тщательно изучать. — Ты ничего не говоришь, — добавил он, не поднимая глаз.

— Я устала.

— Хочешь, я закажу для тебя сам, я знаю, что тут вкусного.

— Как угодно.

Подошла Мэгги Самюэльсон, неся в руках блокнот и карандаш. Было заметно, что она смущена. Линч заказал жареную курицу и воду. Мэгги приняла заказ и сразу же ушла. Мужчина потянулся и оглядел с довольным видом зал.

— Я никогда не видел, чтобы ты сюда заходила.

Жюли Бланш бросила на него тяжелый взгляд.

— Я не могу позволить себе рестораны.

— Я тоже не могу, — тихо сказал Линч, подмигнув девушке.

Вскоре после этого Мэгги принесла еду. Линч сразу же с аппетитом приступил к трапезе. Через некоторое время он поднял глаза на Жюли Бланш, которая еще ни к чему не притронулась.

— Ты не ешь? — спросил он с набитым ртом.

— Я не голодна.

Линч протянул руку через стол. Он указывал пальцем на грудь девушки, как будто решил предсказать ей будущее.

— Ты должна есть, если хочешь сохранить красивые формы.

Жюли Бланш резко откинулась назад, вжавшись в спинку диванчика, чтобы Линч до нее не дотронулся. Линч перестал жевать, приняв обиженный вид.

Ее отношение не вызвало у него недовольства. По правде говоря, его забавляло то, что ему приходилось приручать это существо, хотя был риск, что впоследствии оно перестанет его интересовать. В любом случае, их отношения продлятся дольше, чем с этой шлюхой Мишель Кольбер. Он уставился на упругую грудь девушки. Все, что Линч знал о женщинах, он почерпнул из эротических журналов, где с ними обращались как с вещами, и эти вещи не имели права голоса, а только вызывали желание. Быть желанной, очевидно, было само по себе удовольствием для всех девушек. То же, чему ему не нужно было учиться, было у него в крови, но до сих пор реализация собственного желания всегда материализовывалась в простом акте без какого-либо настоящего интереса. Он сосредоточился на груди Жюли Бланш, которая напрягалась и расслаблялась при каждом вдохе, из-за чего под темнеющей тканью становились видны ее соски, а затем молча доел курицу. Закончив, он обсосал блестящие от жира пальцы и вытер рот довольно хорошо выглаженной салфеткой, которую затем сложил вчетверо. Выпил, потом положил руки на стол, как будто собирался встать, и сказал:

— Хорошо, что платить не надо, ты же ничего не съела. Я попрошу пакет, чтобы туда все сложить.

— В этом нет необходимости.

— Мне не нравится выбрасывать еду.

— Уже можно идти?

Линч схватил Жюли Бланш за запястье.

— Я не хочу больше видеть, как ты якшаешься с Вольни, ясно?

— Отпустите руку.

— В этом городе от меня ничего не укроется. — Линч отпустил руку девушки и посмотрел на часы. — У меня нет времени провожать тебя домой, долг зовет. — Он снова надел шляпу и, улыбаясь, встал. — Мне твоя компания приятна, надо бы вскорости повторить. — Он машинально похлопал по карману рубашки. Его рука замерла, как у патриота во время исполнения национального гимна, а улыбка мгновенно исчезла.

Послеполуденное солнце было похоже на объектив проектора, крутящего пленку на фоне долины, фильм, состоящий из множества сцен, разыгрываемых актерами, импровизирующими роли по ходу дела.

Несмотря на слова Марка, Люк отправился в город, не в силах удержаться от того, чтобы снова не увидеться с сестрой раньше, чем она сама решит это сделать. Сидя у фонтана, он уставился в одну точку на небе. На облако, похожее на голову лисы. Он стал думать о лисе, потому что знал, что скоро увидит Мабель. Погруженный в свои мысли, он не услышал, как к нему подошел какой-то человек. Его сердце перестало биться, когда он почувствовал, как кто-то схватил его за воротник, и вся задумчивость разом улетучилась. Он вскинул руки для защиты, мельком увидев побагровевшее лицо Линча и налившиеся красным глаза.

— Маленький засранец, я знаю, что это ты украл у меня гильзу возле ресторана.

— Я ничего не крал, ничего не крал…

— Думал, это сойдет тебе с рук.

— Я ничего не украл…

— Отдай гильзу, или я тебя арестую.

Голова лисы полностью исчезла.

— Я не хочу в тюрьму.

— Но именно это с тобой и произойдет, если ты не признаешься в содеянном.

— Я ничего не делал, клянусь.

— Не ври… Это твой брат попросить выкрасть гильзу?

Люк думал о том, что будет с Матье, если он признается, но он не хотел попасть в тюрьму. Он не знал, что сказать или сделать, поэтому просто обхватил голову руками.

— Отпустите его!

Люк опустил руки и повернулся на голос. Между солнцем и Линчем выросла гигантская фигура Джона Сильвера, твердо стоявшего на своих костылях.

— Не вмешивайся, старик, это наши с ним дела.

— Что вам от него нужно?

— Он украл кое-что, что принадлежит мне, и должен вернуть мне это, или я его арестую.

— У вас есть доказательства?

Линч колебался, затем пренебрежительным жестом оттолкнул Люка.

— Клянусь, он так просто не отделается.

— Если кто-нибудь узнает, что сотрудник правоохранительных органов был ограблен таким ребенком, как он, то уж не знаю, как Джойс воспримет это.

— Ты мне угрожаешь?

— Я бы никогда этого не сделал, — ответил Эли.

Линч был вне себя.

— Ничего, ему недолго осталось. Не вечно же дурачком прикидываться будет. Вся ваша семья — кучка воров и преступников.

Эли не поддался на провокацию. Линч, ругаясь, ушел. Люк начал всхлипывать, глядя на деда большими, набухшими от слез глазами. Слова во рту смешались, как рвота, которую никак не выплюнуть, другие слова крутились и стучали в голове, искали выход. Мысль о том, что он может попасть в тюрьму, не покидала его. Он ударил кулаком по голове, чтобы выбить из нее плохие мысли, раз не может не думать.

— Я не хочу в тюрьму.

Старик нагнулся, костыль упал на землю. Эли схватил Люка за руку, чтобы тот не ударился, затем сел рядом и положил руку ему на плечо.

— Все уже закончилось, можешь не беспокоиться… Что еще за ограбление?

— Я не знаю, наверное, он ошибся, — сказал Люк, всхлипывая еще сильнее.

— Все в порядке, мы больше не будем об этом говорить.

Всхлипывания постепенно прекратились. Люк чувствовал, как над ним нависает тень генерала, и дедушка Сильвер казался частью этой тени, как будто этот союзник сам благосклонная тень и всегда ею был. Люк начинал понимать, что тени вещей ничем не отличаются от теней живых людей, что они могут смешиваться и что это нужно принимать во внимание. Он придвинулся еще ближе к старику и позволил тени генерала полностью охватить его, три тени наложились друг на друга и стали одной общей тенью, похожей на густое нефтяное пятно.

Он сказал себе, что в будущем ему следует искать самые большие тени, в которых можно спрятаться и защититься от плохих людей. Помимо спасительного вмешательства дедушки Сильвера, тени его окончательно успокоили.

— Хочешь, пойдем домой? — спросил Эли.

— Ноги как ватные еще.

— Лучше ватные, чем деревянные, — улыбнулся Эли.

Все еще сосредоточенный на тенях, Люк не понял шутку старика. Он подождал, пока генерал укоротится. Это была новая тайна: тень не была точной копией того, что ее создало, она все время менялась, она делала живым то, что живым не было, и чуть менее живым то, что уже было живым. С этого момента Люк мог видеть тени такими, какие они есть на самом деле, даже когда не было солнца, он действительно видел их, убедившись, что тень — это не мешок с дырками, чтобы дышать, и тем более не гроб.

Эли набил свою трубку и зажег ее. Сделал несколько затяжек и сказал:

— Тебе уже лучше, сынок?

— Думаю, да.

— Ты все еще думаешь о Линче?

— У него есть звезда.

— Просто значок, не более. Это у шерифов есть звезда, и, в любом случае, он не так прочен, как хороший костыль, поверь мне.

Люк вытер нос тыльной стороной большого пальца, затем поднес руку ко рту, прежде чем заговорить.

— Я знаю, кто ты на самом деле.

— Надеюсь…

— Ты пират, Джон Сильвер.

— Вот оно что!

— Ты знаешь, кто я на самом деле?

— Скажи!

— Джим Окинс.

Эли нахмурился.

— Как это?

— Мать говорит, что у людей много жизней, что мы все просто шелуха, в которую Господь запихивает то, что еще не закончил замешивать, что Он сделает последние штрихи в Судный день, вот что она говорит.

— Твоя мать сумасшедшая…

— Я бы хотел в другой жизни выглядеть не как идиот.

— Ты не идиот, — сказал Эли, указывая на Люка своей трубкой.

— Но у меня в голове чего-то не хватает. В школе со мной заниматься не хотели.

— Я тоже не ходил в школу.

— Правда?

— Да, правда.

Люк посмотрел на обрубок ноги деда.

— Может, в твое время не было школы.

— Была.

— Почему ты тогда не ходил в школу?

— Вероятно, это было не для меня.

Люк на мгновение задумался.

— И не для меня, — сказал он.

Эли осмотрелся, затем заговорщицки наклонился к Люку:

— И что нам теперь делать с нашим секретом?

— Может быть, мы сможем договориться. Давай, я слушаю.

— Ты скажешь мне, где клад, а я буду копать за тебя, поскольку ты не в состоянии сделать это сам, а потом мы поделимся.

Эли сделал вид, что задумался.

— По-моему, это справедливая сделка. Единственная проблема в том, что я не могу вспомнить, где он находится. Чертова память, — сказал он, прижав палец ко лбу.

— А карта, у тебя есть карта, на которой нарисовано, где он находится?

Старик выглядел подавленным.

— Я потерял карту… в море.

Люк с подозрением посмотрел на деда.

— Ты ведь не лжешь мне, правда?

— Зачем? Как ты верно говоришь, я не способен вырыть даже маленькую ямку.

— Может быть, ты вспомнишь.

— Видишь ли, старики забывают больше, чем помнят.

— Поэтому ты ищешь своего попугая, чтобы он помог тебе вспомнить?

— Своего попугая!

— Ты ведь иногда кричишь на него, правда? Я видел, как ты это делаешь.

Эли сразу понял, о чем говорит Люк.

— О да, эта чертова птица, она никогда меня не слушалась…

— Но ты продолжай, я уверен, что она вернется.

— Верно.

— Это значит, что ты принимаешь мое предложение?

— Принимаю.

Люк протянул руку, и Эли пожал ее.

— С этого момента ты можешь называть меня Джимом, а я буду называть тебя Сильвером.

— Может, это не очень хорошая мысль: мы вызовем подозрения.

— Ты прав, я не подумал об этом, это должно быть нашей тайной.

— Да, тайной, сынок. Давай, пошли!

— А я не напугаю твоего попугая, если он появится по дороге домой?

— Даже не беспокойся, у него характер мерзкий, но птица довольно общительная.

В конце концов начинаешь часто задаваться вопросом, когда же жизнь стала неуправляемой, когда машина вышла из строя, является ли жизнь цепью прошлых событий, которые управляют переменами, или сами перемены уже записаны в будущем.

Обычно во время еды Марта садилась за стол после того, как наполнила каждую тарелку. В тот вечер она уже сидела, когда все заняли свои места и смотрели на нее. Она не встала. В кастрюле на плите кипело рагу. Она снова подождала, сцепив руки над тарелкой.

— В чем дело, ты заболела?

Марта посмотрела на каждого члена семьи, а затем торжественным тоном сказала:

— Мы должны снова стать настоящей семьей.

После ее слов наступило долгое молчание.

В этом молчании Мартин почувствовал отголосок разговора, который они вели несколько дней назад. Раздался скрежет костыля.

— А за столом тогда кто сидит?

— Я голоден, — сказал Люк.

Марта бросила на отца холодный взгляд.

— Я вижу незнакомых людей, которые потеряли веру друг в друга.

— Чья в этом вина?

— Есть и моя, но сейчас речь не идет о том, чтобы найти виноватого. Речь о том, чтобы посмотреть фактам в лицо. Линч выступает с обвинениями, а потом начинается буря, и никто не знает, чем она закончится, — сказала Марта, переведя взгляд на Матье.

— Завтра бури не будет, — сказал Мартин.

— И нам нечего бояться Линча, — добавил Матье, глядя на мать.

— Похоже, он думает иначе.

— Я голоден, — повторил Люк.

— Пожалуйста, можешь пойти и взять.

— К чему ты ведешь? — спросил Мартин.

— Голоден, я голоден, — повторил Люк.

Дед несколько раз стукнул железным наконечником костыля по полу, словно судья, требующий тишины.

— Хватит этого цирка. Сколько ты еще будешь упорствовать в своем фанатизме, глупая курица?

— О чем это ты?

— Только не говори, что не знаешь таких слов… И ты ничем не лучше ее, — продолжал он, обращаясь к зятю.

— В чем именно ты нас обвиняешь? — спросила Марта.

— Ты говоришь, что хочешь, чтобы мы снова стали семьей, так почему не доверяешь своему сыну?

— Я только этого и хочу: снова доверять.

— Ты не понимаешь, что требовать ничего не можешь.

— Хватит, говори, да не заговаривайся.

Эли оперся на костыли и с гримасой встал. На его покрасневшем лице показались все шрамы жизни.

— Нет, не хватит, разговор не окончен. Я не знаю, сколько мне осталось жить, но, прежде чем уйду, хочу снова увидеть нашу девчушку за этим столом, хочу, чтобы вы перестали делать вид, что ее никогда не существовало, и перестали думать, что ни в чем не виноваты.

Мартин опустил голову. Марта пыталась противостоять натиску отца:

— А как насчет репутации нашей семьи?

— О какой репутации ты говоришь? О той, чтобы жить как рабы, опустив голову, как это делает сейчас твой муж? Ради бога, Марта, я потерял ногу, а вместе с ней и достоинство, а ты говоришь со мной о репутации! А как насчет твоего собственного достоинства?

— Ты, надеюсь, заметил, сколько усилий я сейчас прилагаю, чтобы воссоединить семью.

— Но, милая моя, о каком воссоединении ты говоришь, если Мабель не вернется, и самое ужасное, что ты это знаешь.

— Это не ее настоящее имя.

— Пришло время привыкнуть к этому имени раз и навсегда.

Дед повернулся к Мартину и снова ударил костылем о землю.

— Молчишь? Может, тебе пора начать вести себя как мужчина?

Мартин медленно поднял глаза на старика, тот был прекрасен в своем гневе.

— Ну? — настаивал Эли.

— Я попробую.

— Возможно, это твой последний шанс, может, последний для вас обоих.

Марта бросила на Мартина растерянный взгляд.

Последовало долгое молчание, а затем Эли тяжело опустился в кресло.

— Я тоже голоден, — сказал он.

Люк уставился на деда. Он не понимал всего разговора, особенно того, куда клонит мать со своим рассказом о настоящей семье. У него будет время, чтобы позже попросить братьев все объяснить. У него в голове зажглось одно слово, и он позволил ему вырваться изо рта во всей своей красе:

— Мабель!

Никто ничего не добавил. Марта с трудом встала, словно повинуясь приказу, и пошла за кастрюлей. Люк протянул свою тарелку, и мать механически положила рагу сначала ему, потом всем остальным. Они ели в молчании, каждый по-своему думая о том, кого не хватает за столом. Висящие на стене часы шли под бешеный ритм стрелок, тик-так, тик-так, тик-так, ма-бель, ма-бель, ма-бель, ма-бель, два слога, произносимых механизмом, два слога, мягких, как поцелуй, оставленный на сомкнутых устах.

Жюли Бланш не вышла на работу. Для него это было неожиданностью: при нем такого еще ни разу не случалось. Он попытался узнать причину ее отсутствия, но получил резкий ответ, что это его не касается. Он подумал, что девушка, вероятно, приболела, и время до вечера тянулось, как тяжело груженный поезд.

Времени пойти в город у него не было. Они с Мабель договорились увидеться с остальными братьями на виадуке. Матье уже ушел, чтобы встретиться с Люком.

По дороге Марк не переставал думать о Жюли Бланш. Скорее всего, она вернется уже завтра и все сама ему объяснит. Он проводит ее домой. Они вместе посмеются над его переживаниями. Она растает, может быть, это ее даже взволнует. Когда они дойдут до ее дома, все станет серьезно. Она пригласит его войти так, чтобы никто не заметил. Он последует за ней и захлопнет дверь. Она остановится. Обернется. Он склонится над ней. Сделает первый шаг. Она его не оттолкнет. Вытянет губы, ее лицо будет таким прекрасным, что он уже ничего другого не увидит, потом закроет глаза, чтобы почувствовать вкус ее поцелуя: так делают, чтобы лучше почувствовать аромат фруктов. С ним все будет чуточку не так, как с теми, с кем она целовалась до него. Они сольются, и таинство свершится. Зов кожи. Будет именно так. Остальное увидят лишь огоньки в ночи. Остальное — дело только их двоих. Завтра будет именно таким.

*

Первыми к виадуку пришли мальчики. Они стояли под аркой и смотрели в одном направлении, на восток, как звери, которые выходят на охоту с первыми лучами солнца; они молчали, боясь, что их самое заветное желание не сбудется, желание снова быть вместе, желание, чтобы треугольник наконец вытянулся и стал идеальным квадратом. Верхушки деревьев слегка затрепетали.

— Ты уверен, что она придет? — спросил Люк.

— Уже скоро, — ответил Марк.

— Что-то долго.

— Мы пришли всего десять минут назад.

— Я намного раньше…

— Она, — сказал Матье, протягивая руку.

Мабель появилась далеко на дороге, еще засыпанной сорванной ураганом листвой. Она шагала прямо посередине, там, где было меньше всего гальки. Братья смотрели, как она подходит, стараясь не ступать на крупные камни. Мабель подошла к арке, вытерла ладони о джинсовую куртку, потом заняла место, которое братья оставили специально для нее. Никто не осмеливался заговорить первым, и все смотрели на реку. Под кожей каждого из них как будто бились тысячи маленьких сердечек, как испуганное стадо животных, бегущих в разные стороны, они были пьяны этой чудесной паникой, и все счастливо улыбались.

— Я скучала, — наконец сказала Мабель.

Люк не выдержал и бросился ей на шею. Марк и Матье переглянулись, как будто им нужна была взаимная поддержка, чтобы присоединиться к брату и сестре. Но с места не сдвинулись. Когда Мабель высвободилась из объятий Люка, она сама подошла и обняла братьев.

Чуть придя в себя от оглушительных эмоций, Люк показал пальцем на веревку.

— Видишь? — спросил он у сестры.

— Вижу.

— Поднимемся наверх, как раньше?

— Я сегодня не смогу остаться надолго.

Люк не смог скрыть разочарования.

— Почему?

— Работы много.

— Работа важнее, чем мы вчетвером на веревках?

— Нет, но мне нельзя опаздывать, иначе могут уволить. В следующий раз я пробуду столько, сколько захочешь…

— Когда?

— Скоро.

Люк опустил голову.

— Значит, ты больше на меня не сердишься?

— Я никогда на тебя не сердилась.

— Я думал, что…

— Не будем об этом, забыли, говорю тебе. — Мабель повернулась к остальным: — Как дела дома?

— Мама себя странно ведет, хочет, чтобы мы снова стали настоящей семьей, она сама так сказала, — ответил Марк.

— Наверное, услышала голос с небес.

— Давайте ей расскажем, — вмешался Люк.

— Что расскажем? — спросила Мабель.

Матье бросил на Люка грозный взгляд.

— И нечего так на меня смотреть, это наша сестра, ей нужно сказать о том, что домой приходил Линч.

— Линч? Что ему было нужно?

— Уже все в порядке, — отрезал Матье.

— Это не ответ.

— Он хотел посмотреть на мое ружье, проводит ревизию всякого старья у нас в долине.

Люк собрался снова что-то сказать, но Матье оказался быстрее:

— Говорю тебе, все в порядке.

— Вы что-то недоговариваете, да? Мама поэтому странно себя ведет?

— Еще буря была, и дедушка маму вывел из себя…

— Сказал, что она старая идиотка, — уточнил Люк.

— Ничего себе, и как она отреагировала?

— А он ей слова не дал сказать. Нечего, говорит, о семье рассуждать, пока ты домой не вернешься, — ответил Матье.

— До этого еще дожить надо, — сказала Мабель, сжав кулаки.

— И на папу тоже наехал… И довольно резко, отвечаю.

Мабель разжала пальцы. Немного подумала.

— Он каждый день приходит в «Адмирал», делает вид, что не замечает, но я вижу, что ему стыдно за меня.

— Он сказал, что поговорит с тобой.

— Поживем увидим.

Все замолчали, потом Люк начал забавно махать руками.

— А мы в лесу построим форт, чтобы пиратов гонять, — сказал он.

Марк незаметно подмигнул Мабель.

— Форт Мабель, мы его так решили назвать, — уточнил Люк.

— Это мне очень льстит.

— Льстит? Что это — «льстит»?

Девушка нежно посмотрела на брата.

— Это значит, что я очень горжусь тем, что ты мой брат.

— Взаимно!

Мабель грустно улыбнулась.

— Давайте посидим посмотрим на реку, а потом я пойду, — предложила она.

Они сели на большой плоский камень, прижались друг к другу и стали похожи на зрачок циклопа в молочном небе, это было их царство, так они ускользали от общей судьбы, давно начерченной для них взрослыми. Они глубоко дышали, упиваясь ветром с долины, и выдыхали ветер, превращающийся у них в голове в приближающуюся бурю.

Его силуэт медленно вырисовывался в дымке перед ТЭЦ, здание которой таяло на заднем плане. Он поднял воротник куртки, засунул руки в карманы комбинезона, согнул их в локтях; о бедро билась пустая фляга. Весь день Мартин задавался вопросом, искренне ли говорила Марта, когда заявила, что ее желание собрать семью вместе было сильнее набожности. В глубине души он не верил в то, что она действительно может об этом задумываться. Он как-то привык к такому положению дел, еще до слов Марты и обвинений Эли. Должен ли он поверить жене и прислушаться к словам тестя? Осталось ли в сердцах детей место для отца? Он всегда считал, что лучшим способом сохранить семью было молчание и кулаки, тишина служила ему помощником, а кулаки — просто иной формой этой тишины, этого молчания, но силой ничего долго не сохранишь. Только словами. Теми, что мы друг другу говорим, теми, что мы слышим. И лишь потом их место занимают жесты.

В «Адмирале», беседуя с Гоббо, Мартин понял, что молчание — это тюрьма, в которой мы прячем свои страхи. Мартин глупцом не был, он не сомневался, что моряк понял, где у Мартина спрятаны скелеты в шкафу, а может, и у самого Гоббо имелись такие же, да и у всех людей тоже. В тот вечер ему хотелось спросить у Гоббо — так какой-нибудь лейтенант идет за приказом к генералу, прежде чем начать собственное сражение, — с какого боку подойти сначала к себе самому, с чего начать, чтобы наконец заговорить, чтобы, может быть, даже раскрыться.

С неба упало несколько капель, тяжелых, как ртуть. Мартин насчитал семнадцать, следующая капля отрикошетила от его лба, вода потекла по носу и исчезла в земле, не такая мощная, как первые. Восемнадцать… Дождь пошел сильнее, и он быстро потерял счет каплям. Глина под ногами, камни, трава, листья на деревьях, по которым стучал дождь, рождали ноты, ноты сливались в один звук, похожий на гудение пчелиного улья.

Вдалеке Мартин различил плотину, которую закрывал занавес дождя, дрожащий под порывистым западным ветром. Плотина как будто выпирала из реки, как будто была чем-то нечеловеческим, она наступала на город и, казалось, вот-вот развалится, как древние руины. Верхняя часть плотины представлялась Мартину смотровой вышкой. Он вообразил, что его поджидают вооруженные часовые, хотя, конечно, никого там не видел. Он вновь подумал о военных, затерянных в пустыне. Может быть, пришло время перейти на сторону противника, сдаться и не бороться более. Отправиться назад, довериться дождю, который показывал ему, куда идти. Всему свое время. Он поговорит с Гоббо попозже.

Мартин постучал носками ботинок по ступеньке, чтобы выбить грязь из промежутков между шипами. Он пересек крыльцо и вошел в дом. Сидевшая за столом Марта с изумлением посмотрела на его чистые ботинки, продолжая закручивать голубцы. Мартин поставил свою фляжку в раковину, отвинтил крышку и пустил в нее воду, затем вымыл руки и потряс, чтобы немного обсушить. Затем он снял пиджак и повесил его на крючок для одежды, подошел к столу и встал рядом с женой. Большие листья, развернутые в форме чаши, испещренные прожилками, были сложены рядом с глиняным блюдом, тазиком, наполненным начинкой, и катушкой кулинарной нити.

— Я говорил с Матье, — сказал Мартин.

— А-а!

— Он обижен на меня.

Марта погрузила руку в миску, достала горсть фарша, смяла, а затем аккуратно положила компактный шарик на капустный лист.

— Они все на нас обижены, — сказала она.

Мартин пододвинул стул и сел. Взял капустный лист. Капли воды соскальзывали с него, как маленькие стальные шарики, и разбивались о столешницу.

— То, что ты говорила о нашей семье тем вечером, ты это серьезно?

— Я не говорю того, чего не имею в виду, ты же знаешь.

— Возможно, уже слишком поздно сделать то, о чем ты говоришь.

— Что-то грядет, так что сейчас или никогда.

— А как ты думаешь, что будет дальше?

— Не знаю, но это определенно серьезно, и мы должны готовиться к этому вместе. Мы можем насмехаться над Богом, но не можем насмехаться над знаками, которые посылают нам небеса.

Мартин отложил лист и сцепил руки. Он выглядел уязвимым, даже жалким, сжимая вот так кулаки. Он глубоко вдохнул, прежде чем заговорить:

— Знаешь, когда я вернулся с войны, мне казалось, что я топчусь на холоде, переступаю с ноги на ногу, пытаюсь согреться. Хотя я ничего не ожидал, когда мы встретились, я почувствовал, что теперь стою обеими ногами на земле, что мне стало не так холодно. Я думал, время сотрет то, через что я прошел, что семья будет служить этой цели, что это достаточная точка равновесия, жена и дети, даже если я на самом деле не хотел их иметь. Я поддался на это, Марта, потому что благодаря тебе воспоминания стирались, уходили за горизонт, чтобы предложить мне другой горизонт, совершенно неизвестный, простой и очевидный; вы, женщины, обладаете такой способностью, вы можете убедить нас, мужчин, что мы можем стать великими, не прилагая никаких усилий.

Мартин смотрел, как Марта вертит голубцы.

— Ты ничего на это не скажешь? — спросил он.

— Я сделала все, что могла, — уклончиво ответила она.

— Нет, не все, что могла, а все, что хотела.

Руки Марты замерли, и она подняла глаза на Мартина.

— И ты считаешь, что это было неправильно?

— Я никогда не говорил, что это неправильно.

— Но звучит так, будто это было неправильно.

— Я видел зло вблизи, давным-давно, и от этого никуда не деться. Нет, я хочу, чтобы ты поняла: я намерен тебе помочь.

— Помочь, — повторила Марта.

Свободной рукой она нарисовала крест, проведя ногтем большого пальца по лбу, подбородку и щекам, по левой, а затем по правой.

Мартин схватил лист с начинкой, который держала Марта. Она не сопротивлялась. Он взял катушку, затем замотал капустный лист и откусил нитку. Марта смотрела, как он делает то, чего никогда раньше не делал. У нее затряслись от волнения руки, и она поспешила занять их, формируя новый шарик, новую планету из измельченной плоти, чтобы оставаться настороже.

— Ты собираешься и с ней поговорить?

— С Мабель? — спокойно переспросил он.

— Ты говорил, что попытаешься.

— Говорил.

— Было бы хорошо, если бы ты с ней поговорил.

Мартин положил закрепленный ниткой лист и отогнал от тазика с фаршем муху.

— Думаешь, мы еще можем все исправить? — спросил он.

— Это ты говорил о великих мужчинах, не я.

Мабель как будто танцевала между столами. С подносом в руках она обслуживала столики, ходила туда-обратно, словно отказываясь от приглашения на танец, оставляя за собой нотки лимона, жасмина и кедра. В течение вечера она околдовала всех клиентов, всех без исключения. Те, кто до этого еще как-то сопротивлялся, больше не могли оставаться равнодушными к ее дикой красоте, никто не мог игнорировать ее. Ее движения воспламеняли пространство, обжигали взор. Она избегала взгляда отца, который, как ей казалось, с каждым вечером становился все тяжелее.

Мабель была объектом желания. Она не вела себя провокационно. Ее тело хотело ликовать, получать наслаждение. Ученик плотника обручился с другой, более респектабельной женщиной. Мабель скучала по мягкости его рук. Когда они иногда встречались в городе, он делал вид, что больше не знает ее, но она огорчилась лишь в первый раз. В остальное время она продолжала выбирать, для кого раздеться — только не для клиентов «Адмирала». Она не хотела закончить ночь в убогой комнатке наверху и никогда больше не иметь возможности спуститься вниз. Она себе в этом поклялась. Река же была слишком далеко, она туда больше не ходила. Было понятно, что это всегда будет происходить у кого-нибудь дома. Она кралась туда и обратно так, чтобы ее никто не заметил.

Роби возвращался к их разговору снова и снова, объясняя, как она может заработать больше денег с меньшими усилиями, не прислуживая в зале; все, что ей нужно сделать, это подняться наверх с другими девчонками, что это расточительство — не использовать все, чем одарил ее Бог. «Кощунство даже, — добавил он слишком серьезно, чтобы она ему поверила. — Для такой девушки, как ты, это просто подарок». Для такой девушки. Что бы это ни означало для Роби.

— Боженька ничего просто так не дарит, а у меня кружится голова, как только я поднимаюсь больше чем на три ступеньки, где уж на целый этаж… — ответила она.

— На самом деле это нормальная работа.

— Для кого как.

— А ты как-нибудь с девчонками поговори.

— Я и говорю, но не уверена, что мы с ними на одном языке разговариваем.

Роби был застигнут врасплох упрямством Мабель.

— Подумай хорошенько, прежде чем другие решат за тебя; и это не будет похоже на сказку, уж будь уверена.

— А мне никто никогда и не рассказывал сказок.

Уже несколько дней клиенты избегали смотреть на Мабель, больше не прижимались к ней, не отпускали скользкие шуточки, не предлагали провести ночь. Хищник пометил свою территорию и наблюдал за ней. Все знали, что задумал Дабл.

В тот вечер Снейк уже поднялся наверх со своей высокой рыжей девицей.

Мабель хорошо знала Лилю. Они часто разговаривали перед открытием бара, покуривая сигаретку. Лиля цинично рассказывала о том, что у карлика тяжело с эрекцией, о бесконечных вещах, которые нужно было методично делать, прежде чем наконец заставить карлика «плюнуть пюрешку мне на живот». «Наверное, чтобы каждый раз видеть, какое это чудо», — однажды усмехнулась она. И добавила: «Его приспособление не очень большое, и у него не так много яда для такой гадюки. По крайней мере, он платит, и он не жестокий. — При этих словах лицо Лили потемнело, и она резко потушила сигарету. — Если можешь, никогда не поднимайся наверх!» Затем она нервно потянулась за следующей сигаретой, снова закурила и замолчала.

Гигант сидел в одиночестве за своим столиком. Он следил за каждым движением Мабель. В очередной раз поднял руку и облизал губы. Потребовал, чтобы она принесла ему пиво. Вскоре девушка вернулась и с вызывающим видом поставила перед ним кружку. Глаза Дабла были как два отвратительных нароста на стволе высохшего дерева, и то, что она увидела в его взгляде, обожгло ее, как кислота.

— Присядь-ка на минутку, — сказал он не очень уверенно, отодвигая пустой стул рядом с собой.

— Мне нужно работать.

— Садись, говорю тебе, Роби ничего не скажет.

Мабель впервые оглянулась в поисках отца. Того в баре не было. Там был только тот парень, с которым Мартин обычно пил, и он смотрел на нее.

— Зачем?

— Чтобы друг друга получше узнать.

— Я знаю, что у вас на уме.

Дабл наклонился к Мабель. Он попытался подмигнуть ей, но в тот же момент она закрыла глаза.

— И не только на уме, — сказал он.

Мабель глубоко вздохнула. Она наклонилась к Даблу, прижалась бедрами к краю стола, и ткань ее платья натянулась. Дабл не знал, куда деть глаза.

— Я слишком дорога для тебя и всегда буду слишком дорогой, — сказала она голосом, который звучал как будто из колодца.

Дабл не двигался. Никто еще не осмеливался так с ним говорить, и только что это сделала женщина. Мабель отступила назад. Ткань платья снова свободно заструилась, и девушка мягко отошла к прилавку под изумленным взглядом великана.

Она взяла пустые стаканы с подноса и поставила их на стойку. Роби был занят пивом, но его взгляд переходил с Дабла на Мабель, потом остановился на девушке.

— Что ты ему сказала? Он выглядит так, будто его холодной водой окатили?

— Правду.

— И какая же правда привела его в такое состояние?

— Что я не раздвину перед ним ноги.

— Ты же ему прямо так не сказала?

— А вы как думаете?

— Он не простой человек, ты же знаешь.

— Я тоже не простой человек…

— Ты можешь немного поволынить, время потянуть.

— Это не имеет значения, он никогда не получит того, чего хочет.

— Господи, ты никогда не думала, почему имеешь над мужчинами такую власть?

— Мы уже об этом говорили, и я у вас ничего не просила.

— Ты все же достаточно умна, чтобы понять, что не всем так повезло, как тебе.

Мабель повернула голову и посмотрела наверх.

— Так же повезло, как им?

— Все говорят, что к этому привыкаешь.

— Я не хочу к этому привыкать.

Роби взглянул на Дабла.

— Ты бы пошла и извинилась.

— Ни за что!

Роби взял стакан, который только что наполнил, и поставил его на поднос Мабель.

— Отнеси ему пиво и извинись, или я тебя уволю.

Дабл в ярости смотрел на Мабель. Она снова поискала среди посетителей отца. Не нашла, и ей показалось, что она как будто стоит под ледяным зимним дождем.

Гоббо спрашивал себя, где Мартин, почему он до сих пор не присоединился к нему в «Адмирале». Он не сводил глаз со стола гиганта, чтобы ничто не ускользнуло от внимания. Стул рядом с ним оставался пустым весь вечер.

Он видел, как Снейк поднимается по лестнице, сгорбившись, его голова, казалось, была ввинчена прямо между плечами.

Потом он увидел, как карлик идет по балкончику второго этажа, его профиль то исчезал, то появлялся в просвете перил.

Увидел, как Снейк развернулся и вошел в одну из комнат.

И пропал.

Увидел, что Дабл сидит на том же месте и злобно посматривает на Мабель.

Видел, как он в бешеном темпе пьет пиво, угадывал непристойные мысли, роящиеся в его ненормальном мозгу.

Увидел, как глаза гиганта постепенно сужаются, как он пьянеет и как пытается крепко ухватить стакан с пивом. Увидел, как исказилось его лицо после того, как девушка сказала то, чего он явно не хотел слышать, или, возможно, его лицо исказилось из-за ее красоты, чувственности, боли, порожденной этой красотой и чувственностью, ведь именно так люди на это и реагируют. Это же испытывал и Гоббо, Мабель тоже занимала его мысли, освещала его темные дни и ночи.

Видел, как Роби разговаривает с девушкой.

Увидел, как она вернулась и поставила на стол еще одно пиво.

Видел, как глаза гиганта наполнились яростью, а это значило, что он обязательно унизит эту девушку, задавит. Уничтожит.

Увидел, как вьется мелкий бес, и понял, что ад везде — на востоке, на западе, на юге. Что в этой девушке тоже ад — ад севера. Для Гоббо — звездочка, которую нужно спасти.

Видел, как уходили первые клиенты, как переворачивали стулья на столы, их ножки напоминали хрупкие лапки умерших насекомых, плавающих в стоячей воде.

Увидел, что вымытые стаканы уже стоят на полках за прилавком.

Видел, как рассеивается сигаретный дым, как входная дверь открывается, закрывается, открывается и снова закрывается, как покидают заведение завсегдатаи.

Дабл, шатаясь, поднялся на ноги, подошел к стойке, заговорил с девушкой, и его слова, казалось, тоже шатались, тяжелые, как простыни, набухшие под дождем.

Увидел страх в глазах девушки.

Увидел и решил больше не смотреть.

Гоббо поспешно выложил на стол несколько монет, встал и вышел, не закрыв за собой дверь.

Стоя в темноте на другой стороне улицы, в нескольких метрах от «Адмирала», Гоббо зажег сигарету. Вскоре появился Дабл. Он был один. Моряка он не заметил. С трудом дошел до середины улицы, развернулся, его руки болтались как веревки, затем откинул голову назад. Казалось, ему отрубили голову. Напрягся, прочистил горло и плюнул в сторону бара, но слюна попала лишь на тротуар.

Гоббо подошел к фонарному столбу и расположился в центре конуса света, как актер, выходящий на сцену. Взмахнув рукой, он бросил окурок в сторону гиганта, который ничего не заметил.

— Эй! — бросил Гоббо.

Гигант качнул головой, едва не потеряв равновесие. Гоббо помахал рукой.

— Ты еще кто? — спросил Дабл с недоуменным видом.

— Неважно.

— И чего тебе надо?

Гоббо глубоко вдохнул.

— «Клянусь я кровью Божьей, будет непростым сей путь»[4], — сказал он нараспев.

Дабл повернулся в одну сторону, затем в другую, ища на улице кого-нибудь еще.

— Ты со мной разговариваешь?

— «Ее отец, хоть это говорю и я, он честный малый, пусть и очень беден, но, слава богу, он способен еще пожить…» и даже защищаться.

Великан рвал и метал. Он зигзагами направился к Гоббо и заплясал перед ним, как будто был отражением в подернутых рябью водах реки.

Моряк отошел и встал под другим фонарным столбом. Дабл с трудом последовал за ним.

— Хватит перебегать с места на место, трус… Ты знаешь, с кем имеешь дело?

— «Увы, туманится мой взор, я вас не узнаю».

— Попляшешь у меня, дай только поймаю.

— «Пощады! Боже упаси!» Я бы никогда не стал провоцировать человека, «чей подбородок волосом зарос погуще, чем хвост у Дублина, моей лошадки».

Дабл выбросил вперед кулак, и Гоббо отступил, как тореадор. Гигант почти упал на спину и еле поднялся, стараясь обрести равновесие, но ноги слушались его с трудом.

— Чего тебе надо, черт возьми? Дерись, если ты мужчина.

— Боитесь умереть? — спросил Гоббо.

— Это ты должен бояться смерти.

— Ошибаетесь, нужно бояться не смерти, а умирания.

— Чего тебе надо вообще, если не хочешь драться?

Гоббо указал вниз по улице, туда, где находился «Адмирал».

— Оставьте девушку в покое.

Гигант хлопнул себя ладонями по бедрам.

— Ты про официанточку? Ты поэтому ко мне пристал со своим цирком?

— На самом деле ее зовут Мабель, она плоть и кровь моего друга.

— Я ее себе на полдник приберегаю, если хочешь знать, — усмехнулся Дабл.

— На полдник, но сейчас только полночь, боюсь, вы слишком опережаете график, и вам придется отказаться от этого перекуса.

Дабл перестал хихикать.

— И как ты собираешься остановить меня?

Гоббо отступил назад к свету, все еще держась вне досягаемости гиганта.

— Если мне придется пожертвовать тобой, чтобы спасти честь этой девушки, я хочу, чтобы ты знал, что я именно так и поступлю и что защиты твоего хозяина тебе будет недостаточно.

Дабл больше не качался. Он пристально смотрел на моряка, не обращая внимания на его последние слова.

— Теперь я тебя узнаю. Говорят, ты был моряком.

— Ну раз говорят…

— Мы не в море, насколько я знаю.

— Нас всех, где бы мы ни находились, качает на волнах. Я в своей жизни и на китов поохотился, и на акул, которые поджидали меня на твердой земле.

— Я эту землю тебя жрать заставлю!

Дабл бросился вперед, пытаясь дотянуться до врага. Его увлек вес собственного тела, он рухнул на асфальт и оказался на четвереньках, тело не хотело ему подчиняться, как крупное животное, увязнувшее в тине. Гоббо достал лезвие из ножен на поясе, обошел Дабла, обхватил его и приставил нож к горлу.

— Смирно! Я умею и таким гарпуном пользоваться, — сказал он.

— Опусти тесак, забудем об этом недоразумении! — прошипел гигант, почти не разжимая губ.

— Кто сказал, что я хочу о чем-то забыть?

— Дай мне хотя бы встать.

— Хорошо, но не пытайся ничего предпринять, иначе я перережу тебе горло.

Гоббо перекинул ногу через Дабла и помог ему встать на ноги, а затем протащил еще немного в более темное место. Он подумал о Снейке, который скоро должен был выйти из «Адмирала».

— Что будем делать? — спросил Дабл.

— Ты выполнишь мою просьбу?

Дабл успокоился, он больше не чувствовал лезвия у себя на шее, как будто его растворил алкоголь.

— Я не совсем понимаю, почему ты так поступаешь ради этой девушки… разве что… — Гигант сделал паузу. На его лице расплылась улыбка. — …Если только ты тоже не хочешь трахнуть ее.

Гоббо крепко зажмурился.

— Заткнись! — сказал он.

— Если дело только в этом, то мы можем поладить… Я буду с ней хорошо обращаться, чтобы ее можно было использовать снова.

Наступило короткое молчание. И этим молчанием для Дабла все закончилось: за ним последовал резкий и незаметный, как пустельга, проносящаяся над землей на полной скорости, жест, который спровоцировали эти слова, вырвавшиеся из уже перерезанного вонючего горла. Дабл не почувствовал боли. Рефлекторно он поднес руку к ране, отнял ее и посмотрел на ладонь, которая окрасилась чем-то темным, что он сначала принял за склизкую тень, отбрасываемую ночью. Его зрение затуманилось. Алкоголь здесь был ни при чем. Он попытался что-то сказать, но ничего вразумительного не выходило. Приближалась ночь, и она не была бездонной, даже не была пропастью, вопреки тому, во что всегда верил Дабл. Эта ночь была прочной стеной, к которой он мог прислониться, она была спокойной и приносила свободу. Он ушел, не сопротивляясь, не думая ни о том, что только что случилось, ни о том, можно ли было что-нибудь изменить. Только одно занимало его мысли: откуда именно придет смерть? Ибо он не боялся смерти, которая все еще была лишь простой вероятностью. Он наконец получил ответ на вопрос, который каждый человек задает себе в момент смерти, и унес этот ответ с собой.

Гоббо ослабил хватку и согнул ноги, чтобы положить гиганта на землю. Присев на корточки, невидимый в ночи, он оглядел обе стороны пустынной улицы и положил нож на мостовую. Затем подтащил тело за ноги к арке. Прежде чем уйти, он поднял нож и прошептал на ухо тому, что было Даблом, несколько слов, которые, как он полагал, облегчат душу мертвеца, как и его собственную. Затем Гоббо быстро скрылся в темноте. И вдруг понял, что ни один человек не может долго верить в собственную ложь.

Снейк спускался по ступенькам с удовольствием, которое приносят исполнение желания, идущего от животных инстинктов, и чистый момент удовлетворения. Он осмотрел пустой бар и удивился, не обнаружив там Дабла. Он спросил Роби, куда делся его спутник, и тот ответил, что видел, как Дабл ушел чуть раньше полуночи, пьяный и злой, потому что новая официантка отвергла его ухаживания. Девушка же вышла через черный ход. Роби не знал, что случилось дальше.

Снейк покинул «Адмирал». Роби тут же опустил за ним рольштору. Карлик оглядел пустынную улицу, освещенную конусами света от уличных фонарей. Это было не похоже на Дабла — уйти, не дождавшись его. Снейк двинулся вверх по улице. Его глаза постепенно привыкли к темноте, в которой мерцали фонари. Вскоре он увидел фигуру, лежащую на тротуаре. Подошел поближе, скорее с любопытством, чем с опаской. Он сразу узнал обувь по огромному размеру. Снейк достал зажигалку, щелкнул, и длинное колеблющееся пламя осветило круг диаметром едва ли в метр, в центре которого находилась его рука. Он шагнул вперед и увидел под аркой дома бесформенное тело. Тело Дабла. Гигант спал — почти сидя, вытянув ноги, подбородок лежал у него на груди.

— Эй, Дабл!

Видя, что тот не отвечает и даже не двигается, он попытался снова:

— Это я, Снейк… Вставай, пошли.

Снейк пнул ботинок, и тот провернулся, как часовая стрелка, а затем принял исходное положение, как будто не желая поддаваться ходу времени.

— Не жди, что я помогу тебе подняться, если ты еще слишком пьян.

Снейк убрал палец с колесика зажигалки и, присев, наклонился над Даблом. Озабоченность на его лице сменилась удивлением, потому что гигант совершенно ни на что не реагировал.

— Ты что, не слышишь, что я говорю?

Снейк сел на корточки. Он был похож на неловкую птицу. Снова потряс Дабла, велел ему вставать, сказал, чтобы тот перестал дурачиться, что это уже не смешно, и взглянул на здания вокруг, но ни в одном из окон не горел свет.

— Хватит шуток! — сказал он с легкой дрожью в голосе.

Левой рукой толкнул гиганта в плечо. Голова Дабла наклонилась в сторону и застыла в невообразимом положении. Снейк снова щелкнул зажигалкой, быстро убрал руку, которой касался Дабла, и поднес ее к пламени, словно оракул, способный постичь немыслимую истину. Затем он уронил зажигалку, которая отскочила в лужу крови.

— Черт, вот черт!

Снейк провел тыльной стороной незапятнанной кровью руки по рту, а другой стал как будто шарить по земле. Он поднял зажигалку и как можно отстраненнее подумал о том, во что бы ни за что не поверил, расскажи ему об этом кто-нибудь другой. Тело оставлять на улице было нельзя. Как объяснить это Джойсу, если Дабла найдут здесь на следующее утро? Они были командой. Если он услышит, что Дабла убили на территории, которую они должны были охранять, заставит его дорого заплатить за это, выгонит, а то и хуже. Действовать нужно быстро. Никто не должен присутствовать на месте преступления, кроме убийцы. Его личность можно будет установить позже. Смысла чего-то ждать не было никакого. Требовалось срочно убрать тело из города.

С шестнадцати лет, несмотря на малый рост, Снейк мог носить на плечах стокилограммовый мешок. Это был вопрос техники, распределения веса, а не физической силы. Он опустился рядом с Даблом на колени, закинул не слушающиеся его руки тому на плечи, не думая о крови. Его обуяла ярость, и эта ярость не была направлена на неизвестного убийцу, она появилась от ненависти, которую он питал к гиганту, потому что тот не смог защитить себя, и теперь ему придется тащить Дабла на своей спине, вернее, ему теперь всегда придется таскать его на своей спине, потому что Снейк знал, что, даже когда он положит тело куда-нибудь, смерть все еще будет давить на его плечи. Поэтому Снейк, подпитываясь яростью и ненавистью, приподнял тело и пошел прочь, держась поближе к стенам домов, чтобы оставаться в темноте; он думал, что, по крайней мере, если кто-то и выглянет из одного из окон, то увидит только пьяного, которого тащат домой, или какую-нибудь непонятную ночную зверушку.

Через некоторое время Снейк перестал чувствовать собственные мышцы. Последние дома города позади него постепенно погружались в непроглядную ночь, а затем и совсем исчезли. Он дошел до ведущей к реке тропинке и ненадолго опустился на колени, чтобы передохнуть, больше не рискуя быть замеченным. Затем снова отправился в путь, с ощущением, что тело Дабла больше не является самостоятельной массой, которую нужно тащить на себе, а скорее, своего рода панцирем, встроенным в его собственную спину; он чувствовал, что они слились и стали одним животным, спасти которое может только забвение.

Звук воды становился все четче, ночь вокруг — все темнее. Луна была похожа на гигантский клык, вонзившийся в подлесок. Вскоре показалась река. На ее поверхности отражался слабый свет луны. Снейк положил свою ношу на берег и прислонил спиной к большому камню. Откинутая назад голова показалась ему похожей на капюшон теплого зимнего пальто. Он перевел дыхание и начал говорить с человеком, который уже был не человеком, а просто трупом в темноте. Освободившись от ненависти, Снейк излил весь свой гнев на безжизненное тело, ответственное за его собственную судьбу. Он знал, что сам себя обманывает, но все равно ругался, не особо веря в то, что говорит. Затем гнев утих, и голос Снейка слился с шумом воды. Живым людям мертвых не опередить, подумал он. И решил, что последнее слово должно остаться за ней, за водой.

Снейк попытался снова заговорить, но у него пересохло во рту, и ничего не выходило. Несколько камней выделялись в лунном свете, напоминая Будд разных размеров, которые одновременно что-то лопотали, то был голос мертвых на пути в небытие. Труп теперь походил на промокашку, пропитанную чернилами ночи. Снейк пошарил перед собой, нашел ноги мертвеца, дотянулся до его икр, обхватил их и потянул тело к реке. Он вошел в воду, и когда река стала достаточно глубокой, то, что было когда-то мужчиной, начало покачиваться на поверхности. Снейк стоял по шею в воде. Он раскачал труп так, чтобы его голова развернулась по течению, как нос корабля, затем подтолкнул тело и стал смотреть, как оно медленно уплывает, пропадает из виду, как постепенно гаснущий огонек. Снейк по-прежнему не чувствовал ни боли, ни ненависти, ни даже гнева. Он видел, как Дабл исчез вдали, вздрогнув в последний раз, и когда не осталось ничего, кроме бесконечно набегающих волн, он вышел из реки и сел, скрестив ноги, на берегу.

С реки сквозь тьму до Снейка донесся голос гиганта:

— Знаешь, в чем твоя проблема, Снейк?

Вода снова зашумела.

— У тебя в жилах кровь замерзла, вот что с тобой не так.

Впервые на Снейка нахлынул неконтролируемый страх. Ему так хотелось, чтобы Дабл был прав, чтобы он ничего не чувствовал, вообще ничего. Он хотел бы, чтобы ему не приходилось гадать, каким чудом жизнь течет в его венах и когда это чудо закончится. Узнает ли он это? Увидит ли первые признаки умирания? Насторожит ли его что-нибудь? Поймет ли он свою собственную жизнь? И когда наступит нужный момент, наклонится ли кто-нибудь над ним, приложит ли ухо к груди, прислушается ли и потом ничего не услышит? Будет ли он чувствовать, что стал мертвецом, ведь его всегда питал страх других людей, и поэтому ему казалось, что он жив? Он никогда не любил засыпать ночью, в тот момент, когда становился уязвимым, когда чувствовал, как его тело слабеет и постепенно сбрасывает доспехи, которые он надевал на себя днем, когда не оставалось ничего, кроме собственного тела. Умрет ли он в одиночестве? Всегда ли мы одиноки, когда засыпаем навсегда?

Снейк никогда не считал Дабла другом, он никогда и не имел настоящего друга, не знал точно, что это значит, может, испытывал лишь некое доверие к человеку, выбранному для выполнения общей работы. Он больше не ненавидел его. Как он мог ненавидеть труп? Он лишь сердился на Дабла за то, что тот стал после смерти слишком тяжелой ношей, а также за то, что тот нарушил привычный ход вещей, оставив Снейка одного на берегу реки. Он все еще не мог заставить себя принять смерть Дабла, сделать вид, что его никогда и не существовало. Потому что он не ненавидел его. Никогда больше он не сможет его ненавидеть.

Снейк открыл рот. Пошевелил языком, облизал губы, и потом слова вырвались, словно ночные мотыльки, летящие на свет; то был его ответ Даблу, поведавшему ему правду, которую Снейк не хотел слышать.

— Она не замерзла, моя кровь, она просто холодная, вот почему меня называют Снейком, — сказал он.

И когда он произносил эти слова, его губы дрожали уже не так сильно.

4

Мы принимаем, мы привыкаем, мы исправляем, мы приспосабливаемся, мы торгуемся, мы берем, отталкиваем, лжем, мы делаем все, что можем, и в итоге верим, что можем. Мы хотим, чтобы люди верили, что время течет от одной точки к другой, от рождения к смерти. Это неправда. Время — это водоворот, в который мы попадаем, никогда не покидая сердце детства, и когда иллюзии исчезают, когда мышцы слабеют, когда кости становятся хрупкими, больше нет причин не позволить себе унестись туда, где воспоминания кажутся тенями исчезнувшей реальности, потому что только эти тени ведут нас по земле.

Марк поднял подушку и вытащил «Одиссею». Он сунул книгу во внутренний карман куртки и вышел на улицу. Он слышал бренчание посуды на первом этаже. Все уже завтракали. Он остановился перед полуоткрытой дверью в комнату родителей и просунул голову. Внутри никого не было. Марк вошел, ступая по возможности тихо. Он не мог вспомнить, когда в первый и последний раз входил в эту комнату. Марк смотрел прямо перед собой, не в силах представить, что только что тут спали его родители. Он посмотрел вниз. На прикроватном столике лежала Библия, обрамленная двумя засохшими ветками самшита. Марк посмотрел на потрепанную священную книгу, множество страниц которой были заложены соломенными закладками, а обложка посередине выгнулась, как растрескавшаяся глиняная болванка. Он смотрел на книгу как на врага; он любил книги и ненавидел, как использовала книгу его мать. Сейчас она считала, что семья пребывает в мире с Писанием. Библия, всегда находившаяся под рукой, доказывала, что мать не забывала о Господе, что, по крайней мере, она разговаривала с Ним наедине в своей комнате, когда чувствовала в этом необходимость, и по ночам, конечно, тоже. Марк заметил соломинку, которая была длиннее остальных. Он обернулся к двери, прислушался, а затем лихорадочно схватил Библию и открыл ее на указанной странице. Это был псалом с названием, подчеркнутым карандашом: «Хвала всемогущему Богу».

С небес призирает Господь,

видит всех сынов человеческих.

С престола, на котором восседает,

Он призирает на всех, живущих на земле.

Он создал сердца всех их

и вникает во все дела их.

Не спасется царь множеством воинства;

исполина не защитит великая сила.

Ненадежен конь для спасения,

не избавит великою силою своею.

Вот, око Господне над боящимися Его

и уповающими на милость Его,

что Он душу их спасет от смерти

и во время голода пропитает их.

Марк снова прочитал псалом, затем закрыл Библию и положил ее обратно на стол между ветвями самшита. Он задумался, пытаясь понять смысл слов, понять, как бы их истолковала его мать. В любой ситуации она находила ответы в своей Библии. Теперь это были слова кающегося, и, возможно, они вернули ее и к ее собственному отречению: «Не избавит великую силою своею». Поняла ли она наконец, что слова сами по себе ничего не могут сделать, даже если им тысячи лет, и что за их красотой может скрываться предательство? Добровольно ли она нарушила молчание, чтобы наконец начать считать своих детей невинными? Марк хотел верить в чудо. Он отступил к двери и вынырнул из мягкого, окутывающего мебель света.

Гоббо сидел в кресле в центре круглого коврика. Через некоторое время он начал медленно поворачиваться на кресле по часовой стрелке. После «Адмирала» моряк каждый вечер совершал этот ритуал, молясь божествам, которые стояли на мебели, висели на веревках или на рыболовной леске; он смотрел по очереди на каждое из них. Он помнил места, обстоятельства, когда ему их дарили или где он их покупал, находил, а иногда и воровал. Он слушал, как предметы рассказывают свою историю, — это был его личный способ не забывать ни о чем, доказать себе, что было время, когда он путешествовал по миру без определенной цели, забыть тот момент, когда эта цель неожиданно появилась. И наконец он посмотрел на одну вещицу. На камешек, который обычно заставлял его замедлиться, почти впасть в летаргический сон. Этот камешек в форме рыбы, подобранный на пляже, напомнил ему о женщине, о всех женщинах, заключенных в той одной; он напомнил ему о любви, когда он еще не знал, что любовь — это не что иное, как женщина, которую он желал встретить, но так и не встретил. Только одна женщина, с которой он тем не менее когда-то был знаком. Женщина с медными руками, которые несли надежду. У которой было дикое, чувственное, желанное имя. В памяти Гоббо все время всплывали ее лицо, длинные черные волосы и тело, которое он хотел бы ласкать бесконечно.

В тот вечер Гоббо не стал думать о камешке, качаясь на кресле. Он попытался зацепиться за другое воспоминание, продолжить путь, чтобы не оказаться во власти камешка. Придумывать собственную судьбу ему давно уже было недостаточно, поскольку он понял, что рассказывать истории другим — это прежде всего рассказывать их самому себе. Теперь он считал надежды стенами, построенными людьми, а мечты — ничтожными величинами, числами после запятой, уменьшающимися настолько, насколько хватает глаз. И все же эта бесконечность снов была единственной, на которую он имел право.

Гоббо закончил круг и спросил себя, не выдумал ли он все это. Самозванец, который знает о своем самозванстве. И все же вот они, эти предметы — значит, та жизнь была. Была свобода, хоть и превратившаяся в постоянную боль. Он больше не желал знать, что есть выдумка, а что истина, разбираться, что правда, а что ложь. Всему этому придет конец. Скоро кресло больше не будет поворачиваться, его ноги станут слишком слабыми.

Гоббо замер на остановившемся кресле и подумал о Дабле, которого бросил в переулке, после того как перерезал тому горло. Он сделал это, не задаваясь лишними вопросами. Гоббо спросил себя, не совершил ли он этот поступок, чтобы искупить все свои ошибки одним преступлением, и какова природа этих ошибок. И пришел к выводу, что героизм — это способ погасить свой собственный долг. И какое это ужасное лицемерие — верить, что, спасая кого-то, можно спастись самому. Он не был героем. Он не любил героев. Защитив Мабель, он просто заплатил по чужим счетам. Он знал это, но ни о чем не жалел.

Гоббо заново пережил ту сцену. Вытер окровавленный нож и положил его на столик, где тот лежал до сих пор. Гоббо уставился на лезвие, которое напоминало стрелку часов, сделанную не для измерения времени, а для того, чтобы его остановить, чудовищную стрелку, представляющую собой окончательную форму времени, которое невозможно измерить, которое нельзя отмотать назад, как это хорошо умеют делать ученые и старики. Гоббо не был ни ученым, ни стариком. Поэтому надеялся, что они придут. Что они наконец-то придут к нему. Те, кто иногда проявлялся в изгибе теней, но еще никогда не уводил его за собой, за кем он никогда еще не осмеливался пойти. Призраки.

Марк заступил на работу раньше всех. Другие сотрудники уже были на месте, когда появилась Жюли Бланш. Она подвязала волосы черной атласной лентой и надела платье того же цвета. Марк пересек кабинет и поприветствовал ее. Она не ответила. Он поздоровался еще раз. Поскольку она продолжала его игнорировать, он взял папку и вернулся к себе, не понимая, почему ее отношение к нему так резко переменилось.

Весь остаток дня девушка вела себя так, будто Марка не существует, даже избегала его, стараясь не оставаться с ним наедине. Ничего не зная о женщинах, он задался вопросом, чем же заслужил такое пренебрежительное к себе отношение. Он представил, что, возможно, она играет с ним, чтобы проверить силу его чувств, или что притворялась во время их прогулки и что больше не играет, что он был лишь мимолетным увлечением. Он пытался успокоиться, говоря себе, что обещание, каким бы сладким оно ни было, можно забыть, что это будет ему уроком, о котором нужно помнить в будущем, что это не настолько серьезно, что, не поцеловав Жюли Бланш, не поласкав ее, он убережет себя от мук любви, о которых до этого читал только в книгах.

Он закрыл дверь, чтобы больше не видеть ее, и сосредоточился на работе. Вернее, попытался.

Когда рабочий день подошел к концу, Марк пошел поставить папку на место, и все, что он себе напридумывал, чтобы успокоиться, разбилось вдребезги. Жюли Бланш стала собираться домой. Он снова попытался заговорить с ней, но она удалилась, не сказав ни слова, не взглянув на него. Он пошел за ней на некотором расстоянии и опять стал задаваться множеством вопросов. Что он мог сделать или не сделать, сказать или не сказать, чтобы заслужить такое отношение? Что он мог украсть у нее, чтобы она решила, что он способен украсть еще больше? Возможно, ответ крылся в последних словах, сказанных девушкой на пороге ее дома: «Вы определенно не такой, как другие, и я не знаю, хорошо это или плохо». Эта дверь, которую он видел открывающейся, затем закрывающейся, теперь открывалась и закрывалась у него в голове, дверь, о существовании и функции которой он до этого момента не подозревал, дверь, которая захлопывалась и оставляла его ни с чем. Марк как будто чувствовал запах духов Жюли Бланш, он старался придумать какое-нибудь другое объяснение ее поведению, только одно объяснение тому, что его отвергла именно она, а не какая-нибудь другая девушка, что было бы понятно. Старался понять причину ее отстраненности. Она, вероятно, сначала сделала вид, что ей безразлично, что он не такой, как все, но продержалась не больше дня. Жюли Бланш должна была сказать ему об этом в лицо, по крайней мере, хотя бы это сказать. Он замедлил шаг, и расстояние между ним и Жюли Бланш увеличилось. Она прошла через проходную.

Охранник попрощался с ней и повернулся, чтобы проследить за ней взглядом. Марк подождал, пока она дойдет до тропинки, и догнал, как только они исчезли из поля зрения охранника.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

Она продолжала свой путь, не обращая внимания на слова Марка и даже на его присутствие. Он подошел к ней и схватил за руку, чтобы остановить.

— Вы не можете так со мной обращаться.

Глаза девушки были полны удивления, но Марк не обнаружил в них ни тени презрения. Он все еще держал ее за руку.

— Чего вы от меня хотите? — спросила она.

— Я Марк Вольни, вы меня помните?

— Естественно!

— Почему вы сегодня ведете себя так, будто меня не существует?

— Что вы себе напридумывали?

— Мы с вами кое о чем говорили, помните?

— Кое о чем…

— Я должен был поцеловать вас, но не сделал этого. Поэтому я вам больше не интересен?

— Конечно, нет.

— Значит, вам не нравлюсь я сам…

— Нет, я просто передумала.

— Почему передумали, что случилось? Мне нужно это знать.

Марк все еще держал Жюли Бланш за руку. Он немного ослабил хватку, но она не воспользовалась этим, чтобы попытаться высвободиться.

— Скажите мне, что я заблуждался, и тогда я уйду, обещаю.

— В чем заблуждались?

— Это вы мне должны сказать.

Жюли Бланш смотрела на руку Марка, обхватившую ее руку, как на украшение, которое он подарил ей и от которого она не знала, как отказаться. В этом взгляде не было смущения, скорее покорность, ожидание момента, когда он сам уберет руку, руку, столь желанную когда-то, но за которую она биться не будет. Она молчала, собираясь произнести слова, противоречившие желанию ее тела.

— У меня кое-кто есть, — сказала она.

Марк отпустил руку девушки.

— Я вам не верю.

— Я думала, что смогу забыть о нем.

— Не верю.

— Мне очень жаль…

— Кто он? — отрывисто спросил Марк.

— Не имеет значения…

— Кто-то, видимо, с кем не стыдно на людях показаться.

— Вы говорите ерунду.

— Надеюсь, вы хотя бы хорошо провели время.

— Я никогда не играла с вами, клянусь.

Марк молил, чтобы пространство между ними уменьшилось, но оно оставалось прежним: Жюли Бланш стояла слишком далеко. Она смотрела в землю. Марк видел, что ее веки слегка покраснели, как крылья бабочек, которые порхают ночью.

— Посмотрите на меня и скажите, что вы ничего ко мне не чувствуете.

Жюли Бланш по-прежнему не смотрела на него. Не раздумывая, он сделал шаг вперед, наклонился и впился неуклюжим поцелуем ей в губы. Удивленная, девушка не уклонилась, она уткнулась ему в грудь, опустив руки. Он осторожно взял ее за плечи и осторожно оттолкнул, чтобы она могла видеть его целиком.

— Посмотрите на меня! — повторил Марк.

Жюли Бланш подняла голову.

— Что случилось после того, как я ушел?

— Сейчас уже ничего не изменишь.

— Все можно изменить, завтра воскресенье, мы можем снова встретиться, где вы захотите, и начать все сначала.

— Нет, это бессмысленно.

— Ваши губы сейчас говорили совсем другое.

Девушка напряглась.

— Губы могут лгать, — сказала она.

— Говорите что хотите, но я не думаю, что этот поцелуй был ложью.

Жюли Бланш чуть помолчала. Ее взгляд смягчился.

— Вы слишком доверчивы, Марк Вольни.

— Это плохо?

Она сделала шаг назад. Марк не остановил ее.

— Вы и правда не такой, как другие.

— Вы мне это уже говорили…

— Да, но теперь я знаю, что это не очень хорошо.

Марк наблюдал за происходящим со стороны, он увидел, как девушка отдаляется от него, исчезает. Едва знакомая девушка; девушка, на которую Марк не посмел бы даже поднять глаза, не потому, что не хотел видеть, как рушатся его надежды, а чтобы не пришлось бороться с собственным желанием. Он так и застыл в том времени, когда уже ничего не возможно, когда вообще ничего не возможно, застыл неподвижно на пыльной дороге, словно сам был пылью.

На следующий день все три брата прекратили работу в середине дня. Они пообедали гречневыми блинами с сыром. Они уже распилили с десяток молодых деревьев, вырванных с корнем ураганом. Марк за все утро не проронил ни слова.

— Что-то случилось? — спросил его Матье.

— Нет, все в порядке.

— Ты как будто в облаках витаешь.

— И правда, ты ничего не говоришь, — добавил Люк с набитым ртом.

— Просто устал, наверное.

— Беспокоишься о чем-то?

— Я в порядке, честное слово.

— Ну раз так… Ты не забудь только — что касается тебя, касается и меня.

Марк понял, что речь идет о том дне, когда он сказал Матье, что между ними не должно быть секретов, но ему не хотелось говорить о Жюли Бланш. Они продолжали есть в тишине, каждый сосредоточился на внутреннем голосе, более или менее благожелательном.

— Кстати, я же вам не сказал! — воскликнул Люк.

Он замолчал, слизал сыр с ножа и вытер лезвие о мох, покрывающий основание ствола, на котором сидел парнишка. Затем Люк сложил нож и засунул его в карман брюк, наблюдая за реакцией братьев. Только Матье, казалось, обратил внимание на его слова.

— Чего ты нам не сказал?

— О Линче, он пытался что-то вытянуть из меня на днях у фонтана.

— Что ты имеешь в виду? Я думал, ты не ходил в город.

— Он напугал меня до смерти и сказал, что посадит меня в тюрьму, если я не признаюсь в краже гильзы.

— Ублюдок…

— Не переживай, я ничего не сказал…

— Ты держался молодцом?

— Ну, вообще, дедушка немного мне помог.

— Дедушка был там?

— Да, он сказал Линчу, что, если у него нет доказательств, он должен оставить меня в покое.

— А Линч не давил на тебя?

— Просто поругался и ушел.

Матье расслабился. Он повернулся к Марку:

— Слышал?

Марк не отреагировал.

— Не болтайся больше по городу, хорошо? — сказал Матье, обернувшись к Люку.

— Не буду… Я не сказал тебе еще кое-что о Линче… Он нашел себе новое занятие. — Люк прочистил горло и сплюнул. — Помните, девушка, которую я видел с ним на днях, ну и вот, он снова за ней заехал, и они вместе пошли к Самюэльсонам. — Люк достал из кармана скомканный листок бумаги, прижал его к бедру и несколько раз разгладил тыльной стороной ладони. — Я читать не умею, но вот скопировал то, что написано на ее почтовом ящике, как мог. — Люк передал листок Марку. — Посмотри, Марк, ты должен знать эту девушку, она работает в каменоломне, в администрации.

Марк поднял голову. Он прочитал неловко нарисованные буквы, соединенные линией, затем, словно внезапно проснувшись, выхватил лист бумаги из рук Люка.

— Да что с тобой такое? — удивился Матье.

Марк ничего не ответил, его взгляд был прикован к написанному. Жюли Бланш не совсем солгала ему, когда сказала, что встречается с другим. У нее не было выбора, если верить словам Люка. Ему следовало срочно пойти и поговорить с ней, сказать, что он все знает.

— Идите без меня, — сказал он, вставая.

— Ради бога, что происходит?

— Мы же договорились, что будем весь день форт строить, — разочарованно добавил Люк.

— Ты тут видишь где-нибудь пиратов? — вышел из себя Марк.

Люк втянул голову в плечи.

— Не надо на него кричать, — сказал Матье.

— Прости, Люк, это я не на тебя злюсь; обещаю, я позже все объясню.

Марк схватил куртку и побежал вниз по склону к тропинке, а братья в изумлении смотрели ему вслед.

Жюли Бланш не было дома. Марк присел на ступеньку. Иногда мимо по тротуару проходили люди, притворяясь, что не замечают его. Он их не видел. Марк прислонил голову к стене и закрыл глаза, повторяя про себя то, что собирался сказать Жюли. Вскоре после этого он задремал. Его разбудил звук шагов. Сначала он подумал, что ему это снится. Звук стал громче. Марк не знал, как долго спал. Он потер глаза кулаками, как маленький ребенок. Приближались Жюли Бланш и Линч. Линч обнял девушку за талию, и подбитые железом подошвы его сапог звякнули о тротуар. Марк не двигался, не зная, должен ли он заговорить первым, должен ли он вообще что-то говорить, или лучше снова закрыть глаза, чтобы ничего не видеть.

— Так-так-так, похоже, у тебя гости, — произнес Линч, крепче сжимая талию Жюли Бланш.

— Уходите! — твердо сказала Марку девушка.

Марк склонил голову набок, как бы желая ухватить взглядом кусочек голубого неба.

— Оглох? Дама говорит, чтобы ты убирался.

У Марка было ощущение, что он находится под водой, так глухо звучал голос Линча. Он перестал что-либо различать, боролся с желанием вынырнуть на поверхность, ждал спасительное течение, которое отбросит от него это ненавистное тело и голос ненавистного тела, но звуковые волны наплывали, голос опускался в глубину, пока не достиг Марка, доставляя ему ужасные мучения.

— Пожалуйста, уходите, — повторила Жюли с уже меньшей твердостью в голосе.

Линч злорадствовал.

— Надо уметь проигрывать, — сказал он.

Не в силах говорить, Марк умоляюще посмотрел в глаза Жюли Бланш. Линч убрал руку с талии девушки и положил ладонь на револьвер.

— Убирайся отсюда, пока я не потерял терпение.

— Делайте, что он говорит, пожалуйста.

Марк резко вынырнул на поверхность. Звуковые волны исчезли. Он с трудом поднялся на ноги. С ненавистью посмотрел на Линча, пощадив при этом взглядом девушку. Затем оглядел извилистую улицу, усеянную пурпурными листьями клена и ликвидамбара, похожими на забрызганный кровью клинок. Люди, не работающие во второй половине дня, двигались по противоположному тротуару как в замедленной съемке, их маленькие силуэты как будто придавил к земле свет заходящего солнца. Еще Марк увидел каких-то насекомых, те кружились в том же неярком свете. Потом все пропало, и наступила темнота.

Несло потом, прогорклостью, мочой и смолой, и крошечные метеориты пересекали темное пространство. Марк с трудом открыл глаза. Метеориты полетали еще немного. Сначала он даже не пытался пошевелить головой, его щека как будто прилипла к гладкой, покрытой грязью деревянной дощечке. В поле его зрения появились перегородка и дверь-ширма, а за ними — узкий коридор. Он не знал, где находится, не понимал, сон ли это, или он только что проснулся. Когда он немного пришел в себя, то просунул руки между ног, наклонился вперед и принял сидячее положение. Его ступни ударились о землю. Звук срезонировал в черепную коробку, а затем угас, как огонь, который накрыли влажной тряпкой. Затем он различил стук сапог и еще один, непонятный, невыносимый звук. В коридоре появился Линч, он тащил за спинку стул, металлические ножки которого скребли по бетону с протяжным, мучительным скрипом. Он вошел, поставил перед Марком стул, сел, уперся локтями в бедра и облокотился подбородком на сжатые кулаки. Марк мгновенно понял, где он находится и что это не сон.

— Проснулся-таки, самое время!

— Что я здесь делаю?

Линч сделал вид, что очень раздражен.

— Видишь ли, я готов был поспорить, что первым в тюрягу загремит кто-нибудь из твоих братцев… Как же мы иногда ошибаемся.

— Почему вы меня заперли?

— Ты не заперт, дверь открыта.

— Так скажите, что я здесь делаю!

— Ты не притворяешься, ты правда ничего не помнишь?

Марк мотнул головой. Линч наклонился вперед, и сладкий аромат его дешевого лосьона после бритья смешался с другими запахами в комнате.

— Ты упал. Доктор сказал, что это какое-то недомогание, ничего серьезного, что просто нужно подождать, пока ты поправишься, и поскольку я неплохой парень, я любезно предложил позаботиться о тебе.

— Вы могли бы отвезти меня домой.

Линч откинулся на спинку стула. Раздражение исчезло с его лица.

— Я предпочел, чтобы ты был здесь, когда проснешься, хотел убедиться, что ты все верно понял…

— Что понял?

— Жюли Бланш, ты был возле ее дома, когда потерял сознание.

Марк помнил, как Линч сжимал талию девушки, но все остальное было словно в тумане.

— Я как раз говорил, что лучше тебе о ней позабыть.

Чернота рассеялась. Линч сочувственно покачал головой, наслаждаясь реакцией Марка.

— Видишь ли, колесо фортуны вращается не только в одну сторону.

Марк ничего не отвечал, его сильно тошнило.

— Молчишь!

Линч подождал несколько секунд, затем встал, обошел стул и положил руки на спинку.

— Значит, мы друг друга поняли.

Линч сделал вид, что уходит, но обернулся. Так вел себя персонаж фильма, который он смотрел множество раз.

— Уверен, ты прекрасно знаешь, что произошло в день смерти Ренуара и Саллеса, ты и вместе со своей семьей прикрываешь брата. Если вы настолько умны, насколько кажетесь, должны сказать мне правду, пока я не арестовал всех вас за сговор. Сейчас или никогда.

— Я говорил правду.

— Все вы друг друга стоите, — бросил Линч.

Марк посмотрел на него.

— Так что о милой попке Жюли Бланш можешь лишь мечтать, потому что она никогда не будет твоей, — сказал Линч, очерчивая в воздухе женские формы.

Он вышел из камеры. Но как только исчез из виду, его голос раздался в другом конце коридора:

— Тебе лучше убраться отсюда до того, как я выйду из туалета.

Линч считал себя сильным. В мозгу Марка снова начали летать метеориты. Одни бесследно пересекали пространство, другие сходились в одной точке и собирались вместе, мерцая, образуя звезду, за угасанием которой Марку оставалось лишь наблюдать.

Снейк вернулся к Роби, чтобы расспросить его и выяснить, не случилось ли чего-нибудь особенного, пока он был наверху. Кроме того, что Мабель поцапалась с Даблом и что Дабл выпил больше, чем обычно, Роби больше нечего было сказать. Снейк спросил, приходил ли тогда ночью в бар отец той девушки. Роби ответил, что нет, он уверен, что не видел его. Перед тем как покинуть бар, Снейк записал адрес официантки и ушел, переваливаясь.

Вдова Брок с сомнением окинула его взглядом с ног до головы и сказала, чтобы он ждал на пороге, как обычный посетитель. Через несколько минут Мабель вышла к карлику. Она сказала, что отвергла ухаживания Дабла, а затем покинула заведение через черный ход, чтобы избежать с ним встречи и как можно быстрее вернуться домой. С тех пор гиганта она не видела. Снейк наблюдал за ее реакцией, которая могла бы выдать определенную нервозность. Ничего существенного. Девушка казалась искренней, и ее версия ничем не отличалась от версии Роби. Он позволил ей вернуться в пансион, а потом долго стоял перед закрытой дверью. Обычно острое чутье карлика не помогало ему понять, что произошло в ночь убийства. Он медлил, слоняясь по улицам, прежде чем явиться к Джойсу.

*

Джойс сидел в кресле за низким столиком, на котором стояла рюмочка для яйца, лежали столовые приборы и безупречно белая салфетка. Снейк хотел с ним поговорить. Джойс поднял руку, чтобы он замолчал, взял нож и аккуратно постучал лезвием по яйцу. Он выглядел хирургом, выполняющим трепанацию черепа и работающим как настоящий профессионал, с особой осторожностью. Джойс снял кусок скорлупы и положил его на край тарелки. Затем погрузил два пальца в отверстие и вытащил за шею эмбрион с выпученными, затянутыми пленкой глазами, покрытый грубым, пропитанным слизью пухом, похожим на клубок мелких ленточных червей. Сердце, все еще наполненное кровью, продолжало биться в этом маленьком деформированном тельце. Джойс разорвал мешочек с кровеносными сосудами, и маленькие лапки цыпленка безжизненно повисли. Он мгновение подержал тельце перед глазами, а потом проглотил птенца, как будто до этого совершил какой-то ритуал, чтобы суметь его проглотить. Он начал медленно жевать, и было слышно, как хрустят мягкие косточки. Закончив есть, Джойс вытер салфеткой рот, затем посмотрел на Снейка, и тот почувствовал себя таким же цыпленком.

— Вы один, — сказал Джойс.

Снейк повторил то, что долго крутил в уме:

— Дабл исчез. Мы ушли вчера вечером, как обычно, из «Адмирала», а когда я зашел за ним сегодня утром, его не было дома.

— Я полагаю, он иногда ночует не дома.

— Наверное, да, но он всегда возвращается домой и всегда ставит меня в известность.

— Думаете, с ним что-то случилось?

— Не знаю…

— Иначе вас бы здесь не было, не так ли? — Джойс откинулся в кресле. — Я доверял вам обоим, — добавил он.

— Мне очень жаль.

— Жаль, не жаль. Что-нибудь еще?

— Нет.

— Тогда идите и ищите Дабла, а не тратьте время.

Снейк на мгновение замешкался.

— А что, если я его не найду? — сказал он, как бы беседуя сам с собой.

— Никто не должен исчезать в этой долине без моего разрешения, слышите меня, и особенно никто из моих людей.

— Слушаюсь! Доложить Линчу?

— Не сейчас… и нет смысла возвращаться без него.

— Ясно.

Снейк чувствовал себя еще более маленьким, чем обычно, он казался себе ничтожным перед этим человеком, который отдавал ему приказы. Он на мгновение задумался о том, выполняет ли чьи-либо приказы сам Джойс. Не найдя ответа на свой вопрос, он направился к двери, вышел в коридор и даже не достал зажигалку. Казалось, его поглотила тьма.

Сидя на скале, Гоббо наблюдал за электростанцией. Здание выглядело как нарисованный на дамбе тромплей[5], а легкий туман местами закрывал выдающиеся элементы. Вскоре картина была нарушена: появились первые рабочие — прошли в маленькую дверь, врезанную в большую, прикрепленную к подвесному рельсу, которая открывалась только для того, чтобы пропустить громоздкое оборудование. Оказавшись снаружи, рабочие собирались в небольшие группы, как капли воды, скатывающиеся по оконному стеклу. Некоторые из них увидели Гоббо на скале и подошли к нему. Поинтересовались, чего он ждет. Он сказал, что это не их дело, и они продолжили путь без дальнейших расспросов. Мартин покинул здание электростанции одним из последних. Гоббо спустился со скалы, и Мартин, удивившись, подошел к нему.

— Что ты здесь делаешь?

— Тебя жду.

— Меня?

— Мне нужно с тобой поговорить, — серьезно сказал Гоббо.

— Мы могли бы встретиться в «Адмирале», как обычно.

— Я не знал, придешь ли ты.

— У меня были дела вчера.

— Пошли!

Мартин не мог припомнить, чтобы когда-нибудь видел Гоббо таким сумрачным. Он последовал за ним. Обычно походка моряка была ловкой, но сейчас он ступал тяжело, потому что большая часть его энергии была направлена не на мышцы, а на что-то более важное. Они дошли до города. Оказавшись вблизи «Адмирала», Гоббо не сбавил скорости.

— Куда мы идем?

— Туда, где не будет людей.

Они продолжили шагать вперед.

— Что еще за секреты? — через некоторое время спросил Мартин.

— Потом объясню, мы почти пришли.

Мартин не мог вспомнить дорогу. Той ночью его, пьяного, вел Гоббо. Дом моряка находился на другом конце города. Небольшой бревенчатый домик. Прибыв на место, они поднялись по лестнице, Гоббо достал из кармана ключ, открыл дверь и вошел внутрь.

— Закрой за собой! — сказал он, не оборачиваясь.

Мартин захлопнул дверь и последовал за Гоббо в комнату, где он заснул и проснулся несколько дней назад.

Моряк указал на диван.

— Садись!

Мартин сел, даже не сняв куртку. Гоббо опустился в кресло. Он положил локти на подлокотники, а руки свободно опустил вдоль кресла. Наступила тишина, в которой предметы, казалось, заняли свои места, чтобы помочь мужчинам в том, что должно было произойти. Мартин ждал, окидывая взглядом статуэтки, маски и нос корабля, пока моряк собирался с мыслями.

— Я хочу рассказать тебе историю, которую никогда никому не рассказывал раньше, — сказал он наконец властно и серьезно. Моряк еще немного помолчал, подался вперед и провел пальцем по щеке, испещренной отметинами, которые Мартин всегда принимал за следы плохо заживших прыщей. — Видишь эти шрамы, я сделал их собственным ножом, для девушки… традиция у них такая. Ту девушку я встретил на одном острове в Тихом океане. За все время плавания по морям мне ни разу не хотелось бросить море. Я знал многих женщин, которые хотели бы, чтобы я с ними остался. А сам остаться захотел только с ней, вот так, внезапно. Как только я увидел ее, моря и океаны показались мне слишком мелкими. Я даже не размышлял. Корабль, на котором я прибыл, ушел без меня, и я не возражал, чтобы он исчез за горизонтом. Я почувствовал облегчение оттого, что сделал остановку где-то для кого-то. Я оставался на острове в течение шести месяцев, купаясь в простом счастье. У нас были планы построить хижину, чтобы там была куча детей, создать семью. Ее отцу не нравилась эта идея, но мы думали, что со временем он привыкнет, что то, что нас объединяет, сможет преодолеть его нежелание, ведь было видно, что мы счастливы. Я решил окончательно там обосноваться. Но сначала мне нужно было просто как бы очистить свое прошлое, чтобы потом у меня не было никаких сожалений. Я сказал этой девушке, что мне нужно вернуться домой попрощаться с родителями, что они должны в последний раз увидеть своего сына, что я скоро вернусь. Она не пыталась остановить меня, она все поняла. Это было важно для меня. — Гоббо глубоко вздохнул. — Я сел на первый пришвартовавшийся корабль и в итоге уехал. Когда я явился домой, мой отец был уже мертв и похоронен. — Моряк отвел глаза от пыльной книжной полки. — В наследство он оставил мне груду книг, мать на меня сердилась; если бы я слишком задержался, сполна бы расплатился за свое отсутствие. Я пошел сказать пару слов к отцу на могилу, но увидел лишь холодный серый камень. Когда я вернулся домой, у меня было ощущение, что я вхожу в его настоящую могилу, вырытую моей матерью, где все напоминало о ее муже. Мне больше не были рады, я отсутствовал слишком долго. Каждый ее взгляд напоминал мне, что я бросил ее и его, что меня всегда будут считать беглецом, что я никогда больше не стану ей сыном. Так что я и не разочаровал ее. Я вернулся. Я бы поспорил, что мать просто последовала за моим отцом, но меня не было рядом, когда это случилось. Я не хотел видеть, что с ней станет, даже знать не хотел. Я ничего ей не был должен. Единственное, что имело значение, — это найти девушку, которую я люблю, чтобы не думать ни о чем другом, кроме нас двоих. Я снова отправился в плавание. — Моряк замолчал. Он больше не смотрел на книги. Его веки опустились — так режиссер опускает занавес, чтобы сменить декорации. — Меня не было три месяца. Каких-то три месяца. Когда я вернулся, мне не пришлось строить хижину… нечего было в ней делать. Пока меня не было, отец девушки воспользовался моим отсутствием и выдал ее замуж за человека из их племени. Она не имела права голоса. Я увиделся с ней тайно. Она все еще любила меня. Я пытался вернуть ее всеми способами. Ее муж и братья дали понять, что мне здесь больше не место, но я не хотел ничего слышать, поэтому они избили меня и бросили подыхать на пляже. Но я не умер. Как только я более или менее поправился, я вернулся в деревню, где меня встретили градом камней. Я попытался проникнуть туда ночью, но меня снова выгнали. Я думал, что она найдет способ найти меня, что что-то произойдет, что это не может закончиться таким образом. Они удерживали ее в плену. Больше я ее не видел. В течение нескольких недель, может быть, месяцев я оставался на пляже, питаясь ракушками, из чистого инстинкта выживания, потому что больше не хотел жить. Все мои мечты умерли. Однажды пришел корабль. Я поднялся на борт. С палубы я наблюдал, как остров уменьшается и исчезает. Говорили, что я потерял сознание и меня отнесли на койку, где я проспал несколько дней. Я никогда не забывал об этой девушке. — Гоббо вцепился в подлокотники. — Мне потребовалось некоторое время, чтобы восстановиться физически. Потом я много лет ходил под парусом. Я боялся земли. На суше легче оступиться, чем в океане, поверь мне. Время проблемой не было, пока однажды я не почувствовал себя слишком старым, чтобы продолжать плавать. Сюда меня привела случайность, а также река. Здесь или в другом месте, где оставаться — значения не имело. Никто меня не знал. Я мог бы рассказывать разные варианты своей жизни, сидеть в этом доме, погрузиться в воспоминания, лгать, тоже в своем роде ходить под парусом, врать в глаза всем тем наивным людям, которые считают меня авантюристом и даже героем… Лгать другим легко, себе — невозможно. Всегда есть та девушка, как звезда в небе, до которой я никогда не дотянусь, та, которая должна была вести меня и которая меня потеряла… и которую потерял я. — Гоббо снова замолчал. Он искал камешек в центре беспорядка, камешек в форме рыбы, свет которого годами обжигал его мозг, свет, что он тщетно пытался потушить.

— Почему ты рассказываешь мне все это именно сегодня? — спросил Мартин после долгого молчания.

Гоббо не слышал вопроса.

— И знаешь, что сводит меня с ума после всех этих лет? Я больше не могу произнести ее имя. Иногда я чувствую, что вот оно, на языке вертится, но ничего не выходит. Я помню милые ямочки у нее на щеках, когда она смеялась, помню ее походку, все ее движения, она не осознавала, как хороша, но я не могу произнести ее имя, чтобы почувствовать себя лучше. Не было никого свободнее ее, и у нее украли эту свободу, свободу, в которую я хотел проскользнуть, никого не огорчая, не оскорбляя ее красоты… нет ничего прекраснее, думаю, чем желать этого, и мне это ничего не стоило. — Гоббо подчеркнул слово «ничего». Через несколько секунд он поднял голову. Синяки у него под глазами были похожи на кору древнего дерева. — Твоя дочь похожа на ту девушку, — добавил он.

Прошло несколько секунд. Мартин почувствовал, как что-то жжет его изнутри.

— Почему ты заговорил о моей дочери? — сухо спросил он.

— Прошлой ночью… — Моряк сделал паузу. Нервная улыбка появилась на его лице, заставив темные круги под глазами исчезнуть, затем исчезла и сама улыбка. — Не волнуйся, я все сделал правильно.

— Господи, да что ты делал прошлой ночью и какое отношение к этому имеет моя дочь?

— Дабл хотел ее осквернить… Теперь она в безопасности.

— Что значит «в безопасности»?

Гоббо указал на нож на столе.

— Я тебе не верю.

Моряк не ответил. Улыбка вновь на мгновение появилась у него на губах, как легкая рябь от порыва ветра на поверхности пруда.

— Если это правда, об этом бы говорили во всем городе.

— Верно, они уже должны были найти его тело.

— Видно, ты все выдумываешь, из-за алкоголя наверное, ты надрался вчера.

Лампочка под потолком зашипела. Мартин видел, как по лицу Гоббо пробежала тень. Моряк смотрел ему прямо в глаза.

— Обещай мне, что с этого момента ты будешь заботиться о своей дочери.

— Это мое дело.

Гоббо вскочил на ноги, схватил нож и подошел к Мартину.

— Видишь этот нож? Ни он, ни я не можем вернуться назад. Так что ты будешь делать то, что я скажу, если только я не ошибся в тебе.

Мартин уставился на лезвие в темных пятнах.

— Поклянись!

Мартин поднял голову. В его глазах уже не было недоверия.

— Хорошо, — сказал он, и это слово словно открыло перед ним дверь.

Гоббо положил нож на стол и тяжело опустился в кресло.

— Теперь уходи, — сказал он, указав пальцем на дверь и не снимая рук с подлокотников.

Матье на коленях стоял на берегу. Он уже давно не ходил на реку. Он сплюнул в воду, и слизь поплыла по течению, как торопящаяся куда-то маленькая медуза. Тыльной стороной рукава он вытер губы. У него было ощущение, что что-то не на месте, что есть какой-то диссонанс, как фальшивая нота в симфонии. Он машинально повернулся, посмотрел вверх по течению и увидел странное бревно, застрявшее между двумя камнями. Он встал, чтобы посмотреть, что это. Нахмурился, вцепился в удочки, которые принес с собой. Снова сплюнул, загляделся на сверкающие плевки, но до бревна не дотянулся, это что-то было не большой веткой, даже не стволом, а человеческим телом. В какой-то момент под действием течения блеклый труп развернулся в его сторону, Мартин увидел широко раскрытые от удивления глаза. Рот трупа, казалось, что-то кричал под деликатными тенями, которые отбрасывали ясень, ива и акация. Труп, казалось, был оживлен невидимыми силами, почти танцевал, оставаясь на месте.

Значит, у мертвых есть сила мстить, подумал Матье. Он видел лица Ренуара и Саллеса, появляющиеся поочередно, и молил воду похоронить тело, питаться им в своих глубинах; он взывал к воде, хотя и не знал, кара ли это душ мертвых или его предает река. Он ведь всегда был верным вассалом этой реки. Его желание как будто наконец исполнилось: труп слегка покачнулся, и голова наклонилась в другую сторону. Грива черных волос покачивалась на воде. По спине Матье пробежал холодок, но сердце было горячо, и холод и жар не смогли смешаться в бледном сиянии заходящего солнца, заливавшем реку, которая в этот момент была похожа на пустой стол в морге.

Никто не помнит имени человека, который вытаскивал большинство мужчин долины на берег реки. Новость распространилась, как порыв ветра. Люди столпились на обоих берегах, далеко вниз по течению в Гур Нуар, их взгляды были прикованы к месту, где скалы, казалось, рассыпались под ударами воды, где тело, которое по размерам было как два обычных, но стало в смерти одним целым, зацепилось за тонкую ветку между двумя валунами. Как обломок корабля после сильного шторма. Жалкие руки тщетно искали, за что бы ухватиться, а ноги болтались в воде, как два влюбленных угря. Иногда, под ударами более сильной волны, ветка поднималась на несколько сантиметров, тело тоже поднималось, и бледные глаза на бледном лице периодически посматривали на оба берега, вопрошали, как подсудимый, наблюдающий за присяжными.

Снейк стоял у кромки воды. Он бормотал полную желания отмстить молитву. Линч стоял рядом, его лицо было скрыто под полами шляпы, рука лежала на револьвере, он был готов выстрелить, если из реки вдруг появится злой дух.

Из леса раздался крик. Через несколько секунд из-за деревьев на берегу вылетела крупная хищная птица, ее крылья звенели, как шляпки гвоздей под ударами молотка. Птица приземлилась на сук рядом с головой трупа. Она снова быстро взмахнула крыльями, ища равновесия, а затем сложила их, смотря на людей с вызовом, мрачно и беспощадно. Затем засунула клюв в глазницу и стала клевать содержимое.

Снейк наклонился, поднял камень и бросил его в птицу, но не попал. Потребовалось несколько попыток, прежде чем птица тяжело взлетела и вернулась в лес, заглотив второй глаз.

На щеках Дабла остались две кровавые полосы, наподобие клоунского грима. Линч приказал достать тело. Мужчины уставились в землю, затем один из них вышел из ряда и двинулся прочь, остальные последовали за ним, не обращая внимания на приказ Линча.

Говорят, что позже, когда ушел последний человек, Снейк обратился к Линчу, сказал, что обо всем позаботится, а тот не стал спорить. Говорят, что, оставшись один, карлик вошел в реку и зашагал осторожно, как будто держась руками за поверхность и опираясь на воду, чтобы не упасть. Рассказывают, что он высвободил труп и, не сумев вытащить его на сушу из-за веса и течения, схватил его и стал дрейфовать, пока не выплыл на глубину. Говорят, что эта сцена была похожа на крещение.

Говорят также, что птица вернулась, стала парить над двумя мужчинами, мертвым и живым, но не так, как если бы она хотела что-то еще склевать, нет, она, скорее, желала своей тенью смягчить смерть, которая прикоснулась к тому, кто ее не желал. Говорят, что, когда наступил вечер, Снейк наконец вынес тело на берег реки, что, когда прошла ночь и вернулся дневной свет, он все еще сидел там спиной к засыпанной галькой могиле, бросая мелкие камешки в воду и разговаривая с рекой.

Братьям было совершенно наплевать на гиганта, которого нашли мертвым три дня назад. Они вернулись к возведению форта. Марк продолжал думать о Жюли Бланш. Несмотря на предупреждение Линча, он не сдавался и искал способ вырвать девушку из его лап. Наконец ему в голову пришло решение, которое не подвергнет опасности ее, Матье и всю его семью.

По просьбе Люка Эли пошел с внуками. Сидя на пне, старик опытным глазом наблюдал за ходом строительства, иногда высказывая свое мнение. Давно он не выглядел таким отдохнувшим, почти веселым. В какой-то момент он встал спиной к стройке, опираясь на костыли, как фантастическое окаменевшее животное, его жесткие волосы напоминали терновый венец.

— Пираты! — бросил он, подражая крику попугая.

Люк кинулся к нему.

— Ты тоже слышал? — взволнованно спросил Люк.

— Слышал, — ответил Эли, глядя на небо с серьезным выражением лица.

— Видишь что-нибудь?

Эли смотрел на вечное дитя, кивая, и в глазах у него плясали веселые чертики.

— Ничего не вижу, — сказал Люк.

— Но он где-то здесь, эта сволочь, точно говорю.

Люк крутанулся на месте. Старик сделал вид, что тоже что-то ищет, потом опустил голову, чтобы яркий свет не слепил ему глаза.

— Что это за хрень? — сказал он через мгновение, уставившись на фигуру внизу.

— Видишь его? Где он? — спросил Люк, все еще глядя на небо.

— Вон там! — уточнил старик, протягивая руку и говоря достаточно громко, чтобы остальные могли его услышать.

До этого момента Матье и Марк продолжали работать, рассеянно наблюдая, как веселится дед. Они подошли поближе и увидели странную сцену у реки. Снейк шел вдоль ясеней по берегу. Потом встал на четвереньки, он был совершенно гол. Иногда у него на коже играли тени, похожие на следы проказы, которые тут же исчезали, как бы исцеленные светом дня. Снейк вошел в воду, сложил ладони и утолил жажду, отстраненно посматривая вокруг. Затем отступил назад и вернулся к берегу, где несколько дней назад стояли люди, молчаливо, в религиозном порыве, с выражением на лицах, которое появляется у всех живых при встрече со смертью.

Снейк сел на корточки, свесив руки, как плети, и уставился на образ, которого больше не существовало, кроме как в его памяти, образ тела, застрявшего между двумя камнями, похожими на наросты на чудовищно огромном позвоночнике. Нечувствительный к солнцу, к грязи, к клещам, вцепившимся в его плоть, к ранам на ступнях, к коварной красоте мира, хранящего тысячи опасностей; нечувствительный к самой жизни, потому что он был вне всяких ощущений, он просто переживал то, к чему никогда не готовился, о чем даже не думал, да, он переживал потерю и пустоту. Он методично задышал, читая про себя молитву, которую произносил каждое утро в течение последних трех дней перед водной гладью, отделявшей его от могилы, которую он сложил своими руками, — могилы монументальных размеров и без креста. Его молитва говорила о конце всего сущего и о его неспособности преодолеть боль от невыполненного обещания. Снейк изменился, у него не осталось ничего, отныне у него больше не было имени, он добровольно ушел от людей, так было нужно, он сам так решил; Снейк превратился в скелет, лишенный души, которую можно спасти, он стал безумцем, сидящим на гальке, отполированной волнами и выбеленной солнцем.

Вот что стало с этим человеком, который больше не хотел быть человеком. И если бы Снейк мог закопать себя в могилу, он, вероятно, сделал бы это, прямо напротив Дабла. Мгновение спустя, почувствовав, что за ним наблюдают, он поднял голову и обнаружил на противоположном склоне четыре силуэта, чуть дальше по течению. Он удивился, но не обеспокоился, как будто силуэты были с холмом одним целым. Он уставился на них непроницаемым взглядом, спокойно, ни о чем не думая.

— Уходи, чертов пират! — крикнул Люк, сложив руки рупором.

Снейк отчетливо слышал крики, но оставался на месте, его охватило любопытство. Тени теперь танцевали вокруг, но не накрывали его. Люк нагнулся, поднял камень и изо всей силы швырнул в Снейка. Снаряд упал далеко от цели. Снейк сделал несколько шагов к камню, остановился, наклонился и с бесконечной осторожностью подобрал какой-то другой камешек. Он долго держал его, аккуратно, как будто яйцо, которое нужно было высидеть, затем отвернулся от реки, пошел прочь и исчез в лесу.

— Это был Снейк! — сказал Матье.

— Либо нам всем показалось, либо точно он, — подтвердил Марк.

— Он определенно тронулся.

— Может быть, в следующий раз надо оружие с собой взять, — предложил Люк.

— Не думаю, что это необходимо, он не выглядит очень опасным, — успокоил внука Эли.

— Откуда тебе знать, мы должны быть осторожны. А вдруг он вернется с другими пиратами?

— Единственный пират, с которым он водился, мертв.

Люк нервно потирал руки, и земля окрасила его кожу в охристый цвет.

— Что, если он найдет сокровища раньше нас?

— Я так не думаю, да и что ему делать с сокровищами? — ответил Эли.

— То есть как?

— Он уже мертв, если хочешь знать, и даже если бы нашел сокровище, не смог бы его схватить, так как золото прошло бы через его руки.

Люк на мгновение задумался над словами деда.

— Ты имеешь в виду, что он как призрак?

— Вот именно, как призрак.

Все в «Адмирале» видели, что Мабель присела к Даблу в ночь его исчезновения. Никто не слышал, что они говорили друг другу, но по выражению лица гиганта после разговора было ясно, что девушка пошла против его воли. Люди шептались и косились. Дабла не было, но дерзких слов в адрес девушки не звучало. Люди смотрели на нее иначе, кое-кто стал называть ее ведьмой. Говорили также об ангеле-хранителе, который ее, наверное, защитил, поскольку завсегдатаи не могли помыслить, что есть человек, способный убить гиганта. Присутствие Мабель вызывало подозрение, любопытство и даже восхищение. Они ждали, пока она отойдет подальше, чтобы поговорить о знаках свыше. Убийство Дабла, смерть Ренуара и Саллеса — все трое состояли на службе у Джойса. А с момента обнаружения тела его напарника теперь и о Снейке ничего не было слышно. Такие потрясения за столь короткое время. Но дальше дело не двигалось. Пока не двигалось. Линч, отвечавший за расследование, стал заходить в «Адмирал» и торчал до самого закрытия.

Бар опустел. Мартин встал, а Гоббо остался сидеть. Мартин решительно направился к дочери, которая составляла стаканы на поднос за барной стойкой. Роби уже почти закончил работу, и Мабель попросила его не вмешиваться. Мартин стоял перед ней, покачиваясь, как неловкая цапля.

— Может, поговорим? — спросил он.

Девушка пристально посмотрела на него.

— Поговорим?

— Да, если ты не против.

Мабель сдвинула стаканы на подносе.

— Мне нужно работать, — ответила она.

— Поговорим после работы?

— После работы я занята.

— Значит, завтра?

— Завтра тоже занята.

— Хорошо, скажешь, когда сможешь.

Мабель протянула руку поверх стойки, ладонью вверх. Мартин протянул свою, думая, что дочь хочет обменяться рукопожатиями, но она просто пододвинула поднос поближе к себе.

— Скажу, скажу, — ответила она, прежде чем уйти.

Мартин вышел из бара. Позже Гоббо рассказывал, что его дочь еще долго смотрела на дверь после ухода отца.

*

После закрытия Роби попросил Мабель задержаться.

— Может быть, лучше бы мне с тобой и не заговаривать вовсе, — сказал он.

— Что значит «может быть»?

— После этого люди исчезают.

— То есть?

— Все эти совпадения… Дабл, которого нашли с перерезанным горлом, а теперь Снейк растворился в воздухе… Насколько я знаю, он приходил к тебе в пансион?

— И что с того?

— А с того, что это странно.

— Сегодня со мной разговаривало много людей; может быть, вам стоит проверить, живы ли они еще, — сказала Мабель.

— Что твой отец хотел?

— Я не знаю, не слушала, не хотела подвергать опасности, как всех остальных.

— Хватит держать меня за дурака!

— Моему отцу на меня наплевать.

— Не похоже. Он как раз выглядел скорее взволнованным, в отличие от обычного.

— К чему вы клоните?

— Мне просто интересно, что заставило его передумать.

— Как это вас касается?

— Полегче на поворотах, девочка! Все, что происходит в моем баре, меня касается.

— Вы же не думаете, что он способен на убийство?

— Я не знаком с твоим отцом.

— Вы же сами знаете, Дабл по сравнению с ним просто великан!

— Когда ты пьян, ты гораздо меньше.

— Все ненавидели Дабла.

Роби оглядел пустой зал.

— Может быть, и так, но я не могу представить, чтобы кто-то решился пойти на такой риск.

— Я не понимаю, почему это так вас беспокоит.

— Связаться с Даблом и Снейком — значит, связаться с Джойсом, а это не очень хорошо для бизнеса.

— Я не заметила, чтобы сегодня здесь было меньше людей.

— Неизвестно, как все обернется, а я не люблю, когда в жизни что-то меняется.

— Это все, что вы хотели мне сказать?

Роби на мгновение замолчал, пристально глядя на Мабель.

— Это все, да… пока.

В последующие дни весь город стал перешептываться. То, о чем его жители думали, сидя у себя дома, вышло на поверхность, сначала в сердце леса, в альковах, в подвалах, где люди встречались тайно. Гигант, считавшийся непобедимым, был сражен мстителем, инкогнито, удивительным существом, явно сверхчеловеком, который противостоял самому Джойсу. Вид трупа, плавающего в реке, разрушил все принятые ранее формы рабства. Приходило постепенное осознание того, что прежде дремало где-то в подкорке, что-то начало клокотать внутри, это что-то было всегда, это что-то также существовало в их родителях, в их предках. Люди робко поднимались с колен, утешая друг друга, обретая новое чувство собственного достоинства, как птенцы, что пробуют летать.

Сообщество росло, самоорганизовывалось. Взаимные обиды превратились в общий сдержанный гнев, это будоражило людей, они были готовы бороться за свои права. В конце концов пришло осознание того, что восстание — это единственный способ вновь не родиться мертвецом. Никто не вспомнил уроки истории, которые учат, что бесполезно сжигать идола, чтобы поставить на его место копию, что все идолы ненавистны, что жертвы легко превращаются в палачей, не испытывая ни малейших угрызений совести. Люди не хотели оглядываться назад. Их заботил только настоящий момент, которой, быть может, обернется победой. Произносились громкие слова: «борьба» и «сопротивление», слова, которые все еще были у людей на устах с прошлой войны. Чем больше они говорили, тем увереннее становились, но все равно оставались скрытными, терзались сомнениями, а страх витал вокруг, как пьянящий аромат. Рождались новые мысли, а потом их стали записывать, облекать в форму, чтобы воплотить в манифест. Появились требования, а также средства для их удовлетворения. Были заложены основы профсоюза. Сообщество протестующих неуклонно росло. Они постоянно тайно собирались и чувствовали себя все сильнее и сильнее. Страх исчезал по мере того, как люди произносили важные речи. Они почти забыли о Линче и его авторитете. Главное было не ошибиться в противнике. Люди думали, что игру можно выиграть, если они будут едины и достаточно многочисленны. Вскоре их стало больше, и когда наконец встал вопрос о том, кто найдет в себе силы и мужество, необходимые для того, чтобы поднять восстание, стало ясно, что нужен лидер, харизматичный вождь, который поведет за собой все стадо.

Они искали в своих рядах такого человека, но не находили. Люди размышляли. Произнесли одно имя, потом повторили и на нем и остановились.

Как будто иначе и быть не могло. Но человек, отзывающийся на это имя, был не их роду и племени.

Их было не менее сотни, они шли через площадь. Многие держали в руках музыкальные инструменты, струнные или духовые. Молчаливые музыканты, составляющие теперь большой оркестр, — те, кто раньше репетировал в одиночку или небольшими группами. Они двигались со всей серьезностью, шагали нестройно, но в одном темпе, как солдаты с оружием в руках, идущие на передовую, не зная, что они там увидят и что такое эта передовая на самом деле. Те, кого всегда устраивало положение дел, шли вперед к какому-то немыслимому ранее идеалу, те, кто всегда ходил небольшими группами, теперь шли тесным строем. Геометрия бойцов. Они шли решительно, они поддерживали друг друга, то было настоящим мужеством, которое заставляет верить, что всегда есть на кого положиться, даже не задумываясь о том, что этот кто-то — только ты сам.

Женщины смотрели из окон, как они проходят мимо. Будущие герои еще до первого боя оказались втянуты в войну, которая была объявлена столько лет назад; разве они думали когда-нибудь, что осмелятся на такое. Чувствуя, что за ними наблюдают, они не отнекивались от будущей славы, которую им пророчили. Не смотрели они и на статую генерала, не обращали больше внимания на этого древнего воина, плечи которого были покрыты коркой из засохшего помета, на этого доблестного солдата в лохмотьях, закрепленных четырьмя ржавыми болтами; его вытянутая вперед сабля была направлена в противоположную сторону от их собственного пути. Они собирались встретиться со своим вождем, они знали, где его найти. Они договорились о том, что именно он поможет им стать героями, именно он сделает из их группы настоящее войско.

Они пошли медленнее из-за человека с кларнетом, который выдул первую ноту, и зазвучала мелодия, музыка, которую играют, чтобы войны казались не такими ужасными. Инструменты зазвучали в унисон. Вскоре группа покинула площадь. По мере того как они проходили по улицам, все больше мужчин присоединялось к ним, их привлекла музыка. Потом появились слова, и они слились в песню, которую на улицах пели хором. Они пели, чтобы убедить себя в собственной силе, чтобы выйти из вечного оцепенения.

Они подошли к «Адмиралу». Голоса стихли, и инструменты один за другим замолкли, мелодия потухла, как пламя, лишенное кислорода. Человек с кларнетом, которого все звали Лаз, вошел в бар первым, и немногочисленные завсегдатаи недоуменно переглянулись. Он сел за стол и положил на него кларнет, который напоминал шею высовывающегося из мутной воды баклана с тонким клювом; вокруг витал сигаретный дым. Остальные мужчины последовали за ним. Некоторые сели рядом с Лазом, другие расположились за соседними столиками. Они заказали пиво. Говорили тихо, перешептывались, кивали друг другу и бросали довольно красноречивые взгляды в глубину зала. Линч сидел за первым столиком, прямо напротив выходящего на улицу большого окна. Через некоторое время никто уже не обращал внимания ни на него самого, ни на то, что под столиком он прятал оружие.

Лаз допил свое пиво, затем встал, и те, кто сидел за его столом, тоже поднялись. Он медленно направился в глубину зала. Когда он проходил мимо мужчин, те вставали и стояли, как вколоченные в пол гвозди, и это было прекрасное зрелище: даже Линч поднялся, чисто рефлекторно, и тут же сел обратно. Лаз шел, и люди вокруг него еле сдерживали эмоции. Подойдя к Гоббо, он оглядел бар, чтобы расхрабриться. Чтобы выполнить возложенную на него миссию, стать тем, кого наверняка навсегда запомнят. Никто из мужчин не опустил взгляда. Некоторые держали стаканы обеими руками, как свечу. Эта сцена напоминала конец религиозной процессии, люди доверились этому человеку, хотя еще не знали, согласится ли он принять их предложение, не говоря уже о том, достойны ли они его согласия. В баре было необычно тихо, изредка раздавался скрип зажигалок. Все девушки стояли, прижавшись к перилам, как будто смотрели представление, как будто были вне игры и принимали в ней участие лишь в качестве зрителей. Лаз быстро сел между Гоббо и Мартином. Наступила тишина.

— Тебе что-нибудь нужно? — спросил Гоббо через мгновение, не отрывая глаз от своего пустого стакана.

Лаз прочистил горло и заговорил тихо, чтобы не услышал Линч:

— Мы решили попросить Джойса улучшить условия нашего труда.

— А мне какое дело, и хватит шептать, — громко ответил Гоббо.

— Мы хотим, чтобы ты нам помог.

— С какой стати? Это ваши требования, а не мои. — Гоббо поднял голову и уставился на мужчин, толпящихся у стола, затем остановил взгляд на Лазе. — Похоже, вы и сами можете справиться, — заметил он.

— Мы знаем, что ты перед Джойсом не отступишь.

— Кто это тебе сказал?

— После всего, через что ты прошел, всего, что ты нам рассказывал, не думаю, что отступишь… а мы в этой дыре всю жизнь прожили.

Гоббо посмотрел на Мартина.

— Ты был в курсе?

Мартин покачал головой.

— Почему он не в курсе?

— Теперь в курсе, — ответил Лаз.

Гоббо с любопытством посмотрел на него.

— Ты согласен? — спросил Лаз.

— Сначала закажи нам по пиву.

Мужчина кивнул Роби. Мабель принесла пиво и поставила кружки на стол. Она уже собиралась вернуться к бару, когда Гоббо спросил ее, не хочет ли она остаться. Удивленная, она посмотрела на моряка и на мгновение замешкалась. Несколько мужчин потеснились, чтобы освободить для нее место напротив отца, и она присоединилась к группе. Гоббо стукнул своим стаканом о стакан Мартина, и немного пены взлетело вверх, как на море у пирса.

— Что думаешь?

Мартин колебался, обеспокоенный присутствием дочери.

— Никто не спрашивает моего мнения.

— Я спрашиваю.

Мартин сделал глоток.

— Ты, должно быть, единственный, кто сможет ему противостоять, — сказал он с ноткой иронии в голосе.

— И ты готов пойти со мной… чтобы противостоять ему?

— Он нам не нужен, — вклинился Лаз.

— Я не с тобой разговариваю, и если тебе это не нравится, можешь идти!

Лаз нахмурился. Гоббо все еще смотрел на Мартина.

— Что скажешь?

— Скажу, что кто-нибудь другой справится лучше.

— Я не кого-то спрашиваю, а тебя.

— Мне нужно подумать…

— В любом случае или так, или никак, — сказал Гоббо, повышая голос.

Мартин почувствовал, что все взгляды устремлены на него.

— Ну что, подумал?

— Я не уверен, что все с этим согласны.

— Конечно, все согласны, не так ли?

Никто не ответил.

— Мы будем делать то, что ты скажешь, — сказал через некоторое время Лаз.

— Что ж, договорились, и ты тоже с нами пойдешь, — сказал моряк, показывая на Лаза своим стаканом.

Тот кивнул. Гоббо допил пиво, затем встал. Пересек зал, и мужчины исчезли, как картонные фигурки, в которых попала пуля в тире. Дойдя до столика Линча, он с высокомерным видом встал перед ним.

— Запомни каждое слово, — сказал он.

— Что такое?

— Когда будешь рассказывать Джойсу о том, что услышал, передашь ему каждое слово, главное, сообщи, что объявлена всеобщая забастовка.

В баре зашумели.

— За кого вы меня принимаете? — спросил Линч.

— Ты же в любом случае ему все докладываешь.

— Никто мне тут не указывает.

— Я не указываю, а утверждаю.

Линч сидел в задумчивости, подозрительно смотря в зал. Рабочие уставились на него, успокоенные словами моряка и его апломбом.

— Я бы на твоем месте принял к сведению, что в ближайшие дни крысы побегут с корабля, — добавил Гоббо с улыбкой.

Линч ничего не ответил, медленно встал и на негнущихся ногах вышел из бара.

Гоббо вернулся на свое место.

— Действительно ли необходимо объявлять забастовку? Может, до этого не нужно было доводить? — спросил Лаз.

Моряк весело на него посмотрел.

— Разве на китов охотятся с помощью зубочистки? — бросил он.

Линч немедленно обо всем доложил Джойсу, разумеется не упомянув, что Гоббо его об этом попросил. При упоминании о забастовке Джойс вцепился в подлокотники, пытаясь изо всех сил сдержать гнев. Линч утверждал, что никто в «Адмирале» не обратил внимания на его присутствие, что он держит ситуацию под контролем. Джойс знал этого человека, он понимал, что Линча трудно не заметить, что он прежде всего ищет выгоды, что он не очень умный и хитрый. Что бы ни случилось дальше, Линч будет служить и тем, и тем, думая, что сможет одурачить обе стороны. Джойс не стал долго его задерживать и отправил обратно в «Адмирал»: Линч должен был передать, что он выслушает требования рабочих в ближайшее время, но только если они заступят на работу.

Вернувшись в «Адмирал», Линч передал сообщение, а затем подошел к стойке, чтобы заказать выпить.

— Нам нужно поговорить, — сказал Гоббо из глубины зала.

— Пожалуйста, говорите, — ответил Линч, оборачиваясь.

— Так вот, мы бы хотели, чтобы ты ушел.

— Я имею право тут находиться.

— Верно, право имеешь, но лучше быть одному, чем в плохой компании, так?

Линч ничего не ответил. Он задумался, с вызовом посмотрел на моряка. Остальные улыбались, когда он выходил из бара, и они бы даже отпустили парочку колкостей, если бы заранее об этом договорились.

Сначала выступил Гоббо, потом Лаз. Дискуссия была недолгой. Моряку не пришлось снова брать слово. Все согласились, что предложение Джойса было неприемлемым.

На следующий день ни один грузовик не выехал из каменоломен. На электростанции было обеспечено минимальное обслуживание, только для нужд населения, чтобы в долине был свет.

Когда-то, поселившись в долине, Джойс дал работу некоторым людям, а затем со временем и всем, так или иначе. Тот, кого тогда считали своего рода мессией, стал эксплуататором и тираном. Вон он, смысл истории. Закончилось ли время Джойса? Было ли начало восстания его собственным концом? Он читал книги о создании империй и об их крахе. Он знал, что слабые всегда в конце концов побеждают, но не за счет того, что стали сильнее, а потому что сильные становятся слабее и против толпы, лишенной разума и страха, ничего нельзя поделать. Знал, что то, что строится, с первого заложенного камня уже предвещает разрушение. Что строители и камни в конце концов исчезают, что только идеи иногда переживают века и катастрофы, нарушая равновесие, каким бы хрупким или устойчивым оно ни было. Джойс построил столько стен, что забыл о силе идей, о том, что надо придумывать новые идеи и поддерживать старые.

Он ждал этого момента с того самого дня, когда впервые снял номер в гостинице. Сидя в кресле в тускло освещенной комнате номер тридцать два, он потянулся к сумке, открыл ее и сунул туда то, что, как он надеялся, ему никогда не придется использовать, затем поставил сумку обратно на пол. Потом встал и вышел из комнаты. Прежде чем покинуть здание, он проверил через смотровое окошко, на своих ли постах охранники, и порадовался, что хорошо им платит. Его интересовало, как долго они будут хранить ему верность, если все пойдет не так, как надо.

Как только он покинул здание, мужчины поприветствовали его. Трое из них вышли встретить и проводить Джойса. Они пересекли улицу, но в здание, где жили его жена и сын, Джойс вошел один. Был вторник.

Джойс узнал голос Изобель по ту сторону двери столовой. Он замер на мгновение, слушая, что она читает Элио:

А я, стоя в ночи, опустив взгляд, наблюдаю

за великой болью, за кошмарными снами,

Провожу ласковой рукой, не касаясь лиц,

Жар спадает, сон становится прерывистым.

И тогда я пронзаю тьму, появляются новые люди,

Земля погружается в ночную тьму,

И я восхищаюсь красотой того, что есть земля.

Переходя от кровати к кровати, я сопровождаю

глубокий сон спящих, каждого из них,

И в своих снах я вижу сны других спящих,

Ибо сам становлюсь этими спящими…

Изобель замолчала при первом же ударе в дверь. Джойс вошел, увидел, что Элио стоит рядом с матерью, оба они были удивлены, что он явился в будний день. Изобель обняла сына за плечи, закрыла книгу, заложив страницу пальцем в том месте, где остановилась. Джойс прочитал название и имя автора на обложке: «Листья травы», Уолт Уитмен. Он коротко обрисовал ситуацию. Изобель обратила внимание на отрывистые интонации мужа, и ее беспокойство сменилось удивлением. Нельзя было терять ни минуты, добавил он, приказав жене собрать чемоданы, чтобы как можно быстрее увезти ее и сына, пока все не уляжется. Вопрос нескольких дней. Отъезд уже был запланирован на следующую ночь. Изобель спросила, почему они должны уехать. Джойс не хотел вдаваться в подробности. Она же не хотела покидать город, не предупредив родителей. Он сказал, что это не очень хорошая идея, что это может подвергнуть их всех опасности, но обещал организовать отъезд ее родителей, если ситуация выйдет из-под контроля. Джойс говорил без своих обычных язвительности и циничности. Изобель чувствовала, что искренность, которую проявил ее муж, свидетельствует о серьезности ситуации. Она все еще обнимала Элио. Ребенок уставился на отца широко раскрытыми глазами, прижимая книгу к груди. Перед тем как уйти, Джойс посмотрел на женщину и ребенка так, словно впервые они были важнее его амбиций.

Он вернулся к себе и поднялся в комнату номер тридцать два, чтобы обдумать последовательность предстоящих событий. Выиграть время, чтобы восстановить контроль над ситуацией. И согласился принять забастовщиков на следующее утро на теплоэлектростанции.

Опираясь на край фонтана, Эли стоял под защитой генерала. Железным наконечником костыля он старательно что-то писал на воде, выводил вымученные буквы, наклонив голову вперед так, что его щеки исчезли под густыми седыми волосами, которые он стриг только раз в год, так что виден был лишь крючковатый нос, похожий на нарост на голой скале. Он не обращал внимания на солнце, лучи которого жгли ему спину, шею и затылок. Уже несколько дней колющая боль пронзала бедро, доходя до низа живота. Он никому не рассказывал об этом, ничего не показывал, прятался, когда боль становилась слишком сильной. Он поклялся себе, что ни один врач больше никогда к нему не прикоснется.

Он скрипел зубами, набивая трубку табаком, смешанным с травами, которые помогали облегчить боль, насколько это было возможно. Зажег спичку, поджег табак и сделал длинную затяжку. Прошло несколько минут, и он перестал думать о костях, теле и мышцах. На поверхности воды проступило изображение — молодое лицо в прозрачном овале, закрепленном на надгробии. Это была его жена Лина, у нее появилось тело, которое он так когда-то желал, которое так долго было покрыто землей и травой. Он откинул голову, умоляя солнце заставить изображение исчезнуть.

— Я тебе не мешаю?

Эли чуть заметно благодарно улыбнулся, почти детской улыбкой, которую скрывала борода.

— Ну что ты, — сказал он, с нежностью глядя на внучку.

— Прости, что я так долго не приходила.

— Главное, что ты здесь.

— Как у тебя дела?

— Получше.

Мабель положила руку на исхудавшее плечо старика.

— Пойдем прогуляемся, — сказала она.

— Хорошая мысль, уже почти время обедать, я тебя приглашаю.

— Куда?

— Домой, конечно!

Наступило долгое молчание. Мабель отдернула руку. Генерал в фонтане все еще храбро сражался с врагом.

— Это не очень хорошая мысль, — сказала она, чуть помедлив.

— А я считаю, что лучшей мысли у меня еще не было.

Мабель села рядом с дедом.

— Я не очень хочу туда возвращаться, и я не думаю, что они будут рады меня видеть.

— Твоя мать все еще читает разную чепуху, но она прошла долгий путь с тех пор, как ты уехала. А твой отец не такой. Знаешь, мужчины часто говорят о том, что у них на уме, слишком поздно или вообще не говорят, а иногда даже не понимают этого. Твой отец, например, вообще не знает, как это делается… не больше, чем кто-либо другой.

Мабель задумчиво смотрела на небо.

— Я не уверена, что могу их простить.

— А никто и не говорит, что их нужно прощать, и, кроме того, подумай о братьях, они будут очень рады снова увидеть тебя.

Мабель представила себе улыбку Люка, но тут же помрачнела.

— Ты и правда думаешь, что они могут измениться?

— Конечно, нет.

— В чем же тогда смысл?

— Им не нужно меняться, потому что они оба знают, что были неправы… Им просто нужно найти слова, чтобы признать это, а без тебя они не смогут этого сделать.

— Ты хочешь сказать, что у меня нет выбора.

— Выбор есть, но я просто говорю, что так будет лучше для всех.

Группа человек из десяти шла через площадь, все размахивали руками. Они были во фланелевых штанах и чистых рубашках и отбрасывали гладкие тени. Эли с удивлением смотрел, как эти люди проходят мимо, ожидая, когда они уйдут.

— Странно, они обычно не здороваются со мной… Кроме того, сейчас не тот день и не тот час, чтобы разгуливать в такой одежде.

— Ты не в курсе?

— Не в курсе чего?

— Рабочие решили бастовать.

Эли ударил рукой по воде.

— Черт возьми, забастовка, ничего себе!

— Решили вчера вечером в «Адмирале». Папа ничего тебе не сказал, когда вернулся домой?

— Нет.

— Но он был там, он даже один из лидеров — вместе с Гоббо, это бывший моряк, и есть еще некий Лаз…

— Твой отец возглавляет бастующих, да разве может такое быть?

— Его этот моряк за собой и потянул.

— А остальные ничего не сказали?

— Моряк не оставил им выбора, его все слушаются.

Эли посмотрел на северо-восточный угол пустой площади, где исчезли мужчины.

— Теперь ясно, почему они со мной поздоровались. — Опираясь на костыли, он встал. — Можешь рассказать мне все подробности по дороге, ты же знаешь, что твоя мать подает обед в одно и то же время, и не позже.

Прошли сильные дожди, и тропинка стала похожа на шелушащуюся от солнца кожу. Старик сосредоточился на ходьбе. Действие трав, смешанных с табаком, ослабевало. Один костыль часто проваливался в колею, и Эли морщился, опираясь на второй, чтобы не упасть и чтобы боль в культе была не такой острой. Мабель шла рядом на случай, если он споткнется. Она рассказала ему все, что знала. Эли не задавал вопросов. Чем ближе они подходили к дому, тем больше Мабель думала о том, что сейчас произойдет, и о наихудшем варианте развития событий. Вскоре она замедлила шаг, чтобы пропустить деда вперед. Он подошел к воротам и остановился, чтобы перевести дух, и подождал Мабель.

— Иди первой, — сказал он, мотнув головой в сторону входа.

— Лучше ты.

— Нет, моя дорогая, иначе подарок окажется не таким прекрасным.

— Я не уверена, что это подарок для них; и что я должна им сказать?

— Здравствуйте.

Мабель улыбнулась. Отступать уже было поздно.

Она толкнула калитку, пересекла пространство, отделявшее ее от крыльца, и поднялась по ступенькам. На мгновение замешкалась перед дверью, затем подняла руку, чтобы постучать.

— Насколько я знаю, никто не стучит, чтобы попасть в собственный дом, — сказал Эли, который шел за ней.

Мабель осторожно повернула ручку, толкнула дверь и вошла. Много времени спустя она попытается восстановить всю сцену, упорядочить все увиденное. После минутного изумления, вызванного появлением дочери, Марта посмотрела вверх, затем подошла к серванту, словно вспомнив о чем-то важном, открыла его, взяла тарелку, столовые приборы и стакан и поставила их между Люком и Марком, которые немного пододвинулись. Братья были в восторге, это читалось на их лицах, но лишь Люк не мог сдержать эмоций. Он нашел стул и поставил его рядом с собой. Эли занял свое место в конце стола, испытывая облегчение оттого, что наконец-то можно присесть. Мартин проследил за ним взглядом и смотрел на него, пока Мабель устраивалась между братьями.

— А что, мне же еще можно время от времени приводить гостей, — обратился к зятю старик.

Мартин повернулся к жене.

— Я и не возражаю, — сказал он.

Марта кивнула:

— Ну тогда давайте обедать.

— Я голоден, — сказал Люк, беря кувшин с водой.

Он налил воды в стакан сестры.

Марта положила на каждую тарелку по порции тушеного кролика и картофеля, и все принялись за еду. Никто больше не говорил. Потом Эли поковырял вилкой в зубах, чтобы убрать полоску волокнистой плоти, а затем сказал:

— Я слышал, идет забастовка.

Мартин не отреагировал.

— У входа в каменоломни проезд завалили, сегодня никто не смог работать, — сказал Марк.

— А на электростанции?

Мартин казался бесстрастным. Он закончил жевать и только потом ответил:

— Самый минимум делаем.

Старик стукнул ручкой вилки по столу.

— Я считаю, что это чушь собачья, — сказал он.

— Забастовка?

— Нет, я имею в виду минимальное обслуживание. Было бы хорошо, если бы все некоторое время пожили в темноте.

— Это не от меня зависит.

— Но, похоже, ты не самый последний человек в этой истории, — лукаво заметил Эли.

Мартин посмотрел на дочь, и в его глазах не было ни малейшего упрека. Эли поднес кусок мяса ко рту и начал медленно жевать:

— Если бы мне кто-нибудь сказал об этом, я бы не поверил. Вы к Джойсу пойдете?

— Ждем ответа, примет ли он нас.

— Долго не бастуйте, нам всем нужна ваша зарплата, — вклинилась Марта.

— Скоро будет тебе зарплата, Джойсу невыгодно, чтобы работа простаивала, — сказал Эли.

— Надеюсь, ты прав.

— А этот Гоббо, он человек надежный?

Мартин снова взглянул на Мабель.

— Он на нашей стороне, — сказал он.

— Если бы мне кто-нибудь сказал об этом однажды, — повторил Эли, вытирая пустую тарелку кусочком хлеба, а затем повернулся к дочери: — Я съем еще одну картофелину с подливкой.

Марта встала, чтобы положить отцу добавки. Старик кивнул в знак благодарности. Все удивленно посмотрели на деда, потому что обычно он ел как птичка.

— По-моему, только мне обед по душе, — сказал он, тут же начав разминать картофель в подливке.

— И мне чуток, — попросил Люк.

— Отлично, парнишка, тебе нужно набираться сил.

Они подмигнули друг другу, затем старик прищелкнул языком и чуть приподнялся.

— Хорошо, что мы снова вместе… Ты ведь этого хотела?

Марта положила Люку добавки, затем встала рядом с Мабель.

— Положить тебе еще немного? Что-то ты худющая.

— Спасибо.

— Блин блинский, это просто отлично, — сказал Люк.

Джойс согласился встретиться с бастующими на электростанции, чтобы выслушать их требования. Когда люди вошли в помещение, он уже был на месте, расположившись в холле со своими вооруженными охранниками. При виде новоприбывших привязанные к перилам собаки просунули большие головы между балясинами и зарычали, скаля зубы через намордники. Один из охранников задвинул тяжелую дверь, запер ее и присоединился к своим. Из окон под потолком шел свет, и люди казались вырезанными из бумаги фигурками.

На лице Лаза отразился страх. Мартин казался безразличным и рассматривал длинный коридор. Гоббо смотрел прямо на Джойса, как готовый к сражению гладиатор. Единственным звуком было поскуливание собак, слюна капала из их сжатых намордником пастей на пол, скапливаясь в маленькие лужицы на расстоянии трех-четырех метров друг от друга. Одна лампочка слабо мерцала, затем нить накаливания потухла, и один из охранников вместе со своей собакой погрузился в темноту.

О металлические перила что-то звякнуло.

— Я хочу, чтобы забастовка немедленно прекратилась, — властно сказал Джойс, и по зданию разнеслось эхо его слов.

Было решено, что Гоббо заговорит первым. Он ждал, когда снова наступит тишина.

— Это зависит от вас, — спокойно ответил он.

— Полагаю, речь идет о деньгах.

Моряк посмотрел на каждого из своих спутников, затем снова на Джойса.

— Речь идет об условиях труда и о человеческом достоинстве.

Джойс взмахнул рукой, имитируя стрельбу, и поочередно тыкнул в каждого из забастовщиков.

— Я могу расстрелять вас всех на месте, если захочу, и на этом все закончится.

Лаз нервничал все больше и больше.

— Если вы хотите превратить забастовку в войну, то именно это вам и следует сделать. История полна подобных примеров. — Джойс опустил руку и крепко ухватился за перила, как будто певец в оперном театре. — Сначала вы должны назвать мне имя убийцы Дабла.

— Что это даст?

— Говорите, или разговор окончен.

Гоббо протянул руки. Люди Джойса подняли оружие.

— Преступник перед вами, — торжественно сказал он.

— Я тебе не верю.

Мартин положил ладонь на руки Гоббо, чтобы тот их опустил.

— Это я убил его! — сказал он.

— Хватит кривляться!

Гоббо улыбнулся.

— Скажи еще, что и ты убийца, — обратился Джойс к совершенно разбитому Лазу.

— А снаружи их сколько, всех и не перечесть, — быстро сказал Гоббо, чтобы не дать Лазу времени на ответ.

Джойс приказал своим людям опустить оружие.

— Похоже, мы зашли в тупик, — сказал он.

— Вы единственный, кто знает из этого тупика выход.

— Мне нужно подумать.

— Хорошо, думайте, но на работу мы не выйдем.

Лаз развернулся. Подошел к выходу, как грешник, покинувший исповедальню, затем отодвинул металлический засов и начал открывать дверь. Гоббо и Мартин последовали за ним медленным шагом.

— Останься, я хочу поговорить с тобой, — сказал Джойс.

Гоббо обернулся.

— Я?

— Ты.

— Мне нечего от них скрывать.

— Бояться нечего… или ты боишься остаться тут один?

Лаз уже вышел из здания. На земле лежал прямоугольник света, похожий на ковер, шитый золотыми нитями.

— Иди, — сказал Гоббо Мартину.

— Ты уверен?

— Да, я недолго.

Мартин повиновался.

— Закрой дверь. — сказал Джойс.

Гоббо опустил засов. Затем вернулся и встал перед Джойсом.

— Так это ты тот самый знаменитый моряк.

— Говорите, что хотели, и покончим с этим.

— Почему ты с этими подонками, ты ведь даже не работаешь на меня?

— Это вас не касается.

— А если я предложу тебе столько денег, что хватит на всю оставшуюся жизнь?

— На всю оставшуюся жизнь! И сколько, по-вашему, это будет?

— Можем обсудить.

Гоббо сделал вид, что задумался.

— Я сомневаюсь, что у вас достаточно средств, чтобы заплатить мне за предательство.

— У каждого человека есть своя цена, и у меня много денег.

— Что мне делать с вашими деньгами, я ничего не собираюсь покупать.

Джойс начал выходить из укрытия. Его люди хотели сопроводить его, но он приказал им не вмешиваться. Он спустился по лестнице и подошел к Гоббо. Мужчин разделяло меньше метра, они смотрели друг другу в глаза.

— Знаешь, что я думаю? — спросил Джойс. — Я думаю, ты слишком умен, чтобы тратить свое время на их защиту.

— Если я правильно вас понял, то я был бы дураком, если бы предал их.

Джойс удивленно поднял брови.

— Чего же тебе надо, если не денег… Хочешь мне отомстить?

— Нет, и им тоже на вас плевать, они просто не могут больше терпеть такую жизнь.

Джойс сердито потянулся к двери, но остановился на полпути.

— До меня им никогда не дорасти. Они предпочитают уничтожить меня, потому что то, что я собой представляю, показывает, что они вообще никогда не смогут превзойти самих себя. И даже если я пойду у них на поводу, они не станут жить лучше… и ты это знаешь.

— Я также знаю, что их дело справедливо, поэтому и согласился быть их лидером.

— Их дело? Только не говори мне, что ты в него веришь. Они делают общее дело только для того, чтобы недостатки каждого из них не были заметны, делают, чтобы скрыть отсутствие амбиций и мужества.

— Возможно, не все думают так, как вы…

— Если только ты не скрываешь свои истинные амбиции и не используешь этих людей в своих целях.

Гоббо показал ладони.

— Вы видите тут где-нибудь амбиции?

Поняв, что голыми руками Гоббо не возьмешь, Джойс принял серьезный вид.

— Могут пострадать люди, — сказал он.

— Только от вас зависит, чтобы этого не случилось.

— Один мой человек уже мертв, убит.

— Эта свинья получила по заслугам, — сказал Гоббо, и в его взгляде промелькнула ярость.

Джойс помолчал.

— Я вот думаю, восхищаться тобой или жалеть? — спросил он с сарказмом.

— Лучше бы вы вообще обо мне не думали, — ответил Гоббо тем же тоном.

Он сделал шаг назад. Охранники опять направили на него оружие, собаки громко залаяли.

— Думаю, нам больше нечего сказать друг другу, — сказал он и вышел.

Джойс в изумлении смотрел ему вслед.

Линч уже давно ушел; Джойс покинул здание посреди ночи, он был в старой, потертой кожаной куртке, в руках держал небольшой плоский чемоданчик. Два охранника поспешили ему навстречу. Он объяснил, что уезжает на некоторое время и что на этот раз ему не нужна их защита. Что он скоро вернется. Его обычная властность исчезла, голос звучал хрипловато, как будто ломался, как в подростковом возрасте, чего уж никак нельзя было ожидать от такого человека.

Подошла собака и обнюхала ему брюки. Джойс наклонился и сел на корточки, как следопыт. Поставил сумку на землю, не отпуская ручку, и стал гладить свободной рукой животное. Он в последний раз погладил собаку по голове и выпрямился, а затем ушел под удивленными взглядами охранников. Каждый раз, когда он проходил мимо уличных костров, их яркий свет слепил ему глаза, а затем как будто провожал ударом в спину. Беспорядочные тени плавали вокруг, как кусочки обгоревшей ткани. Когда он миновал последний костер, люди, не сводившие с него глаз, увидели, как его куртка потеряла блеск, а потом на ней перестали играть блики от пламени. Джойс погрузился во тьму, пропал в глубине улицы, которая все еще носила его имя, превратился в обычного человека, как будто все, что до этого момента составляло его жизнь, ушло в небытие. Охранники долго стояли и смотрели на то место, где исчез их начальник. Один из них окликнул остальных и спросил, куда, по их мнению, мог пойти Джойс в полном одиночестве, посреди ночи, с чемоданом в руке.

— Это был не чемодан, — ответил кто-то.

— Ну почти чемодан.

— Может быть, мы его больше не увидим, — заметил один из охранников.

Все разом заговорили.

— Он сказал, что ненадолго.

— Он был не таким, как обычно.

— Он встречался с забастовщиками.

— Он не отступит.

Охранники продолжали беседу, попивая кофе и покуривая самокрутки, и собаки спокойно лежали у их ног.

Джойс долго стоял на углу улиц Джойс-Принсипаль и Джойс-4, откуда он мог наблюдать за переполненным «Адмиралом» без риска быть замеченным. Его охватила глубокая печаль. Он очень старался убедить себя в обратном, но сейчас хотел бы присоединиться к рабочим, слиться с ними, оказаться принятым этими людьми, одним из которых которых он мог бы быть. Таким, как тот работяга, что сейчас поднимал стакан с отсутствующим видом, как это бывает накануне большой битвы. Он мог бы быть одним из этих людей, поскольку когда-то и был одним из них, но всю жизнь старался об этом забыть. Он крепче сжал свою ношу и встряхнулся. Кое-кого он узнал. Линч в своей неизменной шляпе стоял, облокотившись на стойку; утром он говорил с рабочими и передал им, что хозяин ждет их для разговора на теплоэлектростанции. Когда Джойс вызвал его к себе, Линч хотел узнать его намерения, и он специально ответил, что готов уступить бастующим. Так что Линч, по мнению Джойса, обязательно должен был уже рассказать об этом людям в баре, чтобы выставить себя героем. Джойс выбрал Линча в помощники прежде всего за его трусость, за то, что тот был человеком, которого можно прочесть, как открытую книгу. Он также увидел моряка и двух парней, которые сопровождали его на ТЭЦ. Поискал взглядом девушку, о которой упоминали Дабл и Снейк, но не увидел ее.

Когда Джойс достаточно насмотрелся на фигуры в «Адмирале», он повернул назад и пошел по переулкам, иногда сворачивая под прямым углом, без колебаний, ведомый таинственной нитью. Он избегал редких пятен света, исходящего из освещенных окон, не из страха, что его узнают, а чтобы не поддаться искушению постоять в этом свете и не быть вынужденным изменить свой путь, возможно даже повернуть назад. Погрузившись во тьму, он шел вдоль домов, направляясь туда, где вскоре сможет созерцать то, что останется от его славы.

Солнце за холмом словно чего-то выжидало. Собаки подняли морды и завизжали, как крысы. Они почувствовали присутствие Джойса задолго до того, как он дошел до первого костра, именно там, где он исчез в уже рассеивающейся сейчас ночи. Джойс шагал невозмутимо, он был с пустыми руками. Один из мужчин спросил его, не потерял ли он свою сумку, на что Джойс приветливо ответил, что нет, и добавил, что отдал ее тому, кто, несомненно, нуждается в ней больше, чем он. Охранники не понимали, о ком он говорит, но никто не осмелился ничего спросить.

— Можно мне чашечку? — спросил Джойс, указывая на кофейник, стоящий на решетке мангала.

— Конечно, босс.

Мужчина схватил жестяную кружку, висевшую на гвоздике у кресла-качалки. Наполнил ее до краев и передал Джойсу, тот подул на кофе, затем сделал глоток. Потом передал пустую кружку обратно охраннику и сказал, повысив голос так, чтобы все услышали:

— Через час отправляйтесь на электростанцию, я вас там встречу.

— Почему бы вам не пойти с нами?

Джойс подошел к огню и погрел руки, на его лице плясали блики пламени.

— Холостой выстрел, — сказал он; охранники, похоже, не поняли, что он имел в виду, поэтому Джойс добавил: — Когда забастовщики увидят, что я один, они поймут, что я их не боюсь.

— Мы сделаем все, как скажете, — сказал охранник, все еще державший пустую кружку.

Джойс убрал руки от огня и отступил назад. Казалось, он отталкивал от себя пламя; затем он приблизился к зданию и вошел внутрь. Никто не услышал звука закрывающихся замков.

Мартин предупредил, что ночью домой не вернется, что останется в «Адмирале» с забастовщиками и будет ждать утра, чтобы встретиться с Джойсом на электростанции. Он говорил о солидарности и мужестве. Марта сначала удивилась, услышав эти слова от мужа, но затем лишь пожала плечами при упоминании о солидарности, которой никогда не существовало между жителями долины и города. Ее беспокоили эти перемены, вызванные другими изменениями, она их чувствовала, но не показывала виду.

Сыновья ушли после завтрака. Эли сидел в конце стола. Он спросил, остался ли еще кофе. Марта подняла крышку кофейника, чтобы проверить, затем вылила весь оставшийся кофе в кружку отца.

— Давай поделюсь, — предложил он.

— Ничего!

Старик бросил в кофе кусочек сахара, помешал столовой ложкой и схватил кружку обеими руками так, чтобы не держаться за ручку, затем сказал, словно разговаривая с поднимающимся паром:

— Похоже, жизнь набирает обороты.

Марта помолчала.

— Ты туда не пойдешь?

— Я слишком стар, что с меня взять.

Эли поднес кружку ко рту и сделал глоток.

— А ты? На что готова? — спросил он через некоторое время.

— Я тоже мало чем могу помочь.

Эли поставил кружку обратно на стол, ложка скользнула и звякнула о фаянс.

— Я говорю о твоей дочери. — Эли отодвинул кружку, наблюдая за Мартой. — Я думаю приглашать ее сюда почаще, — добавил он.

Марта уставилась на кружку.

— Тогда говори заранее, чтобы я ей положила приборы.

Эли допил кофе, соскреб со дна остатки сахара.

— Ужасно вкусно было.

— Я еще сварю.

— С удовольствием.

Марта пошла за жестяной коробкой в серванте. Бросила кофейные зерна в кофемолку, села на стул, зажала кофемолку коленями, одежда сразу обтянула ее обычно скрытые под юбками формы. Женщина начала рывками вертеть рукоятку, кофемолка задребезжала. Когда зерна были достаточно измельчены, Марта встала, налила на дно кофейника воды, поместила фильтр, заполнила его молотым кофе, закрыла кофейник крышкой и поставила на плиту. Эли не пропустил ни одного жеста дочери, в ее движениях была даже определенная поэзия, которой он раньше не замечал, не обращал внимания.

Большинство людей не знают, как рассказать о мире, о том, почему они в нем, о непонимании, которое их огорчает, поэтому они пытаются приспособить этот мир к себе, придать ему знакомую форму и даже не понимают, что держат его в руках, что в этом и заключается красота мира. Красота как раз в незнании того, что вы держите мир в своих руках. Эли кое-что знал об этом, он работал над ним, над этим миром, но ничего не знал о нем, пока мир частично не рухнул, сначала он потерял ногу, потом жену. После этих трагедий Эли растил внутри гнев и ненависть к себе, но ничего никогда не говорил. Семья всегда кое-как держалась из-за того, что никто ничего не говорил, и это молчание было похоже на ложь, которая появляется, если не говорить правды. Только у Мабель хватило мужества и сил восстать против этого всеобщего молчания.

Наблюдая за дочерью, Эли понял, что без поэзии мир ограничен, а благодаря поэзии он разворачивается в безграничную вселенную. Если бы старик смог облечь свою мысль в слова, он бы объяснил дочери, что именно он чувствовал в тот момент. Но мысль эта была слишком мимолетна, она была новой, бессвязной. О чем думала эта женщина? Эли сопротивлялся желанию спросить ее, чтобы не заставлять лгать. Потому что жесты Марты не могли лгать, потому что она не осознавала, что плавная череда движений, превращающихся в единый жест, наилучшим образом отражала то, что происходит в ее душе. То были не машинальные движения, нет, они были бессознательны, но совершенны. Чтобы убедиться в этом, достаточно было понаблюдать за ней, а до этого Эли никогда не наблюдал за дочерью. Пришло время и ему нарушить молчание.

— Присядь ненадолго, — сказал он.

— Надо обед готовить, придут же голодные.

— Давай, посиди чуток!

— Хорошо, пять минуток.

Когда Марта уже собиралась сесть, раздался удар, похожий на отдаленный раскат грома.

— Похоже, будет гроза, — сказал Эли.

— Похоже на то, — ответила Марта.

Забастовщики покинули «Адмирал» на рассвете. Никто больше ничего не говорил. Все было сказано ночью, проработаны все возможные сценарии и варианты. Гоббо, Мартин и Лаз шли впереди. Линч брел позади. Когда они проходили по Джойс-Принсипаль, то услышали в нескольких кварталах собачий лай. Люди заволновались.

Лай становился все громче. Забастовщики только-только подошли к площади, как увидели, что с противоположной стороны к ним направляются люди Джойса. Их собаки были без намордников, и охранники изо всех сил сдерживали псов, натягивая поводки; люди и сами были похожи на нервных животных. Оружие лязгало и блестело в слабом свете раннего утра.

Эти два отряда старались избежать друг друга. Гоббо приказал своим остановиться перед статуей генерала. Он попросил приготовить инструменты, и музыканты начали играть праздничную мелодию под удивленными взглядами охранников, которые продолжали свой путь к электростанции. Вскоре с площади уже было не различить оружия, остались только инструменты; собак слышно не было, все заполнила музыка. Затем мелодия смолкла, и ее последние ноты еще некоторое время резвились, как птицы, перепрыгивающие перед сном с ветки на ветку. Забастовщики снова отправились в путь. Они вышли из города, проследовали вдоль водохранилища, миновали плотину и увидели внизу электростанцию, с ее тяжелыми проводами, свисающими, как растянутые скакалки; их тени прочерчивали длинные прямые коридоры, которые сужались, как разделительные линии на дне бассейна.

Дверь электростанции была широко открыта. Рабочие рассредоточились, как будто репетировали давно выученную хореографическую партию, только в замедленной съемке. Вокруг трех лидеров образовался круг. Снова заиграла музыка, но на этот раз она быстро стихла. Было слышно, как внутри лают собаки. Несколько забастовщиков встали у входа в два ряда, сделав таким образом коридор. Гоббо, Мартин и Лаз пошли друг за другом. Их похлопывали по плечу, поддерживали, призывали не уступать ни пади угнетателю. На них возлагали надежды.

Первым в помещение вошел Гоббо. Охранники расположились в коридоре на возвышении, как и накануне, только место, которое тогда занимал Джойс, было свободно.

— Где Джойс? — спросил Гоббо.

Одна из собак просунула голову под перила и оскалила пасть. Ее хозяин потянул собаку назад и огрел палкой по спине.

— Скоро будет, — ответил один из охранников.

— Не нравится мне, как это прозвучало; может, это ловушка, нужно уходить отсюда, — сказал Лаз, делая вид, что разворачивается.

Гоббо схватил его за руку.

— Стой на месте!

Почувствовав беспокойство, Мартин поднял глаза на охранника.

— Может быть, он боится и не придет, — сказал он.

Гоббо смотрел на Мартина как человек, который долгое время ставил на кого-то и наконец-то начал выигрывать.

— Он боится? Да ты рехнулся, деревенщина, — усмехнулся охранник.

— Меня зовут не деревенщина.

— Какая разница, как тебя зовут, вы все на одно лицо, люди из долины…

— Моя кровь такого же цвета, как и твоя.

— Это еще предстоит доказать, лучше не нарывайся, — крикнул мужчина, поднимая пистолет.

Гоббо все еще держал Лаза за руку. Мартин оглядел коридор, ожидая, когда охранник опустит оружие.

— Переходите на нашу сторону, он больше не придет, — спокойно сказал он.

— Он прав, — подтвердил Гоббо, — если пойдете с нами, Джойс ничего не сможет сделать, и всем будет лучше. Иначе потом окажется поздно.

— Да не слушайте его! Нам на Джойса жаловаться нечего, — сказал охранник, теперь размахивая оружием, как солдат, готовый к бою.

Его воинственный жест не произвел никакого впечатления на остальных, впрочем, как и речь. Постепенно в охранников закрадывалось сомнение. Они помнили странную прогулку Джойса ночью, и то, что он не пришел на электростанцию, тоже казалось странным, ведь Джойс был очень пунктуальным человеком.

Время шло. Охранники стали беседовать, не обращая внимания на ругательства главного. Джойс сбежал? Может быть, его убили, как Дабла? Неужели их тоже скоро выследит неизвестный убийца? Без Джойса у руля они были не более чем наемниками без всяких обязательств. Возможно, пришло время присоединиться к рабочим и принять их идеалы, по крайней мере притвориться, что они это делают, чтобы спасти свои шкуры. Разговоры прекратились, и наступило долгое молчание. Один из охранников положил пистолет на перила и привязал собачий поводок к балясине. Затем он пошел вперед и стал спускаться к бастующим, его шаги звучали мерно, как маятник. Другие охранники тоже опустили оружие, но главный направил пистолет на коллегу и заорал:

— Пошел обратно!

Его рука дернулась, раздался выстрел, человек рухнул, а вместе с ним в адском грохоте на пол повалились и все остальные мужчины.

Жюли Бланш расчесывала перед зеркалом свои длинные волосы. Она пристально смотрела на свое отражение, и ее глаза были похожи на два маленьких метеорита, летающих в астральной пустоте. После начала забастовки Линч перестал ее преследовать. Но что будет дальше? Она подумала о Марке Вольни. Жизнью определенно управлял странный механизм, слишком сложный, над которым, к сожалению, она не имела никакого контроля. Какой смысл быть красивой, если это не позволяет ей исполнить свое желание? Она больше не могла выносить, что является вещью Линча, и выход был только один. Бежать.

Щетка замерла в воздухе, и Жюли начала тщательно удалять застрявшие волосы, они падали в раковину, как будто оставляя на эмали маленькие царапины. Затем она положила щетку в косметичку, которую засунула в дорожную сумку с собранной накануне одеждой. Все, что ей принадлежало, было в этой сумке, а в другую, поменьше, она положила три пары обуви. В этот момент сумки являлись не вместилищем ее скудного имущества, а констатировали факт ее ухода, ее решение пойти против фатума. Единственный способ показать достоинство, но также и бессилие.

С Марком Вольни она прощаться не станет. У нее на это не было ни времени, ни сил. Жюли предпочитала, чтобы он продолжал думать, что неправильно понял ее намерения. Так для него будет лучше. Это его закалит. И понадобится в будущем.

Жюли Бланш надела простые сандалии, обмотала тесемки вокруг лодыжек и завязала. Затем открыла входную дверь и села на ступеньки, чтобы выкурить последнюю сигарету. В городе было тихо. Улицу перебегала отощавшая собака, она держала в пасти крысу, ее куцый хвост волочился по земле, как развязавшийся шнурок. Когда собака увидела девушку, то побежала быстрее и скрылась за углом.

Жюли услышала вдалеке музыку, знакомую праздничную мелодию, которая показалась ей бесконечно печальной. Затем музыка стихла. Дым от сигареты уносил ветер. Она осознала, что у нее за спиной стоят собранные сумки. Пора. Она затушила сигарету и встала. Когда она наклонилась, чтобы взять сумки, дверь захлопнулась за ней с оглушающим грохотом.

Стоя в воде по грудь, Снейк шарил рукой у берега между корнями ясеня. Вскоре он почувствовал, что уперся в мягкий толстый живот. Он медленно вытянул вторую руку, провел по спине рыбы от хвоста до плавников и крепко сжал бока. Рыба сопротивлялась, Снейк усилил хватку. Он вытащил из воды радужную форель и тут же, не выходя на берег, начал ее есть, еще живую. Он сомкнул челюсти на пульсирующей блестящей плоти, выплевывая серебристую кожу, и время от времени вынимал изо рта застрявшие косточки.

Кроме отсутствия Дабла, ничего из прошлой жизни его не волновало, даже та девушка, которая терпеливо его ласкала, пока он закрывал глаза, чтобы не видеть ее рук и губ, чтобы забыть, что такой уродливый человечек не может надеяться на большое чувство. Единственной силой, которой Снейк когда-либо обладал, он был обязан Джойсу, и то это была иллюзия, за которую Дабл заплатил собственной смертью. Его жизнь была сплошным обманом. У него не оставалось иного выбора, кроме как делать вид, что все в порядке, пока он жил в городе, зная, что, если не притворяться, можно оказаться во власти собственных слабостей. Природа не лгала, у нее не было причин лгать. Каждый компонент в природе имеет свою функцию, более или менее постоянную, замешанную на дикости и благоразумии.

Над рекой пролетела стая птиц. Снейк поднял голову, но они уже были далеко, и он не смог их распознать, поэтому просто смотрел, как они улетают и сливаются с синевой, а может, наоборот, и почему бы об этом не подумать: живые существа и предметы имеют одну суть. С другого берега раздались звуки галопа, но животное скрывали деревья, вскоре звуки затихли и снова зашумела река.

Снейк пришел сюда с единственной целью — слиться с тем, что было, и присматривать за тем, чего уже не было. Он бросил остатки форели в воду, затем вымыл руки и лицо. Несколько чешуек прилипли к щекам, как вбитые в кожу гвозди. Он услышал крики и посмотрел вниз по склону, где десяток расколотых бревен, покрытых смесью сухой грязи и соломы, образовывали что-то вроде частокола. Там никого не было. Крик доносился издалека. Потом стих. Снейк вернулся на берег.

Как и каждое утро, Снейк пошел положить камешек на могилу Дабла. Это был его личный способ построить стену, чтобы отделить то, что есть, от того, чего нет. То была одна из немногих вещей, которым его научили: то, чего больше нет, должно быть скрыто от того, что есть. Впервые он задался вопросом, почему это так. Возможно, потому, что смерть проникает достаточно далеко в то, что живет, и максимум, на что можно надеяться душе, так это что ей не придется смотреть, как гниет собственное тело.

От размышлений Снейка снова отвлек звук голосов, на этот раз более пронзительный. Так что ему не послышалось. Он поспешил вверх по реке, пройдя мимо строящегося палисада. Крики стали более отчетливыми, очевидно, они доносились с виадука. Он вышел на небольшую каменную площадку перед большой аркой. И увидел четыре фигуры, раскачивающиеся в воздухе, как сошедшие с ума маятники. Солнце светило в лицо, и это мешало Снейку различить, кто они, веревок почти не было видно. Через некоторое время его глаза привыкли. Он узнал парня, бросившего в него камень, и официантку из «Адмирала», но двое других были ему незнакомы. Снейк громко крикнул. Ребята перестали раскачиваться и обернулись в его сторону. Снейк подумал, а не присоединиться ли к ним. Но это было не для него.

Затем раздался шум, Снейк сначала не понял его природу. Шум усиливался, как если бы шла звуковая волна. Ребята снова закричали, как будто в панике. Прежняя радость покинула их. Значит, и им Снейк не нужен. Он раскинул руки, как будто хотел, чтобы крики превратились в камни, чтобы его забросали этими камнями, а потом повернулся к востоку, как подсолнух, ищущий яркий свет. Он увидел, как разгорается солнце. Снейк почувствовал, как его лучи жгут ему глаза, почувствовал сильное дуновение ветра, и кровь в его теле наконец-то стала теплой.

Солнце еще не вышло из-за холма, но его лучи освещали небо, и свет с каждой секундой становился все ярче. Как будто были необходимы миллиарды предыдущих рассветов, чтобы именно этот стал самим совершенством. Большие пожелтевшие папоротники, покрытые инеем, росли вдоль тропинки, они были похожи на тощих богатых старушек. Чуть облетевшие буки оделись в багрянец. Река своим монотонным шумом нарушала общую тишину. Затем появилось солнце, его пылающие лучи заиграли на траве, и на тропинке показались три тени, похожие на черных воинов.

Рядом с Люком брела лиса, подволакивая лапки, за ними следовали Марк и Матье, мрачные, похожие на свидетелей на свадьбе. Люк вытянул руку перед мордой животного, уверенный, что почувствует его свежее дыхание на своей ладони. Он мысленно обратился к лисе, поблагодарив ее за то, что она спустилась с неба, чтобы побыть с ним в последний раз, поскольку после этой прогулки он вернет ее в лес, населенный душами; Люк добавил, что больше не будет просить ее вернуться, но навсегда сохранит лису в своем сердце.

Сидя на пне возле виадука, Мабель поджидала братьев. Люк увидел сестру и побежал ей навстречу, позабыв о лисе, и на его лице было написано огромное блаженство. Он взял девушку за руку. Матье и Марк присоединились к ним, и они пошли вместе. Ничего не изменилось, все было как в детстве. Было понятно, как себя вести. Слова были излишни. Они поднялись по склону, Люк шел впереди, все еще держа сестру за руку. Дойдя до верхней площадки, они двинулись вдоль парапета. Мабель остановилась и наклонилась, чтобы посмотреть на свою висящую веревку. Братья прошли подальше, затем сбросили первую веревку, обвязали вторую вокруг пояса и все вместе прыгнули вниз. Как раньше.

Люк, хохоча, закачался на веревке первым. Остальные тоже засмеялись, и их смех едва заглушала река. Они увидели, как мимо пролетела стая домашних голубей из города. Птицы как будто скользили по воздуху, затем ринулись в долину и исчезли в прозрачном небе. Матье перестал раскачиваться и кричать.

— Что это с ними? Они никогда не залетают так далеко, — сказал он.

— Блин блинский, глядите, внизу! — воскликнул Люк.

На правом берегу по тропинке бежал крупный олень. Он остановился у кромки воды, но пить не стал. Олень вертел головой, будто хотел стряхнуть с рогов грязь, а затем побежал по гальке вниз по склону. Вскоре к нему присоединились три молодые самки, и маленькое стадо тут же пустилось скакать, как бы следуя за голубями.

Таков был язык животных.

Ребята услышали крик, а затем увидели, как из-за деревьев показался странный человек, он подошел к виадуку и замер, наблюдая за ними. Раздался ужасающий грохот, и они посмотрели вверх по течению, увидели облако дыма над расколовшейся плотиной и поток воды, хлынувший через образовавшуюся брешь. Они кричали карлику, чтобы бежал, но тот раскинул руки, как огородное пугало. Плотина стала рушиться. Взметнулась огромная волна, она понеслась вперед, сметая все на своем пути. Ребята поднимались как можно быстрее, пытаясь спастись от наступающей воды. К тому времени, когда они достигли виадука, электростанция была уже почти полностью затоплена, паутина, которую так долго плел огромный паук, перестала существовать. Когда они посмотрели вниз, Снейка уже унесло водой; долина, где находился дом Вольни, превратилась в обезумевшую реку, а деревья — в морские водоросли.

Люк не думал ни об отце, ни о матери; они от наводнения не спаслись. Он думал об острове, который появится после этой катастрофы, где его будет ждать дедушка Сильвер, чтобы показать местонахождение сокровищ, и попугай будет спокойно сидеть у деда на плече.

Эпилог

Джойс вытащил электрические провода из клемм и сунул детонатор в сумку. Стоя на коленях на пологом склоне холма, он смотрел вниз на долину. Часть города над плотиной сохранилась, остальное было затоплено, за исключением верхней части виадука, где, как ему казалось, он заметил какое-то движение, но, должно быть, ему привиделось. Он встал, и его тень развернулась на земле, но он не мог ее видеть. Джойс пошел обратно вверх по склону, именно тем путем, которым сюда пришли первые мужчина и женщина, но этого он, конечно, знать не мог. Где-то там находились его жена и сын, но он еще не был готов к ним присоединиться. Он остановился, в голове крутились слова, слова, которые он, вероятно, когда-то запомнил, но не мог восстановить в памяти, когда, или где, или даже кто научил его этим словам: «И вот я слышу как будто гул огромной толпы, подобный реву волны и грохоту бури… Я вижу огромный белый трон и того, кто его занимает… Открываются книги… Вот завершение: Я есмь альфа и омега, начало и конец… Таков будет удел того, кто победит… Я есмь альфа и омега, первый и последний, начало и конец… Я есмь…»[6]

Когда голос в голове затих, Джойс продолжил подниматься по склону. Он в последний раз оглянулся, прежде чем начать спускаться подругой стороне холма, но гордыня застилала его взгляд, и он увидел лишь идеальную водную гладь.

Примечания

1

Моя красавица (фр.).

2

Тиресий — персонаж мифов Древней Греции, слепой прорицатель из Фив.

3

Цитата из романа Виктора Гюго «Человек, который смеется».

4

Здесь и далее Гоббо цитирует строки из пьесы У. Шекспира «Венецианский купец».

5

Тромплей, или обманка, — прием в искусстве, направленный на создание оптической иллюзии, вызывающей у зрителя ощущение реальности изображаемого предмета.

6

Джойс вспоминает текст из Откровения Иоанна Богослова (гл. 21).

Content

Франк Буис
Пьющие ветер

Пролог

1

2

3

4

Эпилог

Примечания