Анонимyс

Дело бога Плутоса

* * *

© текст АНОНИМYС

© ИП Воробьёв В. А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Пролог

Мадемуазель ажан

У капитана парижской полиции мадемуазель Ирэн Белью имелась одна маленькая слабость. Впрочем, точнее было бы назвать эту слабость не слабостью, а хобби или, если обойтись без английских слов, которые справедливо не любят во Франции, просто увлечением.

Увлечение это могло показаться не слишком экзотическим, однако немного старомодным. В то время, как французская молодежь жизни своей не мыслила без футбольных матчей, компьютерных игр, социальных сетей и бесконечных сэлфи, Ирэн больше всего любила посещать блошиные рынки или, говоря попросту, барахолки. Понятно, что барахолка барахолке рознь. Если на одной легко можно найти, скажем, подлинный трон Луи Четырнадцатого, который он когда-то завещал своим марокканским родственникам, чьи потомки теперь торгуют этими тронами оптом и в розницу, то на другой барахолке ничем, кроме десятка особенно кусачих блох, и не разживешься.

Но Ирэн, как истая парижанка, знала истинную цену всем столичным барахолкам. Она исходила их вдоль и поперек, от самой крупной Марше́ о пюс дё Сент-Уан[1] с ее бесконечными просторами, где на одном рынке располагаются сразу несколько, до блуждающих передвижных, на которые натыкаешься почти случайно.

Однако наибольшую любовь она испытывала к блошиному рынку дё Ванв: здесь был большой выбор старинных монет, книг и виниловых пластинок. Каждые выходные сотни продавцов со всей Франции выходили туда, как рыбаки на морской промысел, выкладывали на лотках редкие, старинные или просто любопытные вещи и на них, словно на живца, шел покупатель.

Покупатель, разумеется, был разный. Встречались такие, которые просто проходили мимо, и вдруг взгляд их падал на какую-нибудь незамысловатую, потемневшую от времени серебряную безделушку – и тут уж не зевай, продавец, успевай подсечь глупую рыбешку. Имелись, конечно, и более-менее постоянные клиенты – таких на кривой кобыле не объедешь: чтобы им что-то всучить, надо как следует поработать. И, наконец, существовал третий сорт покупателей – люди понимающие, разбиравшиеся в предмете не хуже, а то и лучше самих продавцов.

Мадемуазель Белью дрейфовала где-то между второй и третьей категорией. Чтобы окончательно прибиться к понимающим, ей не хватало свободного времени, а в идеале – и свободных средств. Полицейские во Франции зарабатывают недурно, грех жаловаться, однако для настоящего коллекционера этих денег все-таки маловато.

Свернув на авеню Жорж Лафенестр, она не торопясь двинулась вперед. Было свое очарование в том, чтобы оттянуть миг свидания с любимым местом. Удовольствие усиливалось тем, что только вчера Ирэн вышла в отпуск. Ощущение свободы сладко смешивалось с предвкушением грядущих находок на лотках дё Ванв, воображение подкидывало ей картины одна другой привлекательнее.

Однако в этот раз все пошло не совсем так, как ей думалось. Или, точнее, совсем не так.

Не дойдя до рынка совсем немного, она вдруг услышала за спиной гортанные крики, и в ту же секунду на нее налетела компания чернокожих подростков. Они весело толкали друг друга, кричали, дергали за одежду – словом, наслаждались жизнью в той мере, в какой позволял им скромный социальный статус. Человек неопытный решил бы, что его в этой неразберихе сейчас просто собьют с ног, но капитан Белью отлично знала, что тут ее подстерегает опасность другого рода – и мгновенно вцепилась в сумочку.

Однако, как ни быстро она действовала, мальчишки оказались быстрее. Расстегнутый ридикюль зиял огорчительной пустотой, из него исчезли кошелек и косметичка. А подростки уже с гиканьем и хохотом неслись прочь. Бежать за ними бесполезно – все равно не догонишь, а если и догонишь, скорее всего, просто схлопочешь по физиономии, на тебе же не написано, что ты – флик[2].

На счастье, одного из подростков – самого маленького из всех, на вид лет двенадцати – затолкали его приятели, и он чуть-чуть замешкался, восстанавливая равновесие. Ирэн немедленно этим воспользовалась: схватила его за тощую руку и выкрутила ее за спину, поближе к лопаткам – так, чтобы и дернуться не смог.

– Стоять, – проговорила она, – французская полиция!

И с удовольствием сунула ему в нос удостоверение, которое, по счастью, хранила не в сумочке, а во внутреннем кармане зимней куртки.

– За что, мадам? – заныл негритенок. – Что я вам сделал?!

– Сейчас узнаешь, – пообещала Ирэн. – А теперь вперед, нас ждет полицейское отделение.

И слегка подтолкнула его в спину. Но мальчишка, вместо того, чтобы идти туда, куда она его подталкивала, вдруг завопил, как резаный.

– Спасите, – голосил малолетний воришка, – она меня убивает! Нацистская сволочь убивает черного ребенка!

На крик стали оглядываться прохожие. Возмущение обывателей следовало пресечь в корне, и потому Ирэн помахала в воздухе удостоверением. При этом она чувствительно надавила на кисть малолетнему бандиту.

– Еще хоть слово вякнешь – прощайся с рукой, – прошептала она и, не отпуская паренька, быстро повела его вперед.

Несколько секунд мальчишка только мелко семенил впереди нее и хватал губами воздух, как рыба, выброшенная на берег. Потом загундосил:

– Не имеете права, я несовершеннолетний…

– Ничего, – отвечала она, не замедляя шага. – Для таких умников есть ювенальная юстиция. Слышал, что такое воспитательные меры?

– Да что я сделал-то? – в отчаянии возопил мальчишка.

– В составе банды ограбил работника полиции – вот что ты сделал.

– Да не брал я ваш кошелек! – возмутился воришка. – Я вообще мимо шел.

– Раскололся, дурачок, – усмехнулась мадемуазель Белью. – Если не крал, откуда знаешь, что увели кошелек? Имей в виду, организованное нападение считается отягчающим вину обстоятельством. За такое можно и в тюрьму загреметь, никто на твой возраст смотреть не станет.

– Ладно, – пробурчал подросток, поняв, что запираться выйдет себе дороже. – А если подгоню лопатник обратно, отпустите?

– Ты мне условий не ставь, – сурово сказала Ирэн. – Сначала верни, потом будем разговаривать.

К ее удивлению, негритенок повел ее прямо на Марше о пюс дё Ванв. По дороге она выяснила, что зовут его Венсан, фамилия Ретель. Мадемуазель Белью только головой покачала: ну, конечно, Венсан Ретель! Красиво, черт побери, аристократично! А почему уж сразу не Валуа или Бурбон[3]? Каких только имен не берут себе простые африканские иммигранты!

Спустя пару минут, пройдя мимо нескольких лотков, они остановились перед полной чернокожей торговкой, сиявшей, словно начищенный таз. Сияли белки ее глаз, сияла черно-коричневая кожа на лице, сияли белоснежные зубы во рту, который безостановочно улыбался; сияла даже теплая красная куртка, плотно охватывавшая дородное тело. Казалось, дама заполоняла своим сиянием все окружающее пространство, и если бы на улице стояла ночь, рядом с ней вполне можно было бы обойтись без фонарей.

Женщины этой на рынке дё Ванв Ирэн раньше не видела. Она окинула быстрым взглядом ее лоток. Набор товаров чрезвычайно пестрый – от носовых платков до потертых фотоальбомов. Может быть, она бандерша, и лоток – лишь место сбыта вещей, которые удалось раздобыть шайке малолетних бандитов?

Мадемуазель Белью перевела взгляд на лицо чернокожей дамы. Если с крестиком, то, скорее всего, звать ее Мари. Если без крестика, то, вероятно, Фати́ма. Именно два этих имени почему-то очень популярны среди выходцев с африканского континента. Марией себя обычно называют чернокожие, принявшие христианство, те же, кто в вечном историческом споре взял сторону ислама, предпочитают зваться Фатимой или как-то в этом роде.

Дама тем временем, наконец, заметила и Ирэн, и мальчишку. Окружавшее ее сияние тут же угасло, глаза нехорошо сощурились.

– Мам, – угрюмо сказал негритенок, – ей нужен кошелек!

И выразительно кивнул на Ирэн.

– Кошелек? – протянула мадам Ретель. – Кошельки у нас есть, на любой выбор.

И она вытащила из-под лотка целую коробку с разноцветными бисерными кошельками. Три евро штука, на десять евро – пять штук.

– Нет, благодарю, – холодно сказала Ирэн. – Мне нужен мой кошелек.

Глаза у чернокожей мадам широко открылись и удивленно заморгали. Боже мой, откуда же у нее может быть кошелек мадемуазель?

– Мам, она флик, – уныло проговорил мальчишка.

Чернокожая дама нахмурилась: нехорошо говорить флик, это обидное прозвище. Следует говорить мадам ажан. Ирэн, услышав такое, поморщилась – ей это цирк был слишком хорошо знаком.

– Вот что, мадам Ретель, – сказала она решительно. – Я – офицер полиции, а ваш сын – член уличной банды. Он с подельниками напал на меня и украл мой кошелек. Это ограбление с отягчающими обстоятельствами, выводы можете сделать сами.

Мамаша Венсана посмотрела на нее с ужасом. Боже мой, что такое говорит мадам? Ее сын – послушный мальчик, он не мог состоять ни в какой банде, это все наветы злых людей, которые ненавидят бедных чернокожих.

– Все понятно, – кивнула Ирэн. – Я забираю мальчика с собой, а вы пока свяжитесь с адвокатом, он вам очень понадобится…

И она решительно дернула за собой Венсана. Тот скроил паническую физиономию.

– Стойте, – торопливо заговорила мадам Ретель, – подождите. Вы знаете, я на все готова ради сына, но что, если он не виноват? Что, если вы сами что-то перепутали? Может быть, вы не заметили кошелек, а он так и лежит в вашей сумке?

– Это плохая шутка, – сурово отвечала Ирэн.

– И все же посмотрите. Если его там нет, забирайте Венсана с собой, слова не скажу против.

Ирэн внимательно поглядела на мамашу. Все понятно. Видимо, пока она стояла тут, кто-то из подельников мальчишки подбросил кошелек обратно ей в сумку.

– Посмотрите, прошу вас… – мадам Ретель просто источала елей.

Не сомневаясь, что кошелек уже подбросили в сумку, мадемуазель ажан открыла ридикюль. Однако, к величайшему ее удивлению, кошелька там не было.

– Кошелька нет, – проговорила она, поднимая глаза на мадам Ретель.

– Конечно, – та улыбнулась во весь рот, обнажив белые зубы. – Конечно, его там нет. И быть не может. Потому что вы сами уронили его только что на землю.

И она показала пальцем вниз. Там, прямо перед лотком, лежал золотистый кошелек от Диора. Похоже, хитрая мадам Ретель все-таки обвела ее вокруг пальца.

Чертыхнувшись, Ирэн подняла кошелек и открыла его. Банковские карты, водительское удостоверение и даже наличные – все было на месте. Видимо, малолетние грабители притаскивали все ворованное мадам Ретель, а она уже решала, что с этим делать дальше. Пока Ирэн рылась в своей сумочке, мамаша Венсана ловко подбросила кошелек прямо ей под ноги. Высокая квалификация, ничего не скажешь.

– Надеюсь, все в порядке? – мадам Ретель снова сияла, как начищенный медный таз. – У вас больше нет к нам никаких претензий?

– Нет, – процедила Ирэн. – Претензий нет. Желаю удачи.

И совсем было повернулась, чтобы идти прочь. Но тут вдруг что-то царапнуло ее глаз. Что-то маленькое, но хлесткое, как, бывает, случайно ударит по глазу пролетающая мимо мошка.

Она снова повернулась к лотку мадам Венсан и опустила взгляд. В ту же секунду трепещущее ощущение необыкновенной удачи сжало ей сердце. На лотке лежал старинный, открытый на первой странице фотоальбом, с которого глядела на нее бровастая усатая женщина в короткой юбочке. Стараясь не спугнуть удачу, мадемуазель Белью небрежно подтянула к себе альбом, перекинула страницу, и на следующей увидела еще одну пышную красавицу, чуть менее усатую, но такую же бровастую, и в такой же неприлично короткой юбочке. Та сидела, поджав ноги по-турецки, и хмуро смотрела куда-то вдаль. Еще одна страница – и Ирэн окончательно поняла, что не ошиблась. Со старинной пожелтевшей фотографии в полном воинском облачении и очень довольный собой глядел на нее усатый повелитель Ирана Насер ад-Дин шах Каджар.

«Боже мой, – подумала она, – да ведь это фотографии, украденные из архива шахиншаха. Их считали безвозвратно утерянными. Впрочем, Орест, кажется, говорил, что Загорскому удалось найти часть архива. Но откуда же они взялись тут, в Париже?»

– Странные фотки, – сказала она, небрежно бросая альбом на лоток. – Откуда они и кто на них изображен?

Мадам Ретель отвечала, что она не знает, кто все эти дамы, но ей известно, что это очень старинные и очень ценные фотографии, им, может быть, три или четыре века.

– Три или четыре века! – хмыкнула Ирэн. – Да само искусство фотографии существует меньше двухсот лет…

Но мадам Ретель настаивала: фото может быть, и не такие древние, но все равно очень ценные.

– Были бы они ценные, давно бы хранились в музее Лувра, а не валялись на барахолке, – отвечала мадемуазель ажан и, демонстрируя полное отсутствие интереса к фотоальбому, взяла с лотка первое, что попалось ей в руки.

Это была старая ученическая тетрадка, и Ирэн небрежно раскрыла ее на первой странице. Но если при взгляде на фотоальбом у нее забилось сердце, то теперь у нее потемнело в глазах. На нее смотрели неразборчивые, но страшно знакомые выцветшие строки, записанные шифрованной скорописью. Этот почерк и эту скоропись она уже видела раньше, когда приезжала в Россию, и генерал Воронцов, проникшийся к ней необыкновенной симпатией, решился показать ей дневники Нестора Васильевича Загорского.

Она все еще чувствовала на себе испытующий взгляд мадам Ретель, и у нее хватило выдержки успокоить дыхание и изобразить на лице недоуменную гримасу.

– А это что такое?

– Это исторические записки на древнем мертвом языке, – не обинуясь, соврала мамаша Венсана.

Ирэн хмыкнула: то у вас фотографиям четыреста лет, то записки на мертвом языке в ученической тетради. Торговка защищалась, говоря, что тетрадь ведь очень старая, почему бы там не писать вымершим народам на мертвом языке?

– Тетрадке этой от силы лет пятьдесят, – Ирэн нарочно снизила возраст тетради, чтобы окончательно спустить мадам Ретель с небес на землю. – У моей тетки таких полно, я хоть завтра заполню их каракулями и буду говорить, что это древний язык. У вас, поди, не одна такая есть, верно? Одну продаете, другую вытаскиваете…

Мадам Ретель потупилась и созналась, что тетрадей, действительно, целая коробка. Но если мадам ажан купит у нее альбом с фотографиями, то коробку с тетрадями она отдаст ей за полцены.

Мадам ажан мысленно возликовала, но внешне на лице ее не дрогнул ни единый мускул, она лишь плечами пожала: и зачем ей нужен старинный альбом с усатыми тетками, если таких теперь и в реальности полным-полно? А, впрочем, сколько она там хотела за то и другое вместе?

Мадам Ретель назвала цену величиной в половину месячного оклада Ирэн. Соблазн был необыкновенно велик, но неужели она даже не поторгуется? В конце концов, ажан она или не ажан?

– Мы вот как поступим, – сказала Ирэн, поразмыслив несколько секунд. – У вас есть документы, доказывающие, что эти вещи принадлежат вам?

Торговка выпучила глаза и заморгала. Мадам ажан, какие тут могут быть документы, она ведь сама их купила у одного собирателя древностей!

– Значит, нет документов, – припечатала мадемуазель Белью. – В таком случае, мне придется изъять это все и отправить на экспертизу. Возможно, поступали заявления о пропаже всех этих предметов.

И она широким жестом обвела лоток мадам Ретель. Конечно, она не имела никаких оснований изымать чужое имущество, но мамаша Венсана, похоже, этого не знала. Более того, она посерела от ужаса и замахала руками: хорошо-хорошо, она готова сбросить еще пятьдесят евро – но исключительно для мадам ажан!

– Куплю все вместе за пятьсот евро, – не моргнув глазом, отвечала Ирэн.

В конце концов, сговорились на тысяче. Мадам Ретель была так любезна, что лично упаковала и альбом, и коробку с дневниками, и еще долго махала вслед мадам ажан, которая, ухватив покупки, устремилась прочь так быстро, словно боялась, что торговка вдруг опомнится и потребует все купленное назад.

Не успела, впрочем, она добраться до метро, как зазвонил мобильный. Рингтоном у Ирэн на телефоне стоял Клод Дебюсси – ноктюрн «Лунный свет». Но сейчас любимый композитор звучал навязчиво и даже раздражающе. Она хотела отклонить вызов, но увидела, что определился номер Ореста Волина. Потрясающее совпадение, неужели Волин что-то почувствовал?!

Ирэн приняла вызов.

– Ты не поверишь, что я нашла! – прокричала она в трубку, поставив покупки на землю и крепко придерживая их ногой, на случай, если очередной подросток захочет на них покуситься. – Как там у вас говорят: ты стоишь? Если стоишь, то сядь, если сидишь, то ляг…

– Иришка, я и сяду, и лягу, но не сейчас, а чуть попозже, – отвечал он нетерпеливо, и голос Волина показался ей крайне хмурым. – У нас тут беда: Сергей Сергеевич попал в Коммунарку.

Сергей Сергеевич – это был тот самый генерал Воронцов, а что такое Коммунарка, этого она не знала.

– Коммунарка – это ковидный госпиталь, – объяснил Волин. – Угораздило старого черта подхватить корону на самом излете пандемии…

Сегодня он выражался как-то особенно непонятно, наверное, потому, что очень волновался. Впрочем, догадаться о чем именно он говорит, было несложно.

– Ситуация крайне хреновая, – продолжал старший следователь, – генерал лежит под ИВЛ.

И, не дожидаясь, вопроса, расшифровал: ИВЛ – это аппарат искусственной вентиляции легких.

– Да, это очень хреново, – вынуждена была согласиться Ирэн или, как звал ее Волин, Иришка. – Какие перспективы?

– Перспективы хуже некуда, – мрачно отвечал старший следователь. – Человеку девяносто лет в обед, у него коронавирус, на пятьдесят процентов поражены легкие и лежит под ИВЛ – какие, по-твоему, могут быть у него перспективы?

– И никакой надежды? – упавшим голосом спросила Иришка. Ей очень нравился Сергей Сергеевич, хотя он и был пенсионером Комитета государственной безопасности, к которому на Западе отношение было традиционно неприязненным. Но одно дело – Комитет, к тому же почивший в бозе, и совсем другое – конкретный Сергей Сергеевич, который самому Оресту был чем-то вроде дедушки.

Волин отвечал, что надежда есть, хотя и призрачная. Доктора в Коммунарке говорят, что на Западе недавно появился очень хороший препарат для лечения коронавируса, с минимальными побочными действиями, что в их случае очень важно. Но есть одна проблема – у них в России этот препарат пока не зарегистрирован, так что взять его неоткуда.

– Ты хочешь, чтобы я его купила здесь и отослала в Москву? – догадалась Иришка.

– Не отослала, а привезла, – отвечал старший следователь. – Или, если не можешь сама, перешли с кем-нибудь. Но обязательно сегодня. Принять его нужно в первые четыре дня от начала болезни, тогда он будет по-настоящему эффективен. А четыре дня истекают сегодня вечером.

Иришка ахнула: почему же он раньше не позвонил? Да потому что он только сегодня обнаружил, что Воронцов слег. Тот до последнего не хотел к врачам обращаться, аспирином лечился. Ну, и долечился до того, что стал сознание терять. Хорошо, ему Волин позвонил. Подхватил генерала и тепленького доставил в Коммунарку. А уже там его к ИВЛ подключили. И там же врачи Волину рассказали про лекарство. Одним словом, надо успеть купить препарат и сегодня к вечеру быть в Москве. Иначе их дорогой генерал отбросит свои старческие копыта.

– Хорошо, я попробую успеть, – проговорила Иришка, думая о том, как ей повезло, что у нее как раз начался отпуск. И тут же поправилась. – Нет, я успею, конечно, успею…

Увы, она не успела. В российской столице разыгралась метель, и борт Париж-Москва откладывался, и откладывался, и никак не мог вылететь вовремя. А когда он все-таки вылетел и спустя четыре часа приземлился, в Москве было уже хмурое зимнее утро – такое же хмурое, как и старший следователь Волин, встречавший ее в международном аэропорту Шереметьево.

– Прости, – шептала Иришка, обнимая Волина, – пожалуйста, прости…

На самом деле, она, конечно, была ни в чем не виновата, просто где-то в небесной канцелярии решили, что метель разыграется, и борт не вылетит вовремя, и уж точно вовремя не приземлится.

– Ладно, – сказал Волин, лицо которого за долгие часы ожидания в аэропорту сделалось черным. – Ты тут вообще не при чем. Препарат при тебе? Поехали в Коммунарку, может спасем кого-нибудь еще…

И они сели в такси, и поехали в Коммунарку, и ехали еще долгих два часа. Хотя снегопад уже кончился, в силу вступили утренние московские пробки. Это была самая томительная поездка в жизни Иришки, и в жизни Волина, наверное, тоже. Он до последнего наделся, что, может, Воронцов еще жив, что лекарство пригодится именно генералу, а не неизвестному больному – и она тоже больше всего на свете на это наделась. Но надежда таяла с каждой минутой, а когда они все-таки вошли в «зеленую зону» Коммунарки, она растаяла окончательно.

Вышедший к ним лечащий врач с красными от бессонницы глазами несколько секунд смотрел на Волина, не узнавая, потом спросил: что?

– Мы вот, – сказал старший следователь хмуро, – к Воронцову с лекарством. Аэропорт не принимал, опоздали…

Тут Иришка не выдержала и горько заплакала. Она плакала и плакала, и не могла остановиться. Все-таки это испытание – иметь русскую кровь. Разве стала бы французский ажан Ирэн Белью рыдать над малознакомым стариком, которого она видела пару раз в жизни? Нет, никогда. А русская Иришка Белова плакала и не могла остановиться.

Врач перевел взгляд с Волина на нее, потом снова на Волина – и в глазах у него зажглась какая-то мысль.

– А, – сказал он, как будто что-то вспомнив, – вы к генералу! Давайте лекарство, начнем терапию.

– Так он жив? – перестав плакать, немеющими губами спросила Иришка.

– Жив, курилка, что ему сделается… Лежит под ИВЛ. Старой закалки человек, такие в огне не горят, а в воде – тем более.

Тут Иришка опять заплакала – теперь уже от радости. Волин поднял брови.

– Но вы же сказали, что надо уложиться в четыре дня…

– Ну, это в идеале, – проговорил врач несколько нетерпеливо. – Всегда лучше начать лечить раньше, чем позже. Давайте лекарство и начнем уже…

* * *

Кабинет «Гобелены» в московском ресторане «Турандот» сдержанно гудел. Электрическим солнцем сияла хрустальная люстра, паря над накрытым столом, за которым расположились сейчас полтора десятка человек самого разнокалиберного вида. Высокие и маленькие, лысые и седые, курносые и просто носатые – почти всех их объединяла только служба в органах, да еще, пожалуй, возраст: самому молодому было хорошо за семьдесят.

Солидно посверкивали под люстрой фарфоровые тарелки и серебряные приборы, так же солидно блестели лысины. Гобелены на стенах поражали разнообразием сюжетов; изображенные на них предметы, а также реальные и мифические животные вроде сов, фениксов и орлов символически обещали изобилие, богатство, победу и другие приятные для любого почти человека вещи.

Однако главным героем банкета в ресторане «Турандот» был не любой и всякий, а совершенно конкретный генерал КГБ в отставке Сергей Сергеевич Воронцов. Сегодня здесь отмечалось девяностолетие отважного разведчика…

– И контрразведчика тоже, между нами говоря, – добавил полномочный представитель Федеральной службы безопасности, пятидесятилетний полковник Андрейкин, возвышавшийся сейчас над остальными гостями с бокалом в руке. Среди сослуживцев Воронцова, иссушенных возрастом старых одров, румяный плотный полковник смотрелся почти мальчишкой.

– Возможно, не все присутствующие знают, – тут полковник обратил игривый взор на мадемуазель Белью, которая вместе со старшим следователем Волиным сидела по правую руку от генерала, восседавшего, как и положено, во главе стола, – да, так вот, возможно, не все знают, что Сергей Сергеевич Воронцов – подлинный универсал нашего дела и успел поработать и в разведке, и в контрразведке. Ордена и медали, которые по скромности своей он не надел, ограничившись лишь орденскими планками, ясно говорят о том огромном вкладе, которые генерал внес в дело защиты и процветания нашей родины.

Суровые ветераны важно закивали, подтверждая слова полковника, который им с высоты их возраста казался просто молокососом – уж внес так внес, тут ни убавить, ни прибавить.

– Сергей Сергеевич, – продолжал Андрейкин, – есть подлинный стратег нашего великого дела. Потому что лишь подлинный стратег может не только идеально выполнять свои служебные обязанности, но и дожить при этом до столь почтенного возраста. Хотя, когда я смотрю на генерала Воронцова, я думаю: к черту возраст! Как верно заметил классик: разведчики – и контрразведчики тоже – бывшими не бывают! Это значит, что случись чего, наш дорогой Сергей Сергеевич, как и в прежние годы, встанет на защиту интересов отчизны и от врагов наших только пух полетит…

– И перья, – неожиданно добавил генерал, который до этого сидел так неподвижно, что можно было принять его за восковую фигуру, которую почему-то забыл в Москве выездной музей мадам Тюссо.

– Да, и перья! – в восторге воскликнул полковник. – Именно перья! Как верно выразился другой классик: полетят клочки по закоулочкам. Этот слоган следовало бы взять в качестве девиза нашей замечательной организации. Впрочем, как говорил третий классик, какие наши годы, мы свое еще возьмем!

Воронцов, который еще не вполне оправился после ковида, устало смежил очи и снова превратился в восковую фигуру. Иришка и Волин обменялись быстрыми беспокойными взглядами – по их мнению, Сергей Сергеевич совершенно напрасно затеял всю эту помпу с юбилеем. Нужно было отложить банкет хотя бы на пару недель и восстановиться немного, и только потом уже разводить всяческие юбилеи…

– Что будет потом, никто не знает, – ворчливо отвечал им Воронцов. – В моем возрасте до «потом» дело вообще может не дойти. Кто сегодня юбилей не отпраздновал, завтра отпразднует похороны. Как говорилось в «Приключениях Шурика»: в твоем доме будет играть музыка, но ты ее не услышишь! Так что даже не отговаривайте.

Они и не отговаривали, однако между собой условились внимательно приглядывать за генералом и в случае чего немедленно прервать эту, как выразился Волин, вакханалию. Впрочем, с полным основанием называть воронцовский юбилей вакханалией язык не повернулся бы даже у директора ФСБ. На вакханку тут тянула одна Иришка, но она вела себя крайне скромно и даже ничего не пила, только пригубливала вино из бокала при очередном тосте в честь юбиляра. Древние же сослуживцы Воронцова, составлявшие на банкете квалифицированное большинство, и подавно не похожи были на сладострастных сатиров, без которых, как известно, не обходится ни одна приличная вакханалия.

Выпив за здоровье и процветание юбиляра, полковник предложил второй тост за прекрасных дам и маслено улыбнулся Иришке. Но мадемуазель французский ажан неожиданно воспротивилась.

– Тост за прекрасных дам – это очень прекрасно, – сказала она решительно. – Но я думаю, что второй тост надо поднять за еще более прекрасных сослуживцев генерала!

И, действительно, подняла свой бокал с вином – багровым, словно кровь, только что пущенная из жил.

Дряхлые воронцовские сослуживцы, услышав, что их называет прекрасными такая очаровательная юная барышня, необыкновенно оживились. После выхода на пенсию и утери административного влияния они подобных эпитетов не удостаивались вовсе. Самое лучшее, что мог услышать в свой адрес вышедший в тираж служака, так это неласковое прозвище «старый таракан», пущенное в обиход артистом эстрады Аркадием Райкиным.

А между тем всякий человек, пусть даже и трижды пенсионер, хочет думать, что он все еще молод и прекрасен. Вот поэтому предложение Иришки было принято с воодушевлением и даже с восторгом, и сопровождалось бодрыми старческими восклицаниями: «За Комитет!»

Впрочем, здравицы и тосты были на банкете делом второстепенным. Все с нетерпением ждали, какая же награда будет вручена юбиляру от любезной его сердцу конторы, которой отдал он всю свою жизнь.

Поняв это, Андрейкин решил не томить почтеннейшую публику. Черт его знает, в каком состоянии наш юбиляр, если судить по виду – то совсем вялый. Может, он через пять минут и вовсе ласты склеит, куда, скажите, потом награду девать?

Полковник снова поднялся из-за стола и жестом попросил внимания. Пчелиное гудение в кабинете тут же стихло. Лицо полковника сделалось серьезным и торжественным.

– Я не зря вспомнил сегодня, что наш дорогой Сергей Сергеевич – одновременно и разведчик, и контрразведчик. Есть у нас такая медаль: «За заслуги в разведке». Есть у нас также и медаль «За заслуги в контрразведке». Мы тут с руководством долго думали, в какой из областей он проявил себя в большей степени и какую их двух медалей выбрать, чтобы вручить нашему юбиляру. И, знаете, так и не определились. И там, там заслуги его огромны. Поэтому давать любую из этих медалей было бы неправильно…

– Так что же – без медали генерала оставите? – маленький лысый ветеран лет восьмидесяти так рассердился, что стукнул кулаком по столу, испуганно задребезжали вилки.

Андрейкин поднял руку: минутку терпения, друзья!

– Итак, давать любую из этих медалей было бы неправильно, – повторил он со значением. – Точнее сказать, неправильно было бы давать одну из этих медалей. Поэтому руководство решило наградить генерал-майора Воронцова Сергей Сергеича сразу двумя памятными медалями – «За заслуги в разведке» и «За заслуги в контрразведке»!

Он вытащил из кармана пиджака две коробочки. Генерал Воронцов поднялся со стула, и Андрейкин под аплодисменты собравшейся публики прикрепил ему на грудь обе медали…

* * *

– Медаль – это, конечно, хорошо, а две медали – в два раза лучше, – говорил Волин, вспоминая торжественное окончание банкета. – Вот, правда, время сейчас неспокойное, так что лучший подарок юбиляру – именной пистолет с полной коробкой патронов к нему.

– Во-первых, пистолет у меня уже есть, – проворчал Сергей Сергеевич. – Во-вторых, по нынешним временам надо не пистолет дарить, а гранатомет или даже реактивную систему залпового огня «Град». А лучше всего – межконтинентальную ракету.

Воронцов, Иришка и Волин сидели в старых плетеных креслах на даче у генерала, за окном сгустилась непроглядная зимняя ночь. Камин перед ними потрескивал дровами и отбрасывал желтые всполохи в темноту гостиной, придавая всей обстановке нечто совершенно новогоднее, то есть сказочное и удивительное.

– Вы как себя чувствуете? – спросил Волин, озабоченно поглядывая на генерала. – Может, вам валерьянки накапать?

– Нормально я себя чувствую, – ворчливо отвечал Воронцов, – даже взбодрился малость.

– Это очень хорошо, что взбодрился, – проговорила Иришка, загадочно улыбаясь. – Потому что у меня для вас тоже есть подарок.

– Да ты уж сделала подарок, жизнь мне спасла, – отвечал Воронцов, но, тем не менее, поглядел на барышню с любопытством.

– Это Волин вам спас, – сказала мадемуазель ажан, – а у меня отдельный подарок. Не ракета, конечно, и не граната даже, но тоже ничего.

С этими словами она вышла на минутку из гостиной в прихожую, а когда вернулась, в руках у нее была коробка, украшенная золотисто-зеленым новогодним бантом. Поставив ее на журнальный столик перед генералом, мадемуазель Белью скромно отступила назад.

– Что там? – спросил генерал, посматривая на Волина.

– Открывайте, – улыбнулся Волин.

Непослушными пальцами генерал развязал бант, разорвал упаковку. Снял крышку и замер. Из коробки на него смотрели знакомые ученические тетради. Несколько секунд он молчал, потом взял верхнюю тетрадь в руки, осторожно открыл. Погладил пальцами первую страницу – желтую, обветшавшую.

– Не может быть… – проговорил он тихо. – Откуда у тебя это?

Тут Иришке пришлось рассказать всю историю с мадам Ретель. Генерал только кивал, слушая ее.

– Что ж, – сказал он наконец, – чего только не бывает на свете. А фотографии ты дома оставила?

– Да, в Париже, – отвечала Иришка, – боялась, что на таможне конфискуют.

Старший следователь заметил, что ему одно непонятно: каким образом, фотографии из архива шахиншаха и дневники Загорского всплыли во Франции?

– Это как раз объяснить проще всего, – отвечал Сергей Сергеевич. – Очевидно, Загорский отыскал часть похищенного у шаха Насер ад-Дина фотоархива и хранил его на своей финской даче в Куо́ккале. Помните, он писал о ней в дневнике «Хроники преисподней»?

Волин и Иришка переглянулись – несмотря на возраст и болезнь, память у генерала оставалась необыкновенно ясной и цепкой.

– Туда же, в Куоккалу, скорее всего, отправил он и часть своих дневников, – продолжал Воронцов. – Какое-то время после революции дом стоял бесхозный и Загорский, вероятно, почел за лучшее его продать. Сам он попасть в Финляндию в то время не мог, и, возможно, попросил, чтобы его японская жена…

– Жена? – переспросила Иришка, которая по понятным обстоятельствам знала дневники Загорского хуже, чем генерал.

– Да, жена, – нетерпеливо повторил Сергей Сергеевич, – он про нее писал в своем японском дневнике. Так вот, Загорский, скорее всего, попросил свою жену, чтобы она вывезла все наиболее ценное – в первую очередь архив и дневники – к себе во Францию. После ее смерти наследники или просто люди, которым попал в руки архив, не понимая его ценности, поспешили от него избавиться. И вот теперь архив всплыл на блошином рынке и волею судеб его приобрела наша дорогая Ирина.

Он снова бережно коснулся тетрадного листа пальцами, положил тетрадь в коробку, откинулся в кресле и закрыл глаза. С минуту все молчали.

– У меня тоже для вас небольшой сюрприз, – проговорил генерал, не открывая глаз. – Я расшифровал последнюю тетрадь Загорского… Последнюю из тех, которая была у меня, – поправился он. – Хотите взглянуть?

Волин и Иришка переглянулись: что за вопрос? Конечно, они хотят.

Воронцов кивнул.

– В спальне на столе лежит синяя папка, – проговорил он. – Почитайте, а я пока отдохну немного. Что-то я сильно устал за последние дни…

Глава первая

Секрет государственной важности

«Старый дворецкий Артур Иванович Киршнер, не один год служивший у действительного статского советника Загорского, был человек бывалый и многое в жизни повидал. Строго говоря, был он не таким уж и старым, лет на десять моложе хозяина…»

– Не лет на десять, а ровно на десять лет, – обычно поправлял педантичный Артур Иванович, если уж речь о возрасте заходила в его присутствии. – Десять лет без одного месяца и трех дней, в этом деле, милостивые государи, не может быть никакой приблизительности.

Итак, несмотря на сравнительную молодость, Артур Иванович был человек бывалый и многое в жизни повидал.

– По-другому никак, – благосклонно объяснял он за чаепитием нестарой еще и весьма миловидной кухарке Варваре. – Его превосходительство – дипломат. То Париж, то Мадрид, а то и вовсе какая-нибудь Япония, не к ночи будь помянута; одним словом, вся жизнь как на качелях. Ну, а я – самый близкий ему человек и, значит, должен быть готов к любому повороту судьбы.

Тут, правду сказать, Артур Иванович немного отклонялся от истины. Если оставить в стороне некоторых дам, к которым у Загорского возникала естественная сердечная привязанность, самым близким Нестору Васильевичу человеком все-таки следовало считать его помощника Ганцзалина, который как раз и сопровождал того в его служебных странствиях по свету.

– Ну, Ганцзалин – осо́бь статья, – не соглашался Киршнер. – Не хотелось бы никого обидеть, конечно, но он – китаец, человек желтой жизни и прищуренной к тому же. А я имею в виду – среди настоящих, то есть русских, православных людей ближе меня к Нестору Васильевичу нет никого…

Здесь, впрочем, тоже выходила путаница. Назвать Киршнера русским и православным не поворачивался язык. Артур Иванович, хоть и родился в России, однако был чистокровным немцем, да к тому же еще и лютеранином. Правда, на это ему никто указывать не решался, а потому так оно и получалось, что, по расчетам самого Киршнера, был он самым близким к действительному статскому советнику человеком.

И вот теперь этот самый близкий стоял на пороге хозяйского кабинета и исправно пучил в академический интерьер свои честные немецкие глаза.

В обустройстве дома Нестор Васильевич проявлял здоровый консерватизм, и обстановка кабинета годами никак почти не менялась: дубовый письменный стол, лампа под шелковым абажуром, на котором вышиты были сцены из китайского эпоса «Троецарствие», чернильница, стакан с остро очиненными карандашами, толстая стопка писчей бумаги и пухлый кожаный блокнот. Тут же стоял бежевый диван, на котором одинаково удобно было как сидеть, так и спать, и пара бежевых же кресел. По стенам уходили в потолок высокие книжные шкафы с бесчисленными томами; чаще всего встречались тут книги на английском и китайском языках. Правда, в последние пару лет в кабинете появился выделенный угол, где располагалась химическая лаборатория – в остальном же все было, как и в прежние годы.

– К его превосходительству посетитель с визитом, – проговорил Киршнер в спину хозяина, который как раз сидел над переводом знаменитого текста «Семь извлечений из облачного книгохранилища». Это был старинный компендиум даосского канона, известного всему миру как «Дáо цзан». Синологи относили «Семь извлечений» к эпохе Сун, и Загорскому показалось соблазнительным поупражняться в освоении трактата, от которого отделяла нас без малого тысяча лет. Накануне Нестор Васильевич был в Императорской публичной библиотеке и своими собственными руками переписал начало книги, чтобы дома спокойно заняться ее переводом.

– Посетитель… Что за посетитель? – рассеянно переспросил действительный статский советник, не отрываясь от толстенного китайско-русского словаря.

– С визитом, – механически повторил Артур Иванович.

Нестор Васильевич поднял, наконец, взгляд от иероглифов и повернулся к дворецкому. Вид у того был такой, как будто это именно его заставили разгадывать многовековую китайскую премудрость – и притом без всякого с его стороны желания.

– Ну, и кто же так жаждет лицезреть мою скромную персону? – нетерпеливо осведомился Загорский.

– Осмелюсь доложить – Ганцзалин, – после некоторой паузы отвечал Киршнер.

Тут настало время удивиться и самому Нестору Васильевичу. Тридцать с лишним лет он не мог научить китайца стучать, прежде чем войти в комнату, а тут вдруг Ганцзалин заранее уведомляет о своем визите через дворецкого.

– Не сошел ли, случаем, с ума наш добрый друг? – озабоченно осведомился действительный статский советник.

Ответить на этот вопрос со всей определенностью Киршнер не мог. С его точки зрения, китайский помощник Загорского был умалишенным от рождения, просто очень ловко это скрывал.

– Ладно, проси, – решил Нестор Васильевич. – Однако на всякий случай держись от него подальше.

Киршнер кивнул и вышел вон. Спустя полминуты раздался размеренный стук каблуков, по звуку несколько похожий на церемониальный шаг, каким на парадах ходят императорские гвардейцы, и в кабинет прошествовал Ганцзалин. Желтая его, словно медом намазанная, физиономия имела вид напыщенный и даже патетический, однако косые глаза хитро сверкали.

– Ну, – проговорил Загорский, – что стряслось? Чего вдруг пришло тебе в голову наносить мне официальные визиты?

Несколько секунд китаец молчал, и было видно, что его прямо распирает от торжественности момента. Потом необыкновенно противным, по мнению Нестора Васильевича, голосом он произнес сакраментальную фразу.

– Пора нам, хозяин, жениться!

Позже помощник заявлял, что голос его был вовсе не противным, а наоборот, величественным – и то был не просто голос, но глас судьбы. Так или иначе, услышав столь своеобразное предложение, Загорский поглядел на китайца с удивлением.

– Что значит – нам пора? Позволь узнать, кому это – нам?

Помощник с охотою объяснил, что «нам» – это значит ему, Загорскому, ну, и Ганцзалину, конечно, тоже. Им ведь уже без малого по шестьдесят лет, а если на двоих посчитать – то и все сто двадцать наберется. Самое выходит время жениться солидным мужчинам. Что касается Ганцзалина, то он уже присмотрел себе хорошую девушку на прогулке в парке…

– И что это за девушка? – с интересом спросил Нестор Васильевич.

Девушка, судя по всему, была горничной в богатом доме.

– Что значит – судя по всему? – перебил помощника хозяин. – Ты что же, не знаешь даже, чем она занимается? Может быть, ты и имени ее не знаешь?

Ганцзалин назидательно отвечал, что не имя красит барышню, а наоборот, и что с лица воды не пить – был бы человек хороший. А что до имени, то его узнать очень легко: стоит только познакомиться с будущей женой – вот вам и имя, и все остальное…

– Постой-постой, – прервал его Загорский, поднимаясь со стула и окидывая помощника внимательным взором. – Я, кажется, догадался: ты пьян. Или побывал в курильне. Боже мой, Ганцзалин, ведь я просил тебя не употреблять эту гадость. Вспомни, сколько твоих соотечественников были ей погублены окончательно и бесповоротно!

Оскорбленный помощник отвечал, что никакой гадости он не употреблял, а просто решил, что настало время упорядочить их жизнь и гармонизировать ее в соответствии с естественным ходом вещей. Все мужчины женятся, пора и им вступить в эту реку. Ганцзалин, между прочим, не только о себе подумал, но и о хозяине.

– Тоже присмотрел мне какую-нибудь безымянную горничную? – фыркнул Загорский. – Благодарствую, я как-нибудь так, доживу век бобылем.

Помощник отвечал с легкой обидой, что хозяин, видно, совсем его не знает, раз думает, что тот способен женить его на горничной. Нет-нет, заслуги действительного статского советника перед отчизной таковы, что его полагалось бы женить не меньше, чем на императрице. Однако матушка императрица Мария Федоровна, пожалуй, что старовата будет для господина, а Александра Федоровна – замужем за государем-императором. Если бы об этом деле узнал Конфуций, он бы наверняка сказал, что нехорошо отбивать жену у венценосца…

– Будь добр, уволь меня от твоих диких фантазий, это нисколько не смешно, – Загорский явно был не настроен дискутировать на матримониальные темы.

Но Ганцзалина не так-то просто было сбить с настроения, если на него, как он сам говорил, нашел стих.

– Вы дослушайте сначала, – сказал он хмуро, – я ведь вам добра желаю.

Нестор Васильевич отвечал, что именно с этой фразы обычно начинаются самые невозможные пакости, так что слушать он ничего не станет, а снова займется переводом. Ганцзалин же, во избежание новых глупостей с его стороны, пусть немедленно отправляется…

– Лисицкая! – выкрикнул китаец, поняв, что если не перехватить инициативу, хозяин тут же и ушлет его прочь.

Загорский осекся и посмотрел на помощника настороженно: что – Лисицкая? Ганцзалин важно отвечал, что балерина Светлана Александровна Лисицкая будет ему отличной женой.

– Если бы я хотел жениться на Лисицкой, я бы сделал это гораздо раньше, – хмуро заметил Нестор Васильевич. – Ты вообще почему ее вспомнил? Ты, может быть, встретил ее на улице или она тебя встретила? Между вами был какой-то разговор?

Никакого разговора между ними, разумеется, не было, а в отсутствие господина – и быть не могло. А вспомнил Ганцзалин Лисицкую только потому, что она, на его взгляд, лучше кого бы то ни было подходит Загорскому в качестве жены. Добрая, милая, терпеливая, красивая – и к тому же балерина. С такой не стыдно и к папе Римскому на прием явиться.

Загорский, услышав такой оригинальный пассаж, язвительно заметил, что папа Римский – монах, и балеринами не интересуется.

– И очень глупо с его стороны, – прокомментировал помощник. – Я думаю, ему просто хорошие балерины не встречались.

Действительный статский советник поморщился: пошлости совершенно не красят Ганцзалина. Римский понтифик – фигура, чрезвычайно важная как в духовном, так и в политическом смысле. Это вам не чань-буддийские бонзы, которых хлебом не корми – дай обломать палку о спину ученика. Шутить насчет папы – это весьма дурной тон, и он, Загорский, желал бы, чтобы впредь ничего подобного Ганцзалин себе не позволял…

– Да пес с ним, с папой, – перебил его Ганцзалин, – папа к слову пришелся. Но все люди нашего круга живут с балеринами. Чем вы-то хуже?

– Все люди нашего круга? – прищурился Нестор Васильевич. – Позволь узнать, друг любезный, кого ты имеешь в виду?

Кого он имеет в виду? Да вот, пожалуйста! И помощник с большим воодушевлением принялся загибать желтые свои пальцы. Во-первых, его императорское величество Павел Первый. Во-вторых, государь император Николай Первый. В-третьих, еще один государь – Александр Второй. И это не говоря уже про царствующего монарха Николая Второго. Как известно, все вышеупомянутые венценосцы неровно дышали к балеринам…

Ошеломленный такой диковинной арифметикой Загорский открыл было рот, чтобы подвергнуть Ганцзалина жесточайшему разносу, но тут зазвонил телефон. Бросив на помощника уничтожающий взгляд, Нестор Васильевич взял трубку.

На том конце провода был его патрон, тайный советник С.

– Рад слышать вас, Николай Гаврилович, – сердечно поприветствовал его Загорский.

Звонок от старого царедворца означал, что предстоит очередное расследование, и скорее всего – по дипломатической части. Однако по первым же словам стало ясно, что дело далеко не очередное, что случилось что-то неладное. Да что там неладное – очевидно, произошло нечто из ряда вон выходящее!

– Дорогой Нестор Васильевич, – каким-то сдавленным голосом проговорил патрон, – я вас очень прошу, приезжайте ко мне, приезжайте немедленно…

Спустя полчаса Загорский уже взбегал по ступенькам дома тайного советника.

Незнакомый лакей с военной выправкой провел его в гостиную. Загорскому хватило пары быстрых взглядов, чтобы понять, что в доме царит жесточайший хаос и нестроение. Нет, внешне все было, как обычно, парадные портреты предков по-прежнему висели на стенах, а вещи аккуратно стояли на положенных местах, но при этом чудилось, будто шерсть на них вздыблена, как на перепуганных котах. Разумеется, никакой шерсти на предметах обстановки не было и быть не могло, но, воля ваша, ощущение складывалось именно такое.

И уж совершенно точно шерсть стояла дыбом на самом хозяине дома – точнее, то, что от этой шерсти осталось. К преклонным своим годам тайный советник почти лишился волос на темени и обзавелся благообразной лысиной, которая, впрочем, ничуть не искажала его естественного облика: он по-прежнему выглядел грозно, когда хотел быть грозным, и очаровательно – когда нужно было кого-то очаровать. Очарованию этому не мешал ни слишком внушительный нос, нависший над подбородком, ни суровые карие глаза, ни даже некоторая избыточность в теле, образовавшаяся с возрастом.

Сейчас, впрочем, патрон не был ни грозен, ни очарователен, он был очевидно потрясен и потрясен до глубины души. Более того, вид у него был бледный и растерзанный, его покинула всегдашняя его энергия, он словно бы утопал в креслах и даже не пытался подняться навстречу гостю.

– Что с вами, Николай Гаврилович? – спросил Нестор Васильевич озабоченно. – Вы нездоровы?

Даосская выучка, которой он подвергся в молодости, когда жил в Китае, позволяла ему без всякого сомнения презреть любые внешние условности и сразу перейти к делу.

Как говорил, кажется, наставник всех дао́сов Ла́о-цзы, когда в мире исчезает да́о-путь, остается еще благодать-дэ; когда исчезает благодать-дэ, остается ритуал-ли; когда исчезает ритуал-ли, не остается ничего. Таким образом, ритуал или, говоря по-русски, правила приличия, при всей их важности серьезно уступали по значению благодати, не говоря уже о пути или, точнее, истине. Исходя из этого Загорский полагал, что, если обстоятельства требуют, любые внешние приличия можно отбросить ради обретения истины.

– Новомодная болезнь, гипертонический криз[4], – слабым голосом отвечал его превосходительство. – Кажется, так это доктор назвал.

Брови Загорского поползли наверх.

– Как вас угораздило? Что говорят врачи?

Тайный советник махнул рукой: сейчас это не так важно. Важнее история, которая предшествовала этой прискорбной неприятности. История же, по словам Николая Гавриловича, была банальной до отвращения.

– У вашего покорного слуги похитили секретные дипломатические бумаги.

Загорский нахмурился.

– Вы хранили их дома?

Нет, разумеется, его превосходительство не хранил секретные бумаги дома, однако их пришлось ненадолго вывезти из министерства иностранных дел. Дело было так.

Министерство и лично тайный советник работали над окончательной редакцией одного международного договора. Когда документ был готов, его с фельдъегерской почтой отправили к государю – на высочайшее утверждение. Вместе с договором императору было направлено сопроводительное письмо тайного советника. Оно вкратце объясняло суть дела и указывало на особенно важные места, в частности, трактовало секретный раздел соглашения, который не должен был публиковаться ни при каких обстоятельствах.

Государь-император изучил документы, но, прежде чем поставить под окончательной редакцией договора подпись, затребовал к себе тайного советника – для уточнения некоторых деталей.

Николай Гаврилович незамедлительно явился во дворец.

Государь тепло принял старого царедворца, которого отличал еще его отец, император Александр III, расспросил о службе, о детях, после чего все неясности договора были уточнены в кратчайший срок. Затем и сопроводительное письмо, и сам договор снова были положены в конверты и запечатаны печатями собственной Его Императорского Величества канцелярии, после чего должны были отправиться фельдъегерской почтой обратно в министерство. Но…

– Но? – переспросил Загорский.

Но не отправились.

– Почему? – полюбопытствовал действительный статский советник.

– Так вышло, – с некоторым раздражением отвечал патрон.

– Боюсь, такой ответ не покажется удовлетворительным никому, и в первую очередь – самому государю, – после некоторой паузы заметил Нестор Васильевич.

Тайный советник недовольно фыркнул, но все-таки объяснил, что после запечатывания государь лично передал ему оба конверта – с договором и с сопроводительным письмом. Было бы странно идти с ними в канцелярию и требовать, чтобы теперь их послали фельдъегерской почтой.

– Да и нет у меня таких полномочий, – сердито завершил свой монолог его превосходительство.

– Одним словом, вы взяли оба конверта и отправились с ними в министерство? – Загорский глядел на патрона, не мигая.

– Нет, – сварливо отвечал тот. – Я взял конверты, положил их в портфель и отправился домой – пообедать. Дело в том, что из-за разговора с государем я пропустил время обеда. Как вы знаете, желудок у меня больной, и если вовремя не пообедать, до ужина дело может вообще не дойти. Поэтому перед тем, как ехать в министерство, я решил заехать домой.

Завершив обед, тайный советник взял портфель с бумагами и поехал в министерство, чтобы оставить его в сейфе. Однако, перед тем, как спрятать портфель в сейф, он заглянул в него – и не обнаружил там ни конверта с сопроводительным письмом, ни конверта с договором.

– Ошибки быть не могло? – быстро спросил Загорский. – Может быть, вы выложили документы дома?

Тайный советник покачал головой: служебные бумаги из портфеля он выкладывает только в министерстве, эта привычка доведена им до автоматизма.

– Возможно, вы оставили их у государя?

Тоже нет. Он отлично помнит, как государь после запечатывания конвертов передает ему их в руки один за другим, и тот укладывает их в папку, а затем – в портфель.

– Таким образом, единственным местом, где я выпускал портфель с договором из рук, оказался мой дом, – заключил тайный советник.

Загорский, слушая рассказ патрона, хмурился все сильнее.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Вы обнаружили пропажу. Что было дальше?

– Дальше я немедленно поехал домой, полагая, что конверты могли каким-то образом выпасть из расстегнувшегося портфеля и до сих пор лежат у меня дома. Пока я ехал, передо мной возникали самые неприятные картины: гнев самодержца, служебное расследование, отстранение от обязанностей, уголовное дело. Мозг мой закипал все сильнее и сильнее. Одним словом, когда я вошел в дом, со мной случился приступ, как раз этот самый гипертонический криз, о котором говорят доктора. После этого я три дня лежал, как бревно, и пришел в себя только сегодня.

По приказу тайного советника прислуга перерыла весь дом, но никаких конвертов не обнаружила. Поняв, что договор пропал окончательно и бесповоротно, патрон решил обратиться за помощью к Загорскому.

Тут тайный советник замолчал и возникла некоторая пауза. Нестор Васильевич терпеливо ждал.

– Вы, наверное, хотите узнать содержание бумаг? – наконец хмуро спросил Николай Гаврилович.

Действительный статский советник пожал плечами: как будет угодно его превосходительству. Если это тайна, то, конечно…

– Это тайна, – строго проговорил хозяин дома. – Но вам, не зная этой тайны, заниматься розыском будет затруднительно. Не говоря уже о том, что вам я доверяю, как самому себе, а, учитывая нынешние события, пожалуй, даже и больше. Поэтому скажу в двух словах. Украденные документы относятся к готовящемуся соглашению между Россией и Японией. Договор этот касается раздела Азии и Дальнего Востока между нами и Страной восходящего солнца. По сути своей он антиамериканский, но, как легко догадаться, в нем также оказываются задеты интересы и некоторых наших европейских союзников. Собственно, само соглашение вполне ординарное, подобные договора раз в несколько лет мы подписываем с разными державами. Однако… – тут его превосходительство со значением поднял палец вверх, – как я уже говорил, соглашение это содержит секретный раздел, который не должен быть опубликован ни при каких обстоятельствах. И если тайный раздел станет достоянием общественности после подписания нами договора с Японией…

Тут голос патрона пресекся, как будто на этой, сравнительно небольшой, тираде он выдохся окончательно. На собеседника он старался не глядеть.

– Н-да, история неприятная… – озабоченно проговорил Нестор Васильевич.

– Особенно неприятно она выглядит, если вспомнить о скорой встрече государя императора и кайзера Вильгельма в Потсдаме, – заметил тайный советник. Вид у него был подавленный.

– Встреча касательно договора с Германией о персидских железнодорожных концессиях? – уточнил Загорский.

– Именно так, – кивнул С. – Казалось бы, никакой связи нет, но уверяю вас, если секретный раздел договора с японцами выплывет наружу, мы рассоримся с половиной Европы, а уж Соединенные Штаты и подавно станут нашим заклятым врагом. Более того, возникнет вероятность большой войны. Вот почему найти и вернуть эти документы нужно как можно скорее…

– А что по этому поводу думает русская контрразведка? – полюбопытствовал действительный статский советник.

Оказалось, контрразведка по этому поводу не думает вообще ничего. Она просто еще не знает о краже бумаг. Как, впрочем, не знают об этом и коллеги тайного советника из министерства иностранных дел.

Нестор Васильевич поднял брови. Не знают даже коллеги? Однако его превосходительство сильно рискует, скрывая такое важное происшествие!

– Я рискую, – согласился патрон, – и вы сейчас поймете, почему.

Он неловко потянул из кармана небольшой почтовый конверт, едва не уронил его на пол, но все-таки совладал с собой и протянул его Загорскому. Руки тайного советника чуть заметно дрожали.

– Читайте, – велел он.

Нестор Васильевич открыл конверт, вытащил оттуда и развернул белый лист, покрытый быстрым нервным почерком. Он начал было читать, но прервался и посмотрел на патрона.

– Насколько я вижу, это личное послание, – со значением заметил Загорский.

Тайный советник кивнул: да, личное. Это письмо от его сына Платона Николаевича.

– Читайте, – повторил он.

Письмо было совсем короткое.

«Дорогой отец, – гласило оно, – я вынужден срочно уехать по делам. Не беспокойтесь и не ищите меня, даст Бог, вскорости вернусь. Ваш Платон».

– Даст Бог, он вернется! – повторил патрон с непередаваемым выражением. Было видно, что несмотря на слабость, его распирает от гнева. – Подумайте только, какой слог! Просто елей на отцовское сердце. Он бы еще прямо указал, что собирается покончить жизнь самоубийством…

Он закусил губу и с полминуты молчал, пытаясь успокоиться.

– Когда нашли письмо? – спросил Загорский, задумчиво вертя в руках конверт.

– Сегодня.

– А когда исчез ваш сын?

– Три дня назад после обеда. С этого времени никто из домочадцев его не видел.

И тайный советник мрачно уставился на Нестора Васильевича.

– Сами видите, не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять связь между двумя этими событиями. Вот потому-то ни в министерстве, ни в контрразведке пока ничего не знают о пропаже бумаг.

Загорский заметил, что руки старого дипломата дрожат, и дрожь эта усиливается с каждым мгновением.

– Николай Гаврилович, во-первых, прошу вас успокоиться и не впадать в отчаяние, – сказал он. – В противном случае с вами приключится что-нибудь посерьезнее этого вашего криза.

– Вам хорошо говорить, это не ваш сын сбежал с секретными документами неизвестно куда, – буркнул тайный советник.

Загорский на это отвечал, что Платон Николаевич – не иголка в стоге сена, а весьма заметный молодой человек, и отыскать его будет легче, чем может показаться.

– Как вы думаете, для чего ему могли понадобиться секретные бумаги? – поинтересовался он как бы между делом.

Николай Гаврилович отвечал, что именно это больше всего на свете он сейчас хотел бы знать. Однако, увы, отец он плохой и жизнью сына должным образом не интересовался. Точнее, за государственными делами у него просто не было на это времени. Он вырастил Платона, дал образование – но все это происходило без его непосредственного отцовского участия.

– Все мое воспитание ограничивалось тем, что я целовал его в голову перед сном, – продолжал тайный советник. – И Платоном, и Катюшей занималась мать. Но Катя выросла сущим ангелом и утешением мне на старости лет, а Платон – сорванцом, при том худшей разновидности, то есть сорванцом скрытным. Скрытность эта и склонность к безобразиям с возрастом только усилились. Не буду вам тут расписывать его подвиги, из которых пьяные кутежи – вещь самая безобидная, однако подозреваю, что мать его сошла в могилу раньше времени именно из-за его бесчинств.

К службе Платон Николаевич оказался категорически неспособен, и после нескольких особенно безобразных выходок, когда Николаю Гавриловичу пришлось употребить все свое влияние, чтобы дело обошлось без последствий, он решил отправить сына в имение, в деревню. Однако там Платон стал попросту сходить с ума – так что управляющий каждую неделю слал тайному советнику панические письма и даже угрожал оставить место. Тогда отец по зрелом размышлении решил вернуть блудного сына назад, в столицу, чтобы тот, по крайней мере, все время был перед глазами.

Вернувшись в Санкт-Петербург, Платон Николаевич на некоторое время затих, но мир и в человецех благоволение длились недолго. Сын проявил неожиданный интерес к загранице…

– Это случилось внезапно? – действительный статский советник глядел на патрона с интересом.

– В первый раз отправился просто развеяться, но потом стал ездить с завидной регулярностью, – проворчал Николай Гаврилович. – Я не возражал, хотя он всякий раз брал у меня значительные суммы. В последние две поездки я даже вынужден был его серьезно ограничить. Тем не менее, это не поменяло его планов, он продолжал ездить в Европу, а возвращался с пустыми карманами.

– Вас это не насторожило?

Разумеется, насторожило. Однако отец полагал, что Платон просто увлекся какой-нибудь французской или итальянской вертихвосткой, и дело так или иначе разрешится само собой. Но дело, как видим, только усугубилось. К сожалению, по-настоящему об этом тайный советник задумался только сегодня. А, задумавшись, вспомнил об одной несчастной страсти своего сына: он очень любил карточные игры. Играл, разумеется, на деньги и часто проигрывался. Когда об этом узнал Николай Гаврилович, он пригрозил лишить его наследства, и так напугал, что тот клятвенно пообещал больше никогда не садиться за игру.

– Вот вам и ответ, зачем он ездил в Европу, – заметил Загорский. – Здесь он играть боялся, а за пределы России ваше всевидящее око не достигало.

Патрон поморщился, как от зубной боли. Увы, он слишком был занят государственными делами и слишком мало интересовался жизнью сына, которого считал взрослым человеком. И вот, наконец, пришла расплата.

С минуту оба молчали, каждый думал о чем-то своем. Потом Нестор Васильевич взглянул на тайного советника.

– Денег вы ему не давали, но за границу Платон Николаевич все равно ездил. Он ведь, насколько я знаю, нигде не служил, откуда же он брал средства на поездки?

Тайный советник нахмурился: об этом он как-то не подумал. Возможно, у сына был запас, он отложил из того, что ему давали раньше… Загорский с сомнением покачал головой: похоже, делать запасы – вовсе не в характере Платона Николаевича. Может быть, брал у друзей?

Тут уже пришел черед сомневаться тайному советнику. Сын его был человек неуживчивый, друзей практически не имел, а случайные приятели по кутежам вряд ли могли ссудить ему сколько-нибудь значительную сумму.

– А в каких отношениях он с сестрой?

В каких отношениях? Его превосходительство задумался на миг, потом пожал плечами. Пожалуй, Катюша – единственный человек, которого любит и которому доверяет непутевый брат. Да ведь Загорский знаком с ней и знает, что не любить ее невозможно! Как уже было сказано, она – сущий ангел.

– Совершенно с вами согласен, – кивнул Нестор Васильевич, – а посему давайте-ка поговорим с нашим ангелом. Очень может быть, что она расскажет нам что-нибудь интересное. Единственное, хотел бы уточнить, знает ли Екатерина Николаевна о пропаже секретных документов?

– Нет, – решительно отвечал тайный советник, – я ничего ей не говорил. Об этом знаем только мы с вами, и я бы не хотел, чтобы круг посвященных в эту историю расширился.

– Он не расширится, – успокоил его Загорский, – разве что в этом возникнет крайняя необходимость. Ну, а теперь самое время пригласить вашу дочь.

К счастью, Катюша все утро никуда не отлучалась и была у себя в комнате. Спустя минуту она явилась в сопровождении лакея, который, впрочем, немедленно растворился в воздухе.

Дочь тайного советника Екатерина Николаевна была барышня на выданье – ей только-только исполнилось двадцать два года. Невысокий рост, хрупкое сложение, русые волосы, кроткий нрав, голубой беззащитный взгляд – это был если и не ангел в натуральную величину, то, по крайней мере, уменьшенная копия херувима. Несмотря на ординарную, в общем, внешность, претендентов на ее руку и сердце было предостаточно. Отчасти это объяснялось ее характером, который располагал к себе с первого слова, отчасти – наличием богатого и влиятельного отца. Однако сама Екатерина Николаевна, судя по всему, замуж вовсе не спешила. Да и Николай Гаврилович не торопился расстаться с единственной дочерью, которая поистине была его отрадой и украшением закатных лет.

Увидев в гостиной Загорского, Катюша зарделась, но глаз не опустила и присела в реверансе. Загорский поднялся из кресла, улыбнулся и галантно поклонился барышне.

– Составь нам компанию, – попросил ее отец, – нам с господином Загорским нужно у тебя кое-что узнать.

– С удовольствием, – отвечала девушка. – Нестор Васильевич знает, что в нашем доме он – всегда желанный гость.

Загорский шутливо поднял ладони, всем своим видом показывая, что не заслужил такой чести, но тут же, впрочем, сделал серьезное лицо. Екатерина Николаевна наверняка знает, что вчера вечером ее брат исчез из дома?

Екатерина Николаевна это знала.

А не знает ли, случайно, Екатерина Николаевна, куда именно он мог направиться? Барышня, помедлив самую малость, отвечала, что этого она знать не может, брат ей ничего не говорил.

– Вот как, – озадаченно молвил Нестор Васильевич и ненадолго умолк.

Впрочем, молчал он не просто так. Он незаметно, но крайне внимательно оглядывал барышню. Та была одета в очаровательное голубое платье, которое выгодно гармонировало с цветом ее глаз. Однако искушенному взору Загорского сразу показалось, что в облике девушки чего-то недостает. Хотя Катерина Николаевна была девушкой скромной, но он, однако же, знал ее за большую модницу. Всякий раз, когда он приезжал в гости, она старалась принарядиться, как будто для выхода в свет – в ход шли даже драгоценности. Загорский это замечал, но никаких далеко идущих выводов из этого не делал: дело обычное, юная барышня хочет нравиться всему миру. Однако в этот раз никаких украшений на ней не было. Загорскому это показалось несколько странным.

– Прекрасное платье, – с восхищением заметил Нестор Васильевич, – оно очень вам идет.

Катюша вновь слегка покраснела, а отец ее поглядел на него с легким удивлением: действительный статский советник явился затем, чтобы делать комплименты его дочери?

– Позвольте заметить, что вы одеты в соответствии с последними западными веяниями, – продолжал Загорский как ни в чем не бывало. – Вы слышали, Николай Гаврилович, что удумали европейские модницы?

Тайный советник, который в последний раз модой интересовался, вероятно, лет пятьдесят назад, только закряхтел в ответ.

– Они решили не носить украшений! – Загорский произнес это так торжественно, как будто модницы европейские по меньшей мере опровергли вращение Земли вокруг Солнца.

– Как – совсем не носят? – удивился Николай Гаврилович.

– Совсем, – отвечал Нестор Васильевич. – И знаете, что на них так подействовало?

Тайный советник, как легко догадаться, не знал.

– Социальные идеи господ Маркса и Энгельса, – объяснил Загорский. – Украшения и драгоценности стоят больших денег, а, значит, требуют эксплуатации либо крестьян, либо рабочих. Что с точки зрения новых социальных теорий совершенно недопустимо. Таким образом, носить украшения означает поддерживать эксплуататоров. Именно поэтому в Европе нынче отказываются от украшений.

– Что за глупости! – рассердился тайный советник. – Какие еще теории, какая эксплуатация? Катюша, неужели и тебе забили голову этой социалистической ерундой?!

Катюша бросила на Загорского тревожный взгляд.

– Ну, что до меня, то я не вижу в этом ничего дурного, – вступился за барышню Нестор Васильевич. – Я полагаю, женщина имеет право одеваться так, как она хочет.

– Разумеется, – пожал плечами тайный советник. – Однако есть же приличия. Завтра бал у князя Волконского, Катюша, насколько я знаю, собиралась туда. Надеюсь, на бал моя дочь отправится одетой как должно, а не так, как желали этого господа Маркс и Энгельс.

– Прекрасно, – кивнул Загорский, – я и сам собирался завтра повидать Сергея Михайловича[5]. Мне нужен его совет. Давно не был в театре, хочу узнать, какие из новых спектаклей стоило бы посетить.

– Ну да, князь же был директором Императорских театров, у кого еще и спрашивать совета, как не у него, – согласился Николай Гаврилович.

– В таком случае, Катерина Николаевна, увидимся у Волконских. И кроме того, обещайте мне мазурку на завтрашнем балу, – улыбнулся Нестор Васильевич.

Губы у Катюши задрожали.

– Я… – начала она. – У меня… Я, наверное, не смогу быть в доме у Волконского завтра.

Она стиснула зубы и с каким-то ужасом смотрела теперь на Загорского.

– Не пойдешь на бал? – удивился тайный советник. – Да что с тобой такое? Что происходит?! Нестор Васильевич, вы что-нибудь понимаете?

– Кажется, да, – вид у Загорского сделался озабоченным. – С вашего позволения, Николай Гаврилович, я похищаю вашу дочь. Ненадолго, всего на несколько минут.

С этими словами он наклонился к барышне и ласково коснулся ее плеча. Она замерла на миг, словно прислушиваясь к этому касанию.

– Ничего не бойтесь, я сумею вас защитить, – шепнул Нестор Васильевич.

Спустя минуту они с Катюшей сидели в ее девической светелке.

– Итак, вы не идете на бал, – сочувственно произнес Загорский. – И что же тому причиной?

Катерина Николаевна отвела глаза. Она не может, потому что… ну, просто не может.

– Но почему? Если случилась какая-то неприятность, скажите мне, я сделаю все, чтобы вам помочь.

– Нет-нет, – сказала она со страхом, – даже вы тут ничем не поможете.

С полминуты, наверное, они сидели молча. Наконец Нестор Васильевич мягко сказал.

– Дорогая Катерина Николаевна! Я уверен, что вы не способны задумать и, тем более, сделать что-то плохое. Но со стороны может показаться, что у вас на душе какой-то тяжелый груз. Я призываю вас быть со мной совершенно откровенной. Я обещаю, что ни слова из того, что вы мне скажете, не станет известно ни одной живой душе.

– И даже папеньке? – она глядела на него умоляюще.

– И даже папеньке.

Еще с полминуты она сидела молча, потом все-таки решилась и заговорила. Голубые глаза ее, глядевшие прямо в лицо Загорскому, блестели от волнения.

– Нестор Васильевич, мне ужасно жалко папеньку. Но ей же Богу, я ни в чем не виновата! У меня… у меня больше нет моих драгоценностей.

– Куда же они делись? – спросил Нестор Васильевич, как будто ничуть не удивившись.

Она жалобно посмотрела на него.

– Их… их украли, – с некоторой запинкой отвечала Катюша.

– Давно?

– Да… То есть нет. Я не знаю… – прошептала она, и, кажется, приготовилась заплакать.

Но тут уже Загорский взял дело в свои руки.

– Дорогая Катерина Николаевна, вы совершенно не умеете лгать, – сказал он с легкой укоризной. – Позвольте сказать, что у вас это совсем не получается. На женщин возводят много напраслины, в частности, утверждают, что они прирожденные лгуньи. Разрешите заметить вам, что это далеко не так. Искусство обмана у женщин держится на внутренней убежденности в своей правоте. Однако, кроме субъективного ощущения, существует еще и объективная мера истинности тех или иных слов.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила она, глядя на него с некоторым страхом.

– Я хочу сказать, что, учитывая, как охраняется ваш дом, проникнуть сюда постороннему и, тем более, украсть отсюда что-то крайне затруднительно. Это первое. А второе – если бы украшения и в самом деле у вас украли, вы непременно сказали бы об этом отцу. Но вы не сказали, следовательно, тут что-то другое. Если вам трудно говорить об этом, я могу сказать сам.

Она смотрела на него снизу вверх полными слез глазами.

– Здесь нет никакой вашей вины, – мягко проговорил Нестор Васильевич. – Просто вы очень добрый и любящий человек.

Она затрепетала:

– Вы думаете, я кому-то их сама отдала?

– Не кому-то, а родному брату, – уточнил Загорский. – Судя по всему, он не просто так ездил в Европу, он ездил играть в казино. Увы, всякий раз он проигрывался вчистую. В конце концов отец отказал ему в деньгах, но страсть к игре часто бывает сильнее человека. Она сильнее чести, верности, любви… Проигравшись в очередной раз, Платон Николаевич обратился к вам. Денег у вас было немного, но вы отдали ему свои драгоценности. Правда, не сразу. Наверняка вы уговаривали его бросить эту опасную затею и больше никогда не играть. Но он не мог бросить, это было выше его сил. Скорее всего, он говорил вам что-то о долге чести, о том, что теперь-то он непременно отыграется, потому что открыл правильную систему – словом, врал безостановочно и изобретательно. И вы не смогли ему отказать.

Барышня слушала это монолог с болезненным выражением на лице и, наконец, не выдержав, горько заплакала.

– Но зачем, зачем ему это, я не понимаю? – голубые глаза ее глядели на Загорского печально и растерянно. – И не понимаю, зачем он уезжал в Европу, ведь играть можно и тут.

Действительный статский советник отвечал, что в Европу он уезжал, чтобы быть подальше от отца. Начни он играть тут, об этом сразу донесли бы тайному советнику. Николай Гаврилович уже обещал лишить сына наследства, если тот возьмется за старое. Платон Николаевич просто боялся отцовского гнева и хотел быть подальше от него.

– Но к чему ему эта игра, у него ведь и так все было, – пролепетала Катюша. – Отец никогда не отказывал ему в деньгах…

– Затем, что в игорный дом идут не ради денег, – отвечал Нестор Васильевич. – Точнее, не только ради денег. Игровой азарт – сродни заразной болезни, это страшный яд, который быстро пропитывает мозг человека, каждый его нерв, каждую клеточку тела – и делает игрока зависимым. Это тяга, ведущая прямым ходом в преисподнюю и преодолеть ее почти невозможно. В девяти случаях из десяти это кончается весьма печально. Вы хотели, как лучше, но отдав брату свои драгоценности, вы, сами того не желая, подвергли его огромной опасности.

Барышня заломила руки.

– Но что же теперь делать?

– Не волнуйтесь, все поправимо, – успокаивающе отвечал Загорский. – Однако мне от вас потребуется кое-какая помощь. Во-первых, начнем с того, что казино в Европе не так уж мало, и я не могу обшарить их все. Вы знаете, куда он поехал точно?

Она колебалась всего несколько секунд, потом все-таки ответила.

– В Монте-Карло.

– Прекрасно, – кивнул действительный статский советник. – И второе: мне нужен будет список и описание драгоценностей, которые вы отдали Платону Николаевичу. Возможно, в ходе моих розысков всплывут какие-то из них, и я буду точно знать, что они связаны с вашим братом.

– Конечно, – заторопилась она, – конечно, я все сделаю. Но что мне сказать отцу?

Нестор Васильевич улыбнулся. На этот счет она может не беспокоиться, все вопросы с Николаем Гавриловичем он уладит сам.

Так оно и вышло. Тайный советник, узнав, что с дочерью все в порядке, немедленно успокоился и в детали входить не стал. Гораздо больше он беспокоился, что попусту ушло столько времени. Придя в себя, он велел отправить телеграммы на все пограничные пункты, однако за болезнью время было потеряно, и Платон Николаевич уже пересек рубежи Российской империи.

– Когда запланировано подписание договора? – спросил Загорский.

– Четвертого июля, – отвечал патрон. – До этого срока нужно успеть вернуть договор или, по крайней мере, его секретную часть.

– Пожалуй, можно отыскать заказчиков похищения и даже украсть у них соглашение, – задумчиво заметил Загорский. – Однако они наверняка уже вскрыли конверт и узнали о содержимом секретной части…

– Это не так важно, – отвечал тайный советник нетерпеливо. – О содержимом секретной части они могут узнать даже из сопроводительного письма, которое пропало вместе с договором. Важно, чтобы содержимое это они не предали огласке. Идеальный вариант – это если бы мы забрали у них договор до того, как они вскроют конверт. Потому что если у них нет на руках документа с печатью канцелярии и подписью государя, у них нет доказательств существования секретной части – пусть даже они знают ее содержание.

– А если они все-таки вскрыли конверт?

– Тогда… – патрон умолк и тяжело задумался. Потом поднял глаза на Загорского. – Тогда, вероятно, придется вступить с ними в переговоры, чтобы вернуть бумаги и, самое главное, избежать огласки. В конец концов, это, вероятно, какие-нибудь международные авантюристы, которым просто нужны деньги. Попробуйте воздействовать на них угрозами, посулами, в конце концов, просто подкупить их.

С минуту действительный статский советник молчал, размышляя.

– Но вы понимаете, насколько призрачны наши шансы в этом деле? – спросил он наконец.

– Понимаю, – патрон криво улыбнулся. – Но, увы, другого выхода у нас нет.

«У тебя-то уж во всяком случае», – с грустью подумал Нестор Васильевич, но вслух, разумеется, не сказал.

– Значит, четвертого июля, – проговорил он задумчиво. – У нас впереди всего три недели… Однако отступать все равно некуда, так что попробуем успеть.

Глава вторая

Грации Монте-Карло

Горячее июньское солнце с небывалой силой светило с высоких синих небес, отражаясь в теплом море, и заставляя дам сбрасывать с шеи кружевные шарфики, а господ – расстегивать верхние пуговицы своих сорочек.

На верхнем уровне прибрежной террасы, любуясь заливом, на котором, словно на синем зеркале, застыли легкие парусные яхты, стояли два джентльмена. Один, высокий и седоволосый, но с черными бровями, был одет в дорогой черный фрак с черной бабочкой, белую сорочку с брильянтовыми запонками и черные ботинки. Второй, ростом пониже, покоренастее и при том, кажется, азиат, щеголял в салатовом костюме-тройке.

За спиной у них возвышалась гора Монте-Карло, на которой расположилось самое знаменитое в мире казино, перед глазами раскинулось Средиземное море, по правую руку укоренился на откосе кремовый, словно торт, геометрически выверенный дворец князей Гримальди.

– Когда мы были здесь в последний раз? – спросил азиат, не отводя взгляда от фланирующих вдоль берега дам с разноцветными зонтиками.

– Здесь – никогда, – коротко отвечал его спутник. – Мы были в Канне, когда занимались делом Саввы Морозова, но в Монако наша нога еще не ступала.

– Кстати сказать, как поживает Савва Тимофеевич?

– Полагаю, прекрасно, – отвечал седовласый джентльмен, нетерпеливо покручивая на пальце простое металлическое кольцо. – Как известно, настоящая жизнь наступает у человека именно после смерти.

Если бы этот разговор услышал кто-то посторонний, он бы наверняка решил, что имеет дело с умалишенными. Однако ни действительный статский советник Загорский, ни его верный помощник Ганцзалин не были и не собирались становиться клиентами желтого дома. Просто они вели разговор о материях, о которых не имел представления человек посторонний.

– Что здесь делает военный корабль? – полюбопытствовал Ганцзалин, указывая на крейсер, стоявший на рейде.

– То же, что и все остальные, – отвечал Загорский. – Монако – международный порт, сюда заходят все, кому позволяет осадка.

Китаец кивнул, однако пробурчал, что вид британского военного корабля несколько смазывает благостную картину. Нестор Васильевич посоветовал ему представить, что это русский военный корабль – и тогда картина покажется ему благостной вдвойне.

– Скажи-ка мне, друг Ганцзалин, что тебе известно о княжестве Монако? – полюбопытствовал действительный статский советник.

Ганцзалин пожал плечами: то же, что и всем. Микроскопическое княжество на Лазурном берегу Средиземного моря занимает полторы квадратных мили и находится под протекторатом Франции. Кроме того, здесь работает крупнейшее и самое знаменитое в Европе казино, которое расположено прямо у них за спиной.

– Если бы ты был учеником русской прогимназии, я бы поставил тебе твердую тройку, – заметил Нестор Васильевич. – Однако ты – вполне взрослый китаец, и к тому же детектив, поэтому подобный ответ я принять не могу. Сколько раз я говорил, что к расследованию, тем более – за границей, надо готовиться особым образом?

– Много, – не моргнув глазом, сказал Ганцзалин, – много раз говорили, а сколько точно – не припомню.

Господин с упреком заметил, что он мог заглянуть хотя бы в путеводитель.

– Я китаец, а китайцы не любят читать, – отвечал Ганцзалин. – Может быть, это даже такая болезнь. Со временем ей найдут красивое научное название.

Загорский отвечал, что красивое название этой болезни уже нашли. Называется она «дислексия» или, иначе, врожденная словесная слепота.

– Но твой случай тут не при чем, у тебя не болезнь никакая, а обычная лень, – припечатал действительный статский советник. – Но все-таки хотя бы основные вещи о Монако тебе придется выслушать.

Китаец при этих словах, кажется, даже облизнулся: слушать он любит, слушать – это совсем не то, что читать.

Господин и помощник уселись на одну из скамеек, поставленных по всей террасе, и Загорский начал свой рассказ.

– По легенде, в шестом веке до нашей эры лигурийские племена основали тут колонию Мо́нойкос. Говорят, что в строительстве здешнего порта участвовал сын Зевса, греческий полубог Геракл. Поэтому порт назвали в его честь, а именно Порт одинокого Геракла.

– А почему Геракл одинокий? – полюбопытствовал китаец.

Загорский пожал плечами. Скорее всего, имелось в виду не одиночество самого Геракла, а возведенный в его честь храм или, иначе, дом Геракла. Монойкос как раз и означает уединенное, отдельно стоящее владение или храм. Отсюда, видимо, и пошло название самой местности и будущего княжества.

Гораздо позже, в начале тринадцатого века, здесь была основана генуэзская колония и построена крепость. В конце того же самого тринадцатого века знатное семейство Гримальди по политическим причинам было изгнано из Генуи. Один из Гримальди, по имени Франсуа, имевший прозвище Хитрец, взял помощника, они переоделись в монахов и попросили в крепости прибежища. Когда им открыли, они выхватили спрятанные под рясами мечи, перебили стражу и, отперев ворота вооруженным сообщникам, захватили Монако.

– Хорошее начало для новой княжеской династии, – заметил помощник.

Нестор Васильевич только плечами пожал. Если бы Ганцзалин больше интересовался историей, он знал бы, что так или примерно так начинали свой путь многие знаменитые ныне монархии. Сейчас все они, конечно, законники и гуманисты, но палец в рот им все равно не клади – откусят по самый локоть.

– Что же, и наш государь император тоже откусит? – не поверил китаец. – Неужели нет разницы между царственной особой и простым крокодилом в зоологическом саду?

Загорский не удостоил ответа это неуместное замечание и продолжил свой рассказ.

Местоположение княжества было очень удобно со стратегической точки зрения. Согласно, опять же, преданиям, много лет князья из рода Гримальди грабили проходящие мимо караваны и суда, фактически став венценосными пиратами. Однако время шло, маленькое княжество атаковали государства более крупные, в первую очередь генуэзцы. После долгих мытарств и войн Монако уже в XIX веке вернуло себе номинальный суверенитет, но фактически осталось под французским протекторатом…

– Тут стоило бы вернуться немного назад, к знаменитому проклятию Гримальди, – внезапно перебил сам себя действительный статский советник.

Ганцзалин навострил уши: что за проклятие?

– Как говорят по любому поводу французы: ищите женщину, – отвечал Нестор Васильевич. – Согласно преданию, в тринадцатом веке первый князь Монакский Ренье похитил в Голландии прекрасную девушку, обесчестил ее, после чего, обвинив в колдовстве, отправил на костер. Девушка, которая якобы и правда оказалась ведьмой, в свой последний час прокляла весь род Гримальди, объявив, что никто из них не познает счастья в браке.

– Судя по всему, проклятие не сбылось, – заметил помощник. – Гримальди богатеют, а также плодятся и размножаются.

– Все не так просто, – возразил Загорский. – К примеру, князя Монако Луи Первого бросила его супруга Екатерина-Шарлотта. Она не просто сбежала от мужа, но и нанесла его чести тяжелое оскорбление, став фавориткой короля Франции Людовика XIV. Подобных историй было множество. Супруга князя Антуана Первого Мария Лотарингская изменяла мужу. После смерти Антуана Первого мужская линия Монакских Гримальди пресеклась. Однако проклятие перешло и на преемников трона. Жена князя Оноре Третьего предпочла законному супругу принца Конде. Оноре Четвертый после одиннадцати лет совместной жизни расстался с Луизой д’Омон-Мазарен. Жена Карла Третьего, княгиня Антуанетта умерла молодой, ей было всего тридцать пять лет. Даже правящему ныне князю Монако Альберу не удалось избежать семейных проблем. В 1869 году он женился на Марии-Виктории Гамильтон, с которой позже развелся. В 1889 году князь Альбер женился во второй раз – на Алисе Ришелье. Княгиня Алиса покровительствовала искусствам, благодаря ее стараниям театр Монте-Карло стал популярен в Европе. Но спустя 13 лет брака, в театре, прямо на глазах у публики, Альбер дал жене пощечину – как говорят, причиной тому была измена. Официально Альбер и Алиса так и не развелись, но вместе с тех пор не живут.

Китаец только головой крутил ошеломленно – однако и жизнь у этих князей, не соскучишься.

– Впрочем, настоящее проклятие рода Гримальди – это вовсе не измены и разводы, – продолжал действительный статский советник. – Я полагаю, что подлинное проклятие Монако – это казино Монте-Карло, где ежегодно спускаются многие миллионы… Так или иначе, пора нам навестить это сомнительное заведение и проиграть там рублей пятьсот.

– Вы, наверное, хотели сказать – выиграть? – поправил его помощник.

Однако действительный статский советник отвечал, что он сказал то, что хотел сказать. И если Ганцзалин услышал слово «проиграть», то, значит, речь идет именно о проигрыше.

Они повернулись и спустя минуту были уже на главной площади Монте-Карло. Здание казино, возведенное из белого мрамора в стиле боз-ар, воздвиглось перед ними со всеми своими башенками, колоннами и скульптурами, как дворец неведомого сказочного правителя. Со всех сторон казино окружала тропическая зелень.

К казино, не торопясь, или, наоборот, быстрой взвинченной походкой подходили хорошо одетые господа. Иногда на площадь выезжали экипажи, которые влекли породистые лошади с подвязанными на манер султана хвостами. Из экипажей выходили все новые игроки, некоторых сопровождали дамы, по большей части молодые и красивые. Однако много было и одиноких мужчин, которые, несмотря на безупречный костюм, выглядели растерзанными, а глаза их беспорядочно перебегали с предмета на предмет. Одни входили в казино спокойно и даже весело, уверенные в себе, другие почти врывались внутрь, и двери заглатывали их, словно пасть Люцифера.

С каждой секундой людей на площади становилось все больше. Не все они, разумеется, направлялись непосредственно в казино, но все, казалось, были охвачены каким-то горячечным волнением.

Проехала конка с надписью по-французски «Ницца. Эз. Монако. Монте-Карло». Проскакало несколько всадников с плюмажами на голове – то ли военные, то ли карабинеры. Распугивая окружающих гудками, ворвался на площадь открытый черный мотор и тут же выехал с нее, даже не притормозив. Слева от входа в казино умостился квартет: контрабас, труба, скрипка и клавикорды – четыре музыканта в белых костюмах и белых шляпах усердно поднимали настроение почтеннейшей публике.

– Это и есть шикарная жизнь? – ревниво спросил Ганцзалин у хозяина.

– Тут могут быть разные мнения, – коротко отвечал тот, и они двинулись к казино.

Внутрь здания вела широкая мраморная лестница. Слева от входа располагался секретариат или, проще говоря, касса. Здесь Загорский и Ганцзалин приобрели входные билеты, без которых двигаться дальше было нельзя.

Пройдя мимо гардероба, который обслуживался вышколенными лакеями в раззолоченных ливреях, они миновали лестницу, ведущую в правление казино и вошли в Атриум. Помещение это мало было похоже на центральные помещения древнеримских домов, от которых оно заимствовало свое название, да, кажется, и не претендовало на это. Скорее уж название «атриум» символически намекало на раннехристианские времена, когда атриумом именовался дворик перед входом в храм.

– Храм бога Плутоса, – уточнил Загорский, со смешанным чувством недоброжелательности и интереса озирая Атриум. Свет падал вниз сквозь потолочные витражи, мягко озаряя могучие колонны, поддерживающие расположенную под потолком галерею, и ненавязчиво подчеркивая желто-голубое великолепие зала.

Нестор Васильевич повернул налево, к игровым помещениям.

– Тут несколько залов, – инструктировал он помощника, пока они шли под высокими сводами Атриума. – Салон Европы, Белый зал, Американский зал и так далее. Пока я буду играть, ты обойди их все. Если судьба нам улыбнется, ты быстро найдешь блудного Платона Николаевича…

– А если не улыбнется? – спросил помощник.

– Именно на этот случай я и иду проигрывать наши деньги, – спокойно отвечал Загорский.

Помощник полюбопытствовал, где он будет проигрывать – в «однорукого бандита» или в рулетку?

– В «однорукого бандита» играют только круглые сироты, которым жизнь не мила, – назидательно заметил Загорский. – Рулетка тоже не подходит. Она привлекает слишком много внимания посторонних. Кроме того, там почти нет личного контакта с крупье. И, наконец, в рулетке слишком многое зависит от случая. Ты не можешь выиграть по заказу и не можешь по заказу проиграть. А нам важно держать Фортуну в узде. Следовательно, наш выбор – карты.

Возле входа в собственно игорные залы высились два господина, одетые во все черное, кроме белоснежных сорочек. Проверив входные билеты, они услужливо открыли двери перед Загорским и его помощником.

Тут стало ясно, что найти сына тайного советника среди такого множества людей – дело весьма нелегкое. По залам помимо собственно игроков бродили толпы любопытствующих, среди которых много было не только мужчин, но и шикарно, а иной раз даже и вызывающе одетых дам. Возможно, все это были неудачники, которые проигрались в дым, но никак не могли покинуть Монте-Карло, отравленные золотым ядом его атмосферы, или, может быть, те, кто что-то выиграл, и решил сделать разумную паузу перед следующей ставкой…

– Да тут полно шпионов, – заметил Ганцзалин, неодобрительно разглядывая толпу.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Нестор Васильевич, который скучающим взглядом обводил открывшееся перед ними сияющее пространство.

– Почти все эти люди здесь не просто так, – отвечал помощник. – Они явно следят за игроками…

Тут Загорскому пришлось прочитать Ганцзалину небольшую лекцию о сути игорных заведений. Выходило со всей очевидностью, что только игрок способен рассчитывать на везение, казино не может позволить себе такой роскоши. Что бы ни случилось, заведение должно оставаться в прибыли, причем прибыль эта должна быть большой, а лучше – фантастической. Чем больше денег было вложено в казино, тем больше денег оно должно приносить. Для этого существуют специальные способы. Один из них – это как раз шпионы. В Монте-Карло, как легко догадаться, они присутствуют не только в игорных залах, но и в ресторанах, кофейнях, читальных залах и даже в опере…

– Тут есть опера? – удивился Ганцзалин.

Действительный статский советник посмотрел на него с легким неудовольствием. Да, тут есть прекрасный оперный театр, где регулярно выступают европейские знаменитости. Но речь сейчас не об этом. Речь о том, что шпионы очень быстро узнают финансовое положение, характер и наклонности игрока, и именно они разрабатывают стратегию по выманиванию из клиента денег. Они, например, определяют сумму, которую крупье должен ему проиграть, определяют, когда в нем можно поселить надежду, а когда – обобрать его до нитки, притом со всей возможной жестокостью.

– Но если человек проиграется до подштанников, как он вернется домой? – удивился китаец.

– На этот случай тоже кое-что предусмотрено, – отвечал Загорский.

– Что предусмотрено – запасные подштанники?

Хозяин засмеялся.

– О подштанниках и прочих игорных радостях давай-ка в другой раз. Я – за карточный стол, а ты, будь любезен, поищи Платона Николаевича.

С этими словами он отправился в угол, где скучал за столиком молодой крупье в темном жилете и белой сорочке с бабочкой. Увидев Загорского, крупье любезно улыбнулся и жестом пригласил его к столу. Однако сесть Загорский не успел. Прямо перед его носом к стулу порхнула и изящно поместилась на нем не слишком юная уже, но яркая и очаровательная женщина. Загорский разглядел нежный овал лица, каштановые волосы, обрамлявшие его, как рама картину, и глаза, цвета которых нельзя было различить в полутьме зала. Однако глаза эти смотрели на Нестора Васильевича с необыкновенным вызовом. Сама женщина, словно роза, была охвачена белым огнем бального платья.

– Мсье, я, кажется, заняла ваше место, – сказала она по-французски, капризно подняв брови.

– Ничуть не бывало, сударыня, – отвечал Загорский любезно. – Во-первых, здесь могут играть сразу несколько человек, во-вторых, я почел бы за честь уступить место за столом живому символу Прекрасной эпохи Лиане де Пужи́.

– Символу Прекрасной эпохи! – поморщилась дама. – Это звучит так, как будто мне по меньшей мере сто лет.

– Вовсе нет, всем известно, что вам значительно меньше, – Нестор Васильевич слегка улыбнулся.

Она смерила его разгневанным взглядом.

– А вы наглый и дерзкий!

– У нас в России это называют иначе – мужским обаянием.

Де Пужи оживилась.

– Вы из России? Как вас зовут?

– Меня зовут Нестор Васильевич Загорский, к вашим услугам, – отвечал действительный статский советник, тщательно выговаривая все звуки.

– Ва… сильевитч, – с трудом повторила мадам Лиана. – Как Ивана Грозного. Вы меня не обманываете? Скажите что-нибудь по-русски, чтобы я вам окончательно поверила.

Загорский засмеялся.

– А вы знаете русский язык?

Де Пужи отвечала, что ее будущая свекровь – дочь русского полковника и даже научила ее нескольким самым главным русским выражениям, благодаря которым в России все будут считать ее своей.

Нестор Васильевич осведомился, что же это за выражения такие.

– Это прекрасные выражения, – отвечала мадам Лиана. – Они рождены вековой мудростью русского народа, сейчас я их вспомню…

Тут она нахмурила лоб и медленно, с сильным акцентом выговорила.

– Идьите к чьорту!

Загорский полностью одобрил это выражение, как весьма нужное и очень русское по самой сути своей. Ободренная Лиана немедленно попыталась вспомнить и второе.

– Идьите в… идьите в?..

Тут она прервалась и беспомощно поглядела на действительного статского советника: куда там рекомендует идти русская народная мудрость?

Загорский, однако, сказал, что это совершенно неважно. Это тоже очень русское выражение, но ей вполне достаточно запомнить первую сказанную ей фразу.

– Не нужно знать слишком много, – заметил он. – Как говорил еще царь Соломон, во многой мудрости есть много печали. А царь Соломон знал в жизни толк.

Она посмотрела на него с интересом и щелкнула пальцами. Расторопный лакей немедленно принес стул. Она кивком указала на него Загорскому, тот улыбнулся и сел рядом. На него пахнуло легчайшим ароматом духов «Коти́».

– Откуда в России знают Лиану де Пужи? – спросила она.

Нестор Васильевич пожал плечами. В России тоже есть газеты, а лично ему про прекрасную парижскую этуаль[6] рассказывал поэт Жан Лорре́н.

– Ах вот как, – проговорила она, – значит, нет необходимости казаться большей дурой, чем я есть на самом деле?

– Как вам будет угодно, – поклонился действительный статский советник. – Впрочем, тому, кто читал вашу книгу «Э́ссе хо́мо», трудно будет поверить, что за таким сокрушительным очарованием скрывается такая же сокрушительная глупость…

Она засмеялась.

– Вы понимаете, что ваши комплименты граничат с дерзостью?

– Зато они идут от чистого сердца.

Несколько секунд она смотрела на него, нахмурившись, потом скорчила капризную гримаску.

– Вы меня дразните?

– А если и так? Согласитесь, соблазнительно подразнить самую яркую женщину нашего времени…

Она улыбнулась, но улыбка, как показалось Загорскому, вышла грустной.

– Вы мне нравитесь, – сказала она, – но наша встреча должна была бы случиться несколько ранее.

– А в чем дело? – удивился Загорский. – Неужели вы уходите в монастырь?

Она вздрогнула.

– Вы странный человек, – проговорила она, обжигая его огнем своих прекрасных глаз. – Нет, разумеется, я не ухожу в монастырь. Хотя иногда думаю об этом. Но не теперь, не сейчас.

– Так в чем же дело? – повторил Загорский.

– Я обручена. День свадьбы уже назначен.

– И кто же этот счастливец?

– Это румынский князь Георгий Гик.

Загорский поднял брови. Воля ваша, но это удивительный мезальянс. Князь, конечно, молод, но беден, как церковная мышь. Лиана отвечала, что ее богатства хватит на них обоих. Что же касается его молодости, то никто не удивляется, когда шестидесятилетний старец женится на двадцатилетней. Почему бы сорокалетней женщине не выйти замуж за двадцатипятилетнего?

Нестор Васильевич несколько смутился. Он вовсе не это имел в виду, говоря о молодости князя.

– А что вы имели в виду? – насмешливо спросила она. – Что он будет мне изменять? И пусть. Я сама стольким изменяла, что это будет лишь справедливо. Черт с ними, с изменами, зато я стану княгиней.

Она окинула внимательным взглядом действительного статского советника. Судя по его виду, он потомственный дворянин и не понимает, что это такое – родиться в простой семье и всего достигать своим умом и талантом.

– Почему же, я это отлично понимаю. У русских есть даже такая поговорка, из грязи в кня… – тут он осекся, сообразив, что поговорка эта сейчас может прозвучать просто оскорбительно.

Желая побыстрее сменить тему, Загорский полюбопытствовал, что же делает в Монте-Карло парижская этуаль?

– Это, если хотите, мой последний вояж перед свадьбой, – отвечала она. – Пока я свободна, я приехала повидать места своей молодости, где была счастлива когда-то… и которые сделали меня такой несчастной, – неожиданно добавила она.

Загорский заметил, что у нее как-то странно заблестели глаза. В следующую секунду де Пужи порывисто поднялась со стула и, не прощаясь, пошла прочь. Загорский проводил ее сочувственным взглядом. Потом перевел глаза на крупье, который уже истомился без дела.

– Очаровательная дама, – сказал тот, вежливо улыбнувшись.

– Эта дама – одна из трех граций Прекрасной эпохи, – отвечал Нестор Васильевич, – знаменитая Бледная роза Лиана де Пужи. Десять лет назад не было в Монако человека, который бы не знал ее, а сейчас… Сдавайте карты, юноша.

* * *

Спустя четыре часа Загорский, не торопясь, выходил из казино на улицу, озаренную мягким предвечерним светом. Бумажник его после игры несколько похудел, однако на настроении действительного статского советника это никак не сказалось. Он купил у мальчишки-разносчика газету, сел на скамейку и углубился в чтение.

Спустя полчаса действительный статский советник посмотрел на часы и проговорил с неудовольствием.

– Однако этот бездельник заставляет себя ждать…

И снова углубился в чтение. Спустя пару минут за плечом его кто-то спросил с живым интересом:

– Что пишут в газетах?

– Пишут, что некоторые китайцы проявляют возмутительное небрежение своими обязанностями, – не поворачивая головы, отвечал Нестор Васильевич.

– Между прочим, некоторые китайцы выиграли сегодня целых шестьсот франков, – выходя на передний план, заметил Ганцзалин. – А чего добились их хозяева?

– А вот это не твоего ума дело, – сурово отвечал Загорский. – Я тебя зачем привел в казино? Чтобы ты искал Платона Николаевича. А ты чем занимался, позволь узнать? Играл в рулетку?

Обиженный помощник отвечал, что, во-первых, одно другому не мешает. Во-вторых, он сначала обшарил все казино сверху донизу, но не нашел там следов Платона Николаевича. Он увидел, что хозяин занят и решил провести свободное время с пользой. И это ему удалось.

И Ганцзалин хвастливо потряс банкнотами перед носом Нестора Васильевича.

– Значит, я из кожи вон лезу, чтобы на глазах у всех хладнокровно проиграть тысячу-другую франков, а ты тем временем набиваешь свой карман? – нахмурился Загорский.

– А какая польза в том, чтобы проигрывать? – осклабился помощник. – Люди едут в Монте-Карло, чтобы обогащаться, одни мы хотим здесь разориться. Какой в этом смысл?

– Огромный, – отвечал господин. – И очень скоро ты это поймешь…

Он снова посмотрел на часы и окинул площадь нетерпеливым взглядом.

– Однако сегодня все решили испытывать мое терпение, – заметил он. – Они явно запаздывают.

– Кто – они? – не понял китаец.

– Куртизанки, – отвечал действительный статский советник. – Я жду, пока меня подцепят на крючок.

Ганцзалин посмотрел на хозяина с интересом.

– Я проиграл сегодня приличную сумму, причем сделал это, не моргнув глазом, – объяснил Загорский. – Совершенно ясно, что я человек весьма состоятельный. Однако, судя по тому, как спокойно я проигрываю, человек я не очень азартный. Это значит, что я могу просто взять и уехать отсюда, увезя все свои деньги. Допустить этого казино никак не может и должно было подослать ко мне девушку, которая всерьез занялась бы мной и моими финансами. Тем не менее, девушка явно не торопится.

– Но зачем вам куртизанка? – удивился Ганцзалин. – Вам стоит свистнуть и любая порядочная барышня с удовольствием вручит вам свое сердце.

Загорский отвечал, что порядочные барышни не знают, того, что знают куртизанки, которые годами работают в Монте-Карло. Им сейчас нужно найти Платона Николаевича. Они бы, конечно, могли отправиться в полицию и навести справки там, но вся здешняя полиция состоит на содержании Общества морских купален Монако…

– Что за общество такое? – заинтересовался помощник.

– Общество наипрекраснейшее, – отвечал господин. – Ему принадлежит не только казино Монте-Карло, но и все дома вокруг, рестораны и все, что только можно купить в Монако за деньги. Говорят, что фактическим хозяином княжества является вовсе не князь Альбер, а именно Общество морских купален.

– Кому же принадлежит это достойное общество? – спросил китаец.

Нестор Васильевич пожал плечами. Основал его создатель казино Франсуа Блан, а вот кому оно принадлежит? Вероятно, самому себе, как все подобные организации. Даже если у общества есть официальные владельцы, возможно, они только марионетки. Так или иначе, Загорский продемонстрировал, что у него есть деньги, и теперь нужно ждать появления барышень, работающих на казино. Вот только он не намерен становиться игрушкой в их руках, а, напротив, хочет использовать для поисков Платона Николаевича.

– Как же казино узнает, какие девушки вам нравятся? – спросил помощник. – Оно, например, пришлет блондинку, а вы любите брюнеток. Или даже и вовсе рыжих. Как им угадать?

– Во-первых, в моем возрасте мужчины уже не делают особенной разницы между блондинками и брюнетками, был бы человек хороший, – усмехнувшись, отвечал Нестор Васильевич. – Во-вторых, узнать мужские предпочтения довольно просто. Когда мужчина идет через игровой зал, полный самых разных женщин, он волей-неволей обращает внимание на тот или иной тип. И это заметно окружающим. Так что уверяю тебя, девушку мне подошлют именно такую, которая мне понравится. Другое дело, что я, как уже говорилось, не различаю брюнеток и блондинок. Но, может быть, мне так только кажется?

Посидев еще минут десять за ни к чему не обязывающей болтовней, они решили отправиться на террасу и полюбоваться закатом.

Обойдя казино, они спустились к берегу моря. И неожиданно для себя попали на диковинное развлечение: гостям Монте-Карло предлагалось проявить себя в качестве меткого стрелка.

На побережье, огороженное от зрителей невысокой оградой, вышел господин в коричневом сюртуке. Стоявший рядом служитель вооружил его охотничьим ружьем. Футах в пятидесяти от него другой служитель в клетчатом кепи торжественно установил на земле небольшую коробку.

– Стрельба по коробкам? – удивился Ганцзалин. – Что за странное увеселение для взрослого человека?

– Как говорили древние, не судите опрометчиво, а главное – не судите второпях, – отвечал господин.

Тем временем коробка закачалась из стороны в сторону и вдруг раскрылась, словно цветочный бутон. Внутри сидел белый голубь. Ослепленная закатным светом опускающегося солнца, птица ошалело вертела головой, не понимая, где она и что с ней. Служитель метнул в ее сторону небольшой шар, который покатился по земле прямо в цель. Напуганный голубь вспорхнул вверх. Господин в сюртуке выстрелил, почти не целясь. Белоснежные перья разлетелись в воздухе, и маленькое бездыханное тельце упало на утоптанную землю, подскочив на ней, как мячик. К голубю немедленно подбежала охотничья собака, взяла его в зубы и понесла к служителю, который бросил трупик в стоящую рядом корзину.

Загорский поморщился – он не любил глядеть на страдания живых существ. Однако публика, похоже, не разделяла его чувств: все оживленно обсуждали меткий выстрел. Впрочем, как вскоре выяснилось, у Загорского все же нашлись союзники. Какая-то юная девушка быстро подошла к стрелку и с маху влепила ему пощечину.

– Мсье, вы мерзавец и живодер! – крикнула она.

От резкого движения ее шляпка упала на песок, глаза сверкали негодованием. Господин в сюртуке побагровел от гнева. Разглядев, что девушка совсем юна и скромно одета, он разозлился еще больше.

– Как вы смеете?! – крикнул он и схватил ее за руку. – Я научу вас вежливости, девчонка!

И он сжал ее запястье так, что барышня побледнела от боли. Неизвестно, что случилось бы дальше, но тут в их ссору мягко, но решительно вмешалась третья сторона. Чья-то мужская, и, видимо, очень сильная рука перехватила запястье меткого стрелка и так сдавила его, что тот, вскрикнув, отпустил девушку.

– Что вы делаете? – в ярости крикнул он прямо в лицо Загорскому. – Вы в своем уме?

– Не уверен, – хладнокровно отвечал действительный статский советник. – Был бы я в своем уме, скорее всего, просто раскроил бы вам череп.

Господин взглянул на Загорского, потом на Ганцзалина, который отвратительно скалился, стоя за его спиной.

– Сумасшедший, – проговорил он, попятился прочь и спустя несколько секунд затерялся в толпе.

Загорский наклонился и поднял с земли шляпку вспыльчивой барышни.

– Ваша шляпка, сударыня, – сказал он.

Та, видимо, еще не пришедшая в себя, смерила его гневным взглядом, выхватила шляпку и пошла прочь. Светлые ее распущенные волосы отражали сияние вечерней зари и казались сейчас почти огненными.

– Интересная девушка, – заметил Ганцзалин, когда барышня растворилась в толпе. – Но нам ведь это все равно, мы не затем сюда приехали. Не так ли, ваше превосходительство?

Загорский ничего не ответил на язвительное замечание помощника и пошел прочь от набережной. Ганцзалин устремился следом. Куда они теперь – в гостиницу? Нет, сначала в ресторан.

– Отпразднуем мой выигрыш? – оскалился китаец.

– Твой выигрыш и мой проигрыш, – озабоченно отвечал Нестор Васильевич.

Ганцзалин заявил, что тут неподалеку есть отличный кабачок «Рандеву де шофёр». Говорят, в нем кормят вкусно и недорого – по здешним, конечно, монакским представлениям. Однако хозяин наотрез отверг это разумное предложение. Он – состоятельный человек, не пристало ему ужинать в кабачках. Он намерен сегодня попробовать кухню самого знаменитого здешнего заведения «Лё кафе де Пари».

– Это же страшно дорого, – заметил Ганцзалин. – Мы истратим кучу денег.

– Не больше, чем я сегодня истратил за игорным столом, – отвечал Нестор Васильевич. – У этого кафе еще тот плюс, что ты сидишь на свежем воздухе и к тебе может подойти любой желающий.

– А зачем нам любые желающие… – начал было помощник, но тут же что-то вспомнил и понимающе кивнул.

На площадь опустились синие сумерки, и тут же, словно по команде, зажглись газовые фонари. Несмотря на вечер и несомненную популярность кафе, свободных мест там хватало. И если мужчины были одеты достаточно строго, по преимуществу, в костюмы и фраки, то женские наряды поражали роскошью и разнообразием. Несмотря на вечер, хватало многоцветных туалетов: струились под светом фонарей дорогие меха, переливались ткани, сверкали драгоценности. Платье, в любом другом месте показавшееся бы вызовом целому свету, здесь смотрелось почти обыденно. На миг почудилось, что они оказались в эдемском саду в окружении райских птиц.

Расторопный официант принес им меню. Ганцзалин, заглянув в него, объявил, что он в этом ресторане будет пить только воду. Да и то неизвестно, хватит ли на это всех его сбережений.

– Как скажешь, – согласился Загорский. – А я, пожалуй, возьму традиционный луковый суп, коктейль из креветок, шампанского и, скажем шоколадный торт.

– Тогда я тоже возьму шампанского, буйабес, говядину по-бургундски и эскарго, – отвечал китаец. – И два шоколадных торта. Все-таки я сегодня в выигрыше и могу себе позволить немного кутнуть.

– В этом не может быть никаких сомнений, – согласился действительный статский советник, рассеянно поглядывая по сторонам.

За соседним столиком вдруг обнаружилась молодая и очень интересная брюнетка в фиолетовом платье и черных перчатках выше локтя. Она пила бордо из высокого бокала, с интересом разглядывая загадочно темнеющее перед рестораном пространство с там и сям разбросанными по нему световыми пятнами фонарей. Казалось, что по площади передвигаются тени, которые, попадая в свет, на миг обретают плоть, но в следующий момент снова развоплощаются и становятся призраками.

– Экстравагантная барышня, – проговорил Ганцзалин, перехватив быстрый взгляд хозяина, который тот бросил на брюнетку, – но приличия, кажется, не нарушены.

Загорский покосился на него с неудовольствием.

– Почему, интересно, ты не крикнешь об этом на всю площадь? – спросил он сухо. – Это во-первых. Во-вторых, не всегда нужно столь явно демонстрировать свою наблюдательность. Умный человек не боится показаться дураком, только дурак все время хочет выглядеть умным. И, в-третьих, мы живем в век эмансипации: женщины одевают, что хотят, пьют, что хотят и проводят время, как хотят – пусть даже исключительно в компании с самими собой.

Отчитав таким образом помощника, Нестор Васильевич холодно отвернулся и больше не смотрел на него…

Когда Загорскому и Ганцзалину, наконец, принесли заказанные блюда, брюнетка допила свое вино и попросила счет, который был принесен ей мгновенно.

Барышня взглянула в счет, сказала «о-ла-ла!» и открыла сумочку. Даже в неярком свете фонарей было заметно, как изменилось ее лицо.

– Мадемуазель? – официант смотрел на нее вопросительно.

– Как неудобно! – проговорила она. – Кажется, я оставила кошелек в номере. Но ничего страшного, я сейчас за ним схожу.

И барышня поднялась с места. Однако официант попросил ее подождать буквально одну секунду. Тут же словно из-под земли явился метрдотель. Вся история с кошельком была повторена теперь уже для него. Тот задумался. Барышня в фиолетовом, кажется, начала нервничать.

– Простите, но каберне, которое вы пили, стоит пятьдесят франков, – наконец объявил метрдотель. – Вы не могли бы оставить что-то в залог?

– Что же я оставлю в залог? – удивилась барышня. – Разве что платье, но это вряд ли вас удовлетворит.

Метрдотель заметил, что это совершенно невозможно: в Монако не принято разгуливать нагишом.

– Если вы скажете ваш адрес и дадите нам ключ от номера, где вы разместились, мы могли бы послать туда официанта… – начал было он, но собеседница немедленно его прервала.

– Ни в коем случае, – отвечала она, – у меня в номере деньги и драгоценности. А если что-то пропадет?

– Уверяю вас, ничего не пропадет, – улыбнулся метрдотель, – у нас работают только проверенные люди.

– Вы, мужчины, все так говорите, – заметила барышня. – Нет, это исключено!

– В таком случае, вам придется объясняться с полицией, – метрдотель бы неумолим.

Нарушительница спокойствия возмутилась. Боже мой, о чем речь! Из-за бокала грошового вина ее потащат в полицию? Да она немедленно даст интервью «Фигаро», где опишет все их жульнические штучки, всю их торгашескую жадность, и больше ни один приличный человек носа не сунет в это проклятое Монте-Карло!

– Ах, сударыня, – вздохнул метрдотель, – приличные люди и так не суют носа в Монте-Карло, так что терять нам совершенно нечего.

Барышня уперла руки в боки и стала похожа на Кармен. Глаза ее сверкали, черные волосы растрепались, тонкая, но сильная фигурка словно бросала вызов представительному метрдотелю.

– Я сию же минуту отправляюсь в гостиницу! – воскликнула она. – И только попробуйте меня задержать!

Метрдотель с величайшим сожалением ответил, что если мадам не заплатит, они вынуждены будут применить силу.

– Силу?! – вскричала барышня. – Вы – силу?!

И расхохоталась в лицо метрдотелю. Окружавшие их дамы и господа уже начали прислушиваться к перепалке и бросать в сторону барышни в фиолетовом любопытные и осуждающие взоры. Метрдотель щелкнул пальцами и в ту же секунду как из-под земли выросли два крепких официанта.

– В последний раз спрашиваю: намерены ли вы платить?

В голосе ресторанного Зевса громыхнул гром. И в этот критический момент со стороны столика, где сидели Загорский с Ганцзалином раздался небрежный голос:

– Прошу вас не беспокоить даму. Я заплачу за нее.

И действительный статский советник бросил на стол три монеты – одну в сорок и две – по пять франков. Один из официантов забрал деньги и метрдотель с поклонами удалился.

Барышня в фиолетовом наконец соизволила взглянуть на неожиданного спасителя.

– Благодарю вас, мсье, – сказала она. – Я верну эти деньги.

– Ни секунды в этом не сомневаюсь, – небрежно отвечал Загорский.

– Вы поступили благородно… – начала было она.

– Я просто не люблю лишнего шума, – прервал ее действительный статский советник.

Услышав это, барышня на секунду смешалась, потом закусила губу и, не прощаясь, с высоко поднятой головой прошла мимо. Спустя минуту ее поглотила праздно гуляющая вечерняя публика.

Ганцзалин с недоумением посмотрел ей вслед. Он почему-то подумал, что это и есть их куртизанка. Хозяин, однако, выглядел не менее озадаченным.

– Я и сам так подумал, – признался он помощнику. – По-видимому, мы ошиблись.

– Выходит, плакали наши пятьдесят франков! – возмутился Ганцзалин. – Она ушла и не стала знакомиться. Может, она думает, что мы сами за ней побежим?

– Похоже, мы стареем, – заметил Нестор Васильевич. – Не можем отличить приличную женщину от дамы полусвета.

– Надо больше тренироваться! – назидательно заключил помощник.

Загорский пожал плечами и предложил для начала отдать должное ужину, тем более, что заказ уже принесли. Однако насладиться традиционными французскими деликатесами им все-таки не позволили. Спустя десять минут, как из под земли, рядом с их столиком выросла барышня в фиолетовом платье.

– Вот мой долг, – сказала она, кладя деньги прямо на стол перед Нестором Васильевичем.

Он поднял на нее глаза и улыбнулся. Она, однако, и не подумала улыбнуться в ответ.

– Надеюсь, я ничего вам больше не должна, – проговорила она немного нервно.

Он несколько секунд загадочно глядел на нее, потом сказал:

– Я не могу принять от вас эти деньги.

– Но как же… Ведь вы заплатили за меня, – растерялась она.

Он несколько секунд молча смотрел на нее, потом неожиданно спросил, как ее зовут.

– Мони́к, – она глядела на него удивленно. – Моник Жамэ́.

Он засмеялся. Ну, разумеется, как еще могут звать таинственную незнакомку в Монако, если не Моник? Как она предпочитает трактовать свое имя – как «одинокую» или как «единственную»?

– Это зависит от того, кто спрашивает, – улыбнулась она.

Загорский кивнул. Не будет ли мадемуазель Моник так добра – не составит ли она компанию ему и его помощнику? Им вдвоем очень одиноко ужинать в этом райском месте, а Моник – единственная их знакомая тут и единственная, кто может это одиночество скрасить.

– Ах, – сказала она с досадой, – какой банальный каламбур. И вы такой же, как все мужчины. Вы тоже хотите за мной поволочиться.

Загорский усмехнулся. Нет-нет, у него гораздо более серьезные намерения.

– Какие же? – с любопытством спросила Моник, присаживаясь рядом с ним на стул, который услужливо подставил Ганцзалин.

– Я собираюсь угостить вас шампанским, расскажу о том, как я сегодня проигрался в казино, после чего мы расстанемся с вами навсегда.

Ганцзалин щелкнул пальцами, подзывая официанта, и тот немедленно принес им еще один бокал – для мадемуазель. Официант разлил шампанское по бокалам, Нестор Васильевич поднял свой:

– За знакомство!

Она молча подняла бокал и пригубила из него. Глаза ее сияли, в них отражался вечерний блеск фонарей.

– Вы, вероятно, думаете, что я пьяна и стану для вас легкой добычей, – сказала она, и язык у нее, действительно, слегка заплетался. – Так вот знайте, я никогда не знакомлюсь с мужчинами на улице. Вы слышите, никогда!

– Я так и подумал, – отвечал статский советник, – так и подумал, едва услышал вашу фамилию. Ведь вы – мадемуазель Жамэ, то есть мадемуазель Никогда.

– Вы профессор лингвистики? – усмехнулась она. – Или бродячий философ, искатель метафизических смыслов в случайных совпадениях звуков? У вас своеобразный выговор. Откуда вы?

– Из России, – сдержанно отвечал Загорский.

О, русские медведи! Их тут полно. Имеется в виду – русских полно, а не медведей. А как зовут экзотического русского гостя?

– Князь Загорский.

Князь? Глаза ее блеснули. Он ведь настоящий князь, а не такой, как эти румынские аристократы, которых не отличишь от цыган? Говорят, у них там даже княгини сидят на перекрестках и гадают прохожим по руке.

Нестор Васильевич слегка поморщился. Это все глупости и выдумки праздных кумушек. Конечно, жизнь складывается по-разному, но он может заверить, что в Румынии нет княгинь, которые гадают кому попало по линиям руки.

– Простите, – сказала она, – простите за такую вольность. Смешение вин дает очень странный эффект. Итак, вы русский, и вы князь. А ваш желтолицый друг, вероятно, татарин? Хотя с виду он похож на китайца.

– Он и есть китаец.

– Как это забавно, – проговорила Моник, облокотившись на стол и широко открытыми глазами глядя на Загорского. – Это очень и очень забавно.

Неожиданно она покачнулась.

– Похоже, барышне нехорошо, – озабоченно заметил Ганцзалин по-русски. – Может быть, отвести ее домой?

– Ничего страшного, – холодно отвечал действительный статский советник. – Морской воздух приведет ее в чувство.

Ганцзалин поглядел на хозяина с легким удивлением: он что же, хочет вести ее на набережную?

– Не на набережную, – отвечал Загорский, – а прямиком в море. Уверен, там она станет разговорчивее. А ты пока отправляйся в номер и будь наготове. Ты в любой миг можешь мне понадобится, так что ни в коем случае не засыпай. Ты слышишь меня?

– Само собой, – сказал помощник, подавляя зевоту. – Я вообще не хочу спать. Я свеж, как только что испеченный круассан.

Глава третья

Покойник никого не укусит

На Монако спустилась бархатная южная ночь, воздух был таким теплым, что совершенно сгустился и стал почти осязаем: казалось, будто гуляющие незаметно для себя вступили в нагретую за день воду. В темном заливе, на фоне ярко освещенных береговых террас, плавали лодки с парочками, казалось, что залив просто кишит ими, как минестроне фасолью. Лодки были разных размеров и видов: были тут лодки в форме колокола, в форме пирожного и даже в форме цветочных корзин. Парочкам в лодках хорошо был виден берег, но их с берега никто не мог различить, и это побуждало к разным невинным шалостям или даже настоящим безумствам.

В одной из лодок, имеющей форму цветочной корзины, сидели сейчас Загорский и мадемуазель Жамэ.

– Боже мой, как прекрасно, – говорила Моник, глядя на берег, – как это все замечательно. Скажите, что вы такое сделали со мной? Вы настоящий кудесник! Я чувствовала себя совсем нехорошо и тут словно родилась заново.

– Это китайский массаж, называется он аньмó, – голос Нестора Васильевича звучал бесстрастно, черт его лица в темноте было не разобрать.

– Этому… аньмо научил вас ваш помощник Ганцзалин? – на смутно белеющем лице Моник чернели широко открытые темные глаза.

Загорский засмеялся. Нет, этому искусству он учился у другого человека, впрочем, тоже китайца. Это очень полезная вещь. Бывает, что лекарств не достать или они не слишком эффективны, и тут на помощь приходит аньмо.

– Я слышала, что у китайцев очень странная медицина, – похоже, хмель с барышни еще не сошел. – Они тыкают в человека иголками, веря, что это может вылечить болезнь.

– Вера тут не при чем, – отвечал Загорский. – Это отдельная, весьма действенная, но сложная и небезопасная техника. Называется она иглоукалыванием или, по-китайски, чжэншý. Но тут нужна высокая квалификация: китайские врачи обычно учатся не менее десяти лет. У них даже есть такая поговорка – ставя иголки, входишь в клетку с тигром.

Моник испугалась: но как же она? С ней не случится ничего плохого? Загорский поспешил ее успокоить. Ее случай гораздо проще, к тому же использовал он совсем другой вид массажа. Так что беспокоиться не о чем, все будет хорошо.

Нестор Васильевич отпустил весла, и лодка медленно дрейфовала в сторону открытого моря. Спустя пару минут шум веселых компаний стал тише, они сидели, внимая плеску моря и крикам чаек, казавшимся особенно пронзительными и жалобными в темноте, словно то были не чайки, а неприкаянные души проигравшихся в казино, которых не могли принять ни земля, ни море, ни, подавно, небеса.

Некоторое время они молчали, слушая плеск волн. Потом Загорский спросил.

– Как вы оказались в Монте-Карло?

Хотя воздух после теплого дня еще не остыл, Моник зябко передернула плечами.

– Вы так спрашиваете, как будто Монте-Карло – не средоточие роскошной жизни, а какая-то преисподняя.

– На этот счет мнения расходятся, – улыбнулся действительный статский советник. – Однако, пожалуй, я уточню свой вопрос. Как и зачем вы оказались в Монте-Карло?

Она невесело засмеялась.

– Я понимаю, о чем вы. Казино – это вертеп, и одиноким молодым женщинам тут не место. Но я не то, что вы думаете. Я не дама полусвета, я… Словом, так сложились обстоятельства.

Она умолкла на миг, потом продолжала, глядя на непроглядно черную воду.

– Я из небогатой дворянской семьи. Мы жили в Париже. Жамэ – не настоящая моя фамилия…

– А Моник – не настоящее имя? – безжалостно закончил за нее Загорский.

Она посмотрела на него с удивлением. Нет, имя у нее настоящее. Нестор Васильевич кивнул. Это разумно: что-то ведь должно быть у человека настоящим, иначе, вероятно, он перестает быть человеком. Но впрочем, он перебил ее рассказ. Итак, родители оставили ей небольшое наследство…

– Да, и я поехала посмотреть мир. Я с детства отличалась большим любопытством. Еще ребенком я мечтала стать храбрым мореплавателем и открывать новые земли…

– Однако вместо новых земель вы открыли казино Монте-Карло.

Она слабо улыбнулась, не глядя на Загорского. Да, так оно и было. И это, конечно, было ошибкой. Она решила ненадолго заглянуть в казино, чтобы чуть-чуть увеличить свой капитал. Она знала, что новичкам везет. Так оно и вышло: в первый же день она выиграла пятьсот франков.

– И решили, что этого недостаточно? На следующий день вы снова пошли в казино, проиграли там существенную сумму, но это вас только раззадорило?

– Я оказалась слишком азартной, – Моник поникла головой. – Одним словом, те пятьдесят франков, которые я вернула вам за бордо, были моими последними деньгами. Мне еще повезло, что на пути моем попался настоящий рыцарь. Если бы меня отвели в полицию, это был бы позор. Меня могли выдворить из Монако и никогда не пустить обратно. А теперь…

– А что теперь?

– Теперь, вероятно, я погибла, – сказала она очень тихо. – Я осталась без средств к существованию, у меня ничего нет. Работать я не умею, единственная перспектива – стать продажной женщиной.

Загорский заметил, что некоторых эта перспектива совершенно не пугает.

– Я не некоторые, – вспыхнула Моник. – Я лучше убью себя, чем встану на этот путь. Тем более, дорожку до меня многие протоптали… Вы слышали про здешнее кладбище самоубийц?

Действительный статский советник не слышал.

– Люди проигрывают последние деньги, – ровным голосом произнесла барышня. – Иногда эти деньги им не принадлежат. Они взяты в долг или даже… Словом, игроки впадают в отчаяние и кончают жизнь самоубийством. Их хоронят на этом кладбище. За последние годы оно сильно разрослось.

Нестор Васильевич внимательно поглядел на ее лицо, неясно белевшее в темноте. Но она ведь не хочет такого конца, не так ли?

Разумеется, она не хочет. И такой конец ей не грозит. Когда она прогуливалась сегодня утром по набережной, ей повстречался один старый господин. Этот господин когда-то открыл верную схему выигрыша в рулетку. И он, видя ее отчаянное состояние, решил поделиться с ней этой схемой.

– Почему же старый господин сам не играет по своей схеме? – спросил Загорский.

– Ему не позволяют, – отвечала Моник. – Он играл по этой системе, и регулярно выигрывал. Тогда казино спровоцировало непристойную историю с барышней, которую он якобы пытался изнасиловать, и запретило ему посещать игровые залы. С тех пор он и не играет.

– Что же, в таком случае, он делает здесь, в Монте-Карло?

– Просто живет. Здесь райское место – прекрасное, теплое, живописное. Выигранные деньги он уже растратил, но администрация казино предоставляет ему бесплатный домик для жилья и каждый месяц выдает по тысяче франков. Этого вполне достаточно, чтобы жить.

Загорский пожал плечами. Воля ваша, очень странная история. Чего ради казино содержит этого старого господина, почему просто не выдворит за пределы Монако?

– О, это так понятно, – усмехнулась барышня. – Ведь он знает их тайну. А что, если он продаст ее кому-нибудь? Нет, им лучше остаток жизни содержать его, чем позволить, чтобы появились новые игроки, способные заработать в рулетку миллионы.

Действительный статский советник хмыкнул: однако ей же старый господин открыл этот секрет. Причем, судя по всему, совершенно бесплатно.

– Он просто очень добрый человек, – отвечала барышня. – Почему вы не хотите поверить в людское бескорыстие? Ведь вы же сами почему-то решили заплатить за меня в ресторане.

– Просто я не выношу публичных скандалов, вот и все, – сухо проговорил действительный статский советник. – Мне проще отдать пятьдесят франков, чем видеть, как издеваются над женщиной.

– Ну, а он, может быть, не переносит убитых горем барышень, – парировала Моник. – Он ничего с меня не спросил.

– Что ж, – вежливо сказал Загорский, – желаю вам последовать этой чудесной системе и выиграть кучу денег.

– Я не могу ей последовать, – возразила мадемуазель Жамэ. – По одной простой причине – у меня совсем не осталось денег.

Нестор Васильевич улыбнулся: она хочет занять у него денег на игру? Нет, не хочет, отвечала она, совершенно не хочет. Это было бы слишком грубо, да и бессмысленно. Она хочет, чтобы он сам сыграл по этой системе. А выигранные деньги они бы поделили пополам.

Загорский засмеялся. Это очень любезно с ее стороны, но зачем он ей нужен? Почему бы не сыграть самой и не забрать себе все деньги? Во всяком случае, все, которые позволит ей забрать казино.

– На то есть несколько причин, – отвечала она. – Во-первых, у меня нет даже денег, которые я могла бы поставить на кон, а у вас они есть. Во-вторых, одинокая девушка с деньгами сразу станет мишенью бандитов и грабителей. И, самое главное: чтобы реализовать эту систему, нужен человек с холодным систематическим умом. По моим наблюдениям, вы именно такой…

Внезапно она умолкла, глядя в море прямо по ходу их лодки-корзины. Потом вытянула вперед палец, указывая в воду и отчаянно закричала:

– Там! Там!!

Загорский приподнялся в лодке, чтобы лучше видеть, и вздрогнул. Луна, на минуту выглянувшая из-за туч, осветило под толщей воды чье-то белое мертвое лицо…

* * *

Выплывший со дна ночного моря утопленник изрядно взволновал монакскую публику, весело отмечавшую праздник жизни в прибрежных водах. Трудно однако, сказать, чего в этих чувствах было больше: страха, сострадания или жадного любопытства. На фоне всеобщего волнения и криков один только Загорский оставался совершенно спокоен. Он запретил прикасаться к телу, хотя среди здешней хмельной публики нашлось немало желающих выловить его из воды не баграми даже, а голыми руками.

– Покойник, разумеется, никого не укусит, однако доброхоты могут серьезно затруднить полицейское расследование, – объяснил он мадемуазель Моник, которая в общем и целом держалась молодцом, хотя и норовила все время спрятать лицо у него на груди.

Прибывший лейтенант карабинеров мсье Фавро́ велел везти тело в участок. Туда же он попросил проследовать и Загорского с мадемуазель Жамэ, которые были чрезвычайно важными свидетелями происшествия, поскольку первыми обнаружили тело.

Впрочем, к телу лейтенант особенного внимания не проявил и похоже, не собирался даже толком проводить расследование.

– Самоубийца, – легкомысленно сказал он, усаживаясь в свое кресло и угощая Загорского сигаретой. – У нас этого добра больше, чем в любом другом месте земного шара.

– Вы уверены? – усомнился Нестор Васильевич. – Его ведь вполне могли и убить.

– О, у нас никого не убивают, – все так же легкомысленно отвечал лейтенант, с интересом кося глазом на мадемуазель Моник, которая в своем слегка вымокшем фиолетовом платье смотрелась весьма соблазнительно. Похоже было, что карабинер с куда большим удовольствием взялся бы расследовать, что за прелести прячет барышня под фиолетовым своим платьем, чем заниматься утопленником. – Это самоубийца, ручаюсь вам вставной челюстью моей бабушки.

– Не сомневаюсь, что челюсть бабушки – прекрасный гарант вашей правоты, – Нестор Васильевич, похоже, не разделял уверенности лейтенанта Фавро. – Однако меня смущает странгуляционная борозда на шее покойника. С такой бороздой ему место не в морских водах, а в петле. Думаю, он удавился или, скорее, его удавили.

– Зачем же тогда его бросили в море? – длинноносый долговязый лейтенант, чьи нафабренные усики и напомаженные черные волосы наводили на мысль о том, что он больше времени удивляет своей внешности, чем службе, глядел на дотошного русского с явным превосходством.

По мнению действительного статского советника, утопили уже неживое тело только затем, чтобы скрыть следы преступления.

– Ничего подобного, – проговорил месье Фавро, усмехаясь. – Сейчас я вам расскажу, как все было на самом деле. Итак, этот несчастный проигрался до исподнего, после чего решил покончить жизнь самоубийством. Пистолета у него не было, и он решил повеситься. Но! – и карабинер поднял палец вверх, – наш покойник при жизни был человеком живого, пытливого ума. Он читал много бульварных романов и знал, что, если при повешении шейные позвонки не сломаются сразу, его ждет много неприятных минут в петле. Если петлю вяжет дилетант, она вполне может стать источником долгих мучений. Поняв это, усопший решил упокоиться более надежным способом. Он захотел утопиться. Летом море у нас очень теплое и топиться в нем – одно удовольствие. Однако будущий утопленник был человеком, интересующимся последними достижениями науки, поэтому он знал, что плотность человеческого тела ниже плотности морской воды. Следовательно, если бы он задумал топиться, так сказать, о натюрель, то есть без дополнительных технических приспособлений, он бы все время всплывал наверх. В итоге он только намочил бы себе штаны, но уж никак бы не утопился. Являясь примером целеустремленности и готовности идти к цели до конца, утопленник привязал к одному концу веревки тяжелый камень, другой затянул у себя на шее, нырнул в море – и был таков!

Действительный статский советник только головой качал, слушая рацеи монакского карабинера.

– Если все было так, как вы рассказываете, где, в таком случае, веревка, к которой был привязан камень?

– Веревку съели рыбы, – не смущаясь, отвечал великолепный Фавро.

Загорский, однако, такого объяснения категорически не желал принимать. По его словам, утопленник был совсем свежим, а рыбы – не собаки, и они не могли так быстро перегрызть веревку.

– Вот и видно, что вы не водили близкого знакомства с нашими рыбами, – заметил лейтенант. – У них такие зубы – они не то, что веревку, они корабельные швартовы перегрызают в один миг… Если вы не верите, поднимитесь завтра пораньше, подождите возвращение рыбаков с ночного лова. Загляните в их лодку, отыщите самую небольшую рыбку и попробуйте сунуть палец ей в рот. Все сомнения в том, как именно покончил с собой покойник, у вас немедленно пропадут.

Видя, что карабинера ничем не проймешь, Загорский откланялся и, к вящему огорчению господина Фавро, увел с собой и Моник тоже.

– Нам там больше нечего делать, участвовать во всей этой клоунаде нет никакого смысла, – объяснил он барышне, покуда вел ее к небольшому отелю «Де Слав», где она снимала номер с самого своего приезда в Монако.

На улицах стояла тьма, и хотя, по словам мсье Фавро, княжество их было совершенно безопасным, у Загорского на этот счет имелось свое мнение. Именно поэтому он почел своим долгом проводить барышню прямо до номера, ну, а там как-то само собой вышло, что и заглянул ненадолго, тем более, что мадемуазель Моник была всерьез напугана и не желала оставаться в одиночестве.

Тут выяснилось, что, несмотря на денежные затруднения, у нее припасена бутылочка шампанского и великолепный бельгийский шоколад. Нечего удивляться, что под такой аккомпанемент дело как-то само собой дошло до более близкого знакомства.

Кровать одноместного номера мадемуазель Жамэ оказалась вполне достаточной для двоих, и Загорский, хоть и не без некоторых колебаний, решил все-таки не оставлять новую знакомую в одиночестве.

– Об этом не может быть и речи, – решительно заявила барышня, – я ужасно боюсь мертвецов.

Попытки Загорского объяснить, что утопленник едва ли восстанет со своего скорбного ложа, чтобы на ночь глядя прийти попугать мадемуазель, ее не убедили.

– Это неважно, – решительно отвечала француженка, – довольно и того, что я видела мертвеца сегодня, а, значит, он всю ночь будет тревожить мое воображение. Если, конечно, меня не отвлечь чем-нибудь хорошим.

Действительному статскому советнику, который по природе своей был настоящим рыцарем, хочешь не хочешь, пришлось отвлекать барышню. И отвлечения эти были столь приятными, что никакие покойники, казалось, не должны были их уже обеспокоить в эту ночь.

Впрочем, так оно только казалось. Немногим позже, когда они уже просто отдыхали в постели, и Моник положила свою хорошенькую голову ему на грудь – о, эта удивительная женская привилегия класть голову на грудь мужчине, с которым несколько часов назад она не была даже знакома! – да, так вот, когда они лежали в постели и загадочная средиземноморская тьма обступила их со всех сторон, Моник внезапно сказала:

– А кого ты ищешь?

– Кого ищу? – озадаченно переспросил Загорский. – Что ты имеешь в виду?

– В первый миг, когда ты увидел утопленника, ты сильно взволновался, – невинным голоском продолжала француженка. – Но потом ты разглядел его лицо и сказал: это не он! И после этого был уже совершенно спокоен. Ты боялся увидеть какого-то другого человека – но кого?

С полминуты, наверное, Загорский молчал. Потом вздохнул и вымолвил:

– Ты умеешь держать язык за зубами?

– Я – женщина, – с гордостью отвечала Моник.

Тут Нестор Васильевич несколько насторожился: что это должно означать?

– Это значит – конечно, умею, – объяснила та. – Нет на свете существа более скрытного, чем дочь Евы. Разумеется, если соблюдение тайны – в ее интересах.

Действительный статский советник хмыкнул – уж больно двусмысленно звучало объяснение. Не могла бы она, по крайней мере, пообещать не рассказывать никому то, что он сейчас ей скажет?

– Клянусь! – сказала Моник, поднимая руку, чтобы, как и положено при клятве, опустить ее на Библию. Однако Священного писания она не нашла и потому положила ладонь на живот Загорскому. Ну, то есть не совсем на живот, а куда-то в эту область. Порыв ее был настолько искренним, что действительный статский советник вынужден был стыдливо придержать ее руку.

– Хорошо-хорошо, – сказал он, – я тебе верю.

И немедленно рассказал необыкновенную по своей душещипательности историю. У него, Загорского, есть старший брат…

– Тоже князь? – перебила его француженка.

Загорский кивнул: тоже князь, а почему она спрашивает? Моник отвечала, что она ни разу не была в России, а ведь это, судя по всему, прекрасная страна – там кишмя кишат богатые и красивые князья, и вообще, нельзя ли ей поехать туда вместе с Загорским?

Действительный статский советник обещал ей вернуться к этому вопросу несколько позже, а пока продолжил. Итак, у него есть старший брат, тоже князь. У этого князя есть сын, то есть племянник Загорского. Сын этот – во всех отношениях прекрасный человек, но у него имеется один недостаток – он чрезвычайно азартен.

– О, как я это понимаю, – протянула Моник.

Нет, она не понимает. Она всего-навсего проиграла родительское наследство. Наследство досталось ей по закону, она имеет полное право проиграть его и выйти на паперть. Племянник же Загорского проигрывает чужие деньги. Это раз. И второе – он не просто азартен, он еще и очень эмоционален. Проигравшись, он способен на любой, самый дикий поступок. Это значит, что он представляет опасность как для окружающих, так и для себя самого. Очень важно отыскать его, пока он не натворил бед…

– Ах, вот оно что, – проговорила Моник, – вот откуда твое хладнокровие во время проигрышей! Тебя не деньги интересуют, ты ищешь племянника.

Загорский молча кивнул, а сам подумал, что Моник проговорилась. Откуда бы ей знать, что он хладнокровно проигрывает в карты, если она за ним не следила? С другой стороны, он сам ей сказал, что он проигрался, причем сообщил об этом вполне безразлично, об остальном она могла догадаться. Впрочем, это неважно…

– Как он выглядит, твой племянник? – спросила француженка. – Все же я в Монако нахожусь дольше, возможно, я встречала его.

Нестор Васильевич подробно описал внешность Платона Николаевича. Моник поднялась и сидела с ним рядом, слушая и кивая. Глаза ее, отражавшие свет ночных фонарей, тоже сияли в полумраке номера желтым кошачьим огнем. Наконец она хлопнула по постели рукой.

– Лет тридцати, выше среднего роста, светло-русый, бритый, глаза голубые, греческий нос, губы тонкие – я знаю твоего Платона Николаевича! – воскликнула она. – За день до нашего знакомства он проигрался в рулетку, был вне себя, что-то кричал по-русски, ругался, затем его вывели из казино карабинеры и больше я его не видела.

– Карабинеры, значит? – задумчиво повторил Загорский. – Видимо, придется нам снова обратиться к лейтенанту Фавро.

– Ты собираешься прямо сейчас это сделать? – удивилась барышня.

Загорский взглянул на часы: четыре часа ночи – пожалуй, рановато даже для доверительных бесед со стражами порядка. Нет, надо дождаться утра. Это первое. А второе, разговаривать с Фавро он не будет. Тот в лучшем случае ему соврет, а в худшем – заподозрит в чем-нибудь противозаконном. Насколько он знает, в Монте-Карло не любят распространяться о своих клиентах, тем более, если они – проигравшиеся племянники русских князей.

– Понимаю, – сказала Моник. – Ты хочешь использовать меня.

Нестор Васильевич в некотором смущении почесал переносицу. Использовать – это несколько грубо и прямолинейно, он просто хотел прибегнуть к ее помощи и сотрудничеству.

– Валяй, – перебила его Моник. – Если обещаешь жениться на мне, я распотрошу всех карабинеров Лазурного берега, и мы найдем твоего племянника в течение суток.

Несколько секунд Нестор Васильевич молчал, потом заговорил.

– К моему большому сожалению, я не могу обещать жениться на тебе. То есть обещать, я, разумеется, могу, но не могу выполнить этого обещания.

Даже в полутьме было видно, как сузились ее глаза.

– Почему? Я недостаточно хороша для русского князя?

Действительный статский советник отвечал, что она даже слишком хороша, ей бы следовало стать женой венценосной особы, какого-нибудь принца или даже короля. Но дело, разумеется, не в этом. Дело в том, что он, Загорский, женат.

– О, Господи, я так и знала!

Разочарованию Моник не было предела. Так всегда: стоит только встретить умного, красивого, доброго и к тому же обеспеченного мужчину, как он оказывается женат! Впрочем, судя по всему, наличие жены не мешает ему ходить налево. А что, если жена узнает, что ей наставили рога?

– Рога наставляют обычно мужчинам, – отвечал Загорский, садясь на кровати, – но дело, опять же, в другом. Мы с женой не живем друг с другом.

– Давно?

– Практически с момента бракосочетания.

– Так ты не любишь ее! – в восторге воскликнула француженка. – В таком случае, разведись, зачем морочить голову бедняжке?

Нестор Васильевич вздохнул. Все это не так просто. Их сочетали церковным браком, а по законам Российской империи такой брак расторгнуть крайне сложно, все равно как брак католиков.

– И ты не сможешь добиться разрешения на развод у вашего православного папы? – упавшим голосом спросила барышня.

Действительный статский советник развел руками. С минуту Моник сидела, тяжело вздыхая и хмуря брови, потом все-таки подняла взгляд на Загорского.

– Ладно, – сказала она, – ладно, черт с тобой. Но имей в виду, ты будешь у меня в долгу. И когда я приду за этим долгом, ты не сможешь мне отказать.

– Все, что угодно, – отвечал Нестор Васильевич, – кроме, разумеется, женитьбы.

Барышня отмахнулась: это она уже поняла. Итак, что ей нужно сделать? Соблазнить лейтенанта карабинеров?

Загорский улыбнулся: так далеко его планы не заходили. Нужно будет просто изобразить кое-что. Это не так-то легко, но он уверен, что у нее получится.

Глава четвертая

Тяжкая судьба мономана

Лейтенант Фавро сидел в своем кабинете и усердно проклинал судьбу. С утра пораньше капризная Фортуна озаботилась тем, чтобы он не скучал в праздности и послала ему неожиданное обременение в виде очаровательной барышни. Нет, не подумайте чего дурного, барышень лейтенант любил и даже, может быть, больше, чем ему полагалось по роду его деятельности. Тем более, что нынешняя барышня была очаровательна и даже не совсем ему незнакома. Вчера она выступала свидетелем по делу об утоплении очередного самоубийцы.

Ох уж эти мерзкие самоубийцы! Им лишь бы вешаться, травиться, сигать в море и всякими другими способами портить жизнь бедному лейтенанту. Насколько бы жизнь без них была краше, насколько спокойнее. Мсье Фавро занимал хлопотную должность лейтенанта карабинеров, но характер имел такой, что правильнее было бы ему родиться аристократом или толстосумом вроде того русского, который вчера пытался учить лейтенанта тому, как ему нужно расследовать дело.

Не расследовать дела хотел мсье Фавро, а, воспользоваться тем, что он французский гражданин, а не подданный князя Альбера. Прирожденным монакцам запрещалось ходить в казино, а иностранцам – можно. Так вот мсье Фавро очень хотелось пойти в игорный зал и поставить пару пятифранковых монет, или, как их тут называли, пляков, на кон и с замирающим сердцем следить за тем, как вращается колесо рулетки, обещая бедному Фавро золотые горы и алмазные копи.

Разумеется, войти в главное казино Монте-Карло он не мог, это при его работе было запрещено. Но на Лазурном берегу было не только Монте-Карло. На небольшом отдалении отсюда имелись более мелкие и куда более демократичные игорные дома. Туда мог войти всякий, и минимальная ставка составляла там не пять франков, а всего франк. Тут можно было испытать судьбу без того, чтобы в короткое время лишиться не только штанов, но и лейтенантских подштанников.

Там же, разумеется, можно было сыграть и в карты, однако Фавро не очень любил карты, они требовали некоторого интеллектуального напряжения, совершенно, на его взгляд, лишнего. Рулетка была олицетворением удачи, чистого, беспримесного везения. Впрочем, говорили, что и в рулетку есть какие-то беспроигрышные системы, но в это Фавро не верил. Перед его глазами прошло немало дуралеев, которые жадно скупали многочисленные брошюры с названиями вроде «От ста до двухсот франков ежедневной наживы». В брошюрах этих описывались математически верные схемы гарантированного выигрыша, позволявшего рассчитывать каждый день на сумму до двухсот франков. Деньги, конечно, приличные, но не так, чтобы сумасшедшие. Но ведь и брошюра, в которой описывалась эта система, стоила всего-навсего десять франков. Если вы хотели выигрывать больше, к вашим услугам было издание за шестьдесят франков. Эта книга обещала вам ежедневный куш от двухсот до четырехсот франков, при этом ваш начальный капитал должен был составлять пятьсот франков. Были тут и другие брошюры подобного рода, которые продавали обычно несколько потертые господа. Чем дороже стоила книга, тем больший выигрыш она обещала. Непонятно было одно: почему торговцы выигрышными системами ходят в драных штанах, вместо того, чтобы обогатиться самим?

Лейтенант знал, в чем тут дело: все эти так называемые системы ни к черту не годились, даже если они были безупречны с математической точки зрения. Ведь играть приходилось не с математикой, а с крупье, у которого были разные хитрые способы заставить шарик время от времени попадать в правильную лунку или, точнее, не попадать в неправильную. Вот поэтому, играя в маленьких казино, лейтенант Фавро никогда не рассчитывал на систему, а исключительно на интуицию. И случалось, что она его не обманывала.

Если прикинуть проигрыши и выигрыши лейтенанта, то выходило, что на круг он выигрывал все же немного больше, чем проигрывал. Злые языки говорили, что это только потому, что он – лейтенант карабинеров и при желании мог бы сильно осложнить жизнь всем этим маленьким игорным домам. Однако сам Фавро знал правду – он выигрывал только благодаря развитой интуиции. Той самой интуиции, которая так помогала ему в работе, и сходу подсказывала, что утопленник, найденный в море или удавленник, обнаруженный в петле, или человек с ножом в сердце – не кто иные, как отчаявшиеся самоубийцы. Полагать же, что они погибли от рук каких-то несуществующих в природе бандитов просто смешно. А если вы этого не понимаете, то, значит, вы не лейтенант Фавро и ничего не смыслите в сыскном деле.

Сегодня Фавро надеялся, что дежурство не окажется слишком уж обременительным, что на горизонте его не образуется новых трупов и не возникнут разные мелкие, но раздражающие события вроде уворованных кошельков. Он уже чувствовал, как его охватывает сладостное ничегонеделание, или, по-итальянски, до́льче фарнье́нте. Однако, как уже говорилось выше, Фортуна сегодня была не на его стороне.

С утра пораньше в часть явилась вчерашняя барышня, которую звали Моник Жамэ. Сегодняшняя Жамэ от себя вчерашней отличалась только одеждой. Вчера это был несколько вызывающий, почти нескромный фиолетовый наряд, а сегодня – стыдливое голубое платье. Глаза у барышни почему-то были на мокром месте.

Увидев это, лейтенант, который поначалу обрадовался визиту прекрасной чаровницы, насторожился и даже слегка скис. Ему стало ясно, что женщина с такими глазами едва ли согласится на свидание – до тех пор, по крайней мере, пока ее не утешат. Что ж, раз так, он, лейтенант Фавро, готов сделать для девушки все, что позволяют его должностные обязанности и даже немного больше.

– Что случилось, мадемуазель Жамэ? – спросил он светским тоном и подкрутил усики.

Очаровательно шмыгая носиком, мадемуазель рассказала ему, что она потеряла своего жениха, с которым вместе приехала в Монте-Карло.

– Это тот мсье, с которым вы вчера совершали лодочную прогулку? – уточнил лейтенант.

Нет, совсем не он. Это всего лишь случайный знакомый, а жених ее выглядит совершенно иначе.

Фавро подумал, что ситуация представляется весьма пикантной: барышня приехала в Монако с женихом, а вечера проводит со случайными знакомыми. Впрочем, здесь, в Монте-Карло, видели еще и не такое. Так что же случилось с ее суженым?

– Он пропал, – отвечала барышня и снова залилась слезами.

Чтобы прекратить этот водопад, пришлось потратить пару носовых платков. Вскоре после этого из бессвязных речей барышни начала вырисовываться действительно печальная картина.

Итак, вскорости по приезде в Монако русский жених мадемуазель Жамэ отправился играть в рулетку. Она тем временем обедала в ресторанах, гуляла по пляжу, заходила в магазины, была в опере, и вдруг обнаружила, что ее Платона рядом нет…

– И как давно вы это обнаружили? – осведомился Фавро.

– По меньшей мере два дня назад, – отвечала Моник.

Вот как! И что же, мадемуазель полагает, что ее Платон, как и вчерашний утопленник, покончил жизнь самоубийством?

– Нет, конечно, – барышня поглядела на Фавро с отвращением, – у моего Платона не такой характер, чтобы убивать себя направо и налево, он слишком ценит жизнь. Я искала его во всех игорных залах и во всех ресторанах, но его нигде нет.

Лейтенант Фавро понимающе кашлянул. Ему очень не хочется огорчать мадемуазель, но, вероятно, разгадка исчезновения ее жениха очень проста. Его вполне могла увлечь какая-нибудь барышня из числа тех, о которых стараются не говорить, но о которых все тут знают.

– Это совершенно невозможно, – категорически отрезала мадемуазель Моник.

Однако карабинер с ней не согласился: почему же невозможно, это вполне распространенная история! Сама мадемуазель могла ходить по ресторанам и операм и кататься на лодке в отсутствие жениха, так почему бы ему не отплатить ей той же монетой?

– Очень просто, – отвечала барышня. – Все дело в том, что мой Платон – мономан.

– Мономан? – удивился мсье Фавро. – Что еще за мономан такой, как это понимать?

Понимать это следовало так, что только с мадемуазель Жамэ ее жених чувствует себя мужчиной, другие женщины его не возбуждают.

Лейтенант слегка содрогнулся при этих словах, подумав, какая страшная судьба выпала на долю несчастного русского: всю жизнь делить ложе с одной и той же женщиной. В конце концов, пока она молода и красива, это еще как-то можно терпеть, но пройдут годы, природа возьмет свое – и жизнь его превратится в настоящий ад. Одна и та же женщина каждый день, на протяжении долгих десятилетий! Если бы нечто подобное случилось с самим Фавро, он, вероятно, не задумываясь, присоединился бы к сонму самоубийц.

– Что ж, если вы уверены, что он исчез не по своей воле, – продолжил Фавро, – вам нужно будет составить его словесный портрет, и мы немедленно займемся его поисками. Как зовут вашего русского избранника?

Его зовут Платон, Платон Николаевич С. Впрочем, это не имеет никакого значения. Дело в том, что у себя в России Платон – весьма высокопоставленный человек, и едва ли откроет истинное свое имя. Однако она подробно опишет внешность своего русского жениха и доблестный лейтенант Фавро его тут же найдет.

И мадемуазель, действительно, весьма подробно описала внешность без вести пропавшего. Чем дольше она говорила, тем задумчивее становился карабинер.

– Постойте, – сказал он, – ваше описание мне очень знакомо. Мне кажется, я мог видеть вашего Платона. Но где? В казино я не бываю, в здешние рестораны не хожу…

Она засмеялась. Ну, разумеется, лейтенант его знает. Когда она расспрашивала работников казино о своем Платоне, те сказали, что третьего дня он играл в рулетку. Проигравшись, он устроил настоящее буйство, с ним не могла справиться даже охрана. Пришлось вызвать карабинеров и те арестовали его. Узнав об этом сегодня утром, мадемуазель Моник немедленно отправилась в участок. На ее счастье, мсье Фавро оказался на месте и смог ее принять.

– Да-да, вспоминаю этого странного господина, – с некоторой гримасой отвечал лейтенант. – Он был действительно буен и пришлось посадить его в камеру. Однако точно ли вы уверены, что это ваш жених?

– Конечно, уверена, – отвечала барышня, – иначе бы зачем я к вам пришла?

Лейтенант, сраженный такой логикой, вызвал двух карабинеров, и уже через пять минут в его кабинет вошел светловолосый молодой человек крепкого телосложения с двухдневной щетиной на щеках. Голубые его глаза печально блуждали по сторонам, запястья были прочно скованы наручниками.

– О, Платон! – воскликнула мадемуазель. – Наконец-то я тебя нашла!

И, не давая молодому человеку опомниться, впилась ему в губы страстным поцелуем. Лейтенант Фавро стыдливо отвел глаза в сторону.

– Что тут происхо… – начал было молодой человек, однако барышня закрыла ему рот ладонью.

– Я пришла тебя вызволить, – шепнула она ему на ухо. – Говори на родном языке – и все будет в порядке.

Арестованный с пулеметной скоростью выпалил какую-то тарабарщину, которой ни Моник, ни подавно, лейтенант не поняли, потому что совершенно не понимали по-русски.

– Да, милый, да, – с нежностью отвечала ему барышня на французском. – Я вижу, ты так переволновался, ты перенес столько терзаний. Но теперь все позади, я спасу тебя.

Она повернулась к лейтенанту и непререкаемым тоном заявила, что забирает своего жениха. Фавро замялся: строго говоря, его следовало бы выслать из Монако, но если барышня обещает, что вывезет его сама, блюстители порядка, пожалуй, не будут предъявлять ему никаких претензий.

– Мсье Фавро, я вам клятвенно обещаю, что мы в ближайшее же время покинем княжество! – пылко проговорила Моник.

Лейтенант кисло подумал, что выражение «в ближайшее же время» звучит несколько приблизительно, однако после короткого размышления все-таки кивнул карабинеру, конвоировавшему арестованного, и тот снял с него наручники. Молодой человек стал растирать запястья, барышня тем временем наградила мсье Фавро поцелуем в щеку, таким нежным, что тот все-таки решил, что, может быть, русскому мономану не так уж и не повезло.

Спустя минуту Моник и ее спутник покинули участок. Молодой человек несколько нервно поглядывал на барышню светло-голубыми своими глазами и, наконец, решился обратиться к ней по-французски.

– Кто вы такая, – спросил он, – и почему вы мне помогли?

– Ни о чем не спрашивайте, просто доверьтесь мне, – отвечала та с очаровательной улыбкой.

– Имейте в виду, денег у меня нет, – на всякий случай предупредил собеседник, сбитый с толку ее загадочным поведением.

– Забудьте о деньгах, – отмахнулась она.

Молодой человек пожал плечами и следом за Моник направился прямиком в гостиницу «Де Слав», где их уже с нетерпением ждали Загорский и Ганцзалин.

– Надо было самим пойти, – по своему обыкновению ворчал китаец, поглядывая на часы, – такое важное дело нельзя поручать женщине, она все перепутает.

– Поверь моему опыту, дружище, – отвечал Нестор Васильевич, – есть множество вещей, в которых женщины не уступают мужчинам, а в некоторых – даже и превосходят. Там, где мужчине пришлось бы применять грубую силу и даже рисковать жизнью, женщины обычно используют свое очарование и достигают даже более внушительных результатов.

Он хотел было продолжить свою маленькую просветительскую лекцию, однако дверь номера распахнулась и на пороге возникла мадемуазель Моник. Глаза ее сверкали.

– Одна, – пробурчал Ганцзалин по-русски. – Я так и знал, что ничего не выйдет.

Но барышня даже не обратила на него внимания. Сияя лучезарной улыбкой, она смотрела на действительного статского советника.

– Ну-с, любезный дядюшка, встречайте своего любимого племянника! – воскликнула она и, отступив в сторону, почти втолкнула в номер своего спутника.

Тот в недоумении озирался по сторонам, потом глаза его встретились с Загорским. Несколько секунд оба оторопело молчали.

– Это не он, – наконец выговорил Загорский.

– Как – не он? – изумилась Моник. – Это он, именно его я видела в казино. Он устроил дебош после проигрыша, его забрали карабинеры. И он соответствует вашему описанию.

– Да, он соответствует, – согласился действительный статский советник, – но это не он.

– Глупости! – закричала барышня и обратила к молодому человеку умоляющий взгляд. – Скажите же ему, что вы – Платон.

Молодой человек развел руками: ради нее он готов хоть Сократом назваться, но его имя – Марек, Марек Ковальский.

Секунду Моник глядела на него раскрытыми глазами, потом топнула ножкой. Но почему же он говорил по-русски, когда она просила его разговаривать на родном языке?

– Я не говорил по-русски, я говорил по-польски, – возразил тот.

Еще того не лучше. Мало того, что он не Платон, так он еще и поляк! Что же делать теперь? Неужели вести его обратно в часть?

Но тут уже взбунтовался сам господин Ковальский. Назад? Какого черта? Он не намерен опять садиться в камеру. В крайнем случае он готов выехать из Монако, но просиживать штаны в каталажке – увольте!

– Успокойтесь, – сказал Загорский, – никто вас не потащит обратно. Произошла досадная путаница. Мы ищем моего племянника. Он по описанию оказался похожим на вас, и барышня решила, что вы – это и есть он.

– Я же говорил, на женщину рассчитывать нельзя, – проворчал Ганцзалин по-французски, довольно правильно, хотя и с явным акцентом.

– Ах, как это грубо – тыкать мне в лицо моей оплошностью! – вскричала Моник, сверкая глазами. – Ты должен был показать мне его фото, тогда бы я не ошиблась.

– Его фото осталось у нас в номере, – несколько смущенно отвечал действительный статский советник.

– И я же после этого виновата! Нет, положительно, я отказываюсь тебе помогать! Сам ищи своего племянника, а я умываю руки!

И она встала, уперев в боки те самые руки, которые собиралась умыть. Несколько секунд Нестор Васильевич вопросительно глядел на нее, не совсем понимая, что от него требуется.

– Это ее номер, – негромко сказал Ганцзалин. – Она хочет, чтобы мы ушли.

– Мне очень жаль, что так получилось, – начал было Загорский, – однако же, ей Богу, в этом нет ничьей вины…

Но она не желала его слушать. Пусть господин князь проваливает отсюда и китайца своего тоже пусть заберет. Она рисковала своей честью, может быть, даже жизнью, а ее теперь упрекают в том, что она не справилась с простейшей задачей!

Загорский молча вышел из номера. За ним последовал Ганцзалин.

– А мне можно остаться? – робко спросил пан Ковальский. – Я не русский, и не князь…

– Вон отсюда! – рявкнула Моник, и Марек вылетел из ее номера, как пробка из бутылки.

Действительного статского советника и его помощника он нагнал уже на улице.

– Черт знает что позволяют себе эти дамочки, – сказал он по-русски в спину Нестору Васильевичу. – И чем красивее женщина, тем больше жди от нее выкрутасов. Но, согласитесь, глупо было бы иметь дело с одними уродинами только потому, что они смирные.

Загорский не счел нужным отвечать на это сомнительное замечание, но Марек заметил, что китаец, кажется, ухмыльнулся. Ободренный, он устремился следом за своими новыми знакомыми.

– Я прошу прощения, – сказал он, – не знаю, как вас величать?

– Нестор Васильевич Загорский его величать, – скрипучим голосом и тоже по-русски отвечал китаец, которого, кажется, немало позабавил незадачливый господин Ковальский.

– О, вы тоже поляк! – обрадовался тот. – Тогда скажу вам, как поляк поляку…

Однако Загорский прервал его на полуслове, объявив, что он не поляк никакой, а русский дворянин. Впрочем, это неважно. Насколько ему известно, царство Польское является неотъемлемой частью Российской империи, и поляки – такие же подданные российского императора, как какие-нибудь башкиры или якуты.

– Совершенно верно, – согласился пан Ковальский. – С этой точки зрения, конечно, все мы русские. Так вот, хочу сказать вам, как русский русскому, или, если угодно, как якут якуту: здесь в казино служат удивительные жулики. Я совсем уже было взял банк, но раз-два-три, ловкость рук – и банк забирает крупье. Но скажу вам, как на духу – этого больше не повторится. Я раскрыл их фокусы, и я уже был готов выиграть, но эти проклятые монте-карлики науськали на меня своих дрессированных карабинеров. Я сопротивлялся как зверь, но их было слишком много.

Внезапно Загорский остановился и повернулся к поляку лицом. Несколько секунд он чрезвычайно внимательно его разглядывал, потом сказал:

– При первом знакомстве вы не производите впечатления буяна и сорви-головы. Как же вас угораздило попасть в участок?

Марек повесил светлую свою голову. Увы, всему виной выпивка Вообще-то он чрезвычайно мирный человек, однако стоит ему выпить совсем немного… ну, хорошо, стоит ему выпить чуть больше, чем немного, и в нем просыпается шляхтич.

– Кто просыпается? – удивился Ганцзалин.

– Шляхтич, – повторил поляк. – Такой, знаете, усатый молодец с шашкой наголо и нечеловеческим гонором. Ужасный атавизм, сам понимаю, но поделать ничего не могу. Пока я трезв, я интеллигентнейший человек, из меня можно вить веревки, ваш Чехов рядом со мной – медведь, бурбон, монстр. Но стоит мне выпить немного больше, чем положено – и все, первобытные замашки шляхетских предков дают себя знать. В такие моменты кажется: дайте мне хвост, и я в полном соответствии с теорией Дарвина полезу обратно на дерево. Но стоит мне протрезвиться – и я опять милейший человек, который мухи не обидит.

Загорский пожал плечами. Если все так, как говорит господин Ковальский, зачем же он вообще пьет?

– А как же иначе? – удивился пан Марек. – Как же можно играть и не пить при этом? Ведь это ужасное испытание для нервов. А когда я выпью, мне море по колено, и я ничего не боюсь – ни проиграть, ни в кутузку загреметь.

Действительный статский советник кивнул головой: любопытно, хотя и не очень оригинально.

– Да черт с ней, с оригинальностью, – понизил голос Ковальский, – мне бы только отыграться. Вы не представляете, сколько я тут денег ухлопал, продулся до совершенно невменяемого состояния – хоть исподнее с себя снимай. Кстати, нескромный вопрос: вы уже завтракали?

Нестор Васильевич поднял брови: а какое, собственно, до это дело пану Мареку?

Оказалось, пан Марек с утра ничего не ел, карабинеры не успели его покормить. А есть ему хочется совершенно нечеловечески: очевидно, тоже дают себя знать первобытные гены польской шляхты. Так не могли бы любезные господа одолжить ему хотя бы пять франков, чтобы хлеба с сыром купить на завтрак?

– Нет, – отвечал Загорский весьма сурово, – я вам не дам ни сантима.

Услышав такое, пан Марек огорчился необыкновенно. Боже мой, а он-то полагал, что господин Загорский – человек добрый и гуманный!

– Так оно и есть, – кивнул Нестор Васильевич.

– Тогда почему же вы не хотите одолжить мне пять франков?

Потому, отвечал Загорский, что господин Ковальский немедленно пойдет и проиграет эти деньги в рулетку или в карты. Ведь он просил у него не два и не три франка, а именно пять. Отчего? Оттого, что это минимальная ставка в казино.

– Вы видите меня насквозь, – уныло проговорил пристыженный поляк. – Но что же мне делать, ведь я так и с голоду могу опухнуть?

Загорский отвечал, что с голоду он ни при каких обстоятельствах не опухнет. И для начала они с Ганцзалином приглашают пана Марека позавтракать с ними где-нибудь в недорогом кафе.

– Пойдем в «Рандеву де шофёр»? – оживился помощник.

– Пожалуй, – по некотором размышлении согласился Нестор Васильевич.

Они взяли извозчика и спустя недолгое время уже входили в симпатичный кабачок в соседнем с Монте-Карло городком Босоле́й. Кабачок был действительно милый. Хозяйка, мадам Катрин, сама поставила перед каждым гостем по полбутылки красного вина. Кроме того, к завтраку подавали сыр, салат и хлеб. Все это великолепие стоило всего два франка. Желающие могли дополнительно заказать виноградных улиток, соус бордолез, пасту с пармезаном, итальянскую минестру и остальное в том же роде.

– Сыр, вино и хлеб – завтрак почти евангельский, – заметил Марек, уписывая еду за обе щеки. – При некотором усилии воображения можно представить, что мы – апостолы, ждущие в придорожной таверне появления Христа.

Загорский сдержанно отвечал в том смысле, что Христос наверняка поостережется являться в столь сомнительном месте, как Монте-Карло. Пан Ковальский не согласился с ним, напомнив, что Христос даже в ад спускался, чтоб вызволить оттуда души грешников.

– Казино – это вам не ад, это гораздо хуже, – парировал действительный статский советник. – Здешних игроков никакая проповедь не спасет, по сравнению с ними грешники древности – просто дети малые. Что сделал, например, проклятый во веки веков изувер Каин? Всего-навсего убил брата своего Авеля. Причем убил из ревности ко Всевышнему. Нынешние же любители азартных игр сплошь и рядом без ножа убивают своих родственников, тратя все семейные деньги на весьма приземленное развлечение. При этом их даже по суду привлечь нельзя.

– Ах, как вы это верно заметили, – согласился Марек, откусывая здоровенный кусок багета и запивая его вином, – здешние, действительно, тогдашним не чета. Будь моя воля, я бы давно закрыл все эти казино, а их хозяев поджаривал бы на медленном огне, пока они не отдали бы все свои деньги, а потом бы уже дожаривал на сильном пламени…

– Оставим богословские споры, – прервал его Нестор Васильевич, – у меня к вам вполне практический вопрос. Как вы сами говорили, вам удалось продуться до невменяемого состояния, то есть денег у вас не осталось совсем. Что вы планировали делать дальше?

Пан Ковальский почесал нос. Что он планировал? Ну, другой человек на его месте, конечно, соврал бы, сказав, что он собирался вернуться к праведной жизни и в поте лица зарабатывать хлеб насущный трудом своих рук. Однако это не его случай.

– Я, уже говорил, что я шляхтич, то есть к работе совершенно не приспособлен, – объяснил поляк. – Многие поколения моих предков только и знали, что махать саблей. Я честный человек и скажу прямо: у меня при одной мысли о работе делается сердцебиение и темнеет в глазах…

– Следовательно, у вас был какой-то план на будущее? – нетерпеливо спросил Загорский.

Марек перестал жевать и захлопал ресницами.

– Вы, как всегда правы, пан Загорский, – сказал он очень серьезно. – У меня был стратегический план выхода из сложного положения, в котором я оказался по вине этих жуликов из казино.

– И в чем же он заключался?

Поляк оглянулся по сторонам и понизил голос. Его хитроумный и далеко рассчитанный план заключался в том, чтобы встать на границе Франции и Монако с протянутой рукой и просить подаяния, пока не наберет сумму, достаточную для ставки в казино.

– Ха! – не удержался Ганцзалин. – Вот так план!

Действительный статский советник тоже был несколько удивлен.

– Надеюсь, вы шутите, – сказал он. – Да ведь карабинеры немедленно погнали бы вас вон.

– Конечно, погнали бы, – согласился пан Ковальский. – Но это случилось бы не в ту же секунду. И, скорее всего, я успел бы набрать мелочью целый франк или даже два.

– Но этого недостаточно, чтобы сделать ставку, – заметил Загорский.

– Недостаточно для Монте-Карло, – загадочно отвечал Марек. – Но есть ведь «Тринитэ́[7]»!

– А что такое Тринитэ? – внезапно заинтересовался Ганцзалин.

Оказалось, что Тринитэ или, по-русски, Троица – это некий полуподпольный игровой притон верстах двадцати от Ниццы. Главное его очарование состоит в том, что туда могут заходить не только прилично одетые господа, но и совсем простые люди. И ставка там не пять франков, как в Монте-Карло, а всего только один франк. А уж один-то франк как-нибудь можно выжулить у мироздания.

Выжулив этот франк, пан Ковальский намеревался применить свою беспроигрышную систему и играть в «Тринитэ» до тех пор, пока его не попросили бы оттуда добром. После этого он намеревался вернуться в Монте-Карло и разорить все их игорные столы.

– Скажите, а «Тринитэ» – единственный такой притон в округе? – задумчиво спросил действительный статский советник.

– Разумеется, нет, есть и другие.

– Тогда почему вы собирались именно туда?

– Во-первых, потому, что, по слухам, там чаще выигрывают, чем в любом другом месте. А во-вторых, игрокам там подают вино и закуску за счет заведения…

Нестор Васильевич кивнул головой: пожалуй, аргументы действительно серьезные.

– А вам-то это зачем? – внезапно спросил поляк. – Хотите испытать судьбу в «Тринитэ»?

– Я не хочу, – отвечал Загорский решительно. – А вот вы, пожалуй, этим займетесь в ближайшее же время…

– А деньги? – удивился Марек. – Мне даже на кон поставить нечего.

– О деньгах не беспокойтесь, деньги я вам дам, – успокоил его действительный статский советник.

Когда их новый знакомый отошел освежиться, Ганцзалин поглядел на хозяина недоуменно. Так он глядел некоторое время, но ничего не говорил.

– Ну, – не выдержал Загорский, – что ты глядишь на меня, как Лев Толстой на апостола Павла?

– Не понимаю, – пробурчал помощник, – зачем нам этот Ковальский? С какой стати нам с ним возиться?

Загорский объяснил, что Ковальский может привести их к Платону Николаевичу. Они похожи не только внешне, но и психотип у них с Ковальским одинаковый. Следовательно, в схожих обстоятельствах они будут вести себя примерно одинаково. Следуя за Ковальским, они вполне могут добраться и до Платона. На самом деле, для проигравшегося в пух в Монте-Карло игорный дом вроде этого «Тринитэ» – спасение. Они с Ганцзалином не похожи на проигравшихся неудачников. Если они начнут там игру, это может вызвать подозрение. А вот на пане Мареке крупными буквами написано, что Монте-Карло обобрало его дочиста. Однако игра – эта страсть, и потому он пришел спустить последние франки в «Тринитэ».

– А что, это разумно, – оживился китаец. – А пока Ковальский будет играть, мы сможем опросить завсегдатаев. Наверняка кто-то видел Платона, и, может быть, даже знает, куда он девался. Не говоря уже о том, что он может до сих пор играть в «Тринитэ» – особенно, если там бесплатное вино и закуска.

– Твоими бы устами да мед пить, – вздохнул Загорский. – Так или иначе, в самом Монте-Карло Платона Николаевича, очевидно, нет. Таким образом, стоит поискать его в окрестностях.

Глава пятая

Пять старушек – рубль

Одевшись попроще, Загорский с помощником и пан Ковальский отправились к игорному дому.

Четырехместный экипаж, который нанял действительный статский советник, довольно быстро доставил их к «Тринитэ». Располагался этот игорный дом в одноименной деревушке в горах, по которым змеилась белая шоссейная дорога, построенная еще римскими императорами. За полторы тысячи лет дорога эта несколько обветшала, однако, по словам пана Ковальского, вездесущий Наполеон Бонапарт велел ее ренувелировать.

– Ренувелировать! – пробурчал недовольный Ганцзалин. – Всюду этот галльский выговор. Почему не сказать просто – восстановить или обновить?

– Потому что мы находимся на территории Франции и галльский выговор тут принят повсеместно, – объяснил действительный статский советник.

Дорога проходила на некоторой высоте над морем, и вид во время поездки им открывался совершенно замечательный. С моря дул освежающий бриз, на горизонте оно сливалось с голубым небом, на волнах качались сверкающие парусные яхты богачей и облезлые баркасы рыбаков.

– Какой благодатный край, – вздохнул Загорский, – казалось бы, живи и радуйся. Но нет, все это великолепие служит только куче прохвостов, которые решили обштопать весь мир. Как, наверное, замечательно было тут до того, когда в шестидесятые годы господин Блан возвел здесь казино.

Неожиданно ему возразил пан Ковальский.

– Это вы так думаете, – сказал он. – А до появления казино здесь был совершенно голый и нищий кусок земли. Да и землей-то назвать это трудно – одни скалы и каменистые склоны. Несмотря на славное пиратское прошлое, еще каких-то полвека назад монакские князья по бедности своей вполне могли равняться с князьями румынскими. Теперь же на площади в две квадратных версты построен истинный рай на земле. Если, конечно, не заглядывать в казино. Впрочем, об этом позаботился мсье Блан: местным жителям вход в казино запрещен.

– Что – и князю тоже? – полюбопытствовал Ганцзалин.

– Князю – в особенности, – отвечал Марек. – Да и что там делать князю? Проигрывать миллионы, которые он сам получает от казино? Нет-нет, для местных жителей Монте-Карло стало спасением.

– Судя по всему, сами монегаски так не считают, – отвечал действительный статский советник. – Вы, может быть, не заметили, но Монако охвачено народными волнениями.

– Нет, я этого не заметил, – признался пан Ковальский.

– Просто народу здесь так мало, что три человека, собравшиеся вместе, образуют восставшую массу, – ухмыльнулся Ганцзалин.

Нестор Васильевич глянул на него с упреком. Территория казино охраняется очень хорошо и туда протестующих не допускают. Однако монегаски действительно недовольны. Казино отказывается принимать на работу местных жителей, так что непонятно, чем им зарабатывать на жизнь. Земли крайне мало, фабрик практически нет, свирепствует безработица. Считается, что все в княжестве захвачено французами, местные жители оказались в положении людей второго сорта. Сам князь Альбер почти все время проводит за границей и внутренними делами Монако не очень интересуется. Монегаски требуют конституцию и парламент, в противном случае грозятся свергнуть монархию.

– И каков же ваш прогноз? – озабоченно спросил пан Ковальский. – Если пролетарии все тут снесут, где честным людям проигрывать свои деньги?

– Не снесут, – отвечал Загорский. – Насколько я понимаю, князь Альбер – человек гибкий. Он пойдет на некоторые уступки и все-таки усидит на двух стульях. Так что вы, Марек, всегда сможете проиграть тут миллион-другой. Если, конечно, сумеете сначала выиграть этот миллион.

Так, за разговорами, они добрались до игорного дома. Вопреки ожиданиям, это оказалась вовсе не темная пещера в горе, охраняемая вышибалами, похожими на троллей. Игровые столы были вынесены на свежий воздух, публика фланировали между ними от одного к другому. Атмосфера тут была куда более демократичной, крупье одеты были в простые белые рубашки, но обстановка накалена была ничуть не меньше, чем в Монте-Карло. Для простых людей, которые испытывали здесь судьбу, их жалкие франки значили не меньше, а то и больше, чем тысячи, которые ежедневно просаживали в Монте-Карло богачи и аристократия.

Загорский выдал пану Ковальскому тридцать франков на игру.

– Благодарю, – с жаром воскликнул тот, – вот увидите, через пару часов я превращу их в триста!

– Я от вас этого не требую, – отвечал Нестор Васильевич, – просто играйте в свое удовольствие.

С этими словами он отошел в сторону, оставив поляка один на один с крупье.

Пока Марек играл, Ганцзалин рыскал по окрестностям, на своем сомнительном французском заводя с игроками разговоры о том, о сем и пытаясь выяснить, не видел ли кто-нибудь в игорном доме голубоглазого светловолосого русского по имени Платон. То ли игроки тут менялись слишком часто, то ли Платон Николаевич здесь не появлялся, но никто такого вспомнить не мог.

Поняв, что от клиентов толку не добьешься, Нестор Васильевич решил попробовать узнать что-то от крупье. Все попытки разговорить крупье, однако, привели только к тому, что на него стали поглядывать весьма косо, а один из охранников пошел в дом к хозяину.

Не дожидаясь дальнейшего развития событий Загорский направился прямиком к пану Ковальскому – узнать, как у того идут дела.

Неожиданно оказалось, что поляк в выигрыше.

– К вашим тридцати франкам я выиграл еще пятьдесят, – радостно сказал он, на минутку отходя от стола. – Вот увидите, я распотрошу эту богадельню!

– Ни в коем случае, – быстро шепнул ему Загорский, – вы здесь вовсе не за этим. Будьте любезны проигрывать, и как можно более драматически при этом.

Ошарашенный Марек воззрился на действительного статского советника с таким изумлением во взоре и одновременно так жалобно, что любой другой, менее железный человек наверняка бы пожалел его. Однако у Загорского был план и для плана этого требовалось, чтобы Ковальский проиграл.

– Проигрывайте, – повторил Загорский. – Путь они поймут, что вы продулись в пух, что вы на грани отчаяния. Плачьте, умоляйте, падайте к ним в ноги, просите у них кредита. Пусть решат, что если вы не сможете отыграться, то немедленно покончите жизнь самоубийством. И если вдруг они вам что-то предложат, соглашайтесь на любые условия.

– А если мне предложат убить человека? – изумленно вопросил пан Марек.

– Соглашайтесь и не заламывайте слишком высокую цену.

– О чем вы говорите?! – возопил Ковальский. – Я католик, я христианин!

– Ничего страшного. Я лично знаком с папой римским, вам отпустят все грехи на десять тысяч лет вперед. К столу, мой милый друг, проигрывайте все, а мы с Ганцзалином будем ждать вас за той горой.

И Загорский решительным шагом двинулся прочь. Пан Ковальский только головой покачал и уныло поплелся к игровому столу, который только что обещал ему столько радостей, а теперь должен был принести одни разочарования.

Загорский же и Ганцзалин уселись в тени горы и поглядывали на море, которое сияло предвечерним блеском.

– Сколько ждать? – спросил помощник.

Действительный статский советник только плечами пожал: как получится. В любом случае стоит запастись терпением, оно – одна из главных добродетелей детектива.

Ждать, впрочем, пришлось не больше часа. Солнце еще не успело опуститься в море, а пан Ковальский уже был тут как тут. Вид у него был несколько напуганный, глаза бегали из стороны в сторону.

– Вы все проиграли? – строго вопросил Нестор Васильевич.

– Все, – хмуро отвечал Марек и голубые глаза его потемнели от огорчения.

– Отлично. Вы изобразили человека, убитого горем?

Поляк отвечал сварливо, что это было совсем нетрудно: он действительно был крайне огорчен тем, что вместо выигрыша ему пришлось все проиграть. Загорский заметил, что огорчается он совершенно напрасно – если их миссия выгорит, он лично даст пану Ковальскому три тысячи франков на игру.

– Лучше шесть, – сказал тот, быстро приходя в хорошее настроение.

– Вы не шляхтич, вы торговец, – отвечал действительный статский советник, однако обещал подумать.

– Раздумья никого ни к чему не обязывают, – проворчал Ковальский, – а я хотел бы заранее знать свой гонорар. Я, видите ли, слишком рискую.

– Значит, они все-таки сделали вам предложение, – оживился Нестор Васильевич. – Надеюсь, от вас не потребовали убить человека?

– Лучше бы они потребовали от меня убить человека, – уныло отвечал поляк.

По его словам, после того как он необыкновенно талантливо изобразил отчаявшегося и готового покончить жизнь самоубийством игрока, к нему подошел один из охранников и отвел его в сторону.

– Мсье, – сказал он, – я вижу, что вы крайне удручены своим проигрышем.

Ковальский на это отвечал, что он не просто удручен, он пребывает в отчаянии, он того и гляди наложит на себя руки, если только не найдет способа достать где-нибудь хотя бы сотню франков.

– Что ж, – сказал охранник, понижая голос, – я могу помочь вашему горю…

Из дальнейшего разговора выяснилось следующее. Здесь неподалеку, в местечке Симье, есть развалины древнеримского цирка. Днем туда ездят праздные гуляки и клиенты Монте-Карло – развеяться от вчерашнего проигрыша или отметить выигрыш. Но самое интересное начинается там ночью. В этих развалинах три раза в неделю, с пятницы по воскресенье, проводятся гладиаторские бои. Бойцов одевают в древнеримские доспехи, дают им в руки мечи, щиты, копья и трезубцы, и они бьются не на жизнь, а на смерть на потеху богатым бездельникам, которые рады пощекотать себе нервы таким варварским, если не прямо людоедским зрелищем.

– Конечно, мечи и копья там затуплены и ими сложно проткнуть человека насквозь или отрубить ему голову, – продолжал пан Ковальский. – Однако поранить эту самую голову тяжелым ударом или переломать руки и ноги вполне возможно.

– Как я понимаю, в качестве гладиаторов выступают проигравшиеся неудачники, – задумчиво проговорил Загорский.

– Совершенно правильно вы понимаете, – пробурчал Марек.

– А это значит, что мы вполне можем встретить там и нашего Платона Николаевича, – продолжал Нестор Васильевич. – Интересно, сколько там платят бойцам за представление?

– Сто франков, – отвечал поляк.

Сто франков? Вполне приличное вознаграждение за несколько ссадин и синяков, которые можно получить во время такого боя.

– Да вы не слушаете меня, что ли?! – возопил пан Ковальский. – Я же вам говорю, там дерутся мечами и трезубцами. Если бы все было так просто, стали бы они выдавать щиты, да еще платить за такое развлечение по сто франков?

– Ну-ну, не волнуйтесь, – успокаивающе произнес действительный статский советник. – Когда вы должны явиться на бой?

– Завтра к вечеру.

– Отлично. В таком случае мы поедем туда на представление сегодня и все разузнаем. А вам завтра не нужно будет никуда идти.

Ковальский с тоской отвечал, что идти ему будет нужно, потому что он под залог паспорта уже взял аванс в сто франков и, более того, успел его проиграть.

– Но если вы так боитесь драться, зачем же вы согласились? – удивился Нестор Васильевич.

– Во-первых, потому что вы мне велели…

– А во-вторых?

Во-вторых, по мнению Ковальского, совершенно невозможно было отказаться от ста франков. Он полагал, что теперь, когда дело сделано, он имеет право выиграть сотню-другую франков. Но ему совершенно неожиданно почему-то перестало везти.

– И я все проиграл, – с горечью закончил Ковальский.

Нестор Васильевич улыбнулся. Ничего страшного, он даст Ковальскому сто франков и тот сможет при необходимости вернуть аванс, и не участвовать в побоище. Главное тут, что они узнали о самих боях.

– И вот еще что они сказали, – вспомнил Ковальский. – До завтрашнего вечера я могу ходить всюду свободно, но после первого боя должен будут остаться в казарме гладиаторов как минимум на неделю.

Загорский заинтересовался: а что за казарма? Марек пожал плечами – судя по всему, это место, где живут все гладиаторы между боями. Что-то вроде общежития.

– А зачем же им жить между боями в какой-то казарме? – удивился Нестор Васильевич.

– Вероятно, все дело в том, что подписывая договор, гладиатор обязуется провести по меньшей мере три боя, – отвечал Марек. – И устроители просто не хотят, чтобы он сбежал с первой же порцией денег.

– А паспорт? Вы ведь отдали в залог паспорт?

– Паспорт и новый выправить можно. Пришел в консульство, объявил, что его украли или просто потерял – и дело решено.

– Что ж, это разумно, – согласился Загорский. – Но, надеюсь, вам не понадобится участвовать даже в первом бою. Все, что нам нужно, мы выясним сегодня вечером. Вам же я советую запереться в номере и до завтра никуда оттуда не выходить.

Ковальский кивнул, но было видно, что он чем-то озабочен.

– В чем дело? – осведомился Нестор Васильевич.

Не может ли многоуважаемый пан Загорский в счет будущих гонораров дать ему хотя бы двести франков?

– Нет, – отрезал Загорский. – В противном случае вы отправитесь играть, проиграетесь, и попадете в очередные неприятности. Потерпите до завтрашнего вечера.

Сказав так, действительный статский советник отправил пана Ковальского в гостиницу, а сам вместе с Ганцзалином, взяв пролетку, отправился в Симье. Дорога им предстояла достаточно долгая, но они никуда не торопились – по словам Марека, представление начиналось только в десять вечера.

Путь до Симье оказался не только долгим, но и весьма извилистым. В этом не было ничего удивительного – в подобных местах, где возвышенности смыкаются с морем, дороги проходят не там, где хочется, а там, где их можно проложить.

Пока они ехали, солнце опустилось за горизонт, на небе высыпали звезды, стало прохладнее. Выпала вечерняя роса, от придорожной травы пошел благоуханный свежий аромат. Впряженная в пролетку лошадь неторопливо цокала по дороге копытами, возница нахохлился и со спины казался не человеком, а каким-то сказочным существом.

– Природа, – проговорил Ганцзалин, созерцая темную таинственную поверхность моря. – Скоро человек победит ее и поставит себе на службу. Из молний станут добывать электричество, реки потекут не под уклон, а куда им укажут, рыбы будут сами выпрыгивать из моря и ложиться на сковородку.

– Надеюсь, мы с тобой не доживем до этих страшных времен, – отвечал Нестор Васильевич. – Потому что это будет означать конец природе, а, значит, и человечеству.

Некоторое время ехали молча. Потом помощник спросил Загорского, слышал ли тот что-нибудь про древний цирк в Симье? Загорский отвечал, что это весьма известное место. В первом веке нашего тысячелетия древние римляне возвели на холме Симье город Цемене́лум. Говорят, случилось это еще при императоре Октавиане Августе. Шли столетия, Рим пал, город тоже был разрушен. Однако римляне возводили свои здания на славу, особенно те, которые были предназначены для развлечений и богослужений. Таким образом, кроме храмов, испытание временем выдержали еще и цирки, где люди сражались друг с другом и с дикими животными. Милый этот обычай, очевидно, решили возродить в двадцатом веке. Плебс, как обычно, требует хлеба и зрелищ – вне зависимости от того, что это за плебс: бедняки или миллионеры. Но есть зрелища благородные, вроде театра, а есть – варварские. Бои на потеху публике – зрелище дикарское, но, судя по тому, что человечество дичает все больше, за ними, очевидно, будущее. Состязательный инстинкт у человека в крови. Однако далеко не все готовы рисковать своим здоровьем и жизнью. А вот посмотреть, как это делают другие – такое развлечение всегда найдет своего зрителя.

Когда они подъехали к цирку, рядом с ним уже начала собираться нетерпеливая публика. Сама арена была овальной, точнее, представляла собой что-то вроде продолговатого треугольника и в темноте, слабо освещенная ацетиленовыми фонарями, казалась больше, чем была на самом деле. В длину цирк насчитывал футов пятьсот, в ширину – меньше четырехсот. Неплохо сохранившиеся трибуны вполне могли вместить несколько тысяч человек, однако нынче тут едва ли собиралось больше нескольких сотен.

Все входы в цирк сейчас были закрыты большими щитами, кроме одного, возле которого стояла охрана численностью около десяти человек.

– Однако тут все устроено с размахом, – заметил Нестор Васильевич и нельзя было понять, как он это сказал: с одобрением или с осуждением.

Они отпустили извозчика, который, узнав, что обратно они поедут в Монако, сказал, что будет ждать их до самого конца представления.

Загорский только кивнул в ответ: они были выгодными клиентами, потому что большинство зрителей сюда приехали из Ниццы, которая находилась совсем недалеко. За поездку же из Симье в Монако можно было запросить приличные деньги.

Ганцзалин куда-то исчез, и через пару минут вернулся обратно.

– Развлечение не из дешевых, – заметил он негромко, – входной билет стоит сто франков.

– Низменные страсти всегда обходились человеку дорого, – отвечал Загорский. – К счастью, мы можем себе позволить это диковинное развлечение. Тем более, что мы и не развлекаться сюда пришли, а по делу.

Зрителей с каждой минутой становилось все больше и, наконец, по невидимому сигналу распорядителей, их стали пускать внутрь. С деньгами люди тут расставались на удивление легко – сказывалась ли привычка к большим проигрышам или публика, действительно, была настолько состоятельна, что лишние сто франков не играли никакой роли, однако вскорости ближние к арене ряды на северной стороне были заняты.

Вдоль рядов ходили разносчики вина и закусок. Публика охотно раскупала их товар.

– Не следует нам выделяться из общей массы, уподобимся древним римлянам окончательно, – решил Загорский и купил пару бутылок вина и фунт нарезанного сыра. Однако велел Ганцзалину не слишком налегать на вино: неизвестно, как развернутся события дальше. Им вполне может потребоваться бодрый ум и быстрая реакция.

– Видимо, гладиаторов будут выпускать оттуда, – заметил помощник, который, несмотря на предостережения хозяина, тут же открыл свою бутылку и отпил оттуда изрядный глоток.

Загорский глянул на круглый низкий выход из подземелья, куда показывал Ганцзалин, и покачал головой: оттуда, скорее всего, выпускали зверей, а люди выходили с противоположной стороны. Сам помост, где предстояло сражаться будущим гладиаторам, был окружен чем-то вроде редкого частокола.

– Зачем это? – недоумевал Ганцзалин. – Чтобы не сбежали? Но тут в щели бегемот пролезет, не только человек.

Загорский в ответ только улыбался загадочно.

– Однако здесь темновато, – заметил китаец с неудовольствием, – что можно увидеть при таком освещении?

И действительно, несмотря на то, что полная луна светила во всю силу, ночь была слишком темной, чтобы в подробностях разглядеть детали предстоящего представления. Однако, как вскоре выяснилось, волновался помощник зря.

Протрубили трубы, и небольшая площадка для сражения оказалась в одно мгновение освещена сильным трепещущим светом. То, что Ганцзалин принял за частокол, оказалось воткнутыми прямо в землю смоляными факелами. Горели они ярко и ровно, идеально освещая площадку для боя.

– И все равно, – пробурчал китаец, – не понимаю, зачем устраивать бои посреди ночи?

– Вероятно, потому, что предприятие это не совсем законное и власти бы его не одобрили – отвечал Загорский, не отрывая взгляд от арены. – Впрочем, как показывает опыт, самые незаконные предприятия обычно организуют именно власти. Другое дело, что они все равно стараются это не афишировать.

Застучали барабаны, публика бурно зааплодировала, и из круглого выхода, который, по словам Загорского, предназначен был для диких зверей, на арену выбежали два гладиатора.

– Вот черт! – с досадой сказал действительный статский советник.

И в самом деле, тут было, чему огорчиться. С виду оба гладиатора вполне соответствовали древнеримской моде. Один из них, очевидно, изображал собой италийского гоплома́ха. Помимо короткой туники на нем были стеганые обмотки, защищавшие ноги, правое предплечье прикрывал специальный доспех-ма́ника, в левой руке он держал маленький щит, а в правой – копье. Второй, судя по одежде, относился к гладиаторскому сословию мурмилло́нов. От гопломаха его отличал прямоугольный щит и короткий меч-гла́диус в руке. Однако, разумеется, не внешний вид гладиаторов разочаровал Загорского.

– Я совсем забыл про шлемы! – воскликнул он.

И действительно, головы гладиаторов прикрывали шлемы. У гопломаха он был похож на средневековый испанский, забрало закрывало лицо, а у мурмиллона был шлем с гребнем в виде рыбы. Однако и его лица было не разглядеть, его закрывала плотная кожаная маска. Очевидно, маска эта выполняла функции, близкие к функции забрала – защищала лицо от случайных порезов и ран. Возможно также, что подобным образом гладиаторы хотели сохранить свое инкогнито – среди них могли быть люди высокого происхождения, настолько захваченные страстью к игре, что, понуждаемые этой страстью, решились стать гладиаторами. Так или иначе, лиц их было не разглядеть, а без этого все предприятие теряло смысл. Угадать среди сражающихся сына тайного советника С. по одной только фигуре было делом совершенно невозможным.

– Может быть, подождать? – спросил Ганцзалин. – А вдруг лица закрыты не у всех?

Однако лица были закрыты и у второй пары гладиаторов, и у третьей. После того, как одного из бойцов оглушили рукояткой меча, и его унесли с арены на носилках, но шлема при этом так и не сняли, действительный статский советник понял, что больше тут делать нечего.

– Довольно, – решительно сказал Нестор Васильевич. – Можно сидеть так до морковкина заговенья – и без всякого толку притом. Однако у меня появилась одна идея.

Они выбрались с трибун и быстро покинули цирк, сопровождаемые удивленными взглядами охраны. Отойдя ярдов на двадцать от входа, Загорский и Ганцзалин остановились.

– Помнишь, Ковальский говорил, что гладиаторов содержат в какой-то казарме рядом с цирком, пока они не выйдут на бой условленное количество раз? – спросил хозяин.

Ганцзалин кивнул: да, было такое.

– Значит, надо попробовать найти эту казарму и проникнуть в нее, – заключил действительный статский советник.

* * *

Неподалеку располагалась гостиница, однако ее действительный статский советник отмел сразу. Во-первых, гостиница на казарму совсем непохожа. Во-вторых, номера в гостинице стоят солидных денег, да и соседство гладиаторов с обычными постояльцами может вызвать у тех некоторые вопросы. Искать нужно что-то попроще.

Домов поблизости было не так уж много, и среди них только один во внешнему виду как-то подходил под место, где могло жить сразу некоторое количество молодых мужчин. Это было длинное серое кирпичное здание, окруженное забором и с решетками на окнах. Больше всего оно, действительно, походило на воинскую казарму. Посидев некоторое время в засаде, Загорский и Ганцзалин убедились в том, что это как раз то, что им нужно – именно сюда после боя, сопровождаемые охраной, возвращались с арены гладиаторы.

– Нужно дождаться, когда представление кончится, и все гладиаторы вернутся назад, – шепнул Ганцзалин. – После этого мы проникнем внутрь и отыщем Платона Николаевича.

Однако простой этот и очевидный план не показался Загорскому ни простым, ни очевидным.

– Дьявол, как известно, в деталях, – хмуро заметил он. – А здесь деталей слишком уж много. Во-первых, дом охраняется и, судя по всему, охраняется как снаружи, так и изнутри. У пары охранников подозрительно оттопыриваются карманы пиджаков. Скорее всего, там пистолеты и значит, охрана готова пустить оружие в ход. У нас же, кроме голых рук, ничего пока нет.

Ганцзалин заявил, что раньше они не раз справлялись одними голыми руками.

– Раньше у нас были другие задачи, – отвечал действительный статский советник. – Одно дело – просто уничтожить противника, и другое дело – проникнуть внутрь и среди множества людей обнаружить того, кто нам нужен. Любой шум сорвет наше предприятие. Это, не говоря уже о том, что даже если мы проникнем внутрь сквозь охрану, внутри нас тоже будут ждать люди, которые, скорее всего, наше появление воспримут как вторжение. Нам придется вступить в бой, и это сорвет все предприятие.

Он умолк и задумался. Нет, план с насильственным проникновением в казармы не годился.

– Тогда что? – спросил Ганцзалин.

Загорский поглядел на него и неожиданно улыбнулся. Ответ нашелся легко и был он проще простого. Если нельзя проникнуть в казармы силой, надо попасть туда на законных основаниях. Тем более, что у них уже есть завербованный в гладиаторы пан Ковальский. Надо будет только показать ему фотокарточку Платона Николаевича, чтобы, попав в казармы в качестве гладиатора, он сразу бы его узнал. Остальное – дело несложной техники.

Однако у пана Ковальского на этот счет был совершенно иной взгляд.

– Гладиатором? – переспросил он, когда они, вернувшись, постучались в его номер посреди ночи, и он, заспанный, открыл им дверь. – С мечами, с копьями, со щитами? Да меня там просто убьют. Это из-за вас я подписал ту проклятую бумагу! Это вы мне велели проиграться и соглашаться на все их предложения! Но вы обещали, что мне не нужно будет идти на бой. Вы обещали дать мне сто франков, чтобы я вернул им задаток.

– А еще я обещал в случае удачного исхода дела дать вам три тысячи франков на казино, – напомнил Загорский.

– Шесть, – отрезал поляк, – шесть тысяч и ни сантимом меньше.

– Хорошо, шесть, – согласился действительный статский советник. – Однако в таком случае вам придется отправиться в гладиаторские казармы и найти там Платона Сергеевича.

– Нет! – закричал пан Марек, и светлые глаза его налились кровью, как у быка. – Нет, нет и еще раз нет! Если я туда сунусь, наружу меня больше не выпустят. Меня зарежут, как свинью и пустят на польский холодец[8]. Вы сами говорили, что одного гладиатора унесли на носилках. Может быть, он уже на том свете. Вы слышали про здешнее кладбище самоубийц?

Нестор Васильевич удивился: при чем тут кладбище самоубийц? При том, запальчиво отвечал Ковальский, при том, что никто не знает, кто на самом деле там похоронен. Может быть, там лежат не только самоубийцы, но и убитые гладиаторы. Дешевле и проще закопать человека, чем выплатить ему его законные деньги.

Загорский и Ганцзалин обменялись озадаченными взглядами. Идея, высказанная Ковальским, как ни странно, казалась вполне здравой. Однако, поразмыслив несколько секунд, действительный статский советник покачал головой.

– Едва ли, – сказал он, – едва ли они стали бы убивать гладиаторов, чтобы не платить им гонорар. По сравнению с тем, что они зарабатывают на билетах, это ничтожная сумма.

Китаец, однако, с ним не согласился.

– Одна старушка – двадцать копеек, пять старушек – рубль, – сказал он с хитрым видом.

Загорский нахмурился: что значит сия загадочная максима?

– Речь о сочинении господина Достоевского «Преступление и наказание», – отвечал Ганцзалин. – Там студент убивает старушку-процентщицу, надеясь найти у нее в доме много денег. Однако ничего толкового не находит, точнее, находит не то, на что рассчитывал. Прочитав эту книгу, народ русский задался моральным вопросом: за какую сумму можно убить старушку, а за какую – не стоит и руки марать? Мнения разошлись. Одни говорили, что, например, за двадцать копеек точно не стоит, а другие им возражали, говоря, что одна старушка – двадцать копеек, а пять старушек – уже рубль…

– Вот именно! – закричал пан Марек. – Не хочу я быть старушкой, которую убьют за двадцать копеек, да и ни за сколько не хочу. Дайте мне мои шесть тысяч, и я тут же уеду отсюда, даже в казино играть не стану!

Загорский с помощником умолкли. Проблема, перед которой они встали, казалась трудно разрешимой. Не было ничего проще, как проникнуть в казармы под видом гладиатора. Однако пан Марек к роли гладиатора оказался совершенно не готов.

– Может быть, напоить его? – спросил Ганцзалин. – В пьяном виде, он, кажется, гораздо бойчее.

Нестор Васильевич пожал плечами.

– Но кто же пустит его в пьяном виде на арену? Это во-первых. Во-вторых, в пьяном виде он себя не помнит. Он впадет в неистовство, его опять потащат в участок, а задание он так и не выполнит… Нет, здесь нужно что-то другое.

И тут в голову Ганцзалину пришла блестящая мысль. Совершенно, надо сказать, неожиданно.

– Что значит – неожиданно? – китаец поглядел на хозяина с некоторой обидой. – Мне довольно часто приходят в голову отличные мысли.

– Ну, хорошо-хорошо, – согласился Загорский. – Блестящая мысль пришла тебе в голову совершенно ожидаемо. Так что это за мысль такая, позволь узнать?

– Нужна подмена, – сказал Ганцзалин.

Ход его рассуждений был прост и убедителен. Ковальского в гладиаторы вербовал обычный охранник, едва ли он помнит его в лицо, да и вряд ли он сам стоит на проверке в казармах. В паспорте, который взяли в залог, фотографии Ковальского нет, зато его фамилия наверняка есть в списках и в договоре. Следовательно, имея договор на руках, вполне можно назваться Ковальским, и вместо него отправиться биться на арену.

– Великолепная мысль, – сказал Ковальский, – и очень гуманная к тому же. Благословляю вас, господа, погибнуть в бою вместо меня.

Однако мысль эта неожиданно понравилась и Нестору Васильевичу.

– Да, это выход. Осталось только понять, кто из нас двоих заменит пана Марека.

Ганцзалин сказал, что он вполне мог бы заменить, но он с его разрезом глаз мало похож на поляка. Очевидно, за дело придется взяться самому хозяину.

– Прекрасно, господа, – проговорил пан Марек, зевая, – а теперь позвольте мне отправиться спать. У меня сегодня был ужасно нервный день, мне нужен отдых, иначе назавтра вместо меня вы получите ходячий труп.

– Договорились, – отвечал Загорский. – Завтра мы зайдем за вами в восемь утра.

Марек переменился в лице.

– В восемь? – переспросил он жалобно. – Давайте хотя бы в одиннадцать! Все-таки я шляхтич, а не землепашец и в жизни не вставал раньше двенадцати. Вы знаете, как трудна жизнь состоятельного человека? Эти кутежи до рассвета, эти барышни, которые буквально рвут вас на части, не говоря уже про все остальное. Если в сердце вашем осталось хоть немного человеколюбия, позвольте мне встать в одиннадцать.

– Согласимся на компромиссе, – кивнул Нестор Васильевич. – Мы зайдем за вами завтра ровно в восемь пятнадцать.

У Марека вытянулось было лицо, но тут, судя по глазам, его посетила какая-то мысль, и он с неожиданной легкостью согласился.

– В восемь пятнадцать – так в восемь пятнадцать, – сказал он, – но только не раньше.

Такая покладистость насторожила действительного статского советника. Он посмотрел на поляка и все прочел в его бесхитростных светлых глазах.

– Только не вздумайте сбежать, – строго сказал Загорский. – Вы же помните, что в случае успешного завершения дела вас ждет три тысячи франков…

Пан Ковальский при этих словах омрачился.

– Ах, черт, – сказал он. – Я совсем забыл про деньги… Только не три, а шесть!

– Обсудим это завтра, – кивнул Загорский, и они с Ганцзалином покинули номер своего незадачливого товарища.

Помощник Загорского выглядел озабоченным: не сбежит ли, действительно, Ковальский?

– Не сбежит, – отвечал Нестор Васильевич. – Во-первых, мы обещали ему деньги, а он, как всякий игрок, не упустит возможности снова посетить казино. Во-вторых, бежать ему незачем, я же сказал, что пойду на бой вместо него. И в-третьих, даже если убежит, ничего страшного не случится – больше он нам не нужен, теперь мы справимся и без него.

Глава шестая

Балерина и импресарио

На следующее утро они все втроем сидели на веранде небольшого кафе и, не торопясь, пили кофе с круассанами.

– Вы уже старый человек, вам, вероятно, лет сорок пять, – говорил пан Марек Загорскому, отпивая кофе микроскопическими глотками и щурясь от удовольствия, словно мартовский кот. – Неужели же вы не боитесь идти на это гладиаторское побоище? Я – молод, к тому же сорви-голова и потомственный шляхтич, но даже мне становится дурно при одной мысли, что кто-то может украсить мою физиономию синяком. А в этом чертовом цирке, судя по тому, что вы рассказывали, дело может закончиться куда страшнее. Неужели вам ни капельки не страшно?

Нестор Васильевич отвечал, что ему нисколько не страшно. Во-первых, ему не сорок пять лет, а пятьдесят семь.

– Но и в пятьдесят семь хочется жить, – возразил Марек.

Во-вторых, продолжал Загорский, не обращая внимания на реплику собеседника, среди этих гладиаторов, насколько он может судить, нет ни одного профессионала – с оружием своим они обращаются весьма варварски.

– Ну, чтобы со всего маху ударить мечом по голове или ткнуть копьем в горло, особенной сноровки не требуется, – снова перебил его пан Ковальский.

– Но и отбить такой удар легче легкого, – заметил Ганцзалин. – Если, конечно, вы умеете обращаться с холодным оружием. А мой господин это умеет прекрасно.

– Кстати, о боях, – перебил его Нестор Васильевич, обращаясь к Ковальскому. – Будьте добры, отдайте мне ваш договор, чтобы я мог предъявить его, когда отправлюсь на бой.

Марек неожиданно заколебался. Если он отдаст договор Загорскому, как же он сможет получить свой законный гонорар, не говоря уже про паспорт?

Загорский и помощник обменялись веселыми взглядами.

– Никак не сможете, – с улыбкой отвечал действительный статский советник. – Драться от вашего имени буду я, значит, и гонорар тоже я получу.

На лице пана Марека установилось такое паническое выражение, что Ганцзалин не выдержал и хмыкнул.

– Но после того, как я получу ваш гонорар, – продолжал действительный статский советник, – я отдам его вам весь до последнего сантима. И паспорт, конечно, тоже.

Ковальский кивнул. Конечно, он верит господину Загорскому, как самому себе. Но, разумеется, ему бы хотелось каких-то гарантий. Потому что если господина Загорского убьют прямо на арене, кто вернет пану Ковальскому его деньги после того, как они оплачут безвременную смерть действительного статского советника и предадут его тело земле?

– В случае моей смерти деньги вам вернет Ганцзалин, – отвечал Нестор Васильевич. – Его я назначаю своим душеприказчиком.

Услышав такое, Ганцзалин приосанился и стал бросать по сторонам гордые взгляды, так, чтобы сразу было ясно, что за столиком сидит не просто китаец прищуренный, а ни много ни мало душеприказчик его превосходительства.

Поляк, однако, только глазами заморгал. Нет, он, конечно, верит господину китайцу, как самому себе, но тут тоже нужны гарантии. Что, если господин китаец просто возьмет и сбежит с деньгами обратно в Китай? Что делать в таком случае?

Вопрос этот неосторожный привел в неистовство господина китайца. Он, Ганцзалин, украдет деньги хозяина? Да скорее Монте-Карло уйдет под воду со всеми своими игровыми столами и крупье, скорее луна упадет на землю и придавит глупого Ковальского, скорее вселенная взорвется и разлетится на множество мелких кусочков!

– Вы, пан Ковальский, уж слишком подозрительно смотрите на мир, – заметил действительный статский советник. – Я понимаю, вас обыграли и обштопали, однако, уверяю вас, мир не состоит из одних только жуликов.

Пан Марек только горько усмехнулся. Он пока знает только одно исключение из этого правила – и это исключение он видит по утрам, когда бреется.

– Да, господин Загорский, приличного человека нынче увидишь только в зеркале, – с горечью констатировал он.

Нестор Васильевич несколько нетерпеливо пожал плечами. В любом случае, у Ковальского не остается другого вывода, кроме как поверить ему и Ганцзалину на слово. С этими словами действительный статский советник столь решительно протянул руку, что пан Марек безропотно отдал ему несколько отпечатанных на машинке листков.

– Прекрасно, – сказал Нестор Васильевич, пряча договор в карман, – самое главное мы сделали. Остальное – забота Фортуны, на которую у нас есть все основания рассчитывать.

Китаец кивнул. Это точно, с Фортуной они давно на короткой ноге… Однако рассказать про их отношения с Фортуной Ганцзалин не успел: разговор их был прерван совершенно неожиданным образом – за спиной Загорского раздался мягкий, несколько жеманный баритон.

– Нестор Васильевич, ты ли это?

Услышав этот голос, действительный статский советник на миг сморщился, как от зубной боли, но спустя секунду лицо его приобрело приветливое выражение и он обернулся назад.

– Серж, – проговорил он и на лице его заиграла широкая улыбка, – Серж, я просто счастлив тебя здесь видеть!

На Загорского, кокетливо наклонив голову вбок, глядел моложавый пухлощекий мужчина лет сорока с небольшими усиками и зачесанными наверх волосами.

– Ты счастлив видеть меня в этом гнезде порока и разврата? – скорчив гримаску, переспросил загадочный Серж. – Меня, чей монашеский образ жизни известен всему свету? Меня, самого скромного из всех мировых импресарио? А ты не хочешь спросить, что я вообще здесь делаю?

– Конечно, дорогой мой, именно это я и хотел спросить, – тут же исправился действительный статский советник, – что ты делаешь в этом ужасном гнезде порока и всяческого разврата?

– То же, что и всегда – кладу свою жизнь на алтарь искусства, – с печальной миной отвечал собеседник.

Нестор Васильевич поднялся со стула, и они с Сержем тепло обнялись. При этом, кажется, Серж держал в своих объятиях Загорского несколько дольше, чем того бы тому хотелось.

– О, какие мышцы, ты в прекрасной форме! – восхитился Серж. – Как жаль, что ты в свое время не занялся балетом серьезно, уверяю тебя, ты бы и по сей день танцевал.

– Для полного счастья мне не хватало только стать балетным танцовщиком, – шутливо отвечал Загорский и повернулся к Ковальскому и Ганцзалину. – Позвольте, господа, представить вам гениального антрепренера, создателя «Исторических русских концертов» и непревзойденных «Русских сезонов» Сергея Павловича Дягилева!

– Ну-ну, можно просто Серж, без чинов, без званий, – благодушно отвечал Дягилев. – Что ж, твоего китайца я помню, а это что за прекрасное дитя?

– Разреши представить тебе польского шляхтича Марека Ковальского, – проговорил Нестор Васильевич, незаметно подмигнув Ковальскому.

– О, шляхта, – восхитился Сергей Павлович, – я обожаю шляхту! Эта древняя кровь и вечно юный азарт в глазах, этот непобедимый дух и прекрасные, несокрушимые тела. Ешче Польска нье сгинела[9], не так ли, пан Ковальский? У меня есть один знакомый поляк… Да, знакомый, или, точнее сказать, близкий друг. Его зовут Вацлав Нижинский. Вы, может быть, слышали про него, он солист балета.

Слегка ошеломленный таким напором, Марек отвечал, что он не обязан знать всех поляков на свете, но Нижинского он, разумеется, знает, ведь это звезда русского балета.

– И не просто балета, – перебил его Серж, – а балета Дягилева! Слышишь ли, Нестор, я думаю так назвать свою антрепризу. Балет Дягилева, по-моему, звучит, а ты как думаешь?

Загорский отвечал, что звучит великолепно. Но, в самом деле, что привело Сержа в Монте-Карло?

Дягилев улыбнулся, очень довольный.

– Князь Альбер, – сказал он, – был на моих русских сезонах в Париже. Они произвели на него такое впечатление, что он хочет в будущем году увидеть их у себя в Монако. И я приехал, так сказать, на разведку – посмотреть зал, послушать акустику, дать кое-какие рекомендации, ну, и так далее. И вот сюрприз – приезжаю в Монте-Карло и вижу тебя. Ну, признайся, могла ли быть встреча приятнее?

Нестор Васильевич улыбнулся, всем своим видом показывая, что более приятной встречи и представить себе трудно.

– Скажи, а ты приехал сюда один? – вдруг спросил он с некоторым напряжением в голосе, глядя куда-то мимо импресарио.

– Нет, я приехал не один, – отвечал Дягилев, – я привез тут одну козочку, чтобы она, так сказать, потоптала здесь травку, прежде, чем явится все стадо баранов из кордебалета. Здесь она выступает своего рода экспертом… Однако где же она, ведь только что была тут?

Он завертел головой, пытаясь отыскать потерянную спутницу, но Загорский уже и сам ее увидел. В некотором отдалении от них на скамейке сидела молодая женщина лет двадцати пяти, и, кажется, изо всех сил старалась слиться с окружающим фоном. Загорский в один миг охватил взглядом нежный профиль, гладко зачесанные каштановые волосы, тонкий, почти полупрозрачный силуэт, светлое платье и стройные икры, выглядывающие из-под него, и изящные балетные ручки, как будто только что завершившие арабеск.

С такого расстояния нельзя было разглядеть ее глаз, но Загорскому это было и не нужно, он и так знал, что глаза у женщины серые, он помнил каждую черточку ее лица и каждый изгиб ее тела, как будто они расстались только вчера.

– Светлана Александровна! – закричал Дягилев. – Что вы там делаете, идите сюда!

И ворчливо повернулся к Нестору Васильевичу: с этими балетными барышнями одна беда, не зря говорят, что у танцовщиц все мозги ушли в пуанты. Однако что делать, примы все заняты, пришлось взять с собой корифейку[10]. Несколько лет назад она подавала большие надежды, исполняла сольные партии в Императорском балете, но потом вдруг словно сломалась. Говорили о какой-то несчастной любви, каком-то расставании… Но если спросите его, Дягилева, то какая, между нами, говоря, может быть у балерины любовь? Балетные к любви не приспособлены – так, скитания от одного покровителя к другому. Исключение составляют только мужчины, вот, например, Ваца Нижинский. Этот умеет любить как никто, уж ему можете поверить! А балерины – нет, тут что-то другое…

Тем временем Лисицкая подошла к ним почти вплотную. При виде ее Загорский, Ганцзалин и Ковальский поднялись со стульев как бы по невидимой команде.

– Позвольте представить, – Дягилев сделал некий округлый и слегка небрежный жест, призванный, с одной стороны, обратить внимание присутствующих на предмет в платье, с другой стороны, подчеркнуть невеликую значимость этого предмета, – наша танцовщица Светлана Александровна Лисицкая, прошу, так сказать, любить, и все остальное…

– Здравствуйте, господа, – проговорила она ровным голосом, скользнув взглядом по лицам стоявших перед ней мужчин. Ни единый мускул не дрогнул на этом лице даже в тот миг, когда глаза ее встретились с глазами Загорского, да и сам действительный статский советник ничем не выдал своих чувств.

Из тех, кто присутствовал при этой безмолвной сцене, о происходящем мог догадываться только Ганцзалин, да и то не до конца. Совершенно непонятно было, что делать дальше, но, по счастью, Дягилев заявил, что он хочет угостить всех присутствующих в каком-нибудь приличном ресторане, потому что это кафе совершенно не подходит для людей со вкусом и непонятно, что здесь делает такой утонченный человек, как его старинный друг Нестор Загорский.

Решивши так, Сергей Павлович немедленно подхватил под ручку ошалевшего от его напора Марека и повлек за собой на заклание, словно того самого барана из кордебалета. Следом за ними деликатно устремился Ганцзалин, отделив, таким образом, их от Загорского и Лисицкой, которые воленс-ноленс остались теперь стоять лицом к лицу.

– Позволь предложить тебе руку, – после небольшой паузы сказал Нестор Васильевич.

Что-то дрогнуло в ее лице.

– Это лишнее, – сказала она сухо, и пошла чуть впереди, саженях в десяти от Ганцзалина, который, несмотря на свою деликатность, все-таки время от времени поглядывал назад, чтобы понять, что там происходит.

С полминуты они шли молча, и молчание это было невыносимо для обоих.

– Как ты поживаешь? – наконец спросил Загорский. – Или мне теперь следует говорить: как вы поживаете?

– Это неважно, говори, как хочешь, – отвечала она, глядя куда-то в сторону.

Чуть заметная невеселая улыбка скользнула по губам действительного статского советника.

– Так как ты поживаешь?

Поживала она в целом неплохо. Да, лучшие годы были позади, но поклонники еще помнили ее в сольных ролях и даже в кордебалете приветствовали так, как не всякую приму приветствуют. Вот и Дягилев предложил ей участие в своих сезонах, а это значит, что она будет танцевать рядом со звездами мирового балета. Может быть, все-таки станет примой.

Загорский, однако, так не думал. И дело было не в ее способностях – по таланту, пожалуй, она никому не уступит. Дело было в Дягилеве. Он недолюбливал балерин, терпел их только для дела, для всех этих богатых меценатов – любителей стройных ножек. Сергей Павлович искренне полагал, что будущее балета – за мужчинами-танцорами вроде Вацлава Нижинского. Взгляд этот был по-своему революционен: танцоры, которые раньше были почти что сценической мебелью, чем-то вроде подставки для партнерш, и которым доверялись только поддержки, должны были, по мысли Дягилева, занять главное место на балетной сцене.

Конечно, когда речь шла о мировых знаменитостях вроде Анны Павловой или фаворитках венценосных особ вроде Кшесинской, тут импресарио вынужден был терпеть, но заниматься сравнительно молодыми и не слишком известными танцовщицами было совершенно не в его духе. Использовать их в своих целях – это пожалуйста, но и не более того. Если он не обожал балерину или танцовщика, как свое собственное дитя, он использовал человека, выжимал его досуха и выбрасывал вон, не думая, что когда-нибудь так же поступят и с ним самим. Духи-покровители искусства мстят за пренебрежение к своим любимцам и мстят жестоко. Впрочем, говорить это Сержу было бы бессмысленно, он слушал только себя.

Можно было бы, конечно, замолвить перед ним словечко за Светлану, но это был бы пустой труд. Нежность и доброту она сочетала с необыкновенной гордостью и ни от кого не приняла бы помощи – тем более, от Загорского.

Ничего этого, разумеется, действительный статский советник не сказал, просто молча шел по пятам за Лисицкой и глядел в ее идеально прямую балетную спину.

– Ну, а ты? – наконец сказала она, не оборачиваясь. – Все так же в своих детективных делах по самые уши?

Загорский усмехнулся. Она нашла очень точное определение: по уши в делах, это то самое состояние, в котором он пребывает, причем пребывает безостановочно.

– А как все остальное? – спросила она безразличным тоном.

Он пожал плечами. Под всем остальным она, вероятно, разумеет его личную жизнь? Если так, то тут ему гордиться нечем. Он живет практически как монах, но не в том смысле, как это разумеет Дягилев, а в буквальном.

– И жениться ты, конечно, не собираешься? – спросила она все так же безразлично.

Нет, жениться он не собирался. Светлана прекрасно знает, что он бы давно женился, если бы имел такую возможность. Но его профессия…

– Ах, Боже мой, – воскликнула она с досадой. – Опять ты про свою профессию! Но кроме профессии есть же еще и жизнь, жизнь! А жизнь случается только однажды, почему ты не хочешь этого понять?

Он промолчал. Он понимал, о чем она. Эти разговоры уже велись между ними несколько лет назад, когда они еще были вместе. Слышать эти слова снова и снова было ему нестерпимо. Светлана не могла понять, что его профессия и есть его жизнь. Этого не мог понять даже Ганцзалин с его дурацкими идеями о женитьбе. Этого, по большому счету, не мог, наверное, понять и сам Нестор Васильевич. Он просто чувствовал, что тихий семейный очаг – это не для него, у него в жизни есть какая-то иная миссия, миссия, значения которой он пока еще не осознал.

– Впрочем, зачем тебе жениться, – язвительно продолжала Лисицкая, – ты и так хорош. Жена помешала бы амурным приключениям нашего монаха. Однако позволь заметить, что возраст не пощадил и тебя.

Он пожал плечами: возраст никого не щадит, исключая, может быть, только саму Светлану.

– Ах, я не о том, – отмахнулась она, – ты по-прежнему выглядишь прекрасно. Знаешь, в чем проявляется возраст мужчины? В смене его предпочтений. Раньше ты предпочитал приличных женщин, а сейчас довольствуешься, как бы это помягче выразиться… дамами полусвета.

Тут действительный статский советник изумился не на шутку. То есть как это – предпочитает? Почему она так решила?

– Ах, – сказала Лисицкая, не скрывая досады, – не я решила, а видно невооруженным взглядом. Или ты будешь утверждать, что мадемуазель в фиолетовом, которая тебя преследует по всему Монако, это порядочная женщина?

Тут Нестор Васильевич слегка покраснел. Это не то, что она думает. Он просто оказал мадемуазель Моник одну услугу, и она…

– Одну услугу! – перебила его Лисицкая. – Теперь это так называется! Но точно ли ты оказал ей услугу? Или, может быть, наоборот? И во сколько эта услуга тебе обошлась – по прейскуранту или особому счету?

– Ничего она мне не стоила… – начал было Загорский, но тут же и умолк, сообразив, что Лисицкая, кажется, все-таки подцепила его на крючок. Как это женщинам удается мимоходом перехитрить любого почти мужчину – исключая только совершенных негодяев? Может быть, потому, что мы любуемся их красотой, нежностью, добротой и совершенно забываем, что женщины – тоже люди, со всеми присущими людскому племени недостатками.

– Молчи, – сказала Светлана, – молчи, и не оправдывайся. Тем более, что между нами давно ничего нет, и это вообще не мое дело – измерять глубину твоего падения.

Нестор Васильевич не выдержал и улыбнулся. Если она хотела вызвать в нем чувство вины, то с последней фразой, пожалуй, вышел перебор. Она, видимо, тоже это почувствовала, потому что оглянулась на него и, сузив глаза, бросила:

– Что ты тащишься сзади хвостом, как гимназист за знатной дамой? Будь любезен, возьми меня под руку.

Действительный статский советник не возражал. Он поравнялся с барышней и предложил ей руку. Полузабытое сладкое чувство охватило его, когда маленькие пальчики скользнули к сгибу его локтя. Они уж больше ничего не говорили, а просто неторопливо шли следом за Ганцзалином, который, в свою очередь, влекся в фарватере Дягилева, пытавшегося светским разговором очаровать пана Марека. Пару раз тот оглядывался назад, отчаянным взглядом прося у действительного статского советника помощи, но натыкался только на осклабленную физиономию Ганцзалина, который уж точно ничем бы ему не помог, даже если бы захотел.

– Откуда ты знаешь про мадемуазель Моник? – спросил Нестор Васильевич.

Лисицкая пожала плечами: она видела ее своими глазами. Видела, как та сопровождала Загорского, а потом незаметно следила за ним.

– Следила? – удивился Загорский. – Странно… Я думал, она не хочет меня видеть.

Тут он спохватился: а как давно в Монте-Карло находится сама Светлана? И почему она раньше к нему не подошла?

Та посмотрела на него в упор: а зачем? Мало, что ли, вокруг него симпатичных барышень?

Он нахмурился и умолк. Весь оставшийся путь они проделали молча…

Обед в ресторане проходил под темпераментные обещания Дягилева покорить не только Европу, которую он уже считал своей, но также и Америку, и вообще все пять континентов земного шара.

– Пятый континент – Антарктида, – несколько язвительно заметил действительный статский советник. – Кого ты там намерен покорять – пингвинов?

Дягилев даже обиделся на такое. А что же – пингвины, по мнению Загорского, не способны чувствовать прекрасное? Это красивые, грациозные животные и балет, не говоря уже про оперу, они поймут куда лучше, чем какие-нибудь медведи или толстокожие бегемоты.

– А, впрочем, черт с ними, с пингвинами, – сам себя оборвал импресарио и глаза его сделались мечтательными. – Мне бы не пингвина, мне бы какого-нибудь восточного набоба очаровать – вот это был бы прорыв!

Нестор Васильевич только головой покачал: на его вкус, уж лучше перед пингвинами балет представлять. Да и зачем Дягилеву какой-то набоб?

– Деньги, дорогой мой Нестор – тот самый презренный металл, которого нам все время недостает, – отвечал Дягилев. – Поверишь ли, я гол, как сокол, а подлинное искусство требует серьезной финансовой подпитки.

С этими словами он лихо отправил в рот кусочек черного трюфеля.

Ближе к десерту Дягилев взглянул на часы и вдруг вспомнил, что его уже ждет руководство здешней оперы, и он безбожно опаздывает на встречу. Пожав руку Загорскому и послав воздушный поцелуй пану Ковальскому, он подхватил Лисицкую и растворился, как растворяется туман над утренней рекой. Лисицкая, кажется, хотела бы еще остаться, но противоречить патрону не могла и покорно исчезла вместе с ним.

– А за обед, между прочим, не заплатил, – ворчливо заметил Ганцзалин, проводив взглядом экстравагантного антрепренера.

При этих слова пан Марек, жевавший куропатку, замер с открытым ртом и с некоторым страхом поглядел на Загорского.

– Ничего, – успокоил его тот, – за обед заплатить у нас денег хватит.

Ободренный таким образом, пан Ковальский заработал челюстями с удвоенной силой…

Закончив трапезу, они решили прогуляться по набережной. Правда, Ковальский неожиданно заявил, что у него есть какие-то срочные дела, и он вынужден покинуть приятную компанию.

– Куда это он пошел? – полюбопытствовал помощник, провожая взглядом незадачливого пана Марека.

Нестор Васильевич только плечами пожал.

– В казино, разумеется, куда еще он мог тут пойти, не в оперу же, в самом деле.

– А откуда деньги, – удивился китаец, – он же все проиграл!

Действительный статский советник заметил, что Ганцзалину в его возрасте нельзя быть таким легковерным. Это им Ковальский сказал, что все проиграл, а на самом деле вполне мог припрятать со вчерашнего дня пару-другую пляков: вполне достаточно, чтобы сделать несколько ставок в казино.

– Опять впадет в буйство, – обеспокоился помощник, – снова надо будет его вытаскивать из участка.

– Не впадет, – отвечал Загорский, окидывая рассеянным взглядом террасу, полную гуляющей публики, и сияющий синевой горизонт. – Для этого ему надо выпить как следует, а вот на выпивку у него денег точно нет. Это во-первых. Во-вторых, даже если он и попадет в неприятности это, как ни печально, уже не наше дело: мы от него добились всего, что нам было потребно.

Тут за спиной у него раздался решительный девичий голос:

– Господа… Господа!

Они обернулись. Саженях в пяти от них стояла совсем юная барышня в светло-голубой юбке и таком же жакете. Ее хорошенькую русую головку венчала шляпка с серой лентой, светло-голубые глаза смотрели просительно.

– Нынче какой-то парад женского сословия, – негромко проворчал Ганцзалин. – Нас просто взяли в осаду.

– Пожалуй, – согласился Нестор Васильевич, с интересом оглядывая барышню. – Скажи, а разве мне нравятся кудрявые женщины?

Помощник отвечал, что хозяину нравятся все и всякие женщины, исключая разве что совершенно лысых.

– Не знал этого за собой, – удивился Загорский.

– Век живи, век учись, – заметил китаец.

Но хозяин его уже не слушал, он подошел к барышне и учтиво осведомился, чем он может ей помочь. Оказалось, что мадемуазель Женевьев действительно очень нужна была помощь. Ее дед – инвалид, он передвигается в коляске. Он очень любит сидеть на берегу моря, но здесь трудный съезд, есть ступени и нужна чьи-то сильные руки, чтобы помочь ему спуститься к береговой линии.

С этими словами барышня обернулась назад и помахала рукой. Сидевший в некотором отдалении на кресле-каталке чрезвычайно пожилой господин в шляпе-канотье с седыми, как снег, чуть вислыми усами, с трудом поднял вверх подагрическую руку – очевидно, в знак приветствия.

– Простите, что обременяю вас такой странной просьбой, – продолжала Женевьев, – вас ведь двое и вам, наверное, не так трудно будет спустить кресло вниз, к морю.

– Совершенно нетрудно, – действительный статский советник был сама любезность. – Для этого даже не понадобится два человека. Мой помощник Ганцзалин очень силен и способен сам снести вашего родственника к морю без всякой моей помощи.

И Нестор Васильевич устремил на китайца выразительный взор. Тот недовольно крякнул, однако безропотно впрягся в кресло и повез его вниз, к пресловутым ступеням.

– Человечество совершенно не думает об инвалидах, – заметила барышня, устремляясь следом за Ганцзалином.

– Человечество вообще ни о чем не думает, это не в его правилах, – отвечал Загорский. – Между прочим, я вас узнал.

Она взглянула на него с удивлением и даже чуть замедлила шаг: что значит – он узнал? Она совершенно уверена, что они незнакомы. Действительный статский советник, однако, был уверен в обратном. Пару дней назад на берегу моря устраивали стрельбы по беззащитным голубям. И она тогда подошла и дала пощечину стрелку.

Мадемуазель Женевьев вспыхнула.

– Вы меня осуждаете?

– Ничуть не бывало, – спокойно отвечал Загорский, – напротив, рукоплещу от всего сердца. Люди слишком жестоки к братьям нашим меньшим, причем часто жестоки без всякого повода. В конце концов, можно понять, когда человек охотится для пропитания – но из чистой забавы?

– Постойте! – перебила она его и, запрокинув голову, смотрела теперь снизу вверх, и он заметил, что у нее курносый нос и на носу – веснушки, как это бывает у детей. – Я, кажется, вспомнила. Когда я дала пощечину этому негодяю, он хотел ударить меня в ответ. Но кто-то перехватил его руку. Я не уверена… но мне кажется, что это были вы.

Загорский согласился: это и в самом деле был он. Девушка посмотрела на него с каким-то новым интересом.

– Я должна вас поблагодарить. Не знаю, что со мной стало бы, если бы этот мерзавец на самом деле пустил в ход кулаки.

– Не стоит благодарности, – рассеянно отвечал Нестор Васильевич, поглядывая вперед, где его помощник, кряхтя, перетаскивал через ступени кресло вместе с его хозяином и ставил его на песок.

Барышня глянула в ту же сторону и ахнула: боже мой, как это ему удалось? Она подбежала к Ганцзалину, стала извиняться, что заставила его тащить на себе такой непомерный груз. Тот лишь рукой махнул – ничего, ему не трудно.

– О, вы настоящий Геркулес! – сказала она с восхищением.

Помощник Загорского заулыбался во все зубы: похвала столь юной и очаровательной особы была ему приятна. Загорский хмыкнул – похоже, Ганцзалин собирается отбить у него девушку. И действительно, барышня уже вела китайца в сторону моря, пока действительный статский советник и дедушка Женевьев, забытые, провожали их взглядом.

Загорский еще услышал, как Женевьев, удаляясь, спросила у Ганцзалина:

– Скажите, а это правда, что китайцы тоже едят лягушек и улиток?

– Это поклеп, – важно отвечал помощник. – Лягушек едят французы, а китайцы едят все, что движется, стоит, падает или лежит.

Она засмеялась, и они продолжили свой путь вдоль береговой линии.

– Позвольте представиться – Бланше́, Фабри́с Бланше, – сидевший в кресле старик внезапно вышел из оцепенения и взирал теперь на Загорского снизу вверх. Голос у него был негромкий и скрипучий, как у насаженного на булавку жука.

Нестор Васильевич в свою очередь представился почтенному старцу.

– Кажется, именно вас, господин Загорский, должен я благодарить за мою транспортировку, – продолжал тот. – Этот желтолицый мсье – ваш слуга?

– Мой помощник, – отвечал Загорский. – Его зовут Ганцзалин.

Старик кивнул, не без труда снял с себя шляпу и подставил лучам солнца совершенно лысую голову. С минуту они оба молча разглядывали водную синеву, на самом горизонте смыкающуюся с летней голубизной небес.

– Райское местечко, – все тем же тараканьим голосом выговорил мсье Бланше. – Вы игрок?

Нестор Васильевич, кажется, совершенно не удивился столь внезапному повороту мысли.

– Пожалуй, что да, – отвечал он, подумав самую малость, – однако, судя по всему, недостаточно азартный. Настоящий игрок, имей он хотя бы пять франков, не любовался бы сейчас пейзажными красотами, а сидел бы в казино.

Мсье Бланше хрипло засмеялся. С минуту он молча глядел на Загорского белыми своими, почти рыбьими глазами, потом объявил, что настоящий игрок главную часть жизни проводит вовсе не в игре.

– А как же он проводит жизнь? – с любопытством осведомился действительный статский советник.

Старик оживился: было видно, что эта тема вызывает его живой интерес. Он уселся в своем кресле поудобнее и повел неторопливую речь. Речь эта сводилась к нескольким простым вещам. Во-первых, настоящий игрок никогда не рассчитывает только на удачу. Удачу надо приманить, приготовить ей пути, в идеале – сделать так, чтобы выигрыш следовал из подготовки и мастерства игрока, а не из глупых ухмылок Фортуны, которая один раз улыбнется, а десять раз – оскалится.

Таким образом, продолжал мсье Бланше, если вы картежник, вы усердно тренируетесь за пределами казино, если любите рулетку, проводите свои дни в математических исчислениях. Только такой образ действий позволит вам задержаться в казино надолго, а не спустить все деньги в первый же вечер. Но самое главное, чем должен быть занят настоящий игрок, это богослужения.

– Прощу прощения? – Загорскому показалось, что он ослышался.

– Да-да, – закивал старик, – именно так – богослужения.

Нестор Васильевич посмотрел на своего визави внимательно и без улыбки. Какому же именно богу, по его мнению, следует возносить молитвы и приносить жертвы? Древнеегипетскому птицеголовому богу мудрости Тоту, который, как известно, был мастером игры в кости? Или, может быть, древнегреческому богу торговли и воровства, повелителю счастливого случая Гермесу? Или даже…

– Нет, – прервал Загорского старик нетерпеливо, – точнее, и да, и нет. Гермес, Тот и прочие мастера игры – не что иное, как воплощения более значимого идола, такого, на котором зиждется весь современный мир. Это божество богатства Плутос. И если кто-то подлинно желает выигрывать всегда и во всем, он рано или поздно обратит свой взор именно к этому богу.

– Значит, Плутос, – задумчиво повторил Нестор Васильевич. – Что ж, это похоже на правду. Хотя что-то я не видел тут посвященных ему храмов.

– Потому что все эти храмы переделаны. Развалины любого древнего храма, которые вы найдете на земле Монако, сначала были посвящены именно Плутосу, и только потом стали храмами Геркулеса, Минервы или кого-то еще из античных богов.

Загорский кивнул головой. Что ж, в этом есть своя логика. Земля, тысячелетия назад принадлежавшая богу богатства, снова возвращается к нему. Впрочем, на этот счет есть и другие теории. Многие полагают, что один из первых владельцев Монте-Карло, которому оно обязано своей мировой славой и своим нечеловеческим процветанием, мсье Франсуа Блан за секрет рулетки отдал дьяволу душу… Ведь общая сумма цифр на ней составляет число зверя – 666…

– Чушь! – недовольно закричал старец, не дослушав. – Чушь, ерунда! Не было никакого дьявола, очень нужна ему душа господина Блана! Причиной всему он, бог богатства, остальное – лишь игра воображения. И не надо их смешивать, как это сделал синьор Алигьери в своей «Божественной комедии». Помните, он там изобразил Плутоса демоном, стоящим на страже четвертого круга ада, где терзаются скупцы и расточители? Помните? Так вот, ничего этого не было, ничего, мне можете поверить!

Загорский подождал, пока мсье Бланше немного успокоится, потом спросил, а как же, по его мнению, служат богу Плутосу игроки? Ну, кроме того, что бросают на алтарь казино свои последние деньги, а некоторые – даже и жизни.

Мсье Фабрис затряс лысой своей, как лунная ночь, головой. Богу Плутосу не нужны их глупые жизни, он не ест мертвечину! Ему нужна живая кровь, живая, вы слышите! Впрочем, нынче кровавые человеческие гекатомбы не в моде, но им есть хорошая замена. Это то, что оккультисты и мистики зовут энергией. Богу нужна их энергия, их страсть, их крики, стоны, вопли, их надежды и обрушение этих надежд, их стон на пороге безумия. Вот этого ждет бог Плутос, этой жертвы он жаждет больше, чем чего бы то ни было еще!

– Но если приносить такие жертвы, игрок просто лишится ума, и даже выиграв большие деньги, не сможет ими воспользоваться, – возразил Загорский.

– Не обязательно приносить в жертву себя, есть и другие виды жертв, – отвечал старец неожиданно деловым тоном. – Кроме того, есть также места, где их нужно приносить.

– И где же эти места? – осведомился Нестор Васильевич.

Мсье Фабрис загадочно улыбнулся. По легенде, места эти открываются только самым отчаявшимся, и самым достойным. Они открываются, только если у человека есть какая-то особенная миссия… Тут он прервался и хитро посмотрел на действительного статского советника снизу вверх.

– Зачем вам эти места? – спросил он. – Вы не выглядите несчастным и уж тем более – отчаявшимся.

Загорский пожал плечами. Сложно сказать. Может быть, у него как раз есть какая-то миссия, которую Плутос был бы готов признать достаточно значительной, чтобы ответить на его призыв.

– Миссия, – старик пожевал губами, словно пробуя слово на вкус. – Что за миссия?

– Я ищу одного человека…

Глава седьмая

Мясо на разогреве

Ганцзалин был недоволен и даже не пытался это свое неудовольствие скрыть.

– Какого черта вы откровенничали со старым чертом? – спросил он сердито, когда Женевьев, подталкивающая кресло своего деда, наконец скрылась из виду. – Зачем рассказали ему, что мы кого-то ищем?

Нестор Васильевич задумчиво смотрел в сторону моря, по которому уже скользили красноватые блики вечернего солнца. Зачем он рассказал? Ему показалась интересной мысль о некоем храме бога Плутоса, которому неудачливые игроки возносят молитвы и приносят жертвы, чтобы добиться его расположения. Что, если именно в таком храме скрывается и Платон Николаевич?

– Скрывается? – удивился китаец. – Зачем ему там скрываться? Это же чистое безумие!

Здесь, в Монте-Карло и так всё – один большой дом умалишенных, отвечал ему Нестор Васильевич, почему бы не взяться еще одной сумасшедшинке? Все это очень в духе здешних мест. Может быть, проигравшиеся игроки проходят в таком храме своеобразную аскезу, может быть, приносят какие-то, только им и Плутосу понятные жертвы…

– А, может быть, их там держат насильно, – перебил его Ганцзалин.

В этом действительный статский советник усомнился. Кому и зачем держать проигравшихся бедолаг взаперти насильно, ведь с них даже денег не возьмешь? Это во-первых. Если бы хоть один из таких узников вырвался на волю и рассказал о подобном храме, этим божественным приютом наверняка занялись бы карабинеры, да и власти не потерпели бы тут ничего похожего. Нет, бог игры стоит не на принуждении, его сила – в непомерных страстях, влекущих человека к игре. Тем она и соблазнительна, эта игра, что игрок сам больше всего на свете хочет к ней приникнуть, как заблудившийся в пустыне приникает к источнику со свежей родниковой водой. Вот только родник этот отравлен, его яд проникает в каждую клетку несчастного и медленно убивает его. Он уже не может остановиться и все пьет, и пьет, и пьет, пока, наконец, не упадет замертво…

– Тогда что, – спросил помощник, – бросаем гладиаторские бои и ищем храм Плутоса?

– Ни в коем случае, – покачал головой Загорский. – Храм – это запасной вариант на тот случай, если вдруг в цирке нас постигнет неудача, и мы не обнаружим там даже следов Платона Николаевича. Пока же гладиаторские боли – наше главное направление.

Ганцзалин молча кивнул. Действительный статский советник взглянул на часы. Пора было выезжать. Пан Ковальский сказал им, что на месте нужно быть как минимум за три часа до начала представления и объяснил, как найти нужного человека.

* * *

Когда они добрались до Симье, цирк уже купался в багровых лучах закатного солнца. Нестор Васильевич хотел сказать, что картина нарисовалась грозная и символическая, солнце словно кровью обагрило место будущего побоища, но сказать это ему было некому. Во избежание недоразумений они договорились с помощником ехать в разных экипажах, как будто бы Ганцзалин и фальшивый пан Ковальский и вовсе не знают друг друга.

Действительный статский советник вышел из своего экипажа, бросил быстрый взгляд по сторонам и направился к закрытому северному входу. Там уже переминались несколько человек, судя по всему, такие же проигравшиеся бедолаги, решившие поставить на кон свою жизнь и здоровье. Все это были молодые мужчины, самому старшему не было и сорока. У одних вид был подавленный и даже испуганный, другие слегка хорохорились. И только один, мрачный здоровяк лет тридцати со свирепою рожей, глядел презрительно поверх всех собравшихся.

Мельком изучив его поломанные, как у борца, уши и кривой нос, Загорский пришел к выводу, что этот господин знаком с разного рода боями не понаслышке. К нему он прямиком и направился.

– По договору? – спросил он, как бы между делом и не глядя на здоровяка.

Здоровяк кинул на него быстрый взгляд. Казалось, он не намерен снисходить до разговора со стоявшими вокруг неудачниками: любого можно было сбить с ног обычной подножкой, ни один не заслуживал даже двойного нельсона. Однако в Загорском он, кажется, разглядел нечто такое, что заставило его несколько поколебаться в его презрительной решимости.

– Здесь все по договору, – сказал он хмуро.

Загорский кивнул и вытащил из кармана белую мягкую пачку с ладонь величиной.

– Закурим? – предложил он, протягивая пачку здоровяку.

Тот заколебался.

– Да я не очень-то по этой части… Врачи говорят, для легких вредно.

Однако остальные гладиаторы оживились, стали подходить к Загорскому, разглядывали необычную пачку, удивлялись.

– Странные какие папиросы, – осторожно заметил рыжий бородач с длинными, как у гориллы, руками.

– Это сигареты, – объяснил Загорский. – Первая французская марка, называется «Житан», то есть цыганка. Попробуйте, не пожалеете.

Народ быстро разобрал остро пахнущие трубочки, мял их, нюхал, покусывал и даже разглядывал на свет. Очень быстро публика оценила вкус и аромат «цыганских» сигарет и с удовольствием их раскуривала. Не удержался даже и здоровяк, которого, как выяснилось, звали Хуан Эрнандес. Он был моряк с того самого военного крейсера, который стоял на рейде. Эрнандес имел неосторожность сойти с крейсера в увольнительную и отправиться в Монте-Карло. Здесь его и сцапала жадная пасть казино.

– Все жалованье за полгода коту под хвост, – объяснил он Загорскому. – Что делать? Не возвращаться же домой с пустыми руками. Взял у парней в долг, снова проиграл. Хотел было камень на шею да в воду, но тут узнал, что есть такое представление, и деньги хорошие платят. В общем, попробую, а там видно будет.

Довольно быстро выяснилось, что все тут новички, а об условиях участия в представлении знают только со слов рекрутеров, да и то очень мало.

– Напялят на нас тысячелетние доспехи да заставят прыгать на потеху публике, – неодобрительно заметил рыжий бородач, которого звали Зигурд Ланге и который, как легко догадаться, был из Германии.

– Ладно бы только прыгать – избивать друг друга заставят, – мрачно проговорил долговязый, но жилистый Нагель. – Надо бы договориться, чтоб не бить со всей силы. Чтобы до членовредительства как-нибудь не дошло…

Будущие гладиаторы согласно закивали, однако Эрнандес заметил, что тут не все так просто. Его рекрутер сказал, что если кто будет отлынивать, тому условленных денег не дадут.

Народ заволновался: что же выходит, придется друг друга убивать? Но тут всех успокоил Нестор Васильевич.

– Насколько я понимаю, до этого дело не дойдет, – сказал он. – Копья, мечи и трезубцы нам выдадут затупленные, так что зарезать или заколоть друг друга мы не сможем. Однако все равно придется действовать аккуратно: даже тупым мечом можно человеку кости переломать…

– А я о чем, – снова встрял Нагель. – Надо бы договориться, чтобы не со всей силы бить. То есть размахиваться со всей силы, а бить – не со всей…

Его миролюбивые речи были прерваны широкоплечим низкорослым мужчиной со шрамом через все лицо, который незаметно подошел со стороны моря. Это был главный распорядитель боев, он же хозяин всего предприятия мсье Венсан Боссю. Он потребовал, чтобы все встали в очередь, и предъявили ему свои договора. На Загорского, который выглядел тут не только самым старшим, но и, что греха таить, самым респектабельным, он воззрился с некоторым подозрением.

– Так-так, – сказал он, не отрывая глаз от действительного статского советника. – Значит, Марек Ковальчик тебя зовут?

– Ковальский, – поправил его Нестор Васильевич.

– Так-так, – повторил мсье Боссю, зачем-то обходя собеседника по кругу, – так-так… А сколько тебе лет исполнилось?

– Сорок пять, – отвечал Загорский.

Мэтр Боссю немного поморщился – на его взгляд, клиент был староват для гладиаторских боев, однако уверенный вид действительного статского советника, похоже, немного успокоил его. После того, как все представились распорядителю, он повел их за собой – в ту самую казарму, куда Загорский и Ганцзалин так и не решились проникнуть прошлой ночью.

Казарма, являвшая собой длинный цементный барак, делилась на несколько больших изолированных отсеков. В первый из них как раз и завели новоявленных гладиаторов. Здесь было с десяток тумбочек и широких лавок, исполнявших тут роль кроватей – как раз по числу новоявленных бойцов.

Мсье Венсан велел всем выстроиться во фрунт и прошел мимо них туда и обратно, крайне недоброжелательно озирая стоявший перед ним строй.

– Вот что я вам скажу, парни, – начал он. – Подписав договор, вы попали в полную и абсолютную зависимость от моего превосходительства. Во всяком случае, пока не выполните все указанные в договоре пункты. Вам за вашу отвагу будут платить недурные деньги – это приятная сторона контракта. Однако есть и неприятные. Подписав договор, вы заранее отказались от любых претензий в мой адрес. Если вас здесь убьют или, еще хуже, покалечат, разбираться с последствиями будете сами. Кроме того, если будете драться плохо, вам выпишут штрафы. А штрафы эти придется выплачивать. Так что будете на меня работать, пока все не выплатите, или пока смерть не разлучит нас. Это понятно?

Гладиаторы растерянно молчали.

– Я спрашиваю: это понятно? – возвысил голос мсье Боссю.

– Понятно, – от имени всех отвечал Эрнандес.

– Отлично. Сегодня ваш дебют, – мрачное лицо мсье Боссю сделалось еще более мрачным, и это казалось понятным: дебют гладиатора становился делом не только печальным, но и опасным. – Вы пока не знаете ничего о сути гладиаторских боев и не имеете в них никакого навыка. Объясню в двух словах. Если не считать боев с животными, есть три вида боев. Первый – когда два гладиатора дерутся один на один. Второй – когда команда бьется против команды. И третий – когда против одного бойца выступают два и больше противников. Ваша задача – во что бы то ни стало победить противника или вражескую команду. Если вы побеждаете, вам, помимо гонорара, выдается премия. Если проигрываете бой, из вашего гонорара вычитается штраф. С каждым новым проигрышем штраф увеличивается. Если вы проигрываете часто или все время, окажетесь в минусе и будете отрабатывать свои штрафы, пока не умрете или не сделаетесь никуда не годным инвалидом. Это тоже есть в договоре. И если вы его читали невнимательно, то совершили самую тяжелую ошибку в своей жизни.

С минуту все молчали, пораженные необыкновенной жестокостью условий. Наконец долговязый Нагель робко спросил, что будет, если бой заканчивается вничью? Премию дадут обоим гладиаторам?

– Нет, с обоих взыщется штраф, – сурово отвечал распорядитель. – Не считай себя умнее всех, сынок. Правило тут, как и в жизни, одно: или ты побеждаешь, или попадаешь в отбросы. Никаких ничьих, никаких мирных договоров, никаких боев вполсилы. Довольно с вас и того, что все ножи, мечи, копья и трезубцы будут затуплены. В остальном – вы такие же бесправные рабы, какими были гладиаторы Римской империи. Во всяком случае, пока не исполните все условия договора, который, я надеюсь, вы внимательно прочитали, прежде, чем его подписать.

И на хмурой, обезображенной шрамом физиономии его зажглась людоедская ухмылка. Лицо Загорского, который внимательно слушал слова мсье Боссю, сделалось задумчивым. Похоже, история, в которую он ввязался, оказалась куда более серьезной, чем можно было ожидать.

Появившиеся служители принесли десять комплектов амуниции. Помимо разных доспехов, вроде кольчуг, наручей, поножей и шлемов, тут были и разные виды вооружения. Копья, трезубцы, мечи, кинжалы, сети, лассо, большие и малые щиты – все это явственно напоминало о тех временах, когда гладиаторы выходили на арену для того, чтобы убить или умереть.

– Кто из вас когда-нибудь имел дело с холодным оружием? – спросил распорядитель.

Руки подняли три человека: сам Загорский, Эрнандес и мистер Тимоти Максвелл, у которого была ферма в Техасе и который ловко управлялся с лассо.

– С американцем ясно, моряк владеет кинжалом, а что у тебя? – распорядитель глядел на Нестора Васильевича, как ему показалось, настороженно.

Тот коротко отвечал, что детство и юность его прошли в деревне, и он хорошо умеет драться палкой. Копье, на его взгляд, от палки не сильно отличается…

– Отличается, – буркнул Боссю, однако в дальнейшие дискуссии вступать не стал, лишь кивнул Загорскому на комплект бойца-гоплома́ха, в который, помимо прочего, входило копье и кинжал-пу́гио.

Довольно быстро начинающие гладиаторы разобрали остальные комплекты – в каждый, помимо вооружения, входило по одной кожаной маске, прикрывавшей лицо.

– А маска для чего? – спросил Максвелл, вертя в руках коричневую личину.

– Чтобы ваши рожи не отпугивали публику, – оскалился Боссю.

Служители помогли гладиаторам облачиться в доспехи, и комната приобрела совершенно древнеримский вид. Казалось, сейчас сюда войдет Нерон или даже император Коммод, который сам сражался на арене цирка и был убит гладиатором Нарциссом.

– Как с этим со всем управляться? – недоуменно спросил долговязый Нагель, которому достался доспех ретиа́рия. Сейчас он растерянно вертел в руках сеть, пытаясь сообразить, что с ней нужно делать.

– Жить захотите – разберетесь, – отрезал Боссю.

– Мы думали, нас будут учить, – заикнулся было рыжебородый Зигурд, но под взглядом Боссю умолк.

Тот, выдержав многозначительную паузу, объяснил, что учить их начнут только со второго дня. Точнее, учить будут тех, кто выдержит первый бой, не получив слишком серьезных ранений и не превратившись в инвалида.

– Нет смысла учить ни к чему не способное мясо, – проворчал распорядитель. – Покажите себя в бою, потом и поговорим.

С этими словами он повернулся и исчез. Вместо него явился неизвестный гладиатор, видимо, из числа опытных. Это был высокий, могучего телосложения мужчина, лицо его тоже было закрыто маской.

– Зовите меня Иероним, – мрачно объявил он. – Сейчас вы все пойдете следом за мной. Не болтать и вопросов не задавать, пока не окажемся на месте.

Прихватив оружие, храбрясь и подбадривая себя и товарищей шутками и прибаутками, все вышли из казармы во двор. Солнце уже село, вокруг сделалось темно, и лишь редкие фонари освещали окрестности. Недалеко от забора, окружавшего казарму, из земли выступала небольшая искусственная пещера высотой чуть выше человеческого роста, которую сторожил крепкий охранник с факелом в руке. Увидев цепочку гладиаторов, страж протянул Иерониму свой факел, а сам отступил в сторону. Предводитель гладиаторов склонил голову и решительно вошел в пещеру. Следом за ним потянулись остальные, замыкал шествие Загорский.

Пещера оказалась началом подземного хода, в ней царила непроглядная тьма и, если бы не факел в руке Иеронима, двигаться тут можно было только на ощупь. Однако трепещущий красноватый огонь факела давал достаточно света, чтобы, ориентируясь на него, быстро продвигаться вперед. Подземный ход выходил прямо на арену и заканчивался круглым низким выходом из подземелья – тем самым, через который когда-то выводили диких зверей. Но сейчас, разумеется, никаких зверей здесь не было и отсюда выходили на бой только гладиаторы.

Публику уже запустили на трибуны, и она шевелилась в вечерней тьме, как огромное многоголовое чудовище. Иероним выглянул наружу, потом повернулся к новичкам и осветил их своим факелом.

– Вы мясо, – сказал он хмуро, – новички, и потому пойдете на разогреве. Постарайтесь показать себя с лучшей стороны.

После этой вдохновляющей речи он разделил всех гладиаторов на две группы по пять человек. В группу с Загорским попали Нагель, техасец и два итальянца – Батисто и Клаудио, оба смуглые, курчавые, горбоносые, похожие друг на друга, как братья. Загорский поначалу даже подумал, что они и есть братья, но итальянцы держались друг от друга на некотором расстоянии и, кажется, совершенно не стремились сблизиться. В противоположной команде оказались рыжебородый Зигурд, Эрнандес, англичанин Спун, француз Конте и бельгиец Ван ден Бош. Если судить с формальной точки зрения, вражеская пятерка должна была быть посильнее пятерки Загорского, однако одно присутствие в команде действительного статского советника делало ее безусловным фаворитом. Видимо, это понял и Иероним, и оттого отправил его в более слабую команду. Гладиаторы ждали, что обе команды тут же и отправят на арену – сражаться, однако этого не случилось.

– Сначала, – по-прежнему мрачно сказал Иероним, – на арену пойдете вы, – и по очереди указал пальцем на Загорского и Эрнандеса, который был одет мурмиллоном и держал в руке короткий меч-гладиус, прикрываясь прямоугольным щитом-ску́тумом. – Бейтесь честно, добросовестно, не жалейте ни себя, ни врага. В противном случае пожалеете, что родились на свет – это я вам обещаю.

С улицы загремели литавры, и Иероним вытолкнул их обоих на арену. Большие факелы, горящие вокруг деревянного помоста, предназначенного для боев, поначалу ослепили их, но они же и указали, куда им двигаться.

Поднимая вверх руки и воинственно потрясая оружием, Загорский и Эрнандес устремились по усыпанной песком дорожке прямо к помосту. Следом за ними выступал Иероним, готовый при необходимости направить гладиаторов в нужную сторону.

Впрочем, они вполне благополучно добежали до арены, точнее до той ее части, где им предстояло сразиться друг с другом, и, пройдя за частокол горящих факелов, взошли на помост, который возвышался над остальной ареной дюймов на десять. Тут они остановились и снова начали размахивать оружием.

– Улыбайтесь! – проревел Иероним. – Воздушные поцелуи почтеннейшей публике!

Пришлось оскалиться и под рев толпы и торжествующие звуки горнов посылать вверх, во тьму, воздушные поцелуи.

– Вот черт, – пробурчал Эрнандес угрюмо, продолжая скалиться, – убивать, что ли, друг друга будем на потеху толпе?!

– Не беспокойся, не убьем, – отвечал Загорский, которому очень шел его наряд гопломаха. Тугие обмотки на обеих ногах и плечевой доспех выгодно оттеняли его стальные мышцы, так что в колеблющемся свете факелов нельзя было угадать, сколько ему на самом деле лет.

Снова зазвучали литавры.

– В центр, – скомандовал Иероним.

Они сошлись, держась друг от друга на расстоянии не более пары саженей. Загорский выставил вперед копье, держа его обеими руками: левая кисть ближе к наконечнику, правая – в паре футов подальше. Неизвестно, знали ли такой хват римские воины, но для китайцев он был делом вполне обычным и позволял с равным успехом и бить, и колоть.

– Вот черт, – ошарашенно проговорил Эрнандес, который мелкими шажочками топтался перед противником, прикрываясь своим большим щитом, – да я и подойти к тебе близко не смогу, если ты его будешь так держать.

– А ты все-таки попробуй! – сказал Загорский.

Эрнандес сделал быстрый шаг вперед и махнул мечом над головой Загорского. Однако уловка его была шита белыми нитками, противнику не пришлось даже уклоняться от удара. Трибуны разочарованно засвистели, Иероним нахмурил густые брови.

– Бейтесь! – рявкнул он, исподтишка показывая бойцам огромный кулак. – Бейтесь, иначе прибью обоих!

– Что делать будем? – прокричал испанец, вращая мечом перед собой.

– Бей, – отвечал Нестор Васильевич. – Бей изо всей силы! Не бойся!

Ободренный таким призывом, Эрнандес прыгнул вперед и ударил Загорского мечом сверху вниз прямо по плечу. Однако тот ловко увернулся от удара и спустя мгновение был уже за спиной противника. Тот завертел головой, не понимая, куда девался соперник. Загорский тем временем развернул копье плашмя и толкнул им испанца в спину. От сильного толчка тот полетел на землю, уронив щит. Зрители засмеялись и зааплодировали.

Спустя секунду Эрнандес, красный от досады, уже вскочил на ноги. Теперь его не нужно было уговаривать драться в полную силу. Он отбросил в сторону щит и наступал на Загорского, держа в правой руке меч, а в левой – кинжал. Конечно, Загорский своим копьем легко мог держать его на изрядном расстоянии, но он нарочно отодвинул его чуть назад, убрал, как утягивает свой хвост скорпион, и только затупленное металлическое жало наконечника опасно плавало перед глазами противника.

Хитря и бросаясь из стороны в сторону, испанец приблизился, как ему показалось, на достаточное расстояние – и кинулся вперед, размахивая сразу мечом и кинжалом. Загорский отпрянул, и удары противника обрушились в пустоту. Еще пару раз Эрнандес повторил тот же прием, но действительный статский советник всякий раз отступал с такой же скоростью, как Эрнандес наступал, и тот никак не мог до него дотянуться. Копье же Нестора Васильевича, словно жало, язвило испанца в руки и ноги, не нанося ему кровавых ран, но явственно покусывая, отчего его бойцовский пыл только возрастал. Увы, одного пыла было явно недостаточно, чтобы преодолеть защиту Загорского, тут требовалось особое мастерство, которого у испанца не было и быть не могло.

Забыв про опасность, Эрнандес бросился на Загорского сломя голову, стремясь сблизиться и нанести решающий удар. Загорский, казалось, пропустил этот момент, и трибуны ахнули: ясно было, что сейчас Эрнандес все-таки дотянется своим мечом до его шлема. Но тут действительный статский советник вдруг нанес два хлестких и быстрых, словно молния, удара, и на землю упал сначала меч, а затем и кинжал противника. После этого почти без паузы Нестор Васильевич подсек противника копьем и тот тяжело, как лягушка, шлепнулся на землю.

Придя в себя, он попытался было подняться, но Загорский наступил ему ногой на грудь.

– Осторожнее, дружище, ты мне чуть ребро не сломал, – сдавленным голосом пожаловался Эрнандес.

– Но ведь не сломал же, – улыбнулся Загорский.

Он поднял голову вверх и потряс своим копьем, как бы посвящая свою славную победу сидящим на трибунах зрителям. Те ответили громом аплодисментов и восторженными выкриками.

Бросив копье рядом с лежащим Эрнандесом, Загорский помог противнику встать на ноги и поднял его руку вверх, как это делает судья на боксерском ринге, показывая победителя. После этого, послав публике несколько воздушных поцелуев, победитель и побежденный отправились под трибуны.

– Публике бой понравился, – сказал Загорский, когда они вошли под темные своды карцера.

Эрнандес угрюмо кивнул. Бой был хорошим, вот только он его проиграл. Теперь Боссю его наверняка оштрафует.

– Бой понравился публике, – повторил Загорский, – а это главное.

Словно желая подтвердить его слова, в подземелье, расталкивая других гладиаторов, ворвался распорядитель.

– Молодцы, парни, – закричал он. – Отличный бой, давненько мы такого не видели! Оба заслужили премию, вот так-то! Папаша Боссю строг, но справедлив.

Тут он обернулся к остальным гладиаторам и, показывая пальцем на Загорского, закричал:

– Если будете драться хотя бы вполовину так же здорово, как он, домой вернетесь богатыми людьми. Папаша Боссю вас озолотит, так-то!

После боя Загорского с Эрнандесом, который показал, что и новички кое на что способны, вперед пустили более опытных гладиаторов. Они выходили парами или по трое, проходя мимо стоявших в туннеле новичков. Нестор Васильевич провожал каждого внимательным взглядом, пытаясь распознать в ком-нибудь из них Платона Николаевича, однако лица всех, как и у самого Загорского, были закрыты масками. Наверное, можно было бы узнать молодого человека по фигуре и манерам, однако, в отличие от Катерины Николаевны, которую действительный статский советник, бывая в гостях у патрона, видел частенько, сына Николая Гавриловича в последний раз они видел еще подростком, так что представление о нем имел довольно туманное – то есть только то, которое давала фотографическая карточка.

На трибунах сидел его верный Ганцзалин, но ему с такого расстояния разглядеть Платона Николаевича было еще труднее, чем самому Загорскому. Следовательно, нужно было набраться терпения и двигаться к цели шаг за шагом. Неискушенного человека могло удивить хладнокровие действительного статского советника, ведь Платон Николаевич, если он подписал договор с мэтром Боссю, мог ежедневно подвергать свою жизнь смертельной опасности. Однако, приглядевшись к боям поближе, Загорский понял, что они все же не рассчитаны буквально на смертоубийство, так что умереть или даже сильно покалечиться там можно было только в случае большого невезения или фатальной неосторожности. Следовательно, слишком уж волноваться о судьбе Платона Николаевича, скорее всего, не стоило…

* * *

Когда прошло уже несколько боев и новички стали думать, что в эту ночь никто из них больше не скрестит оружия с врагом, снова появился папаша Боссю. Он возбужденно потирал руки, высматривая в темном переходе Загорского.

– Ну, – закричал он, – где мои чемпионы? Где мои свирепые псы Эрнандес и Ковальский?!

При чем тут Ковальский, удивился Нестор Васильевич, но тут же и спохватился: все точно, ведь Ковальский – это он.

Он выступил вперед из тени. За его спиной высился Эрнандес, который чувствовал себя гораздо более спокойно с тех пор, как ему сказали, что вместо штрафа ему выпишут за хороший бой премию.

– Вот они, мои песики! – захохотал распорядитель, после чего обратил свой взор на остальных новичков, смутной массой теснившихся возле стены. – Иероним уже разделил вас на команды?

– Разделил, – отвечал рыжебородый Зигурд.

– Отлично. Значит, сейчас по моему сигналу выбегает сначала одна команда, потом вторая, по взмаху руки бросаетесь друг на друга, как дикие звери и рвете друг друга на части.

В ответ среди новичков раздался возмущенный ропот.

– В чем дело, – повысил голос мэтр Боссю, – вы, похоже, чем-то недовольны?

– Чем же нам быть довольными, – отвечал Зигурд. – У них в команде Ковальский, а у нас Ковальского нет ни одного. Какие у нас шансы победить?

– Шансов победить у вас никаких, зато есть все шансы схлопотать по шее, – оскалился Боссю. Через секунду улыбка сползла с его физиономии, и он рявкнул: – Я что же, не ясно объяснил? Вы должны разорвать друг дружку на части, остальное никого не волнует. А ну, вперед, сукины дети, вперед, на арену, или я сам отколочу вас дубиной!

После приказа, выраженного в столь решительной форме, ничего не оставалось больше, кроме как немедленно отправиться на арену – тем более, что стоявшая тут же охрана бросала на гладиаторов весьма грозные взоры. Сначала, подгоняемая вездесущим Иеронимом, перед трибунами трусцой выбежала команда Эрнандеса. Проделав все положенные грозные телодвижения, первая команда в трагическом молчании застыла на боевой площадке, озаряемая грозным пламенем пылающих факелов.

Вслед за этим перед трибунами показалась команда Нестора Васильевича. Впереди широким шагом шел сам Загорский, за ним трусил Нагель и остальные бойцы. Увидев действительного статского советника, зрители взорвались аплодисментами. Нестору Васильевичу даже показалось, что он разглядел на полутемных трибунах довольную физиономию Ганцзалина, который скалился во весь рот и по древнеримскому обычаю держал вверх большой палец.

Спустя минуту вся команда Загорского выстроилась на площадке напротив команды испанца. Гладиаторы мерили друг друга хмурыми взглядами. Нестор Васильевича озабоченно оглядел тех и других. Судя по всему, новички, напуганные перспективой штрафов, собирались схватиться друг с другом всерьез. Учитывая их неумелость и отсутствие боевого опыта, это могло привести к серьезным травмам и даже увечьям.

Из всех гладиаторов, пожалуй, один только Загорский с его опытом и навыком мог драться одновременно эффектно и совершенно безопасно для врага. Остальным такое мастерство было недоступно. Было ясно, что, войдя в раж, новички перебьют и покалечат друг друга. Следовало срочно что-то предпринять. Но что?

Тем временем зазвучали горны, грянули литавры, и Иероним, выступавший в роли арбитра, махнул рукой:

– Начинайте!

Обе команды ощетинились мечами, кинжалами, копьями и трезубцами. Сразу стало видно, кто надеется отсидеться за щитом, а кто рвется в бой и кому щит только мешает. Однако сделать первый шаг никто не решался, все смотрели на Загорского. А он почему-то медлил.

– В бой! – проревел Иероним.

Его крики и грозные взгляды привели к тому, что гладиаторы понемногу стали наступать друг на друга. Еще миг, кто-то, не выдержав, первым ударит врага – и начнется жестокая сеча, где не будет победителей, одни побежденные…

– Стойте! – вдруг рявкнул Загорский и повелительно поднял руку.

Все замерли. Загорский повернулся к своей команде и крикнул:

– Уходите!

Те застыли, не веря своим ушам.

– Уходите, – повторил Загорский и показал рукой в сторону подземного туннеля.

Тут, наконец, пришел в себя Иероним. Он шагнул на площадку, прямо к Загорскому, сжимая в огромной руке меч, который, в отличие от мечей гладиаторов, был остро наточен.

– Ты что вытворяешь? – в голосе его громыхал гром. – Слава ударила в голову?!

Остальные бойцы попятились перед разъяренным гигантом, но Загорский даже с места не двинулся.

– Я буду драться с ними один, – сказал он, кивнув на команду Эрнандеса.

– Один? – удивился Иероним.

– Да, один, – твердо отвечал Нестор Васильевич. – Это будет красивое зрелище. Красивое и опасное.

Иероним колебался. Предложение Загорского явно выходило за рамки намеченной на сегодня программы. Зрители на трибунах, не понимая, чем вызвана заминка, засвистели и зашумели. Иероним повернул голову к тоннелю, откуда, словно сказочный гном, выглядывал папаша Боссю, и что-то показал ему знаками. Боссю размышлял не более секунды и тут же радостно закивал в ответ.

– Хорошо, – сказал Иероним, поворачивая к Загорскому свою мрачную физиономию, – ты будешь биться один. Но если тебя затопчут в свалке, пеняй на себя.

И он махнул рукой, давая знак команде Загорского удалиться с арены. Обрадованные новички немедленно ретировались под изумленные крики и свист публики, которая приняла этот уход за позорное бегство с поля боя. Но когда Загорский встал напротив вражеской команды в боевую стойку и поднял свое копье, все утихло. Даже самые недогадливые поняли, в чем тут дело и замерли.

Однако оставшиеся на поле боя соперники смотрели на Нестора Васильевича волками.

– Он не считает нас достойными противниками, – крикнул покрасневший от гнева бородач Зигурд. – Он презирает нас!

Остальные четверо заворчали, как стая волков, увидевшая раненого льва. Даже Эрнандес, который симпатизировал Загорскому, теперь смотрел на него с яростью. Может быть, он вспомнил свое смехотворное поражение, а, может, у него просто сдали нервы.

Иероним махнул рукой:

– Сходитесь!

На этот раз дважды повторять не пришлось. Все пятеро противников ринулись на Загорского, толкаясь и мешая друг другу. Разумеется, для Нестора Васильевича не было никакой сложности в том, чтобы перебить всех врагов в реальном бою. Однако сложность состояла в том, что это были не настоящие враги, и Загорский не хотел причинить им даже небольшого вреда. Другая сложность состояла в том, чтобы показать красивый бой, а не избиение младенцев. Третья же сложность заключалась в том, что врагов было слишком много, и они нападали одновременно, не давая зрителю разобраться в сути происходящего.

И тогда Загорский принял, пожалуй, единственное правильное решение – не ввязываясь в бой, он отступил назад и в сторону. Движение его было настолько легким и молниеносным, что враги на миг потеряли его из виду. Рыжебородый Зигурд даже оступился и едва не полетел на помост, выронив свой меч, остальные встали, как вкопанные, вертя головами по сторонам.

Загорский воспользовался моментом, чтобы легким движением копья выбить гладиус из рук Эрнандеса и отбросить меч подальше. Испанец был крупнее и сильнее остальных и мог случайным ударом травмировать Нестора Васильевича. У него, правда, оставался еще кинжал, но копье давало Загорскому неоспоримое преимущество против любого короткого оружия.

Первым в сложившейся ситуации сориентировался мистер Спун. Это был выдержанный рыжеватый шотландец обычного сложения, однако, судя по тому, как легко он держал свой трезубец, силу мистер Спун имел нерядовую. Его трезубец, как и остальное вооружение гладиаторов, был тупым, однако оставался смертельным оружием, поскольку был весьма тяжел. Прямой тычок трезубцем вполне мог сломать грудную клетку, а удар им наотмашь – раскроить голову.

Не менее опасной казалась сеть в руках мистера Спуна. Один удачный бросок – и Загорский может безнадежно в ней запутаться и стать легкой добычей остальных.

Пока Нестор Васильевич приглядывался к англичанину, прикидывая, как лучше и безопаснее его разоружить, кто-то попытался зайти к нему с тыла. Не оборачиваясь, Загорский ткнул тупым концом копья назад, и, судя по сдавленному крику, попал именно туда, куда следовало.

Но, хотя он и не оглядывался, все же на краткий миг внимание его отвлеклось от Спуна, и англичанин этим блистательно воспользовался. Он не стал колоть врага трезубцем – движение было бы слишком медленным, – он просто швырнул в него сетью. Загорский махнул копьем, отбивая бросок, но опоздал буквально на краткое мгновение – сеть накрыла его с головой, словно фазана на охоте. Нестор Васильевич рубанул по сетке копьем, но острие было тупым и только увязло в мелких ячейках.

– Попался! – закричал Конте, и чернявая его французская физиономия озарилась радостной улыбкой.

Ван ден Бош не стал тратить времени на крики, а бросился на Загорского сзади, увлекая его на пол вместе с сетью. Упав спиной на доски помоста, Нестор Васильевич оказался придавлен бельгийцем прямо к земле. Выпутаться из сети в таком положении казалось делом совершенно невозможным, но Загорский и не пытался. В беспомощной его ситуации был один плюс – Ван ден Бош своим телом прикрывал его от остальных гладиаторов, не давая нанести точный удар.

– Бей его, – кричал краснобородый Зигурд, – бей!

Но добраться до Загорского они не могли – его, сам того не желая, надежно защищал от атак бельгиец. Поняв это, Ван ден Бош заелозил, пытаясь слезть с Загорского, однако Нестор Васильевич словно приклеился к нему. Враги попытались оторвать бельгийца от Загорского, и им это удалось. Однако за миг до этого Нестор Васильевич выхватил у него из рук кинжал и мгновенным ударом рассек сеть. Точнее, попытался рассечь – кинжал-то был тупой.

Противники, увидев эту попытку, захохотали злорадно и, кто-то быстро пнул запутавшегося врага ногой в ребра. Загорский, однако, не стал терять времени на обиды и увещевания, он вцепился в сеть обеими руками, рванул с нечеловеческой силой и она, затрещав, подалась. Получившейся дырки оказалось довольно, чтобы выскочить из плена наружу.

Враги загомонили и попытались снова атаковать действительного статского советника. Однако тот с необыкновенной резвостью бросился наутек.

– Держи его, – закричал Зигурд, – он без оружия!

Со страшным гомоном противники бросились следом. Последним ковылял Ван ден Бош, которого Загорский все-таки исхитрился изрядно помять, пока тот на нем валялся, пытаясь ударить посильнее.

Бегство гладиаторов с помоста, окруженного факелами, в мерцающую полутьму арены совсем не понравилось Иерониму. И это было понятно: за пределами площадки публике было бы плохо видно происходящее.

– Стой, куда?! – зарычал он, устремляясь вдогонку за гладиаторами. – А ну, назад!

Разумеется, Загорский даже и не подумал возвращаться назад. У него, оказавшегося безоружным перед лицом сразу нескольких вооруженных врагов, было мало шансов справиться с ними в открытом бою. И тогда действительный статский советник применил тактику, известную в ратном искусстве, как «метод Спартака».

Легенда гласит, что знаменитый гладиатор, оказавшись один на один с несколькими соперниками, решил не гибнуть в честном бою, а бросился наутек вдоль арены. За ним побежали враги. Спустя короткое время они вытянулись в цепочку и первый оторвался от остальных. В этот миг Спартак остановился и парой ловких ударов сразил противника, после чего снова бросился бежать. Так же он поступил и со вторым, и с третьим врагом – и в конце концов оказался победителем.

Однако Загорский понимал, что их битва – это не просто битва, но еще и представление. Он понимал, что если он убежит слишком далеко от освещенной площадки, публика не разглядит боя, будет недовольна, и это разозлит папашу Боссю. Поэтому он не переместился к окраине цирка, а побежал вокруг помоста, так, что стоявшие вокруг факелы освещали и его самого и бегущих за ним гладиаторов.

Подпустив к себе краснобородого Зигурда поближе, Загорский, на миг остановился, и, качнувшись всем телом вперед, снизу вверх, словно коромыслом, ударил назад правой ногой. Стопа его попала прямо в подбородок немцу и тот, потеряв сознание, мешком повалился на землю. Загорский же как ни в чем ни бывало продолжил свой победительный бег. Разгоряченные противники, однако, не усвоили преподанный им урок и помчались за ним еще быстрее.

Еще два раза останавливался Загорский, и оба раза, сраженные, падали на землю его преследователи.

Когда их осталось только двое – Эрнандес и Ван ден Бош – Нестор Васильевич решил, что на сегодня соревнований в беге достаточно и повернул обратно к помосту. Он забежал на него и подхватил свое копье, которое бросил, когда его поймали в сеть.

Ван ден Бош и Эрнандес тоже ворвались на площадку, но тут остановились в нерешительности. До этого Загорский голыми руками обезоружил троих вооруженных бойцов, теперь же в руках его было копье. Понятно, что шансы его противников близились к нулю, так что они по-прежнему топтались на месте, со страхом глядя на Загорского, который стоял перед ними несокрушимый, словно каменная статуя. Видя их нерешительность, трибуны засвистели и зашумели.

– Что встали – нападайте! – прокричал Иероним, повелительно размахивая своим мечом. – Нападайте, иначе, клянусь Геркулесом, я вас заколю, как цыплят.

Вид у него был настолько свирепый, что не приходилось сомневаться: обещание свое он исполнит. Однако и Эрнандес, и Ван ден Бош уже испытали на себе сокрушительную силу могучей длани действительного статского советника и не хотели повторить этот опыт снова. На краю арены возле подземного хода бесновался папаша Боссю: вечер, так удачно начавшийся, из-за трусости новичков мог закончиться конфузом. Это понимал и он, и другие гладиаторы, понимал это и Загорский.

– Не бойтесь! – ободряюще крикнул он противникам. – Нападайте что есть силы, я не причиню вам вреда!

Слегка ободренные такие словами, оба гладиатора, размахивая мечами, бросились в атаку. Некоторое время Нестор Васильевич лишь искусно уклонялся и отражал их удары, не переходя в контратаку. Копье его свистело, вращалось и наносило мгновенные, как удар молнии, уколы, но удивительным образом не причиняло противнику никакого вреда. При этом сам Загорский не стоял на месте, а прыгал, кувыркался и вертелся, словно гигантский волчок. Зрители, среди которых, вероятно, один только Ганцзалин имел представление о китайском ушу, ахали, охали и аплодировали всякий раз, когда Загорский исполнял особенно сложный пируэт.

Помощник, впрочем, хоть и горд был за хозяина, все же полагал, что тот находится не в лучшей форме. В последнее время, увлеченный переводами, он стал пренебрегать регулярными тренировками и это, конечно, отразилось на физической форме. Он теперь был не таким ловким и быстрым, не все движения выходили одинаково чистыми. Впрочем, все эти нюансы мог разглядеть и понять один только Ганцзалин, остальная публика находилась в полном восторге.

Наконец, решив, что пора заканчивать представление, Загорский двумя ловкими выпадами обезоружил обоих противников и опрокинул их наземь. После чего поднял копье вверх, приветствуя трибуны, которые теперь уже рукоплескали ему безостановочно.

Так же триумфально, словно бог-олимпиец, он прошел через всю арену и скрылся в круглом отверстии, напрямую ведущем в подземный ход. За ним, собрав свое оружие, поплелись побежденные, но, как ни странно, довольные гладиаторы…

В туннеле Нестор Васильевич попал в жаркие объятия папаши Боссю.

– Тысяча чертей! – воскликнул тот, пожирая глазами действительного статского советника. – Сто тысяч чертей! Миллион чертей и одна маленькая чертовка! Ты – гений боев, ты принесешь мне богатство! С тобой, Ковальский, мы завоюем весь мир.

Глава восьмая

Роковые женщины

Вернувшись в казарму, новички-гладиаторы продолжали с воодушевлением обсуждать детали сегодняшнего представления. Бои оказались вовсе не так страшны, как можно было подумать, лишь несколько человек отделались незначительными синяками и ссадинами. При этом за сегодняшний вечер каждый заработал по сто франков, не говоря уже о премии. Представление, судя по всему, пользовалось у публики необыкновенным успехом. Папаша Боссю на радостях не стал даже штрафовать проигравших, так что все оказались в выигрыше.

– Что ж, на таких условиях можно и подольше тут поработать, – выразил общее настроение долговязый Нагель.

Все закивали головами: условия казались вполне подходящими.

Один только Загорский молчал и не участвовал в общем разговоре. Он прекрасно понимал, что сравнительно бескровным результатом сегодняшний вечер обязан исключительно его боевому мастерству и необыкновенной ловкости. Если бы дать волю новичкам, они бы, без сомнения, серьезно отколотили бы друг друга – и не от озлобления даже, а исключительно по неопытности.

Команда гладиаторов Нестора Васильевича поглядывала на остальных с явным чувством собственного превосходства. Еще бы, их предводитель способен в одиночку расправиться с несколькими вооруженными врагами! Все горели желанием поучиться у действительного статского советника и перенять у него хотя бы парочку тех удивительных приемов, которыми он сегодня поразил публику и своих собственных товарищей.

– Где ты научился так драться? – с необыкновенной прямотой спросил Загорского Эрнандес.

– Много ездил по свету, – отвечал Загорский, – всюду собирал разные приемы боя с оружием и без него…

Конечно, он лукавил, и его многочисленные путешествия были тут не при чем. Он, разумеется, мог сказать, что все это – следствие многолетних занятий китайским ушу. Однако действительный статский советник без крайней необходимости предпочитал ничего о себе не рассказывать, не без оснований полагая, что знание о нем – это оружие, которое вполне может быть повернуто против него самого.

– Было бы неплохо, кабы вы нас поучили этим вашим приемчикам, – заявил техасец, – верно, парни?

Парни выразили совершенное согласие с этим положением. Однако Загорский отговорился усталостью.

– Время уже позднее, час ночи, – заявил он. – Работы было много, пора и на боковую.

При этих словах все гладиаторы почувствовали, что, действительно, зверски устали за сегодняшний вечер, и совсем не худо было бы упасть в объятия Морфея. Так они и сделали, предварительно скинув с себя амуницию и побросав ее без разбора в дальнем углу.

Спустя полчаса, когда все уснули, и комната наполнилась посапыванием и храпом, Загорский аккуратно поднялся со своей лавки, надел брюки и рубашку и неслышным шагом «скользящего по грязи», который практикуют в багуа-чжан[11], покинул спальню.

Длинный темный коридор тянулся вглубь казармы, падавший с улицы через окна-бойницы лунный свет почти не освещал его. Такое положение, впрочем, вполне удовлетворяло действительного статского советника. С его орлиным зрением он видел все, сам при этом оставаясь практически неразличимым во тьме.

Коридор был пуст, однако Загорский принял все-таки некоторые меры предосторожности. Сейчас он двигался прерывисто – сделает пару шагов и застынет у стены, почти сливаясь с ней в единое целое. Потом еще два-три шага – и снова замер.

Так он оставил за спиной спальню гладиаторов-новичков и добрался до следующей комнаты. Дверь была прикрыта, но не заперта. Загорский осторожно коснулся ручки и медленно-медленно потянул дверь на себя. Та скрипнула. Нестор Васильевич замер и превратился в каменное изваяние. В открывшуюся щель доносился решительный мужской храп. Подождав пару минут, Загорский снова взялся за ручку. В этот раз все прошло, как по маслу, дверь открылась, не скрипнув, и действительный статский советник бесшумно шагнул во тьму.

Это была такая же комната, как и та, которую только что покинул Загорский. Небольшой прямоугольный зал с низкими потолками, под которыми вместо окон шел узкий ряд бойниц, забранных мутноватым стеклом. Здесь, как и в спальне новичков, на лавки были брошены матрасы, застеленные серыми, много раз стиранными простынями. На простынях этих, прикрывшись тонкими дешевыми одеялами, в самых разных, чаще всего – весьма живописных – позах спали гладиаторы. Судя по всему, это были бойцы более ранних призывов.

Загорский чуть заметно улыбнулся: сегодня Фортуна явно была на его стороне. Дело было за малым – осторожно обойти спящих, заглядывая каждому в лицо, и отыскать среди них Платона Николаевича.

Выдержав небольшую паузу, в течение которой он внимательно прислушивался к храпу и сопению, заполнившему спальню, действительный статский советник двинулся вдоль лавок. Через окна-бойницы света в зал попадало совсем немного, но все же достаточно, чтобы худо-бедно осветить лица спящих.

Первый из гладиаторов явно не подходил под описание Платона Николаевича. Это был носатый брюнет ближе к сорока, издававший своим носом такие фиоритуры, что у человека более чувствительного, чем Загорский, наверняка заложило бы уши.

Второй был помоложе, но тоже совершенно непохожий на сына тайного советника. А вот с третьим вышла закавыка. Он укутался в одеяло так, что разглядеть его лицо было совершенно невозможно. Загорский постоял несколько секунд в раздумье, соображая, как бы открыть лицо неизвестному гладиатору, не разбудив при этом ни его, ни его товарищей. Наконец он осторожно протянул руку к одеялу, но, вместо того, чтобы попытаться его стащить, наоборот, мягко и очень аккуратно прижал к лицу гладиатора. Спустя несколько секунд из-под одеяла раздался странный всхлип, и спящий, который начал задыхаться, не просыпаясь, сам сдернул одеяло с головы.

Загорский успел увидеть светлые волосы, знакомый греческий профиль, чуть скошенный подбородок… Однако черт лица разглядеть он не успел – от двери раздался знакомый ехидный голос:

– Так-так-так, и что это мы тут делаем?

Нестор Васильевич мгновенно обернулся.

На пороге комнаты темнела коренастая фигурка папаши Боссю, за его спиной, словно утес, высился его верный Иероним. Разбуженные голосом хозяина, гладиаторы стали поднимать растрепанные головы от подушек, спросонья таращась в ночную тьму.

– Я спрашиваю тебя, Ковальский, что ты тут делаешь? – голос Боссю перестал быть ехидным, в нем отчетливо прорезался гнев.

– Я… перепутал комнаты, – быстро отвечал Нестор Васильевич.

– Значит, перепутал комнаты? – эхом отозвался Боссю. – А ну-ка, иди сюда…

Загорский, Боссю и мрачный Иероним вышли вон из спальни и оказались в коридоре. Глаза Боссю горели в полутьме желтым светом, словно глаза тигра в индийских джунглях.

– Скажи мне, Ковальский, как ты мог перепутать комнаты? Может быть, ты лунатик и ходишь по ночам, не помня себя?

Загорский с неудовольствием подумал, что это была бы хорошая версия, но после того, как ее выдвинул сам Боссю, брать ее на вооружение было поздновато.

– Я не лунатик, – сказал он. – Я вышел на улицу, в отхожее место, потом вернулся назад и тут оказалось, что я перепутал спальни.

Боссю несколько секунд, не мигая, глядел ему в лицо.

– Сдается мне, Ковальский, что отхожее место тут не при чем. Сдается мне, что ты здесь шпионишь. А я, видишь ли, терпеть не могу шпионов…

Загорский только плечами пожал. Какой он шпион? Что он мог тут разведывать?

– А это ты сам нам скажешь, – отвечал распорядитель. – Но не сейчас. Чуть позже, утром.

И он выразительно кивнул Иерониму. Тот крепко взял Нестора Васильевича за плечо своей чудовищной дланью и повел вперед. Спустя десяток шагов он остановился, повернул направо, открыл невысокую дверь и втолкнул туда Загорского.

Внутри было совершенно темно.

Спустя секунду за дверью загремел запираемый замок, и сделалось тихо. Загорский сунул руку в карман и вытащил оттуда зажигалку[12]. Щелкнул ею, и бледный трепещущий огонек осветил тесные серые стены и совершенно пустое помещение. Очевидно, это было что-то вроде карцера для провинившихся гладиаторов, здесь не было даже табурета.

Действительный статский советник погасил зажигалку и задумался. Несмотря на то, что он попался, все же кое-чего добиться ему удалось. Он был почти уверен, что светловолосый гладиатор, прятавшийся под одеялом, и был Платоном Сергеевичем, которого они безуспешно разыскивали все то время, пока жили в Монако. Если это так, можно считать, что миссия его наполовину выполнена. Очевидно, найдя сына тайного советника, он выйдет и на след украденных им документов.

Но прежде неплохо бы вскрыть двери в его импровизированном узилище…

К несчастью, замок в двери был навесной, а не врезной. Врезной замок можно было бы попробовать отомкнуть изнутри или, на худой конец, попытаться выбить дверь. С навесным замком все обстояло гораздо сложнее. Можно было бы и тут попробовать выломать дверь, однако поднялся бы шум, прибежала бы охрана во главе с Иеронимом, Загорского, чего доброго, и вовсе бы связали, а это в его планы никак не входило.

Что ж, оставалось только ждать. А пока суд да дело, можно попробовать выспаться. Но, разумеется, не на полу, в щель из-под двери сильно дует. Выспаться можно, просто прислонившись спиной к стене, примерно так, как спят слоны или лошади. Разумеется, техника стоячего сна была доступна далеко не каждому статскому или даже тайному советнику, но Нестор Васильевич владел ей весьма недурно.

Если спустя пять минут в карцер заглянул бы Иероним или папаша Боссю, они были бы не на шутку удивлены: победитель сегодняшнего гладиаторского турнира спал глубоким сном, прислонившись спиной к неровной неоштукатуренной стене…

* * *

В карцере Загорскому пришлось провести чуть больше времени, чем он рассчитывал, а именно, ночь, утро, день и почти весь вечер. Из заключения его выпустили только перед началом представления.

– Я посмотрел твой паспорт, Ковальский, – сказал мэтр Боссю, хитро щуря глазки. – Там написано, что ты голубоглазый блондин тридцати лет. Но тебе явно не тридцать, ты седой и глаза у тебя карие с прозеленью. Что скажешь на это?

– Скажу, что у всех свои тайны, – отвечал Нестор Васильевич. – Мой паспорт к вам отношения не имеет, просто мне пришлось очень быстро убегать от полиции, и я взял первый попавшийся.

Мэтр Боссю лишь кивнул на это, как будто другого ответа и не ждал.

– Что ж, – проговорил он сурово, – ты провинился, Ковальский. Однако я добрый человек, и я даю тебе возможность загладить свою вину. Сегодня ты выйдешь на арену биться с опытными гладиаторами. Вчера ты показал, насколько ты силен, однако не слишком-то рассчитывай на свою силу и ловкость. У папаши Боссю есть пара тузов в рукаве, и тузы эти могут сбить спесь с любого.

С этими словами он позвал Иеронима. Тот явился с двумя помощниками и спустя полчаса Нестор Васильевич стоял в костюме гопломаха и с ногами, закованными в кандалы.

– Что это значит? – спросил он в изумлении.

– Уж больно ты легконог, – осклабился мэтр, – того и гляди, убежишь с арены. Ну, а так бегать тебе будет затруднительно. Ты видишь, какой я добрый, я ведь мог и наручники на тебя надеть. Но руки у тебя будут свободны, ведь публика хочет видеть, как ты будешь сражаться, а не то, как тебя заколют, словно борова.

– Боюсь, если мне придется драться со скованными ногами, зрелище будет не слишком интересным, – заметил действительный статский советник.

– Оно будет интересным, – засмеялся Боссю. – Будет, если ты не захочешь, чтобы с тебя содрали шкуру живьем. Имей в виду, я обещал удвоенную премию тому гладиатору, который тебя сокрушит. А это значит, что бои тебе предстоят нелегкие.

Загорский промолчал. Ему, разумеется, предстоят нелегкие бои. Но еще более тяжелые схватки предстоят его противникам. Побегать, разумеется, в кандалах не получится, но небольшие шаги в них делать вполне возможно. А, значит, он не станет слишком уж легкой добычей. Ну, а даже если и станет, какая разница? Чем он рискует, в конце-то концов? Несколькими синяками и ссадинами? В молодости на тренировках ему доставалось куда серьезнее. Хотя с тех пор прошло много лет, но поврежденные тогда места до сих пор ноют перед непогодой. Так или иначе, его не убьют, а, значит, нет серьезных оснований для уныния.

Гораздо больше собственных грядущих неприятностей беспокоила Нестора Васильевича реакция Ганцзалина. Если помощник увидит, что господина заковали в кандалы и заставляют драться в таком виде, он вполне способен выбежать на арену и разогнать всю компанию здешних гладиаторов. А это, пожалуй, будет несколько преждевременно, учитывая, что Платон Николаевич еще не найден – во всяком случае, не найден со всей определенностью. Ладно, будем надеяться, что Ганцзалину хватит самообладания. В конце концов, как уже говорилось, Загорского ведь не убивать собираются, а всего только потрепать как следует в педагогических целях.

На арену его, как и вчера, вели по подземному ходу, но отдельно от других гладиаторов. Лицо его, как и вчера, было закрыто маской, однако зрители уже должны были узнавать непобедимого бойца. Что ж, вероятно, сегодня миф о его непобедимости будет развеян…

Иероним, который конвоировал его, внезапно положил руку ему на плечо и чуть придержал. Удивленный Загорский повернул к нему голову.

– Тебя хотят убить, – чуть слышно проговорил надсмотрщик. – Твоим противникам дадут сегодня остро отточенное оружие…

Нестор Васильевич нахмурился. Это была неприятная весть. Впрочем, он не верил, что кто-нибудь из новичков захочет его убить или покалечить по-настоящему.

– С тобой будут драться незнакомые тебе бойцы, – проговорил Иероним. – Они будут бить со всей силы. Если тебя убьют или покалечат, все спишут на несчастный случай…

Загорский только головой покачал: что такого он сделал папаше Боссю, что тот решил его стереть с лица земли? Еще вчера он собирался зарабатывать на нем миллионы.

Иероним этого не знал. Зато он знал, что Боссю был сильно раздосадован тем, что застал гладиатора-новичка в чужой комнате. С утра распорядитель уехал куда-то в сторону Монте-Карло и вернулся только после обеда. С полчаса, наверное, он ходил мрачный, как туча и цедил себе под нос всякие ругательства, но потом понемногу успокоился и пошел поговорить с опытными гладиаторами, которых решил вывести против Загорского.

Загорский слушал все это с мрачным видом. За него, похоже, взялись всерьез, причем взялись люди, имеющие тут власть. Едва ли папаша Боссю решился бы по собственному желанию уничтожить приехавшего поразвлечься иностранца. Одно дело – синяки и шишки, и совсем другое – острые мечи, кинжалы и копья.

– Похоже, мне стоит подумать о побеге, – вслух сказал Загорский и покосился на своего провожатого. – Что, если я оглушу тебя и попытаюсь сбежать?

Но тот лишь головой покачал. В кандалах он далеко не убежит. А сам, без инструментов, кандалы он не снимет. С обоих концов туннеля стоит охрана, его схватят при первой же попытке. Единственный шанс, который у него есть – постараться додержаться до конца представления. А там будет некоторое время, там можно будет что-то придумать. В конце концов, он, Иероним, давно уже хотел бросить это отвратительное дело. Он тоже подумывал сбежать от папаши Боссю. Может быть, им удастся сделать это ближайшей же ночью…

Тоннель кончился, и Загорский, чуть прихрамывая в своих кандалах, вышел на арену. Прикинув, насколько быстро он может двигаться, он попросил дать ему вместо копья – меч. Если мечи противников будут заточены, они смогут перерубить древко его копья, и он останется безоружен. Металлическим же мечом, пусть даже и тупым, всегда можно отбиться от другого меча, даже самого острого.

Теперь он стоял на помосте, окруженный пылающими факелами. Огонь вырывал куски пространства у ночи, а Загорский глядел на темные трибуны, где глухо волновалась публика. Сейчас действительный статский советник представлял собой довольно экзотическую фигуру: в маске, в полном облачении древнеримского гопломаха, с мечом в руке – и при этом в кандалах.

– Удачи, – шепнул ему Иероним и поднял руку, давая сигнал первому бойцу, прятавшемуся в подземном туннеле. Тот выбежал, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу, словно утка. Был он среднего роста, лысоватым, толстым и, очевидно, очень сильным.

В полном молчании смотрел действительный статский советник на то, как к нему приближается незнакомый гладиатор, одетый в костюм дима́хера. У него не было ни щита, ни шлема, только маска, обмотки на ногах и два кинжала в руках.

Взбежав на помост, димахер поднял руки, приветствуя публику, а потом с необыкновенной скоростью стал вращать своими кинжалами, которые сверкали в свете факелов, словно две молнии. Нестор Васильевич смотрел на это представление все так же спокойно и даже безразлично, только коротким движением поправил прикрепленный к левой руке маленький круглый щит.

Противник повернулся к нему, прорычал что-то неразборчивое и бросился вперед. Удар, еще удар, еще – он шел вперед, не останавливаясь, словно носорог. Зазвенела сталь щита, которым Загорский принимал удары димахера, однако противника это не остановило, он продолжал двигаться вперед. Действительный статский советник воленс-ноленс вынужден был отступать. Однако он еще не привык к кандалам, сковывающим его ноги и попытался сделать слишком широкий шаг назад. В результате он споткнулся и полетел спиной прямо на помост.

Трибуны взвыли, димахер ринулся вперед, наклонился над поверженным противником и с маху вонзил остро отточенный кинжал ему в грудь. Точнее, попытался вонзить, потому что Загорский очень ловко перекатился в сторону и одним прыжком снова оказался на ногах. Противник, стоявший теперь на четвереньках, пару секунд недоуменно глядел на него снизу вверх, потом взревел, поднялся на ноги и снова бросился на Загорского. Тот отбил удар щитом, правой рукой ловко повернул свой меч – и один из двух кинжалов димахера полетел на помост.

– Уймись, дружище, – внушительно сказал Загорский. – Уймись, или мне придется тебя остудить.

Однако лысый гладиатор то ли не понимал французского языка, то ли вообще не разбирал человеческую речь. Не пытаясь поднять упавшее оружие, он снова с диким ревом бросился на врага.

Загорский вздохнул, опять отбил удар и, в свою очередь, весьма чувствительно двинул димахера в лоб рукояткой меча. Тот открыл рот, попятился и под хохот публики повалился на помост. Пару раз он делал попытки встать, но снова, как пьяный, валился обратно. Подбежали два человека из охраны, подхватили его под руки и повлекли прочь, к выходу.

Довольный Иероним незаметно показал большой палец Загорскому. Публика смеялась и рукоплескала своему любимцу.

Появился следующий гладиатор. Это был высокий жилистый боец, чем-то похожий на Нагеля, однако, судя по всему, лишенный его робости. Он был одет самнитом и вооружен копьем.

Этот, пожалуй, был опаснее первого. В основном из-за того, что имел длинное оружие, а Загорский лишен был возможности маневрировать и быстро двигаться. Парировать выпады копьем при помощи меча – дело довольно сложное, тут каждый удар противника может стать последним, особенно, если копье заточено как следует. Маленький щит-па́рма тут тоже неважный помощник, здесь больше подошел бы большой прямоугольный скутум. Однако снаряжение, разумеется, никто менять ему не станет, придется обходиться тем, что есть. Проклятые кандалы! Он уже едва не погиб из-за них сегодня, в ушах до сих пор шумело после недавнего неудачного падения.

С каждой секундой самнит подбирался все ближе. Еще минута-другая – и Загорский вполне может лишиться жизни. О, если бы только он мог двигаться свободно…

Внезапно перед мысленным взором действительного статского советника возникла невысокая фигура в черном китайском и́фу[13]. Немолодой уже человек с вислыми седыми усами, редкой бородкой клинышком и пронзительным взором смотрел на него из какого-то невероятного далека.

– Бэн-цюа́нь, – строго проговорил человек, – мой чудесный удар и техника передвижения… Ты знаешь ее, ты не мог забыть.

И тут Загорский вспомнил этого человека. Это был знаменитый мастер Син-и-цюа́нь[14], учитель Го Юньшэ́нь. Нестор Васильевич познакомился с ним, когда в молодости жил и учился в Китае. Го Юньшэнь уже тогда был легендой, человеком, внесшим особенный вклад в развитие Кулака оформленной воли или, как его еще называли, Кулака сердечной воли. Учитель Го с молодости славился необыкновенной драчливостью, или, вернее сказать, бойцовским характером. Он вызывал на бой всех встреченных ему мастеров боевых искусств и, как правило, бой оканчивался его сокрушительной победой. Однажды ему не повезло – он убил соперника и попал в тюрьму. Однако и в заключении мастер Го не прекращал тренировок. Именно в тюрьме он придумал Бэн-цюань или Кулак основы. Все дело в том, что по тюрьме Го Юньшэнь передвигался в кандалах, как сейчас Загорский. Известно, что во внутренних стилях китайского ушу, да и не только в них, базовая сила любого удара берется из усилия ног. Но что делать, если шаг ограничен кандалами? И учитель Го придумал шаг, когда при атаке левая нога немного выступает вперед – ровно настолько, настолько позволяют цепи, а правая с силой подтягивается к левой. Если же надо отступать, то первой начинает двигаться назад правая нога, а за ней тянется левая. Благодаря такому шагу боец может довольно быстро передвигаться вперед и назад небольшими шажками, при этом нанося протыкающие удары кулаками такой силы, что от них почти невозможно защититься.

Что, если воспользоваться методом учителя Го, и попытаться перемещаться шагом бэн-цюань?

Загорский поднял взгляд от помоста – перед глазами его качалось острие копья, которое держал в руках его долговязый противник. Нестор Васильевич не увидел, а почувствовал, как самнит собирается ткнуть его копьем и за секунду до удара сделал несколько коротких, но очень быстрых шага назад. Копье ударило в пустоту. Не дожидаясь, пока враг опомнится, Загорский так же стремительно сделал несколько шагов вперед, подтягивая за собой правую ногу, и нанес тяжелый удар мечом по шлему противника. От удара гладиатор качнулся. Было видно, что удар только оглушил его, но не вывел из строя – шлем выдержал атаку тупого меча.

Самнит отчаянно замахал копьем, как палкой. Отбив пару ударов, Загорский снова отбежал мелкими шажками на безопасное расстояние. К счастью, гладиатор, хоть и сравнительно опытный, копьем своим владел весьма посредственно, чаще используя его, как дубину. Однако даже скользящий удар наконечником мог нанести серьезную рану. Поэтому Нестор Васильевич решил не развлекать публику замысловатыми антраша, а, улучив момент, выбил копье из рук противника, подхватил его и упер в горло замершему от ужаса гладиатору.

Можно сказать, что в сравнении с димахером самнит отделался легким испугом. Он, во всяком случае, ушел с помоста самостоятельно, злобно оглядываясь на Загорского и бормоча что-то себе под нос.

Однако торжество Загорского длилось недолго. По приказу папаши Боссю Иероним отнял у него трофейное копье и снова вручил затупленный меч-гладиус.

– Прости, но таковы правила, – сказал он Нестору Васильевичу. – Ты должен сражаться тупым оружием, иначе ты всех перебьешь.

Действительный статский советник мог сказать, что он и так всех перебьет – не только с тупым оружием, но даже и вовсе без оружия, одними голыми руками: разумеется в том случае, если ему освободят ноги.

– Этого не будет, – отвечал Иероним, – мэтр Боссю хочет, чтобы ты сегодня погиб на арене.

– Передай мэтру Боссю, что лучше бы ему бежать отсюда поскорее, – буркнул Загорский. – Потому что когда я, наконец, вырвусь отсюда, я первым делом оторву ему голову.

– Непременно передам, – осклабился Иероним.

Поняв, очевидно, что даже закованный в цепи Загорский не по зубам его гладиаторам, папаша Боссю послал на помост сразу трех бойцов. Здесь самое время было бы применить тактику изматывания противника быстрым бегом, которую две тысячи лет назад так любил Спартак и которая так помогла Загорскому в прошлый раз, однако бегать Нестор Васильевич не мог при всем желании.

Тут, впрочем, на помощь неожиданно пришел Иероним. Уже после того, как был дан сигнал к началу боя и гладиаторы, выставив вперед копья и мечи, начали теснить действительного статского советника, надсмотрщик, не останавливая боя, подозвал к себе самого маленького из троих, одетого лаквеа́рием и стал поправлять на нем амуницию. Нестор Васильевич понял, что этим надо воспользоваться.

– Друзья, – быстро проговорил он, – вы наверняка видели, как я дерусь. Не советую нападать на меня всерьез, иначе это плохо кончится. Да, мой меч затуплен, но и тупым мечом я могу вас серьезно покалечить…

Одетый галлом боец свирепо усмехнулся.

– Папаша Боссю обещал за твою голову большие деньги, – проговорил он кровожадно. – Ты хорошо бьешься, но ноги у тебя скованы. Мы просто одновременно нападем на тебя с трех сторон и ты не сможешь отбиться.

Услышав такое, Загорский не стал тратить время на дальнейшие разговоры, а мелкими шажками бэн-цюань ринулся на галла, причем пошел на него сбоку, чтобы сам галл мешал вступить в сражение своему напарнику, одетому пегниа́рием. Галл с маху ударил Загорского копьем, тот отбил атаку щитом и без всякой паузы с силой обрушил свой меч на шлем галла. От удара тот присел, и Загорский ударил по нему еще дважды. Галл бездыханным повалился на помост.

Пегниарий, опомнившись, хлестнул Загорского своим кнутом, однако действительный статский советник в прыжке кувыркнулся вперед и на лету подхватил с земли копье галла. Учитывая, что ноги у него были скованы, такой прыжок дался ему нелегко и, выпрямляясь, он едва не свалился с помоста. Его секундной заминкой воспользовался противник и с маху ударил его дубинкой. Загорский едва-едва успел подставить под удар трофейное копье, однако дубинка все же задела его и оцарапала ему бок[15].

Нестор Васильевич уже без всяких сантиментов вонзил острое трофейное копье в ногу врагу. Тот вскрикнул, бедро его окрасилось кровью, и он повалился на помост.

Видя, что сделал Загорский с его товарищами, лаквеарий решил не искушать судьбу и быстро побежал в сторону выхода с арены. Трибуны засвистели и захохотали, Загорский разглядел, как бегает по краю арены и бранится маленькая темная фигурка папаши Боссю.

«Бранись, бранись, – подумал Загорский, – тебе это не поможет. Не знаю, кто приказал тебя сжить меня со свету, но придет время – и ты ответишь за это так же, как и твой заказчик».

Вероятно, мэтр Боссю прочитал мысли действительного статского советника, потому что вдруг нырнул в подземный туннель, куда незадолго до этого забежал лаквеарий.

Зрители между тем устроили победителю настоящую овацию.

Загорский подумал, что если бы сейчас организовать демократические выборы князя Монако и прилегающих территорий, то нет никаких сомнений, что этот пост получил бы он. Возможно, он мог бы даже баллотироваться на должность президента Франции. К счастью, у него не было столь далеко идущих планов, больше всего на свете он хотел, чтобы бои закончились и он, наконец, смог бы снять с ног тяжелые и жесткие кандалы.

Но этого, по всей видимости, совершенно не хотел мэтр Боссю. Точнее сказать, теперь, когда его намерения стали очевидны, он боялся этого больше всего на свете. Теперь, когда Загорский даже закованный доказал свое превосходство над прочими гладиаторами, единственное, что оставалось Боссю, так это с почетом отпустить его с арены.

Но Боссю, кажется, думал иначе. Выражаясь языком казино, он припас в рукаве неожиданного и подлого туза.

Иероним снова забрал у Загорского копье и вручил ему его собственный тупой меч, уже несколько повыщербленный.

– Ты молодец, – сказал он. – Осталось продержаться совсем немного.

– Что он еще придумал, эта сволочь Боссю? – спросил Нестор Васильевич.

Иероним открыл было рот, но грянули литавры, затрубили горны, и на арену из подземного тоннеля один за другим вышли несколько низкорослых гладиаторов. Загорский заморгал глазами. Что это значит? Боссю решил выставить против него детей?

– Это не дети – отвечал Иероним. – Это гораздо хуже детей – это женщины.

И в самом деле, странные гладиаторы подошли ближе, их осветило пламя факелов, окружавших помост, и Загорский разглядел, что это и в самом деле были представительницы прекрасного пола. Тоже в масках, но зато без шлемов и с распущенными волосами – две брюнетки, одна шатенка и одна рыжая. Все они были одеты в амуницию гопломахов. Лиц их Загорский под масками не видел, однако хорошо рассмотрел фигуры. Это были молодые, сильные женщины, похожие на цирковых гимнасток. На них не было никаких лат, кроме обмоток на руках и ногах, в разрезах коротких туник мелькали крепкие бедра.

Загорский усмехнулся. Папаша Боссю сделал оригинальный ход, заменив мужчин женщинами: это было зрелищно, а для публики, сидевшей в некотором отдалении, вероятно, даже соблазнительно. Однако, как бы хорошо ни были подготовлены эти новые амазонки, сражаться с ними будет все же проще, чем с мужчинами. Так, во всяком случае, показалось ему сначала.

Впрочем, спустя полминуты, когда четыре женщины ринулись на него, словно четыре фурии, он понял, что жестоко ошибся.

Драться с женщинами оказалось куда труднее. И не потому, что они были более быстрыми и умелыми, чем гладиаторы-мужчины, а именно потому, что они были женщинами, притом женщинами, которых не защищали ни шлемы, ни панцири, на даже поножи.

Загорский не мог сделать ни одного стоящего выпада, не мог нанести ни единого удара. Он едва успевал пятиться и отбиваться от них небольшим щитом и своим затупленным мечом. Сама мысль, что один удар его меча может переломать хрупкие кости противниц, делала его совершенно беспомощным. Он мог только защищаться – и не более того.

Следовало признать, что папаша Боссю оказался хорошим психологом. Не было бойца среди мужчин, с которым бы не справился Загорский, но противник-женщина? Как ни уговаривал он себя, как ни говорил, что они – такие же враги, что, если дать им волю, они за несколько секунд изрубят его в капусту, ничего не помогало. Он не мог ударить ни одну из них, в то время как они атаковали его безостановочно.

Единственное, что мог Загорский, так это отмахиваться, отбегать быстрыми мелкими шажками, делать ложные выпады, наносить пугающей силы удары по воздуху. Впрочем, он и здесь применил хитрую тактику. Он не противостоял сразу нескольким противницам, а вставал так, чтобы одна гладиатриса, сражаясь с ним, загораживала его собой от остальных.

Действуя подобным образом, действительный статский советник экономил силы, которых после первых схваток осталось не так уж много. На его счастье, у противниц не было ни копий, ни трезубцев, только дубинки и кинжалы-пугио, так что дотянуться до врага им было совсем непросто.

Уже через пару минут гладиатрисы заметно устали и не шли вперед с такой скоростью и силой, как в начале боя. Загорский, улучив момент, даже ударил пару раз рыжей по гарде ее кинжала – так, чтобы удар отдался бы в руке и травмировал ее. Это ему удалось: рыжая обожгла его яростным взглядом сквозь прорези в маске, попятилась и спряталась за спинами подруг. Те же с новой силой обрушились на Загорского. Сила, и правда, была новая, но уже далеко не та, что в начале.

Действительный статский советник, наконец, нашел способ, который позволял язвить противниц, но при этом не оскорблял его чувств рыцаря и джентльмена. Если дама со своим кинжалом подступала слишком близко, Нестор Васильевич отбивал удар и, в свою очередь, толкал противницу рукой или щитом. Такого рода толчок не наносил видимого урона, однако сбивал ее с ног, и она некоторое время барахталась на помосте, пока ее напарницы наскакивали на Загорского, словно эринии[16].

Прошло еще несколько минут и стало ясно, что барышни совершенно выдохлись. Они уже не пытались достать Загорского своими кинжалами и дубинками, только делали ложные выпады, стараясь держать его на расстоянии. На плечах их и на животах темнели синяки, оставленные Загорским. Впрочем, и самому Нестору Васильевичу бой не прошел даром – в несколько местах на руках и ногах его пламенели глубокие красные порезы, оставленные острыми лезвиями амазонок. К счастью, кровь у Нестора Васильевича всегда свертывалась хорошо, в противном случае помост был бы уже заляпан красными пятнами.

Так или иначе, Загорский решил, что пришла пора закончить затянувшийся спектакль. Сильным ударом меча он обезоружил одну из противниц, и тут же сделал ложный выпад, отпугивая остальных. Они отпрянули назад, а Загорский воспользовался случаем и подхватил с помоста кинжал шатенки. Поняв, что он завладел настоящим боевым оружием, противницы не на шутку испугались и попятились еще дальше. Оставалось просто оттеснить их к краю помоста и сбросить вниз – и тогда бой можно будет считать выигранным.

Однако внезапно три из четырех амазонок, словно по команде, ринулись на него. Загорский поднял оружие, готовясь встретить их атаку, но, не добежав пары шагов, противницы стали метать в него свои кинжалы и маленькие круглые щиты. Атакованный столь оригинальным образом, Загорский попятился и прикрыл голову пармой. Однако, отвлеченный внезапной атакой, он не заметил, как за спину его метнулась одна из двух брюнеток.

Опасность он почувствовал слишком поздно – за миг до того, как тяжелая дубинка гладиатрисы обрушилась прямо ему на голову…

Глава девятая

Эликсир вечной жизни

В себя Загорский пришел в просторном бордовом зале с высокими потолками, откуда хрустальными водопадами нисходили массивные люстры. Потолок полукруглой формы был изукрашен бело-голубой мозаикой, на стенах висели картины, в которых действительный статский советник узнал творения великих мастеров эпохи Возрождения, в том числе Микеланджело, Тициана и Дюрера.

Сам Загорский лежал на небольшом и чрезвычайно неудобном диване, покрытом красным шелковым покрывалом. Голова была охвачена тяжелой ноющей болью, как будто по затылку ударили чем-то тяжелым.

Нестор Васильевич попробовал пошевелиться, однако выяснилось, что ни руки, ни ноги ему не повинуются. Человек менее опытный наверняка бы перепугался и решил, что от сильного удара по голове его разбил паралич. Однако Загорский умел различать разные состояния своего тела и ясно почувствовал, что конечности его охвачены типичным онемением, которое возникает, когда их некоторое время держат связанными.

Загорский попытался вытянуться – это далось ему с трудом. Окна в зале были зашторены, понять, который сейчас час и что царит на улице – день или по-прежнему ночь – было невозможно. Так или иначе, мышцы его затекли довольно сильно. Что ж, сказал себе Нестор Васильевич, попробуем для начала хотя бы понять, где мы находимся.

Впрочем, эта загадка была не из самых сложных. Зал казался по-настоящему просторным, а во всем Монако было только два здания, которые могли себе позволить такой масштаб. Первым было казино, а вторым – княжеский дворец. В котором, судя по всему, он сейчас и находился.

– Можете считать наш дом даже Лувром, нам это будет только приятно, – в зал энергичной походкой вошел седой вислоусый плотный человек лет шестидесяти, смотревший на мир вокруг свысока и в то же время как будто с легким удивлением. – Приветствую вас, господин Загорский, очень рад, наконец, познакомиться лично.

– С кем имею честь? – суховато отвечал Нестор Васильевич, незаметно начиная разминать пальцы рук.

– Ах, да какая, в сущности, разница, – весело отвечал вислоусый. – Как справедливо заметил Шекспир, что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет. Вы наверняка читали Жюля Верна? Помните его героя капитана Не́мо? Капитан Немо с латыни переводится как капитан Никто. Если вам так хочется, зовите меня адмиралом Немо. У меня тоже есть своя подводная лодка и даже более того – целый невидимый флот, именно поэтому звание мое выше, чем у героя Жюля Верна.

– Я бы с удовольствием звал вас даже генералиссимусом Немо, однако мне кажется, ваше настоящее имя звучит гораздо интереснее, – проговорил Загорский. – Вы – председатель Общества морских купален княжества Монако мсье Камиль Блан.

– Ах, вот как вы полагаете? – вислоусый, кажется, немного огорчился. – Жаль, жаль, а мне так хотелось побыть адмиралом Немо. Но, видно, как говорят у вас в России, не судьба. Ладно, вы правы, я действительно Камиль Блан. И раз уж мы говорим откровенно – а мы ведь говорим откровенно, не так ли? – хотел бы узнать, что вы делаете здесь, в родном для меня княжестве?

Загорский молчал, наверное, целую минуту.

– Что бы я ни сказал, – начал он медленно, – вы все равно мне не поверите. У нас в России есть выражение «трудное детство». Так обычно говорят о детях, которые рано лишились родителей и крова, а потом оказались на улице со всеми вытекающими отсюда последствиями. Так вот, про вас, мсье Блан, можно сказать, что у вас была трудная зрелость.

Председатель Общества морских купален озадаченно крякнул. Любопытно, очень любопытно. Что же, по мнению господина Загорского, означает эта самая трудная зрелость?

– Трудная зрелость означает, что вы по роду ваших занятий вынуждены иметь дело с весьма специфической публикой. Смысл жизни этой публики – деньги. Эта публика никому не верит и считает, что слова существуют только для того, чтобы ими прикрывать свои истинные намерения. Поэтому, что бы я вам ни сказал, вы не поверите ни единому моему слову.

– И правильно сделаю, – отвечал мсье Блан. – Потому что вы, разумеется, никогда не скажете правды. Ведь вы шпион и дипломат, а эти две категории людей врут, даже если это им невыгодно.

Нестор Васильевич согласился, что некоторые, действительно, врут вне зависимости от обстоятельств. Но его случай – иного рода. Когда выгодно говорить правду, он говорит правду. И лжет лишь тогда, когда правда невыгодна. Так вот, сейчас правда выгодна ему. И потому он скажет ее господину Блану. Но сначала хотел бы попросить того развязать ему руки и ноги, потому что они уже изрядно затекли, и он боится, как бы не начались необратимые процессы отмирания тканей.

– Не волнуйтесь, господин Загорский, – весело отвечал Камиль Блан. – У нас тут прекрасные врачи. Даже если у вас начнется гангрена, они всегда успеют вам отрезать и руки, и ноги – и тем спасти вашу драгоценную жизнь. Впрочем, надеюсь, до этого не дойдет. Так или иначе, развязывать вас я все равно не стану, это слишком опасно. Я прекрасно знаю, с кем имею дело. Лично я не решился бы выйти с вами один на один, даже если у вас осталась бы всего одна рука. Более того, я никому бы не посоветовал так рисковать. Поэтому подождем и не будем совершать опрометчивых поступков. Итак, зачем вы явились в Монако?

Нестор Васильевич пожал плечами. Все дело в том, что он – человек азартный и любит испытывать судьбу. Однако дома, в России, его все время отвлекают текущие дела. А всякий настоящий игрок знает, что игре надо отдаваться с головой. Нужно забыть про смену дня и ночи, забыть про службу, про родных и близких, забыть даже о еде и питье – и играть, играть безостановочно и самозабвенно. В России у действительного статского советника такой возможности не было. И вот он решил приехать сюда, в Монако.

Мсье Блан засмеялся и погрозил Загорскому пальцем. А ведь у них только что был разговор о вранье! Почему же господин Загорский пытается снова вступить на эту скользкую почву?

– Потому что вы не хотите разговаривать на моих условиях, – отвечал Нестор Васильевич.

– Ну, в этом нет ничего удивительного, – проговорил Блан. – Тут я хозяин, и я определяю правила игры.

Загорский поднял брови: вот как? А он-то полагал, что в Монако вообще и в Монте-Карло в частности всем заправляет князь Альбер.

– Если вы знаете, что такое Общество морских купален, вы должны знать и то, что князь Альбер давно уже добровольно устранился от управления княжеством, – заметил мсье Блан. – Он ученый, исследователь, почти все время князь проводит за пределами Монако. Единственное, что его интересует – это чтобы вовремя пополнялась казна княжества, а это происходит неукоснительно благодаря попечению Божьему и вашего покорного слуги.

– Казна пополняется так хорошо, что в Монако начались народные волнения, – заметил действительный статский советник. – И, насколько мне известно, народ выступает в первую очередь против этого вашего Общества морских купален. Которое, конечно, не купальнями занимается, а казино и всем, что с ним связано.

Мсье Блан не возражал. Действительно, Общество занимается игорным бизнесом, но ведь в этом нет ничего незаконного.

– Незаконного, может, и нет, – отвечал Загорский, – зато много безнравственного.

Мсье Блан пожал плечами: это абстрактный разговор.

– Ладно, поговорим конкретно, – согласился действительный статский советник. – Я хотел бы знать, куда вы дели сына тайного советника С.?

– Сына тайного советника С.? – удивился мсье Блан. – В первый раз слышу о каком-то там тайном советнике и тем более – о его сыне. Нет, у нас, конечно, играет много молодых людей, однако, уверяю вас, мы не ведем им никакого учета.

Загорский согласился: пусть так. В таком случае пусть мсье Блан поможет ему найти несчастного молодого человека. И заодно отыщет текст секретного русско-японского договора, который тот украл у своего отца.

– Секретный договор? – пожал плечами собеседник. – С чего бы вдруг этот юноша привез сюда секретный договор?

– С того, что он проигрался в Монте-Карло, – объяснил действительный статский советник. – Более того, он задолжал много денег. А поскольку в Монако прекрасно знают, чем занимается его отец, то кто-то здесь решил подцепить его на крючок и сделать так, чтобы он привез сюда секретные бумаги. За это ему тут дали возможность немного поиграть еще. Не исключено даже, что предоставили некоторый кредит. Я прав?

Мсье Блан только руками развел: господин Загорский держит их за каких-то заговорщиков… К чему, скажите, княжеству Монако, не говоря уже о скромном Обществе морских купален, могут понадобится секретные межгосударственные договора? Что они будут с ними делать?

– Вопрос непростой, – согласился действительный статский советник. – Откровенно говоря, ответ на него я бы хотел услышать от вас. Но вы, очевидно, по доброй воле ничего не скажете. В таком случае, скажу я.

Загорский умолк на миг и некоторое время крайне внимательно разглядывал мсье Блана.

– Ну, – не выдержал тот, – что же вы молчите? Или передумали?

Нестор Васильевич чуть заметно улыбнулся и продолжил свою речь.

Из нее следовало, что вот уже на протяжении нескольких десятилетий княжество Монако служит местом концентрации огромных денег. Это стало возможным благодаря казино Монте-Карло, которое создал отец уважаемого Камиля Блана, мсье Франсуа Блан. Как, кстати сказать, его драгоценное здоровье?

– Во-первых, мой отец не открыл казино, а всего лишь развил его, – отвечал председатель Общества морских купален с легким недоумением, – во-вторых, папа́ давно в могиле, так что разговоры о его здоровье, по, меньшей мере, неуместны.

– Ну, не хотите говорить о здоровье отца – и не надо, – кивнул Нестор Васильевич.

– Что значит – не хочу говорить? – с неожиданным раздражением перебил его мсье Блан. – Все, что можно было сказать по этому поводу, я вам сказал…

– Прекрасно, – улыбнулся Загорский, – в таком случае, я продолжаю. Итак, в последние десятилетия Монте-Карло стало чрезвычайно привлекательным местом. Сюда едут люди со всего света в надежде обогатиться. Трудно даже представить, сколько денег ежегодно оседает в Монако, а, точнее сказать, в так называемом Обществе морских купален, коего вы являетесь многолетним председателем. Монако на протяжение столетий переходило от одного государства к другому. Сейчас княжество испытывает сильное давление со стороны Франции, которая давно хочет присоединить к себе это маленькое Эльдорадо. Вам самим противостоять этому давлению крайне трудно. Если Монако потеряет самостоятельность, Общество морских купален потеряет казино Монте-Карло и немыслимые доходы, которое оно здесь получает. Вам нужен могущественный покровитель, но такой, который, будучи достаточно силен, способен был бы защитить Монако, но сам не стал бы пытаться его присоединить.

Тут Загорский умолк и пошевелил связанными кистями.

– Может быть, вы все-таки освободите мне хотя бы руки? – укоризненно спросил он, глядя на мсье Блана.

Тот покачал головой: ни рук, ни ног, господин Загорский слишком опасен. Нестор Васильевич только плечами пожал. На его взгляд, мсье Блан уж слишком упрямый человек, рано или поздно ему придется за это поплатиться.

– Мое упрямство – не ваша забота, – нетерпеливо отвечал собеседник. – Заканчивайте ваш рассказ.

– Собственно, я уже почти закончил, – проговорил Загорский. – Вам под руку подвернулся сын высокопоставленного русского дипломата, и вы решили этим воспользоваться. Вы охмурили его, довели почти до безумия, и он решился украсть у отца чрезвычайно важные бумаги, касающиеся тайного договора России и Японии. Договор этот еще не подписан, но будет подписан в ближайшее время. Таким образом, вы можете шантажировать ими русское правительство и заставить его защищать Монако, Общество морских купален и лично вас от любых посягательств.

Мсье Блан криво улыбнулся. Ну, предположим, что так: разве это не благородно? Председатель общества защищает свое общество, свое дело и ставшее ему родным княжество от посторонних угроз. Что же в этом предосудительного?

Загорский отвечал, что предосудительно тут все, потому что незаконно. И, кроме того…

Внезапно его перебил старческий кашель. Загорский умолк и посмотрел на дверь. Дверь открылась, и в зал въехало кресло-каталка, в котором сидел знакомый уже Нестору Васильевичу сморщенный лысый старец с вислыми усами.

– Не помешал ли я вам? – тараканьим голосом проговорил он, глядя на Загорского оловянным взором.

– Ничуть, – улыбнулся Нестор Васильевич.

– Вы, кажется, знакомы, – проговорил Камиль Блан. – На всякий случай я вас представлю Это – член правления Общества морских купален мсье Фабрис Бланше, это – господин Загорский, дипломат, детектив и шпион.

– Что нужно шпиону в нашем тихом княжестве? – закряхтел Бланше.

– Вам, мсье Блан, я скажу все начистоту, – любезно отвечал Загорский.

Камиль Блан усмехнулся. Действительный статский советник все перепутал. Это он – мсье Блан, а пожилой господин – это мсье Бланше.

Загорский, не моргнув глазом, отвечал, что кроме него, тут два господина, и оба носят фамилию Блан. Более того, любой человек, интересовавшийся трудами биологов Бэтсона и Моргана, легко определил бы имеющееся фамильное сходство между ними, которое указывает на близкородственные отношения. Он, Загорский, предположил бы, что они являются не просто родственниками, а отцом и сыном, и что человек, который называет себя Фабрисом Бланше, очевидно, не кто иной, как Франсуа Блан. И не нужно сейчас рассказывать душещипательных историй о том, что Франсуа Блан умер еще в 1877 году. Он, Загорский, больше доверяет собственным глазам, чем свидетельствам о смерти, которым, между нами говоря, грош цена.

Старик, называвший себя Фабрисом Бланше, перевел глаза на мсье Блана.

– И после этого меня еще называют дьяволом, – проскрипел он с восхищением. – Вот кто подлинный дьявол, а вовсе не я!

– Нет, отец, в Монте-Карло может быть только один дьявол, и это место уже занято, – возразил мсье Блан и строго посмотрел на Загорского, как будто ждал, что тот начнет спорить. Тот, однако, совершенно не собирался претендовать на столь сомнительный пост.

Старец снова перевел глаза на Нестора Васильевича: но как он догадался, что мсье Фабрис Бланше и мсье Франсуа Блан – одно и то же лицо?

– Если бы на моем месте был какой-нибудь литературный персонаж, например, Шерлок Холмс, он бы наверняка начал рассуждать о дедукции, – отвечал действительный статский советник. – Но я – лицо вполне реальное, поэтому не буду морочить вам голову. Прежде, чем отправиться в Монако, я очень хорошо подготовился. Я просмотрел не только историю княжества и родословную его правителей, но и познакомился с историей семейства Блан, которое, как известно, много лет управляет казино Монте-Карло. Когда вы с вашей фальшивой внучкой Женевьев явились пред мои светлые очи, я быстро опознал в вас того самого Франсуа Блана, который, по общему мнению, умер еще в 1877 году. Существуют многолетние наблюдения физиологов за тем, как старятся разные типы людей. Знаток этих методов может довольно точно предсказать, как будет выглядеть один и тот же человек в сорок, шестьдесят и восемьдесят лет. И уж подавно он может опознать одного и того же человека в разном возрасте.

Камиль Блан заметил, что, несмотря на отсылки к науке, звучит это не слишком убедительно. Его отцу нынче исполнилось бы ни много ни мало сто четыре года. Даже если отбросить в сторону официальную версию, что он умер больше тридцати лет назад, кто мог предположить, что он доживет до столь преклонного возраста?

– Я, – отвечал Загорский. – Это мог предположить я. Все дело в том, что я знал, что в Монако ведутся исследования по омоложению и продлению жизни. Об этом мне рассказал молодой русский ученый Юрий Филипченко, занимающийся вопросами генетики.

– Эликсир вечной жизни? – криво улыбнулся Камиль Блан. – Вы верите в такую чепуху?

Загорский отвечал, что он не верит в чудеса, хотя имеет некоторое представление о даосской алхимии, которую практикуют китайские мастера. Но тут, насколько он мог судить, речь идет не о чудесах, а о науке. Самое любопытное, что во всей этой истории оказался замешан нынешний князь Монако Альбер.

Как все знают, в начале семидесятых годов прошлого, девятнадцатого, века его высочество взялся за изучение Мирового океана. Он лично принял участие во множестве морских экспедиций, ему принадлежит изобретение ряда приборов для изучения морской флоры, фауны и процессов, происходящих в океане. Некоторые результаты экспедиций князя были опубликованы им в книге «Путь мореплавателя».

– Некоторые, но не все, – уточнил Загорский. – Еще в семидесятые годы прошлого века князь заинтересовался медузой туррито́псис нутри́кула. Эта маленькая океанида, диаметр которой не превышает пяти миллиметров, как случайно выяснилось, обладает совершенно необыкновенными свойствами. Если говорить кратко, она практически бессмертна. Нет, конечно, ее можно убить. Но если ее не трогать, она способна самообновляться и самоомолаживаться практически без конца. То есть это не библейский вечно дряхлый организм, но существо, которое может снова и снова становиться юным и проживать жизнь за жизнью. Подумайте только, если бы удалось открыть ее секрет, человечество было бы осчастливлено. Во всяком случае, наиболее богатая и влиятельная его часть.

И Загорский умолк, глядя прямо в лицо старцу. Тот закряхтел и, не выдержав, отвел свои оловянные глаза в сторону. Нестор Васильевич чуть заметно усмехнулся и продолжил.

– Увы, природа хранит свои тайны крайне тщательно. Но в семидесятые годы прошлого века это еще не было так ясно. И движущийся к закату жизни мсье Франсуа Блан решил стать подопытным кроликом на пути человечества к бессмертию, для чего было официально объявлено, что он отошел в мир иной. После этого, собственно, и начался эксперимент или, если хотите, великое алхимическое делание. Детали его мне, разумеется, не известны, но кое-что предположить я могу. Поначалу, вероятно, из бессмертных медуз делали разные вытяжки и экстракты, которые наш любезный господин Блан употреблял в совершенно раблезианских количествах. Позже попытались понять, чем же таким особенным питаются эти медузы: возможно, секрет их бессмертия заключен в их диете? Еще позже, вероятно, пытались просто вживлять клетки медуз в человеческий организм. Но и тут, судя по всему, экспериментаторов ждало фиаско. Впрочем…

Тут Загорский посмотрел на старца и улыбнулся. Впрочем, фиаско это относительное. Все же господин Блан дожил ни много ни мало до ста четырех лет. Да, он выглядит на свой возраст и, вероятнее всего, протянет еще от силы пару-тройку лет. Однако кто сказал, что сто четыре года – это короткий век? И если продление жизни в данном случае связано с медузой, то можно сказать, что эксперименты делались не зря. Перед человечеством открылись новые перспективы.

Камиль Блан смотрел на него, не моргая. А кто сказал господину Загорскому, что они собираются открывать результаты их исследований широкой публике? Они потратили на это огромные деньги, но вовсе не для того, чтобы любой и всякий мог продлевать себе жизнь. Они не хотят, чтобы кошмары, описанные Томасом Мальтусом[17], воплотились в действительность. Может быть, вытяжка из медузы и не гарантирует человеку вечной жизни, однако она вполне способна бороться с некоторыми опасными болезнями…

– Неужели вы будете скрывать ваши открытия от людей? – с легкой укоризной спросил Нестор Васильевич. – Впрочем, почему бы и нет? Вы ведь забираете у людей деньги, почему бы вам не забрать у них и саму жизнь?

Он посмотрел на старика.

– Вы, господин Блан, при первой нашей встрече говорили что-то про жертвоприношения богу Плутосу. Только надо учесть одну вещь. Тот, кто приносит жертву, приносит не только саму жертву. Он жертвует божеству и свою собственную душу. Именно эта часть жертвы самая главная, а не чужая жизнь. Если вы взглянете внутрь себя, вы не обнаружите уже в этом иссохшем от времени остове человека. Это сосуд для скверны и не более того…

– Довольно, – перебил его Камиль Блан, – хватит с нас! Должен признать, что вы провели недурное расследование и узнали о вещах, о которых никто не имел никакого представления. Однако все равно вы проиграли, потому что мы перехитрили вас.

Загорский пожал плечами. Они его перехитрили? Каким это образом, позвольте узнать?

– Это очень просто, – отвечал мсье Блан. – Когда вы явились в Монако, мы уже знали, кто вы такой и предприняли меры, чтобы вы не смогли исполнить свою миссию. Мы запутали вас, мы замедлили ваше расследование…

Загорский усмехнулся. Под запутыванием они имеют в виду многочисленных барышень, которых ему подбрасывали, чтобы заморочить голову? Он, разумеется, понимал, что без барышни не обойдется, барышни морочат голову даже простым игрокам, а уж ему-то – сам Бог велел. Но он ни секунды не сомневался, что Моник Жамэ была специально к нему подослана. Однако Загорский оставил ее при себе, чтобы успокоить противников: пусть думают, будто он попался на их удочку.

Появление Женевьев с ее фальшивым дедушкой Фабрисом Бланше было продолжением все той же интриги.

– К слову сказать, почему вы решили выйти на сцену? – повернулся Загорский к старику.

Тот пожевал губами в задумчивости. Почему решил? Ему стало любопытно, с кем он имеет дело. И он, так сказать, захотел лично взглянуть в глаза врагу, почувствовать, чем он дышит.

– Я так и подумал, – кивнул Нестор Васильевич. – Именно поэтому Женевьев не стала очаровывать меня, а увела прочь Ганцзалина – чтобы мы с вами могли поговорить с глазу на глаз. Ход оригинальный, но ошибочный. Именно оригинальность поведения барышни заставила меня повнимательнее присмотреться к ее «дедушке», то есть к вам.

– И что же вы увидели? – спросил старец не без самодовольства.

– Я увидел то, чего увидеть не ожидал: живого Франсуа Блана, который был похоронен за тридцать с лишним лет до нашей встречи. На этом фоне все ваши разговоры про Плутоса, храмы в его честь и таинственные жертвоприношения показались мне отвлекающим ходом, каким они и были в действительности.

– Но признайтесь, на какой-то миг вы поверили в храмы и жертвоприношения?

Загорский вынужден был согласиться. Поверил на миг. Но на самый короткий. Точнее сказать, решил не исключать такой возможности.

– А как вам Лиана де Пужи? – полюбопытствовал младший мсье Блан.

Это, на взгляд действительного статского советника, был уже перебор.

– Вы и ее хотели подложить мне в постель? – спросил Загорский.

Отец и сын Бланы переглянулись.

– Хотели, да, – кивнул Нестор Васильевич. – Однако у вас не вышло. Хоть она и парижская этуаль, но изменять жениху, румынскому князю Георгию Гику на пороге свадьбы не пожелала.

– Не пожелала, тут вы правы, – согласился Камиль Блан. – Однако само появление такой женщины рядом, конечно, вскружило вам голову или, по меньшей мере, сбило с толку.

– Если бы вы знали, какие женщины были рядом со мной, вы бы поняли, что мне не вскружили бы голову даже все три грации Прекрасной эпохи[18], вместе взятые, – отвечал действительный статский советник. – Однако в общем и целом, надо сказать, ваша тактика множественных раздражителей почти удалась… Почти. Потому что все же я настиг вас прямо у вас в доме и теперь вам придется выдать мне и секретные документы, и Платона Николаевича.

– Какие секретные документы? – удивился старший Блан.

– Те самые, которые отдал вам Платон Николаевич. Кстати сказать, надеюсь, вам хватило ума не вскрывать конверт с договором?

– Почему вы об этом спрашиваете? – насторожился мсье Блан.

– Потому что на нем есть печать собственной Его Императорского Величества канцелярии. И эта печать подтверждает подлинность бумаг. Без нее вам трудно будет доказать, что секретный раздел действительно существует.

Отец и сын Бланы обменялись мгновенными взглядами.

– Что? – сказал Загорский с улыбкой. – Все вышло гораздо сложнее, чем вам бы хотелось?

– Да, сложнее, – с раздражением отвечал Камиль Блан. – А все потому, что ваш этот Платон Николаевич оказался выжигой и пройдохой. Мы собирались честно выкупить у него договор, однако он сначала продал нам сопроводительное письмо, которое никакой юридической силы не имело. И лишь, спустив часть денег в казино, завел разговор о самом договоре. Он требовал за него совершенно несусветных денег.

– Жадность – дурное чувство, – кивнул Нестор Васильевич.

– Да, прискорбно видеть такую жадность в молодом еще человеке, – согласился старый Блан.

– А я говорю не о нем, господа, я говорю исключительно о вас, – Загорский очаровательно улыбнулся. – Имея головокружительный доход с вашего казино, вы пожадничали поделиться деньгами с бедным русским, который оставил в вашем заведении многие тысячи.

– Мы не пожадничали, – вспыхнул Камиль Блан. – Мы готовы были пойти на его условия. Но в последний момент он куда-то исчез.

– И я догадываюсь, почему он исчез, – кивнул действительный статский советник. – Вероятно, подумал, что, забрав договор, вы пустите его на прокорм рыбам. И решил скрыться, как говорят у нас в России, от греха подальше.

Младший Блан кивнул. Платон Николаевич, действительно, решил скрыться. Он даже снял два номера в разных гостиницах. Первый был им известен, а вот отыскать второй оказалось нелегкой задачей. Но они с этой задачей справились. Буквально перед самым их разговором с господином Загорским они обнаружили второй гостиничный номер, который снимал сын тайного советника. И в этом номере они нашли конверт с тем самым договором.

– К счастью, мы пока этот конверт не вскрывали, – заметил старый Блан. – Вы верно сказали, что в запечатанном виде договор стоит дороже, чем вы открытом.

Загорский, который слушал все это очень внимательно, с трудом скрыл вздох облегчения.

– Что ж, – сказал он, стараясь не выдать своей радости, – вам и не было необходимости вскрывать конверт. Платон Николаевич наверняка подтвердил вам его подлинность. Или, может быть, вы обнаружили только конверт с договором, а Платона Николаевича не нашли?

И он лукаво посмотрел на мсье Блана.

– Нет, – отвечал тот, – мы обнаружили и конверт, и молодого человека.

– Прекрасно, – сказал Загорский. – Однако теперь вам придется отпустить меня и вернуть мне договор. Тем более, что, как вы сказали, он так и хранится нераспечатанным.

Услышав это дерзкое заявление, старший Блан скрипуче засмеялся.

– О, эти русские, – прошамкал он, – они такие фантазеры!

– Они не фантазеры, а идиоты, – поправил его Блан-младший. – Господин Загорский определенно не понимает, что тут происходит. Он не понимает даже, что просто не сможет отсюда выйти.

– Особенно после всего того, что мы ему рассказали, – прошамкал старик.

– Особенно после всего того, что он нам рассказал, – уточнил его сын.

Загорский слушал их диалог с живым интересом.

– Прошу прощения, – сказал он, дождавшись небольшой паузы, – верно ли я понял, что вы, господа, собираетесь меня убить?

Старик захихикал: а господин Загорский весьма догадлив, хоть и русский.

– Мы по меньшей мере не собираемся выпускать вас на волю, – решительно отвечал мсье Блан. – Во всяком случае, пока Российская империя и Япония не подпишут соглашение, а мы не договоримся с Россией об условиях нашего дальнейшего сотрудничества.

Загорский только головой покачал. Господа не понимают, что они незаконно захватили высокопоставленного русского дипломата. Когда об этом узнает российское министерство иностранных дел, ни о каких договоренностях речи уже не будет, разговор пойдет посредством ультиматумов.

– Отпустите меня, – сказал Загорский голосом почти что веселым, – верните документы и Платона Николаевича. И я обещаю вам, что постараюсь замять все дело.

Камиль Блан только крякнул в ответ на такое заявление.

– Отчего он такой наглый? – полюбопытствовал старый мсье Блан.

– Оттого, что он игрок, – отвечал его сын. – А опытный игрок всегда имеет в рукаве туза. Туза, благодаря которому он выпутается из самой тяжелой ситуации.

– Какого же туза имеет в рукаве наш русский друг?

Камиль Блан молча нажал на кнопку вызова. За дверями снаружи прошелестела трель, потом установилась полная тишина. Ничто не нарушало ее минуту, вторую, третью.

– Однако прислуга у вас – из рук вон, – заметил Нестор Васильевич.

– Как сказано в Писании: не судите, да не судимы будете…

Тут за дверью раздались шаги, она распахнулась, и два охранника с каменными физиономиями ввели внутрь понурившегося Ганцзалина. Руки у него были связаны за спиной. Несмотря на все свое хладнокровие, при появлении помощника действительный статский советник переменился в лице.

Внимательно наблюдавший за ним Камиль Блан довольно усмехнулся. Очевидно, на этот раз удача окончательно изменила господину Загорскому…

Глава десятая

Самоубийство или несчастный случай?

Пан Ковальский ужасно нервничал. Деньги, которые ему выдал Загорский, закончились, новых поступлений не предвиделось, так что ставить на кон в рулетку было нечего. И это не говоря уже о том, что требовалось платить за гостиницу и худо-бедно питаться.

Поразмыслив немного, Марек отправился в правление казино, которое располагалось на втором этаже. Его принял плотного сложения господин в черном костюме, навевавшем мысль о похоронах. Вел он себя отстраненно, глядел свысока.

– Марек Ковальский, шляхтич, – отрекомендовался Ковальский.

Администратор молча кивнул, как бы говоря: чего только на свете ни бывает.

– Хотел бы знать, с кем имею удовольствие? – мобилизовав весь гонор, доставшийся ему от предков, поинтересовался Марек.

– Мсье Дюбуа, администратор, – лаконично отвечал собеседник.

– Прекрасно, – проговорил Марек и, не дожидаясь приглашения, уселся на стул напротив администраторского стола. Подумав самую малость, забросил ногу на ногу – пусть знают польскую шляхту.

Администратор, впрочем, даже глазом не моргнул – видывал он посетителей, которые ноги клали прямо на его стол. Как бы себя ни вел гость, последнее слово в этом кабинете всегда оставалось за хозяином, то есть за мсье Дюбуа.

– Чем могу быть полезен? – холодно осведомился он.

– Меня зовут Ковальский, – повторил Марек. – У меня к вам серьезный разговор.

Мсье Дюбуа смотрел на него как краб, не мигая. Не дождавшись никакой реакции, пан Ковальский решил продолжить.

– Рулетка в вашем казино очевидно сломана, – сказал он со значением. – Да-да, сломана, в этом не может быть никаких сомнений. Она все время показывает разные цифры, и все время не те, на которые ставлю я. И знаете, почему? Как только шарик приближается к той лунке, на которую поставил я, крупье хлопает по столу ладонью, и шарик перекатывается в другую лунку…

Марек снова умолк, и снова посмотрел администратору прямо в глаза. В этих глазах не отражалось ровным счетом ничего.

– Я боюсь, – закончил Ковальский, – что если я дам интервью крупной газете о том, как у вас тут надувают публику, это серьезно подорвет реноме вашего заведения.

Как уже говорилось, во время этой патетической речи ни единый мускул не дрогнул на лице администратора, он лишь молча изучал физиономию Марека. Это продолжалось так долго, что тот даже забеспокоился: не впал ли мсье Дюбуа от его слов в прострацию и не следует ли вызвать врача? Но тут губы администратора дрогнули.

– Я вижу, вы вполне приличный человек, а не какой-то там шантажист, – проговорил Дюбуа. – И вот как мы поступим. Сейчас я вам напишу записку. Спуститесь вниз, слева от входа будет касса. Отдадите записку, вам в обмен выдадут бутерброд и железнодорожный билет до Ниццы.

И он поднялся, показывая тем самым, что разговор окончен.

– Вы меня не поняли, – высокомерно сказал Ковальский. – Я – потомок знатного польского рода. Очень знатного. Мои пращуры были королями.

– Ах, вот как! – поднял брови администратор. – В таком случае, бутерброд можете не есть.

Ковальский сидел, словно окаменелый. Черт бы побрал их казино, их проклятое Монте-Карло, и все их проклятое княжество Монако! Еще пару недель назад он был состоятельным и свободным человеком – и кем он стал нынче? От него пытаются откупиться бутербродами!

– У вас есть еще какие-то вопросы? – нетерпеливо осведомился мсье Дюбуа, видя, что незваный гость медлит.

– Да, у меня есть вопросы, – высокомерно отвечал Марек.

– Нет, – отвечал администратор.

– Что – нет?

– Всё – нет. Это мой ответ на все ваши вопросы.

Ковальский посмотрел на Дюбуа с изумлением и негодованием. Как он может так себя вести?

На это администратор отвечал, что его обязанность состоит именно в том, чтобы так себя вести. К нему во множестве приходят проигравшиеся попрошайки, и он делает все, что от него зависит. Он ведет себя крайне гуманно. Но чем больше он помогает, тем большего требуют попрошайки.

– Я не попрошайка, – вспыхнул пан Ковальский. – Просто я оставил у вас в казино огромную сумму…

– Вот как? Огромную? – мсье Дюбуа глядел на него чрезвычайно скептически.

Ну, хорошо. Пусть не огромную. Просто значительную. Так вот, пан Ковальский оставил в Монте-Карло значительную сумму, и он вправе рассчитывать на то, что к нему отнесутся с уважением.

– Мы даем вам бутерброд и билет до Ниццы, какого еще уважения вам надо? – повысил голос администратор.

Бутерброд – это прекрасно, но этого недостаточно, возразил Ковальский. Он слышал, что проигравшимся в казино Монте-Карло назначают ежемесячный пансион в шестьсот франков. Он проигрался, денег у него нет, так что он вправе рассчитывать на пансион…

Мсье Дюбуа перегнулся через стол и выговорил, глядя прямо в глаза Мареку.

– Вот пусть тот, кто сочинил эту сказку про пансион, сам вам его и выплачивает. Надеюсь, я ясно выразился, господин наследник польских королей?

Марек побледнел от ярости и встал со стула.

– Вполне, господин лакей. Засим позвольте мне избавить себя от вашего гнусного общества!

И он вышел вон, так хлопнув дверью, что, кажется, с потолка осыпалась штукатурка. Впрочем, штукатурки осыпалось совсем немного, во всяком случае, мсье Дюбуа не вызвал охрану, чтобы вытолкали пана Ковальского взашей, или карабинеров, чтобы, напротив, посадили его в каталажку.

Марек, обычно робкий и рассудительный, на этот раз был вне себя от ярости. Эти надутые индюки, эти жулики, пьющие кровь из бедных игроков, еще горько пожалеют, что так дерзко с ним обошлись! Они будут умолять его принять их пансион, но он плюнет им в их наглую монакскую физиономию! Да что – плюнет, он заплюет их до полусмерти, он будет пинать их ногами, пока они не потеряют сознания… Впрочем, чтобы на такое решиться, ему потребовалось бы напиться как следует, а у него, во-первых, нет денег, во-вторых, он не желает сызнова попасть в плен к карабинерам. Это грубые, плохо воспитанные люди, которые, пожалуй, не отличат польскую шляхту от новозеландских аборигенов.

Но что же теперь делать бедному Ковальскому, как снискать хлеб насущный?

Пан Марек вышел на улицу, сел на скамейку и задумался.

Вообще говоря, Загорский обещал ему три тысячи франков – в случае, если его предприятие закончится успешно. Однако Загорский поехал участвовать в гладиаторских боях и бесследно пропал. Ну, то есть не совсем бесследно. Пан Ковальский уговорил Ганцзалина взять его с собой на представление, где должен был блистать действительный статский советник. Он и блистал там – но лишь до поры до времени. Точнее сказать, до того момента, как хитрая гладиатриса не оглушила Загорского ударом по затылку.

– Кажется, тут играют не по правилам, – заметил Ковальский.

Ганцзалин же, увидев поверженного хозяина, вскочил с места и разразился такой чудовищной бранью на китайском языке, что соседи по трибуне шарахнулись от него прочь. Проводив глазами действительного статского советника, которого служители унесли в подземный ход, китаец повернулся к Мареку.

– Слушайте меня внимательно, – проговорил он. – Видимо, они решили убить господина или взять его в плен. Я отправляюсь его вызволять.

– Я с вами? – несмело спросил Марек.

Несмотря на всю его отчаянность в пьяном виде, трезвым он предпочитал не ввязываться в сомнительные предприятия. Именно поэтому ответ Ганцзалина его очень обрадовал.

– Нет, – отвечал китаец, – вы не со мной. Я не знаю, с каким противником придется иметь дело. Возможно, он очень хитер и очень силен, раз ему удалось обмануть хозяина. Возможно, он обхитрит и меня. Поэтому поступим так. Вот вам десять франков на карманные расходы. Возвращайтесь в гостиницу и ждите там. Если через сутки мы не появимся, сделаете следующее…

Ковальский был так доволен, что ему не придется лезть в темные гладиаторские дела, что сказанное Ганцзалином немедленно улетучилось у него из памяти. Однако сегодня, когда его так оскорбил мсье Дюбуа, и стало ясно, что казино ему на помощь не придет, он опять вспомнил про Загорского и Ганцзалина.

Марек посмотрел вокруг – над казино сгущалась вечерняя тьма. Сутки почти прошли. Сейчас он оправится к ним в номер, и, если их там нет, придется действовать, как велел ему Ганцзалин. Ах, как это все неприятно, сомнительно и даже страшно! Однако, если он хочет все-таки получить свои три тысячи франков, придется себя переломить. Тем более, что, может быть, не три даже, а целых шесть. Во всяком случае, Загорский обещал подумать над увеличением гонорара. Если Марек спасет Загорского, тот вряд ли станет крохоборствовать и, возможно, даст ему не три, и не шесть даже, а целых десять тысяч франков. Почему бы и нет? Он ведь, кажется, князь, а русские князья, как всем известно, денег не считают.

Итак, он отправляется в гостиницу. Конечно, было бы замечательно, если бы Загорский с Ганцзалином уже были там, но интуиция ему подсказывала, что в номер они так и не вернулись. В противном случае они бы наверняка уже дали о себе знать.

Ковальский оказался прав. Номер Загорского и Ганцзалина был закрыт, на стук никто не отвечал. Портье сказал ему, что первый жилец семнадцатого номера, импозантный русский господин, отсутствует уже несколько дней, а второго жильца, похожего на китайца, не видели вчера с самого обеда.

– Что ж, прекрасно, – с беспечным видом заметил Марек, а у самого сердце оборвалось и ушло в пятки.

Он вышел на темнеющую улицу. Нужно было найти кое-кого, но как искать человека вечером в чужой стране, если ты не знаешь точного адреса? Это очень нелегко, даже если страна такая небольшая, как княжество Монако.

Впрочем, если поразмыслить как следует, то догадаться все-таки можно. Это ведь не любое и всякое государство, это Монако, где центром притяжения для всех служит казино. Именно там он и будет искать нужных людей.

К счастью, фрак пана Ковальского висел в номере и имел вполне пристойный вид. Это значило, что его должны впустить в казино. Номер в гостинице был оплачен заранее, и срок аренды истекал сегодня в двенадцать ночи. После этого его должны выселить. Однако он не собирается возвращаться в гостиницу до завтрашнего дня – пусть-ка попробуют выселить его в его отсутствие!

Хихикая, пан Марек облачился во фрак, придирчиво оглядел себя в зеркало и отправился в казино. Он, правда, опасался, что после недавней эскапады его могут туда не пустить, однако, очевидно, мсье Дюбуа никому не рассказал об их не в меру эмоциональном разговоре.

Войдя в казино, Ковальский неожиданно ощутил странную свободу. У него не было денег, чтобы поставить их на кон, но он и не хотел этого делать. Впервые за все то время, что он попал в Монте-Карло, его не сжигала испепеляющая страсть к игре. Пожалуй, даже если бы у него имелись те самые три тысячи франков, которые обещал ему Загорский, он не поставил бы на кон ни единого пляка[19].

В каком-то странном упоении он бродил по залам, созерцая играющих и чувствуя себя так, как будто он вот-вот воспарит над грешной земной поверхностью. Вокруг было множество очаровательных дам, одетых в роскошные золотые, красные, синие, белые и черные платья, и респектабельных господ. Однако он искал одного конкретного господина – и, увы, не находил его.

Впрочем, судьба ему все-таки улыбнулась. После недолгих скитаний по залам он внезапно увидел Лисицкую.

Русская балерина была одета в скромное пепельно-серое платье и, вероятно, поэтому как-то особенно выделялась на общем ослепительном фоне. Она выглядела печальной и ужасно одинокой. Марек протолкался к Лисицкой и, неловко поклонившись, поприветствовал барышню.

– Ах, это вы, пан Ковальский, – она улыбнулась ему грустной улыбкой.

– Да, это я, – пробормотал он. – А что вы тут делаете? Здесь лучше не играть, кругом одни жулики…

– Я знаю, – отвечала она. – Я просто… просто убиваю время.

Он поглядел на нее внимательно и нахмурился. Убивать время – не самое благородное занятие. Ему нет оправдания – особенно, если вы не охвачены страстью игрока.

Она только улыбнулась в ответ и спросила, не знает ли он, где Загорский?

Марек, как охотничья собака, сделал стойку. Как раз о Загорском он и хотел с ней поговорить! Судя по всему, действительный статский советник попал в беду.

И он в двух словах пересказал ей события последних дней.

– Вот как, – проговорила она, и глаза ее загорелись странным огнем. – А я-то думала, почему он не появляется на горизонте. Я даже решила, что он уехал. А он, оказывается, попал в беду.

Марек, не моргая, смотрел на нее.

– Что будем делать? – спросил он наконец.

Она думала не больше пары секунд.

– Нам нужен Дягилев, – сказала она решительно.

– Как раз его-то я тут и искал, – кивнул Ковальский.

Спустя десять минут они уже стучались в номер к импресарио. Тот ответил не сразу, но Лисицкая продолжала стучать все громче и громче. Наконец дверь приоткрылась, и из номера выглянул Сергей Павлович в желтом банном халате. Бросив быстрый взгляд на Марека, он перевел его на Лисицкую.

– Ма бель[20], ты с ума сошла! – сказало он сердито. – Я не один.

– Я знаю, – отвечала она, – но дело слишком срочное.

Он поглядел на часы и пожал плечами: какие могут быть срочные дела в девять вечера?

– Жизнь Загорского под угрозой, – отвечала она коротко.

Пару секунд он смотрел на балерину, потом открыл дверь пошире.

– Заходи, – сказал он.

Она вошла в номер, следом за ней устремился пан Ковальский. Однако Дягилев решительно выставил вперед ладонь и остановил поляка.

– Подождите минутку, – сказал он, – я должен одеться.

И захлопнул дверь прямо перед носом Ковальского…

* * *

Нестор Васильевич Загорский, спеленутый по рукам и ногам, лежал на коричневом кожаном диване в небольшой, хорошо обставленной комнате и прислушивался к разговору Камиля Блана с его отцом.

Вообще говоря, Бланы переругивались не рядом с ним, а в соседней комнате. Но то ли разговор у них шел на слишком уж повышенных тонах, то ли стены в здании были слишком тонкие, однако действительному статскому советнику было отчетливо слышно каждое слово.

Ночь он провел под усиленной охраной в этой самой комнате. Загорский надеялся, что Ганцзалина поместят в ту же комнату, пусть даже и совершенно обездвиженного, однако семейство Бланов, видимо, поостереглось держать вместе господина и помощника, не без оснований полагая, что, оказавшись рядом, они окажутся опаснее во сто крат.

И вот теперь Нестор Васильевич лежал и слушал, как за дверью решается его собственная судьба и судьба его верного Ганцзалина.

– Я полагаю, несчастный случай, – возбужденно шамкал старец. – Ночная хмельная прогулка на лодке в заливе, внезапно набежавшая волна, или просто неосторожный переход с одного конца лодки на другой…

– Ни в коем случае, – отвечал ему Блан-младший. – Это будет подозрительно. Вернее всего – самоубийство.

При этих словах Франсуа Блан заперхал от смеха.

– Самоубийство? Парное? Два иностранных дурня вовсе не похожи на Ромео и Джульетту. Из-за чего им кончать жизнь самоубийством?

– По той же причине, что и остальным – проигрались в казино.

Старец закряхтел.

– Оба проигрались, и оба решили свести счеты с жизнью? Это в сто раз подозрительнее, чем гибель во время морской прогулки.

– Вовсе нет. Проигрался хозяин и решил покончить жизнь самоубийством, а его слуга-азиат, выполняя свой вассальный долг, последовал за хозяином на тот свет. Это как раз очень похоже на правду.

– Идиоты, – раздраженно пробормотал Загорский, с понятным интересом слушавший эти препирательства. Потом возвысил голос и крикнул: – Господа, позвольте вмешаться в ваш спор…

Собеседники умолкли. Спустя полминуты дверь в комнату открылась, и председатель Общества морских купален вкатил внутрь кресло отца. Вид у Камиля Блана был хмурый, на лице читалось: какого черта мы будем слушать его глупости?

– Надо послушать приговоренного к смерти, – назидательно заметил старик и перевел на Нестора Васильевича белесые свои глаза.

– Вы совершенно правы, мсье Блан, выслушать приговоренного всегда полезно, – согласился тот. – Я хотел бы сказать несколько слов касательно ваших планов. Во-первых, и я, и Ганцзалин прекрасно плаваем…

Тут Загорский на миг осекся, вспомнив, что слова «прекрасно плаваем» уж никак не могут относиться к Ганцзалину, который по обычаю большинства китайцев пуще смерти боится воды. Однако этого, разумеется, не могли знать супостаты, так что он, не моргнув глазом, решительно продолжил.

– … таким образом, мы просто не можем утонуть в той жалкой луже, которую вы зовете Средиземным морем. И об этом знает любой русский дипломат, слышавший имя Загорского. Во-вторых, никакого такого вассального долга, который бы предписывал моему Ганцзалину следовать за хозяином на тот свет, просто не существует. Он – китаец, подданный Российской империи, а не какой-то там средневековый самурай. Так что, если бы даже предположить, что я решил покончить жизнь самоубийством – что, уверяю вас, совершенно невозможно, – Ганцзалин мой ни при каких обстоятельствах за мной не последует.

– Значит, самоубийство отменяется, – кивнул Камиль Блан, глядя на старика. – Вы правы, отец, придется выдумать убедительный несчастный случай. Например, прогулка в горах и случайное падение с обрыва…

– Опять обоих сразу? – язвительно спросил действительный статский советник.

– Тогда – неосторожное обращение с оружием, – не уступал Блан.

Загорский только головой покачал. Мсье все время Блан забывает самое главное – их двое. Не могут двое одновременно умереть от неосторожного обращения с оружием, как и от любого другого несчастного случая. Не считая, пожалуй, утопления, но они его уже исключили по известным причинам.

– Какой хитрый молодой человек, – прошамкал старик, с восхищением глядя на Нестора Васильевича. – Как жаль, что придется его убить…

Действительный статский советник, во-первых, поблагодарил за то, что его назвали молодым человеком, чего он по своим летам совершенно не заслуживал, во-вторых, заметил, что убивать его совершенно не обязательно. Самым разумным было бы его отпустить.

Камиль Блан, услышав это, засмеялся. Да ведь если они отпустят Загорского и его Ганцзалина, те покинут княжество и в первом же французском полицейском участке накатают на них заявление. А учитывая дипломатические возможности Загорского, заявление это не получится просто так выбросить в корзину для бумаг. Начнется следствие, скандал и… словом, это совершенно невозможно…

– Вы говорите – заявление, – перебил собеседника Загорский. – Но что я напишу в этом заявлении? Что вы подбили Платона Николаевича украсть у его отца секретные бумаги, после чего убили его? Во-первых, версия кажется дикой даже мне: я верю, что молодой человек жив. Во-вторых, где доказательства? У меня нет ни единого доказательства. А, значит, писать подобное заявление – это просто выставить себя дураком. Отпустите меня и моего помощника, и я клянусь вам, что ни в какую полицию не пойду.

С минуту, наверное, папаша и сын Бланы глядели друг на друга. Потом сын покачал головой.

– Он обманет, – сказал он. – Не знаю как, но обманет.

– Обманет, – согласился отец. – Очень ловкий молодой человек, таких надо сразу отправлять на тот свет, иначе он принесет нам много хлопот.

Загорский пожал плечами, точнее, одним плечом – путы мешали ему свободно распоряжаться своим телом.

– Вы сами загоняете себя в угол, – заметил он. – Во-первых, пока договор не подписан, вам нет смысла меня убивать, потому что, если его не подпишут, украденная Платоном Николаевичем секретная часть не будет ничего стоить. Однако, пока я не привезу эту часть, договор не подпишут. Его сначала отложат, потом, возможно, и вовсе забудут о его подписании. Так что вам и подавно не будет никакого смысла меня убивать. Однако, держа в заключении русского дипломата, вы рискуете навлечь на себя гнев той самой России, которую вы хотели использовать в качестве защитника… Единственный выход, который вам остается, чтобы окончательно не испортить свое положение, это освободить нас и вернуть документы. И тогда вы сможете спокойно продолжать облапошивать дураков в вашем славном казино.

– Хватит морочить нам голову! – повысил голос председатель Общества морских купален. – Мы знаем, что решение подписать договор – окончательное, он слишком важен для Японии и для России. Единственная проблема, которую нам предстоит решить – как отправить вас на тот свет наиболее убедительным образом.

– Но вот как раз этого-то решения у вас и нет, – улыбнулся действительный статский советник.

– Ошибаетесь, – проскрипел старец. – У нас есть это решение. Вы с вашим помощником умрете от…

Он сделал паузу, глядя на Загорского хитрыми глазами. У Нестора Васильевича, однако, не дрогнул в лице ни один мускул.

– Вы умрете от… – медленно повторил старец и вдруг закончил неожиданно быстро, – от остановки сердца.

Загорский поднял бровь: от остановки сердца? Это вряд ли, у него очень здоровое сердце. Как, впрочем, и у его помощника.

Старший Блан только отмахнулся: эту проблему легко решить. Есть яды, которые вызывают паралич сердца, после чего быстро разлагаются в крови, не оставляя следов.

– Моего помощника вы тоже угостите этим ядом? – осведомился действительный статский советник. – Представляю себе заголовки в газетах: русский дипломат и его помощник одновременно скончались от сердечного приступа. Очень правдоподобно.

Старик скрипуче засмеялся. О, нет, его китайский помощник останется жив-здоров и поедет обратно в Россию, где и затеряется на бесконечных ее просторах.

– Понимаю, – кивнул Загорский после секундного размышления. – Вы убьете Ганцзалина, тело спрячете, а в Россию по его документам въедет какой-нибудь азиат. Фотографии в паспорте нет, а если бы и была, кто станет вглядываться в лицо какого-то китайца, не так ли?

– Приятно иметь дело с умным человеком, – хитро прищурясь, отвечал старший Блан.

Загорский нахмурился. Было видно, что мысль его работает лихорадочно, но, кажется, достойных аргументов в свою защиту он не находил.

– Похоже, наш лис угодил-таки в капкан, – засмеялся Камиль Блан. – Мой дорогой папаша интриговал, когда вас еще на свете не было… Надеюсь, вы атеист?

– Какая разница? – мрачно осведомился действительный статский советник.

– Дело в том, что, учитывая обстоятельства, мы не сможем вам предоставить последнее причастие.

И мсье Блан захохотал, очень довольный своей шуткой.

– А оно и не нужно господину Загорскому, – подхватил старик. – Всем известно, что русских дипломатов в ад пускают без всякого причастия.

На лице Загорского изобразилось настолько неприятное выражение, что мсье Блан перестал смеяться.

– Мы еще посмотрим, – сказал Загорский очень отчетливо, – мы еще посмотрим, кто из нас первым окажется в аду.

Старец пожевал губами и перевел на Камиля Блана озабоченный взгляд.

– Как полагаешь, он шутит?

– Не похоже, – отвечал ему сын.

– Китаец у нас в плену. Никто кроме него не знает, что Загорский у нас. На что же он рассчитывает?

И оба посмотрели на Нестора Васильевича.

– На хорошую подготовку, – отвечал тот и ослепительно улыбнулся.

Отец и сын несколько секунд молчали, потом младший Блан проговорил:

– Ладно. Что бы вы там ни говорили, смерть вам не перехитрить. Я человек занятой, и не знаю, позволят ли мне дела присутствовать при вашем последнем часе…

– Мне позволят, – зашамкал старец. – Я все увижу в подробностях и все тебе перескажу.

И они снова обменялись такими улыбками, что Загорского передернуло от омерзения.

Старик открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут за дверью раздался какой-то шум.

– Мсье Блан, мсье Блан! – кричал чей-то голос, показавшийся Загорскому ужасно знакомым. – Мне срочно нужен мсье Блан! У меня назначено, мы должны решить важные вопросы…

В следующий миг дверь распахнулась в комнату ворвалась сначала Лисицкая, а потом и Дягилев. Вид у обоих был растрепанный, но победительный. Следом за ними вбежал привратник с растерянной физиономией.

– Мсье Блан, вы срочно мне нужны! – прокричал импресарио. Тут взгляд его упал на спеленутого Загорского и он тем же точно тоном выкрикнул: – Нестор, рад тебя видеть!

– Какого черта?! – зарычал Камиль Блан на привратника. – Почему вы их впустили?!

– Они обманули меня, – проговорил привратник. – Они ворвались без позволения.

– Разумеется, ворвались, – отвечал великолепный Дягилев. – Не могли не ворваться. На каком основании нас не впускают, когда у нас назначена с вами встреча?

Блан скрипнул зубами, стараясь сохранить хладнокровие.

– Я, – сказал он голосом, не предвещавшим ничего хорошего, – никаких встреч вам не назначал.

– Ну, разумеется, – прокричал Дягилев, – разумеется, не вы! Встречу с вами назначил нам его высочество князь Альбер.

Камиль Блан посмотрел на него с недоумением: насколько ему известно, князя в Монако нет, он уехал в Германию.

– Конечно-конечно, – согласился импресарио, – именно в Германию, в этом не может быть никаких сомнений.

Но если так, каким же образом он мог назначить им встречу?

– А по телефону! – отвечал Дягилев. – Исключительно по телефону!

Мсье Блан нахмурился. Похоже, господин Дягилев морочит ему голову. Зачем бы им встречаться?

– Я думаю, – важно отвечал Сергей Павлович, – что его высочество вам сам об этом скажет…

Камиль Блан открыл было рот, но тут дверь приоткрылась и внутрь заглянул лакей.

– Мсье, вас к аппарату, – проговорил он важно. – Его высочество князь Альбер.

Камиль Блан посмотрел на Дягилева, потом на Загорского, потом снова на Дягилева.

– Ничего, – сказал Блан-старший, – иди поговори, я присмотрю за нашим другом.

– Сторожить, – коротко сказал Камиль Блан, кивнув привратнику на связанного Загорского, и вышел из комнаты вон.

Лисицкая уже стояла возле Загорского и, хмурясь, смотрела на него в упор.

– Рад тебя видеть, – с нежностью сказал он.

Она сердито топнула ножкой.

– А вот я вовсе не рада… Вы с твоим Ганцзалином – как дети. Только отвернешься, а вы уже попали в какие-то неприятности. Что бы вы делали, если бы не я?!

– Наверняка бы погибли, – отвечал действительный статский советник совершенно серьезно.

Лисицкая неожиданно покраснела. Но тут, однако, ее оттеснил Дягилев.

– Дружище, – взревел он, – какие на тебе странные манжеты!

– Это не манжеты, – отвечал Нестор Васильевич, – это веревки.

Дягилев поглядел на него с недоумением: зачем ему веревки? Он что – стал аскетом и святым столпником?

– Без пяти минут мучеником я стал, – отвечал Загорский.

– Как бы там ни было, веревки надо снять, сейчас такое уже не в моде, – решительно заявил импресарио. – Кроме всего прочего, они уродуют твои изящные запястья.

Загорский отвечал, что он бы снял их с удовольствием, вот только этого не позволяет их гостеприимный хозяин, мсье…

– Бланше, – перебил его старик, – Фабрис Бланше.

– И вы действительно не позволите ему снять веревки? – Дягилев посмотрел на старца, скорчив удивленную гримаску.

– Это в его же интересах, – прокаркал мсье Бланше, он же Блан-старший. – Это нужно для его здоровья.

Дягилев опешил: он в первый раз видит такую странную терапию… Однако дискуссия не получила дальнейшего развития, потому что в комнату вернулся Камиль Блан. Председатель Общества морских купален был красным от ярости. И ярость свою он обрушил прямо на голову Дягилева.

– Проклятье, господин Дягилев! – прокричал он высоким от раздражения голосом. – Не знаю, что вы сказали его высочеству, но я вам обещаю, что…

Тут он умолк, увидев обращенную к нему ехидную улыбку импресарио.

– Что? – спросил Дягилев вкрадчиво. – Что именно вы мне обещаете, господин председатель?

Несколько секунд мсье Блан буравил его взглядом, потом отвернулся.

– Развяжите его, – бросил он привратнику. – Вы свободны, господин Загорский!

– Благодарю вас, – церемонно отвечал действительный статский советник. – Рад был воспользоваться вашим гостеприимством. Кстати, что с моим помощником?

– Он тоже будет немедленно освобожден, – пролаял мсье Блан.

– Прекрасно, – и Нестор Васильевич протянул свои связанные руки привратнику.

Пока его развязывали, двое охранников привели освобожденного Ганцзалина. Тот выглядел крайне раздраженным и бурчал себе под нос какие-то неясные угрозы.

Блан-старший поглядел на сына с величайшим изумлением.

– Что тут происходит?

– Объясню чуть позже, – отвечал тот хмуро. – Сейчас нам надо распрощаться с нашими дорогими гостями.

И он повернулся к Загорскому с натянутой улыбкой. Тот, однако, не улыбался.

– Что-то еще? – резким тоном осведомился мсье Блан.

– Друзья мои, вы не подождете меня снаружи? – обратился Загорский к Дягилеву и Лисицкой. – Мне нужно сказать пару слов нашему гостеприимному хозяину.

Те вышли. Камиль Блан кивнул охранникам и привратнику, отпуская их, и в комнате остались только Загорский с помощником и мсье Блан с отцом.

– Итак? – отрывисто спросил мсье Блан.

– Я повторяю свое предложение, – произнес Загорский, глядя куда-то поверх головы собеседника. – Вы возвращаете мне проект русско-японского договора, говорите, где находится Платон Николаевич, и мы расходимся миром.

Несколько секунд мсье Блан, кипя, глядел действительном статскому советнику куда-то в переносицу, потом сказал:

– Ваша наглость, господин Загорский, не имеет границ. Мой ответ на все ваши претензии будет один – нет. Более того, я советую вам и вашему помощнику в течение суток покинуть Монако и вернуться в Россию.

– А если я не последую вашему совету? – полюбопытствовал Загорский, иронически улыбаясь.

– Если вы не последуете моему совету, вас могут снова изловить, – отвечал Камиль Блан. – И в этот раз князь об этом не узнает, а, значит, не успеет за вас заступиться. Надеюсь, вы поняли мой намек.

Загорский отвечал, что не понять такой намек трудно. Однако он сам не привык изъясняться намеками и любит говорить прямо.

– Вот что я вам скажу, господин председатель морских купален, – медленно, с расстановкой произнес действительный статский советник. – Вы не захотели пойти на мои условия добровольно. Мне очень жаль, но мне в таком случае придется заставить вас силой…

Несколько секунд мсье Блан с изумлением разглядывал Загорского, потом сказал:

– Вы просто не в себе. Прошу вас немедленно покинуть мой дом.

– Как вам будет угодно, – отвечал Загорский, потом перевел взгляд на старца, который словно бы уснул в своей коляске. – Прощайте, мсье Бланше.

И, не дожидаясь ответа, покинул комнату. Следом за ним, бурча под нос что-то угрожающее, вышел и Ганцзалин.

– Нет, но каков мерзавец! – скрипнул зубами Камиль Блан.

Отец его молчал с минуту, потом, когда казалось, что он ничего уже не скажет, все-таки открыл старческий шамкающий рот.

– Очень умный человек, – проговорил он. – И очень опасный. Как жаль, что мы получили такого врага. Надо было сразу его убить и ничего не ждать. А теперь…

Он умолк.

– Что теперь? – с раздражением спросил мсье Блан.

– Теперь жди беды… – каркнул старик и снова прикрыл глаза.

Глава одиннадцатая

Великолепный утопленник

Выйдя из дома Бланов, Загорский сердечно попрощался с Дягилевым и Лисицкой и огляделся по сторонам.

– Где это мы? – спросил он.

– Это город Босолей, – отвечал Ганцзалин. – Также известен как Монте-Карло-Супериор. Господин Блан здесь служит мэром.

– Понятно, – кивнул Нестор Васильевич. – Наш пострел везде поспел. Пойдем-ка, заглянем в какое-нибудь кафе, перекусим, и ты расскажешь мне, как ты провернул все дело.

Спустя пять минут они уже сидели на веранде небольшого кафе совершенно в парижском духе и попивали вкуснейший кофе с круассанами. Ганцзалин, впрочем, круассанами не ограничился и вонзил белые свои и острые, как у вампира, зубы в багет с салатом и ветчиной.

– Признаться, когда Блан мне сказал, что ты у него в плену, я подумал, что мы пропали, – сказал Нестор Васильевич, с величайшим интересом озирая текущую мимо пеструю толпу. – Одна надежда оставалась на мое красноречие. Увы, Блан-младший оказался слишком туп, чтобы прислушаться к голосу разума. Когда на него не подействовал ни один из моих аргументов, я понял, что пора готовиться к переходу в иной мир. И тут вдруг являются Лисицкая и Дягилев и буквально вытаскивают нас из костлявых лап смерти. Так вот, расскажи мне, как ты обстряпал это дело, и спас нас, находясь в заточении?

– Ковальский, – коротко отвечал Ганцзалин.

– Что это значит? – удивился Нестор Васильевич. – Будь любезен, объяснись.

И помощник с охотой объяснился. Когда хозяин, обманутый подлыми гладиатрисами, потерял сознание от удара, Ганцзалин совсем было решил выскочить на поле и устроить там кровавое побоище. Однако, следуя давнему совету самого Загорского, решил сосчитать до десяти. За это время на арену выбежали охранники и поволокли Загорского прочь.

Китаец полагал, что они потащат его прямо в казарму, однако хозяина неожиданно погрузили в пролетку и повезли в сторону Монте-Карло. Ганцзалин немедленно взял экипаж и отправился в погоню. Впрочем, он не собирался отбивать хозяина сразу, он хотел понять, куда его везут, полагая не без оснований, что так можно выйти на след человека, которому были переданы секретные бумаги. И он не ошибся. Хозяина доставили в общину Босолей, к дому местного мэра, который по удивительному совпадению оказался председателем Общества морских купален мсье Камилем Бланом. И тогда Ганцзалин решил проникнуть в дом, чтобы вызволить хозяина.

Действительный статский советник покачал головой.

– Грубейшая ошибка, – сказал он с осуждением. – Ты должен был действовать по плану, который я тебе предписал. Надо было связаться с Дягилевым, чтобы тот, в свою очередь, связался с князем Альбером.

– Но я хотел сначала проникнуть в дом и разнюхать ситуацию, – возразил китаец. – А вдруг они и Платона Сергеевича держали в доме мсье Блана? Это надо было выяснить, прежде, чем вас вызволять. Кстати, вы ведь сразу мне сказали, что гладиаторские бои – детище Общества морских купален. Как вы догадались?

– Очень просто, – отвечал Загорский. – Бои – дело слишком масштабное и прибыльное, чтобы пройти мимо внимания Общества. В Монако все развлечения – его собственность, даже маленькие полуподпольные игорные дома, кто бы ни значился их номинальным владельцем. Таким образом, было ясно, что если мы не найдем Платона Николаевича, то нас найдет Общество. Так оно и вышло. Однако ты не досказал, как организовал свою авантюру.

Ганцзалин кивнул. Он очень рассчитывал на свою ловкость, однако понимал, что люди, которые поймали хозяина, могут быть еще ловчее. Поэтому, прежде, чем лезть в дом к Блану, помощник решил подстелить соломки. И ради это он и обратился к Ковальскому.

– Я попросил его, чтобы, если мы не появимся в течение суток, он связался с Лисицкой и Дягилевым, чтобы Дягилев связался с князем Альбером и сказал ему, что вы у президента Общества господина Блана и что вас нужно освободить. Однако князь сделал вид, что это его не касается, и что Блан ему не подотчетен.

– Я так и думал, – кивнул Загорский. – И тогда?

– И тогда Дягилев сказал ему то, чему я научил Ковальского, а именно, что вы знаете, как перенести на человека свойства турритопсис нутрикула. И если он вас освободит, вы поделитесь с ним этим знанием…

– И князь согласился, и вот мы на свободе, – закончил Загорский. – Отлично проведенная операция, поздравляю, Ганцзалин!

Китаец расплылся в довольной улыбке: хозяин нечасто делал ему комплименты. Почесав переносицу, он спросил, что такое турритопсис нутрикула?

– Это одна очень маленькая медуза, – отвечал действительный статский советник. – Однако у нее есть удивительное свойство – она практически бессмертна.

Ганцзалин удивился: как это – бессмертна? Это значит, ее нельзя убить?

– Нет, убить ее можно. Но если ее не убивать, она может жить практически вечно, бесконечно омолаживаясь. Князь Альбер и Бланы давно уже ищут способ, как использовать свойства этой медузы, чтобы сделать бессмертным человека. Точнее, самих себя.

– И вы знаете такой способ? – удивился китаец.

– Разумеется, нет, – отвечал действительный статский советник. – Если бы я его знал, нам бы с тобой было по двадцать пять лет, а не по шестьдесят. Я просто использовал эту приманку, чтобы спасти нам жизнь. И как видишь, она сработала.

Ганцзалин согласился: приманка, безусловно, сработала. Однако что делать дальше? Они, в сущности, оказались там же, где были до приезда в Монако. Они не знают, где секретные документы, и не знают, где Платон Николаевич.

– Это правда, – согласился Загорский, – однако теперь мы знаем главное – кто организовал кражу бумаг. Это сделало Общество морских купален и лично мсье Камиль Блан – вероятнее всего, при посредстве своего папаши, старого черта Франсуа Блана. Разумеется, потомки нам не поверят. Они будут говорить, что это фантастика, что такие высоконравственные господа, как Франсуа и Камиль Бланы, не могли устроить ничего подобного. Тем более, что один из них уже много лет, как почил в бозе, и никакая бессмертная медуза не могла вернуть его с того света. Пусть и дальше думают в том же духе, а мы с тобой знаем правду. Так или иначе, теперь мы понимаем, куда наносить удар. Только надо быть крайне аккуратными. Мсье Блан пообещал, что, когда он меня схватит в следующий раз, мне не поможет никакой князь. Думаю, слово свое он сдержит, поэтому действовать надо незамедлительно…

– И что вы собираетесь делать? – помощник глядел на него настороженно.

– Собираюсь отправиться на морскую прогулку, – беспечно отвечал Нестор Васильевич.

– Прогулку? – изумился Ганцзалин. – На море сильное волнение, вы можете утонуть!

– Могу, и более того – обязательно утону, – Загорский посмотрел на часы и махнул рукой официанту. – Времени у нас немного, так что придется поспешить.

* * *

Вахтенный матрос бронепалубного крейсера первого ранга «Эдуард IV» Бобби Маллиган скучал на своем посту. Посудите сами, парни, сколько можно разглядывать чаек, летающих вдоль борта со скандальными криками и бесконечное, как вахта, синее море?!

Одно было развлечение у Бобби – глядеть на берег загадочного, словно Индия, княжества Монако, где, говорят, деньги валяются прямо под ногами, только не ленись подбирать! Там, в самом сердце княжества, царило сказочное казино Монте-Карло, полное состоятельных господ и дам – таких ослепительно красивых, что у Бобби, надо думать, глаза бы лопнули, если бы он смотрел на них больше десяти секунд.

Бобби глядел на берег и мечтал, как хорошо было бы взять жалованье за полгода и отправиться в казино. Говорят, что новичкам везет, и ему, Бобби, тоже бы повезло, повезло непременно. Должна же быть на свете справедливость, а много ли справедливости до сего дня видел бедный Бобби? Сами, поди, знаете, что за жизнь у матроса военного флота, пусть даже это и флот его величества короля Великобритании и Северной Ирландии Георга Пятого. Офицером, поди, быть куда сподручнее – у каждого своя каюта, еда из офицерской столовой, не говоря уже про жалованье, которое не в пример лучше матросского.

Не поймите неправильно: Бобби Маллиган не сетовал на судьбу и не завидовал белой офицерской кости… А, впрочем, нет, наверное, все-таки слегка сетовал, да и завидовал немножко. Что же это за порядок такой, леди и джентльмены, когда одним уже по рождению дается все, от офицерских погон до самых красивых барышень, а другие стоят как столп, и в поте лица пялятся в синий горизонт, в котором при всем желании ничего нельзя увидеть, кроме, пожалуй, такого же военного или торгового корабля.

Видимо, из-за размышлений Бобби и пропустил момент, когда с наветренной стороны, оттуда, где мягко мерцал в теплой дымке берег Монте-Карло, явился маленький парусный ялик, какими гости княжества пользовались для прогулок по морю. Пропустил он и момент, когда пассажир ялика при неумелом развороте подставил свое крохотное суденышко под удар волны. Порыв ветра рванул парус и довершил катастрофу – ялик повалился набок, и, набрав воды, стал медленно тонуть, увлекая за собой на дно морское и своего пассажира.

К счастью, тонущий обладал зычным голосом и, видимо, неплохо плавал.

– На помощь! – рявкнул он, отталкиваясь ногами от лодки. – Тону!

Тут уже Бобби Маллиган, наконец, очнулся от мыслей о несправедливом устройстве мира и заморгал глазами. Впрочем, особенно долго моргать не приходилось – море изрядно волновалось, и тонущий мог в любую секунду оказаться на дне.

– Человек за бортом! – закричал Бобби во всю свою луженую матросскую глотку.

Крик этот немедленно подхватили остальные матросы, он понесся по кораблю и достиг ушей боцмана. Тот дунул в свою дудку и скомандовал:

– Шлюпку на воду!

Двое матросов, Джейк и Итан, стремительно побежали по палубе к шлюпке, и спустя полминуты она уже опустилась на воду. Быстро, рывками, шлюпка помчалась к утопающему. Тот уже терял последние силы, борясь с волнением на море и захлебываясь, беспорядочно бил руками по воде. От шлюпки до него оставалось каких-нибудь двадцать ярдов, когда, обессилев, он в последний раз вынырнул над поверхностью моря, хлебнул воды и ушел вниз…

Итан, сидевший на веслах, поднажал, и спустя несколько секунд шлюпка закачалась на волне прямо над тем местом, где медленно уходил в зеленую толщу вод незадачливый любитель морских прогулок. Джейк, быстрый и ловкий, как обезьяна, сбросил с себя ботинки, нырнул прямо в море, и мутная пучина сомкнулась над ним в ту же секунду.

Итан, сидя в лодке, напряженно всматривался с воду. Прошла минута, затикала вторая. Лицо Итана исказилось, как от зубной боли, он пытался увидеть, что происходит под килем, но волнение замутило прозрачные морские воды, и уже на глубине в два фута ничего было не разглядеть. На исходе второй минуты морякам с «Эдуарда» стало ясно, что ненасытная пучина прибрала и человека с лодки, и матроса, который пытался его спасти. По кораблю пронесся гул.

Однако Итан по-прежнему продолжал всматриваться в морскую глубь. И вдруг наклонился над водой, опустил руку вниз и вытащил за ворот прямо из моря неизвестного седовласого господина. Он рванул его вверх и уложил животом на борт шлюпки – так, что она немного накренилась. В следующий миг из воды вынырнул и Джейк. Он оплыл шлюпку с другого борта и с помощью Итана забрался на борт. Потом они вдвоем взялись за седовласого и уложили его на дно шлюпки.

Итан снова сел на весла, и лодка помчалась к крейсеру. Джейк тем временем навис над спасенным и стал делать ему непрямой массаж сердца и искусственное дыхание. Спустя полминуты седовласый резко вдохнул и открыл глаза.

– Живой? – спросил его матрос, удивленный, что из легких спасенного не вылилось ни капли воды.

– Живой, – отвечал седовласый на чистом английском языке. Говорил он без акцента, в той аристократической манере, которая самими британцами определяется как «пош инглиш»[21]. – Благодарю вас, господа, за вашу храбрость и героизм.

Матросы только переглянулись и пожали плечами: подумаешь, героизм – в воду нырнули. Обычное дело для моряка. Героизм начинается, когда по тебе из вражеских орудий бьют прямой наводкой, а ты по палубе носишься, как угорелый – вот это действительно героизм, а море – это дело привычное…

Спустя полчаса, переодетый в сухой костюм капитан-лейтенанта Освальда, который идеально подошел ему по размеру, седовласый сидел в кают-компании в окружении британских морских офицеров.

– Как вы сказали – Загорский? – переспросил его капитан третьего ранга Робертс, больше похожий на провинциального учителя математики, чем на морского офицера. – Это, кажется, польская фамилия?

– В моем случае – русская, – отвечал Нестор Васильевич. – Хотя она вполне универсальна и может быть и у русского, и у поляка, и у представителя других славянских народов.

– Вы офицер? – осведомился командир корабля, капитан первого ранга Бартоломью Уилтшир.

– Нет, я дипломат, – отвечал Загорский.

– Да? А выправка у вас, как у офицера, – проворчал капитан.

Действительный статский советник улыбнулся. Капитан Уилтшир совершенно прав насчет выправки. Все дело в том, что Загорский заканчивал кадетский корпус, однако в армии почти не служил: так вышло, что он пошел по дипломатической части.

– Но что же вы делали в море в такую погоду? – полюбопытствовал розовощекий капитан-лейтенант Освальд.

– Мне надо было остаться одному и кое над чем подумать. Я решил прогуляться на лодке, но, увы, недооценил силы ветра. Течением меня вынесло из залива в море, потом лодку перевернуло, и если бы не вы, господа, я бы уже лежал на дне. Благодарю вас от всей души!

Слово за слово – моряки предложили русскому дипломату остаться и отобедать с ними. Тут стоит заметить, что Загорский оказался чрезвычайно интересным собеседником и всех очаровал – даже самого капитана Уилтшира, который поначалу отнесся к нему с некоторым подозрением.

Уилтшир даже призвал к себе матроса Джейка Сиверса, который спас действительного статского советника и с пристрастием допросил его. Капитан тоже был удивлен, что из захлебнувшегося Загорского при искусственном дыхании не вышло и капли воды. Однако, в конце концов, всем известно, что человеческий организм – тайна, и всяк реагирует на одни и те же обстоятельства по-своему.

– Как говорят у нас в России, что русскому здорово, то немцу – смерть, – заметил Загорский, раскуривая гаванскую сигару, которую ему любезно предложил после обеда капитан третьего ранга Робертс.

Загорский спросил, играет ли кто-нибудь из офицеров в карты? Он сам – большой поклонник разных карточных игр, и в Монте-Карло приехал именно затем, чтобы вволю поиграть.

Глаза капитана Уилтшира при этих словах как-то странно вспыхнули.

– Но ведь говорят, что у казино выиграть невозможно, – сказал он подчеркнуто безразличным тоном.

– Вероятно, так оно и есть, – весело согласился Нестор Васильевич, – однако мне, представьте себе, это удалось. За три дня, что я нахожусь в Монте-Карло, я выиграл пять тысяч франков. При том, что на кон ставил по чуть-чуть.

Офицеры зашумели. Пять тысяч франков за три дня при небольших ставках – сумма совершенно невозможная.

– Если вы не верите, давайте заключим пари, – сказал Загорский. – Спорим, что я обыграю любого из вас в карты столько раз, сколько захочу…

Морские офицеры, развлечений у которых на борту было немного, охотно согласились. Тут, правда, Нестор Васильевич похлопал себя по карманам и, вспомнил, что на нем костюм капитан-лейтенанта Освальда. Вся наличность, которая была в его собственном пиджаке, уплыла в море.

– Не одолжит ли кто-нибудь из вас, господа, мне хотя бы пару фунтов? – спросил действительный статский советник.

Деньги ему одолжил сам капитан, после чего они сели за стол расписать пульку с опытным картежником Робертсом. Однако как ни хитрил капитан третьего ранга, как ни фокусничал, обыграть действительного статского советника он не мог и все время ему проигрывал. В конце концов Робертс махнул рукой, и на место его стали садиться другие офицеры. Но и они ничего не могли поделать с удивительным русским – тот, действительно, все время выигрывал.

– Какой удивительный талант! – капитан Уилтшир, который горящими глазами наблюдал за игрой, не смог сдержать своего восхищения.

– О, – скромно отвечал Загорский, – талант тут не причем. Все дело в счете. Я, видите ли, хороший шахматист и знаю, как перенести расчет вариантов на карты. А это дает игроку решающий перевес…

Он улыбнулся и встал из-за стола.

– Что ж, господа, благодарю за прекрасный вечер. Однако мне, пожалуй, пора. Кто из вас окажет мне любезность и отвезет меня на берег?

Отвезти Загорского на берег неожиданно вызвался сам капитан Уилтшир. На воду спустили катер капитана, за штурвал встал матрос, а Загорский и Уилтшир с удобством расположились на задних сиденьях. Заходящее солнце освещало море красно-багровым светом. Красен был и капитан Уилтшир – красен и взволнован, как будто это он весь вечер сидел за ломберным столиком и проигрывал фунт за фунтом таинственному русскому дипломату.

– Как прекрасна природа, – заметил Нестор Васильевич, с удовольствием озирая морской простор. – Это нечто необыкновенное. Именно глядя на природу, начинаешь верить в божественное провидение. Как жаль, что люди ищут удовольствия в низменных страстях, а не в том, что вечно и непреходяще.

– Да, – рассеянно кивнул Уилтшир, который, судя по всему, менее всего думал сейчас о природе. – Вечно и непреходяще…

Хотя мотор у катера был довольно шумный, и рулевой не мог слышать их разговор, капитан, тем не менее, понизил голос и наклонился прямо к уху Загорского.

– Скажите, – голос у капитана срывался, – это правда?

– Что именно? – улыбнулся Загорский.

– То, что вы говорили. Что можно обыграть казино, используя этот ваш расчет вариантов.

Нестор Васильевич ответил не сразу.

– Это действительно возможно, – наконец проговорил он нехотя. – Но зачем это вам? Вы капитан военно-морского судна, боюсь, командование вас не похвалит, если узнает, что вы играете в казино.

– К черту командование, – глаза у капитана горели лихорадочным огнем. – Я в прошлом году купил акции одной американской компании, которые быстро шли вверх. Потратил на это дело все свои сбережения. А на прошлой неделе они вдруг рухнули, и теперь я банкрот. Я сам – человек в возрасте, но у меня дети и молодая жена. Служить мне осталось немного, мы не проживем на мою пенсию, а детей еще надо вывести в люди. Вы видите, у меня совершенно безвыходное положение, мне совершенно необходимо откуда-то взять деньги, причем сделать это срочно.

– А иначе? – спросил Загорский, испытующе глядя на Уилтшира.

– Иначе мне конец, – отвечал тот. – Старый, нищий, кому я буду нужен, когда выйду в отставку?!

С минуту Загорский молчал. Молчал и Уилтшир, который пожирал глазами его медальное лицо, на которое падал сейчас багровый свет вечерней зари.

– Так, значит, вы хотите, чтобы я открыл вам свой метод? – спросил действительный статский советник, не глядя на капитана.

– Да, – жарко зашептал тот. – Я хочу! Я прошу вас! Я умоляю…

Нестор Васильевич пожал плечами. Он понимает, зачем это капитану Уилтширу, но какой в этом интерес для Загорского?

– Я поделюсь с вами деньгами, – пробормотал капитан.

Действительный статский советник только улыбнулся. Зачем ему деньги капитана, когда он может выигрывать сам?

– Вы никогда столько не выиграете, – волнуясь, отвечал тот. – Ваши средства ограничены, вы не сможете поставить на кон по-настоящему больших денег.

– А вы сможете? – усмехнулся Загорский.

– Да, – сказал капитан, его правый глаз стал подергиваться от нервного тика.

– Откуда же вы возьмете по-настоящему большие деньги?

Несколько секунд Уилтшир молчал, как бы не решаясь заговорить, потом все-таки пересилил себя.

– Корабельная касса, – наконец произнес он чуть слышно.

– Что? – переспросил Загорский.

– Корабельная касса, – повысил голос капитан.

Нестор Васильевич поглядел на него с удивлением. Неужели мистер Уилтшир готов ограбить корабельную кассу?

Лицо капитана перекосила судорога.

– Не ограбить, – казалось, что Уилтшир охвачен лихорадкой. – Не ограбить, но лишь попользоваться. Просто так я ни за что бы не решился на это пойти, но с вашей системой я ничем не рискую…

– А сколько у вас денег в кассе? – спросил Нестор Васильевич.

– Восемьдесят тысяч.

– Восемьдесят тысяч чего?!

– Восемьдесят тысяч фунтов стерлингов, разумеется. Или два миллиона франков.

Загорский задумался и думал не меньше минуты.

– В конце концов, – проговорил он медленно, – вы все-таки спасли мне жизнь. И, кроме того, в случае удачи куш может быть таким, что и вы, и я обеспечим себя до конца жизни. Однако вы должны понимать, что полной гарантии выигрыша нет – ведь дело тут не только в методе, но и в навыке.

– Ничего, – отвечал капитан несколько самонадеянно, – навык у меня имеется, мне бы только метод узнать.

Катер пришвартовался к причалу.

– Когда хотите начать обучение? – решительно спросил действительный статский советник.

– Хотел бы уже сегодня, но надо уладить кое-какие дела на борту, – отвечал Уилтшир.

– В таком случае, жду вас завтра в девять утра возле казино, – сказал Загорский.

Капитан слегка удивился: в девять утра казино еще закрыто. Нестор Васильевич объяснил, что учиться они будут в его номере, а казино станет просто ориентиром, чтобы капитану не искать Загорского лишний раз по гостиницам.

Уилтшир напоследок крепко пожал ему руку, взгляд капитана светился надеждой. Загорский улыбнулся и легко перескочил с катера на причал. Катер отплыл, держа по правому борту наполовину опустившееся в море желтое, охваченное красноватой дымкой солнце. Загорский некоторое время провожал катер взглядом, потом спросил куда-то в пространство:

– Ну, как дела?

– Наши дела – как синька бела, – отвечал из-за его спины незаметно подошедший Ганцзалин. – Лучше скажите, как дела у вас? Рыбка клюнула?

Действительный статский советник покосился на помощника с неудовольствием: какой все-таки он циник!

– Это я-то циник? – удивился Ганцзалин. – Разве я притворился утопающим, чтобы попасть на борт военного корабля? Разве я использовал трудные обстоятельства капитана, чтобы втянуть его в наше дело? Кстати сказать, как вы узнали, что он банкрот?

– Об этом знает весь корабль, – отвечал Загорский. – Я тебе не говорил, что один из гладиаторов был матросом с крейсера «Эдуард IV»? Мы с ним поболтали по-дружески, и он мне рассказал о тягостном состоянии капитана Уилтшира.

– Ловко, – ухмыльнулся помощник. – Лишний раз вижу, что никакие сведения не бывают лишними. На крейсере ничего не заподозрили, когда увидели вас тонущим?

– Они не могли ничего заподозрить, потому что я и правда без пяти минут утонул, – серьезно отвечал Нестор Васильевич. – В противном случае меня бы просто не взяли на борт. Единственное, что отличало меня от настоящего утопленника – это отсутствие воды в легких. Но этой роскоши я позволить себе не мог. В остальном же я был истый утопленник – холодный, мокрый, бездыханный.

Ганцзалин кивнул: он уже видел хозяина в подобном состоянии и легко может представить себе это неприятное зрелище. У них же все пока тихо и спокойно, если не считать того, что на горизонте появился пан Марек.

– Что ему надо? – удивился действительный статский советник.

– Как обычно, денег.

Загорский кивнул: да, они в долгу у Ковальского. Если бы не он, лежать бы им хладными трупами где-нибудь в заливе с камнями на шее.

– Преувеличиваете, – недовольно заметил китаец. – И вообще, деньги Ковальскому давать нельзя – он их проиграет. Сколько волка ни корми, он все выпить хочет.

– Как тебе не совестно, – покачал головой Загорский. – У него же совсем нет денег, ему, наверное, даже есть нечего. А за гостиницу заплатить?

– За номер его я заплатил, – отвечал Ганцзалин, – и обедом тоже накормил. И еще ужином собираюсь.

– И на том спасибо, – кивнул Загорский. – Ладно, долг Ковальскому мы отдадим, когда завершим свои дела. Завтра же нас ждет небывалая в истории Монте-Карло афера…

Глава двенадцатая

Небывалая в истории афера

Назавтра ровно в девять ноль-ноль капитан Уилтшир в белоснежном костюме явился ко входу в казино. Там его уже ждал действительный статский советник. Не тратя времени попусту, они направились в номер к Загорскому.

На урок применения шахматных принципов к карточным играм не был допущен даже Ганцзалин. Он надулся.

– Сам подумай, какая это будет тайна, если в нее еще и тебя посвятить, – втолковывал ему хозяин, стоя в коридоре. – Как говорят немцы: знают двое, знает и свинья. Нужно, чтобы клиент почувствовал себя обладателем уникального знания, иначе все дело сорвется.

Ганцзалин только кивнул в ответ и удалился, как позже заметил сам Нестор Васильевич, чрезвычайно обиженным шагом. Загорский же, надев на лицо торжественное выражение, вошел в номер, где, сидя как на иголках, уже ждал его капитан Уилтшир.

Капитан оказался чрезвычайно способным учеником, и спустя четыре часа занятий действительный статский советник объявил, что он в совершенстве перенял его систему игры.

– Вы проводите меня в казино? – спросил капитан, пунцовый от возбуждения.

– Нет, – решительно отвечал Загорский, – это может вызвать подозрения. Дело в том, что благодаря удачной игре мою физиономию там слишком хорошо знают. Наше знакомство будет бросать на вас тень. Они могут принять какие-то меры еще до того, как вы выиграете достаточно денег, а это не в наших интересах.

Уилтшир кивнул. Итак, они договорились: половина выигрыша отходит господину Загорскому!

– Да, – кивнул Загорский. – И еще один, последний совет. Не ставьте сразу много. Поиграйте чуть-чуть по маленькой, проверьте, как действует система. Проиграйте пару раз, чтобы не вызывать особенных подозрений своей везучестью. И только после этого переходите к настоящим ставкам.

Капитан пожал Нестору Васильевичу руку и вышел вон. Загорский посмотрел на часы. Он действительно не хотел являться в казино, но вовсе не потому, что боялся бросить тень на Уилтшира. Просто он отлично помнил обещание мсье Блана, и не хотел раньше времени навлечь на себя его гнев. А для этого надо было вести себя как можно более незаметно.

Спустя минуту в номер вошел Ганцзалин, который все это время дежурил, сидя в ближайшем кафе.

– Отпустили его одного? – спросил он.

– Так надо, – отвечал Загорский. – Ни тебе, ни мне нельзя вместе с ним.

Китаец покачал головой. Крайне опасно оставлять капитана без присмотра. Неизвестно, как повернутся события.

– Боишься, что он сунет в карман наш миллион и уплывет на своем крейсере? – усмехнулся Загорский. – Впрочем, ты прав. За мистером Уилтширом нужен глаз да глаз.

– И кто будет этим глазом? – спросил помощник.

Нестор Васильевич улыбнулся. Ковальский, разумеется, кто же еще! Пусть Ганцзалин немедленно его отыщет, проинструктирует и отправит в казино – наблюдать за капитаном.

– А мы что будем делать? – спросил китаец.

– А мы, как обычно, будем терпеливо ждать, – отвечал действительный статский советник.

Спустя полчаса Марек Ковальский в своем черном, хоть и несколько помятом фраке, входил в казино, а Загорский с Ганцзалином расположились в уже знакомом им «Лё кафе де Пари».

– Вот будет смешно, если тут сейчас появится ваша Моник, – заметил китаец, вспомнив красавицу в фиолетовом платье, с которой они познакомились в первый же вечер и которая, как выяснилось, работала на мсье Блана.

– Моник тут сейчас не появится, сейчас еще рано для нее, – отвечал Загорский. – Ее клиенты обоснуются здесь ближе к вечеру.

– Жалко, красивая девушка, – вздохнул помощник.

– Красивым, как ни странно, живется труднее, чем девушкам обычной внешности, – отвечал Нестор Васильевич, отпивая кофе и рассеянно поглядывая по сторонам. – На них устремлено слишком много внимания, и внимание это разрушительное. Красивая женщина – как дорогая вещь, ей хотят обладать многие. Но обладать – вовсе не значит любить. Поэтому жизнь часто наносит красивым один удар за другим, жизнь не щадит красивых. Ну, разве, что красавице очень повезет и какой-нибудь хороший человек влюбится в нее по-настоящему. Но это случается нечасто. Бывает, что порядочные люди боятся быть отвергнутыми, или не проявляют должной настойчивости. Поэтому гораздо чаще красивых женщин преследует злой рок. В результате они озлобляются и начинают ненавидеть весь мир. Если, конечно, не защищены богатством и знатностью от рождения. Королева или герцогиня вполне может позволить себе роскошь быть красивой и не стать при этом опасной стервой. Хотя и на этот счет могут быть разные мнения. Ведь от знатных и богатых тоже все чего-то ждут или даже еще хуже – чего-то добиваются…

Действительный статский советник умолк, посмотрел на часы, потом – на двери казино. Спустя минуту оттуда вышел Ковальский. Он поглядел по сторонам, заметил Загорского и Ганцзалина, но не задержался на них взглядом, а беспечной фланирующей походкой пошел вдоль площади. Спустя минуту он достиг столика действительного статского советника, вытащил из кармана сигарету и небрежно обратился к Ганцзалину:

– Забыл дома спички. Позвольте прикурить?

Ганцзалин, в карманах которого прятался целый склад вещей, которые могут в любой миг понадобиться детективу и шпиону, молча вытащил зажигалку и щелкнул ей.

Ковальский поблагодарил и наклонился к зажигалке, чтобы прикурить, а сам между тем скороговоркой произнес:

– Пока все в порядке. Объект играет по маленькой, в основном выигрывает.

Загорский кивнул головой и потерял к поляку всякий интерес. Ковальский тем же прогулочным шагом отправился обратно в казино. Нестор Васильевич проводил его рассеянным взглядом и спросил у помощника:

– Ты когда-нибудь думал, чем отличается наша работа от работы обычных детективов?

– Нет, – проворчал Ганцзалин. – Думать – это ваше занятие, мое дело – действовать.

Загорский усмехнулся. Это верно, конечно, но иногда не мешает остановиться хотя бы ненадолго и подумать.

– А если нет времени думать? – спросил помощник.

– Время подумать всегда есть, – отвечал Загорский. – Когда ты останавливаешься и думаешь, останавливается весь мир вокруг. Останавливается и ждет, когда тебе в голову придет стоящая мысль. Попробуй как-нибудь, уверяю тебя, это очень интересное ощущение.

Ганцзалин скроил недовольную физиономию: особенно хорошо думать, когда летишь, например, в глубокую пропасть. Самое тогда время остановиться и поразмыслить о чем-нибудь важном – а вдруг в голову придет стоящая мысль?

– Когда летишь в пропасть, думать уже поздно, – согласился Нестор Васильевич. – Когда летишь в пропасть, надо действовать. А думать надо было до того – тогда, вероятно, и в пропасть лететь бы не пришлось.

– Ну, Бог с ней, с пропастью, – заметил помощник. – Вы все-таки скажите, чем мы отличаемся от обычных детективов?

Загорский улыбнулся, жестом попросил у официанта еще кофе, потом посмотрел на Ганцзалина.

– Обычный детектив, как правило, является к шапочному разбору: когда преступление уже случилось и поделать ничего нельзя. Самое большее, на что он способен – это найти злодея и отдать его в руки правосудия. Но ни воскресить убитых, ни сделать здоровыми раненых, ни вернуть достоинство подвергнутым насилию он не может. Мы же с тобой обычно влияем на события до того, как случилось самое страшное. Мы с тобой меняем судьбу – как отдельных людей, так и целых стран. Притом, что почти никто об этом не знает. Мы не ищейки, идущие по следу, мы воины, преграждающие дорогу злу…

Пока действительный статский советник читал своему помощнику лекции по практической метафизике, Ковальский в казино, пристроившись за плечом какого-то тучного господина, следил за тем, как идет игра у капитана Уилтшира. Тот, следуя совету Загорского, не ставил много и время от времени проигрывал, в общем и целом пребывая в небольшом плюсе. Однако чем дальше он играл, тем больше его охватывал азарт. Наконец, убедившись, что метод Загорского вполне действенен, Уилтшир решился сделать главную ставку. Услышав сумму, крупье на миг оцепенел.

– Простите, я не расслышал: сколько вы хотите поставить?

– Два миллиона франков, – неверным голосом отвечал капитан, вдруг ставший белым, как мел.

Крупье откашлялся.

– Одну минуту, – проговорил он. – Это большая сумма, я должен получить согласие администрации.

Он глазами отыскал в толпе представительного господина и поднял руку. Тот подошел к крупье, и они начали о чем-то шептаться. После этого администратор быстро удалился. Капитан сидел, откинувшись на спинку стула, глаза его невидяще блуждали по залу. Слух о том, что на одном из столов будет разыграно два миллиона, немедленно разнесся по казино, праздная публика ринулась смотреть на это чудо. Ковальского быстро оттеснили в сторону, но благодаря высокому росту ему все-таки виден был и стол, и капитан Уилтшир.

Спустя десять минут на замену прежнему крупье появился новый. Это был одетый в черный фрак невысокий плотный человек с длинными носом, двойным подбородком и печальными глазами опытного жулика. Когда он сдавал карты, руки его порхали, как бабочки. Если бы на месте Уилтшира был Загорский, он, скорее всего, распознал бы в печальном господине профессионального фокусника и наверняка отказался бы от игры. Но увы, Нестор Васильевич со своим Ганцзалином сидел сейчас в «Лё кафе де Пари», и не мог видеть, что происходит в казино.

Спустя пять минут все было кончено.

Загорский, поднявший чашку, чтобы отпить глоток кофе, неожиданно замер. Из казино вырвался помятый Ковальский и, презрев всякую конспирацию, сломя голову кинулся к действительному статскому советнику.

– Все пропало! – задыхаясь, крикнул он. – Уилтшир проигрался!

– Полностью? – спросил Загорский, нахмурившись.

– До последнего франка… – Ковальский дышал так тяжело, как будто это он сейчас оставил в казино два миллиона.

– В каком он состоянии?

– Явно не в себе. Боюсь, он что-то над собой сделает…

В этот миг дверь казино снова раскрылась и оттуда, пошатываясь, вышел Уилтшир. Волосы его стояли дыбом, глаза слепо перебегали с предмета на предмет, рот был полуоткрыт, как у безумного. Рукой он щупал карман пиджака, видимо, пытаясь что-то оттуда вытащить.

– Он ищет пистолет, – пролепетал Ковальский. – Он будет стрелять.

– Ганцзалин! – рявкнул Загорский.

Помощник одним прыжком перелетел через стол и метнулся к капитану. Он подоспел как раз в тот момент, когда тот выудил из кармана платок, чтобы вытереть пот с лица, и сжал его в железных объятиях.

– Что? – капитан глядел на китайца безумным взором. – Кто вы такой? Что вам надо?!

Он попытался вырваться из стального захвата, но безуспешно. Уилтшир заскрипел зубами.

– Отпустите меня! – крикнул он. – Отпустите, или я за себя не ручаюсь!

Тут, на счастье подоспел уже и Загорский.

– Что с вами, друг мой? – спросил он участливым тоном, сделав знак Ганцзалину отпустить капитана. Что тот и выполнил беспрекословно, поскольку оружия у Уилтшира не оказалось.

Капитан перевел взгляд на Загорского, голова его тряслась, как у параличного, взгляд блуждал.

– Все пропало, – пробормотал он. – Все пропало… Он обыграл меня. Против меня был шулер, они обманули меня. Все пропало, мне осталось только застрелиться!

Нестор Васильевич взял голову капитана в свои ладони и повернул к себе.

– Послушайте меня, Уилтшир, – сказал он решительно. – Вам не нужно стреляться. Я верну ваши деньги. Вы слышите меня? Я верну ваши деньги все до последнего фунта.

Кажется, слова его наконец достигли помраченного сознания капитана. Тот перестал трястись, застыл и смотрел теперь на действительного статского советника с какой-то детской надеждой во взоре.

– Вернете? – переспросил он. – Но как? Разве это возможно?!

– Верьте слову, – отвечал Загорский решительно. – Все деньги, до последнего фунта. Только позвольте мне вести переговоры с казино от вашего имени.

– Конечно, – пробормотал капитан. – Делайте все, что необходимо…

* * *

Лакей в зеленой ливрее вошел в кабинет председателя Общества морских купален Монако и торжественно возгласил:

– Его превосходительство действительный статский советник Загорский!

Мсье Блан, мирно попивавший свой послеобеденный диджестив, поперхнулся от неожиданности и закашлялся. Кашлял он, наверное, с полминуты, пока, наконец, не утих.

– Что? – проговорил он, обращая на слугу белые от ярости глаза. – Что ты сказал?!

– Его превосходительство действительный тайный советник Загорский! – снова прогремел лакей.

– Я это слышал уже! – взбешенный Блан затопал ногами. – Какого черта ему здесь надо?!

Ошарашенный вспышкой хозяйского гнева, лакей молчал, вылупив глаза. Наконец немеющими губами выговорил:

– С визитом…

– С каким еще визитом?! – закричал Блан. – Что он тут делает, хотел бы я знать?

Лакей молчал, неподвижно глядя куда-то над головой господина. Неожиданно раздался знакомый голос.

– Ваш слуга не совсем точен, – заметил Нестор Васильевич, появляясь на пороге кабинета. – Я пришел не с визитом, а с ультиматумом.

– Какой еще ультиматум, черт вас побери?! – мсье Блан побагровел от злобы, усы его, казалось, шевелятся сами собой.

Загорский сдержанно улыбнулся. Если господин председатель пожелает прислушаться к их требованиям, все завершится благополучно. Если же нет, Монте-Карло будет стерто с лица Земли.

– Что? – мсье Блан глядел на него с яростью. – Что за чушь вы несете? Какие еще ваши требования?! Кто такие эти «вы»?

Загорский прошел вглубь кабинета и уселся на диван – прямо на то место, где только что сидел сам Камиль Блан.

– Ушлите лакея, – сказал он весьма внушительно. – Это приватный разговор, не предназначенный для чужих ушей.

Несколько секунд мсье Блан смотрел на него без всякого выражения, потом махнул рукой. Лакей исчез.

– Присаживайтесь, господин председатель, – сказал действительный статский советник, указывая хозяину кабинета на кресло, стоявшее напротив него.

– Благодарю, – процедил Блан, опускаясь в кресло. Несколько секунд он мрачно смотрел на действительного статского советника, потом заговорил. – Итак, вы презрели мои предостережения, остались в Монако и, очевидно, готовы пожертвовать жизнью ради выполнения вашего задания?

Нестор Васильевич улыбнулся.

– Я презрел ваши предостережения, остался в Монако и, чтобы выполнить свою задачу, готов пожертвовать вашей, мсье Блан, в первую очередь вашей жизнью.

Собеседник молчал, глядя на него неподвижным взглядом.

– Я говорил про требования, – продолжал Загорский стальным голосом. – И вы совершенно верно решили уточнить, чьи это требования? Кто, так сказать, входит в компанию, кроме вашего покорного слуги? Я отвечу на ваш вопрос и, надеюсь, мой ответ произведет должный эффект.

Он вытащил из кармана конверт и положил его на столик, стоявший между диваном и креслом.

– Что это? – спросил мсье Блан, глядя на конверт так, словно это был скорпион или какая-нибудь черная мамба.

– Письмо от мистера Уилтшира.

– Какого еще Уилтшира? – Блан все никак не решался открыть конверт.

– Капитана бронепалубного крейсера «Эдуард IV», который стоит на рейде Монако.

– Что ему надо, этому Уилтширу?

Загорский слегка нахмурился.

– Вы задаете слишком много вопросов. Потрудитесь прочесть письмо, там все сказано.

Камиль Блан, наконец, преодолел себя и протянул руку к конверту.

– Вы правильно опасаетесь, – неожиданно сказал Загорский, и глаза его блеснули, как два темных изумруда.

Рука хозяина замерла над конвертом, но он сделал над собой усилие и все-таки надорвал его. Потом вытащил из конверта и развернул сложенный вчетверо лист белой бумаги. Письмо гласило:

«Председателю Общества морских купален Монако, мэру города Босолей мсье Камилю Блану.

Милостивый государь!

Вчера я имел несчастье оставить на зеленом сукне вашего казино два миллиона франков. Эти деньги я взял из судовой кассы моего крейсера. В вашем заведении меня совершенно бессовестным образом обманули, дав мне в качестве партнера вместо обычного крупье профессионального иллюзиониста. Если в течение двенадцати часов с момента получения этого письма вы не исполните моих требований, я пущу себе пулю в лоб. Но прежде я дам приказ канонирам, и мои пушки превратят ваш вертеп в развалины.

Вот список моих требований.

1. Немедленное возвращение на крейсер „Эдуард IV“ двух миллионов франков, выигранных у меня самым мошенническим образом.

2. Возвращение известных вам бумаг русскому дипломату Загорскому.

3. Освобождение русского подданного Платона Николаевича С. и передача его под покровительство дипломата Загорского.

Командующий бронепалубным крейсером „Эдуард IV“, капитан первого ранга Бартоломью Уилтшир».

Мсье Блан отложил в сторону письмо и поднял глаза на действительного статского советника. На губах его гуляла снисходительная усмешка.

– Это все ваши требования? – спросил он.

– Вам этого мало? – удивился Загорский. – Вы хотите, чтобы я расширил список?

– Валяйте, – произнес мсье Блан и залпом осушил стоявшую перед ним рюмку коньяка. – Расширьте список до десяти пунктов, вставьте туда требование о смещении князя Альбера или о переходе Монако под протекторат России. Шансов добиться их выполнения у вас будет столько же, то есть никаких.

– Вы полагаете, мы с капитаном блефуем? – нахмурился действительный статский советник.

– Не вы с капитаном, а вы один, – отвечал собеседник, наливая себе еще коньяка. – Капитан Уилтшир, вероятнее всего, даже не знает об этом письме. Или вы рассказали ему о русско-японском договоре?

– В письме нет ничего о договоре, там написано: «возвращение известных вам бумаг», – парировал Нестор Васильевич.

Камиль Блан только плечами пожал: вся эта история с письмом – лишь грубая и неумелая провокация, и он не намерен принимать ее всерьез.

Загорский сидел, в раздумье постукивая пальцами по столу. Потом взял листок, аккуратно сложил его, спрятал в конверт, а конверт – в карман. Посмотрел на мсье Блана.

– Вы, господин председатель морских купален, сделали смыслом своей жизни мошенничество и обман, – проговорил Загорский невесело. – Именно поэтому вы подозреваете в мошенничестве и все человечество. Однако это неверный взгляд, и я вам сейчас докажу всю иллюзорность вашего подхода к делу. Следуйте за мной.

С этими словами Нестор Васильевич поднялся с кресла и вышел из кабинета. Секунду поколебавшись, Камиль Блан последовал за ним. Загорский уверенным шагом миновал зал приемов, затем прихожую и вышел на террасу особняка мсье Блана. Прямо перед ним раскинулось море, и могучий крейсер «Эдуард IV», стоявший на рейде, было хорошо виден в лучах полуденного солнца.

– Как поживает ваш папаша? – спросил Загорский, не оглядываясь на хозяина дома, который стоял у него за спиной.

– Благодарю, неплохо, – отвечал недоумевающий Блан.

– Ну, это недолго будет продолжаться, – загадочно заметил Нестор Васильевич. – Вы видите крейсер?

– Да, – сказал Блан с некоторым сомнением в голосе.

– Обратите внимание на одну деталь: он стоит гораздо ближе к берегу, чем в предыдущие дни.

– Может быть, – мсье Блан смотрел на крейсер весьма хмуро.

– Как вы думаете, зачем он переместился? – спросил Загорский.

Мсье Блан промолчал.

– Не знаете? Так я вам скажу. Он подплыл поближе, чтобы избежать лишних жертв. Чтобы по казино можно было бы стрелять прямой наводкой.

– Вы блефуете, – сказал Камиль Блан, и усы его дернулись, как у бобра.

– Сейчас вы увидите, что нет.

Загорский вышел вперед и как-то странно засемафорил руками.

– Что вы делаете? – с некоторым испугом спросил мсье Блан. – Они все равно вас не разглядят.

Нестор Васильевич отвечал, что на корабле есть отличные бинокли с многократным увеличением. И действительно, судя по всему, на крейсере заметили сигнализацию Загорского, потому что корабль неожиданно стал разворачивать свои пушки вдоль борта. Прошло с полминуты. Загорский поднял руку и резко махнул ей вниз.

Спустя несколько секунд одна из пушек крейсера выпустили вдоль берега снаряд, который обрушился в море, подняв тучу брызг. До берега донесся грохот выстрела, от которого, казалось, задрожали фиговые деревья. Мсье Блан вздрогнул и инстинктивно пригнулся.

– Как видите, крейсер слушается моих команд, – заметил Загорский. – Однако мне кажется, что перспектива потерять казино вас не слишком напугала. Попробуем скорректировать огонь.

И он снова засемафорил. Пушки стали медленно разворачиваться в сторону берега. Но тут уже Блан не выдержал.

– Стойте! – закричал он. – Что вы делаете?!

– Я решил, что ждать двенадцать часов будет слишком долго, – очаровательно улыбнулся Загорский. – Я перевожу крейсер под свое непосредственное управление. И для начала попрошу их нанести удар по вашему дому. Прощайте, господин Блан, мне жаль, что мы так и не договорились.

И он, спустившись по ступенькам, двинулся прочь от дома.

– Нет! – закричал Блан, бросаясь следом за ним и хватая его за руку. – Подождите! Вы не сделаете этого, вы же не сумасшедший!

– Я – нет, а капитан Уилтшир буквально вне себя от горя, – отвечал действительный статский советник. – Какая ему разница, от чего погибнуть – от собственной пули или от приговора военно-полевого суда? От собственной пули оно, пожалуй, будет не так страшно и не так позорно.

И, отцепив от себя руки мсье Блана, двинулся дальше. Тот несколько секунд стоял, бессильно глядя ему в спину, потом крикнул:

– Стойте! Подождите! Я согласен!

Нестор Васильевич остановился и обернулся к Блану.

– Вы что-то сказали? Я вас не расслышал.

– Я согласен, – обреченно повторил Камиль Блан…

Спустя час на причале бледный от огорчения председатель Общества морских купален вручил розовому от радости капитану Уилтширу пузатый портфель.

– Тут ровно два миллиона франков, можете не пересчитывать, – процедил он, с ненавистью поглядывая на Загорского.

– Мы с капитаном верим вам на слово, – кивнул действительный статский советник, и Уилтшир, который уже расстегивал дрожащими руками замок, застыл на месте. – Теперь бумаги.

Камиль Блан передал Нестору Васильевичу два запечатанных конверта.

– Верим на слово, – улыбнулся Загорский и вскрыл сначала один, а затем и другой.

– Вы ведь, кажется, не хотели, чтобы конверт с договором вскрывали, – злобно проговорил мсье Блан.

– Я не хотел, чтобы его вскрывали вы, а мне можно, – сухо отвечал действительный статский советник, просматривая бумаги.

Видя это, открыл свой портфель и капитан Уилтшир. Обнаружив внутри толстые пачки ассигнаций, он немедленно застегнул его снова. Загорский тем временем перелистал все страницы договора, убедился, что это именно то, о чем шла речь и закрыл папку.

– Ну что ж, а теперь последнее требование – Платон Николаевич.

И действительный статский советник вопросительно глянул на мсье Блана. Тот улыбнулся как-то криво.

– Прямо здесь и сейчас это невозможно, – отвечал он.

Загорский нахмурился: не думает ли любезный председатель его обмануть?

– Ни в коем случае, – отвечал мсье Блан ядовито, – разве могу я обмануть человека, который так безоговорочно мне доверяет?

Несколько секунд Загорский испытующе сверлил его взглядом, потом повернулся к капитану.

– Что ж, мистер Уилтшир, пришла пора прощаться, – проговорил он. – Теперь вы знаете мою систему, но, как вы, очевидно, уже поняли, она не гарантирует выигрыша. Поэтому мой вам совет – никогда больше не садитесь за игорный стол, даже с друзьями. Азарт – ужасное чудовище, оно пожирает человека целиком.

– Да благословит вас Господь, мистер Загорский! – с жаром отвечал капитан Уилтшир и, прижимая к себе портфель, словно ребенка, сошел в свой капитанский катер.

Катер отошел от пирса и направился прямо к крейсеру, Загорский и Блан провожали его взглядами.

– Этот дурак боготворит вас, и не понимает, что вы его попросту использовали для собственных целей, – зло заметил председатель Общества морских купален.

Загорский пожал плечами: капитан Уилтшир помог свершиться доброму делу, ему не о чем жалеть и не в чем раскаиваться. Но, впрочем, это все только разговоры, без которых вполне можно обойтись. Итак, где Платон Николаевич?

– Следуйте за мной, – отвечал мсье Блан. – Экипаж брать не будем, тут недалеко.

И он пошел вдоль берега моря. Загорский двинулся следом за ним, одновременно посматривая по сторонам, не появились ли где-то поблизости подозрительно крепкие господа: мсье Блан отдал ему документы, но мсье Блан может ведь и захотеть вернуть их обратно. Впрочем, пока крейсер капитана Уилтшира стоит на рейде, председатель Общества морских купален вряд ли решится отнять бумаги у действительного статского советника. Сколько бы ни было у него прислужников, выстрел из корабельного орудия – такой аргумент, которому даже Блан не сможет ничего противопоставить.

Шли они, действительно, недолго – минут пятнадцать от силы. Полузаброшенная, еле заметная тропинка привела их к подножию горы, на вершине которой росла уютная оливковая роща. Рядом с горой расположился обширный участок земли, окруженный невысокой железной оградой.

– Что это? – спросил Загорский, останавливаясь перед воротами.

– Это кладбище, – деловито отвечал мсье Блан. – Пресловутое кладбище самоубийц Монте-Карло. Здесь упокоились те, кто проигрался в казино и вследствие этого окончательно разочаровался в жизни.

Он решительно толкнул незапертые ворота и вошел внутрь. По узкой тропинке, засыпанной гравием, они двинулись вглубь погоста. Здесь не было ничего, что отличает обычные кладбища – ни могильных холмиков, ни надгробий, ни памятников, только столбики с номерами. Дойдя почти до конца тропинки, мсье Блан остановился у столбика с номером 117.

– Вот, – сказал он, кивая на столбик.

Загорский поднял на него пламенеющий взор.

– Что – вот? – сказал он голосом, не предвещающим ничего хорошего.

– Здесь нашел вечное упокоение ваш Платон Николаевич, – и председатель с фальшивой грустью покачал головой. – Это был прекрасный молодой человек, хотя и не в меру алчный.

– Вы говорили, что нашли его, – глухо произнес Загорский.

– Да, мы нашли, но увы, нашли уже на кладбище… Вы знали, что у него была нервная болезнь?

– Нет, – отвечал Загорский, глядя на столбик.

– Не получив того, на что рассчитывал, он решил свести счеты с жизнью.

– И когда же это случилось?

– Три дня назад, – отвечал мсье Блан. И добавил каким-то странным голосом. – Мне очень жаль, что так вышло. Вы опоздали совсем немного.

Загорский стоял, не двигаясь, и глядя на столбик. Чайки, налетевшие с моря, вились в воздухе, кричали отчаянно, как бесприютные души тех, кто лежал здесь, засыпанный комьями земли. Солнце померкло над безымянными могилами, казалось, сам воздух потемнел от горя.

– Представляю, как будет огорчен его несчастный отец, – промолвил мсье Блан. – Такой удар! Ведь это его единственный сын.

– Замолчите, – сказал Загорский, подходя к столбику и касаясь его рукой.

С минуту он просто молча стоял, потом взглянул на председателя.

– Здесь нет ни имени, ни фамилии. Почему вы уверены, что это он?

– Конечно, мы не следим за всеми молодыми людьми, которые у нас тут играют, – развел руками мсье Блан. – Но это, как вы понимаете, особый случай. Тут ошибки быть не может, тут мы совершенно уверены.

– Вы совершенно уверены, – повторил действительный статский советник. Голос его звучал ровно, но как-то зловеще. – Но откуда вы можете быть уверены? Может быть, оттого, что сами его и убили?

Блан поглядел на Загорского, и в глазах его мелькнул страх.

– Нет-нет, – проговорил он торопливо, – об этом и речи быть не может. Я ведь бизнесмен, а не убийца. Он это сам… Мне донесли, что он был в отчаянии, он решил, что мы не купим его бумаги… Все эта проклятая нервная болезнь, черт бы ее побрал!

Однако действительный статский советник уже не слушал Блана – он медленно, но неотвратимо надвигался на него, а злополучный председатель только и мог, что пятиться к выходу с кладбища.

– Если это вы его убили, вы ответите за это, – негромко, но как-то ужасающе проговорил Загорский. – Ответите здесь и сейчас!

Блан все пятился и пятился, не отводя зачарованных глаз от ужасного противника.

– Нет-нет-нет, – испуганно бормотал он. – Вы не поняли! Я тут не при чем, это несчастный случай, это болезнь, самоубийство. Да что же это, в конце концов, я ведь не могу отвечать за всех самоубийц Монте-Карло!

– А кто, по-вашему, должен за них ответить? – Загорский продолжал наступать на Блана. – За сотни покончивших с собой, за тысячи сломанных судеб? Ведь это вы с вашим отцом создали трижды клятое Общество морских купален, это вы возвели тут храм бога Плутоса, который пожирает людей, это вы обмениваете человеческие жизни на золото!

Блан поглядел ему в глаза и все понял.

– Стойте! – истерически закричал он. – Не подходите ко мне!

И выхватил из кармана маленький браунинг. Загорский остановился – казалось, он был сильно удивлен.

– Что? – сказал он. – Это что, пистолет? Вы собираетесь меня убить?

Блан оскалился как-то по-собачьи.

– Я предупреждал вас! – пролаял он. – Я велел вам уезжать из Монако. Но вы не послушались. Больше того, вы меня шантажировали. Вы отняли у меня мои деньги и бумаги, за которые я заплатил большую цену. Скажу вам правду: Платон Николаевич не убивал себя, это верно. Но и я тоже его не убивал. Под этим столбиком вообще никого нет. Пока.

– Пока? – переспросил Загорский.

– Да, пока, – кивнул Блан. – Но скоро он обретет своего мертвеца. Потому что он предназначен специально для вас.

И Блан поднял браунинг, прицеливаясь в Загорского.

– Выходит, Платона Николаевича тут нет? – сказал Загорский без тени удивления.

– Конечно, нет, я ведь сказал вам.

– Это значит, что он живой?

– Ну, разумеется…

Действительный статский советник неожиданно улыбнулся.

– Вы удивитесь, но я это знал.

Блан действительно удивился.

– Что значит – знал? Откуда, почему?

– Во-первых, потому, что земля вокруг этого столбика не перекопана.

Блан поморщился: это правда, в наблюдательности ему не откажешь. Что ж, он всего лишь хотел сделать Загорскому сюрприз, хотел, чтобы тот ощутил горечь утраты и печаль от поражения, прежде, чем сам отправится к праотцам.

– У вас это не вышло и не могло выйти ни при каких обстоятельствах, – заметил действительный статский советник.

– Почему же это?

– Потому что Платон Николаевич стоит за вашей спиной, – отвечал Загорский.

Блан судорожно обернулся, и взгляд его натолкнулся на прищуренный и страшный взор Ганцзалина. Ошеломленный председатель Общества морских купален не успел нажать на спуск – китаец мгновенно перехватил его руку с пистолетом, а свободной рукой впился в горло и слегка приподнял над землей. Блан захрипел и задергался, тщетно пытаясь вырываться, но легче было вырваться из пасти крокодила, чем из ганцзалиновой хватки.

Из-за спины китайца выглянул русоволосый молодой человек с греческим профилем, виноватыми голубыми глазами и чуть скошенным подбородком.

– Добрый день, Платон Николаевич, – сказал Загорский, подходя к молодому человеку.

– Здравствуйте, Нестор Васильевич, – отвечал тот, слегка потупившись, как ребенок, которого застали за чем-то неподобающим. – Простите меня, я задал вам столько работы.

– Ничего, – отвечал действительный статский советник, – это была интересная работа. А, главное: все хорошо, что хорошо кончается.

За спиной Загорского сердито откашлялись. Он обернулся назад.

– Что мне делать с этим дураком? – спросил Ганцзалин, который все еще держал Блана за горло. – Не могу я держать его так до скончания веков, он же задохнется.

– Ты забрал у него пистолет?

Помощник показал браунинг, изъятый у Блана.

– Ну, так отпусти его на все четыре стороны, вечно ты хватаешь всякую гадость, – отвечал Загорский…

В ту же секунду Блан, хрипя, повалился на гравий.

– Что ж, – сказал Загорский, – можно считать, что дело бога Плутоса закрыто. Секретный договор мы вернули нераспечатанным, Платон Николаевич с нами… Кстати, где ты его обнаружил?

– Как вы и говорили, в казармах гладиаторов, – отвечал помощник.

– И папаша Боссю так легко его отпустил? – удивился Загорский.

Помощник весело оскалился. Нет, конечно, Боссю не хотел его отпускать. Однако стоило Ганцзалину сказать гладиаторам, что он – друг Ковальского, все немедленно встали на его сторону, даже надсмотрщик Иероним. Так что мэтру Боссю ничего не оставалось, как расторгнуть договор и отпустить русского гладиатора.

– Кстати, где сам Ковальский? – спросил Нестор Васильевич. – Мы задолжали ему шесть тысяч франков и паспорт.

– Паспорт я ему вернул, – отвечал помощник. – Забрал у папаши Боссю, когда ездил в Симье за Платоном Николаевичем.

– Да, но надо бы и деньги ему отдать.

– Не надо, – отвечал помощник. – Я уже отдал ему все до последнего сантима.

– И откуда же ты взял столько денег? – удивился Загорский.

– Таких денег у меня, конечно, нет, так что пришлось воспользоваться вашей чековой книжкой, – осклабился Ганцзалин.

– А моя подпись?

– Подпись я поставил за вас, – отвечал помощник. – Вы ее сами не отличите.

Загорский только головой покачал: понимает ли Ганцзалин, что подделка чеков – уголовное преступление?

– Конечно, понимаю, – отвечал помощник, сворачивая в сторону выхода с кладбища. – Кому понимать, как не мне – я ведь сам всю жизнь борюсь с преступниками…

Эпилог

Генерал Воронцов

Иришка передала Волину последний лист расшифрованного дневника. Старший следователь аккуратно положил его обратно в стопку, а стопку – в синюю папку.

Генерал, который, казалось, глубоко спал в своем кресле, внезапно вздрогнул и открыл глаза.

– Ну, что? – сказал он, глядя прямо перед собой, на огонь, плясавший в камине. – Дочитали?

Волин кивнул – дочитали.

– Очень хорошо, – сказал генерал, лицо его казалось теперь еще более восковым, чем днем, на банкете. – Я, признаться, думал, что это будет последняя тетрадь. Но Ирина, спасибо ей, сделала нам царский подарок. Однако…

Тут генерал умолк и с полминуты неотрывно глядел перед собой.

– Что – однако, Сергей Сергеевич? – не выдержал Волин.

– Однако мне нынче исполнилось девяносто лет, – продолжал Воронцов как ни в чем ни бывало. – Возраст серьезный, да и здоровье у меня уже не то, чтобы корпеть над расшифровкой. Никто судьбы своей не знает, поэтому, брат Волин, этот царский подарок в виде архива Загорского я передаю тебе, так сказать, в собственные руки.

Волин удивился: а что он будет делать с дневниками Загорского, он-то тайнопись дешифровать не умеет.

– А я тебя научу, – отвечал генерал, и какая-то странная гримаса исказила его лицо. Волину понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что не гримаса это была, а улыбка.

– Сергей Сергеевич, дорогой, – сказал он с неожиданной теплотой, – да вы крепче нас всех, вместе взятых! Вы еще сто лет проживете к тем девяносто, что уже прожили…

Генерал махнул рукой: знаю, знаю. Как писали классики, Паниковский вас всех переживет: он вас всех еще продаст и купит, и снова продаст, но по более высокой цене.

– Вот только я – не Паниковский, и свои силы соразмеряю с действительностью, – проговорил Воронцов. – Так что, Орест Витальевич, берись за дело: во избежание неожиданностей учиться начнем прямо сегодня.

Волин обменялся быстрым взглядом с Иришкой. Видно было, что меньше всего ему хочется учиться дешифровке и тем более – сейчас. Одно дело – получить мемуар уже в готовом виде и совсем другое – неделями корпеть, переводя его на человеческий язык.

Генерал, очевидно, уловил это его настроение и нахмурился.

– Что, – спросил он, – не хочешь?

И, прищурясь, посмотрел прямо в лицо старшему следователю.

– Если честно – нет, – признался Волин. – Да и, между нами говоря, не вижу необходимости. Вы живы, здоровы… Ладно бы еще вас альцгеймер какой-нибудь одолевал, так нет же. Ум у вас ясный, трезвый, живой…

– Понятно, – сказал генерал как-то невесело и отвернулся.

Волину стало не по себе, от того, что он, кажется, обидел генерала.

– Сергей Сергеевич, вы поймите меня правильно, при других обстоятельствах я бы конечно… Но время сейчас такое, и на работе столько дел, вы себе просто не представляете!

– Ничего, – сказал генерал, по-прежнему не глядя на него, – забудь. Как говорится, на нет и суда нет. Обойдемся. А вы, ребята, пока суд да дело, не сварите ли нам кофейку? Скоро уж рассвет на улице, а в сон клонит – страшно сказать, как.

– Я сделаю, – сказал старший следователь и направился было на кухню, но Воронцов его остановил.

– Нет, – проговорил он сурово. – Знаю я тебя, ты и чай из пакетика толком заварить не способен, не то, что кофе. Пусть тебе Ирина поможет, покажет, как надо.

Волин только плечами пожал: о чем речь, конечно, пусть покажет. Вместе с Иришкой они отправились на кухню, а генерал остался сидеть в своем кресле, откинувшись на спинку и прикрыв глаза.

Когда спустя десять минут они вернулись, неся на подносе чашечки с кофе и вазочку с печеньем, генерал по-прежнему сидел, откинувшись в кресле, вот только кресло его почему-то стояло гораздо ближе к камину, а на полу лежала припорошенная золой кочерга.

– Вот и мы, – пропела Иришка, ставя поднос на стол. – Нашли в буфете ваше любимое печенье. Думаю, в честь юбилея можно съесть немножко больше, чем обычно.

Генерал ничего не отвечал, глаза его были закрыты.

Волин глянул на него и побледнел.

– Сергей Сергеевич, – сказал он негромко. – Сергей Сергеевич, вы меня слышите?

Генерал молчал и не двигался.

– Господи, да что же это такое? – в ужасе проговорил старший следователь.

Иришка шагнула к Воронцову, взяла его за запястье, склонила голову, словно к чему-то прислушиваясь. Потом прижала палец к губам.

– Не шуми, – сказала она чуть слышно, – он спит.

Волин выдохнул.

– Я не сплю, – внезапно сказал генерал, не открывая глаз. – Я думаю.

– О чем? – с любопытством спросила Иришка.

– Я думаю о том, как так вышло, что мы все упустили, – медленно выговаривая слова, отвечал Воронцов.

– Кто вы? – спросил Волин. – Офицеры КГБ?

Генерал покачал головой: нет, КГБ тут не при чем. «Мы» – это значит они, старики. Прежнее поколение. И вот он думает о том, как же так получилось, что они не смогли передать новому поколению самое главное.

– Самое главное? – переспросила Иришка.

Да, самое главное: понимание того, что важно, а что нет. Что жизненно необходимо, а без чего можно обойтись. Все нынешнее поколение живет так, как будто человечество только вчера появилось на свет, вся история мира началась каких-то тридцать лет назад и кончится тоже лет через тридцать.

– Вы ничего не знаете, ни во что не верите, ничем по-настоящему не интересуетесь, – медленно выговаривал Воронцов, глядя прямо перед собой. – А самое главное – вам ничего по-настоящему не нужно. Вы пальцем о палец ударить не готовы даже ради самого важного дела. Ну, а раз так, то вы вполне можете без всего этого обойтись.

– Без чего – этого? – спросил Волин.

– Без того, что было до вас.

Старший следователь похолодел. Внезапная и страшная как молния, догадка, поразила его. Он посмотрел на столик, где десять минут назад стояла коробка с тетрадями Загорского. Коробки не было.

– Где дневники? – проговорил он чуть слышно. – Сергей Сергеевич, где дневники?

Генерал не ответил. На восковом его, изможденном лице плясали отблески пламени. Казалось, его покинули последние признаки жизни, только глаза еще горели отраженным светом камина.

Волин посмотрел на кочергу, валявшуюся на полу, на кресло, стоявшее теперь гораздо ближе к камину, на сам камин, где сквозь всполохи огня проглядывал пепел, расположившийся прямоугольником, словно нечто, сгоревшее тут, никак не хотело расставаться с существованием, и из последних сил старалось еще сохранить прежнюю форму.

– Сергей Сергеевич, а все-таки, где архив Загорского? – спросила Иришка испуганно.

– А зачем вам архив? – спросил генерал. – Разве он вам нужен? Ваше поколение знает только себя, верит только в то, что вам кажется важным. Что ж, живите теперь без прошлого, живите в том мире, который вам кажется правильным. А старый мир и его ценности, которые вы признали ничтожным, ничем больше вам не обязан, и ничем вам больше не поможет. Так что, как говорят, извиняйте…

– Ты поняла, что он сделал? – безнадежным голосом проговорил старший следователь, глядя на Иришку. – Он сжег дневники Загорского…

– Да не сжег я ничего, – с досадой отвечал генерал, и глаза его вспыхнули золотым огнем. – Вам не нужно, так мне пригодится. Сжег только коробку, а сами дневники вон, в письменный стол спрятал, в правый ящик. Так что если все-таки надумаешь взяться за перевод, знаешь, к кому обращаться.

Примечания

1

Marché aux puces de Saint-Ouen (фр.) – блошиный рынок Сент-Уан.

2

Флик (фр.) – жаргонное словечко, обозначающее полицейского.

3

Валуа, Бурбоны – фамилии французских королевских династий.

4

Термин «гипертонический криз» в медицинский обиход впервые ввел в 1903 году австрийский врач Пал Якоб.

5

Князь Сергей Михайлович Волконский (4 [16] мая 1860, Шлосс-Фалль, Эстляндская губерния – 25 октября 1937, Хот-Спрингс, Вирджиния, США) – русский театральный деятель, режиссёр, критик, мемуарист, литератор; камергер, статский советник.

6

Étoile (фр.) – звезда. Это слово в начале XX века во Франции обычно применяли к танцовщицам, звездам театра и балета. Имело привкус некоторой скандальности и двусмысленности.

7

Trinité (фр.) – Троица.

8

Очевидно, пан Марек имеет в виду студень из свиных ножек по-польски.

9

«Jeszcze Polska nie zginęła» (польск.) – «Еще Польша не погибла» – первые слова «Марша Домбровского», ставшего символом борьбы Польши за свою независимость.

10

Корифейка в классическом балете – солирующая танцовщица, танцующая впереди кордебалета, но не исполняющая главные партии в спектакле.

11

Багуа-чжан (кит.) – Ладонь восьми триграмм, один из стилей так называемого «внутреннего» ушу.

12

Разумеется, Загорский, как и положено детективу и шпиону, всегда имеет при себе минимум необходимых для работы инструментов, в число которых входит и зажигалка.

13

Ифу – традиционный китайский костюм.

14

Син-и-цюань, также Синьи-цюань или Синъи-цюань (кит.) – Кулак оформленной воли или Кулак Сердечной воли, один из так называемых «внутренних» стилей китайского ушу.

15

Доспехи гопломаха не прикрывают тела полностью, оставляя незащищенной значительную часть туловища.

16

Эринии – в древнегреческой мифологии богини мести.

17

Томас Мальтус – знаменитый английский ученый-демограф, автор теории, согласно которой неконтролируемый рост народонаселения может привести к снижению благосостояния и массовому голоду.

18

Три грации Прекрасной эпохи – три актрисы и танцовщицы, три звезды: Лиана де Пужи, Каролина Отеро, Эмильена д’Алансон.

19

Пляк – так называли игроки пятифранковую монету, которая была минимальной ставкой в казино Монте-Карло в то время.

20

Ma belle (фр.) – здесь – крошка моя.

21

The posh English accent (англ.) – аристократическое английское произношение.

Content

Анонимyс
Дело бога Плутоса

Пролог Мадемуазель ажан

Глава первая Секрет государственной важности

Глава вторая Грации Монте-Карло

Глава третья Покойник никого не укусит

Глава четвертая Тяжкая судьба мономана

Глава пятая Пять старушек – рубль

Глава шестая Балерина и импресарио

Глава седьмая Мясо на разогреве

Глава восьмая Роковые женщины

Глава девятая Эликсир вечной жизни

Глава десятая Самоубийство или несчастный случай?

Глава одиннадцатая Великолепный утопленник

Глава двенадцатая Небывалая в истории афера

Эпилог Генерал Воронцов

Примечания