Аудур Ава Олафсдоттир

Мисс Исландия

Памяти моих родителей

В мире так много голосов, и ни один не лишен смысла.

Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла

Нужно носить в себе еще хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду.

Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра

I. РОДИНА

II. ПОЭТ ДНЯ

Нет покоя и в лоне земли, ибо там свирепствует самая страшная и мощная стихия — огонь.

Йонас Халльгримссон[1], журнал «Фьёльнир», 1835

1942

Комната зачавшей меня

Нося тебя под сердцем уже пять месяцев, я наткнулась на орлиное гнездо, сделанное наспех двухметровое жилище на краю скалы вниз по реке, в нем нахохлились, как шарики, два орленка. Я шла одна, надо мной и гнездом кружил орел, тяжелые взмахи крыльев, одно из них ощипано, но не нападал. Должно быть, орлица, подумала я. Она сопровождала меня всю дорогу домой черной тенью, как туча, закрывшая солнце. Я чувствовала, что родится мальчик, и решила назвать его Эрном[2]. В день, когда ты появилась на свет, на три недели раньше срока, орлица снова летала над хутором. У нас как раз был старый ветеринар, осеменял коров, он тебя и принял, завершив тем самым свой последний рабочий день перед выходом на пенсию. Придя из хлева, он снял болотные сапоги и вымыл руки новым куском мыла Lux. Потом взял тебя на руки и сказал:

— Lux mundi.

Свет мира.

Хотя обычно самки заботились о новорожденных без его помощи, он налил воду в лохань, чтобы тебя искупать. Я наблюдала, как он закатывал рукава фланелевой рубашки, пробовал локтем воду, видела, как они возились с тобой, твой отец и ветеринар, повернувшись ко мне спиной.

— Она дочь своего отца, — сказал твой отец. А затем я отчетливо услышала: — Добро пожаловать в этот мир, Гекла.

Он выбрал тебе имя, не посоветовавшись со мной.

— Только не вулкан, это же врата ада, — прошу я.

— Где-то на земле должны быть такие врата, — раздается голос ветеринара.

Они сплотились, эти мужчины у лохани, и пользуются моей беспомощностью, тем, что у меня родовые разрывы.

Выходя замуж, я не знала, что твой отец помешан на вулканах, он запоем читал описания извержений, переписывался с тремя геологами, мечтал об извержениях, надеялся увидеть на небе столб дыма и почувствовать, как под ногами дрожит земля.

— Ты хочешь, чтобы земля разверзлась прямо по краю нашего двора? — спрашивала я. — Чтобы она разделилась надвое, как женщина, производящая на свет дитя?

Я ненавидела лаву. Нашу приусадебную лужайку со всех сторон окружала тысячелетняя лава, и приходилось карабкаться, чтобы добраться до ягодных мест, вилы на картофельном поле постоянно натыкались на камень.

— Арнхильд[3], — говорю я из-под одеяла, которым твой отец накрыл меня. — Рожденная для битв. В стране не больше двадцати орлов, Готтскальк, — добавляю я, — и двести вулканов.

Это был мой последний довод.

— Я сварю тебе хороший кофе, — ответил твой отец. Прозвучало как предложение о примирении. Попытка договориться. Но он уже принял решение. В конце концов я поворачиваюсь на другой бок и закрываю глаза, хочу, чтобы меня оставили в покое.

Спустя четыре с половиной года после твоего рождения начала извергаться Гекла, после перерыва в сто два года. И твой отец наконец услышал грохот, о котором мечтал, как отдаленное эхо недавно прошедшей мировой войны. Твоему брату Эрну было тогда два года. Твой отец принялся тут же звонить своей сестре на Хеймаэй[4], чтобы узнать, что она видит из кухонного окна. Она как раз жарила хворост и рассказала, что остров накрыл вулканический дым, что солнце красное и идет пепельный дождь.

Прикрыв трубку рукой, он повторял мне каждое предложение.

— Она говорит, что солнце красное и идет пепельный дождь, что темно, как ночью, и пришлось включить свет.

Его интересовало, насколько завораживает и пугает зрелище, дрожит ли пол.

— Она говорит, что зрелище завораживает и пугает, что все кровельные желоба забиты пеплом и ее муж, моторист, сейчас пытается их очистить.

Прильнув ухом к радиоприемнику, он «транслировал» самое важное.

— Говорят, что жерло напоминает сердце, огненное сердце. Или сообщал: знаешь, Стейнтора, одна вулканическая бомба была похожа на сигару длиной одиннадцать метров, а шириной пять.

Но рассказы сестры и статичные черно-белые фотографии на первых полосах газет вскоре перестали его удовлетворять, и он захотел увидеть извержение собственными глазами. Захотел увидеть краски, как взлетают в небо пылающие камни, целые скалы, как красные огненные глаза разбрасывают вокруг метеоры, как расползается черная лавовая стена, подобно освещенному мегаполису. Захотел узнать, окрасится ли небо в розовый цвет, почувствовать, как зудят веки и слезятся глаза. Захотел поехать на юг на русском джипе.

И взять тебя с собой.

— Йонас Халльгримссон, лучше всех запечатлевший извержение вулкана в аллитерациях и рифмах, никогда в жизни его не видел. И Эггерт Олафссон[5] тоже. Гекла не может упустить свой шанс посмотреть, как извергается ее тезка.

— А ты не хочешь просто продать землю и переселиться на юг? — спросила я. Могла бы также спросить: не хочешь переехать из мест «Саги о людях из Лососьей Долины» в места «Саги о Ньяле»?

Он подложил под тебя подушку и держал перед собой, чтобы ты все видела, а я осталась с твоим братом Эрном и хозяйством. Когда он вернулся, по оплавившимся подошвам его резиновых сапог я поняла, что он подошел слишком близко.

— Старушка еще на что-то способна, — сказал он и отнес тебя спящую в кровать.

Летом налетел вулканический пепел и засыпал наш двор. В низинах, где скапливался газ, находили мертвых лис, овец и птиц. Тогда твой отец наконец бросил свои разговоры об извержениях и занялся хозяйством.

Ты тоже очень изменилась. Начала путешествовать. Говорила на своем особом вулканическом языке, невероятно красиво и величественно. Открыла для себя верх и смотрела в небо. Стала вдруг исчезать, и мы находили тебя на приусадебной лужайке, рассматривающей облака. А зимой ты подолгу лежала в сугробе, не отрывая глаз от звезд.

I. РОДИНА

У кого отчизна краше,

горы, долины и черный песок,

в сиянье северной зарницы

родник на склоне и лесок?

Хульда[6], 1944

1963

Поэты — мужчины

За автобусом в Рейкьявик стоит пыль столбом, колея петляет, поворот за поворотом, в заляпанные окна уже почти ничего не видно, а вскоре места, где разворачивались события «Саги о людях из Лососьей Долины», и вовсе канут в грязь.

На подъемах и спусках скрипит рычаг переключения передач, у меня такое подозрение, что наш автобус совсем без тормозов, лобовое стекло треснуло поперек, но водителя, похоже, это не беспокоит. Машин на дороге мало, встречные попадаются редко, и наш водитель приветствует их гудком. Поравнявшись с грейдером, автобус вынужден съехать на обочину. Дорожные работы по местным меркам — большое событие, и водители, пользуясь случаем, опускают стекла, высовываются из окон и долго обсуждают.

— Спасибо еще, что мост не потеряли, — раздается голос водителя.

Однако я в далеком Дублине, на двадцать третьей странице романа «Улисс». Посылала запрос в столичный магазин, чтобы книжка по-английски была размером с «Сагу о Ньяле» и чтобы доставили по почте.

— Is it French you are talking, sir? — the old woman said to Haines.

Haines spoke to her again a longer speech, confidently.

— Irish, Buck Mulligan said. Is there Gaelic on you?

— I thought it was Irish, she said, by the sound of it[7].

Чтение продвигается медленно как из-за тряски в автобусе, так и потому, что английского почти не знаю. И хотя на соседнем сиденье лежит открытый словарь, язык труднее, чем мне представлялось.

Я вглядываюсь в окно. Ведь на этом хуторе жила поэтесса? И разве не эта бурная мутно-серая река, полная ила и песка, журчала в ее жилах? Рассказывали, что, когда она слагала стихи о любви и печальной доле своих земляков, ее занимало лишь то, как превратить окрас овец в цвета заката на Брейда-фьорде, а коровы оставались недоенными. Но не было греха больше, чем забыть опустошить наполненное вымя. Приходя в гости к соседям, она засиживалась допоздна, либо читала стихи, либо молчала часами, макая в кофе кусочек сахара. Говорили также, что, сочиняя, она слышала струнный оркестр, что будила детей, брала их на руки и выносила во двор, чтобы показать, как по черному небу разливается волнами северное сияние, а временами сидела, закрывшись в спальне и натянув на голову одеяло. В ней было столько тоски, что одним погожим весенним вечером она скрылась в серебристо-сером омуте. Ее нашли возле моста, запутавшуюся в сетях. Обескрыленного поэта вытащили на берег в промокшей юбке и в чулках со спущенными петлями, со вздувшимся от воды животом.

— Она порвала мне сеть, — сетовал хозяин сети. — Я устанавливал ее на форель, ячейки не предназначены для поэтессы.

Ее судьба была для меня одновременно предостережением и примером для подражания.

В основном же поэты — мужчины.

Я вынесла урок никому не говорить о том, что задумала.

Радио Рейкьявика

Передо мной сидит женщина с маленькой девочкой, которую снова укачало. Автобус мчится по насыпному гравию и останавливается. Водитель нажимает на кнопку, дверь открывается в осеннюю прохладу, шипя как отпариватель, и усталая женщина в шерстяном пальто ведет девочку вниз по ступенькам. Вот уже третий раз бедному ребенку понадобилось выйти. Вдоль всех дорог канавы, потому что фермеры прокладывают дренаж, осушая места обитания голенастых птиц, здесь и там из земли торчит колючая проволока, но какие именно участки она разграничивает, понять трудно.

Скоро я отъеду так далеко от дома, что перестану узнавать названия хуторов.

На ступеньках женщина надевает на ребенка шерстяную шапку и опускает у нее уши. Слежу, как она поддерживает девочке лоб, пока изо рта тонкой струйкой течет рвота. Наконец что-то ищет в кармане пальто, вынимает носовой платок, вытирает ребенку рот и лишь затем снова заводит его в прокуренный автобус.

Я достаю блокнот и, сняв с ручки колпачок, записываю в него два предложения. Потом снова надеваю колпачок и открываю «Улисса».

Водитель выбивает трубку на ступеньках, включает радио, и мужчины перемещаются в начало салона, широкие спины и шляпы сбились в кучку и внимательно слушают, сейчас передадут прогноз погоды и объявления. Водитель прибавляет громкость, чтобы заглушить шум мотора, раздается: «Радио Рейкьявика, добрый день», затем скрежет, и он возится с кнопкой, чтобы найти нужную волну, связь отвратительная, но я слышу, что на судно требуются матросы. Оно готово выйти в море. Потом опять скрежет, и диктор замолкает. Мужчины снова разбредаются по автобусу, закуривают сигареты.

Я переворачиваю страницу. Герой романа, Стивен Дедал, как раз пьет чай, когда водитель обгоняет трактор Ferguson, чуть раньше обогнавший нас, пока ребенка тошнило на обочине. Stephen filled a third cup, a spoonful of tea colouring faintly the thick rich milk[8].

Сколько страниц занял бы обгон трактора, если бы Джеймс Джойс был пассажиром нашего автобуса?

Китомамы

Последняя остановка у придорожного кафе в Хвал-фьорде. К берегу подходит лодка с двумя кашалотами. Они привязаны к поручням, каждый длиннее лодки, морская пена накрывает черные тела. Лодка болтается в штормящем море, рядом с огромными китами она больше похожа на детскую игрушку, плавающую в ванне.

Первым автобус быстро покидает водитель, за ним тянутся пассажиры. Вонь от котлов для вытопки жира невыносимая, и пассажиры спешат в зал. Там можно съесть суп из спаржи и отбивные в кляре с вареным картофелем и ревеневым соусом, но я еще не устроилась на работу и вынуждена экономить, поэтому покупаю только чашку кофе и кусок кекса. Возвращаясь в автобус, набираю две горсти черники.

В автобусе новый пассажир — пожилой мужчина в пальто, он заходит последним, окинув всех взглядом, замечает меня, интересуется, свободно ли соседнее место. Я убираю словарь, и он садится, слегка приподняв поля шляпы. Когда автобус отъезжает, он закуривает сигару.

— Не хватает только десерта, — говорит он. — Коробочка «Антона Берга» не помешала бы.

Он рассказывает, что ездил в гости к знакомому, которому как раз принадлежит один из двух китов, и они вместе вкушали отбивные.

— Они забили пятьсот китов этим летом. Недаром исландцы называют рыбную вонь запахом денег.

Затем он обращается ко мне:

— Могу я узнать ваше имя, фрёкен?

— Гекла.

— Ни много ни мало. Гекла высится отчетливо и ясно под небосводом…

Он разглядывает книгу у меня в руках.

— И вы читаете иностранные книги?

— Да.

Одного кашалота уже вытащили по бетонному желобу на разделочную площадку, он лежит, целый, огромное черное тело. Китобойная лодка, как пробка у бутылки, на оконечности причала. Молодые люди в высоких сапогах и комбинезонах, с разделочными ножами в руках без перчаток тотчас принимаются за животное и срезают канаты и жир, сталь блестит в лучах осеннего солнца. И вот они уже перемазаны в китовом жире. Вокруг кита повсюду лежат его внутренности, над ними порхают птицы. Парням явно трудно сохранять равновесие на скользкой площадке, у самых отверстий котлов для вытопки жира.

— А девочка уже начала заглядываться на мальчиков? — спрашивает он. — Неужели у такой милой девушки нет парня?

— Нет.

— Да ну, никого не завела? Никто с ней не спит?

Я открываю книгу и продолжаю чтение. Без словаря.

Через некоторое время он возвращается к китам.

— А вы знаете, что отлавливать самок запрещено и поэтому ребята забивают только самцов?

Он стряхивает пепел с сигары в пепельницу на спинке сиденья.

— А самок, только если те попадаются случайно, — добавляет он.

Мы проезжаем мимо казарм и топливных баков американской армии, нам машут два вооруженных пехотинца, стоящих на обочине. Дорога извивается в горах, впереди еще спуски. Наконец открывается вид на столицу на фоне вечернего неба в розовых тонах, на пустынном каменном холме возвышается недостроенная церковь, посвященная бедному поэту-псалмопевцу. Башня в лесах видна всю дорогу в Кьос.

Я закрываю книгу.

У поворота на Мосфелльсдал мы встречаем машину, и наш водитель быстро гасит скорость.

— А это, случайно, не нобелевский лауреат? — следует чей-то вопрос. Пассажиры мгновенно льнут к грязным окнам.

— Если четырехдверный «бьюик» тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года, то он, — отвечает водитель и добавляет: — С отличным оперением и мощным подогревателем.

— Но ведь он пересел на зеленый «линкольн»?

От их уверенности не осталось и следа, кое-кто даже считает, что за рулем была женщина. И дети на заднем сиденье.

Я просидела в автобусе восемь часов, вдыхая дорожную пыль.

Рейкьявик, в последний час легкая дымка и мелкая изморось

Я стою на стоянке автовокзала и жду, пока наш водитель спустит с крыши мой чемодан вместе другим багажом. Темнеет, и магазины уже закрыты, но я знаю, что недалеко витрина магазина, торгующего английскими книгами. После поездки в автобусе я дрожу от холода, повязываю на шею платок и застегиваю пальто.

Мой автобусный попутчик встает радом и сообщает, что он вместе с друзьями, один из которых обладатель кита, руководит Обществом по украшению Рейкьявика. Цель общества — украсить город и привить жителям вкус и хорошие манеры, и в качестве первого шага оно уже несколько лет организует конкурс красоты, сначала он проходил в парке развлечений «Тиволи в Ватнсмирине», а теперь его перенесли в помещение.

— Нельзя было каждый год откладывать конкурс из-за дождей. Кроме того, дамы без конца простужались на улице.

— …Дело в том, — слышу я его голос, — что мы ищем незамужних девушек, которых природа одарила стройной фигурой и красивым лицом, для участия в конкурсе. Я не могу пройти мимо красоты и поэтому хочу пригласить вас поучаствовать в конкурсе «Мисс Исландия».

Я смотрю на своего собеседника.

— Спасибо, конечно, но вынуждена отказаться.

Он не сдается:

— Каждая ваша черта красива, как исландский летний день…

Он роется в кармане пиджака, достает визитку и протягивает мне. На ней имя и телефон. «Коммерсант» — значится после имени.

— Вдруг вы передумаете.

Он медлит.

— Вы чертовски красивая в этих клетчатых лосинах.

«Мокко»

Иду с чемоданом в подвальную квартиру на Кьяртансгата. На площади четырехсторонняя башня с часами. На часах почти семь. На одной стороне изображение улыбающейся женщины в голубом платье без рукавов и с широкой юбкой, в руках держит пачку стирального порошка Persil. На деревянной скамейке с металлическими ручками сидят две женщины в коричневых шерстяных пальто, неподалеку чайка клюет хлебные крошки.

Иду по Банкастрайти, там машина за машиной, роскошные американские тачки разных цветов с кожаными сиденьями.

Парни сигналят и медленно подкатывают ко мне, высовываются из окна, во рту сигарета, волосы уложены бриолином, совсем еще дети. Книжных магазинов даже больше, чем я себе представляла; иду мимо табачной лавки, магазинов одежды и обуви. Чтобы сбежать от машин, сворачиваю в переулок. Там «Мокко», кафе, куда приходят выпить кофе столичные поэты, интеллигенты-неудачники, как их называют мои земляки. Не выпуская чемодана из рук, останавливаюсь у окна и всматриваюсь в густой дым; интерьер темный, и лиц поэтов я не различаю.

Места «Саги о людях из Лососьей Долины»

Рядом со звонком вижу имена — Лидур и Исэй, а под ними подписано «Звонок сломан». У входа в подвал стоит раздолбанная коляска, ограда обвалилась, у дома маленькая запущенная лужайка.

На мой стук подруга распахивает дверь и улыбается до ушей. На ней зеленая юбка, волосы подстрижены, на голове красный ободок.

Она прижимает меня к себе и втягивает внутрь.

— Я все лето ждала твоего приезда, — говорит она.

На ковре сидит ребенок и складывает два кубика. Подруга хватает малыша с пола и торопится с ним ко мне. Он явно недоволен тем, что его оторвали от кубиков. Мать вынимает изо рта младенца соску, целует его в мокрую щеку и знакомит нас. За соской тянется слюна.

— Могу я представить тебе Торгерд? Торгерд, это Гекла, моя лучшая подруга.

Она протягивает мне ребенка. Живая копия ее мужа.

Малышка барахтается у меня на руках и плюется.

Забрав ее, подруга сажает малютку на пол, затем снова обнимает меня и хочет показать квартиру.

— Как же я рада тебя видеть, Гекла. Расскажи, что ты сейчас читаешь. Я совсем не могу читать. Атак хочется. Хорошо еще, если удается прочесть пару стихов. А то сразу засыпаю. Завела читательский билет в городской библиотеке, но не на кого оставить ребенка, чтобы сходить за книгами.

Малышка тем временем утратила интерес к кубикам и хочет уползти с ковра. Пробует удержаться на ногах, вцепившись в торшер. Она опрокидывается, но моя подруга успевает подхватить дочь и засунуть ей в рот соску. Однако девочка тут же ее выплевывает.

— Ох, нелегкая это работа — одной сидеть с маленьким ребенком, Гекла. Мы проводим вместе всю неделю, денно и нощно, пока Лидур строит мосты на востоке. Я и не представляла, что быть матерью так прекрасно. Рождение ребенка — лучшее, что случилось со мной в жизни. Я так счастлива. И ни в чем не нуждаюсь. Твои письма очень поддерживают меня. Я так одинока. Иногда мне кажется, что я плохая мать. Думаю о чем-то другом, пока Торгерд не удается меня растормошить. Я очень боюсь, что с ней что-нибудь случится. От ребенка нельзя отвернуться ни на минуту. Даже когда складываешь пеленки. Она может что-нибудь засунуть себе в рот. Лучшее время суток — это когда Торгерд по утрам спит в коляске во дворе, а я пью кофе и читаю газету. Опрокидываю по чашке каждый день. Ничего смертельного. Как же я жду, когда Торгерд подрастет и мы с ней сможем обсуждать книги. Как мы с тобой когда-то. Но до этого еще двенадцать лет. Торгерд простыла и капризничает, и спит со мной, но когда Лидур дома, он хочет, чтобы она спала в своей комнате. Мы ставим Элли Вильхьяльмс и танцуем. Он думает уйти из дорожного управления. Мы копим деньги на участок земли. Лидур хочет построить там гараж, тогда он сможет начать собственное дело по изготовлению мягкой мебели или открыть багетную мастерскую. Он говорит, что также можно хорошо подняться, набивая чучела птиц. Если только он не пойдет работать на цементный завод, тогда мы отсюда уедем. В прошлом месяце в подвале поселилась еще одна семья. Лидур помогал им переносить секретер. Имущества у них было совсем немного. Жену я видела только мельком. Думаю, что она наша ровесница, у них четверо детей. Младший одного возраста с моей Торгерд. Они въехали уже пять недель назад, а на окнах в гостиной все еще нет занавесок. Сегодня ночью я пошла на кухню выпить стакан молока, и когда стояла у окна и смотрела в темноту, то заметила, что эта женщина тоже стоит у окна своей кухни и смотрит в темноту. Мне показалось, она была очень расстроена. Я смотрела на свое отражение в стекле, а она в свое, две бодрствующие женщины, и в какой-то момент два лица слились, и я увидела ее на своей кухне, а себя на ее. Представляешь, до какого абсурда я дошла? Единственный человек, с которым я разговариваю за день, — продавец рыбы. Вернее, их два. Близнецы, работают посменно. Я узнала это вчера, когда они были в магазине одновременно и стояли рядом. Их трудно было различить. И тогда я поняла, почему иногда продавец в шутку называет меня своей любовью, а иногда нет, просто это два разных продавца. Они заворачивают рыбу в газету. И я прошу, чтобы это были стихи или рассказ, а не некролог или сообщения о смерти. Придя вчера домой, я развернула пикшу, один лист намок, и читать было очень трудно, а на втором я обнаружила два стихотворения, авторы которых целыми днями сидят в «Мокко». Прости, что я так много говорю. Ты ведь пойдешь в «Мокко» и в другие кафе, где собираются поэты? Я хожу мимо с коляской и вижу, как они наливают в кофейные чашки из бутылочки в коричневом бумажном пакете. И официантки смотрят на это сквозь пальцы. А что будет, если я зайду в этот смог с Торгерд на руках и закажу чашку кофе? Или заявлюсь с коляской на выставку абстракционистов?

— Попробуй.

Она мотает головой.

— Это ты, Гекла, носишь лосины и ходишь только тебе ведомыми тропами.

Ребенок устал, кладет голову подруге на плечо, и она несколько раз кружит по комнате с ним на руках. Потом говорит, что быстренько уложит дочь, а я тем временем могу осмотреться.

На это много времени не требуется.

В маленькой гостиной только зеленый плюшевый диван и сервант у стены с вязанной крючком скатертью и тремя фотографиями в позолоченных рамках: свадебное фото подруги с начесанными и уложенными волосами, фото младенца и, наконец, наша с ней фотография. Я наклоняюсь ближе и рассматриваю нас. Мы стоим, улыбаясь, у каменной стены загона для овец, я в комбинезоне и свитере, на ногах высокие резиновые сапоги брата Эрна, на три размера больше моего, только вернулась с поисков двух овечек, за которыми целый день гонялась по ущелью. Подруга на поиски не ходила, она осталась в шатре для пикника помогать представительницам женской организации намазывать лепешки, жарить хворост и варить какао в тридцатилитровой кастрюле. У нее коричневые локоны, она в юбке и вязаной кофте на пуговицах, положила голову мне на плечо. А кто снимал, уж не Йон Джон ли?

Вскоре возвращается подруга, с сонными глазами, бесшумно закрывает за собой дверь. Я отчетливо слышала, что она пела колыбельную, которую в пьесе пела мать перед тем, как сбросить своего ребенка в водопад. Она снова повторяет, как рада меня видеть, а затем становится рядом у серванта и внимательно рассматривает нас на фотографии, словно удивляясь, какие мы на ней еще девочки. Фотографии два года.

— Я сшила юбку сама по фото в газете, — говорит она наконец. Задумывается. Затем добавляет: — Йон Джон помог мне с выкройкой.

Потом переходит к свадебной фотографии, берет ее, внимательно рассматривает, вглядывается.

— Странно, что это я. Что я замужняя женщина с ребенком, живу в столице. Лидур тогда был совсем мальчиком, приехал в наши края вместе с другими рабочими прокладывать электричество, ставить какие-то столбы, они жили в рабочих бараках, он слушал Shadows на портативном проигрывателе, у него был очень красивый голос, и что бы он ни говорил, у меня подкашивались ноги, а теперь он муж и отец. Надеюсь, что последний.

Я пытаюсь воспроизвести в памяти голос Лидура, но не могу вспомнить ничего из сказанного им. Когда мы встречаемся, говорит моя подруга, а он обычно молчит.

На стенах две большие картины, контрастирующие с бедной обстановкой, на одной — поросшее мхом лавовое поле и мерцающее озеро в ущелье, на другой — отвесная гора.

— Это Кьярваль? — спрашиваю я.

— Да, от свекрови.

Она рассказывает, что свекор терпеть не может манеру художника.

— Он говорит, что это не та гора, которую он хорошо знает. Он тридцать лет ходил в море и хочет только яхты на стенах, не пейзаж и тем более не раскрашенный камень. Камень — это только чертов камень, говорит он, не краски. Свекровь, напротив, не хочет видеть у себя в гостиной море. Ее папа был моряком и погиб, когда она была маленькой, и она с тех пор старается жить там, где не видно моря.

— На острове это трудно, — говорю я.

— В Рейкьявике можно.

Мы внимательно рассматриваем картины.

— Свекровь познакомилась с автором, когда работала поварихой у дорожных рабочих на востоке. Она называет его замечательным человеком, но согласна с мужем в том, что ему не удалось найти верные цвета. Лидур как-то сказал, что, если бы у нас был гараж, мы бы хранили картины там, по крайней мере одну из них. Я так плакала, что больше он не решается даже заикнуться об этом.

У нее серьезный вид.

— Я не могу лишиться этих картин, Гекла. Я смотрю на них каждый день. В них столько света.

Она подходит к окну и вглядывается в темноту. Там тянутся несколько сухих травинок.

— Вот такой маленький теперь мой мир, вид на широкий фьорд, тысячу островов; и самое большое на всей земле небо сузилось до подвального окна на Кьяртансгата.

— Однако ты все еще живешь в местах, связанных с «Сагой о людях из Лососьей Долины»[9].

— Я ужасная хозяйка. Ничего тебе не предлагаю. Вчера у меня на ужин была рисовая каша, могу тебе ее разогреть.

Отвечаю, что уже поела. Пила кофе с кексом в Хвал-фьорде. Тем не менее она достает банку консервированных груш и хочет взбить сливки.

— Твой приезд, Гекла, всегда как Рождество.

Открываю чемодан и протягиваю ей сверток в коричневой бумаге.

— Тупики от папы, — говорю я.

Иду за ней на маленькую кухню: плита, холодильник и стол на двоих. По пути она все время повторяет, как рада меня видеть. Говорит, что приготовит тупиков в выходные, когда вернется Лидур, и засовывает их в холодильник.

— Готовить мне не нравится, но я учусь. На днях делала рыбные фрикадельки в розовом соусе, а любимое блюдо Лидура — вареный пинагор[10]. Золовка научила меня делать розовый соус. Смешиваешь томатный соус с пшеничной мукой.

Сообщаю ей, что Йон Джон предложил мне пожить в комнате, которую он снимает, пока он будет в море. Пока я не найду работу и не смогу сама снимать комнату, добавляю я.

— Ты уже закончила рукопись? — спрашивает подруга.

— Да.

— И начала следующую?

— Да.

— Я всегда знала, что ты будешь поэтом, Гекла.

Помнишь, когда нам было шесть, ты, едва выучив буквы, написала в тетрадке детским почерком, что река движется как время? И что вода холодная и глубокая? И это до того, как Стейн Стейнар опубликовал свой сборник «Время и вода».

Она мнется.

— Я знаю, Йон Джон твой лучший друг, Гекла.

— Из мужчин да.

Она смотрит прямо мне в глаза.

— Я хорошо понимаю, что ребенок будет тебе мешать, но все-таки останься у меня до выходных.

В моих мыслях: целых три дня, я не могу здесь писать.

Говорю: останусь до выходных.

Мы садимся за стол друг напротив друга с консервированными грушами в креманках. Подруга некоторое время молчит. Чувствую, ее что-то беспокоит.

— Недавно купила дневник и начала его вести. Она произносит это очень осторожно.

— Вот так глубоко меня затянуло, Гекла.

Я вспомнила дневниковые записи отца, его ежедневные предсказания по леднику на другом берегу фьорда; как бы ни выглядел ледник, все предвещало плохое, даже сверкающий на солнце, он мог предрекать дожди в сенокос.

— Пишешь о погоде? — спрашиваю я.

Она глубоко вздыхает.

— Пишу о том, что происходит, но, поскольку происходит немногое, пишу также о том, что не происходит. О том, чего люди не делали или не говорили. Например, о том, чего не говорит Лидур.

Она мнется.

— Поскольку я добавляю мысли и описания мест действия, простой поход в магазин может занять несколько страниц. Вчера я выходила из дома дважды — в рыбный магазин и выносить мусор. Когда шла с коляской в магазин, закрыла глаза и почувствовала тепло на веках. Это солнце или не солнце? Задавшись этим вопросом, ощутила себя частью чего-то большего.

У нее задумчивый вид.

— Храню дневник в ведре для мытья полов, чтобы Лидур не обнаружил, что убиваю время, делая записи о прошлом или том, чего не было.

Что было, то прошло, говорит он.

В прошлые выходные уже в постели он вдруг сказал: расскажи, что случилось сегодня вечером, Иса, мне кажется, это было не со мной. Никогда не слышала от него ничего более красивого. А потом он меня обнял.

Подруга кутается в водолазку.

— Когда заканчиваю писать дневник, чувствую, словно перестирала и сложила все белье, перемыла все полы.

Она встает, чтобы налить кофе, ждет, пока я опустошаю свою чашку, и на короткое время ставит ее на теплую плиту, затем подносит к свету.

— Вижу в чашке двух мужчин. Ты любишь одного, а спишь с другим.

Как этот Джойс

Подруга постелила мне на диване под отвесной горой, но прежде чем заснуть, я достала из чемодана «Улисса», наклонила торшер и прочитала несколько страниц под оранжевым абажуром с бахромой.

Проснувшись, слышу, как мать с дочерью возятся на кухне. Подруга кормит дочь скиром[11], и ребенок улыбается мне, белый до ушей, и хлопает в ладоши. Малышка в постоянном движении, дрыгает ногами и руками, бьет себя по бокам, как птица без перьев, которая хочет взлететь, тысяча быстрых движений, быстрые глаза. Ясно как день: человек не летает.

Подруга натягивает на дочь комбинезон, надевает ей на голову вязаную шапку и, укачав в коляске, хочет мне что-то показать. Жестом приглашает пройти в спальню.

— Вот, обои сама поклеила. Поэтессе нравится?

Я смеюсь.

— Очень.

В комнате зеленые обои с листьями и большими оранжевыми цветами.

— Мне вдруг захотелось обоев, и Лидур уступил.

Она закрывает за нами дверь.

— Он говорит, что не может мне ни в чем отказать.

Она разливает кофе по чашкам, снова ставит кофейник на плиту и садится.

— Расскажи мне о книге, которую ты сейчас читаешь, Гекла. Об этой толстой.

— Автора зовут Джеймс Джойс.

— И как он пишет?

— Отличается от исландских писателей. Книга описывает одни сутки. Восемьсот семьдесят семь страниц. Я еще не так далеко продвинулась, текст очень трудный.

— Понимаю, — говорит подруга, отрезает кусок рождественского пирога и кладет на мою тарелку.

Мне нравится писать дневник на рассвете. При нечетких силуэтах мира. Получается до шести-семи страниц. Представляю, что похоже писал и этот Джойс.

Подруга встает и подходит к кухонному окну. Коляска у стены, из окна видны только колеса.

— Мне приснился сон, — говорит она, даже не взглянув.

Мне приснилось, что я пассажирка в машине и еду домой на хутор. Посреди дороги выхожу из машины и срезаю путь по пустоши. Наталкиваюсь на ложбинку между двумя большими кочками, а в ней полно черники. Ягоды размером со снежки, тяжелые и сочные, сияют голубизной, как небо в тихий осенний день. Последнее, что осталось в памяти: горстями собираю небесно-голубые ягоды в детскую ванну и мгновенно наполняю ее. Я была одна. Потом послышалась птица. Теперь я так боюсь, Гекла, что мне приснились мои будущие дети.

Мы все как смертельно раненные и заблудившиеся киты

Когда за мной заехал Давид Йон Джон Джонссон, я уже собрала чемодан. Он отказывается от кофе, сославшись на последствия морской болезни, и, отложив свой непромокаемый вещмешок, здоровается с нами. Сначала обнимает меня, крепко прижимает к себе и некоторое время не отпускает, не говоря ни слова. Вдыхаю слабый запах рыбьей слизи, исходящий из его волос. На нем куртка поверх впитавшего морскую соль свитера.

Затем он обнимает Исэй и заглядывает в стоящую у стены дома коляску со спящим ребенком.

— Приехал сразу, как сошел на берег.

Он бледен, но волосы длиннее, чем весной, когда мы виделись последний раз.

Стал еще красивее, чем раньше.

Он закидывает вещмешок на плечо и берет мой чемодан.

Сама я несу печатную машинку.

С моря дует холодный ветер, в конце улицы смутно сереет водная гладь, за заливом — Эсья, но в медленно плывущем тумане гору совсем не видно. Мы проходим по каменистой дорожке парка. У статуи Йонаса Халльгримссона в помятых брюках моряк останавливается, откладывает в сторону вещмешок и чемодан и прижимает меня к себе. Прямо перед поэтом. Затем мы продолжаем путь.

Он рассказывает мне, что до того, как уйти в море, работал на разделке китов.

— Сутками напролет мы посменно резали мясо, пилили кости и варили. Я был единственным, кто не ходил загорать в компании парней. Боялся, что, осознав мою непохожесть, скинут меня в жиротопенные котлы.

Один из них, однако, оказался очень похожим на меня.

Я понял это сразу, как его увидел.

И он это понял.

Однажды вечером мы вместе пошли гулять.

Но ничего не произошло. После этого он стал меня сторониться.

Друг проводит рукой по волосам. Рука дрожит.

— Эти большие животные так долго умирают, агония может длиться целый день.

После разделки китов он два раза выходил в море на траулере «Сатурн».

— Меня все время мучила морская болезнь. Постоянно. К горлу подступала тошнота. Я не мог спать. Повсюду был запах слизи и чешуя, даже в подушке и одеяле. Вечно штормящее море. Я так и не научился ходить по волне. Спал на верхней койке, и линия горизонта то поднималась, то опускалась. Не стало лучше, даже когда завесил иллюминатор. Мне поручали самую ужасную работу. И вечное испытание на мужественность. Команда все время была в подпитии и издевалась надо мной. Я так уставал, что не мог пошевелить рукой. Каждый день боялся утонуть.

Он в нерешительности.

— Они пытались забраться ко мне в койку, и только то, что я спал в одежде, спасало меня от изнасилования. А потом была проститутка. Поняв, что я не спал с женщиной, они решили сделать из меня настоящего мужчину и, когда мы пришвартовались в Халле, сняли мне проститутку.

Я смотрю на своего бледного друга. Недалеко от нас плавают две лебединые пары.

— Я сказал, что порвал с девушкой.

Произнося эти слова, он отводит взгляд.

— Клянусь, Гекла, еще одного рейса я не переживу, ноги моей на этой ржавой посудине не будет. Готов работать где угодно, только бы больше не выходить в море.

Он недолго молчит.

— Но один защитнику меня все-таки был. Второй помощник. На берегу он рисует парусники, только не хочет, чтобы об этом знали.

Я вспомнила свекра Исэй с его любовью к такой живописи.

Когда вдрызг пьяного кока не удавалось оторвать от койки, этот помощник посылал меня принести из рефрижератора мясо и сварить суп. Камбуз был единственным местом, где меня оставляли в покое. Там же они на обратном пути прятали контрабанду. Телевизоры Blaupunkt, пачки сигарет и бутылки женевера. В стенном проеме за чуланом и в рефрижераторе.

Луна — ближайший мой сосед

Наш путь лежит на запад центральной части города.

— Ты пишешь, Гекла?

— Да.

— Хорошо.

Останавливаемся у деревянного дома, обитого ржавым гофрированным железом. В мансарду моряка ведет крутая деревянная лестница. Он вставляет ключ в замок и говорит, что он тугой.

Я осматриваюсь.

В комнате диван-кровать, в углу платяной шкаф, у дивана книжная полка, на столике под окном стоит швейная машинка. Он говорит, что общий туалет в подвале, а из мансардного окна в ясную погоду открывается вид на звезды. Первая звезда появилась три недели назад, добавил он.

— Здесь ты можешь писать, — говорит он, убирая со стола швейную машинку и перенося ее в шкаф.

Я ставлю на стол свою печатную машинку.

Он рассказывает, что за полгода переезжал трижды, сначала жил в подвальной комнате, которую регулярно заливало в сизигийные приливы, затем в подвальной комнате наискосок от полицейского управления.

— Они тогда знали, где меня найти, — говорит он и добавляет, что полиция следит за геями. Иногда «Черная Мария»[12] проезжает по улицам дважды в день, и копам легко заглядывать в окна. Дети тоже льнут к окнам, чтобы увидеть Содом и Гоморру, иногда и взрослые; и поэтому он снял комнату в мансарде, где, кроме того, меньше вероятности быть ограбленным. Правда, красть у меня нечего, разве что швейную машинку, добавляет он.

— После выходных я поищу себе работу и комнату, — говорю я.

— На диване достаточно места для нас двоих.

Он смотрит мимо меня.

— И потом, я не всегда сплю дома.

Я сажусь на диван, а он тянется к вещмешку, открывает его и достает коричневое замшевое пальто.

— Это тебе, — говорит он, улыбаясь. — На Британских островах последний писк моды. Примерь.

Я встаю и надеваю пальто. А он тем временем вынимает из мешка и раскладывает на кровати другие вещи: голубую водолазку, короткое платье типа сарафана, вельветовую юбку. Наконец вытаскивает кожаные сапоги до колена, на каблуке и с молнией на боку.

— Ты не можешь тратить на меня весь свой заработок.

Он рассказывает, что, когда они пришвартовывались, второй помощник посылал его в город за продуктами. И он мог покупать одежду. Пока команда зависала в портовых забегаловках.

— Не понимаю, как тебе удавалось обзавестись валютой.

— Связи. Я знаю одного таксиста, он работает в отеле. У них есть валюта.

Переодеваюсь, стоя на деревянном полу посреди комнаты, у него на глазах. Сначала надеваю платье и кожаные сапоги. Он просит меня пройтись. Это означает два метра на север и два метра на юг, два метра в сторону порта и два метра в сторону кладбища.

— Платье нужно укоротить, оно должно быть на пять сантиметров выше колена, а юбка — расклешенной.

Я снимаю платье и, быстро надев юбку, прохаживаюсь туда-сюда. Он молча разглядывает меня и явно растроган. Затем я снимаю юбку, снова надеваю брюки и сажусь рядом с Йоном Джоном.

— В следующий раз куплю тебе брючный костюм с поясом.

Я улыбаюсь ему.

— Не все возвращаются, Гекла. Сойдя на берег, мужики напиваются и приходят в себя, когда корабль уже отчалил.

Он мнется.

— Я решил было затеряться, но к тому времени уже купил сапоги, и очень захотелось тебя в них увидеть.

Он встает, подходит к окну и поворачивается ко мне спиной.

— Клянусь, Гекла, я не останусь здесь навсегда. В этой богом забытой глуши. Я уеду. Хочу увидеть мир. Не только Халл и Гримсби. Хочу работать в театре и делать костюмы для мюзиклов. Или в доме моды. Таких, как я, за границей больше. Намного больше.

Я распну плоть с ее наслаждениями

Я просыпаюсь оттого, что Йон Джон возвращается домой под утро. Он держится за дверь, затем за стену, натыкается на стул, хватается за край стола и наконец падает на кровать рядом со мной прямо в одежде. Я пододвигаюсь, освобождая ему место, пока он снимает ботинки. Справиться со шнурками ему явно непросто. Похоже, он не спал, пьян, и от него явно пахнет одеколоном.

Сажусь и зажигаю ночник.

Он избит, на коленях грязь, лицо расцарапано. На бровях остатки щебня, как будто его клали лицом в землю. Я помогаю ему раздеться, приношу полотенце, намочив его в раковине в подвале, и вытираю ему лицо.

Глаза у него открыты, он смотрит на меня, пока я вычищаю песок из ран.

— Что случилось?

— Ничего.

— Где ты был?

— В Хейдмёрке, — отвечает он, откинувшись назад.

Затем сворачивается калачиком.

— Я хлюпик, — раздается его голос.

— Брось.

Вскоре он добавляет:

— Их было двое. Сначала я встретился с мужиком, который пригласил меня покататься на машине. По дороге мы заехали за его приятелем.

— Пойдем в полицию.

— Не имеет смысла. Ты же знаешь, что делают с извращенцами? Я преступник, ненормальный, больной. Я вызываю отвращение.

Накрываю его одеялом.

— Кроме того, один из них служит в полиции и возглавляет рейды против гомосексуалов.

Он замолкает и шмыгает носом.

— При нашем приближении матери загоняют детей домой. В наши дома врываются и громят. Нам плюют в лицо. Тем, у кого есть телефон, звонят по ночам и угрожают смертью.

Некоторое время он молчал, я подумала, что уснул.

— Так трудно не бояться, — слышу его голос из-под одеяла.

— Ты лучший из тех, кого я знаю.

— Я люблю детей. Я не преступник.

Глажу его по голове.

— Они хотят только спать со мной, когда пьяны, а потом не хотят разговаривать, не хотят быть друзьями. Пока натягивают брюки, заставляют трижды поклясться, что никому не расскажу. Отвозят в Хейдмёрк, и хорошо еще, если привезут обратно.

Он отворачивается к стене, я ложусь сзади и обнимаю его. Ограждаю его собой, как ребенка, чтобы не упал.

— Завтра куплю в аптеке йод, — говорю я.

Он берет меня за руку. Мы лежим вплотную друг к другу, он дрожит.

— Я хотел бы измениться, но не могу. Мужчина должен спать с женщиной. Я сплю с мужчинами.

Он поворачивается ко мне.

— Ты знаешь, Гекла, что прежде, чем солнце садится в море, оно оставляет на горизонте зеленую полосу?

Утром нужно очистить от засохшей грязи коленки брюк, которые Давид Йон Джон Джонссон сбросил с себя ночью.

With Love from John

По пути из аптеки покупаю газету и пробегаю глазами объявления на последней странице. Ищут девушку на работу в прачечную и пекарню, также требуется буфетчица в отель «Борг».

Вернувшись, застаю Йона Джона лежащим на животе лицом в простыню, руки распластаны, словно у распятого. Рядом открытые «Страстные псалмы»[13].

Говорить о том, что случилось ночью, он отказывается.

— У тебя все в порядке?

Он переворачивается, садится и убирает волосы со лба.

Один глаз заплыл.

— В голове все вверх дном.

Выкладываю пузырек с йодом и пластырь на стол, снимаю замшевое пальто.

— Большое тебе спасибо, — говорит он, не глядя на меня.

Смотрит на свои руки, ладони открыты и повернуты вверх.

— Я не принадлежу ни к одной группе, Гекла. Я дитя несчастья, которому нельзя было появляться на свет.

Мнется.

— Я с миром на ножах. Не знаю, откуда родом. Эта земля не имеет ко мне никакого отношения. Мне она знакома только потому, что в нее кладут лицом. Я знаю, как грызть щебень.

Сажусь рядом с ним. Он немного подвигается, освобождая мне место.

— Мама встречалась с отцом трижды и спала с ним лишь однажды. Она работала один год на юге, отвечала по телефону в фирме такси, но никогда не ходила на вечеринки с военными. Там она его однажды и встретила. Она рассказывала, что он был подстрижен, как в кино, красивый и вежливый, с темной щетиной, и пахло от него иначе, чем от исландских мужчин. Она сшила себе голубое платье, а он подарил ей при расставании «Прощай, оружие!» Хемингуэя, надписав: With love from John. Мама не понимала по-английски, но хранила книгу в ящике ночного столика.

От моего отца она получила только его почерк и меня. А потом он неожиданно уехал. Корабль отчалил раньше, чем он смог попрощаться. Она не знала папиной фамилии, только что его зовут Джон, и военные не захотели ей помочь. У нее не было постоянного места жительства. Ее подруга из Боргарнеса тоже родила ребенка от военного, но у нее был постоянный адрес, и она написала ему письмо. В ответ получила открытку с видом какого-то кладбища, а на обороте надпись: Sorry about the baby, good luck, and adieu. Она сначала решила, что adieu означает «увидимся», и далеко не сразу выяснила значение этого слова. Мама считала, что в его корабль могла попасть немецкая торпеда. Тела военных выносило иногда на берег фьорда, и она ходила посмотреть, нет ли среди них отца ее ребенка. Считала, что обязательно узнает своего Джона. Больше она не влюблялась. И никакого другого мужчины в ее жизни не было.

Я был ребенком от оккупанта.

Безотцовщина.

— Твоя мама — американская шлюха, — говорили ребята.

— На самом деле он не был янки, — рассказала она намного позже. — Потому что, когда я встретила твоего отца первый раз, он был в шотландском килте. Клетчатой шерстяной юбке с застежками-пряжками. А под ней ничего.

Стихотворец

— Почитай мне, Гекла.

— А что ты хочешь, чтобы я почитала? Халльгрима[14]?

Беру в руки «Страстные псалмы».

— Халльгрим терзался, как и я, — говорит мой друг.

Рядом с кроватью книжная полка, пробегаю глазами по корешкам. Достаю несколько книг и про себя читаю, что написано на обложках. В отличие от книжной полки у нас дома здесь много книг на иностранных языках. Кроме биографии лорда Байрона на исландском, роман Томаса Манна, «Как важно быть серьезным» Оскара Уайльда, сборники Рембо, Верлена и Уолта Уитмена. Обращаю внимание, что также представлены женщины: Вирджиния Вулф, Эмили Дикинсон и Сельма Лагерлёф.

— Это моя гомосексуальная полка, — доносится с кровати голос Йона Джона.

Он садится, тянется за книгой и листает, пока не находит нужные строчки.

Если я умру,

Не закрывайте дверь балкона[15].

— Это мой любимый поэт, Федерико Гарсиа Лорка.

Он протягивает мне книгу. На первой странице надпись чернильной ручкой: To Johnny boy.

— От друга.

Признаюсь ему, что хочу выучить английский. И для этого читаю со словарем толстую книгу ирландского писателя, но это трудно и медленно.

— Я спрошу у друга, не сможет ли он с тобой позаниматься. И тебе не придется с ним спать, это уже делаю я.

Задумывается.

— Не будь он офицером, его бы уже давно выгнали.

На полке выделяется одна книга исландского автора — «Черные перья» Давида Стефанссона[16].

Трогаю книгу.

— Мама год меня не крестила, ждала, не выплывет ли тело. А пока ждала, читала своих любимых поэтов. Никак не могла решить, назвать меня Давидом Стефанссоном или Эйнаром Бенедиктссоном, выбирала между «Черными перьями» и «Сиянием моря».

В конце концов она сочла, что у Эйнара море слишком штормит и прибой слишком громкий. И слишком много Бога в прибое, как она говорила. Судьба моя была бесповоротно решена в пользу поэта утренней зари, воспевшего ночь, хранящую наслаждение, и меня нарекли в честь стихотворца Исландии и никому не известного солдата, исчезнувшего в серых волнах океана.

Давид Йон Джон Стефанссон Джонссон.

Священник сказал, что имя слишком длинное, и предложил убрать Стефанссон.

А то еще подумают, что мальчик — мой незаконнорожденный сын, наверняка добавил преподобный Стефан. Лукаво.

Она хотела, чтобы у меня и за границей были возможности, чтобы я был и Йоном, и Джоном.

Переехав за границу, ты будешь просто Д. Й. Джонссон, говорила она мне.

Некоторое время он молчит.

— Мама всегда знала, что я другой.

Д. Й. Джонссон встает и неуверенной походкой идет к платяному шкафу, открывает его и, достав черное оперение, набрасывает на плечи, как шаль. Он похож на орла, который готовится взлететь с края отвесной скалы.

— У мамы в гостиной висела фотография Давида с черными перьями. Она вырезала ее из газеты и вставила в рамку. Я набрал перьев ворона и сшил себе накидку.

— Пойдем. Приглашаю тебя на кофе с оладьями.

Он снова засовывает оперение в шкаф и надевает пиджак.

— Я, однако, не летаю как ты, Гекла.

Гомосексуалисты и экзистенциалисты

На скамейке у южной стены Рыболовного банка сидят два уличных пьяницы и хлебают денатурат из картонных коробок. Мы занимаем столик возле окна и заказываем кофе, оладий Йон Джон не хочет. За столиком в глубине зала сидят несколько поэтов и курят трубки. Один из них говорит, подняв руку, как дирижер, остальные слушают и кивают. Я замечаю, что самый молодой из поэтов не принимает участия в дискуссии, а смотрит на меня.

— Думаю, они обсуждают рифмы или экзистенциалистов, — говорит Йон Джон.

Прохожих на улице немного, но мой взгляд останавливается на пожилом мужчине в шляпе и темном пальто, он выходит из банка с кейсом в руках и быстрыми шагами идет по улице.

— Тоже гомосексуалист, — поясняет Йон Джон, кивнув в его сторону. — Работает в банке. Интересуется только юношами и сейчас встречается с одним моим знакомым парнем.

Он отпивает кофе и подпирает щеку рукой.

— Большинство из тех, кто посещает мальчиков, женатые отцы семейства, а гомосексуалисты только по выходным. Браком они прикрывают свою аномалию. Их жены в курсе. Они знают своих мужей. А еще много приезжих, оставивших дома девушек и детей.

Он опустил взгляд и закрыл лицо руками.

— Я не хочу стать одним из них и вести тайную жизнь. Мне хочется просто любить мальчика, такого как я. Выводить его на улицу. Этого никогда не будет, Гекла.

— Ты с кем-то уже знакомился?

— Вскоре после переезда я первый раз был с мужчиной. Он хотел знать, есть ли у меня в этом опыт, и я соврал, что есть. Думал, что иначе он откажется. Он был лишь немного старше, но уже встречался с солдатами. Был в восторге от формы.

Первый раз бывает только однажды

— Ты был первым, — говорю я.

Он улыбается.

— Знаю.

Он жил в деревне с матерью, и до меня доходили разные истории о нем. Что умеет шить на машинке, сшил матери кухонные занавески и повесил их, пока она была на работе. Что сшил ей платье на Рождество. Когда мы впервые встретились, он был самым невысоким из парней, а я самой высокой из девушек. В переходном возрасте я перестала расти, а он, напротив, вырос. На нем была куртка до пояса, похожая на ту, в которую был одет Джеймс Дин в фильме «Бунтарь без причины»[17].

Ходили слухи, что он сшил ее из обрезков необработанных шкур, их ему отдали на бойне, что ему удалось превратить овечьи шкуры в бычью кожу.

Как и другие подростки, осенью мы работали на скотобойне, там и пересекались наши пути, среди ободранных ягнячьих тушек, висевших на крюках в потолке над вымытым хлоркой каменным полом. Меня сначала поставили перемешивать кровь, прежде чем ее разливали по канистрам, а потом взвешивать сердца, почки и печени; его направили в холодильное помещение раскладывать суповое мясо в белых марлевых упаковках. Однажды я зашла за ним в белое ледяное облако, и мы вместе ели в обеденный перерыв, сидя на улице, прислонившись к стене скотобойни, в лучах прозрачного и холодного осеннего солнца. За нами тянулся холодный запах крови. Он отличался от других парней и не пытался меня поцеловать. Тогда я и решила, что он будет первым. Людей у нас живет мало, и выбор у меня был невелик.

Когда подошло время, я достала бутылку коньяка из севшего на мель корабля, она стояла нетронутой у нас в шкафу, сколько я себя помнила.

— Ее никто не хватится, — объяснила я.

Нам нужно было найти подходящее место, и некоторое время мы бродили в поисках лужайки, поросшей дикой геранью, или некошеной ложбины, где аир достает до пупка. Самое важное было спрятаться от моего любопытного брата, он младше меня на два года, ходил за нами попятам, собирался поступать с сельскохозяйственное училище, чтобы потом взять в свои руки хозяйство, двести восемьдесят овец и семнадцать коров, из них четырнадцать рыжих и три пятнистых. Он начал заниматься национальной борьбой глимой и стал членом местной молодежной команды. Был готов схватиться с первым встречным мужчиной. Даже преподобный Стефан не был исключением. Родителям иногда приходилось извиняться за брата перед гостями, на которых он набрасывался и вызывал на поединок. Они смотрели на него, как на чужого, как на подростка, жившего по своим законам и потакавшего своим прихотям.

— Он готовится сразиться за пояс Греттира, говорили они смущенно, при этом вид у матери был такой, словно она сожалела, что в свое время назвала сына в честь орла. Его первые попытки состояли в том, чтобы вцепиться в ремень гостя или ухватиться за его рукав, попытаться приподнять, а затем с грубой примитивной силой бросить на пол, самому же сохранить равновесие. Постепенно техника улучшилась, и он даже требовал, чтобы противник разбирался в терминах: вертикальное положение… наступать, наступать… бросок и захват… Он слушал Клиффа Ричарда, и у него был поздний пубертат, прыщи и мутация. Ничего не понимающие гости наступали и отступали, боролись в круге.

…Руки расслаблены… наступать… по солнцу… — раздается голос брата.

Через некоторое время мы нашли подходящее место за насыпью овчарни. Радом росла дикая герань. Там мы и легли, вытянув руки по бокам и глядя в небо, на бегущие слоисто-кучевые облака. Для первого раза я бы предпочла кучевые облака или ясное небо, написала я вечером. Между нами было только пять сантиметров, минимальное расстояние между мужчиной и женщиной, чтобы не касаться друг друга. На нем синяя фланелевая рубашка, на мне красная юбка. Мы оба в высоких резиновых сапогах.

— Мне тогда гораздо больше хотелось потрогать ткань, из которой сшита юбка, чем то, что под ней, — говорит друг.

Именно это он и сделал, спросил, может ли потрогать ткань. Это джерси? Он отвернул подол, осмотрел подкладку, провел пальцем по стежкам.

— Сама подшивала?

— Ты боишься меня коснуться?

Только тогда он перешел к тому, что под тканью, и его рука потянулась к резинке моих трусиков. Осталось совсем немного, чтобы слиться телами. Стать женщиной. Я задрала юбку, а он спустил брюки.

Когда все кончилось, мы сидели бок о бок и смотрели на прибившиеся к берегу водоросли, на острова во фьорде, он курил со спущенными подтяжками. Я насчитала на мелководье трех тюленей.

Потом я признаюсь ему.

В том, что пишу.

Каждый день.

Сначала писала о погоде, как мой отец, об игре света над ледником по ту сторону фьорда, описывала застывшее над ним пушистое белое облако, похожее на овечью шерсть, затем добавились места, события и люди.

— Мне кажется, что многое происходит одновременно, словно я вижу сразу много изображений и испытываю много ощущений, словно нахожусь на новой точке отсчета, это первый день мира, и все ново и чисто, — объясняю я другу. — Как весенним утром дома, когда я заканчиваю в овчарне, а накрывший фьорд туман поднимается и рассеивается. Тогда я беру дирижерскую палочку и говорю миру, что он может появиться.

В ответ самый красивый мальчик в наших краях поведал мне, что он любит мальчиков. Мы храним тайны друг друга. Это было равноценно.

— Люди спрашивали себя, почему у такого красивого мальчика нет девушки. Я понимал, что я гей. Единственное, что могло меня спасти, — это начать спать с девушкой. Рад, что ею стала ты.

Ты это сделала, а я еще нет

На следующий день меня призвали к ответу из-за бутылки коньяка, которая исчезла из шкафа средь бела дня, после чего в ней осталось четыре глотка.

Допрос устраивает мой брат Эри. Он недоволен.

Считает, что стал свидетелем того, чего не должен был видеть.

— Я видел, как вы побежали по склону и исчезли.

Теперь он неотступно преследует меня, пытается запереть в четырех стенах и достает своими расспросами.

Брат хочет знать, куда мы ходили и что делали. И почему не взяли его с собой. Упоминал ли его Йон Джон, и если да, то что говорил, рассказывал ли о глиме. В последующие дни он продолжает в том же духе. Все вопросы в конечном счете крутятся вокруг Йона Джона. Он собирается уехать? Куда? В столицу? Чем думает там заняться? В промежутках брат третирует меня.

— Предатели, — визгливо кричит он мне вслед.

Тут я вспоминаю, как однажды они с Йоном Джоном боролись, и их схватка удивительным образом напоминала скорее брачный танец птиц, чем поединок, была больше похожа на неловкие объятия, чем на борьбу.

Потом Йон Джон вдруг вырвался, и они оба лежали на земле.

— Ты это сделала? — спросила при встрече моя лучшая подруга.

— Да.

— Ты сделала, а я еще нет.

Это означало, что она сделает это во что бы то ни стало.

В августе в наши края приехали рабочие прокладывать кабель, подруга забеременела, уехала в столицу и вышла замуж. Йон Джон со своей швейной машинкой последовал за ней, надеялся устроиться на работу в швейную мастерскую Национального театра, в качестве запасного варианта — в магазин текстиля Vogue.

— Ты спасла мне жизнь, Гекла. Когда мы с тобой стали друзьями, меня оставили в покое. И я подумал: она такая же, как я.

Скир

Сегодня я иду на два интервью, в молочный магазин, совмещенный с булочной, и в отель «Борг». Начинаю с молочного магазина.

На полу, выложенном черной и белой плиткой, треснувшей прямо посередине зала, меня встречает булочник средних лет в засаленном фартуке. Обращаясь ко мне на «ты», показывает магазин; на какие полки нужно класть деревенский хлеб, на какие — белый, а куда ржаной, где раскладывать слойки и глазированные булочки, как резать на куски слоеные рулеты.

Затем велит мне потренироваться передавать покупателю глазированные булочки через прилавок.

— Представь, что я гимназист, — говорит он весело.

Наконец приносит из холодильника бадью со скиром и хочет, чтобы я научилась откладывать небольшие порции на промасленную бумагу и заворачивать.

Руководит.

— Просто загибаешь угол бумаги.

Он сообщает, что после моего прихода на работу будет отправляться домой отдохнуть и возвращаться во второй половине дня, чтобы закрыть кассу. Мне же нужно будет мыть и запирать магазин.

Я стою на каменном полу, а он оценивающе меня разглядывает.

— Как только ты встанешь за прилавок и будешь продавать булочки, приток покупателей обеспечен. Гимназисты разинут рты. Такая талия, такие бедра.

Затем он спрашивает, где я живу.

Отвечаю, что у друга, пока не найду себе комнату.

— Это твой парень?

— Нет.

Он пристально смотрит мне в глаза.

— Ты могла бы жить у меня. В подвале есть свободная комната.

Требуется буфетчица в отель «Борг»

Другая возможность — наняться буфетчицей в отель «Борг». Я жду человека, с которым должна встретиться в баре. Стойка из темного дерева, бармен наклоняется ко мне и, постучав по ней, говорит:

— Палисандр.

Йон Джон рассказывал, что по выходным в этом баре ищут друг друга гомосексуалы. И что иногда он смотрел, как в Золотом зале мужчины танцуют с женщинами.

Пока жду, рассматриваю огромную картину. Эсья и острова, на волнах качается рыболовецкое судно, на переднем плане в мелководье чайки и тупики с яркими клювами, солнце садится в море.

Мужчина проводит меня в кабинет, где записывает мои данные.

— Так вы из западных долин?

Он внимательно смотрит на меня.

— Не будем держать такую красотку в буфетчицах, определим вас официанткой в зал.

Он встает.

— Вы приняты и можете приступать к работе в девять утра в понедельник. И еще одно, фрекен Гекла, обслуживать посетителей вы будете не в брюках, а в юбке. Униформу получите в понедельник.

Метрдотель проводит меня через густой дым в зале, между накрахмаленных белых скатертей, на столах серебряные сахарницы и сливочники, на потолке хрустальные люстры. Посвящая меня в курс дела, он тихо рассказывает, что основные посетители — пожилые мужчины, которые относятся к постоянным гостям и собираются в полдень на шведский стол, и тогда яблоку негде упасть, и пожилые дамы, приходящие на чашечку кофе с выпечкой, обычно парами. Бар открыт два часа в день, с одиннадцати до тринадцати, и тогда почтенные граждане напиваются, многие из них от вина становятся буйными и агрессивными. А еще не счесть гимназистов, которые заказывают кофе с кусковым сахаром, долго сидят и курят. Они прогуливают уроки, носят в карманах сборники стихов и мечтают стать поэтами. Но как только им удается опубликовать свои стихи в школьной газете, они перемещаются в одно из арт-кафе.

Я замечаю женщину в черной юбке и белом фартуке и наколке, с сильно начесанными и уложенными волосами, она стоит с кофейником у круглого стола и наливает пожилым людям кофе. Она тоже обращает на меня внимание.

— Вы с ней будете обслуживать зал вдвоем, — объясняет метрдотель.

Наконец он показывает мне Золотой зал, где по выходным с оркестром Йона Пауля поет Элли Вильхьяльмс, подсобные помещения и туалеты, рассказывает, что в отеле сорок шесть номеров, которые могут принять семьдесят три постояльца. На следующей неделе ожидается визит вице-президента США Линдона Джонсона, и хотя сам он остановится в недавно открытом отеле «Сага», часть делегации будет жить в «Борге». Понизив голос, он сообщает, что вице-президент интересуется выращиванием растений и разведением скота и выразил пожелание осмотреть исландскую ферму. С этими словами он указывает подбородком.

— За угловым столом вместе с директором канализационной системы Рейкьявика как раз сидит представитель руководства овцеводов. Не исключено, что фру Джонсон посетит его хозяйство.

И в заключение он показывает мне, как отмечать приход и уход.

Когда мы проходим через кухню, у мойки стоит женщина из зала и курит. Она отмахивается от дыма, гасит окурок и засовывает его в мусор, хватает поднос с канапе с креветками и собирается вернуться в зал.

— Сирри, это Гекла. Наша новая официантка. Будет работать с тобой в зале.

Я протягиваю ей руку, но она не оставляет поднос и только кивает.

Считаю в уме. Если буду работать девять часов и спать семь, останется восемь часов в сутки на то, чтобы читать и писать. Если захочу писать ночью, мне никто не помешает. И никто меня к этому не побуждает. Романа Геклы Готтскальксдоттир никто не ждет.

В книжном магазине Снэбьёрна мне разрешают повесить объявление.

Незамужняя девушка с постоянной работой снимет комнату. Аккуратная ежемесячная оплата гарантируется.

У меня есть мечта

Диван покрыт вырезками из газет.

Наклоняюсь и быстро пробегаю по ним глазами. Исландские и английские, все они касаются Мартина Лютера Кинга, темнокожего священника из Америки.

— Борец за права чернокожих, — поясняет Йон Джон. — Это все я собрал. Чернокожие несвободны, как и мы. Однако недавно обрели голос.

Он наклоняется и щупает мятые вырезки, читает про себя и аккуратно перемещает некоторые из них по кровати.

Его губы шевелятся.

— Я мечтаю о мире, в котором есть место для всех.

Замечаю, что исландские вырезки короче других, всего несколько строк. Друг подтверждает мое наблюдение.

— В прошлом месяце Кинг произнес речь во время правозащитного марша в Вашингтоне, но ни одна исландская газета не пишет, о чем эта речь.

Он выуживает несколько листков.

Газета социал-демократической партии в номере от 29 августа 1963 года лишь упоминает о марше и речи. «Моргунбладит» вообще пишет, что многие известные деятели искусства приняли участие в марше ради саморекламы, и ни слова о Мартине Лютере и его речи. Также сообщается, что участников было меньше, чем ожидалось. «Однако, Гекла, их было больше, чем всех исландцев, вместе взятых».

— Исландцам нет никакого дела до Мартина Лютера Кинга, — продолжает Йон Джон. — Но друг достал мне американские газеты, ему сестра из дома прислала.

Он окидывает взглядом свою коллекцию в поисках нужной вырезки, вынимает статью и, читая, одновременно переводит для меня:

У меня есть мечта, что… четверо моих маленьких детей будут жить в стране, где о людях судят не по цвету кожи, а по их человеческим качествам… У меня есть мечта…

У него в глазах стоят слезы.

— Кинг говорит, что проблема чернокожих — это проблема белых.

Он аккуратно кладет вырезку на место и смотрит мне в глаза.

— Проблема гомосексуалов — это проблема тех, кто не таков, Гекла.

Он складывает вырезки, собирает их и кладет в коробку из-под конфет, затем открывает платяной шкаф и ставит коробку на дно, рядом со швейной машинкой.

Трясет головой.

— Я безрезультатно пытался получить работу на базе. Они не берут ни чернокожих, ни геев. Даже несмотря на то, что я наполовину солдат. Гомосексуалов выгнали из армии и, если обнаруживают, сажают в тюрьму. Их считают педофилами и коммунистами.

Он устраивается на кровати рядом со мной.

— Исландские власти договорились, чтобы на базе не было негров. В прошлом году одного по ошибке прислали, и ему разрешили остаться при условии, что он не будет покидать территорию базы. Этим летом у него возникли проблемы со сном, не мог заснуть белой ночью.

Немного помолчав, Йон Джон добавляет:

— Моя кровь течет в жилах многих, Гекла. Тех, кто ушел, и тех, кто не родился.

Затем он интересуется, как прошло мое интервью. Говорю, что устроилась официанткой в «Борг».

— Должна обслуживать в юбке, а не в брюках.

Он улыбается.

Сообщаю ему, что на следующей неделе в страну приезжает вице-президент США Джонсон.

— Л. Б. Джонсон и Д. Й. Джонссон. Вы с ним, случайно, не дальние родственники?

— Нет. Количество «с» имеет значение. Я Джонссон с двумя «с». Сын Джона.

Общество красоты

Нагруженный кофейником, серебряным сливочником и сахарницей, поднос невероятно тяжелый.

В первый рабочий день метрдотель не выпускает меня из поля зрения. Сирри тоже.

— Там моя зона ответственности, а здесь твоя, — наставляет коллега. — Возьми эти столы, а я возьму те.

Она наблюдает за мной и ждет, когда я вернусь на кухню после первого заказа, чтобы предупредить меня насчет некоторых клиентов, которые теряют голову от вина.

— Хуже всего пожилые мужики.

Если тебя будут щипать, уходи на кухню, и мы поменяемся столами. Они хватают, когда проходишь мимо. Кладут руку на задницу и лезут под юбку. Щупают грудь, когда наливаешь им в чашки. Позволяют себе бог весть что, лишь бы заставить нас нагнуться. Обычно роняют чайную ложку. Однажды официант хотел избавить меня от этой экзекуции и потянулся было за ложкой, но клиент потребовал, чтобы это сделала я. Они дышат тебе в ухо, ходят за тобой по пятам, хотят знать, где ты живешь. Они также караулят буфетчиц, когда те заканчивают работать. Один постоянный клиент, напившись, поплелся за девушкой на холодильный склад, куда она пошла за майонезом, закрылся с ней там и пытался облапать, козел. Если тебя будут преследовать на улице, иди в ближайшую аптеку, там сможешь выйти через склад в заднюю дверь. Они туда зайти не посмеют. Или в магазин игрушек и товаров для дома «Ливерпуль». Мне хочется спросить, не помогают ли девушкам книжные магазины, нельзя ли там укрыться, даже остаться на ночь, наедине с книгами, но решаю этого не делать.

— Новичкам приходится особенно худо, — продолжает она. — Если они жалуются, им на это говорят, чтобы они смирились, мол, так было всегда.

Одна девушка, когда ее ущипнули, потеряла равновесие и выронила поднос. Она была матерью-одиночкой, одна растила ребенка. Ей вынесли предупреждение и отправили убирать номера. Говорят, это еще хуже, потому что, пока горничные пылесосят, клиенты ходят голыми в расстегнутых халатах. Не знаю, что уж там случилось, но однажды она пришла с третьего этажа в слезах и сильном душевном волнении. Ее вызвали к начальству.

Коллега пускает несколько колец дыма и тушит сигарету.

— И сказали, что она не подходит для этой работы.

Вернувшись в зал, чтобы собрать грязную посуду, я замечаю знакомого, который сидит за угловым столом в компании пожилых мужчин и следит за мной.

Он ест мясной суп, тщательно очищая мясо от костей и высасывая из них мозг. Кучка костей лежит на краю тарелки. Обращается ко мне из облака сигарного дыма:

— Так вы теперь обслуживаете в «Борге».

Я поднимаю глаза, это мужчина из автобуса, тот самый из общества красоты, который дал мне свою визитку.

— Вам доставляет удовольствие накрывать на стол?

Он не ждет ответа и продолжает:

— Я спрашиваю потому, что одно из заданий конкурса «Мисс Исландия» как раз состоит в том, чтобы накрыть на стол и сложить салфетки.

Он добавляет, что конкурс на стадии разработки, и они также думают дать девушкам возможность посоревноваться в навыках.

— Вас интересуют домашние цветы?

— Нет.

— Рукоделие?

— Нет.

— Чтение хороших книг?

— Нет, только плохих.

Он растерянно смотрит на меня и смеется:

— Смотри-ка, девчонка с чувством юмора.

Мужчина наклоняется к соседу по столику и что-то ему говорит, явно вводит в курс дела. Тот внимательно рассматривает меня и кивает.

Потом мой знакомый снова поворачивается ко мне и спрашивает, подумала ли я над его предложением.

— Относительно чего?

— Могу я предложить вам стать «Мисс Исландия»?

— Спасибо за предложение, но я отказываюсь.

Он не сдается:

— Вы сможете съездить за границу, получите лимузин и персонального водителя.

Я тороплюсь собрать тарелки.

— …«Мисс Исландия» получает корону и скипетр, синий национальный костюм с золотым поясом для участия в конкурсе на Лонг-Айленде, два длинных платья и пальто с меховым воротником. Она попадет на сцену, будет ходить в ночные клубы и встречаться со знаменитостями, ее фотографии появятся в газетах.

Быстро покидая зал, слышу его наставление:

— Вам нужно носить юбку выше колен. Грех прятать такие красивые колени. Важно быть красивой.

Сирри ждет меня в дверях кухни и подбородком указывает на одного из мужчин за круглым столом, которого следует остерегаться.

— Несколько девушек с ним сталкивались.

Когда я снимаю фартук и отмечаю уход, она выбегает за мной. Говорит, что знает девушку, которая принимала участие в конкурсе «Мисс Исландия» несколько лет назад, когда он проходил под открытым небом, и работает оператором в фирме такси. Если хочешь, я вас познакомлю.

— Ей тоже обещали пальто с меховым воротником и что она поедет за границу. Только ничего этого не было.

— Я и не думаю участвовать.

Она поправляет косынку, зажигает сигарету и выпускает дым через уголок рта.

— Я только хотела, чтобы ты знала.

Планеты моря

Йон Джон отчаялся найти работу на суше.

— Это безнадежно, — говорит он. — Я вынужден снова уйти в море. Хотя и умру. Хотя потону вместе с этой чертовой ржавой посудиной. Я не сын утеса и волны, ведь меня назвали не в честь Эйнара Бенедиктссона.

Он лежит на кровати и сообщает, что намеревается поехать на запад во фьорды, рассчитывает, что на сезон сельди сможет получить место на «Фрейе» или «Траусти». Спрашивает, какое судно внушает мне больше доверия: названное в честь мужчины или в честь женщины. Имеет также смысл наняться на путину на восток. Хотя заработки везде низкие и людей бессовестно обманывают.

— Потребуются годы, чтобы накопить на поездку за границу.

Он встает, подходит к окну и смотрит в темноту.

— Устроиться на трал вахту для меня последняя надежда. Наверное, я мог бы выбрать другую планету моря, «Плутон», «Нептун» или «Уран»?

Подхожу к другу и кладу руку ему на плечо.

— Не имеет значения, на какой планете и с какими пропойцами я пойду на дно и разделю мокрую могилу.

— Очень опасно вылавливать тонны рыбы? — спрашиваю я.

Он делает круг по комнате.

— Разве что уйду в трехмесячное плавание в Гренландию. Но с трезвым капитаном смогу вернуться живым от льдин и белых медведей.

Вечером Йон Джон решает отправиться на запад во фьорды, но наутро снова нанимается на «Сатурн», теша себя слабой надеждой, что ему удастся заменить кока и его оставят в покое. И что он выживет.

— Мы отчаливаем сегодня вечером, когда я приду с работы.

У дверей комнаты собранный вещмешок.

— Поплывем с уловом в Халл.

Друг переминается с ноги на ногу посреди комнаты. Его явно что-то беспокоит.

— Хочу попросить тебя об одной услуге, Гекла.

Прежде чем продолжить, он сначала смотрит на потертый деревянный пол, затем мимо меня, словно находится не в малопригодной для человека комнатке на мансарде, а в открытом море и всматривается в горизонт.

— Хочу попросить тебя проводить меня на борт.

Он смущается.

— Я сказал им, что одежда для моей девушки, но они мне не поверили и хотят ее увидеть.

Я никогда не тонул

На улице идет снег и усилился ветер, я застегиваю замшевое пальто и надеваю рукавицы. Мой моряк, однако, идет в одном свитере и с непокрытой головой. Стемнело, магазины в порту закрыты, между скользкими деревянными причалами проглядывает море в маслянистых подтеках. У самого конца пирса стоит ржавый траулер.

Члены команды поднимаются на борт, нетвердым шагом, засунув руки в карманы, с сигаретой во рту, некоторые приходят прямо из пабов, в помятых костюмах и парадной обуви. Мой взгляд останавливается на поднимающейся по трапу парочке, оба в галстуках и лакированных ботинках, один из них держит другого под руку, практически тащит его за собой, тот же несет бутылку и время от времени к ней прикладывается. Заметив Йона Джона, пытается помахать нам бутылкой, но оступается и скользит по трапу.

— Вот чертов гермафродит ведет под ручку даму, — слышу я его язвительное замечание.

С трудом восстановив равновесие, словно теленок на разъезжающихся ногах, который пытается встать первый раз в жизни, он проводит расческой по блестящим от бриолина волосам, после нескольких попыток выуживает из кармана пиджака пачку сигарет, достает одну и зажигает.

— Ты же не собираешься приглашать даму в каюту? — кричит его спутник.

— Это Конни Вздор и Стейн Коротышка. Прямо из клуба.

Друг слабо улыбается.

— У них прозвища, как у поэтов.

Хватаюсь за друга рукой, он крепко держится за нее, как утопающий за спасательный круг, смотрит на меня с благодарностью.

— Я куплю тебе книги в Халле, — обещает он.

Поднимаюсь с ним по трапу, обнимаю, под ногами плеск волн.

— Ты не можешь утонуть.

— Это не самое страшное. В холоде погибнуть недолго.

Прижимаю его к себе.

— Но я этого не сделаю. Из-за мамы.

Над нами кружит белая чайка, на мгновение она останавливается в воздухе прямо над нашими головами и опускает ноги, словно готовясь к посадке. Затем два взмаха крыльями — и птица исчезает в белой гряде снежных туч над «Сатурном».

Медея

Я протягиваю подруге белую коробочку с четырьмя канапе. Донести ее в такой ветер было нелегко. Замечаю, что она переставила детскую кроватку с бортиком в гостиную.

— Так я могу следить за Торгерд днем. А ночью она спит со мной.

Подруга кладет дочь в кроватку, поднимает бортик и улыбается до ушей. Вижу, что, пока я шла, канапе явно перемещались по коробочке и майонез смешался с креветками. Она отправляет их в холодильник, затем садится напротив меня. Дверь в гостиную открыта, и она следит за ребенком.

— Помнишь, я говорила, что начала писать дневник? Который не совсем дневник.

— Помню.

— Вчера я ходила с коляской в центр и купила второй дневник. С боем. Мужик в канцтоварах меня вспомнил. Стал советовать купить тетрадки в линейку или клетку, раз дневник быстро заканчивается, так будет дешевле. А то, что я покупаю, роскошь.

Некоторое время она молчит и наливает кофе. Наконец продолжает:

— Я начала записывать разговоры.

— В смысле? То, что люди говорят?

— То, что люди говорят, и то, что они не говорят. Не могу объяснить Лидуру, что, как только он что-то скажет, мне сразу хочется это записать. И еще записываю то, чего он не говорил. Он также бы не понял, что иногда мне хочется бросить то, чем я занимаюсь, и написать о своем занятии, и тогда оно станет реальностью.

Подруга закрывает лицо ладонями.

— Недавно ходили в гости к свекрам. Золовки там тоже были. Они могут смотреть американское телевидение, но с большими помехами. Одна реплика, брошенная Дрефн о муже, заставила меня, извинившись, уйти в другую комнату и записать несколько предложений.

Она трясет головой.

— Подумать только, Гекла, я начала повсюду ходить с блокнотом и ручкой.

Она наливает мне кофе и поправляет свой ободок.

— Когда мы вернулись домой и Лидур заснул, я продолжила писать. Как-то незаметно получилось восемнадцать страниц о женщине, которая узнала об измене мужа и отомстила ему, убив их общего ребенка. Лидур бы не понял.

Она вынимает дочку из кроватки с решеткой и сажает себе на бедро.

— А расскажи мне, Гекла, что происходит в мире, кто ходит в «Борг», какая жизнь за пределами нашей улицы.

Рассказать ей о мужчинах, которые никак не оставят меня в покое, пялятся, так и норовят потрогать без разрешения? Которые пристают со своими предложениями. Властные мужчины. Я вежливо отказываюсь. Им это не нравится. Они привыкли добиваться своего и выгонять непослушных девушек. Вместо этого я сообщаю подруге, которая пишет диалоги по ночам, что завела читательский билет в городской библиотеке и могу приносить ей книги.

Подруга предлагает перейти в гостиную. Она передает мне ребенка, приносит чашки с кофе и ставит их на журнальный столик.

Замечаю новую картину Кьярваля, теперь их стало три. Чтобы их разместить, потребовалось переставить сервант и повесить две картины друг над другом, так что верхний край рамы одной из них находится под самым потолком. Подруга утверждает, что картины перенесли в их маленькую гостиную пейзаж трех регионов страны.

Она с серьезным видом падает на диван. Выясняется, что ее беспокоит увиденный сон.

— Мне приснилось, что мы переехали в новый дом, и внутри все из палисандра, на второй этаж ведет длинная лестница, много ступенек, и я держу Торгерд на руках. В доме целых четыре детские. Боюсь, это означает, что у меня будет четыре ребенка.

Óдин

(или Как я обрела бога мудрости и поэзии)

Когда начинает темнеть, в самом конце улицы Одина слышу жалобное мяуканье, которое раздается с дерева, растущего у зеленого дома, обитого гофрированным железом. Это единственное дерево на улице. Смотрю наверх и вижу худого зверька, он повис на ветке и тихо мяукает. Упершись ногой в расщелину ствола, влезаю на дерево, достаю перепуганное животное и спускаю его на тротуар. Котенок еще маленький, черный с белым пятнышком у глаза, без опознавательной бирки. Несколько раз глажу его и спешу домой, собираюсь закончить главу. Котенок провожает меня до самого дома. Открываю входную дверь, он проносится мимо, стремглав взбирается по крутой деревянной лестнице, ждет меня наверху и мяукает. Впускаю его.

Наливаю в миску молоко.

У меня есть кот.

Глажу его несколько раз.

Я есть у кота.

На следующее утро на фонарном столбе напротив окна сидит ворон и каркает. Мальчишки бросают в него камень, и когда он взлетает, я отчетливо вижу, что одно крыло у него подбито.

Радость быть живой и знать, что я иду домой писать

В пять часов я отмечаюсь и иду домой.

Сначала прохожу мимо витрин книжных магазинов Снэбьёрна и Браги Бриньольфссона, иногда захожу, изучаю ассортимент. Уже решила, какие книги куплю, когда получу зарплату. Потом магазин, который в рассрочку продает восьмитомную скандинавскую энциклопедию в кожаном переплете с тиснеными золотыми буквами. Далее книжные магазины потребительского общества «Крон» и издательства «Язык и культура», Национальная библиотека и магазин издательства «Хельгафелль». Затем книжная лавка Лауруса Блёндаля. Это мой ежедневный маршрут.

Несколько раз я ходила в новый парк на востоке города посмотреть, какие еще деревья там посадили.

По пятницам я получаю зарплату. Тогда первым делом иду в Национальный банк и кладу деньги на счет. В банке картины того же художника, от работ которого захотел избавиться свекор Исэй. На них женщины раскладывают сушено-соленую рыбу.

Зарплата меньше, чем я рассчитывала. Сирри сообщает мне, что официантки получают вполовину меньше, чем официанты.

— Даже если мы делим зал пополам и обслуживаем столько же столов, что и они. Говорят, так всегда было и будет. Я только хочу, чтобы ты это знала.

Изредка пью кофе в ресторане, а за канапе для Исэй у меня вычитают из зарплаты. Дважды ходила на Гротту[18], до самого маяка, стояла там на скользких водорослях и слушала шум прибоя, пока не начинался прилив. На ветру высоко вздымалась морская пена. По другую сторону залива и мыса с ледником, который находится в самом центре мира, сидит папа и пишет о погоде. Еще дальше в белом от пены волн океане страдающий морской болезнью Йон Джон направляется в Халл на судне с рыбой в трюме.

Пока я работаю в «Борге», история продолжается. Разливая по чашкам кофе, я мыслями далеко оттуда, думаю о том, как, отметившись, уйду домой и буду вечером писать.

— Фрёкен, — зовет меня женщина, — нет сахара.

Иногда я записываю несколько слов на салфетке, засовываю ее в карман и иду за заказом на кухню.

— Записываешь номер телефона? — спрашивает Сирри.

Человек из общества красоты ежедневно приходит в полдень на шведский стол, а иногда еще и на кофе с кусковым сахаром и торт с кремом во второй половине дня. Сирри вызвалась поменяться столами, чтобы мне не приходилось его обслуживать. Но он все равно машет с другого конца зала.

— Второй кофейник, фрёкен.

Когда я наклоняюсь и ставлю кофейник на белую скатерть, он говорит:

— Я сам буду вашим водителем на Лонг-Айленде. Или вы собираетесь всю жизнь еду подавать?

Однажды, когда я снимаю фартук, подходит метрдотель и протягивает мне большую белую коробку.

— Это привет от круглого стола, — говорит он с улыбкой.

Поднимаю крышку. В коробке торт с розовой марципановой фигуркой в форме женщины. Она в длинном платье и с красной коктейльной вишенкой на каждой груди. И надпись из шоколадной глазури: Фрёкен Вулкан.

Сирри бросает на торт беглый взгляд.

— Хочу, чтобы ты знала, Гекла. Тебе позволяют то, за что других давно бы выгнали. Например, сказать важному клиенту, что с тебя довольно, и когда он делает вид, что его это не касается, облить кофе рукав пиджака. А затем сказать с улыбкой: извините. И за это ты получаешь марципановый торт.

Поэтам доверили хранить книги

Когда я не пишу, хожу в городскую библиотеку, где завела читательский билет. Плата пять крон в год, за один раз можно взять на дом три книги. Там высокие потолки, роскошные потолочные украшения, мягкие ковры на полах. Иногда я бегаю туда и в обеденный перерыв, успеваю прочесть сборник стихов.

Старший библиотекарь — поэт, автор красивого стихотворения о лесе.

Там также работает молодой библиотекарь, которого я несколько раз видела в кафе в компании поэтов. Поймала его на том, что он смотрит на меня, когда я стою у полки и листаю книгу.

Когда я кладу ему на стол «Волшебную гору» Томаса Манна, он улыбается: жизнь, смерть, любовь.

На нем белая рубашка и галстук, сверху наброшена вязаная кофта.

Еще кладу на стол две книги стихов, которые собираюсь отнести Исэй.

— Чаще всего именно поэзию читатели не хотят возвращать. Она им очень нравится. Нам даже приходится ходить к должникам домой.

Затем он встает и приглашает меня на экскурсию по библиотеке. Оказывается, у них есть Труды исландского просветительского общества и журнал «Скирнир» начиная с первого номера 1827 года, но сокровищем собрания был, однако, солидный экземпляр «Фьёльнира» в хорошем переплете.

Ведя меня между стеллажей, библиотекарь рассказывает, что они располагают знаменательной коллекцией путевых заметок, в которых иностранцы описывают посещение Исландии. Например, журнал английского ботаника Уильяма Хукера, объехавшего страну вместе с датским авантюристом Йоргеном Йоргенсеном, книга лорда Диллона и сообщение Джона Барроу о путешествии 1834 года.

— От меня не укрылось, как ты обращаешься с книгой. Берешь, открываешь ее, читаешь начало, листаешь и затем снова читаешь несколько строк. Потом быстро пролистываешь страницы, пока не доходишь до самой последней, останавливаешься и читаешь конец. И ставишь книгу на полку. Затем берешь следующую и делаешь с ней все то же самое. Очень необычно, чтобы книги читали таким образом.

Распашная дверь

На следующий день библиотекарь сидит за угловым столом в «Борге».

Он один, в руке держит книгу, курит трубку и делает мне знаки. Заказывает уже четвертую чашку кофе и улыбается мне всякий раз, когда я приношу очередную чашку. Читает «Одиссею» в переводе Свейнбьерна Эгидьссона. У него на столе также лежит записная книжка в черной обложке и перьевая ручка Montblanc. Замечаю, что он то и дело открывает книжку, снимает с ручки колпачок и делает какие-то записи.

Мы с хозяином ручки смотрим друг другу в глаза.

— Старкад, — представляется он без лишних церемоний и протягивает мне руку.

Я не могу удержаться.

— Пишешь?

Он кивает и говорит, что в свободное от библиотеки время пишет стихи, а сейчас еще работает над рассказом. Оказывается, одно его стихотворение даже опубликовали в журнале.

Приходит метрдотель, берет меня за плечи и оттесняет от стола.

— Дамам у окна нужен сахар, фрекен Гекла.

Когда я прихожу на кухню, он меня ждет.

— Официанткам не следует заводить знакомства с клиентами. Я знаю, чем все заканчивается.

— Чем же?

— Неприятностями. Девушки беременеют и увольняются.

— Он поэт.

— От поэтов тоже залетают.

Придерживая рукой распашную дверь в зал, он кивает в сторону мужчины, одиноко сидящего у окна.

— Вместо того чтобы крутить роман с неимущим поэтом, могли бы найти себе пару получше. Среди наших клиентов много холостяков, которым нужна женщина, способная облегчить им жизнь. Вон там у окна, например, сидит неженатый дипломированный инженер, у него квартира в центре города и старый «форд».

Страж

Библиотекарь сидит как приклеенный до окончания моего рабочего дня, затем вскакивает и спрашивает, может ли он пойти со мной. Мы сначала спускаемся к площади, где с моря дует холодный ветер, затем бесцельно бредем вдоль озера. По дороге он сообщает, что в библиотеке представлены книги 706 исландских авторов, а всего 71719 томов. Хочет, чтобы я угадала, какие книги пользуются наибольшим спросом у читателей.

— Сборники стихов?

Поэт смеется.

— Романы.

Он объясняет, что романы читают женщины, и поскольку они составляют большинство читателей, чаще всего берут именно романы. У мужчин наибольшей популярностью пользуются книги на исторические темы и что-нибудь патриотическое. Замыкают тройку книги о дальних странах.

— И мужчинам, и женщинам интересно узнать о том, что можно увидеть за границей.

Я спрашиваю, какие романы чаще всего берут.

На некоторое время он задумывается.

— Вероятно, книги о детстве Рагнхейд Йонсдоттир[19] и деревенские романы Гудрун из Лундура[20], — медленно говорит он.

— Оба автора — женщины, — замечаю я.

Он мнется.

— Действительно. И это очень странно в свете того, как мало в Исландии писательниц, и все плохие.

Библиотечные темы исчерпаны. Вдруг библиотекарь останавливается у обитого гофрированным железом дома и сообщает, что в нем располагается штаб исландских социалистов, признается, что ходит на их собрания. Союз социалистической молодежи. В окне плакат с лозунгом «Все на борьбу с капитализмом».

Вскоре мы оказываемся на кладбище. Скрипят кладбищенские ворота. Земля — гниющая губка, в каждом шагу смерть. Природа — открытая могила.

— Здесь покоятся поэты, — говорит мой провожатый. — В том числе бессмертные.

— Да, мертвый похож на мертвого, — замечаю я.

Библиотекарь смотрит на меня и собирается что-то сказать, но вместо этого ходит кругами в поисках определенных могил. Несмотря на то, что он приводит строки Бенедикта Грёндаля и Стейнгрима Торстейнссона, он не находит их могил, поэты не дают себя увидеть.

— Они должны быть где-то здесь, — говорит он, не в силах скрыть разочарование. — Они ведь были здесь совсем недавно.

Стелется темный осенний вечер, и мне холодно. Мокрая пожелтевшая трава обвивается вокруг ног. Я думаю о маме.

— А здесь, случайно, не Теодора Тороддсен похоронена, поэтесса? — спрашиваю я.

Библиотекарь думает о другом и совсем не уверен, но высказывает предположение, что с большой долей вероятности она покоится рядом со своим мужем. Он бросается от плиты к плите, вглядывается в надписи и не может скрыть своей радости, когда натыкается на Торстейна Эрлингссона. Зовет меня и в волнении цитирует «Пуночку»:

И голос такой красивый,

и песнь так мила и чиста,

которую каждый вечер о любви заводит она…

В середине кладбища могила женщины, умершей в 1838 году, мое внимание привлекает длинная надпись на плите.

…стала матерью пятерых детей, которые умерли в раннем возрасте, надежной опорой двум достойным мужам, настоящей матерью для обездоленных, была чиста помыслами, добросердечна…

— Страж кладбища, она была первой, кого здесь похоронили, — поясняет мой провожатый, встав рядом.

Он смотрит на меня, и я чувствую, что его что-то беспокоит.

— Вообще-то я собирался пригласить тебя в кино. Сегодня вечером. Я тут подготовился. Сегодня можно посмотреть Феллини, «Клеопатру», «Двух женщин» с Софи Лорен и «Лоуренса Аравийского».

— Хочу на «Убить пересмешника», есть сеанс в девять.

Я видела эту книгу в витрине книжного магазина Снэбьёрна.

— Автор — женщина. Харпер Ли.

Для него это стало полнейшей неожиданностью. Он смотрит на меня с удивлением.

— Ты самая книголюбивая официантка, которую я знаю.

Это истина. Совсем не обязательно действительность

Встречаемся у кинотеатра без пятнадцати девять, он машет билетами, и мы опускаемся в глубокие кожаные кресла бордового цвета. Места в центре зала, прямо над нами дрожит пыльный луч кинопроектора. Пытаюсь одновременно слушать речь и читать титры, но это сложно. Американские ранчо сильно отличаются от хуторов в моих родных краях. В середине фильма поэт кладет мне руку на плечо.

— Я ожидал, что женщина выберет другой фильм, — признается он, когда мы выходим.

После того как я объявляю ему, что чернокожие до сих пор несвободны, равно как гомосексуалы, он смотрит на меня и пытается подобрать слова для ответа. Трудно сказать, что проносится в его голове.

У него красивые руки, и я готова с ним переспать, если он попросит.

Вскоре мы оказываемся у дома, где он снимает комнату. То и дело шляются пьяные парочки, но ни одной машины.

— Отсюда недалеко до «Мокко», — говорит он и улыбается. Я чувствую сердцебиение.

Он сообщает, что снимает под самой крышей и квадратные метры под мансардным окном не включены в оплату.

Мне нужно быстро принять решение: идти домой и писать или спать с поэтом.

С некоторыми обстоятельствами нельзя бороться иначе, чем раздеться.

У меня нет красивого нижнего белья, но ему все равно, он только хочет побыстрее меня раздеть.

Когда все закончилось, поэт ставит пластинку Шостаковича, а я осматриваюсь в комнате, где высокий человек поместится разве что посередине.

Размышляю, когда правильно уйти и когда остаться.

Поэт рассказывает, что он из Хверагерди и там живет его мама, что его отец во время войны был матросом на грузовом судне «Деттифосс», в него попала немецкая торпеда и оно затонуло.

— Когда отец погиб, мне было четыре года, а сестре два.

Я в ответ рассказываю ему, что временно живу у друга, пока тот в море.

— Он мне как брат.

Хочу еще добавить: мой лучший друг, но не говорю. У кровати книжный шкаф, три полки за стеклянной дверцей; не могу удержаться и пробегаю глазами по корешкам. Похож на книжный шкаф папы. «Сага о Ньяле», «Сага о Греттире» и «Сага о Стурлунгах», «Круг Земной» и «Младшая Эдда», «Бессонные ночи» Стефана Г., стихи Йонаса, Стейнгрима Торстейнссона, Ханнеса Хафстейна и других поэтов, романы Лакснесса, Гуннара Гуннарссона и Торберга, переводы «Потерянного рая» Милтона, «Голода» Гамсуна и «Одиссеи». Все книги в твердом переплете.

— Не хватает «Саги о людях из Лососьей Долины».

— Ну да, верно, — соглашается он после некоторого размышления. — Ты же с запада.

Он тянет ко мне руку.

Пойти домой и еще час пописать, пока не наступит время отправляться на работу? Или нет?

Когда я прихожу домой, у входной двери меня ждет кот.

Наклоняюсь и глажу его.

На тротуаре лежат останки птицы: клюв, крыло и два пера.

Мне нужно быть одной. Многими. Одной

Подруга растеряна и обеспокоена.

— Моя жизнь кончена, Гекла.

— Что случилось?

— Представляешь, делали с сестрами Лидура кровяную колбасу, пакет с кровью лопнул, и кровь попала на меня. Неожиданно я заплакала. Такой стыд. Золовки посмотрели на меня, и Хренн спросила, уж не жду ли я ребенка.

— А ты? Ты ждешь второго ребенка?

Она смотрит вниз.

— Ты наверняка думаешь, что я влипла. По-твоему, это не ужасно? По-моему, ужасно. Я очень счастлива. У меня нет аппетита. Я так ждала этой колбасы, но меня вырвало. Мы не планировали, но хорошо, что Торгерд будет с кем играть. Лидур счастлив. Он считает, что один ребенок еще не семья. Семья, по его словам, это как минимум три ребенка. Я уж не стала ему говорить, что, на мой взгляд, двух вполне достаточно.

Встаю и обнимаю подругу. Она тощая, как скелет, ребра можно пересчитать.

— Поздравляю.

Думаю: он растет в темноте.

— Я знала, что ты так отреагируешь. Думаешь, я влипла. Я боялась, что ты это скажешь.

Крепко обнимаю подругу.

— Все образуется.

— Живот еще почти незаметен. Затем он вырастет и придет время рожать. Торгерд была четыре кило. Я умру, Гекла. Я и не подозревала, что рожать так больно. Я рожала Торгерд двое суток и три недели не могла сидеть из-за швов.

— Все будет в порядке.

Она вытирает глаза.

— Меня назвали в честь льдины. Той весной, когда я родилась, в наш фьорд заплыла дрейфующая льдина. Папа еще захотел добавить во фьорд остров, вот и получилось Исэй[21].

Некоторое время она молчит. Торгерд встала в своей кроватке с бортиком и тянет вверх руки, хочет, чтобы ее вынули. Я беру малышку на руки, ее нужно переодеть.

— Мне было так тесно дома, давили горы, хотелось уехать. Я влюбилась. Забеременела. Следующим летом я буду одна с двумя маленькими детьми в подвальной квартире. В двадцать два года.

Подруга падает на диван, но тут же встает и идет варить кофе. Я тем временем переодеваю ребенка.

— Прости меня, Гекла, я ничего не спрашиваю о тебе, — говорит она, вернувшись с кофейником. — Ты с кем-то познакомилась?

— На самом деле да.

Подруга само внимание.

— И кто он?

— Библиотекарь из городской библиотеки. Он тоже поэт.

— Как ты?

— Он не знает, что я пишу.

— Ты не сказала, что у тебя уже есть публикация?

— Она под псевдонимом.

На самом деле взять псевдоним мне предложила Исэй. Как у многих поэтов-мужчин. Что-нибудь возвышенное типа Гекла Высокая вершина.

— Нет, — со смехом отказалась я.

Подруга не сдавалась.

— Неужели нет никакой милой твоему сердцу долины, ручья или чего-нибудь в этом духе? Не хочешь ничего высокого — давай пройдемся по глубине. Как тебе Глубокое ущелье?

— Нет.

Теперь подруга говорит, что тогда шутила.

Она пристально смотрит мне в глаза.

— И не сообщила своему поэту, что пишешь роман?

— Нет.

— И что у тебя две законченные рукописи?

— Я еще не получила ответ от издателя.

— А чем же вы вместе занимаетесь?

— Спим.

Радуюсь, что она еще не спрашивает, чего мне больше хочется — сочинять или спать с мужчиной, что для меня важнее — кровать или печатная машинка «Ремингтон».

Но это ее следующий вопрос.

— Ты предпочитаешь иметь парня или писать книги?

Я задумываюсь. В мире моих грез это самое необходимое — бумага, чернильная ручка и мужское тело. После секса он вполне может спросить, не заправить ли мне ручку.

У подруги серьезный вид, она смотрит куда-то в сторону.

— Женщинам приходится выбирать, Гекла.

— Мне важно и то, и другое, — отвечаю я. — Нужно быть одной и не одной.

— Это значит, что ты одновременно и поэт, и обыкновенная.

— Мы недавно познакомились. Замуж я не собираюсь.

Подруга в смятении.

— Знаю, тебе моя жизнь кажется скучной, но я люблю Лидура. Я больше не только я, Гекла. Я — это мы. Я — это Лидур и Торгерд.

Когда обнимаю подругу на прощание, она говорит:

— Если родится девочка, назову ее Катла. Пусть вулканов будет два.

Мой путь лежит в комнату в мансарде, на небе полная луна в радужном кольце.

Альбом с газетными вырезками номер два

Выходя с работы, замечаю девушку с уложенными светлыми волосами, она мерзнет на ледяном ветру на другой стороне улицы, не сводя глаз с двери-вертушки отеля «Борг».

Завидев меня, девушка направляется прямо ко мне и представляется подругой Сирри, мол, та попросила ее ввести меня в курс дела.

— Какого дела?

— «Мисс Исландия». Тебя ведь агитируют.

Объясняю, что принимать участие в конкурсе не собираюсь.

— Сирри и не сказала прямо, что собираешься, только то, что ты рассеянна и, как ей кажется, долго в официантках не пробудешь. Типа, в душе у тебя неразбериха, вероятно, хочешь за границу.

Она предлагает посидеть в кафе.

— Мне тоже обещали, что поеду за границу, но этого не случилось. Никто меня в Лонг-Айленд так и не послал.

Девушка несколько раз оборачивается, словно ожидая слежки.

Сев за столик, мы заказываем кофе с кусковым сахаром, а моя спутница еще хворост и бутылку Sinalco. Она рассказывает, что работает оператором в фирме такси, и когда парни с траулеров сходят на берег, дел невпроворот. Они тратят кучу денег. Вот один заказал такси и велел отвезти себя аж в Блёндуос.

— Он сидел сзади с бутылкой водки и пил. Допив, заснул и проспал почти всю дорогу. Когда они добрались, он захотел жирных отбивных, но был Чистый четверг и все заведения закрыты. Таксист пошел к местному священнику, тот разрешил ему позвонить жене, она в свою очередь позвонила своему дяде, у которого там живет свояченица. Она-то и нажарила клиенту отбивных в сухарях, после чего моряк вернулся в столицу и на судно. Проспал весь обратный путь.

Моя новая знакомая делает несколько глотков из бутылки и смотрит на меня.

— Нет, пожалуй, ты не из тех женщин, которые стоят перед зеркалом и восхищаются высокими скулами, — говорит она, откусывая хворост.

Затем переходит к самому конкурсу. В нем участвовало двенадцать девушек, а в жюри было пять мужчин.

— Конкурс пришлось трижды откладывать из-за дождя и ветра.

Она снова отпивает из бутылки.

— Мы стояли в купальниках на деревянном помосте. На сцене были лужи, одна из девушек поскользнулась и подвернула лодыжку. Нам приходилось поддерживать друг друга. Я простудилась и заработала цистит.

Я смотрю в окно, темнеет, и люди торопятся домой с работы, мужчина придерживает рукой шляпу, чтобы ее не унесло ветром.

— Мой парень был горд. Он стоял в толпе и хлопал, когда я стремглав выходила и вертелась. Сцена находилась очень далеко от зрителей, и он признался, что узнавал меня только по зеленому купальнику.

Она откусывает хворост и продолжает рассказ.

— Но дело в том, что я была в желтом.

Она замолкает и, собрав в ладонь крошки со стола, кладет их на тарелку.

— Он не знает, во что я влипла, — шепчет девушка.

Отставив чашку в сторону и убедившись, что на столе нет крошек, она тянется к сумке, достает фотоальбом и кладет на стол.

— Это история конкурса, в словах и фото.

Она пересаживается на мою сторону стола и открывает альбом.

— Вот эта тогда победила, — поясняет девушка и читает вслух текст под фотографией, водя пальцем по строчкам:

Элегантность Глодис Соэга сродни той утонченной женственности исландских дочерей и сестер, которую можно назвать благословенным даром. Меньшего Исландия от своих женщин не ждет.

— А эта стала победительницей за год до нее, — продолжает она, перевернув страницу.

Мисс Грета Гейрсдоттир победила в конкурсе и завоевала почетный титул исландской королевы красоты. Стройная блондинка обладает привлекательной внешностью и держится естественно.

— Эта встречалась с Гагариным и преподнесла ему букет цветов. Как написано в статье, космонавт был невысоким, едва доставал королеве красоты до плеча и счел ее красивее самой Джины Лоллобриджиды.

Она показывает другие фотографии.

— Эта попала в шоу Эда Салливана и произнесла пару фраз в фильме о последних годах жизни Гитлера. Член жюри на Лонг-Айленде сказал, что имя исландской королевы красоты звучит как каменный водопад, падающий в исландский фьорд.

— А эта? — спрашиваю я, показав на фотографию. На ней хорошо видны башни Тиволи.

— «Фрекен Скандинавия», для занявшей третье место.

Она листает дальше.

— А вот я, — говорит она, указывая на стройную девушку. — У меня брали интервью.

Под фотографией надпись: Сердце Раннвейг свободно.

— Мне велели так говорить. Моему парню это очень не понравилось.

Она достает интервью и дает мне посмотреть.

— В вашей жизни есть мужчина?

— Нет.

— Вы собираетесь выйти замуж?

— Надеюсь.

Она глубоко вздыхает.

— Перед конкурсом они пригласили меня в офис, хотели, чтобы я примерила купальник и несколько раз прошлась в нем. Их было двое. Они сказали, что перед конкурсом разумно было бы провести генеральную репетицию в купальнике, чтобы посмотреть на походку, получается ли у меня. Когда я надела купальник, один из них измерил сантиметром грудь и бедра, а другой рост. Он положил мне на голову книгу и сделал карандашную отметку на стене. Потом линейкой измерил стену и сообщил, что мой рост сто семьдесят три сантиметра и я слишком высокая, чтобы стать моделью. Ерунда, сказал другой, она сможет работать моделью и демонстрировать товары, когда съездит на Лонг-Айленд и станет королевой красоты.

Она делает паузу и смотрит вниз.

— Затем измерявший рост попрощался, и я осталась наедине с другим. Он запер дверь и принялся твердить, что я способная. Что меня пошлют на Лонг-Айленд и он сам возглавит делегацию. Будет моим водителем. Уверял, что я заставлю говорить об огне, который бурлит в недрах земли, о ледниках и водопадах. Чтобы он отвязался, я сказала, что у меня есть парень. Хотя до этого говорила им, будто парня нет, потому что у свободных девушек больше шансов поехать за границу. Он ответил, что парень может подождать. Предложил вместе поужинать и пригласил в самый модный ресторан.

Она вытирает глаза салфеткой, подкрашивается и кладет альбом в сумку.

Я встаю и протягиваю ей руку на прощание.

Она тоже встает и застегивает пальто. Надевая варежки, интересуется, есть ли у меня парень.

Говорю, что нет.

— Бабушка вышила мою фотографию, которую опубликовали вместе с интервью. Ей потребовалось шесть недель, чтобы расчертить клетки, высчитать и вышить крестом на канве.

красота (мелким шрифтом)

Бутылочка с соской стоит на кухонном столе, рядом с половинкой тминного пирога.

Наливая кофе, подруга сообщает, что ее перестал мучить токсикоз и она начала прибавлять в весе.

— Бутербродного торта, который ты принесла в прошлый раз, мне хватило на три дня. Когда ты приносишь канапе с креветками, я съедаю одну штуку на ужин и кормлю Торгерд кашей. Начинаю с канапе и заканчиваю ростбифом с ремуладом[22].

Но лучшие новости, однако, что она снова начала вести дневник.

— Прежде меня от этого воротило.

Подруга отрезает кусок рождественского пирога и кладет на мою тарелку.

— Сегодня утром я сидела за кухонным столом и, пока Торгерд спала, а пирог пекся в духовке, писала.

Лидур беспокоится за меня. Стоит мне увидеть что-то красивое, например полоску света в темном небе, как я сразу в слезы. Вчера вот развешивала пеленки и пододеяльник Торгерд и заметила, что она прогрызла в пододеяльнике дырку и в нее видно небо. Был мороз, но впервые за месяц ясно, и в какое-то мгновение я увидела вечность. Я подумала: господи, поверит ли мне Гекла? Я почувствовала, что могу дотронуться до неба ручкой. Что стою рядом с самой собой и воспринимаю то, что случилось, как будто это произошло с кем-то другим. Вернувшись в квартиру, я написала стихотворение. О пододеяльнике. Мне показалось, что я могу создать красоту. Не КРАСОТУ большими буквами, которую создают поэты, а красоту мелким шрифтом. Затем трясла головой, пытаясь прогнать собственную глупость. Я не могу видеть вечность. Ты, Гекла, дочь вулкана и покрытого льдом моря. В отличие от тебя, я — дочь увала и вереска.

Я смеюсь, потому что моя подруга такая веселая.

— Когда я написала стихотворение, жизнь показалась мне такой удивительной, что к приезду Лидура я надела платье. Он вернулся усталый, однако обрадовался, что я неплохо себя чувствую, намного лучше, чем в предыдущие выходные. Он убедил меня убаюкать Торгерд, чтобы мы могли лечь в кровать. Я как раз только что надела платье, но он захотел его снять.

Ночью я встала написать несколько строк, и Лидур застиг меня за кухонным столом. Он поинтересовался, что я делаю на кухне посреди ночи. Это Гекла на тебя так влияет, спросил он. Брось ее вместе с этой ерундой.

Он просто устал и, когда я вернулась в кровать, попросил прощения. Так легко пасть духом, Иса, признался он. Он по-прежнему считает меня милой. Я сказала, что составляла список покупок на завтра. Умолчала, что в нем всего два пункта: филе пикши и кастрюля для кипячения молока. Вечность слишком велика для меня, Гекла. Это как оказаться одной на пустынном высокогорье. Я бы заблудилась. Мне вполне достаточно двух ночей в палатке в березняке, когда Лидур помогает родителям строить летний дом. Я стараюсь найти ложбину, где можно спрятаться от ветра, и надуваю там матрас. Готовлю для парней на примусе, и поет зарянка. Ей невдомек, что я слушаю. Знаешь, что мне снится, Гекла? Икра и печень. Это произойдет не раньше января. Мне не удается жить в гармонии со временем года. Когда осень приносит темноту, я тоскую по солнечному свету и таволге, весной мне хочется кровяной колбасы, осенью — выпить только что отложенное яйцо глупыша.

Подруга отрезает два куска рождественского пирога, кладет один на мою тарелку, а другой на свою.

— Когда я снова заснула, мне приснилось, что я рожаю без акушерки. И в конце концов родила ребенка одна. Большую и красивую девушку. Но мне потребовалась помощь, чтобы перерезать пуповину.

У меня даже нет номера

Моряк-тральщик снова сошел на берег.

Я замечаю его, когда выхожу из отеля «Борг»; он стоит, прислонившись к стене дома напротив почты, подставив непокрытую голову мокрому снегу. На нем тот же свитер, в котором я его проводила, в руках вещмешок. Увидев меня, торопится ко мне.

— Как прошел рейс?

— Думал, я не выживу, Гекла. Мы ловили на жутком морозе, самые стойкие были без шапок, и с волос свисали сосульки.

Мы приходим в мансарду, он падает на диван и несколько мгновений лежит, уткнувшись лицом в ладони, затем поднимает глаза.

— На обратном пути была сумасшедшая погода, мы получили трещину и чуть не ушли под воду, торчали только мачты и мостик. Пришлось сбивать лед, чтобы посудина не легла на бок. Капитан загнал нас в спасательные жилеты и принялся за молитву. После «аминь» мы продолжили сбивать лед. Думал, пойдем на дно.

Он встает.

— Я собирался остаться, после того как мы пришвартуемся в Халле, но они, черт возьми, догадались, караулили меня и не выпускали одного на берег.

Он ходит по комнате.

— Единственный положительный момент в этой поездке, что я ходил в галерею со вторым помощником, который взял меня на поруки. Узнав об этом, его оставили в покое, но не меня.

Он тянется к вещмешку и открывает его.

— Исполнил твои желания. Купил две книги и белые брюки клеш с ремнем на талии, это модно.

Берет в руки одну из книг.

— Только что вышла, называется «Под стеклянным колпаком», автор — американская писательница.

Я рассматриваю вторую книгу.

— Это роман?

— Нет, это книга французского философа. Женщины.

— О чем она?

— По словам продавщицы в книжном магазине, она о том, что женщины — второй пол. Ты номер два, Гекла.

Он смущен.

— Я в самом конце ряда. У меня даже нет номера.

— Писательницы зарабатывают на жизнь тем, что пишут?

— Некоторые да. Конечно, если не пишут на языке, который понимают только сто семьдесят пять тысяч человек.

У него серьезный вид, я чувствую, его что-то беспокоит.

— Пока ехал в такси, узнал, что мою девушку видели в сопровождении парня.

Он смотрит на меня.

— Кто он?

— Его зовут Старкад, он окончил гимназию. Знает латынь и пишет стихи.

— Он твой парень?

Я смущаюсь.

— Он предложил мне переехать к нему. Снимает комнату с доступом на кухню.

— И ты собираешься это сделать? Переехать к нему?

— Да.

Некоторое время он молчит, затем продолжает:

— Я тебе завидую. Хотелось бы иметь такого парня, как ты.

Вечером слышу мяуканье на улице и спускаюсь, чтобы впустить кота. Он сидит перед входной дверью и, как только я открываю, проносится мимо меня.

— Это Один. Он у нас живет.

Моряк наклоняется, берет кота на руки и несколько раз гладит. Кот закрывает глаза и мурлычет.

— Ты в курсе, что Один кошечка? — спрашивает он.

— Знаю.

Он смотрит на меня.

— У вас с ним глаза одного цвета.

Он чешет зверя за ушами, а потом еще несколько раз гладит.

— А Один-то с котятами, — добавляет он.

Родина

Переезжаю из одной мансардной комнаты в другую. В подвале ремонт мебели, рядом молочный магазин и багетная мастерская, наискосок сапожник и парикмахер. На той же улице киоск, химчистка и ремонт игрушек, где заменяют глаза куклам со сломанными веками.

Когда я захожу за чемоданом, Йон Джон лежит на диване, подложив руку под голову. Кот пристроился у него в ногах. Говорю, что внизу меня ждет поэт.

У него опухшие глаза.

— Ты болен?

— Нет.

— Грустишь?

Повернувшись, он ложится на бок и смотрит на меня.

Говорю, что вынуждена попросить его об услуге. Не могла бы я оставить у него на хранение машинку. На время. И приходить писать после работы.

— Поэт не знает, что ты пишешь? Ты не рассказала ему об этом?

— Еще нет.

Он внимательно рассматривает меня.

— Поехали со мной, Гекла. Поедем вместе за границу.

— И чем я там буду заниматься?

— Писать книги.

— Там их никто не сможет читать.

— Я смогу.

— Ну, разве что ты.

— Мы с тобой совпадаем, Гекла.

Сажусь на край дивана.

— Плавание потребует денег. Откуда у меня деньги на билет? Платят мне мало. И где взять валюту?

— Здесь нет красоты. Всегда холодно. Вечно дует ветер.

Я встаю. Кот тоже встает и трется о мои ноги.

Друг садится на диване.

— Я буду приходить каждый день.

— Можно я оставлю у себя кота, Гекла? Пока не уйду в море. Самое позднее перед Рождеством. Прежде чем разразятся ужасные штормы и ржавая посудина затонет.

Обняв его, говорю, что он может взять кота.

— Когда мне плохо, представляю себя твоим котом.

— Приду завтра, — повторяю я.

Он гладит кота.

— Будь я нормальным, я бы на тебе женился, Гекла. Но я этого сделать не могу.

Поэт несет чемодан и хочет по пути зайти в библиотеку, убедиться, что все окна закрыты. Я жду, пока он обходит дом и взбегает через две ступеньки, чтобы проверить входную дверь.

Вокруг строящейся церкви кружит ветер и разносит мусор. Когда мы поднимаемся в комнату, раздается шум двигателя.

— Это «Гуллфакси», летит в Копенгаген, — говорит поэт.

Самолет ждет на взлетной полосе. Громко работают двигатели, затем он взлетает, махнув стальным крылом над гофрированной крышей.

Я думаю: полет на стальных крыльях за границу займет не более шести часов.

Только музыка подчиняет смерть

Поэт освободил мне место в платяном шкафу и вешалки. Кроме одежды, которую купил Йон Джон, вещей у меня немного.

— Четыре вешалки достаточно? — спрашивает он.

На мансарде четыре комнаты, все сданы холостякам. Поэт рассказывает, что один из соседей студент-теолог. Другой работает на цементном заводе в Акранесе и дома бывает только по выходным. Он балуется алкоголем, пьет один и быстро засыпает. Иногда плачет, но не шумит. Комнату за стеной снимает моторист, который начал терять слух. Он включает радио на полную катушку. Целыми днями слушает новости и прогнозы погоды, радиостанцию рыболовецкого флота и мелодии по заявкам моряков по четвергам. Когда батарейки садятся, в приемнике раздается громкое жужжание, но иногда сосед кладет их на плиту, чтобы подольше прослужили.

Затем поэт показывает мне кухню. Она общая для всех четырех комнат, как и туалет с раковиной. На кухне плита Siemens, в нише маленький кухонный стол, и я уже вижу, как буду за ним писать.

— Здесь ты сможешь готовить, — говорит поэт.

Из кухни открывается вид на церковь в строительных лесах, за ней виднеется кусок Эсьи, над заливом туман, и белая дымка разрезает гору пополам.

Поэт освободил мне часть книжной полки и наблюдает, как я вынимаю книги из чемодана. Удивленно водит пальцем по корешкам.

— Ты читаешь иностранных авторов?

— Да.

Он берет «Улисса», открывает и листает.

— В книге восемьсот семьдесят семь страниц.

— Да.

— И ты ее прочитала?

— Да. Со словарем.

— А исландских поэтов на твоей полке совсем мало.

Он тянется за книгой на своей полке.

— Здесь есть все. У нас, поэтов, — говорит он и гладит обложку, чтобы подчеркнуть свои слова. — Я понял, что в Исландии есть слово для всего, что придумано на земле.

Он улыбается мне и возвращает Эйнара Бенедиктссона на полку.

— Так что не нужно ходить за водой на ручей, — заканчивает он и берет другой сборник стихов.

Мы сидим бок о бок на кровати, одной рукой он обнимает меня за плечи, в другой держит Грима Томсена. Выпускает меня, только чтобы перевернуть страницу.

— Послушай вот это, — говорит он.

В глубинах твоей души,

и в радости, и в печали,

звучит Исландии песнь.

Он закрывает томик стихов и ставит его на полку.

— Здесь недалеко в подвале есть переплетчик, Браги Бах, ты сможешь переплетать у него книги.

Закончив с книгами, ставлю на полку мамину фотографию. У мамы на ней серьезный вид, словно она предсказывает погоду или изучает облака.

Моей жене вчера удалили грудь, вскользь записывает папа в дневнике между двумя сообщениями о погоде.

Смерть забрала ее быстро.

Однажды в самый разгар сезона ягнения она напекла оладий и отошла. Когда она умерла, я сидела с ней в больнице одна, папа с братом все еще были в овчарне. Она стала неузнаваемой, с трудом дышала. На коже появились темные пятна. Я положила маме на одеяло букетик одуванчиков. Затем подсунула свою руку под ее. Она была горячей. Затем мама сделала последний вдох, и рука ее похолодела. В церкви после зимы было холодно, на подоконниках рой безжизненных мух, налетевших прошлым летом. Брат сидел между мной и папой на твердой деревянной скамье, на потолке были золотистые звезды на синем небосводе. Гроб опустился в могилу, после поминок мы пошли домой, и папа подогрел вчерашний мясной суп. Брат сказал, что у него нет аппетита, он лежал в постели, положив руку под голову, и смотрел на люстру с бахромой. Украшенная сценками сельскохозяйственных работ в цветущем краю, она попала к нам с потерпевшего кораблекрушение судна. На одной картинке был нарисован мужчина с косой.

— Маме было сорок восемь лет, когда она умерла, — говорю я поэту.

Только музыка подчиняет смерть, сказал тогда папа и закрылся, чтобы сделать запись о погоде.

Штиль. Температура: восемь градусов. Сегодня похоронили мою жену Стейнтору Эгильсдоттир, с которой мы прожили вместе двадцать два года. Окотились тридцать три овцы. Луг покрыт коркой льда, лошади ищут скудную траву. Поморник ищет корм. Долгие периоды нестабильной погоды стали причиной замерзания лугов. Тем не менее по всей долине слышится песня ручьев. Сегодня было громкое журчание в рукавах реки.

— А ты знала, Гекла, — спрашивает папа, закрывая дневник, — что Йонас Халльгримссон придумал исландские слова «космос» и «плоскогорная долина»?

Поэт обнимает меня.

— Раз появилась подруга, нужны занавески.

Утренний эфир 8:00.

Полуденный эфир 12:00. «На свободной вахте», передача для моряков.

Послеполуденный эфир 15:00.

Объявления 18:50.

Прогноз погоды 19:20.

Новости 19:30.

20:00: «Стенька Разин», симфоническая поэма Александра Глазунова, соч. 13, исполняет Государственный академический симфонический оркестр из Москвы.

22:00: новости и прогноз погоды

Поэту нужно идти в библиотеку после обеда, и он может поспать. Тем не менее он проснулся, лежит и наблюдает, как я одеваюсь в темноте. Перед тем как я ухожу, он застегивает мне пуговицы на пальто, словно я маленький ребенок.

Мужчина заботится обо мне.

К середине утра наконец бледно розовым полотном забрезжил рассвет.

После работы иду к Йону Джону и Одину, у которых храню печатную машинку, и пишу. Поэт тем временем встречается с собратьями по перу в «Мокко» или каком-либо другом кафе или баре, где обычно собираются поэты. Иногда он ходит на собрания Союза социалистической молодежи. Когда он возвращается домой, я тотчас откладываю книгу, и мы идем прямиком в кровать.

Перед тем как заснуть, смотрю на цвет неба.

— Моя девушка хочет знать, какая будет погода? — спрашивает поэт.

Прошу папу прислать одеяло, которое мне подарили на конфирмацию. Я добавил в него полкило утиного пуха, пишет он в письме, вложенном в посылку.

— Каждая ночь с тобой такая большая, — говорит поэт.

Бессмертие

Воскресенье, мне нужно идти писать.

Поэт лежит на кровати, прикрывшись газетой социалистической партии.

— В стране установился дикий, необузданный капитализм, когда спекулянты грабят народ и мерило всего — прибыль.

Он встает и возбужденно размахивает руками, словно оратор на трибуне.

— Не прошло и девятнадцати лет, как Исландия обрела независимость, и на смену датским королям и торговцам-монополистам пришли оптовые торговцы. Они воздвигают себе торговые дворцы на прибыль от датских праздничных тортов.

Говорю поэту, что иду в гости к Йону Джону.

— Но ты была у него вчера и позавчера.

— Я шью нам занавески.

Он удивлен.

— У него есть швейная машинка?

— Да.

Он смотрит перед собой.

— Мне немного странно, что моя девушка дружит с мужчиной. Что каждый день после работы она ходит к нему в гости. И на выходных.

Он стоит у окна. В стекло бьет сильный град.

— Если бы я не знал, что девочки его совсем не интересуют, меня бы волновало, почему ты так часто с ним зависаешь.

Он делает круг по комнате.

— Вот узнал, что вчера вы с ним ходили на художественную выставку.

— Да, ходили на выставку. А кто тебе рассказал?

— Торарин Драгфьорд. Он один из нас, поэтов «Мокко». Читал по радио рассказ.

— Да, мы с ним здоровались. Он, кстати, говорил о тебе.

— Правда?

— Сказал, что у тебя большие способности, что будешь знаменит.

— Так и сказал?

— Да.

Поэт улыбается.

— То же самое я на днях говорила ему. Что у него большие способности, что будет знаменит.

Поэт явно растроган и уже забыл о моем друге-моряке.

Он садится за стол, набивает трубку, закуривает, затем встает, подходит к окну и вглядывается в метель. Развернувшись, идет к кровати.

— А не поспать ли нам, пока ты не ушла? Потом радиоистория после ужина.

— Разве ты не собираешься на встречу с поэтами?

— Сегодня вечером нет. Думал поухаживать за своей девушкой.

Поэт обнимает меня.

— Мне пришло в голову, что мы бы могли в выходные сходить на танцы. Потанцевать. Как влюбленные парочки.

Выпустив меня из своих объятий, он идет искать пластинку Прокофьева.

Занавески номер один

Пока мой моряк шьет для нас с поэтом занавески, я сижу на кровати и печатаю на машинке, стоящей на ночном столике. Все происходит синхронно. Когда я заканчиваю главу, друг протягивает мне сложенные занавески. Он сам вызвался купить ткань. Выбрал оранжевую с фиолетовыми ромбами и ажурным кружевом снизу. Он ставит швейную машинку в шкаф и освобождает для меня письменный стол.

Я улыбаюсь ему и вставляю в каретку новый лист.

Он стоит у меня за спиной и следит, как я пишу.

— А я есть в этой истории?

— Ты одновременно в ней и не в ней.

— Я не принадлежу ни к одной группе, Гекла. Насчет меня забыли распорядиться.

Он садится на диван, я встаю и сажусь рядом.

— Удели мне главу в романе, чтобы моя жизнь получила смысл. Напиши о мальчике, который любит мальчиков.

— Напишу.

— И не терпит насилия.

Я киваю.

— Какое разноцветье, — говорит поэт, когда я вешаю занавески. — Как фиолетовая гора на закате.

Он выключает свет.

— Мне нет дела до твоих визитов к этому гею, — добавляет он.

— Ты знаешь, Гекла, что печатную машинку изобретали пятьдесят два раза? — спросил мой моряк, глядя, как я пишу.

Занавески номер два

Подруга развесила на веревке пеленки на морозе, и они смерзлись. Я собираю их вместе с прищепками и вношу в дом.

Она благодарит меня и говорит, что совсем забыла про белье.

— Помнишь, я рассказывала о соседке, которая не спит по ночам и, стоя у кухонного окна, смотрит в мою сторону?

— Помню.

— Прошло три месяца, а занавески в окнах у нее так и не появились. Я столкнулась с ней вчера в рыбном магазине, она стояла за мной и ждала, пока продавец, пристально глядя на меня, заворачивал мне рыбу. И тогда я подумала: женщины из других домов, которые, как и я, одни сидят с детьми, захотели бы по очереди варить пикшу и расходиться по домам с готовым ужином к приходу мужей. Наверное, я приглашу соседку на кофе и рождественский пирог. Не считая тебя, она будет первой, кого я приглашу в гости после того, как мы сюда переехали. Когда появится живот, продавец перестанет на меня смотреть. Они не смотрят на женщин в пальто для беременных.

Пока мы разговариваем, подруга поит дочку из бутылочки.

— Вернувшись домой из рыбного магазина, я села написать несколько строк, пока спит Торгерд. И, не успев опомниться, написала целую историю, Гекла.

— Рассказ?

— Историю о женщине из соседнего дома. Я отправила ее ходить ночью по городу с беспокойным ребенком в коляске. Заставила страдать от расстройства желудка. Была светлая летняя ночь. И ребенок заснул. А женщина бродила по кварталу и увидела, как мужчины выносят что-то завернутое в ковер, и поняла, что это человеческое тело. Преступление оказывается неразрешимой загадкой для полиции, но женщина берется ее решить. Я дала ей найти улику в песочнице, которую мужчины не увидели, потому что вообще не искали на детской площадке. Но ей никто не верит. В истории я использую одну фразу из моей собственной жизни. Нельзя позволять фантазии сбить себя с толку, Иса, сказал мне как-то Лидур. Я вложила его слова в уста полицейского, который допрашивает женщину. Хорошо, что никто не знает, какой глупостью я занимаюсь посреди дня.

Она трясет головой.

— Я не понимаю, что на меня нашло. Как вообще могло прийти в голову убивать людей. Продавец в магазине электротоваров стал меня узнавать. Раньше я приходила раз в месяц, теперь прихожу раз в неделю.

Некоторое время она молчит.

— Идея приходит ко мне легко, как короткое замыкание в шнуре утюга.

Затем она спрашивает:

— Ты что-нибудь заметила?

Я осматриваюсь.

Новой картины не прибавилось.

— Шторы?

Она улыбается.

— Я приобрела цветок в горшке. Бегонию.

Двадцать третья ночь

Мне не спится.

Поэт спит.

За исключением звездного неба, мир черен.

Ко мне приходит предложение, за ним другое, ко мне приходит образ, целая страница, целая глава. Она бьется у меня в голове, как тюлень, попавший в сети. Я стараюсь не отрывать взгляда от луны за окном, прошу предложения не уходить, мне нужно выбраться из кровати и их записать, чтобы они не исчезли. Мир увеличивается, и еще одной ночью я становлюсь больше себя самой, прошу Бога помочь мне уменьшить мир снова и дать мне черное спокойное море, красивую картину спокойной жизни с голландской мельницей, как на календаре в витрине книжного магазина, или картинку со щенками, как на крышке конфетной коробки, в которой Йон Джон хранит свои газетные вырезки. Мне хочется и не хочется, хочется продолжать каждый день изобретать мир, не хочется варить рыбу на плите Siemens и обслуживать мужиков в «Борге», перемещаясь с серебряным подносом из одного сигарного облака в другое, хочется, когда я не пишу, целый день читать книги. Поэт не знает о тюлене, который бьется во мне под пуховым одеялом, он тянет ко мне руку, и я позволяю ему это, одновременно отпуская слова, завтра утром их уже не будет, каждую ночь я теряю по четыре предложения.

Быть поэтом — большой труд

Когда я возвращаюсь домой с работы, поэт ждет меня с радостной новостью.

— Газета социалистической партии опубликует мое стихотворение.

Как он объясняет, его стихотворение «Красное зарево» лежит в редакции с весны.

Он рад и растерян, прижимает меня к себе. Но тотчас отпускает и ходит по комнате.

— Я дал почитать стихотворение Стефниру Скальдалэку. Он был в восторге, особенно ему понравился повтор «мертвенно»: мертвенно-холодные руки, мертвенно-глубокий песок… когда приближается утро.

Предложил только заменить одно слово, «пока смерть не приблизится» вместо «пока смерть не придет». Нужно смягчить одно слово, так он сказал.

— Да, так звучит иначе, — замечаю я.

Поэт останавливается и садится на кровать. Его охватывают сомнения.

— Сейчас мне кажется, что нужно было заменить два слова в строках от «лечит рану» и до «ночная роса кутает надежды».

Он бормочет свое стихотворение.

— Вот еще вопрос: «сильный» или «мощный»?..

Поэт зажигает трубку, берет из шкафа книгу и листает в поисках нужного стихотворения. Он сменил сигареты Chesterfield на трубку. Читает про себя несколько строк, закрывает и откладывает книгу.

— Я никогда не переживу зиму смерти, — говорит он, поднимаясь.

Он признается, что думал заглянуть в редакцию газеты и узнать, не в печати ли номер.

— Может, вполне достаточно того, что есть?

— «Вполне достаточно» — неподходящие слова, Гекла.

Он снова садится на кровать и закрывает лицо руками.

— Текст слишком спокойный. Его структура предсказуема, не хватает отточенности слов, глубины и выразительности формы. Лучше бы перенести публикацию. Попрошу их пока подождать.

Сев рядом, обнимаю его.

— Я не знаю, где мое место среди поэтов, Гекла. Знаю только, что у меня есть место за столиком в «Мокко».

Он смотрит мимо меня.

— Мне кажется, ко мне относятся как к одному из них, но в то же время не совсем. Когда я показал стихотворение Стефниру, он похлопал меня по плечу и сказал, что у меня есть способности.

Я глажу его по голове.

— Мне никогда не сравниться со Стефниром. Мне до него далеко. Я способный, но не более.

Он трясет головой.

— Вчера вечером Стефнир читал нам начало романа, над которым сейчас работает.

Поэт обходит комнату и возвращается. Подыскивает нужные слова. Останавливается передо мной и смотрит.

— Это сильнее, чем пишет Халльдор. Возможно, мы говорим сейчас о новом нобелевском лауреате, Гекла.

— Он уже что-то опубликовал?

— Еще нет.

— Уж не потому ли, что много пьет и мало пишет?

Поэт делает вид, что не слышал моих слов. Он подходит к окну и некоторое время молчит.

— Быть поэтом — большой труд, Гекла. Вдохновение не приносит дохода. Чтобы заработать деньги, разгружают суда или роют канавы. Работают на цементном заводе, ловят и разделывают китов, строят и ремонтируют мосты. Но стихи сочиняют не прибыли ради.

Он берет и зажигает трубку.

— Серьезные поэты жертвуют личной жизнью во имя призвания. Стефнир не помолвлен. Мне же, в отличие от некоторых поэтов, нужно заботиться о девушке.

— А мы помолвлены?

— Нет, но к этому все идет.

Он улыбается.

— Все знакомые поэты мне завидуют. Рассказал им, что тебе предложили участвовать в конкурсе «Мисс Исландия», и они захотели узнать, каково это — жить с красавицей.

— И каково же?

Он подходит ко мне и обнимает.

— Поскольку в доме появилась женщина, пришлось повесить зеркало.

Я осматриваюсь: действительно, на стене рядом с платяным шкафом появилось маленькое зеркало.

— Не слишком высоко? — спрашивает поэт заботливо.

Он подходит к проигрывателю, достает пластинку из конверта и ставит «Love me tender».

Скрипит игла.

— Если бы поэты знали, что я слушаю Элвиса вместе с девушкой?! Могу я пригласить мою музу на танец?

Белый цвет

Я долго ждала у дверей в подвал, но никто не открывал. Уже собравшись уходить, увидела, как возвращается подруга с коляской, огибая наледи. Она бледная, и щеки холодные.

— Хотела посмотреть на людей. А еще ходила в мастерскую к художнику. Захотелось вдруг сказать ему, что я его понимаю. Пришлось идти пешком, потому что с коляской в автобус не пускают. Из-за того, что автобусы переполнены, а также потому, что за коляску можно зацепить чулки.

Я помогаю ей войти, она снимает с дочки комбинезон и шапку. Ставит ее бутылочку в кастрюлю, чтобы разогреть, и говорит, что сварит кофе. Беременность подруги уже становится заметной, под юбкой проглядывает животик. Мне приходит в голову, что платье-сарафан от Йона Джона ей сейчас как раз подойдет.

— Ты встретилась с художником?

— Да, он был очень любезен. Взял меня за руку мозолистой рукой. От ручки кисти, как он объяснил.

Я сказала, что у меня есть три его картины, и он попросил их описать. Сразу их опознал, упомянув, что там, где писал одну из них, до сих пор хранит в расселине банки, скипидар и тряпки. Что оставил на краске отметины от ручки кисточки, а если я очищу одну из картин скипидаром, то найду под ней совсем другую картину. О ней никто не знает, кроме него. И меня. Теперь еще и тебя, Гекла. Я держала Торгерд на руках, и он назвал ее красивым ребенком. Хотя она капризничала. Он спросил о рамах, потому что многие картины ими испорчены. Я описала рамы, и он остался доволен. Рассказала ему, что живу в подвале, где пять месяцев не видно солнца. Но свет в его картинах спасает положение и освещает гостиную. Он был рад это услышать. Я хотела сказать освещает мою жизнь, но боялась расчувствоваться. Когда он признался, что сложнее всего с белой краской, потому что цвет очень проницаемый, мне пришлось отвернуться, чтобы вытереть глаза. Он говорил такие красивые вещи, Гекла. Извинился, что нет кофе, и, чтобы загладить эту неловкость, поведал еще одну тайну: под белой краской зеленая. Теперь мы трое об этом знаем, он, я и ты. Уже собравшись прощаться, я призналась ему, что боюсь, что муж продаст картины, чтобы купить цемент для фундамента нашего нового дома. Он в ответ предложил, что купит их сам, и у мужа будут деньги на цемент.

Она сидит за кухонным столом с вертлявым ребенком на коленях и некоторое время молчит. Время от времени пристально посматривает на меня.

— Ты все еще не сказала поэту, что пишешь?

Могла бы также спросить: он знает о звере, который живет в тебе, и ждет, когда ты его выпустишь? Понимает поэт поэта?

— Он меня не спрашивал.

— А ты ходила с ним в «Мокко»?

— Один раз заикнулась об этом.

— И что он сказал?

— Что туда никто с девушками не ходит. К тому же он считал, что я не пью кофе.

— Мужчины рождаются поэтами. И уже к конфирмации осознают неизбежность своей роли быть гениями. Независимо от того, пишут они книги или нет. Женщины созревают и заводят детей, которые мешают им писать.

Она встает и сажает ребенка в кроватку, заводит музыкальную шкатулку.

Затем рассказывает сон, приснившийся ей ночью.

— Мне приснилась полная миска свежеиспеченного хвороста, и я не знаю, как толковать этот сон. Боюсь, что это дети. Моя жизнь кончилась, когда я снова забеременела. Я превратилась в женщину, которая живет в подвале напротив. Она перестала ходить в магазин.

«Мисс Северное сияние»

Потом он вдруг ушел в море. Мой моряк.

Проливной дождь и штормовой ветер, посетителей в ресторане совсем мало. Он появляется в дверях зала с вещмешком в руке, смотрит на меня, и я сразу понимаю, что он пришел попрощаться. Говорит, что в последнюю минуту освободилось место на корабле, который идет в Роттердам, отправление сегодня вечером. С серьезным видом он протягивает мне ключи от комнаты, чтобы я забрала кота и машинку. От комнаты он отказался.

— Мне бы в любом случае отказали.

Не спрашиваю, планирует ли он возвращаться.

Он предлагает мне забрать любые книги и просит оказать ему услугу, переправив оставшиеся вещи автобусом его маме.

Крепко прижимает меня к себе и уходит, сославшись на то, что торопится.

Как только я вставляю ключ в замочную скважину, раздается мяуканье. Кот встает и потягивается. Наклоняюсь, чтобы его погладить. Один растолстел.

Книги стопками разложены на столе, а посреди комнаты на полу стоит открытая картонная коробка, на самом верху в ней я различаю упакованное оперение.

Мое внимание привлекает длинное платье без рукавов, разложенное на кровати. Я щупаю материал. На платье письмо, адресованное Гекле.

Открываю и читаю:

Примерь платье.

Я увидел в модном журнале фотографию Жаклин Кеннеди в таком платье и сделал выкройку. Ее платье было белым, твое — зеленое, как северное сияние. Уже слышу твой вопрос: куда я в нем пойду? Чтобы надеть красивое платье, тебе не нужен повод, Гекла. Ты «Мисс Северное сияние».

Напишу тебе, когда получу работу в театре.

Твой Д. Й. Джонссон.

Р. S. Отдай швейную машинку Исэй. Прилагаю две выкройки рождественских платьев, одно для девочки тринадцати месяцев, другое для женщины на четвертом месяце беременности.

Когда я возвращаюсь с котом, печатной машинкой и платьем, поэта нет дома, он ушел в «Мокко». Прячу машинку в чемодан под кроватью. Кот изучает комнату, затем запрыгивает в кровать, сворачивается калачиком.

Платье вешаю в шкаф.

Поэт приходит домой, когда я варю рыбу.

Он считает, что кот может спокойно выбираться через окно, далее по водосточному желобу, а оттуда на крышу соседского гаража.

Он проводит рукой по пластинкам, которые я кладу на кровать, берет одну из них и рассматривает конверт.

— Боб Дилан, — объявляет он, переворачивает и читает на обороте. — Это явно не Рахманинов.

Когда я, помыв посуду, возвращаюсь в комнату, платяной шкаф открыт. Поэт хочет знать, почему там висит длинное бальное платье. Говорит, что собирался повесить свой пиджак, а там эта развевающаяся роскошь.

— И ни одних свободных плечиков.

Мелодии для моряков

Поэт взволнованно ходит по комнате.

Говорит, что слушал радио и случайно услышал мой привет в «Мелодиях для моряков».

— С любовью для Д. Й. Джонссона с грузового судна «Лаксфосс».

И теперь хочет знать, что все это значит.

— Я только хотела его поддержать. С ним плохо обращаются. И он страдает морской болезнью.

— Ты — моя возлюбленная. И я не готов тебя ни с кем делить. Даже с «Мелодиями для моряков».

Он задумывается.

— Это ведь был не тривиальный матросский вальс, который обычно заказывают, а «Битлз», «Love Me Do». Это нельзя не заметить.

Он выключает радио и, сделав круг по комнате, переходит к самому главному.

— Вы с ним спали?

Я размышляю, применимо ли слово «спали» к ложбине, поросшей дикой геранью за насыпью овчарни.

— Однажды.

— Боже мой… Не верю.

Он носится туда-сюда по комнате, обхватив голову руками, открывает окно и тут же закрывает, ищет пластинку, вынимает ее из конверта, но не ставит Шостаковича, а кладет его обратно в конверт, ищет книгу в шкафу, помедлив, достает «Собрание проповедей» Йона Видалина. Неужели хочет найти ответ у Бога? Он быстро листает книгу, возвращает ее в шкаф и подходит к письменному столу.

— А я-то думал, что женщины его не интересуют.

— Это случилось, когда мы были подростками.

Я задумалась.

— Нам просто захотелось попробовать. Без всякой задней мысли.

Я могла бы добавить: мы даже не всю одежду сняли.

— И как давно это случилось?

— Пять лет назад.

— Он был первым?

— Да.

— И ты, вероятно, тоже была его первой любовью?

— Я бы не говорила о любви…

По крайней мере, о большой любви, подумала я.

Он прерывает:

— Женщины никогда не забывают своих первых.

— Но ведь мы же были подростками.

— И ты всегда будешь единственной женщиной в его жизни…

Молчу.

— Разве не так?

— У него еще есть мать…

Я подхожу к нему и обнимаю.

— Прости.

Глажу его по щеке.

— Давай помиримся.

Поэт успокаивается и включает радио. Передают скрипичный концерт в исполнении Государственного академического симфонического оркестра из Москвы.

Набив трубку, он тянется к книжной полке и достает «Голод».

— Иногда по выходным мама делала шоколадный пудинг Royal. Нужно только купить миксер и миску.

От моего сознания до твоих губ

Ветер усиливается, штормит, а кота нигде не видно. Я зову его, но он не откликается. После безуспешных поисков в квартале я решила проверить, не пошел ли кот по старому адресу. Однако и там его не было. На обратном пути захожу в «Мокко» спросить у поэта насчет Одина. На запорошенном тротуаре перед кафе извивается дождевой червяк, что удивительно в это время года.

Иду прямо к столику, за которым сидят поэты. При моем появлении компания замолкает.

Поэты теснятся, освобождая мне место, но сесть я отказываюсь. Старкад встает, и мы вполголоса разговариваем.

Об Одине он ничего не знает.

— Увидимся позже, — говорит он, привлекая внимание собратьев по перу к нашему разговору. Они молча наблюдают.

— Мне было неловко, — признается он дома поздно вечером. — Когда ты вдруг появилась. Словно пришла за мной.

Он снимает свитер и проводит рукой по волосам.

— Мы обсуждали Стейна Стейнара, — говорит он, обнимая меня. — От моего сознания до твоих губ бездорожное море.

А ты им понравилась. Меня так и распирало от гордости, когда ты появилась в красном берете и с распущенными волосами. Эгир Скальдайокуль сказал, что ты похожа на участницу французского Сопротивления, а Дади Драумфьорду ты напомнила молодую необъезженную кобылку.

Он улыбается мне.

— У меня самая красивая девушка.

Он садится на кровать, оставляя место для меня. Затем снова принимает серьезный вид.

— У Стефнира тут возникли проблемы.

— А что такое?

— Он потерял рукопись, над которой работал. Кажется, забыл в ресторане. Кроме начального отрывка, который он нам читал, никому ее не показывал, но говорил, что она почти закончена. Осталось только отредактировать.

Когда через несколько дней он хватился пропажи и вернулся в ресторан, рукописи там не было, и никто не признался, что ее видел. Теперь он думает, что мог забыть и в другом месте, но, где именно, не помнит. Уехал к маме утопить свои печали.

Затем поэт поворачивается ко мне.

— Тебе кто-нибудь говорил, какая ты красивая? Он улыбается мне и достает из шкафа «Одиссею». — Ты моя Пенелопа.

Ночью мне кажется, что за входной дверью кто-то мяукает.

Я сажусь.

— Гекла, я спущусь открою, — говорит поэт.

«Лаксфосс»

Д. Й. Джонссон не возвращается на «Лаксфоссе» из Роттердама.

Команда была слишком пьяна, чтобы заметить, когда он исчез, и никто на борту не знал, что с ним стало. Судно вышло в море без него.

— Больше он никогда у меня работу не получит, — говорит капитан, когда я спрашиваю его о судьбе моего моряка.

Мне разрешают позвонить его матери из «Борга». Она хорошо меня помнит. Объясняю, что отправила ей коробку с автобусом. Она спрашивает, как я считаю, вернется ли ее сын. Отвечаю, что не знаю. Она описывает сына хорошим и добрым и говорит о нем в прошедшем времени, словно он умер. У него были карие глаза и темные волосы. Он набрал фиалок и поставил их в пузырек из-под ванильного экстракта, хотел, чтобы его окружала красота. Он рисовал радугу. У него в руках все спорилось. Я купила материал на занавески, а когда однажды вернулась с работы, он их сшил и повесил на кухне. Ему было десять лет. Я даже не учила его шить на машинке, он все сам. Он был веселым ребенком, но ему не давали прохода. Ребята слышали, что говорят у них дома. Он был изгоем. Дети безжалостны, но взрослые еще хуже.

Поэтический слух

На покрытой гофрированным железом крыше серебрится иней, и по ней трудно передвигаться. Обремененная котятами, кошка уже не решается прыгать на соседский гараж. Поэтому я выпускаю ее по утрам, когда ухожу на работу. Она провожает меня, затем возвращается. Когда я вечером прихожу домой, она ждет меня у двери.

Вечером я варю рыбу с картошкой для кота и нас с поэтом. На это не требуется много времени. Выпиваю на ужин стакан молока. Иногда варю рисовую кашу, и мы едим ее с ванильным сахаром.

Поэт говорит, что подумывает бросить работу в библиотеке и устроиться ночным сторожем.

— С библиотечной работой у меня совсем нет времени писать, — поясняет он. — К тому же еще вопрос, подходит ли эта обстановка для вдохновения.

Он узнал, что отелю напротив дома, где живет Аки Хваннгиль, требуется ночной сторож. Аки как раз работает над сборником стихов, и, по его словам, лучшие идеи приходят к нему именно ночью.

— Невозможно сочинять, если тебя постоянно отвлекают.

— А как насчет утра, до того, как ты уходишь в библиотеку?

— Утро не мое время, Гекла.

Когда поэт засыпает, я вылезаю из кровати, зажигаю лампу на письменном столе и открываю книгу.

Внезапно он открывает глаза. Сначала тихо лежит и наблюдает за мной, затем приподнимается. Хочет знать, что я читаю. Я протягиваю ему книгу, он рассматривает обложку, листает для вида и читает название.

Смотрит на меня.

— Это одна из книг твоего гея?

Хмурится.

— Иногда то, что ты читаешь, Гекла, ранит мой поэтический слух, — говорит он, снова ложится и отворачивается к стене.

Если женщина не хочет, чтобы ее считали слабым или вторым полом, она должна иметь работу и счет в банке.

Я думаю: у меня есть и то, и другое, но зарплата такая низкая, что мне никогда не удастся накопить на билет за границу.

С приветом от тоскующего

Почтальон стоит на талом снегу на фоне рассвета цвета снятого молока и протягивает мне открытку. Гекла Готтскальксдоттир, читает он, и я знаю, что ему хочется спросить, кто это шлет мне открытки с красными тюльпанами и пишет, что скучает. Вторая открытка приходит через две недели. На ней Фредерик Девятый в полном облачении.

Я обзавелся работой и жильем.

— Вижу, ты получила еще одну открытку от своего гея, — говорит поэт.

Потом приносят письмо в конверте. Он пишет, что сначала снимал комнату с завтраком, а теперь просто снимает комнату.

Затем признается:

Я познакомился с мужчиной, Гекла.

Потом начинаются посылки с книгами, по книге в каждой посылке. Хожу за ними на почту.

В последующие недели получаю «Последние истории» Карен Бликсен (на вложенной в книгу открытке мой друг сообщает, что она также писала под псевдонимом Исак Динесен), «Улица моего детства» Тове Дитлевсен и «Свет» Ингер Кристенсен.

Собираю слова

Однажды ночью просыпаюсь с желанием сочинять.

Сажусь на кровати, рядом горячее тело поворачивается на другой бок и укутывается в одеяло, набитое утиным пухом. Дышит глубоко и спокойно. Кот спит в нише под окном. На будильнике пять, и папа идет в овчарню кормить овец. Ночью ветер распахнул окно, на подоконнике белая корка. Набрасываю на плечи кофту поэта и иду на кухню за тряпкой, вытираю.

Мокрый снег стекает по стеклу, вожу пальцем ему вслед. На улице пустынная тишина, только чайка кричит.

Достаю из-под кровати печатную машинку, иду на кухню, ставлю машинку на стол и вставляю в каретку бумагу.

У меня в руке дирижерская палочка.

Могу зажечь звезду на черном небосводе.

Могу ее погасить.

Этот мир — мое изобретение.

Час спустя в дверях кухни стоит поэт в одних трусах. За ним приходит кот.

— Что ты делаешь? Пишешь? Я проснулся, а тебя нет. Я искал, но ты как сквозь землю провалилась.

Поэт — словно утомленный путник, пришедший издалека, словно не спал за стеной, а ходил по плоскогорью в поисках заблудшей овцы и нашел ее там, где меньше всего ожидал. Разве что искал меня во сне?

Он рассматривает листки на столе.

— Ты пишешь стихи?

Я смотрю на него.

— Только несколько строк. Не хотела тебя будить.

— Мне так не кажется. Здесь целая стопка бумаги.

Кот стоит у пустой миски, я встаю, достаю из холодильника молоко и наливаю в миску.

— Почему ты не сказала мне, что пишешь?

— Ждала подходящего случая.

— Что-то уже опубликовала?

Я в смущении.

— Да. Несколько стихотворений.

— Несколько стихотворений?

Он растерян и встревожен.

— Говоря конкретно — четыре стихотворения и два рассказа.

Он выдвигает табуретку и садится.

— Мое стихотворение лежит в редакции социалистической газеты три месяца, а у тебя уже опубликовано четыре стихотворения и два рассказа. И где опубликовала, позволь спросить?

— «Биртингур», «Моргунбладит», еще журнал издательства «Язык и культура».

Мне неловко.

— И два стихотворения в «Тиминн», — добавляю я, немного подумав.

— Пока я только пытаюсь, моя девушка — «Мисс Северное сияние», как тебя называет твой гей, — уже опубликовалась во всех ведущих газетах и журналах страны.

— Ну, это преувеличение. Кроме того, я печаталась под псевдонимом. Использовала мужское имя.

Он рассматривает меня с серьезным видом.

— А могу я поинтересоваться, под каким псевдонимом?

Я в замешательстве.

— Сигтриг из Саурар.

Он встает.

— Так это ты Сигтриг из Саурар. А мы-то думали, что это кто-то из нас. Но никак не могли понять, кто именно.

— И одно стихотворение как Бара Нотт.

— А мы решили, что Бара Нотт — это Эгир Скальдайокуль. Он так гордился собой, когда мы упомянули рассказ в «Моргунбладит». Всем своим видом давал понять, что знает больше, чем говорит. Только набивал трубку и молчал. Однако рассказ отличался от всего, что он нам когда-либо читал.

— На самом деле это мой ранний рассказ. Я сочинила его в восемнадцать. Сегодня пишу совсем иначе.

Поэт снова садится на табуретку и прячет лицо в ладони.

— Ты пишешь длинный текст? — спрашивает он тихо. — Я имею в виду — длиннее рассказа?

— Я собиралась рассказать тебе, что пишу, но хотела сначала закончить роман. Знала, что ты захочешь прочесть, но тогда у меня пропадет желание его дописывать.

Он смотрит на меня с недоверием.

— Ты пишешь роман?

— Да.

— Целую книгу?

— Да.

— Толстую?

Я колеблюсь.

— Больше двухсот страниц?

— Около трехсот.

Моторист, наш сосед, включил радио на всю катушку, чтобы не пропустить прогноз погоды. Мне нужно одеваться и идти на работу.

— Это твой первый роман?

— Я закончила две рукописи. Одна из них сейчас у издателя. Жду от него ответа.

Поэт подыскивает слова.

— Оказывается, поэт не я, а моя возлюбленная.

Он открывает холодильник, достает молоко и наливает себе в стакан.

Кот мяукает, его миска пуста.

— И скрывала это от меня. А я ни о чем не подозревал. Чувствую себя так, словно отстал на целый класс. Ты обогнала меня. Ты блестящий ледник, а я земляной холм. Ты опасна, я безвреден.

Мои объяснения не возымели действия. Поэт выбит из колеи.

— А гей об этом знает? О том, что ты пишешь?

— Да.

— И Исэй?

— Да.

— Все, кроме меня, знают, что моя девушка поэтесса.

Он стоит потупив взгляд.

— Ты приехала в город стать поэтом?

— Нет, работать.

Он встает.

— Я даже не подозревал, что ты хочешь стать одной из нас, Гекла.

Подхожу к нему, обнимаю и говорю:

— Пойдем ляжем.

И думаю: пойдем в кровать и накроемся одеялом, набитым перьями ворона, набитым черными перьями.

Моя рукопись

Поэт стоит у письменного стола и держит в руках лист бумаги. На проигрывателе крутится «Реквием» Моцарта.

Его губы шевелятся.

Он читает мою рукопись.

Кладу рубашки, которые забрала из прачечной по пути с работы, подхожу к нему и забираю лист.

— Я читал твою рукопись.

— Она еще не закончена. Я же просила пока не читать.

Стеклянная пепельница полна окурков.

Открываю окно.

— Ты не ходил на работу?

— Нет, плохо себя чувствовал. Уведомил, что болен.

Он садится на кровать, сажусь рядом с ним.

— Если бы все было как обычно, Гекла, я бы пришел домой обедать.

Он смотрит на меня.

— А ты не поставишь варить картошку, как делают другие женщины?

Я ничего не говорю.

Поэт убирает пластинку с проигрывателя и включает радио. Передают объявления.

Продается подержанный холодильник.

Выключает радио.

— Нет, Гекла, ты не хочешь быть обычной женщиной.

Он встает и опирается рукой о стену. Склоняет голову на грудь. После трех недель переменной погоды наступила оттепель, по гофрированной крыше барабанит дождь.

— Тебя никто не просит писать. Зачем тебе это нужно?

Я слежу, как он надевает брюки и свитер.

— Ты уходишь? Разве ты не болен?

Поэт не отвечает, меняет тему.

Хочет знать, не донимает ли меня по-прежнему идиот в «Борге».

— Да, как раз вчера приставал с расспросами.

— Что хотел?

— Спрашивал, помолвлена ли я.

— И что ты ответила?

— Как есть. Что не помолвлена.

Ведь я действительно не помолвлена.

— Сколько ему лет?

— Он средних лет. Вдвое старше меня. Отец семейства.

— Такие хуже всего. Мне не безразлично, что тебя выставят напоказ увеселения ради. Это низко — продавать женщин. Капитализм в худшем своем проявлении. «Мисс СССР» ведь на такие конкурсы не ездит? «Мисс Румыния»? «Мисс Куба»?

Он смотрит на меня.

— Я не собираюсь в этом участвовать. И неоднократно ему об этом говорила. Но он выжидает.

Поэт резко меняет планы. Надевает пальто и отправляется на встречу с другими поэтами.

Одно предложение важнее моего тела

Поэт заявляется домой почти в три часа ночи. Держит в руках бутылку водки в коричневом бумажном пакете.

Старкад из Хверагерди пьян.

Он взмахивает рукой и спотыкается о стул; с усилием пододвинув его к письменному столу, садится и открывает записную книжку. Никак не может снять колпачок с ручки.

— Я всего лишь шелуха, — доносится его голос.

Встаю и иду к нему.

Написав «я всего лишь шелуха» на листе бумаги, он с трудом надевает колпачок на ручку и отпивает из бутылки.

— Ты его любишь?

— Кого?

— Гея. Он к тебе подкатывает? Хочет и со мной спать?

— Не говори так о нем. Кроме того, он уехал.

Поэт делает попытку снять брюки, но наступает на штанину; ему трудно удерживать равновесие, подтяжки спущены.

— А ты не хочешь узнать, какое у меня любимое слово? Ты же меня ни о чем не спрашиваешь…

Неизвестно, что ты думаешь; я по тебе вижу, ты всегда что-то сочиняешь, даже когда не пишешь, мне знаком твой отстраненный взгляд; ты одновременно здесь и где-то в другом месте, даже в наши самые интимные моменты…

— Это не так, Старкад.

— Ты ничего не показываешь. Когда живешь с вулканом, чувствуешь, что внутри бурлит лава…

Знаешь, Гекла, ты разбрасываешь во все стороны большие камни… которые уничтожают все, что оказывается… ты труднопроходимая каменистая местность… мне нечего тебе…

Забираю у него бутылку.

Он ложится на кровать.

— Писанина для тебя важнее, чем я, одно предложение важнее моего тела, — бубнит он.

Не удержавшись, сажусь за стол и записываю: одно предложение важнее моего тела.

Он тянется за бутылкой.

— Как тебе удается?

— Удается что?

— Генерировать идеи.

Он не ждет ответа и продолжает:

— Тебе кто-нибудь говорил, какая ты красивая?

— Говорили. Ты сам несколько дней назад.

— А ты знаешь, что чайки замолкают, когда тебя видят?

— Хочешь, сварю тебе яйцо?

Днем ранее поэт принес домой три яйца в бумажном пакете.

Он идет за мной на кухню и садится, опершись локтями о стол и спрятав лицо в ладони.

— Я… украдкой… смотрю на тебя… когда ты спишь… пытаюсь тебя понять, — слышу я его лепет. — И тогда мне кажется… что мы с тобой ровня… Покаты спишь. Тогда ты… не пишешь… и тогда ты не… лучше поэт… чем я… И…

Послушай, Гекла

Когда я прихожу домой, поэт не спит.

Он сидит на кровати с котом в руках, но вскакивает, чтобы меня встретить. Я сразу вижу, что он убрал в комнате, опустошил пепельницу и заправил постель, даже помыл пол. Замечаю также, что он побрился и повязал галстук.

На столе лежит букет желтых роз, он берет его и протягивает мне.

— Прости меня. Я не заботился о своей девушке. Он обнимает меня.

— Я так боялся, что ты не вернешься, Гекла. Что ушла от меня.

— Зашла по пути домой в магазин, — говорю я, вынимая хлеб и молоко.

Кот прыгает на пол и встряхивается.

У нас нет вазы, и я осматриваюсь, ищу, во что бы поставить цветы. Бутылка, которую поэт принес ночью домой, пуста. Но роз семь, а в горлышко проходит только три. Вряд ли найдется ваза у холостяков на мансарде, остается постучать к женщине, живущей этажом ниже, она сдает комнаты. Держу в руках букет роз.

Она смотрит на меня с подозрением. Одна женщина просит другую одолжить ей хрустальную вазу.

— На сколько? — спрашивает она.

Я могла бы спросить в ответ: как долго проживут розы?

— На пять дней, — отвечаю я.

Жду, что она спросит, насколько велика вероятность, что поэт разобьет ее вазу.

Когда я поднимаюсь, поэт поставил «Love me Tender». Он освобождает место на краю кровати, я сажусь рядом с ним, и он берет меня за руку.

— Они спрашивали о тебе.

— Кто?

— Поэты. Не заглянешь ли ты снова. Я рассказал, что ты тоже пишешь. Для них это стало неожиданностью. Стефнир хочет с тобой встретиться.

Он смотрит на меня.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я.

Он говорит, что болит голова и от любого звука возникает громкий шум, даже от кошачьего мяуканья.

На кровати лежит открытый сборник стихов Стейнгрима Торстейнссона. Он уже выбрал строфу, чтобы мне прочитать.

— Вот, послушай, Гекла.

Улыбаются мне синие-синие

глаза невесты моей красивые.

Не сравнятся с ними никогда

неба синь, незабудки синева.

Рождение острова

…А иногда острова поднимаются из моря, там, где прежде была бездонная глубина.

Йонас Халльгримссон, журнал «Фьёльнир», 1835

Меня позвали к телефону на работе.

— Звонит твой отец.

Я стою с фартуком на шее и телефонной трубкой в руке.

— Началось извержение, Гекла. В море, там, где нет суши.

Оказывается, ему звонила сестра Лолла и сообщила, что небо затянуто белым паром.

— Еще до того, как это попало в новости.

Она сказала, что извержение стало для всех неожиданностью. Ее муж днем ранее как раз где-то там ставил сети, но ничего необычного не заметил. Хотя, конечно, он обратил внимание, что там не было китов и птицы не пикировали в море в поисках еды. Накануне вечером ей позвонила подруга с востока, она выкапывала картошку и почувствовала запах серы. Сестра с подругой связали запах с надвигающимся извержением под местным ледником.

— Лолла говорит, что там кружат самолеты, маленькие с геологами из Рейкьявика и военные с базы. Но судам приказано не приближаться. А это значит, что подплыть к месту извержения, как задумали, мы не сможем.

В трубке короткое молчание. Замечаю пристальный взгляд метрдотеля. В зале ждут клиенты.

Как и можно было предположить, отец не смог спокойно усидеть дома. Он договорился со свояком Олавом, таксистом, что тот отвезет его на восток. Рассчитывает увидеть столб пепла собственными глазами.

— Потому что отсюда его не видно, как и извержения Катлы в тысяча девятьсот восемнадцатом году.

— Ладно, папа…

Кроме того, у него дело к глазному врачу. Старые очки держатся на клейкой ленте, да и носит он их скорее по привычке. И сейчас в раздумьях, сходить к врачу до поездки на восток или после.

— Разве в новых очках у тебя не будет больше шансов увидеть столб пепла? — спрашиваю я.

Снова в трубке короткое молчание. Метрдотель стоит у меня над душой.

— Я вынуждена попрощаться, папа.

— С днем рождения, Гекла.

На этом наш разговор заканчивается.

— Я бы сказала: ты родилась на четыре года раньше срока.

Сфера

Оказывается, поэт звонил своей маме в Хверагерди, чтобы спросить, видит ли она извержение вулкана из кухонного окна.

— Она рассказала, что мыла посуду после обеда, когда услышала грохот и увидела полыхающее огнем небо. Из моря поднимался большой столб пара. Высокий белый столб дыма, а наверху сфера. Напомнил ей фотографию атомного взрыва.

Поэт не упускает шанса напомнить о кубинском кризисе, о том, что мир висит на волоске.

— Жизнь всего человечества находится сейчас в руках трех психопатов, нависла угроза полного вымирания, — говорит он и выбивает трубку в пепельницу.

На столе лежит газета с фотографией Хрущева на первой странице.

Поэт мнется.

— Я попутно сказал маме, что познакомился с девушкой.

Он смотрит на меня.

— А не хочет ли моя девушка съездить на автобусе на восток? Увидеть извержение и встретиться с мамой.

Конечная рифма

Меня отпустили с работы на час раньше встретить папу на автовокзале. Он хочет посмотреть, где я работаю, познакомиться с моими коллегами и выпить чашечку кофе, прежде чем за ним заедет свояк на «шевроле». Нас обслуживает Сирри, папа снимает кепку, проводит расческой по волосам и, здороваясь, жмет ей руку. Она улыбается ему. Он заказывает нам кофе и по куску торта со взбитыми сливками, кладет в кофе два куска сахара.

— Говорят, это извержение вулкана на глубине ста тридцати метров и столб дыма поднимается на шесть километров, — делится новостями папа, размешивая сахар.

Затем расспрашивает меня о моем парне.

— Он поэт?

— Да.

— Сочиняет без рифмы?

Я задумываюсь.

— Использует аллитерацию, но не конечную рифму. А еще работает в городской библиотеке.

Упоминать, что он хочет уйти из библиотеки и устроиться ночным сторожем, я не стала.

А папа хочет узнать, сочиняю ли я.

— А ты пишешь стихи, Гекла?

— Пишу. Но не так много, как хотела бы.

— В детстве ты придумывала странные слова. Читала книжку задом наперед. Ты знала названия погодных явлений. Ты говорила:

Сейчас непогодица.

Изморось.

Спорый дождь.

Ведро.

Идущая против ветра. Твой брат хотел заниматься глимой и стать фермером.

Он треплет меня по щеке.

— Это ты переняла от меня. Заниматься писанием.

Папа пьет кофе.

— Ты имеешь в виду описания погоды?

— Не совсем. Я имею в виду, Гекла, что я двадцать пять лет записывал рассказы людей о предзнаменованиях извержений по всей стране, включая сны и необычное поведение животных.

Он доедает торт и счищает сливки с тарелки.

— Этой области геологии уделяют мало внимания. Хочу назвать книгу «Воспоминания о вулканах» и издать ее самому.

Он просит меня позвать девушку и заказать еще кофе.

Я замечаю, что за столиком у окна пьет кофе человек из общества красоты и, не отрываясь, следит за нами.

— Полагаю, Гекла, меня притягивает творение, а не сила разрушения.

Сообщаю папе, что мне предлагали принять участие в конкурсе «Мисс Исландия», однако я отказалась. Неоднократно, но они делали вид, что не слышат.

Он допивает кофе и ложкой вычищает сахар со дна чашки.

— Негоже, чтобы тебя оценивали и обмеривали, как овцу на выставке. Наши славные землячки Гудрун, дочь Освивра, и Ауд Глубокомыслая никому не позволяли потешаться над собой.

Он открывает чемодан, с которым приехал, достает красиво упакованный сверток и кладет на стол.

— Это тебе с днем рождения. От нас с твоим братом. Эрн упаковал. Это книга, «Картины и воспоминания» Асгрима Йонссона.

Я открываю первую страницу.

— Это мемуары художника, который создал самое большое изображение Геклы. Твой дед как раз был дорожным рабочим на востоке, когда Асгрим стоял с мольбертом и рисовал наш древний вулкан и окрестности. Он поставил палатку из большого коричневого паруса, пропахшую плесенью: видимо, ее свернули мокрой. Твой дедушка заглянул поприветствовать художника. Он рассказывал, что лужайка, на которой тот стоял, в дождь превратилась в грязное болото. Тем не менее он почувствовал близость чего-то великого. Думаю, это была красота, Готтскальк, говорил он мне.

Папа тянется через стол за книгой и хочет прочесть мне несколько строк из описания извержения Геклы 1878 года.

Я стою на дворе, двухлетний мальчуган, совсем один. Посмотрев на северо-восток, вдруг вижу, как в воздух взлетают огненные искры, красные чудовища, разрезающие темный небосвод…

Он закрывает книгу, смотрит на меня и хочет знать, как долго я собираюсь мерить шагами столичные улицы и не планирую ли сбежать за границу вслед за другом.

— Полагаю, Гекла, желание уехать у тебя от матери. Она жила с этой тягой в душе, не хотела оставаться там, где была. Могла босиком выбежать на вечернюю росу.

Некоторое время он молчит.

— Однажды твоя мама собралась от меня уйти. Я тогда поехал на юг посмотреть, как извергается твоя тезка, и взял тебя с собой, а она решила, что я слишком близко подвел тебя к горящей лаве.

Папины слова в отеле «Борг»

огненный столб

огненное море

огненно-красиво

огненные искры

огненные сполохи

огненные глаза

огненный шлак

огненная колонна

огненный дождь

Жестокое преступление

На улице шквалистый северный ветер. Проходя мимо американского посольства, замечаю, что звездно-полосатый флаг приспущен. Перед трехэтажным каменным зданием на пронизывающем холоде стоит молчаливая группка людей. Вопреки обыкновению поэт дома, а не в «Мокко». С мрачным видом слушает радио.

Концерт классической музыки прервали срочным сообщением о жестоком преступлении. Не у нас, в мире.

— Сегодня утром в Далласе застрелили президента Кеннеди.

Поэт встает и тут же снова садится.

— На прошлой неделе родился новый остров. В твой день рождения.

На этой неделе гибнет мир.

Он ходит по комнате. По его словам, картина пока неясная, но считается, что за убийством стоит Россия.

— Русских обвиняют во всем. Не только в размещении ракетных установок на Кубе, — добавляет он.

Поэт надевает куртку и идет на собрание молодых социалистов. Один встает и исчезает за дверью вместе с ним. В последние дни четвероногий стал беспокойным. Когда глажу, чувствую шевеление котят.

В машинке нужно заменить ленту, поэтому вечером я не пишу. Вместо этого ложусь в кровать и читаю «Черные перья».

Вернувшись, поэт снимает куртку, расстегивает рубашку и сообщает:

— В России траур. На радио звучит траурная музыка.

Он садится за письменный стол, пишет несколько слов и складывает лист бумаги.

Неужели он откроет окно и запустит бумажный самолетик с важным посланием о кровавом перевороте? Пока поднимается ветер и напирает на окно, молчат птицы и гибнет мир?

Он снимает брюки.

— Мне пришла идея, как начать стихотворение, — говорит он, приподнимая одеяло.

Утром он рвет листок.

Двенадцать страниц

Поэт ушел из библиотеки и начал работать ночным сторожем в гостинице.

Ходить на работу теперь ему дальше, но зато ближе к самому модному ресторану.

Мы с ним встречаемся, как на пересменке, он приходит домой и приподнимает одеяло примерно в то же время, когда мне нужно вставать. Это означает, что я могу сидеть по ночам и писать, поэт мне не мешает.

Он перестал мне читать, перестал говорить: послушай это, Гекла. Теперь, напротив, спрашивает, писала ли я сегодня. И как долго.

— Ты писала?

— Да.

— Сколько страниц?

Я листаю рукопись.

— Двенадцать.

— Ты сильно изменилась с тех пор, как мы познакомились. Если ты не работаешь, ты пишешь. Если не пишешь, то читаешь. Ты могла бы вскрыть вены, если чернильница опустеет. Иногда мне кажется, что ты переехала ко мне исключительно потому, что у тебя не было крыши над головой.

Я обнимаю поэта.

— Скажи мне, Гекла, что ты во мне находишь?

Я задумываюсь.

Он настойчиво расспрашивает.

— Ты мужчина. Телом, — добавляю я.

И думаю: он может протянуть мне перо,

как цветок,

вырвав из черной птицы,

окунуть его в кровь и сказать:

пиши.

Поэт смотрит на меня удивленно.

— По крайней мере, искренне.

Он ложится на кровать в одежде.

— Поэт должен жить в тени и испытывать тьму. С тобой не хватает темноты, Гекла. Ты свет.

Черный

День практически не наступает, в полдень, когда над замерзшим озером выкатывается красное солнце, в просоленное окно ненадолго проникает свет, затем снова темнеет.

— Ему выбрали имя, — сообщает поэт.

— Кому?

— Новому острову. Назвал и Суртсей[23].

Он вычищает трубку в пепельницу.

— Говорят, что пока это по большей части еще черный холм вулканического шлака, но уже потекла лава и начал формироваться остров.

А еще поэт сердит, потому что на днях на новый остров без разрешения высадились французские журналисты. И установили флаг. С этим он смириться никак не может.

— Вот что пишут в газете, — говорит он, показывая статью на первой странице: Репортеры таблоида Paris Match без разрешения посетили Суртсей.

— А полосатый быстро сгорел. Огонь из недр земли поджег знамя братства.

Поэт встает.

— Однажды империя — всегда империя, — делает вывод мой коммунист.

Затем он хочет знать, не забыла ли я зайти в мясной магазин.

Сыновья и дочери Одина

Слышу шум на кухне и застаю там нашего соседа-моториста ползающим на четвереньках перед кухонным столом, на котором стоит моя печатная машинка. На нем пижамные штаны в синюю полоску. Под столом вижу черную шубку Одина. Когда моторист поднимается на ноги, насчитываю восемь котят, уткнувшихся в набухшие розовые соски матери, четырех черных, как она, трех полосатых и одного белого. Сосед рассказывает, что, когда он пришел ночью, чтобы сварить себе черносливовый кисель, два котенка уже появились на свет. Говорит, что решил не уходить, пока окот не закончится. Все продолжалось добрых четыре часа, и одного котенка пришлось щелкнуть по носу, потому что он не дышал. Белого, добавляет сосед.

Я наклоняюсь, Один совершенно без сил, глаза закрыты. Провожу рукой по шубке.

Сосед говорит, что у него было немного сливок для киселя и он налил их в кошачью миску.

— Она даже не притронулась, — сокрушается он, мотая головой.

Вслед за мной приходит поэт. Он вернулся с ночного дежурства и ползает рядом со мной, рассматривая мохнатую груду под столом. Несколько дней назад он принес картонную коробку и поставил ее в углу комнаты. Кот понюхал коробку, но не проявил к ней никакого интереса.

Поэт принимает вертикальное положение. Он сделал свой вывод.

— Кот предпочел устроиться под столом, за которым ты пишешь.

Нижеподписавшыйся

По дороге к подруге захожу в магазин игрушек и покупаю Торгерд зеленый трактор с резиновыми колесами.

Подруга встречает меня с ребенком на талии, она явно возбуждена. Случилось то, чего она больше всего боялась: свекровь прислала связку куропаток.

— С оперением и потрохами. Мне кажется, она проверяет, достаточно ли хорошо я забочусь о ее Лидуре.

И теперь подруга в растерянности склонилась над замерзшим комком белых перьев у мойки.

— Дело в том, что мы никогда не ели куропаток на Рождество, я не умею их готовить.

Я рассматриваю птиц.

В родительском доме мы часто имели дело с морскими птицами, и я советую подруге:

— Представь себе, что это тупики. Так и готовь.

— Не пройдет, Гекла. Лидур говорит, что нужно снимать кожу вместе с перьями, а не ощипывать.

Она сажает дочь в детский стул, а сама опускается на табуретку. Ребенок сидит в конце стола и бьет по столу ложкой.

Замечаю, что на окнах нет занавесок. Подруга говорит, что сняла их и положила отмокать, а теперь ей попросту не хочется их выуживать, сушить и гладить.

— Я попросила у Лидура на Рождество фотоаппарат. А еще постоянно думаю о тетради, которую прячу в ведре, — добавляет она тихо.

Подруга надевает ребенку слюнявчик и, пока мешает скир, сообщает мне, что Лидур собирается сменить работу, хочет строить многоэтажные дома в городе.

— Ему нужно было написать заявление, — говорит она, вздыхая. — Теперь это так. Профсоюз хочет, чтобы соглашение заключалось на бумаге. В его заявлении было так много ошибок, что мне пришлось за него переписывать. Он признается, что никогда не умел правильно расставлять запятые. Но если бы только запятые. У него в руках все спорится, но слова он пишет неправильно. Представляешь, он написал: Я, нижеподписавшыйся.

На некоторое время она замолкает.

— Пусть мужчина в твоей книге скажет: роль мужа и отца сформировала меня, придала моей жизни цель и смысл. Пожалуйста, Гекла, сделай это для меня.

Я улыбаюсь и встаю.

Сообщаю ей, что у нас котята, восемь потомков Одина.

— Моторист, наш сосед, возьмет одного котенка, еще одного Сирри, с которой мы вместе работаем. Но мне нужно найти дом для остальных.

Я в нерешительности.

— Там один совсем не похож на остальных. Белый. Вот я и подумала, может быть, ты его возьмешь?

Я застегиваю пальто, и подруга провожает меня до дверей.

— Старкад сейчас выясняет у поэтов. Но из этого вряд ли что-то получится: Стефнир Скальдалэк говорит, что Лакснесс не держит кошку.

Лоно матери

Позади самая длинная ночь, самый короткий день года.

Наша сумка лежит в багажной сетке над нами, а в ней коробка конфет с котятами на крышке. Сосед-моторист вызвался присмотреть за Одином и его потомством на Рождество.

— Мама хочет конфет, — пояснил мне поэт.

Из метели мы въезжаем в черное грозовое облако над лавовым полем в пятнах снега, и мир быстро темнеет; затем дорога идет вверх по склону, и на мгновение проясняется. Когда я прислоняюсь к окну и поднимаю взгляд, видно синее небо.

— У тебя золото в волосах, — говорит поэт.

Мы тут же въезжаем в туман.

Поэт разворачивает вафлю в шоколаде, которую купил в киоске на автовокзале, протягивает мне половинку.

— Я еще не сказал маме, что мы живем вместе. Только то, что ты моя девушка.

Когда день клонится к полудню, поднимается бледное декабрьское солнце. Перед нами сидят два геолога, они достают из чехла бинокль и направляют его на море. Там хорошо виден столб пара, он высоко поднимается в небо, похожий на гигантский кочан цветной капусты, темно-серый внизу и белый наверху. Пассажиров охватывает беспокойство. Сгрудившись на одной стороне, они высовываются в окна.

— Мама отведет нам разные комнаты, поскольку мы еще не обручены, — продолжает поэт.

Еще один поворот, и гаснет бледная заря, мы въезжаем в дождь со снегом. Здесь и там между сугробов из земли поднимается пар.

Когда мы выходим из автобуса, поселок накрыт запахом ската. Мать поэта встречает нас в дверях, на ней дралоновый фартук с рисунком.

Поэт знакомит нас:

— Гекла, моя любимая.

Ингигерд, моя мать.

Я протягиваю матери поэта руку. Мы приехали вовремя, она как раз выкладывает на блюдо ската и свеклу.

— Она хочет, чтобы ты звала ее Лоло, — говорит поэт, когда его мать уходит обратно на кухню, где снова возится с кастрюлями.

Я осматриваюсь в сумеречной гостиной. На полу ковер во всю комнату, но поверх него во многих местах замечаю лоскутные коврики: один перед красным плюшевым диваном с бахромой, другой перед обитым тканью креслом, еще один у серванта, и перед закрытой витриной, в которой хранится парадный сервиз. На серванте большая фотография в позолоченной рамке, на фотографии мужчина в фуражке. Как выясняется, отец поэта, матрос на «Деттифоссе».

— Какая же девушка… — произносит мать поэта и смотрит на своего единственного сына.

— …малоежка, — заканчивает поэт.

Она стоит в фартуке у стола и следит за тем, как мы едим.

— Мама, ты бы села, — просит поэт.

В конце концов она поддается на уговоры, но к еде практически не притрагивается.

— Чья…

Немного позже следует продолжение вопроса.

…дочь…

…девушка?

Я отвечаю.

— Откуда…

…девушка?

— С запада.

Поэт благодарно смотрит на меня.

— Кем работает…

…девушка?

Не нужно упоминать о творчестве, предупредил меня поэт по дороге.

— Официанткой в «Борге».

— Вы…

— Нет, мама, мы не помолвлены.

— Собираетесь ли…

Поэт улыбается мне.

— Очень может быть, что и окольцуемся.

— Хотите взять?..

Она держит в руке чашку с красными и синими цветами и позолоченной каемкой.

— Нет, в этот раз мы не возьмем сервиз.

Он улыбается мне.

— Возможно, в следующий.

Все попытки матери поэта поддерживать разговор обрываются на середине предложения.

Он не брал…

Я видела…

Старкад был…

Поэт заканчивает предложения за нее.

После ската мать предлагает кофе и открывает банку с персиками.

А девушка не хочет?.. — спрашивает она.

— Хочешь персик? — спрашивает он.

— Да, спасибо, — отвечаю я.

Поев, мы садимся на диван, поэт закуривает трубку и открывает книгу, его мать приносит альбомы, молча кладет мне на колени.

Я аккуратно переворачиваю шелковистые листы, пробегаю глазами по приклеенным зубчатым фотографиям.

Она стоит у меня за спиной и указывает на сидящего на санках мальчика в сапогах и вязаной шапке.

— Старкад…

— Пьетур смастерил…

Когда я просматриваю все три альбома, она приносит обувную коробку.

— Это не разобрано…

— Разные умершие родственники, — поясняет поэт, сидящий в кресле с «Сагой о названных братьях» в руках.

Все фотографии похожи, на них серьезные нарядные люди, снятые еще при жизни. Мать поэта стоит за диваном и комментирует. Пьетур… Кьяртан Торгримссон… Гудрид, сестра бабушки Старкада. Браги…

— Папин брат с востока, — вставляет поэт.

И только один раз мать поэта произнесла целое предложение:

— Она моложе, чем я ожидала.

Мать стелит мне в комнате для гостей, а своему сыну в его старой комнате. Рядом с моей кроватью стоит гладильная доска, на доске разложено рождественское платье. Ночью я аккуратно открываю дверь в комнату поэта. Он не спит, тут же приподнимает уголок одеяла на односпальной кровати и пододвигается, освобождая мне место. У кровати — лоскутный коврик.

Старкад второй

Утром, когда мы приезжаем, мать поэта варит баранину. На голове бигуди. Предлагает нам домашний ржаной хлеб с мясным рулетом. На столе стоит пакет молока. На тарелке выпечка: пряное печенье, рогалики, ванильные кольца, еврейское миндальное печенье и печенье с изюмом. Старшая сестра поэта замужем за моряком и живет на севере. Но на ужин ожидается младшая со своим парнем, тоже моряком.

— Конечно, если дороги не закроют, — говорит поэт, слушая прогноз погоды по радио.

Развесив для матери рождественскую гирлянду, поэт хочет показать мне места своего детства. Наш путь лежит на кладбище, на могилу его отца. На плите надпись: «Пьетур Пьетурссон, 1905–1944».

Некоторое время он молчит. Затем говорит:

— На берегу отец пил и иногда распускал руки.

Рядом с рулевым еще одна могила, совсем маленькая. На плите имя: Старкад Пьетурссон. Родился и умер в тот же год, 1939-й.

— Мой брат.

Он родился на год раньше меня, но внезапно умер в младенчестве. Меня назвали в честь него, и своим существованием я обязан его смерти. Иначе, как говорит мама, я бы не родился. Он Старкад первый, я Старкад второй.

Он поднимает воротник куртки.

— Иногда мне кажется, что я лежу там, а он стоит здесь.

Вы ходили?..

— Вы ходили?..

— Да, мама, мы ходили на кладбище.

— Ты показал?..

— Да, я показал Гекле обе могилы.

— Ты видел?..

— Да, с кладбища виден столб пепла.

Поскольку придут гости, нужно раздвинуть обеденный стол. Поэт вставляет дополнительные секции, затем его мать расстилает трехметровую вышитую скатерть, которую она погладила, пока мы были на кладбище.

— Скажи девушке…

— Эту скатерть сшила мама.

В пять часов, как раз в разгар готовки, электричество мигает, затем гаснет из-за аварии в поселке. А тем временем в духовке ждет каре барашка.

— Так… — говорит мать поэта.

— Да, так каждый год, завершает за нее поэт.

Радио работает от батареек, так что можно следить за сообщениями. Коммунисты не слушают мессу, и поэт зовет меня в свою комнату, хочет показать сборник стихов местного автора, издавшего одиннадцать книг. Он запирает дверь на два оборота.

— Маме ты понравилась.

Он доволен. Вскоре раздается стук в дверь.

— Могу я попросить девушку?..

— Мама спрашивает, не можешь ли ты сложить салфетки.

Она сообщает мне, где будут сидеть мальчики, сын и зять, у них рождественские салфетки будут сложены трубочкой, а у женщин веером.

Дают электричество, и во двор въезжает сестра поэта со своим парнем. Сначала едим густую рисовую кашу с изюмом и корицей. Поэт раскладывает кашу по тарелкам. Когда его мать вылавливает у себя миндаль, на ее лице ничего не отражается.

Кроме салфеток, помогать мне больше не приходится, ни накрывать на стол, ни убираться со стола, ни вносить блюда с каре барашка, ревеневым вареньем, дымящейся красной капустой и карамелизированной картошкой, тем более мыть посуду.

— Поскольку ты…

Она дважды повторяет это за столом.

— Практически моя невестка, — разъясняет поэт.

Я хвалю клубничное мороженое, и сестра поэта, на восьмом месяце, протягивает мне миску мороженого с вафлями. Ее парень немногословен, но хочет знать, на какой машине мы приехали. У него, оказывается, универсал «Ford Taunus», модель 1962 года с радио, на момент покупки проехал всего семнадцать тысяч километров. Продали, по его словам, практически даром. Узнав, что мы приехали на автобусе, он замолкает и закуривает сигарету. Мужчины быстро исчезают в облаке дыма, дочь с матерью убирают со стола, а я роюсь в шкафу и нахожу маленькую книжку стихов Каритас Торстейнсдоттир, которая, как сообщается в предисловии, еще в юности эмигрировала в Америку. Открываю книгу.

Не могу сочинять о Канаде,

Никого не знаю в Канаде,

Я чужая в Канаде,

Вот так мне в Канаде.

— С Рождеством, Гекла, — говорит поэт, протягивая мне сверток. Я разворачиваю рождественскую бумагу, это кулинарная книга Хельги Сигурдардоттир, директора школы домохозяек, «Учитесь готовить». Затем я достаю подарок от папы. Это сборник рассказов Асты Сигурдардоттир. Она со Снайфелльснеса, пишет папа на открытке.

Дождь со снегом

Когда мы засыпаем, температура на улице около нуля. Ночью идет дождь, иногда проливной, под утро начинается дождь со снегом. В полдень быстро подмораживает, наступает гололедица, а во второй половине дня налетает ураган. К ужину ветер стихает и выпадает полметра снега. На следующий день, когда мы как раз планировали вернуться домой, десятиградусный мороз и шквальный ветер. Дороги закрывают, все автобусы отменены до начала наступающего года.

Тем не менее поэт считает, что сможет организовать нам транспорт, и сидит на телефоне, обзванивая нужных людей.

— С Рождеством, это Старкад, — доносится его голос. Наконец он встает и трясет головой.

— По бездорожью никто не едет. Но до нового года не так уж и долго. Несколько дней. Конкретно пять.

Я пробегаю глазами по книжному шкафу в поисках книги, которую еще не читала, и вытаскиваю роман Горького «Мать». Два тома в сером тканевом переплете, перевод сделан с немецкого перевода.

Мы то едим холодную баранину, то пьем кофе с шестью видами печенья, слоеным тортом и безе. На ужин в канун Нового года мать поэта предлагает нам заливное с креветками. В новогоднюю ночь начинается дождь, наутро земля уже бесснежная и десять градусов тепла. Кое-где лежат отгоревшие фейерверки.

Поэт договорился насчет поездки. Ему заметно полегчало.

— Мы спасены, — говорит он.

Семь дней мать поэта называла меня девушкой и обращалась ко мне в третьем лице. На прощание она гладит меня по щеке и говорит:

— До свидания, Гекла, коронованная королева гор. Когда ты приедешь летом, угощу тебя помидорами из теплицы.

Мы едем за снегоочистителем в «виллисе» священника. Они с поэтом друзья детства, в столице ему нужно хоронить тетю. Он в зимних ботинках и вязаной шапке. Поэт сидит впереди, я на заднем сиденье, на коленях у меня коробка с любимым печеньем поэта. В сумке сложенный лоскутный ковер, рождественский подарок его матери.

В городе видим два сломанных ураганом столба и сорванную с крыши трубу, стекла белые от соленого ветра.

Ночью мне снится, что я вижу на улице спину Йона Джона. Я догоняю его, но это не он. Все в красноватом сиянии.

Зачем еще летать, если не для того, чтобы увидеть Бога?

Торгерд прописали очки.

— Я заметила, — рассказывает подруга, — что она подходит к вещам вплотную, чтобы их рассмотреть. Еще она брала Лидура за уши и буквально прижималась лицом к его лицу, чтобы рассмотреть. Ему казалось это странным, но я объясняла тем, что она его редко видит и поэтому обращается как с незнакомым. Однако выяснилось, что у нее сильная близорукость и нужны очки.

Подруга стоит у плиты в белой водолазке и коричневом сарафане от Йона Джона, повернувшись ко мне спиной, пока варит кофе. Я сижу за кухонным столом с ребенком на коленях.

Она хочет еще поджарить тосты в тостере, который Лидур подарил ей на Рождество.

— Мы используем его только для гостей. А их немного. Собственно, только ты. Иногда я покупаю половинку белого хлеба и делаю тосты для себя. Намазываю маслом еще горячие, чтобы оно растаяло.

Как она и рассчитывала, на Рождество они с Лидуром получили в подарок от его родителей телефонный столик. Фотоаппарат она не упоминает, но сообщает, что они подарили свекрови стеганый нейлоновый пеньюар.

— Мне приснился Йон Джон, — говорю я.

— Скучаешь?

— Он хочет, чтобы я приехала. Говорит, что смогу жить у него и писать.

— Я никогда не поеду за границу, Гекла. Как мои мама и бабушка. Что мне там делать? Лидур тоже никогда не был за границей. Я уже встретила своего мужчину и знаю, как сложится моя жизнь вплоть до смерти.

— Меня, наверное, возьмут в стюардессы, — сообщаю я подруге.

Признаюсь, что уже была в офисе авиакомпании и вроде как подхожу.

— Мне сказали, что было бы неплохо сначала принять участие в конкурсе красоты, но это не обязательное условие.

Подруга внимательно разглядывает меня.

— Я знаю, что летать — древнейшая мечта человека и что тебе хочется увидеть облака сверху и звезды вблизи, но я также понимаю, что ты задумала, Гекла. Ты не можешь не явиться на обратный рейс и исчезнуть, как это сделал Йон Джон. Кто тогда будет обслуживать пассажиров?

Подруга явно обеспокоена.

— И вот еще что, Гекла. Не все самолеты возвращаются на землю. Ты же помнишь, что случилось с «Хримфакси» на прошлую Пасху. Теперь остался только «Гуллфакси».

Она наливает кофе.

— К тому же, Гекла, звезды давно мертвы. Свет от них доходит очень долго.

То же самое говорит поэт, когда я прихожу домой от подруги и объявляю, что присматриваю себе другую работу.

Он делает глубокий вдох, надувает щеки.

— Стюардесса? Чтобы уехать за границу? Уйти от меня? К этому гермафродиту?

Вечный Ferguson

— Люди на юге не такие замечательные, как они о себе думают, — первое, что произносит Эрн. — Они не умеют работать.

Брат находится в столице на съезде молодежного движения Прогрессивной партии и заодно решил посетить увеселительные заведения. Он позвонил, и мы договорились встретиться воскресным утром во Дворце фермеров, где он остановился по приглашению партии. Брат окончил сельскохозяйственное училище, собирается осушить землю и расширить овчарню нашего отца, сделав ее самой большой в округе. Он сидит за покрытым белой скатертью столом, в костюме и парадных ботинках, волосы уложены бриолином, галстук лакричного цвета. У него все еще проблемная кожа. Я сажусь напротив. Брат слишком молод, чтобы покупать алкоголь и ходить по злачным местам, родился в тот же день, когда сбросили бомбу на Хиросиму. Поэтому он принес свою бутылку водки в кармане пиджака и время от времени подливает из нее в стакан колы.

— Моя цель, чтобы все овцы приносили по три ягненка, — говорит он, осушая стакан.

Заказывает себе суп из цветной капусты и еще один стакан колы. С трубочкой.

Я заказываю кофе.

— Развлекался? — спрашиваю я.

Брат признается, что обошел несколько заведений и собирался найти себе девушку, но никуда не попал. И вообще он не в восторге от того, что увидел на юге.

— Женщины одеваются теперь как девчонки. И выглядят тоже. Грудь маленькая, бедра узкие, талии почти нет, икры плоские. Может, лучше дать объявление, что на ферму требуется экономка? — говорит он и делает глоток из стакана. — Но никакой фифы. Она должна быть энергичной и водить трактор.

Затем он переходит к оптовым торговцам.

— Они тратят валюту на иностранное печенье и товары для выпечки. Иными словами, выбрасывают на ветер вместо того, чтобы развивать наше сельское хозяйство.

Мне приходит в голову, что им с поэтом есть что обсудить.

И следующий вопрос брата как раз о поэте. Он хочет знать, верно ли, что я живу с коммунистом.

Не дожидаясь ответа, спрашивает, действительно ли я пишу роман.

Я киваю.

— Моя сестра — единственный поэт, вышедший из овчарни.

Я улыбаюсь.

Вечность для моего брата — прочный трактор, а время — ягненок, которого осенью приводят на бойню.

Он заметно опьянел.

Наконец брат встает, на нетвердых ногах, просит вызвать ему такси, собирается погулять. Вместо этого я отвожу его в номер и помогаю раздеться. Он не возражает и падает на кровать. На этот раз обладатель пояса Греттира уедет домой без невесты.

— Я слышала, как ты родился, — говорю я брату, снимая с него ботинки.

— Мне не хватает мамы, — бормочет он неясно.

— Мне тоже.

Тогда я вдруг вспоминаю, насколько мой брат был озабочен смертью после того, как умерла мама. Даже если я просто кашляла, ему казалось, что я уже при смерти.

— Я ходил на спиритический сеанс, — раздается голос из-под одеяла. — Вместе с папой. Мама пришла и сказала, чтобы я не беспокоился. Своим голосом. Все будет хорошо. Большинство овец принесут двух ягнят, некоторые даже трех.

Он лепечет.

— Тебя она тоже упоминала. Сказала, что некоторые рождаются сами по себе… Как ты. Просила передать тебе привет и сказала… что нужно… носить в душе хаос… чтобы родить танцующую звезду… Что бы это значило…

Коробка из-под зимних ботинок

Выйдя из «Борга», я сразу вижу поэта, который ждет меня у памятника национальному герою, и понимаю: что-то случилось. Он торопится ко мне с серьезным видом.

— Гекла, — только и произносит он, обнимая меня.

Но сразу выпускает из своих объятий и отводит взгляд.

— Один.

Говорит медленно, тщательно взвешивая каждое слово.

— Что с ним?

— Его сбила машина.

— Он мертв?

— Да. Женщина, которая живет рядом, рассказала, что выходила из молочного магазина и наткнулась на раненого кота, лежавшего на краю дороги. Вроде как видела красный грузовик, уезжавший с места происшествия. Кто-то позвонил в полицию, они приехали и усыпили его. Ей показалось, что это может быть Один, она пришла ко мне в «Мокко» и все рассказала. Объяснила, что узнала его по белому пятну у глаза.

— Он умер не сразу?

— Не совсем сразу.

Поэт снова меня обнимает.

— И что они с ним сделали?

— Рикэй разрешила похоронить его в клумбе с фиалками. После недавних заморозков это было нелегко, но в конце концов у нас получилось. Мы положили его в коробку из-под зимних ботинок ее мужа. Обычная не подошла, — добавляет он тихо.

Ночью мне снится, что машина сбивает кота, я слышу, как хрустят кости и ломаются позвонки, вижу, как дрожащее животное выползает из-под машины с внутренностями наружу и окровавленным хвостом, ищет убежища в мерзлой земле клумбы, чтобы там умереть.

В ужасе просыпаюсь и сажусь в кровати. Поэт нащупывает в темноте, кладет на меня руку.

К утру выпал снег, и клумба, в которой похоронен Один, покрылась белым ковром.

Мир белый и чистый. Как сон. Как давно ушедшее воспоминание.

— Весенний снег, — говорит поэт.

Некоторые ночные сторожа ничего не сторожат, кроме ночи

Поэт собирается уйти с работы ночным сторожем и устроиться корректором в газету, как Эгир Скальдайокуль.

Он лежит в кровати с подушкой на голове. Я приподнимаю подушку, и он жалуется на головную боль.

— Я устал писать по ночам, Гекла.

Он садится и смотрит на меня.

— Правда в том, что мне не приходит в голову, о чем писать. Никаких идей. Меня ничего не волнует. Ты знаешь, что значит быть обычным? Нет, ты не знаешь. На твоих страницах течет бурная река жизни и смерти, я же лепечущий ручей. Мне невыносима сама мысль о том, что я средний поэт.

— Ты пьян?

— Будь так добра, поделись со мной словами из твоего рога изобилия. Твоими отточенными словами, они как камнепад, который обрушивается на спящие дома.

Он снимает брюки.

— Слова избегают меня, бегут от меня прочь, с попутным ветром, как гребень черных туч. Мне всего-то нужно пятнадцать слов для стихотворения, но я не могу их найти. Я под водой, надо мной соленый, тяжелый и холодный океан, и слова не достигают берега.

— А ты не хочешь поспать, Старкад?

— Что я могу написать? Солнце встает, солнце садится? Мне нечего сказать, Гекла.

Он вытирает глаза уголком наволочки.

— Я знаю о весне под снегом, о зеленой траве, о жизни, я знаю о смерти. Но мне не дано добавить миру красоты. Я не способен к созиданию.

Он трясет головой.

— Меня никогда не издадут в кожаном переплете.

После краткой паузы он вдруг говорит:

— Теперь, когда Одина нет, мы могли бы, наверное, есть не только пикшу. Ты умеешь делать мясо в карри? Мама иногда готовит.

Когда поэт засыпает, я сажусь и пишу: слова не достигают берега.

Спасибо, что прислали мне роман на рассмотрение

— Так вы с запада?

— Да.

— Из тех же мест, что и Стейн? Из тех мест, где происходили события «Саги о людях из Лососьей Долины»?

— Можно и так сказать.

Издатель сидит за большим столом в облаке сигарного дыма и предлагает мне место напротив. На столе лежит моя рукопись.

Встречи с ним пришлось ждать три месяца. К тому же я была вынуждена отпроситься с работы.

— И вы оставили рукопись в коробке из-под обуви?

— Да…

— Ужасно много страниц.

Он стряхивает пепел с сигары в пепельницу и упирается в рукопись указательным пальцем.

— Хотите стать писательницей?

Он не ждет ответа.

— Трудно определить жанр. Ни деревенский роман, ни городской.

Он листает стопку бумаги.

— В смелости и решимости вам не откажешь. Я бы, честно говоря, подумал, что его написал мужчина…

Он задумался.

— Структура тоже необычная, собственно, напоминает паутину… Можно даже говорить о сетке вместо сюжетной линии…

— Сознание — это сеть…

Издатель рассеянно улыбается и вынимает изо рта сигару.

— А этот юноша в романе, он ведь гомосексуал?

— Да.

Некоторое время он молчит.

— Такое трудно публиковать. Они пристают к детям.

— Он этим не занимается…

Издатель бросает на меня быстрый взгляд, затем откидывается на спинку кресла и выдыхает сигарный дым.

— Суть в том, что ваш роман слишком отличается от того, что мы издаем, чтобы мы могли его издать… Кроме того, у нас в плане на осень стоят мемуары преподобного Стефана Паульссона.

Он улыбается.

— Время сознания еще не пришло.

Он встает и ходит по кабинету.

— С другой стороны, вы дарование, природное дарование в своем роде. Величественная Гекла…

— Я это уже слышала.

— Птичка нашептала мне, что вас уговаривали выйти на сцену в «Мисс Исландия», а вы отказались?

— Совершенно верно.

Он идет к двери и открывает ее. Ждет молодого поэта с рукописью первых стихов.

Скрипит снег, и дыхание белым паром вырывается в холодный воздух. Светает. Я думаю о папе, о том, что тот мог бы сказать.

Предполагаю, что он сказал бы одно из двух.

Либо: я ожидал, что ты присоединишься к гордым женщинам наших краев, Гекла.

Либо: «Сага о людях из Лососьей Долины» не была деревенским романом.

Прорубь на озере увеличивается день ото дня. Однако я решаю испытать, выдержит ли лед женщину с рукописью в коробке из-под обуви.

Слышится голос гуся.

Хочу переселиться в другое место, это тяга к другой звезде

Подруга медленно допивает кофе, проводит три круга чашкой над головой и ставит на край плиты.

Ребенок сидит на полу и играет с котенком.

— А я встречалась с издателем.

— Он собирается издавать твою книгу?

— Нет.

— И что сказал?

— Сказал, что она слишком отличается от того, что пишут его авторы, и поэтому издать ее он не может.

— Он не почувствовал метель пушицы?

— Нет.

— И солнца, которое лечит раны? Никакой сумеречной росы, обволакивающей тоску?

— Нет.

Некоторое время я молчу, подруга тоже.

— Я не могу не сочинять, Исэй. Не могу утратить этот нерв. Это моя линия жизни. Больше у меня ничего нет. Сила воображения — вот все мое богатство.

— Ты поэт не сегодняшнего, а завтрашнего дня, Гекла. Разве не об этом говорит твой папа? Ты родилась слишком рано.

Она встает и подходит к окну. Живот у нее заметно вырос.

— Помнишь женщину из соседнего подвала, о которой я рассказывала?

— Да.

— На выходных она утопилась в море. Мне продавец рыбы рассказал.

Я и сама понимала, что у нее не все в порядке. Пять месяцев живут, а штор на окнах так и нет. Слышала, она лежала в психушке. После рождения четвертого ребенка перестала готовить и целыми днями плакала. Ей было двадцать три года, старшему мальчику семь. Ее сестра заберет двух младших детей. Ее муж привел новую жену, но взять детей она не может. Старших мальчиков отправят в приют.

Подруга поворачивается и идет ко мне.

— Помнишь, Гекла, как мы с тобой катались на коньках? Ты впереди, я за тобой, сквозь лед пробивались пучки желтых травинок. Тогда еще не приехала бригада прокладывать электролинию и все было впереди.

Она опускается на стул и смотрит на свои руки, на открытые ладони.

— Сегодня утром в окно подвала проник первый луч солнца за пять месяцев. Перед тем как уйти, я недолго посидела с лучом на коленях, с ладонями, полными света.

Главная новость дня: прилетела ржанка

Птицы заполняют озеро, и уже недолго ждать, когда день сравняется с ночью.

Когда я возвращаюсь домой, поэт лежит на кровати, приложив радио к уху, и слушает новости.

Главная новость дня: прилетела ржанка…

Он выключает радио и хочет знать, где я была.

— У Исэй.

Он садится.

— Мы не можем больше так жить. Варить картошку в той же кастрюле, что и рыбу.

Говорит, что скоро освободится комната с мини-кухней. Что можем также снять двухкомнатную квартиру.

— Нам нужно жилье, которое ты сможешь сделать уютным. Обеденный стол и скатерть. Что ты на это скажешь, Гекла?

Я стою у окна, черный дрозд, умывшись в желобе, чистит перья, крылья как сложенный зонтик.

— Мы могли бы поехать на автобусе на Полятинга и несколько дней пожить в палатке у озера. Заниматься тем, что делают все влюбленные пары, — предлагает поэт.

Он смотрит на меня.

— Мы могли бы даже заказать такси. Я бы взял напрокат палатку с резиновым дном и спальники, покупали бы еду и напитки в «Вальгалле». Могли бы обручиться.

Он задумывается.

— Я бы, вероятно, смог снять летний домик. Мы сидели бы бок о бок и писали, читали, вдыхали запах растений. Ты могла бы ходить по воде. Как это тебе, Гекла?

Ночью я встаю и вставляю новый лист в каретку.

Я, Гекла Готтскальксдоттир, прошу уволить меня из ресторана отеля «Борг» по причине недостойного поведения клиентов мужского пола, которые мешают моей работе и личной жизни.

Свет растворил темноту ночи

На следующий день я пришла в «Борг» в лосинах с заявлением об уходе.

— Мир не такой, каким ты хочешь его видеть, — говорит метрдотель. — Ты женщина. Смирись с этим.

Затем иду в дирекцию отеля и прошу выдать мне зарплату за последнюю неделю.

— Я ждала, что ты устроишь скандал, — признается Сирри. — Откажешься обслуживать клиента или выльешь кофе из кофейника на господ за круглым столом.

Она стоит на тротуаре и курит.

— Ждала, что тебя уволят, потому что у тебя свое мнение и никакой услужливости. Но не того, что ты вернешь фартук. Обычно слишком гордых девушек выгоняют.

Мы из того же вещества, что наши сны

— Ко мне приходил поэт, — сообщает подруга. Она сидит напротив меня и кормит дочку. Я пью кофе.

— Старкад?

— Да.

Я пригласила его войти, налила кофе. Он был ужасно удручен, но заметил, что у нас красиво. Подошел к картинам, внимательно их рассматривал. Долго держал в руках фотографию, где мы с тобой у стены овчарни.

Он посмотрел на Торгерд и сказал: понимаешь, Исэй, я ведь совсем не знаю Геклу. Затем спросил, не собираешься ли ты от него уходить.

Она в нерешительности, смотрит мне в глаза.

— А ты действительно собираешься?

— Да.

Подруга вытирает ребенку рот, снимает слюнявчик и опускает дочку на пол. Она делает несколько шагов, везя за собой трактор.

— Йон Джон прислал мне билет. Я поплыву на «Гуллфоссе».

Она наливает кофе в чашки.

— В следующем году в твоей жизни произойдет то, что изменит твои представления о мире, а у меня все останется по-прежнему. Только нас будет четверо. Ты стояла под дрожащей листвой бука и вдыхала его аромат, сквозь листок ты смотрела, как светит солнце, возможно, встретилась глазами с совой. Ты в кофте на пуговицах, в руке держишь пальто.

Она приносит кофейник и снова наливает в мою чашку.

— Ты уедешь, а я останусь и буду надеяться, что продавец завернет рыбу в стихи или роман с продолжением.

Она встает и идет за дочерью, которая уже придвинула стул к серванту и собиралась на него влезть.

— Скоро фермеры у нас на западе начнут жечь прошлогоднюю траву, в воздухе запахнет дымом, останется выгоревшая земля. А когда меж дней не будет ночи, родится ребенок.

Люблю тебя, с тех пор как за тобой шпионил

С моря приходят черные тучи и быстро рассеиваются. Навстречу им летит птица. К вечеру тучи замедляют движение.

— Ты от меня уходишь?

— Да.

— И когда уезжаешь?

— Завтра вечером.

— Ты уезжаешь, а перелетные птицы прилетают, — говорит поэт.

Он смотрит на меня.

— Я узнал о тебе еще до того, как мы познакомились. Следил за тобой. Впервые увидел тебя у «Мокко», я сидел в кафе, а ты стояла за окном с чемоданом. Ты открыла двери, оглядела зал, словно кого-то искала, затем снова закрыла. Как будто передумала. Я вышел за тобой и долго смотрел тебе вслед. Ты меня не заметила. Еще один раз видел тебя идущей по улице с высоко поднятой головой, ты была в клетчатых брюках и ступала твердой поступью, словно знала, чего хотела. Я пошел за тобой, но ты меня опять не заметила. Заходила в три книжных магазина, смотрела книги, листала их, но ничего не купила. Затем вошла в кафе, села за столик рядом с темноволосым мужчиной. Я его не знал. Все смотрели на тебя, но ты не обращала на это никакого внимания. Ты смеялась. Я решил, что это твой парень. С ним ты была не такой, как со мной. Я тогда подумал, что хотел бы иметь девушку, чтобы вместе смеяться. Проводил вас до дома. Навел справки, выяснил, что ты работаешь в «Борге». Поспрашивал также о твоем друге, мне сказали, что он не по женской части.

Некоторое время поэт молчит.

— Я поставил перед собой цель увести тебя у него, но мне это не удалось.

Время радоваться неизбежному расставанию

Говорю поэту, что переночую у Исэй.

— Обычно весной мама проветривает одеяла. Но тебя тогда здесь не будет.

Когда я прощаюсь, поэт вручает мне маленький продолговатый сверток и просит открыть на борту «Гуллфосса».

— Ты веришь в себя, даже если больше никто в тебя не верит. И это восхищает меня в тебе, Гекла.

Он протягивает мне руку, тут же ее убирает и отворачивается.

За границей нет убежища, вечный шторм

— Мне никогда не попробовать шведский стол на «Гуллфоссе», — говорит моя подруга. — У них каждый день украшенный лимоном лосось, заливное из палтуса, зеленый горошек, белые тканевые салфетки, вечером горячая еда, датская и немецкая, с горящими бенгальскими огнями, вставленными в грудки куропатки и стейки турнедо. Там на столах флажки с фирменным знаком компании Eimskip, за капитанским столом женщины в длинных платьях и с ниткой жемчуга на шее, на палубе перед курительным салоном каждый вечер танцы. Все пьют женевер и имбирный эль. Затем корабль накрывают волны, и все страдают морской болезнью, потому что в открытом море все равны. Я знаю женщину, которая работала на «Гуллфоссе», она рассказывала, как трудно держать серебряный поднос в качку, что ей приходилось и роды принимать, и обряжать покойников. Напиши мне, расскажи обо всем, Гекла.

Подруга прижимает меня к себе, между нами ребенок, которого она носит под сердцем. Затем достает красный с белым полосатый шарф и протягивает мне.

— В цветах датского флага. Я закончила его вчера вечером. Это грубая платочная вязка. Даже если за границей всегда хорошая погода, на палубе в открытом море будет холодно. Будет прибой, Гекла, качка, будут волны.

II. ПОЭТ ДНЯ

Где-то в далеком безбрежном море остров твой не спит.

Стефан Г. Стефанссон, 1904

У меня больше нет твердой почвы под ногами

У побережья густой туман, и, когда корабль минует остров Энгэй, берега уже не видно, острова и шхеры появляются и исчезают, плывут на поверхности моря.

В каюте второго класса, кроме меня, еще женщина с маленькой девочкой. Я выбираю верхнюю полку, за что женщина мне благодарна. Она замужем за датчанином и с ребенком говорит по-датски.

У меня только одна маленькая дорожная сумка и печатная машинка. Мать с ребенком уходят, и я выставляю машинку на столик. Мы плывем в южном направлении, и, когда приближаемся к белому столбу пара и черному острову, который поднимается из моря, я иду на палубу, чтобы узнать, может ли грохот извержения перекрыть шум двигателя под ногами. На гребнях волн масса птиц, а я чувствую под собой тяжелый стальной корпус. В желудке у меня обед от Исэй, она захотела, чтобы я съела вареную рыбу с картошкой, потому что, как ей сказали, в Эресунне на тарелках не оставалось рыбьих хвостов. В животе забродило, выступил холодный пот, внутри у меня все пришло в движение, в жилах черные воды бурлящего океана. Морская болезнь.

Когда мы проплываем мимо посеребренных ледников, пассажиров на палубе немного. Море кишит малыми китами, они выпускают в небо фонтан за фонтаном. Волнение усиливается, впереди открытое море. Остров удаляется и скоро превратится в бледную черную кочку под темным облаком.

Ночью, когда мои соседи по каюте засыпают, я снова поднимаюсь на палубу, ложусь и смотрю в небо.

Я жива.

Я свободна.

Я одна.

Когда просыпаюсь, уже накрывают шведский стол. Море гладкое, как зеркало; плеск волн, прибрежная зона Фарерских островов.

Я достаю из сумки сверток, полученный от поэта, разворачиваю подарочную бумагу, открываю. Это чернильная ручка. Он заказал гравировку золочеными буквами: Гекла, дева-поэт Исландии.

Город с блестящими медными крышами

Мы причаливаем после пятидневного плавания в штиль и дождь. Никакого гремящего прибоя, пены разбивающихся о скалы волн, только легкий плеск на серебристой поверхности моря за бортом.

Я сразу вижу Д. Й. Джонссона. Он стоит в небольшой группе встречающих и машет мне. Я медленно спускаюсь по трапу с чемоданом в руке, а он пробирается мне навстречу. Крепко прижимает меня к себе и долго держит в своих объятиях, потом выпускает. Он смотрит на меня, я на него. На нем коричневый вельветовый костюм в рубчик и фиолетовая рубашка. Волосы отросли.

— Пойдем, говорит он, забирая чемодан и раскрывая надо мной зонт. — Нам недалеко. За границей пользуются зонтом, — добавляет он с улыбкой.

Люди едут на работу, многие на велосипедах. Велосипедов гораздо больше, чем я себе представляла.

Мы идем по выложенным плиткой улицам вдоль сточной канавы, мимо универсамов и ряда домов, сворачиваем на мост. Хотя город чужой, названия улиц кажутся знакомыми: Sturlasgade[24], H. C. Andersens boulevard[25]. Замечаю мужчину на велосипеде со скрипичным футляром в руке.

— Тебе нужно остерегаться трамваев, они беззвучные. Чтобы не разделить судьбу Йона Тороддсена, попавшего под трамвай в двадцать шесть лет.

По дороге друг рассказывает, что сначала мыл полы и посуду, затем работал на свиноферме за городом и ездил на работу на «поезде». Теперь он посменно работает в мужском баре недалеко от церкви Святого Петра, но все еще надеется получить работу в костюмерном цехе театра. У его друга есть знакомый, который работает в театре и, вероятно, сможет в этом помочь.

— Зимой ходил на «Двенадцатую ночь» Шекспира. Хотел бы делать такие костюмы.

Читаю названия на вывесках: Politiken, udsalg, lædervarer, cigaretter og tobak, gummistøvler[26]. Запоминаю приметные пункты.

Когда мы приближаемся к центральному вокзалу, виднеются башни Тиволи.

— Мы почти пришли.

Друг сворачивает на Истедгаде.

— Вот здесь мы живем, — говорит он, останавливаясь перед красным кирпичным домом. На четвертом этаже, с обратной стороны, вход через ворота.

На плиточной дорожке между домами стоят две женщины, с сигаретой во рту. Рядом с ними по стене карабкается лиана.

— Мои подруги, — комментирует Д. Й. Джонссон.

Он неотступно следует за мной по истертому линолеуму, сообщает, что посчитал ступеньки, их восемьдесят четыре. Я слышу детский плач и крики из соседней квартиры, но слов не разбираю.

— Еще один этаж.

На предпоследнем этаже он останавливается и вставляет ключ в замочную скважину. Линолеум вздулся.

В квартире две маленькие смежные комнаты. В дальней — одноместная кровать, в другой — диван. Друг кладет чемодан на кровать и открывает окно. Раздается воркованье голубей.

— Тебе кровать, а мне диван, — говорит он, добавив, что, когда у него ночная смена, его не бывает ночью дома.

Я киваю. У меня все еще слабость в ногах после морской поездки.

Окно выходит на задний двор с раскидистым лиственным деревом.

— Bøgetræ[27], — поясняет друг, указывая на дерево.

Над нами двигают мебель.

Он говорит: вот такая она, заграница, Гекла.

Меня все еще трясет после плавания, и Д. Й. Джонссон собирается включить батарею.

Он купил ржаной хлеб и салями, говорит, что сварит кофе. Я иду за ним на кухню, она общая на четыре квартиры, как и ванная. Он учит меня пользоваться газовой плитой. На кухне кран с холодной водой.

Пока греется вода, Д. Й. Джонссон вводит меня в курс дела.

— Тебе придется ко многому привыкнуть.

Они едят свинину с корочкой и делают из свинины фрикадельки. Едят цыплят. Пьют пиво в середине рабочего дня. Пабы всегда открыты. А еще, Гекла, вечером темнеет, весной тоже.

Все окна открываются в воображаемый мир

Вечером Д. Й. Джонссон идет на работу в гей-бар. У него ночная смена. Ребенок этажом ниже плачет весь вечер. Между дымовыми трубами висит луна, я слышу звук шагов на улице, по тротуару щелкают каблуки.

Просыпаюсь поздно, над городом лежит густой серый туман. Открываю окно. Вдали парит колокольня без основания.

Друг уже пришел с работы. Он не один.

Знакомит нас.

— Det er Hekla. Min allerbedste veninde. Hekla, det er Casper[28].

— Добрый день, — здороваюсь я.

Впервые говорю по-датски.

— Я как раз собиралась уходить. На прогулку.

Когда возвращаюсь, Д. Й. Джонссон снова ушел, оставив у машинки записку:

Вернусь завтра утром. Пиши.

Тяжелое небо набухло влагой, вечером начинается дождь, стучит по плитке во дворе.

Друг возвращается домой поздним утром. С головы за воротник стекают капли воды, угольная чернота вокруг глаз, черные полосы у рта.

— Разве не ты говорил, что датчане пользуются зонтом? — спрашиваю я.

Он протягивает мне пакет клубники.

— Это тебе.

Милая Гекла.

Ночью после твоего отъезда я не могла заснуть и думала, как ты в открытом океане. Я пошла на кухню, достала свой дневник из нижнего ящика и написала два предложения, которые пришли на ум: Корабль сталкивается со мной в тумане. Пока бабушки поют колыбельные городу. Проснувшись, Торгерд произнесла первое в жизни предложение, из двух слов. Гладя меня по щеке своими крохотными пальчиками, она сказала: мама плакать. В остальном новости у нас такие. Улицы после зимы похожи на стиральные доски. Когда ты уехала, я посадила в одном углу двора картошку. Я раздалась вширь, и мне трудно наклоняться. Вечером рано засыпаю, почти одновременно с одуванчиками.

Шляпа Наполеона

Друг стоит на лестничной клетке, перегнувшись через перила, смотрит вниз на меня и улыбается. Он один.

— Я тебя ждал. Когда ты взбегаешь по лестнице, всегда скрипит одна и та же доска.

Он ходил купить мне пирожное. Собирается варить кофе.

— Шляпа Наполеона, — говорит он, протягивая тарелку с марципановым пирожным.

— Кто он? — спрашиваю я.

— Учитель.

— Твой друг?

Он в замешательстве.

— У меня такие потребности. Уж какие есть.

Одно тело притягивается к другому.

Он смотрит на меня и явно о чем-то думает.

— За границей тоже нелегко быть гомосексуалом, Гекла.

Друг мнется.

— Бывают дни, когда мне хорошо, бывают, когда плохо. Я то полон надежды, то разочарован. Иногда кажется, что мне все под силу, иногда ничего. Мне знакомы десять тысяч ощущений, связанных с пустотой.

Некоторое время он молчит.

— Здесь я впервые в жизни видел, как мужчины танцуют вместе, — говорит он медленно. — Но и за границей отнюдь не все разрешено. Мужчины не могут касаться друг друга на улице у всех на виду. Ты не увидишь, чтобы двое мужчин шли держась за руки. Полиция время от времени проводит рейды в баре, где я работаю.

На столе лежат листки бумаги.

— Ты рисовал? — спрашиваю я.

— Всего лишь несколько платьев, — отвечает он, вставая.

Надевает пиджак.

— Ночью меня не будет дома. Вернусь завтра.

— Хорошо.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Он смотрит на меня.

— Если бы у меня не было тебя, Гекла, я бы умер.

Дорогая Исэй.

Я целыми днями пишу и скоро закончу новый роман. Det er så dejligt[29]. У моих хозяев видна линия горизонта, а не исполинский ландшафт. Здесь все такое плоское! Днем очень светло, но вечером света не хватает. Последний месяц идет дождь. Датскую речь понимать сложнее, чем я ожидала. God dag[30] были первые мои слова. Другу Йона Джона. Говорю я еще плохо. Каждый день хожу на прогулку, осмотрела город вдоль и поперек. В первый день проходила мимо массы магазинов и ресторанов, видела королевских гвардейцев и сидела на скамейке в парке. Вчера ходила на могилу Йона Тороддсена на Западном кладбище. Он умер в последний день 1925 года. По пути домой наткнулась на букинистический магазин. У входа две коробки, в одной книги, в другой пластинки на 78 оборотов. Изучила содержимое коробок, но ничего не купила. Полной неожиданностью для меня за границей стал штиль. Дождь не горизонтальный, он вертикально падает серебряными нитями. Мертвый штиль сменяется просто штилем.

Underwood Five

Проходит несколько дней, и однажды раздается стук в дверь. На площадке стоит соседка в ночной рубашке с ребенком на руках и жалуется на печатную машинку.

— Ты начала писать от руки? — спрашивает друг, увидев меня за письменным столом с ручкой в руке.

Он склоняется ко мне на плечо.

— Почерк напоминает свитер свободной вязки. Мой старый учитель чистописания не поставил бы высокую оценку за твои каракули.

Он улыбается.

— А еще ты левша, как Джими Хендрикс и Франц Кафка.

Объясняю ему, что соседка жалуется на стук машинки.

— Тебе нужно приобрести электрическую машинку. Они не такие громкие.

Я спрашиваю, сколько такие машинки стоят, и он отвечает, чтобы я об этом не беспокоилась.

— В следующем месяце купим тебе Underwood Five.

Со всеми исландскими буквами, так что тебе не придется дописывать роман по-датски.

Синий DBS[31]

Д. Й. Джонссон не хочет, чтобы я отдавала ему свою долю за квартиру или покупала еду. Когда однажды он приходит домой с велосипедом для меня, у меня начинает закрадываться подозрение, что он берет дополнительные смены в баре.

Он стоит в воротах и свистит. Я выглядываю в окно и вижу, что он держит за руль велосипед и делает мне знак спуститься.

— Тебе нужен велосипед. Этот, конечно, подержанный, но я купил на него новый звонок, — поясняет он и жмет на звонок.

Говорю ему, что собираюсь найти работу.

— Я тоже хочу работать.

Думаю, могла бы устроиться в отель «Англетер». Делать бутерброды с камбалой и ремуладом. Или чистить серебро. В любом случае там, где меня никто не заметит. Где меня оставят в покое.

Когда закончу книгу.

Дорогая Гекла.

У меня радостная новость. Я родила вторую девочку. Роды прошли легче, чем первые. Неделю я провела в родильном отделении, а с Торгерд тем временем сидела золовка. Это было лучшее время моей жизни. Еду приносили в постель, по утрам простокваша с коричневым сахаром и изюмом. Лидура рождение второй девочки вроде бы не разочаровало. Но он, похоже, не собирается на этом останавливаться. Говорит, что это только первые два ребенка. Я умру, если появятся еще дети. Теперь меня больше всего беспокоит сон, который я истолковала так, что у меня будет пятеро детей. Я шла одна по пустоши и нашла гнездо ржанки. В нем было пять яиц. Торгерд — замечательная старшая сестра. Она протягивает мне соску, когда малышка ее выплевывает. Вчера приходила акушерка взвешивать Катлу. Свекровь говорит, что она живая копия Лидура. То же самое она говорила и о Торгерд (меня это обижает). Сестры совсем не похожи. Лидур бросил строить мосты, теперь укладывает арматуру в городе. Я хожу с Катлой до глубокой ночи, давая Лидуру поспать, потому что не хочу, чтобы он упал в котлован от усталости. Мы поставили песочницу в углу двора. С крышкой от котов. Мы с Торгерд вместе копаемся, она развеивает песок в воздухе и на нас обеих. Темнеет и падает пепел. Мне кажется, это красиво. И напоминает о тебе. Извержение.

Д. Й. Джонссон поднимается ко мне и к звездам

Вечером и ночью Д. Й. Джонссон в основном работает и часто возвращается только поздним утром. Он поднимается ко мне и залезает под одеяло. Убирать постель поэтому не имеет смысла: когда друг приходит домой, я как раз встаю.

Иногда он бывает дома несколько ночей подряд.

— Тело тоже нуждается в отдыхе, — говорит он тогда.

Я сажусь на край кровати рядом с ним. Он пододвигается, освобождая мне место, и я прислоняюсь к нему.

— Я думал, что здесь будет не так, как дома. Что только дома гомосексуалы вступают в брак, чтобы их оставили в покое. Но большинство из тех, с кем я встречался здесь, имеют жен и детей. Гомосексуалам трудно стареть. Тебя спрашивают, почему не женат. Некоторые пасуют и женятся, раз в неделю занимаются сексом с женой, закрывая глаза и слушая Бренду Ли, «Му Baby likes Western Guys».

Он встает.

— Возможно, и я когда-нибудь сдамся и женюсь, Гекла. Но не хочу, чтобы мне приходилось лгать жене.

Дорогая моя Исэй.

Я начала новый роман. После того как четыре недели назад рукопись, которую я отправила издателю, пропала в море, я по совету Йона Джона теперь использую копирку и делаю копию, хотя это дороже (вполовину больше бумаги). Приходится также сильнее бить по клавишам.

Йон Джон сказал: кто-то украл твой роман, Гекла. Он сводил меня на две художественные выставки, в Шарлоттенберг и в Общество любителей искусства. А также на балет в Королевский театр.

Однако самым запоминающимся событием прошедшей недели стал концерт «Битлз» на арене К. В Hallen. Они играли «I saw her standing there, I want to hold your hand» и другие песни, но было плохо слышно из-за визга и крика датских девушек в зале.

Собеседование

В кабинете со стеганой кожаной мебелью мне показали, где сесть. Мужчина, подтягивая облегающие брюки на коленях, садится напротив. На столе лежит мое заявление.

— Здесь написано, что вы хотите работать не на виду.

— Да, очень хочу.

— Это так необычно, когда в заявлении особо оговаривают пожелание не быть на виду. En usynlig nærværelse[32], как вы это называете.

Он машет заявлением и внимательно рассматривает меня.

— У вас совсем нет ошибок. Безупречный литературный язык. И слова, который вы употребляете, не часто встречаются в устной речи. Позвольте спросить, где вы учили датский?

— Когда я родилась, у нас еще был датский король, и книги на датском занимали немалую часть шкафа в родительском доме.

Хозяин кабинета откидывается на спинку кресла, сложив руки. В мыслях пробегаю глазами по домашнему книжному шкафу. Я могла бы рассказать ему, что там можно найти Большую датскую энциклопедию, которая включает семьдесят тысяч статей и весит чуть меньше четырех килограммов, кулинарные книги, привезенные бабушкой из Ютландии, где она училась в школе домохозяек, полполки занимают книги по истории Дании, «История рода из Борга» Гуннара Гуннарссона на датском языке и «Повторение» Сёрена Кьеркегора. У нас было также несколько исландско-датских словарей, самый старый XIX века. «Словарь, содержащий большинство редких, иностранных и непонятных слов, которые встречаются в датских книгах» Гуннлауга Оддссона. Мой собственный исландско-датский словарь Сигфуса Блёндаля, над которым, как говорят, двадцать лет работала его жена Бьёрг К. Торлакссон, хотя ее имя не указано. Я прочла его от корки до корки, начала с первой страницы и закончила на последней. Научившись читать, я прочитала все книги в доме, книгу за книгой, ряд за рядом, полку за полкой, начиная с нижней. До некоторых книжек, как говорила мама, нужно дорасти, когда меня злило, что я не дотягиваюсь до верхних полок.

Я могла бы также рассказать этому мужчине, что иногда мы по обмену получали экземпляры Familie Journal с фотографиями Фредерика IX, у которого было трое дочерей в шуршащих шелковых платьях. Хрустящие и скрипящие, говорила женщина в приходе.

— В последнее время я прочитала сборники стихов нескольких датских поэтесс, — говорю я.

— Jaså?[33]

Мужчина изучающе смотрит на меня.

— А бутерброды делать умеете?

— Я работала на бойне, так что некоторый опыт работы с мясом, которое кладется на бутерброд, у меня имеется.

Он берет со стола письмо и надевает очки.

— Да, здесь написано, что в позапрошлом году вы работали на бойне.

Он откладывает письмо.

— В приложенной к заявлению рекомендации указано, что вы испытываете наслаждение от красоты и гармонии.

— Ja, det stemmer[34].

Когда я возвращаюсь домой, Д. Й. Джонссон, купив фарш, сухари и яйца, готовит фрикадельки.

Сообщаю ему, что получила работу, буду уходить к шести и работать до трех.

— А что ты написал в рекомендации? — спрашиваю я друга.

Дорогая моя Гекла.

Спасибо за пальто для Торгерд. Ни у кого из детей в округе нет такого красивого пальто. Мы купили газонокосилку, и я вышла покосить лужайку в четыре часа ночи. Дверь оставила полуоткрытой, девочки спали. Их отец тоже. В последние недели я не вела дневник, но, вернувшись, написала три предложения: Трава такая высокая, что доходит мне до сосков. Она явно не сможет продолжать расти перпендикулярно. Ляжет, подобно женщине, рожающей ребенка.

Ничего такого на самом деле не было, и трава во дворе мне едва по щиколотку. Но мне очень захотелось упомянуть соски. Вероятно, из-за того, что у меня в груди много молока.

Если бы я описывала лужайку после того, как ее покосила, то мне потребовалось бы мужское сравнение, и тогда бы я говорила о щетине. Написав эти три предложения, я решила, что перестаю писать дневник. Я сложила крылья. Это были крылья маленькой птички, которые донесли меня лишь до Дроздового леса на востоке, о Гекла.

В остальном новости такие. Один из близнецов из рыбного магазина умер (неожиданно). Кто именно, не знаю. Оставшийся в живых со мной не шутит, но по какой причине, я пока не понимаю. То ли оттого, что он скорбит по брату, то ли потому, что скончался как раз тот, кто назвал меня своей любовью. Я двадцатидвухлетняя мать двоих детей, и у меня внутри горькая тоска. Прости, что делюсь с тобой такими мыслями. Выброси эту писанину.

Я достаточно далеко от дома, чтобы плакать?

Д. Й. Джонссон не приходил домой два дня.

— Он в эти выходные не работает, — сообщает его коллега, когда я спрашиваю о нем в баре. Он разглядывает меня и одновременно вытирает стаканы.

— Ты его сестра? Вы похожи как две капли воды. Только он темный, а ты светлая.

Когда Д. Й. Джонссон наконец заявляется домой, он едва держится на ногах. В руках держит бутылку пива и явно не выспался.

Я смотрю на него.

— Я не торгую собой, — заявляет он. — Не накачан наркотиками. Ценю жизнь.

Сажусь на кровать рядом с ним.

— Понимаешь, Гекла, некоторые гомосексуалы хотят, чтобы я одевался в женскую одежду и играл женщину. Я не хочу притворяться женщиной. Я мужчина.

— Я знаю.

Он сидит опустив взгляд.

— Я ведь только мальчик, который любит мальчиков.

Он ложится в кровать и кладет подушку на голову.

Сажусь рядом и глажу его. Он дрожит.

Я иностранец в этой плоской стране. Д. Й. Джонссон. Пришелец на этой земле. Я родился случайно. Меня не приняли. Иногда я так устаю, Гекла. Мне хочется только

забыться

дремать

проспать

целый месяц.

Пытаюсь вспомнить, есть ли у нас остатки селедки и свеклы.

— Сделать тебе бутерброд?

— Я хочу шить, Гекла. Швейная машинка для меня все равно что для тебя печатная.

Дорогая Гекла.

День подошел к вечеру. Девять градусов тепла. Сено, похоже, будет неплохим, несмотря на дождливую весну. Ты бы получила удовольствие от уборки сена, в отличие от некоторых поэтов, которые не выдерживают работы на от крытом воздухе. Странно, конечно, насколько часто поэтам недостает физической силы. Если они не слепые, как Гомер, Мильтон и Борхес, то хромые и непригодны к работе. Однажды нам целых шесть дней досаждал поэт с юга, дальний родственник твоей матери. Разумеется, при полном попустительстве с ее стороны. В самый разгар сенокоса. Целью было прислушаться к местной речи, пока мы работали.

В остальном новости такие. На Суртсее продолжается извержение. Уже девять месяцев без перерыва, и остров вырос до 174 метров. Весной открылись еще два кратера и образовались два дополнительных острова. Их нарекли Сурт первый и Сурт второй, по королевскому обычаю. Но перечень неполный. Должен был родиться еще один остров, маленький черный кратер, который нарекли Маленьким Суртом.

Затем опустится июльская ночь, теплая и тихая.

Все дни кончаются, все времена проходят.

Твой отец

Вдали от мировых сражений

— Я могу, — говорит Д. Й. Джонстон задумчиво, — попросить друга отредактировать твой текст, если ты захочешь попробовать написать по-датски.

— Как Гуннар Гуннарссон?

— Я думал скорее о рассказе.

Ночью он приходит ко мне.

— Мне было холодно. И одиноко. Пододвигаюсь, освобождая ему место.

— Мне приснилось, что я на карусели в безлюдном парке аттракционов, вокруг сыро и почти нет растительности. Я был один и подумал: Земля вращается со всеми, кроме меня. Меня не взяли.

Он колеблется.

— Думаю, Гекла, я бы хотел, чтобы меня похоронили рядом с мамой.

Дорогая моя Гекла.

Мы купили участок в Согамири. Лидур ездит туда каждый вечер строить фундамент. Я тогда сижу с девочками одна. Он собирается вступить в Lions или Kiwanis[35]. Это единственный путь, говорит он. У семейного мужчины с женой и двумя детьми должны быть связи. Иначе с каменщиком не договориться. Лидур очень доволен своими девочками и, надо отдать ему должное, умеет ночью спать под детский плач. Он также с пониманием относится к беспорядку в квартире. Я шью ему брюки на машинке Йона Джона, но это труднее, чем кажется.

Сожги это письмо. Нет, порви его на мелкие кусочки, подбрось их к небу, и пусть падают на тебя, как снежинки, дорогая подруга, ложатся тебе на плечи. Тебе не нужно обнажаться.

Твоя лучшая подруга (на всю жизнь)

На юг

— Осенью мы лишимся квартиры, — сообщает Д. Й. Джонссон. — И что нам тогда делать?

Я заканчиваю предложение и оборачиваюсь.

— Найдем другую.

Он смотрит на меня.

— Давай уедем, Гекла.

Я встаю.

— Куда?

— На юг. На поезде.

Он стоит посреди комнаты.

— Мы с тобой очень похожи, Гекла. У нас нет пристанища.

— У нас нет денег на билеты. Ничего нет.

Я думаю: вся моя собственность — две печатные машинки. Одна из них электрическая.

— Мы найдем какой-нибудь выход. Я возьму еще смены.

Он размышляет.

— Будем в дороге неделю, и ты будешь писать.

— Всю дорогу?

— Да, всю дорогу. Поедем до последней остановки поезда, пока не доберемся до моря. В дороге будем покупать хлеб и сыры, названные по деревням, где их варят.

Дорогая Гекла.

У меня есть новости. Мы купили машину, а именно оранжевый «сааб», который Лидур приобрел через свояка за бесценок. И это еще не все. Я получила права. Лидур сподвиг меня на это и даже сам несколько раз проехал со мной, чтобы сэкономить на уроках вождения. Инструктора очень удивило, что я умею ездить задним ходом. На экзамене мне нужно было припарковаться. Ни у мамы, ни у свекрови нет прав. В первую самостоятельную поездку я хотела съездить посмотреть, как Лидур работает в котловане, но едва успела отъехать от дома, как чуть не сбила туриста. Он не пострадал, но мы оба были в шоке. Кто же ожидает встретить туриста в нашей стране во второй половине августа? Он оказался французским геологом, приехавшим ради извержения на Суртсее. У него была карта, и он показал мне, куда направляется. Мне ничего не оставалось, как отвезти его в Торлаксхёфн, хотя на заднем сиденье были обе девочки. По счастью, Катла почти всю дорогу проспала в люльке. Иначе мне пришлось бы останавливаться ее кормить. Я потратила немало времени, чтобы объяснить ему, что мою подругу зовут Гекла, а дочь — Катла, но в конце концов он понял. Это два вулкана, сказала я ему.

Р. S. Вчера встретила Старкада с девушкой. Насколько я заметила, они окольцевались. Он спросил, пишешь ли ты мне, и я сказала, что получаю от тебя письма каждую неделю. Он заглянул в коляску. Пока мы болтали, его девушка стояла округлив глаза.

Во мне живут два человека, и между ними война

Д. И. Джонссон встречает меня после работы и провожает домой. Он едет на своем велосипеде, я на своем, но сразу же замечаю, что он нервничает.

— Что-то случилось?

Он переходит прямо к сути.

— Мне тут пришло в голову, Гекла, что нам лучше перед поездкой пожениться.

Вид у него серьезный. Я улыбаюсь ему.

Он смахивает челку с глаз.

— Я не шучу, Гекла.

Вот уже третий раз за короткое время он упоминает о браке. То сообщает, что какой-то его друг женится, то говорит, что в конце концов сам пойдет под венец.

— Значит ли это, что ты сдаешься?

Он не отвечает на вопрос и смотрит прямо перед собой.

— Я думал об этом. Так будет лучше для нас обоих.

Он мнется.

— И к тому же дешевле. Понадобится только один номер в гостинице.

— Не получится, — говорю я.

— Существует много видов брака, — продолжает он. — Ты моя лучшая подруга. Мы оба отличаемся от остальных.

Он останавливается и смотрит на меня.

— Это ничего не изменит. Я смогу быть самим собой, ты сможешь писать. Мы будем заботиться друг о друге.

Мы подходим к входной двери. Он помогает мне заблокировать велосипед.

— Я часто получаю предложения от женщин, — говорит он.

По двору носятся две собаки.

— Мы были бы красивой парой. Самой красивой, Гекла.

Милая моя Гекла.

Две недели назад мой свекор скончался после тяжелой болезни. Я написала памятную статью о нем в «Моргунбладит». Она была единственной. Хотя они с Лиду ром не были близки, мне показалось, что свекор заслуживает статьи за подаренные картины Кьярваля. Вечером Лидур обнял меня и сказал, что не знал о любви отца к поэзии Ханнеса Хафапейна. (Он попросил меня прочитать ему статью вслух, потому что по какой-то причине у него сливаются буквы. Я этого не понимаю.) Я прокомментировала строки: я люблю тебя, шторм, я люблю, люблю тебя, вечная битва. Но Лидур опечалился, увидев в церкви женщину в черной вуали, которую никто не знал. Она казалась убитой горем. О себе, по его словам, он этого сказать не может. Я взяла и сшила новые занавески на швейной машинке. Они оранжевые, как наш «сааб». Лидур не заметил в спальне никакого изменения.

Р. S. Прочитала стихотворение Сильвии Плат, которое ты мне прислала, и клянусь, оно все изменило, я уже не та, ибо оно было обо мне. Оно такое странное и красивое. Спасибо, что ты перевела его для меня. Я не могу думать ни о чем другом.

Галактика

Я написала редакторам трех исландских газет и спросила, могу ли посылать им путевые заметки. И хотела бы получить аванс. Когда мы уже были готовы отказаться от путешествия, происходят три события. Приходит ответ от редактора социал-демократической газеты, он готов платить мне за очерки и даже выдать небольшую сумму вперед. Кроме того, я получаю письмо от датского редактора, который согласен опубликовать мой рассказ, отредактированный коллегой Йона Джона. В письме он отмечает оригинальность композиции, которая напоминает галактику. В этом безумии, однако, есть система, пишет он. К письму приложен чек. Я беру велосипед, еду на вокзал и покупаю два билета. В один конец.

Но самое важное — это письмо от папы.

Дорогая Гекла.

Лето выдалось как обычно. То дождь, то засуха, и все не вовремя. Ты пишешь, что думаешь отправиться в путешествие на юг. Тебе ведь на это нужны деньги? Посылаю письмо в конверте с марками, которое было среди вещей твоей матери и попало к ней из архива ее прадеда. Это ответ королевского чиновника на жалобу прадеда, что наместник самовольно собирает птичьи яйца на его земле. Вот я подумал, Гекла, а вдруг ты сможешь получить за него деньги. Марки на конверте ценятся дороже всего. Больше мне сказать нечего. Надеюсь только, что поездка на юг будет познавательной и принесет тебе удовлетворение.

Отель «Стрёнд»

Мы сходим с поезда поздно ночью. Еще темно, так что мы сидим на скамейке в зале ожидания, пока на небосклоне не поднимается огненный шар и мир не обретает форму. Затем берем чемоданы, идем на пустой пляж, ложимся на песок. И засыпаем.

Просыпаюсь с песком в волосах и кусочками ракушек в подколенных впадинах. Веки чувствуют тепло; белый свет заполняет все уголки мира. На губах привкус соли. Прибегает мужчина с двумя тентами и втыкает их в песок рядом с нами.

Снова засыпаю.

Когда открываю глаза, вижу, что друг стоит у кромки воды и смотрит в море. На нем тот же белый костюм, что и пять дней назад, когда мы уезжали, штанины подвернуты. Вижу, как он заходит в море, иду к нему, наклоняюсь и погружаю руки в воду, она течет между пальцами, оставляя их солеными. Затем оборачиваюсь.

Пляж постепенно заполняется; дети копают ямы в песке, а женщины втирают масло своим мужчинам. У них при себе корзины, из которых они достают полотенца и шляпы от солнца.

Жара меня просто убивает.

Мне еще не приходилось испытывать такие температуры, не считая одного дня семь лет назад, когда в самый разгар сенокоса наши края накрыла аномальная жара и воздух прогрелся до 26 градусов. Отец расстегнул одну пуговицу на фланелевой рубашке, полоска в нижней части шеи отличалась от белоснежного тела.

Я теряю Д. Й. Джонссона из виду, но он неожиданно появляется рядом со мной, в руках у него две порции фруктового льда на палочке.

— Пойдем, — говорит он.

Замечаю, что мужчины смотрят не только на меня, но и на моего друга. А он на них.

— Ничего не говори и не оглядывайся.

Он протягивает мне руку и поднимает на ноги.

Дорогая моя Исэй.

У меня есть новости. Мы с Йоном Джоном путешествуем. После самого дождливого лета у Эресунна (на памяти живущих там людей) мы решили отправиться на юг. Бросили работу и квартиру, я продала (за бесценок) электрическую печатную машинку одному исландскому студенту, изучающему скандинавистику. Никогда прежде не испытывала такого ощущения, что мир движется, хотя сама я сижу спокойно. Не удивляйся, Исэй, но перед отъездом мы с Йоном Джоном расписались в ратуше. Так что теперь я замужняя женщина. Это была короткая, но красивая церемония. Мы купили два золотых кольца. Йон Джон был в белом костюме, а я в платье в цветах северного сияния, которое он сшил мне в прошлом году, но у меня еще не было повода его надеть. Свидетелями были друг Йона Джона, учитель, и Метте, мы с ней работали на бутербродах. Мы купили марципановый торт, а Метте принесла сладкое белое вино. Мы сидели на скамейке в парке и выпивали. Не беспокойся. Йон Джон понимает меня и мою потребность писать, мы заботимся друг о друге. Я сильная, а он чувствительный, но по-своему меня защищает.

Твоя подруга Гекла

Здесь мы остановимся

Поезд некоторое время стоит на рельсах посреди долины, затем долго тащится на вокзал. Муж говорит, что вокзал назван в честь казненного героя освободительной борьбы.

Здесь наша первая остановка.

Мы изучаем цены в ресторане и в итоге покупаем хлеб и несколько кусков колбасы. Сыр купить не решаемся, он слишком дорогой.

Женщина, которая держит гостевой дом Святой Луции вместе со своим мужем, долго переписывает наши паспортные данные. Не жалея времени, листает пустые страницы, словно решает, сдавать ли нам комнату. Полупансион. То и дело поднимает глаза и разглядывает нас. На столе статуэтка женщины с ореолом, в протянутой руке она держит на блюде свои глаза. Я смотрю на Д. Й. Джонссона и задаюсь вопросом, размышляет ли он о том, о чем думает эта женщина. А ведь она, возможно, думает, действительно ли этот сожительствует с женой?

Пока женщина занимается бумагами, мы оглядываемся по сторонам. В столовой громко работает телевизор. Четыре канала, объясняет следящая за нами женщина и показывает четыре пальца. От экрана на улицу исходит синий свет. На столах клетчатые скатерти и вазы с пластмассовыми цветами. Столы расставлены таким образом, чтобы все могли смотреть телевизор не отрываясь от еды. Я демонстрирую обручальное кольцо, и в конце концов женщина протягивает моему мужу ключ от комнаты со светло-зелеными стенами. Сырое и холодное постельное белье, платяной шкаф заполнен неиспользованными плечиками. Муж вешает пиджак на одни из них, расстегивает рубашку и ложится на кровать. На жаре очень хорошая слышимость, разговор под окном двумя этажами ниже — словно шепчут мне на ухо; где-то дальше по улице поет мужчина. Я открываю ставни, улочка такая узкая, что видно лишь небо; на натянутой между домами веревке сушится постельное белье постояльцев.

— Позже ты сможешь выйти замуж за другого мужчину, — доносится из кровати.

Я оборачиваюсь.

— Я не хочу другого мужчину.

Ложусь на кровать рядом с ним.

— Ты единственный мужчина, который от меня ничего не требует.

Он лежит вытянув руки вдоль тела. Ладонями вверх. Я провожу пальцем по линии жизни. Она мощная, но обрывается.

— Думаешь, мы это переживем? — спрашивает он.

— Переживем.

Если не мы, то другие двое.

Он встает.

— Я написал маме и сообщил, что женился.

Дорогая моя Гекла.

Надеюсь, ты не обидишься на то, что я пишу «моя Гекла». Ты все еще в моем сердце и будешь в нем всегда. Надеюсь, Исэй дала мне верный адрес.

Последний раз, когда я тебе писал, письмо вернулось с пометкой «не проживает». Теперь я даже рад, что ты не получила то первое письмо, оно было слишком сентиментальным. Я писал его вскоре после твоего отъезда, и поэтому в нем было слишком много нытья. Все мои мысли вращались вокруг тебя. В моей жизни произошли большие изменения. Я познакомился с девушкой и стал водить такси. Бросил писать стихи, поскольку мне нечего сказать. И теперь развожу поэтов из баров по домам. Обычно работаю по двенадцать часов, иногда даже в выходные. В «Мокко» узнал о твоей рукописи. Аки Хваннгил и кто-то еще ее читал. Аки взял ее у соседа своей сестры, который знаком с издательским корректором. Вот что я тебе скажу, Гекла: у тебя есть природный дар. У тебя есть мужество. Пусть я больше не поэт, но у меня нюх на хорошую поэзию.

Я тебя никогда не забуду.

Твой друг навеки.

Старкад Пьетурссон

Зияние ночи

У мужа одна подушка, у меня другая, но мы делим общую простыню. Иногда оба лежим на спине, или он лежит на спине, а я на животе, иногда поворачиваемся друг к другу спиной. Случается, я обнимаю его, как сестра брата, или он меня по-дружески. Но не оставляет свою руку на женской груди на другой стороне кровати. Тем не менее, когда просыпаюсь, не сразу вспоминаю, что рядом лежит мужское тело, до которого могут дотрагиваться только мужчины.

Однажды, проснувшись ночью, обнаруживаю, что мужа нет. Снова засыпаю, а когда просыпаюсь, он стоит посреди комнаты, смотрит на меня и улыбается. Протягивает мне чашку кофе и кусок пирога. Помогая друг другу, снимаем влажную скомканную простыню и натягиваем на матрас, подтыкая под него углы.

Небо такое же синее, как вчера, и Д. Й. Джонссон предлагает пойти посмотреть древнюю церковь. Там пахнет сыростью, как в старом картофелехранилище. Он идет впереди меня и останавливается перед изображением молодого человека с золотистыми локонами до плеч, его руки связаны за спиной, а взгляд устремлен в небо. В теле десяток стрел.

Кладу голову Д. Й. Джонссону на плечо.

— Нельзя прикоснуться к святому и не обжечь пальцы, — говорю я.

Он смотрит на картину.

— Хотел бы я быть нормальным, Гекла. Хотел бы, чтобы я был не я.

Когда мы возвращаемся, женщина сообщает нам, что освободилась комната с видом на холмы. Говорит, что готова отдать ее нам, потому что у нас свадебное путешествие. Она сидит у телевизора вместе с мужем и когда мы выходим, и когда входим. Замечаю, что она спрашивает, не хочет ли он персик, и протягивает ему дольку на кончике ножа.

Не будите возлюбленной, доколе ей угодно

У гостевого дома маленький задний дворик с несколькими пластиковыми стульями и столом. Я иду туда со своей старой печатной машинкой, чтобы не разбудить друга, который пришел домой поздно ночью. На небе розовая полоска света и клочья белого облака, которое исчезает, когда я вынимаю из машинки первый лист.

Муж хозяйки ходит взад и вперед в белой майке и, кивнув, говорит:

— Поэтесса.

Это утверждение. Заключение. Он размышлял над этим несколько дней.

— У тебя появился цвет лица, — доносится из кровати, когда я возвращаюсь. — Высыпали веснушки. Ты становишься золотистой.

Копаясь в песочнице, я понемногу приобретаю цвет лица, написала летом Исэй. Несмотря на вечный ветер и холодное солнце. Торгерд все лето была простужена.

Дорогая моя Исэй.

Жара проникает всюду. Ночи тоже жаркие (несмотря на ледяные полы). Я попробовала разные плоды, которые дома не растут, например персики и виноград. Возможно, стану оптовым торговцем и буду ввозить фрукты для Торгерд и Катлы. (Это, конечно, очень сомнительно, пока вся валюта уходит на моторное масло для рыболовных судов.) Вчера мы ели осьминогов. Они жесткие, как резина. Я пишу по восемь часов в день. Перед тем как без предупреждения опустится темнота, самое четкое ощущение. Словно высечено из мрамора. Йону Джону удается лучше меня знакомиться с местными. Сегодня ночью мне приснилось, что в мире слишком много слов, но не хватает тел. Мы пробудем здесь, пока не закончатся деньги.

Р. S. Я получила письмо от Старкада, в котором он пишет, что узнал о хождении моей рукописи (той самой, пропавшей в море) и что некоторые ее прочитали. Я дописываю новый роман, он отличается от всего, что я писала раньше. Его вряд ли опубликуют, впрочем, как и другие рукописи.

Мир

Когда муж приходит домой, в руках у него бутылка вина. Он ставит ее на стол, достает из кармана темные очки и протягивает мне.

— Это тебе.

Стаканы он позаимствовал у арендодателя. Я закрываю книгу. У него есть новости, которыми он хочет поделиться.

— Мартин Лютер Кинг, борец за права чернокожих в Соединенных Штатах, получил вчера Нобелевскую премию мира.

Он сидел с супругами, управляющими гостиницей, и смотрел телевизор, и жена помогала ему понять. Черный, повторила она несколько раз, показывая на свою юбку. Мир.

— А ты знала, Гекла, что несколько гомосексуалов получили Нобелевскую премию по литературе?

Сельма Лагерлёф, Томас Манн, Андре Жид… — перечисляет он.

Не лобзает он меня лобзанием уст своих

— Ты читаешь Библию?

Он удивлен.

— Да, она была в ящике ночного столика.

— Ты понимаешь этот язык?

— Нет, но я знаю Песнь Песней наизусть.

Убираю книгу на место.

— Вот, получила письмо от папы, — говорю я, указывая на лежащий на столике конверт.

Он встает и идет ко мне.

— Он спрашивает, не развилось ли мое мужское начало.

Вынимаю письмо из тонкого конверта, разворачиваю.

— Пишет, что слышал об изменении в моей жизни, и спрашивает, нет ли препятствий для брака.

Я в нерешительности.

— Он говорит, что мы неправдоподобная пара.

Муж садится на кровать и закрывает лицо руками.

— Прости, — доносится его голос сквозь пальцы.

— За что простить?

— Прости, что не могу быть тем мужчиной, который тебе нужен. Что не могу полюбить женщину.

Он встает, открывает платяной шкаф, достает желтую рубашку и надевает ее. Застегивая пуговицы, смотрит на меня.

— Случается, я думаю о женщинах и их телах. О тебе. Короткое время. Потом снова начинаю думать о мужчинах и их телах.

На ложе моем ночью искала его и не нашла его

Я просыпаюсь посреди ночи и ощупью ищу мужа. Я одна. Снова засыпаю. Когда просыпаюсь утром, он лежит рядом. Одетый. Одежда та же, что и вчера. Сквозь оконные ставни пробивается день. Он встает и смотрит прямо вперед. В темноту.

Я вылезаю из кровати и открываю ставни.

Он измучен, говорит, что ввязался в потасовку. Он находился на вокзале, пришла полиция и арестовала нескольких человек в туалете.

— Ты пострадал?

Он задумывается.

— Я не могу вести себя разумно, Гекла, — говорит он наконец.

Я спрашиваю, как это происходит, когда он идет встречаться с другими мужчинами.

— Просто к тебе проявляют интерес. Только и всего. Это не сложно.

Я сажусь рядом с ним.

— Мужчины, с которыми я встречался, почти все женаты.

— Как ты?

Он смотрит на меня.

— Да, как я.

— Так что вы понимаете друг друга?

— Я даю им то, что они не получают у своих жен.

— Только ты не спишь со своей женой.

Он держится за голову обеими руками.

— Я знаю, что ничего не могу тебе предложить, Гекла.

Он встает, снимает грязные и мятые брюки и рубашку. Умывается холодной водой над раковиной в углу комнаты. Замечаю, что рассматривает мое отражение в зеркале.

— О чем ты думаешь? — спрашиваю я.

— О тебе и твоей книге, о том, кто я в ней — главный герой или эпизодический персонаж, о мужчине, с которым встречался вчера, о маме, что она делает, и о сне, который видел ночью.

Он поворачивается ко мне.

— Сон как воспоминание о зимнем дне дома. Там все было таким чистым. Таким белым. Белоснежным. Был штиль, Гекла. И просто удивительно, как тепло. И тишина. Полная тишина. Словно я умер.

То, чего никогда не было

Я сижу за столом и думаю, что он все еще лежит в кровати, но он вдруг неожиданно возникает у моего плеча и смотрит, как я пишу. Я оборачиваюсь.

— Что ты предвкушаешь? — спрашивает он.

— Закончить книгу, которую пишу.

— А потом?

— Начать следующую книгу.

— И затем?

— Написать еще одну.

— А когда закончишь?

Я теряюсь.

— Не знаю. А ты?

Он подходит к окну и поворачивается ко мне спиной.

— Сделай нас любовниками в своем романе, Гекла. Пусть в нем будет то, чего нет. Пусть слова станут плотью. Сделай меня отцом. Чтобы я оставил что-то после себя.

— Мир не всегда будет таким.

— То, что гомосексуалы будут свободными, так же невероятно, как и то, что люди ступят на Луну, Гекла.

Я вынимаю из машинки последний лист и кладу его в стопку обратной стороной вверх. Это страница 254. Затем встаю из-за стола и иду к нему. Он смотрит на меня.

— Пусть в мире нет места для гомосексуала, Гекла, но в нем есть место для поэтессы.

— Пойдем спать, — говорю я. — Завтра ты будешь чувствовать себя иначе.

— Завтра наступит через семь минут.

Милая моя Гекла.

Мы наконец переехали в Согамири. В округе полно недостроенных, неотделанных домов, масса ребятишек. Мы живем в единственной законченной комнате, и я готовлю на единственной конфорке в прачечной. В ванной, однако, уже новенький желтый кафель. Лидур укладывал плитку сам, а я выбрала цвет. Мы еще не установили внутренние двери, и в окне гостиной пластик. Рядом с нами траншея, наполненная желтой водой. Я так боюсь, что Торгерд туда упадет, не спускаю с нее глаз. В конце месяца получу плиту и мойку на кухню. Следующим летом мы планируем уложить дерн, и я мечтаю посадить кусты по границе участка — лучше всего красную смородину — и устроить клумбы с декоративными цветами. Мне особенно нравятся маки.

Твоя подруга Исэй

Тело земли

Сначала слышится странный свист, словно воет какой-то зверь или ветер гудит в оконных щелях, и тут же дрожит четырехсотлетний пол гостевого дома, затем раздается грохот, будто по каменной пустоши мчатся сорок коней. Под табуном дрожит земля, все вокруг движется с бешеной скоростью. Платяной шкаф трясется, и я вижу, как он падает на кровать, обрывается карниз, окна дрожат, в земле появилась трещина. Потом раздается хлопок, словно трескается стена.

Я лежу на траве и жую травинку, когда выбегает мама. Вернувшись в дом после землетрясения, мы обнаруживаем, что шкафы на кухне открыты и на полу лежат две разбитые фарфоровые чашки с белыми птицами и позолоченной каемкой.

Хватаю машинку, рукопись и выбегаю.

Дорогая моя Гекла.

Дороги зимой были ужасные. Сейчас с востока налетела сильная буря и принесла жестокие морозы.

Твой брат познакомился с девушкой, но их отношения были недолгими, потому что он ее не добился.

Рыболовный сезон подходит к концу. Извержение на Суртсее продолжается.

Твой отец

Дорогая Гекла.

Спасибо тебе за рукопись. Прочел ее залпом, не отрываясь. Не обращая внимания на людей (возил ее с собой в такси, чтобы читать между поездками).

Меня удивила твоя просьба поставить на обложке мое имя. Тем не менее хочу, чтобы ты знала, что хорошо понимаю твое желание непременно опубликовать эту книгу. Сначала идея приписать мне твое произведение казалась полным безумием, но, тщательно обдумав и посоветовавшись с невестой, я готов выполнить твою просьбу. Тогда это будет моя книга.

Старкад Пьетурссон

Примечание

В качестве названий ряда глав книги использованы точные или свободные цитаты из Песни Песней, Тумаса Транстремера, Андре Мальро, Шекспира, Стейна Стейнара, Абдельмаджида Бенджеллуна, Мохамеда Лоакиры, Халльдора Лакснесса, Хульды.

Примечания

1

Jónas Hallgrímsson (1807–1845) — исландский поэт и естествоиспытатель, один из основателей литературного журнала «Фьёльнир». В день его рождения 16 ноября отмечается День исландского языка. (Перевод имен собственных, названий и топонимов дан с учетом традиции бытования имени в Исландии и в русских источниках. — (Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, примеч. перев.).

2

Исландское мужское имя Örn означает «орел».

3

Исландское женское имя Arnhildur состоит из двух корней: arn (связан с обозначением орла) и hildur («битва»).

4

Единственный населенный остров, входящий в состав принадлежащего Исландии архипелага Вестманнаэйяр.

5

Eggert Ólafsson (1726–1768) — исландский исследователь, географ, писатель.

6

Hulda (Unnur Benediktsdóttir Вjarklind, 1881–1946) исландский поэт и прозаик.

7

— Это вы по-французски говорите, сэр? — спросила Хейнса старушка.

Хейнс решительно обратился к ней с новой, более длинной речью.

— По-ирландски, — пояснил Бык Маллиган. — Вы гэльский знаете?

— Я так и думала, что ирландский, — сказала она. — По звучанию (англ.).

8

Стивен налил третью чашку, ложка чая едва подкрасила густое жирное молоко (англ.).

9

Кьяртансгата, или улица Кьяртана, названа в честь главного героя «Саги о людях из Лососьей Долины».

10

Рыба, обитающая в северной части Атлантического океана и в морях Северного Ледовитого океана; другое название — рыба-воробей.

11

Skyr — традиционный исландский кисломолочный продукт.

12

Так в середине XX века в Исландии называли полицейские машины.

13

Passíusálmarnir — пятьдесят псалмов, описывающих Страсти Христовы.

14

Hallgrímur Pétursson (1614–1674) — лютеранский проповедник и поэт.

15

Перевод А. Гелескула.

16

Davíð Stefánsson (1895–1964) — один из самых популярных исландских поэтов и писателей первой половины XX века.

17

«Бомбер» Джеймса Дина был продан на аукционе в Уэст-Палм-Бич в феврале 2018 года за 600 тысяч долларов. — Примеч. автора.

18

Grótta — соединенный с берегом остров в Рейкьявике.

19

Ragnheiður Jónsdóttir (1646–1715) — исландская вышивальщица и общественный деятель.

20

Guðrún frà Lundi (Guðrún Baldvina Ámadóttir, 1887–1975) — популярная в свое время исландская писательница.

21

Ísey — букв. «ледяной остров».

22

Французский соус на основе майонеза.

23

Surtsey — букв. «остров Сурта»; назван в честь мифологического великана, имя которого родственно исландскому прилагательному «черный» (svartur).

24

Улица Стурлы, названа в честь исландского политика, писателя, поэта и историографа XIII века Стурлы Тордарсона, отца Снорри Стурлусона.

25

Бульвар X. К. Андерсена.

26

«Политикен» («Политика») — датская газета; распродажа, изделия из кожи, сигареты и табак, резиновые сапоги (дат.).

27

Бук (дат.).

28

Это Гекла. Моя самая лучшая подруга. Гекла, это Каспер (дат.).

29

Это так мило (дат.).

30

Добрый день (дат.).

31

Норвежская велосипедная марка, аббревиатура от Den Beste Sykkel, букв, «лучший велосипед».

32

Невидимое существование (дат.).

33

Неужели? (дат.)

34

Да, это так (дат.)

35

Lions, Kiwanis — международные сервисные клубы.

Content

Аудур Ава Олафсдоттир
Мисс Исландия

I. РОДИНА II. ПОЭТ ДНЯ

1942

Комната зачавшей меня

I. РОДИНА

1963

II. ПОЭТ ДНЯ

Примечание

Примечания