Александр Сенкевич

БУДДА

Издание второе, исправленное

Москва

Молодая гвардия

2023

Выражаю искреннюю признательность за помощь в работе над этой книгой Ю. В. Абраменко, В. И. Акинфиеву, А. В. Бессоновой, М. А. Белому, Л. Б. Воронину, А. М. Дубянскому, В. Н. Зайцеву, Б. А. Захарьину, Раджешвару Паллу, Л. Е. Перлину, В. Я. Порхомовскому, С. Д. Серебряному, Д. Г. Сухих, Д. С. Чеклину, О. С. Хижняк. Особая благодарность Л. А. Белой, М. В. Брагиной, Н. Е. Суторминой, а также г-ну Виджайядасу Раджапаксе, министру по делам буддизма, и г-ну Джагартху Джайясингхе, адвокату Верховного суда Демократической Социалистической Республики Шри-Ланка.

© Сенкевич А. Н., 2023

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2023

* * *

Человеку большого мужества,

другу и доброжелателю

Андрею Викторовичу Крючкову

Дыхание Будды

(вместо предисловия)

Ничего подобного я прежде не испытывал. Чистый, вибрирующий голос молодой женщины, словно идущий с небес, взывал к милосердию бога Шивы. Казалось, что, слыша его, все живое в непроглядной индийской ночи трепещет и содрогается. Будоражащий душу звук, тысячекратно усиленный динамиками индусского храма, рывком поднял меня с убогого ложа в келье буддистского монастыря. Я вздрогнул всем телом, словно меня обжег сыромятный хлыст небесного пастуха.

Погружение в энергетический поток многократно повторяемой молитвы-мантры было новым и захватывающим. Варьируя в различных тональностях одну и ту же мелодию, женщина пела и пела. Создавалось даже впечатление, что эта мелодия, передаваемая по наследству много тысячелетий, существовала с тех доисторических времен, когда люди еще толком не знали, как говорить по-человечески. И наконец-то из мелодий и ритмов выявились смыслоразличительные звуки — фонемы, из которых слепились слова и появилось священное заклинание, прославление Бога Шивы: «Мритьюнджааяя Рудраайя Ниилакантаая Шамбхавэ, Амритэшая Шарвая Махадэвая тэ Намах!» — «Смерть побеждающему, Устрашающему, Синешеему, Умиротворяющему, Владыке амриты, счастье дающему Великому богу — Тебе поклон!»

Чтобы от читателя не ускользнул смысл услышанного мною, поясню, что такое мантра и амрита. Мантра (санскр. — букв. орудие осуществления мыслительного акта) представляет собой заклинание, священнодействие, и ее пение требует от исполнителей точного воспроизведения каждого звука. Небольшая ошибка, малейшее отклонение от традиции — непростительный, наказуемый свыше промах. Амрита (санскр. — бессмертный) — в индуистской мифологии напиток богов, делающий их бессмертными.

Была Маха-Шиваратри, Великая ночь Шивы, — один из самых почитаемых индусами праздников. В эту ночь до самого рассвета соблюдается пост и не прерывается праздничная церемония в честь бога Шивы — яджна. Время для Индии было замечательное, нежаркое и не особенно холодное — месяц февраль. Впрочем, иногда ночью в горах прохлада доходила до легкого морозца. Но к холоду нам, жителям России, не привыкать. В теплой одежде в окружении гор и экзотических храмов чувствуешь себя более мудрым, чем есть на самом деле. Раздумья возникают сами собой, и не обязательно мучительные. Возможно ли ценой незначительных самоограничений и подношений божеству, думал я, преодолеть тяготы жизни и превратности судьбы?

Я перемещался в эпоху ведийской цивилизации, в эпоху Вед, в древнюю историю человечества. Существовала эта цивилизация три-четыре тысячелетия назад, на рубеже II–I тысячелетий до н. э. Может, чуть позже, может, чуть раньше.

Веды (санскр. — знание, священное знание) индусы относят к категории шрути (санскр. — услышанное), к священным текстам, данным свыше, в отличие от текстов более поздних, не столь божественных, исходящих от святых мудрецов и называемых смрити (санскр. — запомненное). Веды представляют собой обширный свод ритуальных и религиозных произведений на древнеиндийском языке, предшественнике санскрита и состоят из четырех собраний: Ригведа (санскр. — букв. знание, помещенное в строфы, Веда гимнов); Яджурведа — (санскр. — Веда жертвенных формул); Самаведа — (санскр. — Веда песнопений); Атхарваведа — (санскр. — Веда заклинаний). Эти сборники еще называют самхитами (санскр. — собранные вместе).

Итак, в ведические времена, как полагают большинство историков, началось и завершилось переселение кочевых арийских племен в Индию. Новую землю они назвали Арьяварта (санскр. — путь ариев, страна ариев).

Таково представление об ариях, ставшее хрестоматийным. Согласно одной из гипотез последним пристанищем ариев перед тем, как они направились в Иран и Индию, была Центральная Азия. В Индию они пришли в бронзовом веке через нынешнюю пустыню Каракум, которая в те времена представляла собой огромный цветущий и заселенный людьми оазис. По своим верованиям они были огнепоклонниками, поклонялись огню как источнику света и тепла в его разнообразных небесных и земных проявлениях.

К тому же эти люди создали священный энергетический напиток сома, состоявший из гремучей смеси — настоя опия, конопли и эфедры. Полагают, что без него великие сочинители гимнов Ригведы не добились бы таких ошеломляющих духовных результатов. В Ригведе говорится, что сок сомы делали из растения, у которого нет ни листьев, ни ягод. О том, что этот напиток до сих пор изготовляется на афганском базаре в Пешаваре из растения с тем же названием, рассказывает и показывает в своем замечательном многосерийном документальном фильме об Индии Майкл Вуд. Сома — растение с длинным стеблем без листьев высотой до 30 сантиметров с очень горьким вкусом и запахом хвои. Сделанный на его основе тонизирующий напиток подслащивают медом. Приблизительно таким, как утверждает Майкл Вуд, был эликсир бессмертия, которым авторы гимнов Ригведы временами взбадривали себя, а жрецы ариев постоянно пили его во время совершения посвященных богам ритуалов. Думаю, что пили в меру, уж точно не упивались до одури. Ведь дословно арий (санскр. — аарья) означает — культурный, благородный и достойный человек.

До сих пор среди ученых нет единого мнения, откуда арии пришли и когда обосновались на новой родине. Еще в конце XVIII и в начале XIX века появились исследователи, выступившие наперекор устоявшимся представлениям. Они вполне убедительно доказывали, а их последователи утверждают до сих пор, что арии вообще ниоткуда не приходили, а жили испокон веку на индийской земле и распространились прерываемыми во времени потоками по всему Индийскому субконтиненту и за его пределы. Одним из первых сторонников этой концепции, известной как теория исхода, был немецкий писатель и лингвист Фридрих Шлегель (1772–1829).

Основатель Общества палийских текстов профессор Томас Уильям Рис-Дэвидс (1843–1922) дал точную характеристику индоариям: «Судя по гимнам, завоеватели, арийцы, как мы теперь их называем, были чрезвычайно набожны. Но о нравственности, за исключением родовых обычаев, у них, по-видимому, были самые первобытные представления. Умерщвление противника не было, по их понятиям, убийством, а присвоение чужой собственности они считали доблестным. Они нам не оставили ни малейшего намека на права мужчин и женщин, во внешней же политике их главным двигателем было завоевание. Да и в кланах жизнь их была очень несложной. Не было ни бедных, ни слишком богатых. Они не были стеснены ни владельцами земли, ни жрецами. Их желания сводились к умножению детей и коров. Картина повседневной жизни и обыденного миросозерцания их, рисующаяся нам в гимнах, полна своеобразной прелести»[1].

Я остановился со своим другом Ашоком Аророй на неопределенное время в буддийском монастыре по приглашению настоятеля — приветливого и простодушного человека. Он приобщил меня тогда если не к самой буддийской вере, то, уж точно, к внутреннему распорядку немудреной жизни монахов. Монастырь принадлежал к старейшей из четырех главных школ тибетского буддизма — Ньингма (тибет. — букв. старая школа, школа старых переводов). Вместе с другими буддийскими монастырями он расположился на берегу прекрасного озера Ривалсар, или по-тибетски Цо Пема — Лотосового озера, в котором плещется несметное количество священной рыбы.

Ривалсаром также называется крохотный городок. Большую часть его населения составляют буддийские монахи. В нескольких километрах от озера начинается долина Кангра — своеобразный оазис тибетского буддизма в предгорьях Гималаев в индийском штате Химачал Прадеш.

Ривалсар находится на высоте 1360 метров над уровнем моря и признается священным тремя религиозными общинами — индусами, буддистами и сикхами. Здесь, вблизи семи озер, о которых упоминается в древнеиндийской мифологии и которые когда-то были расположены выше в горах, Арджуна — один из пяти братьев Пандавов, героев величественного индийского эпоса Махабхарата — совершил многомесячную суровую аскезу. Из прежних озер сохранилось два, остальные давным-давно пересохли, и следы их трудно отыскать. В награду от Шивы Арджуна получил волшебное оружие пашупата-астра, что в переводе с санскрита означает орудие владыки скота, или орудие Шивы (санскр. — Пашупати, имя-эпитет Шивы, владыка скота, пастух), а если сказать по-простому — орудие пастуха. Нетрудно догадаться, что это был, вероятно, не обычный кнут, а наверняка — огненный. Что-то вроде «греческого огня» или современного огнемета.

По преданию, пять из семи озер назывались Юдхиштхира, Арджуна, Бхима, Накула, Сахадев, то есть именем каждого из пяти Пандавов, два — именами их матери и общей жены, то есть озера Кунти и Драупади.

Помимо буддийских монастырей на пространстве вокруг озера выросли небольшие индусские храмы, большей частью посвященные богу Шиве.

От дороги, опоясывающей водную гладь, круто вверх поднимается мраморная лестница, которая приводит к известной всей Индии гурудваре — сикхскому храму, центру религиозной и социальной жизни сикхской общины.

Гурудвара появилась в этом местечке как воспоминание об историческом событии — посещении Ривалсара великим воином и поэтом, десятым (последним) гуру сикхов Говиндом Сингхом. Он встретился здесь со своими единоверцами для совместной вооруженной борьбы против их притеснителя — жестокого и кровожадного императора Аурангзеба. Результатом того судьбоносного для сикхов совещания стали упразднение поста наследственных гуру и передача власти непосредственно сикхской религиозной общине — хальсе.

С этим местечком в предгорье Гималаев связана романтическая легенда, имеющая непосредственное отношение к буддизму и его распространению за пределами Индии. Герои легенды — буддийский монах и княжна Мандарава, дочь правителя из городка Манди. Этот городок и по нынешний день расположен на берегах реки Биас в 24 километрах от озера Ривалсар.

Девушка услышала от прислуживающих ей женщин о живущем в уединении в горах молодом монахе, на мудрость и добрый нрав которого обращали внимание многие люди. По слухам, он был сыном могущественного царя. Юноша обосновался в горах, в пещере, относительно неподалеку от Манди.

Говорили, что молодой человек открывает людям истину, заложенную в глубинной сущности бытия. Этот фундаментальный закон жизни за 13 веков до него обнаружил, сформулировал и проповедовал другой мудрец, которого в юности звали Сиддхартха Гаутама, а впоследствии Буддой — пробужденным, просветленным.

Долго не раздумывая, Мандарава вскочила на коня и вскоре оказалась в пещере перед медитирующим юношей.

Можно предположить, что были и другие причины, побудившие ее к такому необдуманному с точки зрения общественной морали поступку. Но так ли это важно знать? Куда интереснее последующие события, о которых повествует предание.

Права женщин в то время были никакими, а нравы суровыми. Разгневанный отец княжны приказал немедленно схватить дочь, а заодно и молодого человека. Разложили погребальный костер с железным столбом посередине, к которому приковали рыдающую девушку и монаха, находящегося в состоянии глубокой медитации. Вскоре этот костер, представлявший собой зажженную поленницу из нарубленных гималайских кедров — деодаров, запылал в полную мощь, осыпая огненными искрами и окутывая клубами дыма смотрящих на душераздирающее зрелище людей.

Учиненное раджой зверство по отношению к собственной дочери и монаху, разумеется, произвело впечатление на местных жителей. Куда больше народу, однако, собралось через сутки после того, как началась эта бессмысленная казнь. Вдруг оказалось, что погребальный костер не затухает, хотя в него уже не подкладывали новых дров. Наоборот, он разгорался еще сильнее и свирепее. В течение недели, пока он пылал, заполняя копотью и клубами черного дыма почти все пространство вокруг и даже часть неба, отовсюду толпами стекался народ — со всей долины Кангры и даже из пограничной с ней Кулантхапитхи. Кулантхапитха переводится с языка санскрита как окраина обитаемого мира. Так называли в те времена долину Куллу и примыкающие к ней другие, меньшие по размеру долины, входившие в независимое княжество Куллута.

На седьмой день пылающий костер, будто повинуясь чьей-то воле, неожиданно превратился в озеро. Этим дело, однако, не закончилось. В центре озера возник неправдоподобно огромный распустившийся лотос, внутри которого стояли, взявшись за руки, молодой монах и княжна Мандарава. Понятно, что после такого поворота событий раджа в раскаянии рвал на себе волосы и молил о пощаде. С того приснопамятного дня сына царя, принявшего отшельнический образ жизни, называют Падмасамбхава, то есть Рожденный в лотосе. А еще он известен как Гуру Римпоче — Драгоценный учитель. Многими тибетцами он признается вторым Буддой, учителем буддийской тантры, поскольку сыграл решающую роль в распространении буддизма в IX веке н. э. в Тибете и определил его тибетскую обрядовую форму. Тантра (санскр. — букв. прядка, ткань) — общее обозначение эзотерических индийских и тибетских традиций, использующих практики, ведущие к освобождению и духовному развитию. Они широко представлены в буддизме, древней религии тибетцев бон и индуизме.

Это средневековые времена буддизма. В те годы первоначальное учение Будды претерпевало существенные изменения под влиянием магии, культа бога Шивы, примитивных добуддийских верований и тантрических практик. Сам Будда в поздних сочинениях о нем превратился во всемогущее существо. Он исцеляет увечных, возвращает зрение слепым, ходит по воде аки посуху и совершает много чего другого — невообразимого и удивительного. Во многих направлениях тибетского буддизма проглядывают черты многобожия. Прежние религиозные традиции просто и легко не сдаются.

Выдающийся немецкий индолог Рихард Пишель (1849–1908) в книге «Будда, его жизнь и учение» обратил внимание на разнородность некоторых толков буддизма. По мнению ученого, сколько народов, столько и видов буддизма: «Это объясняется тем, что буддизм всюду прививался к народным религиям, по сущности своей совершенно от него отличным. Нигде буддизм не мог искоренить этих религий, да и не старался о том. Даже на Цейлоне настоящая религия народной массы состоит в веровании в демонов»[2].

Если взглянуть на озеро Ривалсар с вершины горы, в контуре его берегов четко вырисовываются два соединенных воедино сердца.

Я был словно околдован бессонной ночью и мантрой, вибрирующей в горном воздухе и обращенной к богу Шиве. С первыми лучами солнца внезапно наступила тишина. Было прохладно. Легкий шелест листвы и робкое пение птиц делали ее выразительной и неизъяснимой.

Еще не придя в себя от ночного священнодействия, взволнованный и разгоряченный, я вышел во двор монастыря и оказался у входа в небольшой буддийский храм. Дверь в храм была открыта настежь. Монах большим веником аккуратно и даже ласково выметал из него на монастырский двор маленькую змейку. Затем, используя тот же веник, он перебросил ее через ограду — на дорогу, которая опоясывает озеро.

Вскоре пришли другие монахи, началась утренняя служба. Чтение ритуальных текстов было тихим, бесстрастным и монотонным. Казалось, что ровно гудящий пчелиный рой заполнил храм. Я сидел, как все, в позе лотоса, завороженный чтением буддийских мантр, в которых слышались дыхание и голос Шакьямуни Будды, когда-то известного под именем Сиддхартха Гаутама.

Служба закончилась, и опять я оказался во дворе монастыря. Вокруг храма ходили женщины. Они почти беззвучно шептали мантры и крутили молельные барабаны. Одинокий мужчина в теплой безрукавке отрешенно сидел рядом с храмом, а ладонь его лизала корова, забредшая сюда через ворота с улицы. Спокойствие и умиротворенность царили на этом небольшом священном пространстве.

На следующий день в местной харчевне я встретил соотечественниц — трех студенток из Москвы. Они остановились в гостинице, расположенной на той же улице, где и монастырь. Девушки попросили меня и моего индийского друга Ашока Арору, приверженца культа Шивы, сопроводить их в горы, туда, где находится пещера Падмасамбхавы и Мандаравы. Выполнить их просьбу было проще простого: мы с Ашоком путешествовали на джипе по гималайским долинам, посещая многочисленные шиваитские храмы и буддийские монастыри. В джипе свободно умещалось шесть человек.

Дорога была узкой и в колдобинах, повороты крутыми, так что добираться пришлось дольше, чем мы ожидали.

Жилище Падмасамбхавы и Мандаравы состоит из трех соединенных вместе пещер. Когда-то давным-давно они были выдолблены в большой скале. Сейчас это часть небольшого буддийского женского монастыря.

Две тибетские девушки хлопотали по хозяйству на площадке перед входом в пещеры. Сняв обувь и выпив предложенный нам чай с жиром и молоком, мы уже было шагнули в темноту пещер, как вдруг столкнулись с моей знакомой — пожилой монахиней, которая держала в руках длинную и широкую змеиную кожу. Словно ее оставила анаконда, которой здесь, естественно, быть не могло. Тут же вспомнились строки Николая Гумилева из стихотворения «Память»: «Только змеи сбрасывают кожи, / Чтоб душа старела и росла./ Мы, увы, со змеями не схожи, / Мы меняем души, не тела»[3].

Монахиня, хитро улыбаясь, обратилась к Ашоку Ароре и ко мне на хинди, произнося слова с местным акцентом. Поглаживая змеиную кожу, она со смешком произнесла: «Деккхо, адждж ратт ко ааяа тхаа пурраанаа лаамаа, апни кенчул чход гаяаа» (хинди — Смотрите, сегодня ночью приходил наш бывший настоятель!).

Судя по саркастическому тону монахини, умерший настоятель когда-то ей сильно насолил, подумал я. А иначе с чего бы заявлять, что он в своем очередном воплощении превратился в змею? К тому же зеленая змея символизирует в тибетском буддизме злобу. Неведение, оно же невежество, на санскрите авидья, в тибетском буддизме представленное образом свиньи, — отправная точка, начало бесконечной цепи причинно-следственных связей, приводящих к страданию. Оно основной атрибут непросветленного сознания. Из-за него абсолютным и истинным воспринимается то, что таковым не является. Люди, например, находящиеся в неведении, принимают за змею веревку, лежащую на земле. Даже обостренная чувствительность зрения не помогает им, а только усугубляет иллюзию. Тут необходимы необыкновенная чуткость ума, его желание очиститься от трех ядов: неведения, злобы и вожделения. Неведение (невежество) — один из трех самых смертельных для ума ядов, самых опасных, негативных его состояний, загрязнений и омрачений. Это так называемые клеши. В неведении берут начало другие яды — вожделение (оно же привязанность или жажда наслаждений) и злоба. Все это серьезные препятствия на пути к Просветлению. Образным воплощением вожделения выбран петух, а злобы, еще раз напомню, — зеленая змея. Я не раз встречал на внутренних стенах кирпичных ворот буддийских монастырей забавное изображение этих трех существ. Свинья, петух и змея, кусая друг друга, образуют замкнутый круг. Мораль такова: не так-то легко разорвать это кольцо, ежедневно душащее род человеческий. Сила изображенных художником персонифицированных грехов и пороков состоит в их нерасторжимом единстве, зависимости друг от друга. Они рождены тварной природой человека, имеют над ним почти неограниченную власть. Как добиться распада в самом себе этого аллегорического триумвирата?

Я запомнил радостное оживление среди обитательниц монастыря, возникшее с нашим появлением. Мы внесли в их размеренную трудовую духовную жизнь какое-то разнообразие. Они улыбались нам, их радушие и говорливость были настолько естественными, будто к ним откуда-то приехали пусть и очень дальние, какие-никакие, но все-таки родственники.

Тогда-то я усомнился в своем поспешном толковании слов монахини о некогда умершем и принявшем змеиный облик настоятеле. Человеческие эмоции подвижны и опасны, как ртуть.

Я вдруг вспомнил: кобра (санскр. — наг) ассоциируется с Буддой, превратившимся в это малоприятное существо для того, чтобы во время эпидемий и голода спасать людей. Наги, как гласит предание, сберегли важнейший текст буддизма — Праджняпарамиту, в переводе с санскрита — Запредельную мудрость. Кобра своим раздутым капюшоном укрывала Гаутаму Будду от потоков тропического ливня во время муссона. Улитки, облеплявшие его бритую голову, оберегали от раскаленных солнечных лучей в жаркий сезон.

А дитя, играющее со змеей? Это уже ближе к нашей культуре. Трогательное олицетворение возвращенного рая, освобождение людей от ненависти друг к другу и смертоубийственной вражды. Картинка, возвещающая конец тленного мира. Ну чем не буддийская аллегория?!

Во всяком случае, представления о змеях в мифологии разных народов не столь однозначны, как может показаться со стороны. Индия тут не является каким-то исключением. Прибавлю разве что к уже сказанному: змеи почитаются буддистами как хранители учения Будды. Ведь более чем за тысячу лет до нас буддийские тексты в Тибете, укрытые от недобрых глаз, назывались «спрятанными сокровищами». Они хранились в пещерах, кишевших этими ядовитыми существами.

Пальма первенства в сокрытии буддийских текстов принадлежит Падмасамбхаве. Подобная осторожность объясняется некоторыми монахами тем, что тибетская правящая элита своим образом жизни и принадлежностью к шаманизму недостаточно была подготовлена к адекватному пониманию буддийского учения и могла его извратить.

Подобное объяснение не представляется мне правдоподобным. В действительности, как я полагаю, священные тексты прятали в труднодоступных местах Тибета с единственной целью — спасти их от полного уничтожения последним царем Тибетской империи Лангдармой. Он правил во времена Падмасамбхавы, примерно в 838–842 годах н. э., и препятствовал распространению буддизма в Тибете. Прежняя иерархическая триада: царь — придворный жрец — шаман — нравилась ему больше, чем Будда с его учением.

Подорвать незыблемость древних устоев нетрудно. Куда сложнее поверить новым духовным авторитетам с той же трепетной безоглядностью, как верили прежним.

Тот день преподнес мне еще один сюрприз.

Гаутама Будда советовал своим последователям избегать ситуаций, способствующих появлению неприятных чувств и ощущений. Не всегда, однако, от них убережешься.

В жилище Падмасамбхавы нас сопровождала молодая монашенка-тибетка. Вслед за ней мы прошли в первую пещеру, в которой находились танки — буддийские иконы. Минуя узкий проход, сгибаясь и сильно наклоняя головы, оказались в другой пещере с высоким потолком.

В ней возвышалась до самого просвета наверху монументальная скульптура Падмасамбхавы. Ростом, усами-стрелками, всей своей державной статью он напомнил мне Петра Великого. Бросив в прозрачный ящик для пожертвований несколько 100-рупийных купюр, мы наконец-то удобно расположились в молитвенных позах на длинном и широком каменном уступе напротив второго Будды. Монашенка еле слышно запела мантру. Три студентки из Москвы что-то нашептывали, словно о чем-то просили Падмасамбхаву. И вдруг одна из них вошла в транс или состояние, ему подобное. Мышцы на ее теле конвульсивно сжимались и тут же разжимались, как под электрическим током, а из горла вырывались хрипящие звуки. Мой друг Ашок Арора резко повернулся ко мне. Его лицо передернула гримаса недоумения.

Тибетка прервала пение мантры и посмотрела на мою соотечественницу с ужасом, не сумев сохранить присущее буддистам хладнокровие. Внезапно конвульсии у девушки прекратились. Она словно одеревенела и некоторое время сидела не шевелясь, с плотно сжатыми веками.

Подруга осторожно дотронулась до ее локтя. Та открыла глаза и спокойно сказала: «Пойдем отсюда, что ли!» Монашенка, осторожно взяв ее за руку, повела к выходу из пещеры.

Ашок Арора и я чуть задержались, спустившись на несколько ступенек ниже — в последнюю третью, самую маленькую пещеру. Там находилось жилище Мандаравы — верной спутницы Падмасамбхавы. Ее небольшое скульптурное изображение, мурти, было усыпано лепестками роз. Неожиданно для меня Ашок Арора встал на колени и обратился к этой крошечной женщине с какой-то просьбой. Она была для него как божественная мать Шакти, жена Шивы, и олицетворяла мощь, силу, энергию.

Ривалсар давал надежду, что (перехожу на язык иносказания) пылающие костры, на которых сжигают инакомыслящих и которые радуют фанатичные толпы, навсегда останутся во вчерашнем дне, в исторических романах и в художественных фильмах.

Покидая озеро, я долго стоял на берегу, взволнованный и радостный. Небо было безмятежным и кротким. Над вершинами гор слегка подрагивали легкие и золотистые облака, словно полотнища под ветром, исписанные священными заклинаниями, мантрами. Их на тибетском языке называют лунг-та — лошади ветра.

Казалось, передо мной раскрылись небеса Тушита.

Эти удивительные и своеобразные небеса хорошо известны буддистам. Согласно буддийским Писаниям, с них произошло нисхождение Будды на Землю. Они появились в буддизме из древнеиндийской мифологии. В ней, как и в других мифологиях народов мира, существует представление о божественном пространстве, разместившемся на нескольких уровнях. Что касается Индии, многослойность и иерархичность мифологических небес отражают социальную и духовную дифференциацию и сопутствующее ей многообразие форм. Вся эта конструкция была создана в глубокой древности.

Тушиты в древнеиндийской мифологии — группа второстепенных богов. Обычно их насчитывают тридцать два или тридцать три, а в позднейших источниках сокращают до двенадцати. Все они живут, как и полагается богам, на небесах. Небеса Тушита — четвертая из шести низших дэвалок, не самая по божьим стандартам благоустроенная. Дэвалока на языках санскрите и пали — мир богов. Этот мир отличается от мира людей и подземного царства демонов качеством безмятежной жизни и разнообразием увеселений.

Согласно преданию, в древнем городе Санкасья Просветленный поднялся на небеса Тушита и спустился с них по трехступенчатой лестнице, сотворенной для него богами Брахмой и Индрой. Каждая ступень была размером в 80 тысяч йоджан, то есть чуть более одного миллиона километров. Гаутаме Будде исполнился 41 год. На небесах Тушита в сезон дождей в течение трех месяцев он проповедовал свое Учение тридцати трем богам и умершей вскоре после его рождения собственной матери Майядэви. Истинносущий наделил мать своей благодатью и мудростью. Она также достигла Просветления и освободилась от последующих перерождений. В память о столь выдающемся событии на этом месте была воздвигнута Ступа Схождения с небес Тушита.

Эта легенда, поздняя по времени своего появления среди других преданий о Гаутаме Будде, вызвала к жизни еще одну подобную феерическую историю о буддийской монахине по имени Утпали. Ее можно было бы и не вспоминать, если бы не присутствие в ней неожиданной для буддийского мироощущения метаморфозы образа героини. Монашке, давшей, прямо скажу, амбициозный и странный обет первой из первых приветствовать спускающегося с небес Тушиты Гаутаму Будду, пришлось волшебным путем преобразиться в могущественного монарха, к тому же сопровождаемого мощным войском. Иначе ей было бы не пробиться сквозь толпы народа, в первых рядах которого находились венценосные особы чуть ли не со всей Индии. Как говорят: «Костьми ляжем, но уважение окажем!»

Как только она исполнила свой обет, к ней тотчас же вернулся ее прежний облик ничем не примечательной женщины.

Перемещение Утпали из монашенки в монарха, да еще в сопровождении войска, и обратно в ее изначальное состояние — на таких качелях у самого Гаутамы Будды из рода шакьев закружилась бы голова. Тут не надо особенно умственно напрягаться, чтобы понять: преданность Просветленному доминирует в данном случае над его Учением. Культ на какое-то время одержал верх над живой мыслью. Исторического Гаутаму Будду со всей страстностью неофитов «замуровывали» в новые легенды и окончательно превращали в идола. Вот такое тогда наступало время.

Первоучитель, как утверждает рассказанная мною история, оценил силу преданности и веры Утпали и предсказал ей достижение Просветления в недалеком будущем. По-видимому, это предание появилось в эпоху царя Харши (ок. 590–647 гг. н. э.), или чуть раньше, когда идея непричинения вреда всему живому дошла до абсурда — в воспитательных целях людей казнили за убийство животных.

В буддизме святые, которые переродились на небесах Тушита, достигли многого в духовно-нравственном развитии. Однако они все еще не избавились от остаточных явлений после тяжелых болезней, рожденных миром страстей. Как все люди, они переболели ими и с трудом выжили. Болезням этим вообще-то несть числа. Назову наиболее опасные из них, вызванные несовершенством человека и носящие эпидемиологический характер, — властолюбие, любостяжание, сладострастие.

Люди постоянно пренебрегают здравым смыслом и правилами морали. Не всякому из нас дано избегать мирских соблазнов и превращаться в праведников.

Сколько же надо было пролить крови, чтобы кто-то в человеческом обществе наконец-то очнулся и занялся улучшением нравов, предъявляя соотечественникам в качестве позитивного примера самого себя — борца за нравственную и добродетельную жизнь!

Междоусобные войны в странах Азии с их обильной кровавой жатвой содействовали появлению таких мудрецов — Джины и Будды в Индии, Конфуция, Чжуан-цзы и Лао-цзы в Китае.

Что же касается массовых убийств, мало что изменилось в других веках человеческой истории, включая века XX и XXI. Максим Горький с прискорбием сетовал, что «с развитием „цивилизации“ ценность человеческой жизни явно понижается, о чем неоспоримо свидетельствует развитие в современной Европе техники истребления людей и вкуса к этому делу»[4].

Я бы значительно расширил географию распространения углубляющегося со времен неолита чувства человеконенавистничества. К Европе можно прибавить Азию и Африку. На протяжении последних пяти веков не совсем благополучно обстояли и обстоят дела в двух Америках — Южной и Северной.

Через семь лет исполнится сто лет горьковскому откровению. Соглашаясь по существу с его автором, хочется спросить: а когда было по-другому? Тоска по золотому веку, который никогда не существовал, бессмысленна и, как нынче говорят, деструктивна. Она из числа тех эмоций, от которых предостерегал Гаутама Будда. Буддисты видят жизнь такой, какая она есть, задумываются и размышляют о ее смысле с оглядкой на самих себя и собственные проблемы. Они не принимают ее бездумно и безоговорочно. Однако и не отсекают в ней того, что претит их вкусам и представлениям, не избегают ее темных сторон.

Вот что утверждал один из ярчайших писателей XX века Генри Валентайн Миллер (1891–1980): «В истории человечества бывали моменты, когда из-за недостатка веры в жизнь или из-за отсутствия перспектив сущность человека связывали со страшными силами хаоса. Добавим также, что в этой связке человеку приписывалась отнюдь не грандиозная роль — он фигурировал в ней как напрасная и жалкая жертва. Ныне мы столкнулись с возможностью полной аннигиляции (лат. — annihilatio, уничтожение, исчезновение. — А. С.). Где наш ковчег или где то верховное существо, с которым человечество смогло бы заключить договор? Увы, грозящая катастрофа не послана нам свыше, она — прямое следствие идей и свершений самого человечества. Человек сам напрашивается на гибель. Он хочет пасть от своей руки. Мы или переживаем самый страшный за историю человечества миг, или нависшая над нами угроза чрезмерно преувеличена. В обоих случаях амплитуда маятника зависит от решения, которое принимает для себя каждый»[5].

На эту же тему высказался Жан Кокто (1889–1963), один из интеллектуалов XX века, современник Генри В. Миллера и его антипод во всех отношениях. Его взгляд куда ближе индусскому представлению о Лиле, божественной игре того, кто создает весь мир имен и форм, чем буддийским воззрениям: «Прошлое, настоящее, будущее…Существует только феномен складывания, позволяющий нам вступать в случайный контакт с одной из внешних сторон вечности, узор которой, скрытый от нас, вырезают, должно быть, какие-то фокусники, монотонно и скучно, как узор бумажного кружева»[6].

Между этими двумя суждениями пролегает глубокая и непреодолимая пропасть.

Как ни покажется странным, на личность Будды мне открыли глаза и уши два человека, от которых я этого совершенно не ожидал. Их голоса прозвучали внятно и доходчиво, а главное — искренне и самостоятельно, выделившись из хора похожих друг на друга голосов, славословящих Первоучителя. Не услышать их было невозможно. Благодаря этим людям Будда приблизился ко мне, я увидел его на расстоянии вытянутой руки. Это были голоса моего соотечественника Ивана Алексевича Бунина и американского писателя Генри В. Миллера. Размышления И. А. Бунина о Льве Николаевиче Толстом в его философском труде «Освобождение Толстого» — очень буддийские по настроению и смыслу. Многие эссе Генри В. Миллера 40–50-х годов прошлого века воспринимаются сегодня проницательными комментариями к проповедям Первоучителя и сконцентрировали мое внимание на исходных идеях буддизма.

В работе над книгой я обращался ко многим буддийским Писаниям. В них жизнь Первоучителя предстает на всех ее этапах. Она обозначена относительно короткими временны́ми отрезками — с момента его рождения и до кончины, Паринирваны. Для буддиста это земная проекция того, что происходит свыше. У этого «свыше» другие параметры пространства и времени.

В земном и космическом аспектах образа Будды соединились познания древних о Земле и Космосе. Уже в упанишадах, священных произведениях Древней Индии, трактующих скрытую суть Вед, отразились представления индийцев о том, что Абсолютный дух находится за пределами всех земных категорий времени, пространства и причинности. В буддизме была сделана попытка через прежнюю брахманскую мифологию понять неразрывную связь и соотношение земных категорий пространства и времени с космическими. В удаленных уголках Космоса, как известно, истечение одной земной секунды равно многим векам. Не в это ли перемещение живого существа во времени и пространстве верил Гаутама Будда, называя новое существование вне круга рождений и смертей Паринирваной?

Недаром Альберт Эйнштейн (1879–1955) в одном из своих интервью обратил внимание на эту особенность буддийского миросозерцания: «Наметки космического религиозного чувства уже появляются на ранней стадии развития буддизма»[7].

С этим заявлением всемирно известного физика совпадают рассуждения всемирно известного российского художника — скульптора Сергея Тимофеевича Коненкова (1874–1971). С. Т. Коненков не только конкретизировал и уточнил мысль Альберта Эйнштейна о «наметках космического религиозного чувства», но и рассмотрел ее в морально-нравственном аспекте.

Вот что сообщает нам сын скульптора Кирилл Сергеевич Коненков в своих воспоминаниях об отце: «Он говорит: „Космическое пространство будет заселено впоследствии. Будет использован опыт становления и развития человеческого общества на Земле для того, чтобы жизнь разумных существ правильно протекала в других мирах (выделено мной. — А. С.)“». И далее: «Из разговоров о пространстве-времени выясняется, что отец вполне допускал существование четвертого измерения и даже шел в этом направлении дальше меня, говоря, что без сомнения существуют и пятое, и шестое измерение, и нам они реально не представляются только вследствие нашего недостаточно нравственного совершенства и умственного развития (выделено мной. — А. С.). Возможно, об этом он разговаривал с Эйнштейном, когда тот позировал ему, и отец уловил выражение лица человека, которому посчастливилось первым подметить, что мы со своим видимым пространством живем на изогнутой поверхности четырехмерного шара»[8].

Вырваться за пределы земного тяготения, поближе к звездам и богам — вековечная мечта людей. К сожалению, до сих пор человечеству, при прежнем и нынешнем плачевном состоянии его нравственности и морали, выбирать практически не из чего. Сохранить бы нам свою популяцию на Земле, не напакостить бы в Космосе — и то будет великим счастьем! Нравственное совершенство и умственное развитие так и не слились в нашем сознании в единую линию поведения и действий, чтобы «правильно протекала» жизнь на Земле и в других мирах. Не потому ли людям жизненно необходимо учение Будды Шакьямуни?

В своей работе над книгой я, рассматривая разнообразные версии жизни Будды, даже не пытался полемизировать с их авторами. По мере моих сил и возможностей, излагая читателю эти версии, я ориентировался, однако, на рассуждения и выводы ученых, специалистов по буддизму, так называемых буддологов, как российских, так и зарубежных. Без их научных трудов эта книга была бы невозможна. Особенно ценными оказались те исследования, в которых затрагивалась (так или иначе) проблема «исторического» Будды. Это фундаментальный двухтомный труд японца Хадзиме Накамуры (1912–1999) «Гаутама Будда. Биография, основанная на наиболее достоверных текстах», работы немцев: Рихарда Пишеля (1849–1908) «Будда, его жизнь и учение», Германа Ольденберга (1854–1920) «Будда. Его жизнь, учение и община», Хайнца Вольфганга Шумана «Исторический Будда. Время, жизнь и учение основателя буддизма», Хайнца Бехерта (1932–2005) «Замечания по датировке исторического Будды», Ньянапоника Теро (1901–1994) и Гельмута Геккера «Великие ученики Будды», а также выдающихся британских специалистов Эдварда Джозефа Томаса (1869–1958) «Будда. История и легенды», Томаса Уильяма Рис-Дэвидса (1843–1922) «Буддизм», Артура Ллевеллина Бэшема (1914–1986) «Чудо, которым была Индия» и «Цивилизация Древней Индии», религиоведа Карен Армстронг «Будда».

Особо выделю новаторское исследование нашего соотечественника профессора Валерия Павловича Андросова «Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов». Эта книга обобщает многие буддологические исследования и содержит оригинальные идеи о Будде-человеке. Скажу откровенно, она стала для меня своего рода навигатором, направляющим мое мысленное путешествие к поставленной цели не окольными путями, а прямой дорогой.

Большую помощь в понимании духовных процессов в Древней Индии мне оказали труды известных отечественных индологов и буддологов. Таких выдающихся ученых, как Василий Павлович Васильев (1818–1900), Иван Павлович Минаев (1840–1890), Оттон Оттонович Розенберг (1888–1919), Сергей Федорович Ольденбург (1863–1934), Федор Ипполитович Щербатской (1866–1942), Юрий Николаевич Рерих (1902–1960), Евгений Алексеевич Торчинов (1956–2003), Владимир Николаевич Топоров (1928–2005), Александр Моисеевич Пятигорский (1929–2009), Александр Берзин, Борис Алексеевич Захарьин, Татьяна Викторовна Ермакова, Виктория Георгиевна Лысенко, Елена Петровна Островская, Сергей Дмитриевич Серебряный, Александр Яковлевич Сыркин, Владимир Кириллович Шохин.

И еще одному человеку я обязан наибольшим приближением к личности Гаутамы Будды — Тик Нат Ханю, знаменитому буддийскому монаху и духовному искателю. В своих сочинениях он восстановил, опираясь на древнейшие тексты, человеческую судьбу Гаутамы Будды во всех ее изгибах и таинственных переплетениях с судьбами других людей. Он описал ее настолько убедительно и полно, насколько это вообще сегодня представляется возможным.

Трудно не согласиться с мыслью, что в неодинаковых подходах к тому, что происходит в жизни людей, различных по цвету кожи, вероисповеданию, идеологии, социальному положению, возрасту и уровню образования всегда обнаруживаются какие-то точки соприкосновения, общие цели и способы их достижения, если, конечно, оппоненты изначально не замышляют уничтожить друг друга.

Учение Гаутамы Будды выводит людей за пределы сиюминутных страстей.

Признание Поля Валери (1871–1945) соответствует как нельзя лучше моим ощущениям в работе над этой книгой. Вот что сказал французский поэт и философ: «Мне всегда было чрезвычайно интересно сравнивать реального человека или реальную вещь с тем понятием, какое я о них составил прежде, чем их увидел. Даже если это понятие оказывается точным, его сопоставление с живым объектом может кое-чему научить нас»[9].

Приведя эту цитату Поля Валери из его эссе «Дега, танец, рисунок», не удивлюсь, если услышу в ответ, что сравнивать ушедшего из жизни Гаутаму Будду с представлением о нем не очень-то корректно. Но, во-первых, мы судим об этом человеке по его делам, описания которых, хотя и фрагментарные, до нас все-таки дошли. Во-вторых, понятие будда обозначает человека, достигшего состояния духовного совершенства. Таким образом, среди наших современников также встречаются подобные праведники, «живые Будды», хотя и очень редко. И совершенно не важно, к какой конфессии они принадлежат. В каждом народе, полагаю, знают их имена. Вряд ли Гаутама Будда по нравственному образу жизни в чем-то им уступал.

К сожалению, понятие о Будде с течением времени все меньше и меньше соответствовало образу живого, реального человека. Между тем отделять человека, который выявлял свою благородную личность в повседневных делах, от возвышенного духовного образа буддистской традиции не совсем правильно. Один существует неразрывно в другом, и вместе они составляют бессмертную личность Гаутамы Будды, чьи провидческие мысли пережили многие эпохи, ничуть не устарели и, востребованные сегодня, успешно перелагаются на язык современной науки. У истоков событий, о которых пойдет речь в этой книге, стояли Четыре Благородных Истины, сформулированные Первоучителем: 1) существует страдание; 2) существует причина страдания — желание; 3) существует прекращение страдания — нирвана; 4) существует путь, ведущий к прекращению страдания — Восьмеричный Путь.

Говоря о пути преодоления страдания, нельзя не заметить отнюдь не призрачное царство зла, обволакивающее со всех сторон человечество. Оно представлено в буддизме растлевающими влияниями и пагубными страстями, отвлекающими каждого из нас от духовной жизни. Их олицетворяет демонический четырехликий образ Мары. Это Скандха-мара — метафора взаимосвязанности условностей; Мритью-мара — воплощение смерти; непрерывной череды перерождений; Клеша-мара — мешающие человеку низкие эмоции; Дэвапутра-мара — это и есть собственно Мара, демон желания и искушения. На свете найдется мало людей, кто никогда не встречался с ним.

Часть первая. Предыстория

Глава первая. Сиддхартха Гаутама Шакьямуни Будда и его освобождение из древних хронологических застенков

Содержащая разъяснение имени Благословенного, историю его первопредка, размышления о времени его рождения и ухода в Паринирвану, информацию о местах, где он жил и проповедовал, а также анализ причин социально-демографической катастрофы в Древней Индии

Продраться сквозь толщу времен к историческому и обожествляемому веками персонажу — не это ли мечта любого писателя?

Кто же такой Сиддхартха Гаутама Шакьямуни (палийский вариант: Сиддхаттха Готама Сакьямуни) Будда, с которого все началось? Память о его роде не то чтобы совсем померкла, а едва мерцает, освещенная легендами и преданиями, в глубинах далекого прошлого.

Сиддхартха — его светское имя, означающее тот, кто добился цели, тот, кто достиг праведности. Странно, но это имя почему-то отсутствует в ранних буддийских Писаниях. Оно встречается в позднейших сочинениях. Можно предположить, что героя этой книги до его Просветления звали как-то иначе. Но как именно? На этот вопрос нет ответа, и вряд ли мы его когда-нибудь получим. Нам остается довольствоваться тем, что есть. Да разве столь уж важно, с какого точно времени в буддийской традиции появилось имя — Сиддхартха?[10]

Гаутама — имя фамильное, готра Будды. Первоначальное значение слова готра было хлев или стадо коров. Впоследствии готра стала обозначать группу людей, принадлежащих к тем или иным сословиям, объединенным происхождением от общего прародителя — по непрерывной мужской линии. Поэтому первопредков в Индии еще называют на языке санскрите готракаринами, то есть производящими готру.

Истоки рода Гаутамы Шакьямуни, по одной версии, идут от готракарина Гаутамы, брахмана по сословной принадлежности. Это один из семи величайших мудрецов-риши Индии, живший, как полагают индусы, еще в ведийскую эпоху. Именем риши называют мудрецов и провидцев, составителей и исполнителей ведийских гимнов. Их считают основателями многочисленных брахманских, а также кшатрийских родов.

Гаутама в преданиях о нем прославился своим аскетизмом и сострадательной добротой. Так, по преданию, он совершил шестидесятилетнюю аскезу, а во время доисторического голода в Индии, длившегося 12 лет, ему удалось обеспечить едой всех ведийских мудрецов, спасти их от неминуемой голодной смерти.

Ведийские мудрецы манипулировали с собственным сознанием через уединение и аскезу с такой неистовой страстью, что диву даешься. И все эти кульбиты и мазохистские упражнения совершались исключительно по велению распирающей их гордыни. Всеми силами они пытались превзойти богов и перехватить у них власть над живыми существами.

Ко всему еще напомню, Гаутама — муж Ахальи, рожденной из ума творца Вселенной Брахмы. Она была сотворена богом как «чистейшей прелести чистейший образец». Лучше А. С. Пушкина о безупречной красоте женщины не скажешь. Индийцы объясняют смысл имени Ахалья в духе поэтической этимологии, возводя его к санскритскому корню хал (вспахивать) и отрицательной частице а, — та, которую не следует вспахивать, невспаханная, то есть та, которую не следует лишать девственности.

На руку Ахальи претендовал главный ведийский бог Индра. Но ее мужем стал Гаутама. Он быстрее всех выполнил условие, поставленное Брахмой перед женихами Ахальи: кто из них быстрее всех трижды обойдет три мира, тот и получит в жены его дочь. Среди претендентов в мужья был также бог Индра. Он с помощью магии совершил невозможное — быстро, по-марафонски обежал в экстазе три мира. Однако победителем оказался Гаутама. Совершая ежедневную пуджу, богослужение, мудрец, как того требовал обряд, обошел три раза корову, которая отелилась на его глазах, как только он закончил свой обход. Согласно Ведам, тельная корова равна трем мирам. Получалось, что победителем в борьбе за руку Ахальи стал великий аскет, поэт и рапсод. Брахма не возражал против брака риши со своей дочерью, юной красавицей. Из-за многолетних аскетических подвигов великий мудрец был изрядно истощен. О его возрасте я не говорю. Женился он, судя по всему, после своей шестидесятилетней аскезы. Понятно, что Ахалья существовала при нем в качестве жены в большей степени для украшения его жизни и для ухода за ним, чем для чего-либо другого. Гаутама, остерегаясь похотливости Индры, постоянно держал молодую жену при себе, буквально не отходил от нее ни на шаг. Но однажды все-таки отлучился на несколько минут, чтобы совершить священное омовение в Ганге. Перед этим омовением он спросил у бога Луны, в какое время суток ждать искусителя Индру. «Ранним утром!» — был ответ. Надо сказать, что бог Солнца от ответа на тот же самый вопрос дипломатично уклонился, не стал встревать в личные дела Гаутамы, его жены и Индры.

Далее действие этой истории развивается следующим образом. Индра, охваченный страстью к Ахалье и проявляющий настойчивость в желании ею овладеть, узнал у бога Луны, о чем тот предупредил Гаутаму. Он уговорил его обратиться в петуха и прокукарекать посреди ночи.

Гаутама проснулся от петушиного кукареканья, увидел, что утро еще не наступило, и поспешил к реке для омовения. Этой ситуацией тут же воспользовался вечно молодой бог Индра. Его не остановило даже то обстоятельство, что Гаутама был его гуру, учителем, то есть священной и неприкосновенной персоной.

Индра, приняв обличье Гаутамы, вошел в хижину, где находилась Ахалья. Она, разумеется, поняла по горящим страстью глазам склонившегося над ней мужчины, что перед ней стоит не ее муж, а бог Индра.

Итак, плотская страсть пересилила у Индры уважение к учителю, и он обесчестил Ахалью. Скажу откровенно, ее давно томили чувственные желания и она внутренне была рада случившемуся.

Гаутама надолго не затягивал омовение и поспешил в свою хижину. Он чуть было не схватил Индру за шиворот, но тот обратился в кошку, прошмыгнул мимо ног мужа-рогоносца и исчез в ночи. Бога Луны, в обличье петуха, Гаутама в сердцах со всей силой огрел скрученным полотенцем. С тех пор на Луне появились темные пятна — гематомы. Однако настоящее возмездие ждало любовников впереди. Разьяренный мудрец покрыл тело своего ученика вульвами в качестве наказания за его похотливость, а также лишил тестикул. Со временем боги восстановили Индре мужскую силу, приставив тестикулы барана.

Ахалья за потерю бдительности, простодушную наивность и за податливость Индре была превращена мужем на тысячу лет в священный камень. Этот камень лежал в дремучем лесу неподалеку от хижины Гаутамы. Вместе с тем муж оставил ей надежду на возвращение в людской мир.

Такова печальная участь многих красавиц (не только в Индии), ставших жертвой навязанного им мезальянса. Обычно в реальной жизни они каменеют не телом, а душой.

Однако не стоит забывать, что Ахалья была как-никак дочерью Брахмы. Вскоре среди богов произошло перераспределение власти. Индру задвинули настолько далеко, что о нем практически все забыли. На первые роли вышел бог Вишну, став вместо Индры верховным богом. По своей божественной природе он постоянно спасает несчастную Землю, готовую от тяжести совершенных на ней греховных дел провалиться от стыда в бездонный Космос. Вот почему Вишну неоднократно нисходит в мир земных тварей, воплощаясь в разнообразные существа исключительно для того, чтобы покарать зло. Таких «нисхождений» и воплощений (аватар) у него насчитывается десять. Будда — это его девятая аватара. В одних преданиях Вишну принял образ Первоучителя с провокационной целью — разоблачить его «нечестивое» учение. В других — ради того, чтобы люди перестали приносить в жертву животных. В случае с Ахальей Вишну находился в обличье царя Рамы. История Рамы содержится в древнеиндийском эпосе Рамаяна. Всю ее пересказывать не буду. Я остановлюсь на эпизоде, непосредственно определившем «счастливый конец» истории, связанной с наказанием Ахальи.

Рама, пребывающий изгнанником в лесу, коснулся своими божественными стопами превращенную в камень Ахалью и вернул ей прежний прекрасный облик. Она предстала перед мужем в своей прежней красоте и девственности. На этот раз, подобно большинству индусских жен, кроткой и благоразумной[11].

Возвращаясь к мифологической родословной Гаутамы Будды, добавлю, что мудрецы-риши Гаутама и Бхарадваджа также рождены из ума Брахмы. Они его сыновья (санскр. — манаспутры). По другому преданию, они потомки риши Ангираса. В нем рассказывается о десяти прародителях и «семи великих мудрецах» первой манвантары (века Ману). Это время, когда существовала эпоха божеств — дэвов.

Согласно космологии древних индийцев, первая манвантара кальпы (время проявления активности жизни Вселенной) длится 306 720 000 солнечных лет. Кальпу (санскр. — порядок, закон) у последователей Вед еще называют днем Брахмы. Ее длительность больше четырех миллиардов лет. У последователей буддистов кальпа также обозначает единицу измерения времени.

Профессор В. П. Андросов мифологическому толкованию готры Будды противопоставляет сермяжную правду. Он вполне резонно полагает, что Готама, или Гаутама, не имеет ничего общего с брахманским родом, с наследственными сказителями Ригведы. Как убежден российский ученый, имя Готама означает успешные скотоводческие занятия предков Первоучителя буддизма. Он обращает внимание, что отец и мать Будды «происходили из благородного рода Готама» или «того, что являлся лучшим из пастушеских родов»[12].

Будда — слово с множеством значений. Его корень будх обозначает достижение мгновенного прозрения, пробуждение. Состояние, противоположное сну. Но это состояние необычное, далекое от того, когда человек открывает глаза, сладко зевает и, не торопясь, начинает новый день.

Чандра Мохан Джайн (1931–1990), больше известный в мире под именем Бхагван Шри Раджниш, или Ошо, сравнивает это мгновение с внезапным возгоранием дома, в котором вы находитесь. Вот тут-то наступает момент истины. Ваша жизнь в опасности, и все то, что происходило до этого, для вас не имеет никакого значения. Ваш разум сконцентрирован на одном — на выборе единственно верного решения: как спастись из горящего дома? Вывод Ошо: «Человек, который хочет быть по-настоящему просветленным, быть Буддой по-настоящему, должен каждый миг своей жизни проживать так же, как мы живем очень редко — лишь в моменты опасности»[13].

Другое значение — осознавать настоящее положение вещей, быть мудрым и проницательным. Живя в мире эвфемизмов, экивоков, фарисейства, предрассудков и устойчивых стереотипов мышления, принимать истинное за истинное, а ложное за ложное. Ошо поясняет возможности человека, достигшего состояния Будды: «Он смотрит на жизнь и готов увидеть что бы там ни было. У него нет преград в его ви́дении, его взор прозрачен. Только эти немногие люди достигают истины»[14].

Третье значение корня будх — понимать. Действительно, в жизни встречаются глупые люди с энциклопедическими знаниями и, как говорят, с большим научным багажом. Однако часто их действия не подтверждают громких титулов и научных степеней. Ошо делится собственным опытом: «Я видел людей разума среди лесорубов, но не среди профессоров. Почему? Что не так с этими людьми? Одно не так: они зависят от знания. Они пошли по накатанной дороге, по которой идут толпы. Люди, которые движутся маленькими шагами вглубь джунглей непознанного. Опасность состоит в том, что они могут потеряться. Риск велик»[15].

Четвертое значение корня будх — быть просветленным, просвещенным. Это значение приближается по своему смыслу к значению пятому — «постигать глубину». Действительно, путь Будды — путь разума, а его миссия — избавление людей от невежества[16].

С языка санскрита слово будда обозначает изначальное состояние природы живого существа, еще не затронутого в ходе своих многочисленных перерождений мирскими страстями и безнравственными поступками, пребывающего за пределами обусловленности и времени. Изначально, как убедился читатель, это имя нарицательное, а не собственное. Но в некоторых странах оно перешло в разряд собственных имен. Например в странах Запада.

На тибетском языке буддой называется совершенное существо. Считается, что оно нравственно и интеллектуально выделяется среди других людей. Таким образом, предполагается наличие бесконечного множества будд.

В то время буддами в Индии называли не одного только Сиддхартху Гаутаму. Как утверждает Герман Ольдерберг, «современника Будды, Натапутту, основателя общины Джайна, а вероятно и многих других основателей сект тогдашней Индии, их приверженцы называли подобными прозвищами — в том числе Буддами»[17].

Это имя относилось к инакомыслящим индийцам, к тем, кто обладал духовной независимостью, кто понял, что мудрость Вед едва дышит в ритуальном пространстве храма, пропитанного кровью жертвенных животных. Для ее спасения от удушья была необходима природа с ее просторами, чистым воздухом полей и лесов, куда эти люди направились, понуждаемые различными обстоятельствами своей жизни.

Шакьямуни переводится как мудрец, небожитель из кшатрийского рода (племени) Шакьев (на языке пали — Сакья).

Со временем Сиддхартху Гаутаму назовут Пробужденным мудрецом из рода Шакьев (Будда Шакьямуни), Истинносущим (Татхагата), Благословенным, Блаженным (Бхагаван), Правильно идущим (Сугата), Победителем (Джина), Почитаемым миром (Локаджьештха), Достойным нирваны (Архат).

В большинстве буддийских сочинений имя Шакьямуни встречается редко. В них его предпочитают называть либо Бодхисаттвой (санскр. — существо с пробужденным сознанием), решившим стать буддой ради блага всех существ, либо просто Буддой, что соответствует восточной традиции — обращаться к человеку по названию его профессии или как-то иначе, но только не по тому имени, что дано при рождении[18].

Точная дата рождения Гаутамы Будды, признаваемая всеми буддистами, отсутствует. Среди буддистов и ученых также нет единого взгляда на время его смерти, ухода в Паринирвану, Великую нирвану.

Паринирвана обозначает завершение жизни необратимо просветленного существа в физическом теле, окончательное и вечное его освобождение. Буквальный перевод слова нирвана с языка санскрита означает недуновение, угасание, неволнение. Обыкновенно этому понятию дается гораздо более узкое значение, чем то, какое присутствует в буддийских Писаниях. В расширительном смысле оно обозначает неизъяснимый и неизменный покой.

Профессор В. П. Андросов точно и объемно растолковывает содержание понятия нирваны, этой высочайшей истины буддизма: «Этим термином, вошедшим уже и в русскую лексику, буддисты обозначают некое неописуемое состояние, которое трактуется и как абсолютная свобода духа, и как нерушимый покой, и как абсолютная умиротворенность — одним словом то, достичь чего много сложнее, чем, например, родиться богом»[19].

Другими словами, нирвана — возвращение человека из неестественного состояния в естественное. Она — конечный результат преодоления человеком безнравственной жизни.

Карен Армстронг обращает внимание, что Будда, давая представление о нирване, «намеренно смешивает как с позитивным, утверждающим значением, так и с отрицающим»: «Нирвана, — поясняет он, — это затухание алчности, ненависти и заблуждений»; это Третья Благородная Истина; это «незапятнанность», «непоколебимость», «не-боль», «не-страдание» и «не-враждебность». Как подчеркивают перечисленные эпитеты, нирвана исключает все то, что причиняет нам в жизни страдания и боль, все то, что делает ее невыносимой. Это совсем не отмена и не упразднение всего человеческого — это «бессмертие». Однако нирвану можно определить и целым набором утвердительных понятий: например, это «истина», «другой берег», «умиротворение», «высшая цель», «защищенность», «чистота», «освобождение», «остров» «приют», «укрытие». Нирвана есть высшее благо как для людей, так и для богов, это вечный покой, и нет прибежища надежнее и безопаснее. Многие из приведенных эпитетов и понятий напоминают те, которыми пользуются монотеисты для описания понятия «бог»[20].

Убедительно раскрывает понятие нирвана один из основателей русской школы буддологии академик Федор Ипполитович Щербатской: «Как практическая, так и теоретическая часть буддизма сводится к идее угасания всех активных сил жизни в абсолюте. Этот абсолют нирвана получает в эмоциональных отрывках тех текстов, где он встречается огромное количество epitheta ornantia, среди которых несколько раз встречается и термин „место бессмертия“. Но что означает это бессмертие? Есть ли это бессмертие ведических времен? Блаженное существование среди предков на небесах? Или это гипотетическое бессмертие, что-то вроде рая Амитабхи? Или нечто похожее на рай позднейшего вишнуизма? Ничего подобного! Ибо только одно слово встречается как эпитет нирваны — уничтожение. В буддийском воззрении, как мы видели, нет недостатка в раях, но нирвана находится вне всяких доступных воображению сфер — это абсолютный предел. Слова „бессмертное место“ просто означают неизменное, безжизненное и бессмертное состояние, ибо под ним подразумевается место, где нет ни рождения (т. е. перерождения), ни смерти (т. е. повторной смерти). Люди входят в рай, будучи повторно рожденными в нем, но они навсегда исчезают в нирване, угасая в ней без остатка»[21].

Тайна нирваны Гаутамы Будды схожа с великой тайной «муравейного братства», созданного воображением Николая, старшего брата Льва Николаевича Толстого. Это вымышленное братство знало секрет, записанный на «зеленой палочке»: как сделать всех людей счастливыми, любящими и понимающими друг друга, живущими без страданий, несчастий, болезней и взаимных свар в открытости и обоюдном согласии? Великую тайну братства разгадать не так-то просто. Это по силам людям, для которых нравственные идеалы — не звук пустой, а те скрепы, что сохраняют повседневную жизнь в ее более или менее пристойном виде.

Знать год Паринирваны, окончательного освобождения Гаутамы Будды из круга рождений и смертей, его ухода навсегда из земной жизни, очень важно. Именно с него начинается буддийское летоисчисление[22]. Обратим внимание, что у христиан оно велось долгое время от библейского Сотворения мира (в России эта система использовалась начиная с XI века), а затем — от Рождества Христова. В западном мире — с VIII века, а в России по решению Петра I начиная только с 1700 года. В таком различном подходе утверждается то, что имеет первостепенное значение для верующих — рождение или уход Первоучителя. Для буддистов Паринирвана олицетворяет прорыв в новое неизменяющееся пространство, в котором время замещается вечностью, в ту новую реальность, где преодолены инерция и суетность мнимой жизни и начинается жизнь истинная.

На буддологическом симпозиуме 1988 года, проходившем в окрестностях Гёттингена под председательством выдающегося индолога и буддолога Хайнца Бехерта (1932–2005), всесторонне обсуждались различные датировки жизни Гаутамы Будды — так называемые «длинные» и «короткие» хронологии[23].

Будет уместным процитировать по этому поводу профессора В. П. Андросова: «Крупный немецкий текстолог Хайнц Бехерт подверг тщательному анализу как данные источников, используемых в расчетах ученых, так и методику последних (в том числе и авторитетной работы Андрэ Баро о датировке нирваны). Он пришел к выводу, что цифры в буддийских книгах носили совершенно отвлеченный характер; что династийные списки индийских царей в домаурийскую эпоху нельзя использовать ввиду их крайней предположительности, как, впрочем, и списки преемников Будды; что не представляют никакой научной ценности ни джайнские, ни китайские хронологии, ни свидетельства астрономов и фактически нет ни одного доказательства в пользу „длинной“ или тем более „короткой“ хронологии, которые „равно стоят на глиняных ногах“. Х. Бехерт взглянул на проблему с другой стороны: если буддийская традиция не имела ни малейшего понятия о точной дате смерти Первоучителя, то должны ли мы задаваться таким вопросом? Для ученого ясно одно: буддизм все еще был „юным“ во времена Ашоки, когда религиозное движение стало оформляться в церковь, и ее организаторы стали задумываться о своей предыстории, но, не имея точных представлений о начале, говорили обтекаемо: „сто лет“. Немецкий буддолог считает более весомыми „непрямые свидетельства“ об историческом окружении раннего буддизма и, в частности, о греческом влиянии на стиль буддийских текстов, что дает ему основание датировать жизнь Будды „последними десятилетиями перед походом Александра — в середине IV в. до н. э.“»[24].

В 1956 году почти весь буддийский мир праздновал 2500-летие буддизма со дня Паринирваны, Окончательной или Великой нирваны Первоучителя. Общепринятыми датами его жизни считали тогда 624 (623)–544 (543) годы до н. э.[25]

Этой датировки придерживается древнейшая буддийская традиция.

В этом случае современниками Гаутамы Будды оказываются семь мудрецов Древней Греции — Биант Приенский (VI в. до н. э.), Хилон Спартанский (VI в. до н. э.), Клеобул Линдский (VI в. до н. э.), Периандр Коринфский (625–583 гг. до н. э.), Питтак Митиленский (651–569 гг. до н. э.), Солон Афинский (между 640/635 — около 559 г. до н. э.), Фалес Милетский (640/624–548/545 гг. до н. э.).

В Японии празднества того же юбилея Гаутамы Шакьямуни Будды прошли в 1932 году. Этот год был выбран в соответствии с заявлением путешествующего монаха неизвестной национальности по имени Сангхабхадра, знатока правил общежития в буддийской общине. Он приплыл в 489 году н. э. из какой-то страны в Южной Азии в китайский порт Кантон (Гуанчжоу) на реке Сицзян, в 110 километрах от Южно-Китайского моря. Его пребывание в Китае пришлось на время царствования императора У-ди из южнокитайской династии Чэнь (годы правления: 483–493 н. э.). Этому монаху предстояло вместе с китайским буддистом составить комментарии к Винае — Своду правил и распорядка жизни буддийского монаха в общине. Ряды точек, расположенные в начале рукописи, привлекли их внимание. Они насчитали 975 точек.

Приплывший в Кантон монах предложил их расшифровку. По его мнению, точками отмечался каждый год со времени кончины Первоучителя. Их якобы ставили всякий раз, как только заканчивался уединенный ритрит (занятие духовной практикой) в сезон дождей. Первая точка была поставлена через несколько месяцев после кончины Гаутамы Будды. Исходя из этих умозаключений, он предположил, что даты жизни Гаутамы Будды падают на годы 566–486 до н. э.[26]

Помимо этих общепринятых дат, за годы жизни Будды в некоторых традициях принимают совсем далекие времена. Например, 949–869 годы до н. э.; 881–801 годы до н. э.; 878–798 годы до н. э.; 686–606 годы до н. э. Это лишь некоторые из так называемых «длинных» датировок[27].

В разных национальных буддийских традициях разброс по времени, когда речь заходит о дате начала бессмертия Гаутамы Будды, велик и доходит до пятисот и даже до двух тысяч лет. В восточной буддийской традиции, существующей в Китае, Вьетнаме, Корее и Японии (особенно в последних двух странах), годом Паринирваны принято считать 949 год до н. э., иногда называют 878 год до н. э.[28]

Ближе к V веку н. э. общепринятой датой в этих странах является 686 год до н. э. Одно из убедительных объяснений такого «удревления» времени появления Будды в истории человечества — желание буддистов сделать Гаутаму Будду значительно старше, чем Лао-цзы, самый древний из китайских философов.

В Северном буддизме, обосновавшемся в Тибето-Монгольском культурном ареале, Паринирваной Будды официально признан 881 год до н. э.[29] Почему именно этот год — не совсем ясно.

Вторая датировка жизни Будды (560(6)–480(6) гг. до н. э.) — самая распространенная. В таком случае современником Будды оказывается Конфуций (ок. 551–479 гг. до н. э.). Ученые, следующие за этой буддийской традицией, берут за точку отсчета для установления датировки жизни Будды утверждение палийских источников об уходе Будды в Паринирвану за 218 лет до воцарения императора Ашоки. При этом учитываются как 268 год до н. э. — начало царствования императора Ашоки, так и его эдикты и даты царствования эллинистических царей, с которым у него существовали дипломатические отношения.

И, наконец, третьей датировки (480–400 гг. до н. э., или 430 (423) — 350 (343) гг. до н. э., или даже 370–290 гг. до н. э.) придерживаются некоторые современные буддологи. В Греции известными мыслителями того времени были: Диоген Синопский (ок. 400–325 гг. до н. э.), Сократ (470/469–399 гг. до н. э.), Антисфен (444/435–370/360 гг. до н. э.), Аристипп (ок. 435 — ок. 355 гг. до н. э.), Платон (428/427–348/347 гг. до н. э.), Аристотель (384–322 гг. до н. э.), Евклид из Мегары (жил ок. 400 г. до н. э.).

Я принимаю третью, «короткую» датировку жизни Гаутамы Будды. А именно — останавливаюсь на 423–343 годах до н. э. И делаю это вовсе не потому, что априорно не доверяю другим датировкам. В моем выборе меня убедили аргументы некоторых западных и отечественных ученых, в том числе профессоров В. П. Андросова и Е. А. Торчинова (1956–2003), принявших новую «короткую» хронологию жизни и смерти основателя буддизма. Они в установлении этой хронологии, принципиально отличающейся от названных, опирались на данные археологии, культурологии и древние китайские жизнеописания последующих буддийских мыслителей[30].

Напомню, что вторжение Александра Македонского в Индию произошло в 327 году до н. э., то есть через 16 лет после ухода Первоучителя в Паринирвану.

В чем еще состоят основные доводы сторонников новых хронологических дат? Никем из буддистов и буддологов не оспаривается тот факт, что проповедническая деятельность Гаутамы Будды проходила в городах и селениях на северо-востоке Индии. Его последователями была в основном простонародная нищенствующая братия, набравшаяся из разных, преимущественно сельских, мест.

Индийский народ в ту древнюю эпоху на севере Индии переживал не лучшие времена своей истории. Повсеместно происходящее образование союзов племен приводило к постоянным столкновениям и войнам за лучшие охотничьи и посевные угодья, за рощи плодовых деревьев, за распределение речной воды на поля. Появились молодые государственные образования, которые профессор В. П. Андросов точно называет «прообразами государств». И вот еще на что обращает внимание российский ученый: «В этих молодых прообразах государств происходила резкая смена родового уклада жизни на гражданский уклад, при котором все жители являются подданными правителя. Население обязано было нести подати, платить налоги, выполнять общественные работы, почитать государя и защищать его. Естественно, что могущество царей зависело и от того, насколько им удалось держать в повиновении вождей отдельных племен, вполне самодостаточных и без государства, которое заставляло их присоединяться к себе или просто выплачивать дань»[31].

Как считают ученые, вплоть до Третьего буддийского собора, состоявшегося предположительно в 250 (240) году до н. э., корпус буддийских Писаний передавался исключительно в устном виде. В подобном способе передачи информации (даже при существовании письменности) не было ничего странного и неожиданного. Долгое время священные тексты сохранялись в памяти допущенных к ним людей. Первоначально, на заре человеческой цивилизации, на камень, глиняные таблички, папирус, пергамент, бересту, сухие пальмовые листья заносилось все, что было связано с государственной жизнью и повседневным бытом.

Важные торговые маршруты, расположенные в Северной Индии, содействовали быстрому и энергичному образованию небольших княжеств — махаджанапад (санскр. — великие страны).

Махаджанападами называли появившиеся в VI веке до н. э. племенные территории, оформившиеся в торговые и военные союзы. В регионе, где проповедовал Гаутама Будда, существовало 16 самых могущественных «великих стран».

Это были Анга, Магадха, Каси (Каши), Косала (Кошала), Ваджи (Вридджи), Мала, Чеди, Вамса (Ватса), Куру, Панчала, Маччха (Матсья), Сурасена (Шурасена), Ассака (Ашмака), Аванти, Гандхара, Камбоджа[32].

Их границы первоначально определялись принадлежностью к дружественным родам и долгим проживанием на одной и той же территории. Правитель каждого из этих государств воспринимал себя не хуже и не слабее другого, а со временем пытался расширить свои владения за счет присоединения чужих земель. Важнейшим был торговый путь, идущий с востока на запад: от Шравасти (санскритский вариант), или Саватхи (палийский вариант), столицы государства Кошала (Косала) — города в пригималайской части долины реки Ганги, до знаменитого города (палийский вариант: Таксила) Такшашилы в царстве Гандхара[33].

В то время Гандхара относилась к персидской державе Ахеменидов. Персами ей был присвоен статус двадцатой сатрапии, или провинции. Располагаясь на северо-западе Индии, Гандхара занимала довольно-таки обширную территорию. В наши дни на ней находятся области современного Северо-Западного Пакистана и Восточного Афганистана. Гандхара была впервые упомянута древнегреческим историком Геродотом Галикарнасским (ок. 484 — ок. 425 гг. н. э.) в его знаменитой «Истории». В державе Ахеменидов она считалась густонаселенной и процветающей провинцией. Особенно эта провинция пригодилась персам в V веке до н. э. в войнах с греками. В персидской армии тогда сражалось большое количество наемников-гандхарцев[34].

Такшашила возникла на пересечении трех крупнейших торговых путей. Ее улочки и базары пестрели и голосили разноплеменным, разноязыким народом. В этом городе существовал университет, который окончили такие известные личности, как древнеиндийский грамматик Панини (предположительно около V в. до н. э.), ученик и друг Гаутамы Будды известный врач Дживака и Чанакья (ок. 370 г. до н. э. — 283 г. до н. э.). Чанакья известен также под именами Каутилья и Вишнугупта. Это знаменитый политический деятель, автор известных трактатов о политике, нравственности и экономике Чанакья-сутра и Артхашастра (санскр. — Наука о пользе).

Дживака до знакомства с Гаутамой Буддой был придворным врачом у царей Магадхи — Бимбисары и Аджаташатру (палийский вариант: Аджатасатту).

Расположение центра индийской цивилизации ко времени рождения Гаутамы Будды переместилось. Клонилось к упадку некогда могущественное царство Кошала. Зато набирали силу царства Магадха, Ватса и Аванти. За счет этих государств расширялся регион брахманистской культуры. Не уступала культуре в развитии торговля. В государстве Магадха первые металлические деньги появились, например, уже в VII веке до н. э. и резко вытеснили простейшую обменную торговлю. При жизни Будды индийское купечество с переходом на товарно-денежные отношения наладило торговлю с Бирмой, Южной Аравией, странами эллинистического мира[35].

Другом, покровителем и ревностным приверженцем Будды был, например, магадхский царь Бимбисара. Он развил необыкновенную деятельность по улучшению управления своими владениями, строительству дорог и гатей, способствующих сообщению и торговле между деревней и городом. Незадолго до смерти Гаутамы этот царь был свергнут и уморен голодом собственным сыном Аджаташатру. Однако сын поступил подобным образом не для того, чтобы проводить все свое время в неге и праздности, а для того, чтобы еще решительнее продолжить захват большей территории по течению Ганги.

Артур Л. Бэшем справедливо подытоживает свои наблюдения о политической и военной деятельности отца и сына выводом, что «они были первыми индийскими царями, которые строили вполне определенные планы создания обширной империи»[36].

К середине первого тысячелетия до н. э. абсолютная власть наследственной аристократии на местах ослабла и постепенно переходила к людям, менее родовитым, но богатым и авторитетным среди местного населения. Прежде всего в их поддержке нуждалась правящая династия в крупных столицах таких государств, как Кошала и Магадха. Сословное происхождение уже не препятствовало продвижению наверх. Фальсификация генеалогии для людей из сословия воинов, захвативших силой ту или иную территорию, становилась возможной, а плата за нее представлялась не столь уж непомерной. Вполне обычным делом во времена захвата чужих владений оказывалось перемещение какого-нибудь рода из сословия торговцев в сословие воинов. Образно говоря, стоило прибавить к генеалогическому древу несколько полузабытых преданий — и кровная связь «новой элиты» с древними индийскими царями и героями становилась убедительной и неоспоримой. Вероятно, поэтому основатель рода Первоучителя оказался брахман Гаутама.

Приметы нового во времена Гаутамы Будды наблюдались повсеместно и во всем. И в перераспределении власти, и в превращении некоторых иерархических предрассудков в ничего не значащую видимость, и в понимании того, как надо выстраивать собственную жизнь. Правители мелких государственных образований часто объединялись в конфедерацию, во главе которой стоял избираемый ими «верховный» правитель, раджа[37]. Таких республик в то время в Индии существовало достаточно много. Ими управляли главы кланов, правители (раджи), у которых находилось под началом несколько больших деревень. Выгодное расположение таких деревень вблизи торговых путей содействовало появлению в них торговли и развитию ремесел. Со временем они становились городами.

В городах и в больших деревнях уже существовали купеческие объединения и снабжающие их товарами цеховые организации ремесленников. Такая взаимозависимость производителей и продавцов сплачивала их не только общими культами, праздниками и обычаями, но и матримониальными отношениями. Заключение в этой среде брачных союзов вело к образованию обширных и влиятельных кланов. Широкое распространение получило совместное поселение купцов и ремесленников в одном городском квартале[38].

Священные Веды не предусматривали появления огромного количества людей, проживающих за одной оградой или крепостной стеной. Их создатели не могли представить, что утварью из железа будут пользоваться почти все люди, а сам город превратится в огромный сундук, доверху набитый сокровищами.

Власть, как блудница, отдавалась тому, кто был в состоянии больше платить. Демократический принцип выборности правителей в некоторых крохотных государствах просуществовал недолго как некий эксперимент, подтверждающий, что побеждает тот, у кого больше денег и кто щедр на обещания, которые, как правило, редко выполняются.

Такой популизм при неослабном контроле процедуры свободного волеизъявления местных жителей некоторое время применялся широко. Вместе с тем политика потакания, хотя бы и на словах, желаниям низших сословий была опасна. Ведь стоило высокородным людям чуть-чуть ошибиться и расслабиться — и под влиянием бездомных пустомель, но авторитетных среди народа демагогов из саньясинов (санскр. — человек, отказавшийся от материальной жизни и сосредоточенный на духовных поисках) могла утвердиться власть невежественной толпы. Вот почему выборность руководителей вскоре была заменена династическим и монархическим правлением. Куда лучше, думали тогда, иметь в лидерах человека компетентного, с детских лет подготовленного к власти и ее соблазнам.

Богатство и власть рождали правителей нового типа. У них появились дерзкие, иногда авантюрные замыслы по расширению ареала обитания своего племени и прокладыванию новых торговых путей. Однако эти замыслы не всегда находили понимание у жрецов. Как свидетельствует история, среди интеллектуалов редко встречаются решительные практики. Люди обширных знаний и спекулятивных суждений всегда чуть-чуть робеют и долго не решаются действовать, когда жизнь предлагает им «планов громадье». Опасение, как бы чего не вышло, пересиливает в них желание жить еще богаче и просторнее.

Независимые местные боги покоренных племен отходили в сторону и уступали свои места богам правящей династии.

Преданное, подобострастное и жертвенное служение неизвестным богам не устраивало людей. Оно становилось малоэффективным, если не бесполезным. Увы, люди просто не верили в могущество богов поработителей.

И еще одно разочарование сотрясло устои прежней беззаветной веры. Оно затрагивало уже не столько богов, сколько относилось к причинам, определяющим жизнеустройство человека в его бесконечных перерождениях, — универсальному закону справедливости, закону воздаяния и возмездия.

Старая моральная традиция была скомпрометирована. Закон справедливости, казалось, не «работал» в сознании людей, оказавшихся по разным причинам вне нового гражданского уклада. Кризис справедливости ощущался всеми индийцами, но особенно теми, кто проиграл в новой жизни.

Наверху оказались военная аристократия, крупные землевладельцы, купцы и ростовщики. По их бесстыдным делам выходило, что в будущей жизни они переродятся в каракатиц. Но эта метаморфоза, похоже, их ничуть не страшила. Ведь подношения храмам со стороны этих людей были щедрыми и от чистого сердца! Поэтому они искренне верили: боги за них заступятся.

Духовные закономерности изменились. Жреческое сословие спасовало перед сословием воинов. Стоявшие во главе военных дружин предводители захватывали большие территории и становились царями. Потребовались новые объяснения, почему где-то что-то в новых межличностных отношениях не стыкуется и не сходится. Замена родового уклада на гражданский привела к появлению «лишних людей». Тех, кто остался без крыши над головой и без средств к существованию. Они разбрелись толпами голодающих нищих по Северо-Восточной Индии в поиске хлеба насущного и временного пристанища на лоне природы.

Среди них было много молодежи из воинского сословия. Шедшие кровопролитные войны требовали большого количества новобранцев. Молодые образованные люди бежали в джунгли и горы, спасаясь от призыва и променяв лук и меч на рясу и чашу нищенствующего духовного странника. Таким вот для нас неожиданным образом в те давние времена «косили» от армии.

Чтобы понять масштабы разразившейся катастрофы, необходимо осознать одну специфическую особенность психологии индийцев: они считают оседлость основой жизни и буквально возводят в культ проживание на одном месте. Может быть, ни у кого в мире нет такого потрясающего чувства дома. Для того чтобы оно появилось в национальной традиции и закрепилось в генетической памяти индийцев, потребовались невиданные мытарства и бесконечно долгие скитания по Евразии. Наконец-то через тысячелетия эти неприкаянные племена закрепились на севере Индии, в краю обильном и благословенном. И вот опять, на горе себе, многие из них были вынуждены вернуться к прежней бездомной жизни.

Возникал вопрос: кто в этой социально-демографической катастрофе виноват? И кто сможет преодолеть «кризис справедливости», предложить взамен что-то свое, утвердить новый моральный кодекс, вернуть закону справедливости и возмездия прежний божественный статус и подтверждаемое повседневной жизнью могущество?

Так или иначе, ступеньки на сословной лестнице сильно расшатались и едва держались. Предложений, как сохранить сословную иерархию, было предостаточно. Но надо сказать, большинство этих «проектов» не имело к реальности никакого отношения.

Обездоленные люди создают для власти серьезные проблемы. Особенно бездомные бродяги опасны, когда собираются в одном месте и в большом количестве. Они крушат устои, а порой и разбойничают. Подобные кризисные ситуации рождают харизматических и креативных личностей. Народные бедствия и пророки всегда идут рядом. Буддизму удалось стряхнуть с себя сословные предубеждения брахманов. Это обеспечило ему симпатии многих людей. Однако не забудем, как отмечал профессор Е. А. Торчинов, что, возникнув как оппозиционное брахманизму движение, буддизм опирался прежде всего на светскую власть царей и «способствовал созданию в Индии мощных государственных образований вроде империи Ашоки»[39].

Глава вторая. Жизнь в системе координат ведийской мудрости

Повествующая о ведийских богах и мудрости древних, быте, распорядке жизни и вкусах правителей, а также об упанишадах, Блаватской, Вивекананде, дхарме, карме, сансаре, мокше и о многом другом

Ко времени рождения Сиддхартхи Гаутамы много веков в Индии существовала ведийская цивилизация. Религиозные и иные воззрения, в ней бытовавшие, опирались на авторитет Вед. В те далекие времена почитали многочисленных богов (Индру, Агни, Варуну, Сурью и др.), обожествляли животных и растения, горы и реки. Ежедневно жрецами исполнялись определенные магические ритуалы. Главных богов (дэвов) насчитывалось тридцать три. Верховным богом был Индра, бог громовержец, змееборец и бог дождя, повелитель небесного царства — сварги. К тому же он бог войны. В этом качестве он выступает главнокомандующим богов, дэвов в их сражениях с демонами, асурами. Его супероружие — ваджра, соединявшее в себе возможности меча, булавы и копья, выкованное божественным ремесленником из костей мудреца. В древности люди понимали, что в тщательной продуманности любого предпринимаемого действия заложен его успех, особенно когда сражаешься не на жизнь, а на смерть.

Богу Индре принадлежала заслуга в уничтожении хаоса и установлении порядка. Это стало возможным благодаря его победе над змеем-драконом Вритрой, олицетворяющим разнородные, хаотично соединенные и неуправляемые стихии. Рассказывают, что Вритра, обвившись многочисленными кольцами вокруг горных вершин, удерживал в своем гигантском брюхе небесные воды. Бог Индра огненной молнией распорол змею-дракону это брюхо, и освобожденные воды хлынули многими потоками с гор на землю, орошая ее благодатной влагой[40].

Стремление человека к порядку, изобилию и красоте заложено в его природе. Ведийский период оставил после себя большое количество разнообразных текстов, которые «создавались на протяжении полутора тысяч лет, приблизительно с XVI–XV вв. до VI–V вв. до н. э.»[41].

Известный российский индолог Владимир Шохин находит причины появления и господства в древнеиндийской жреческой культуре эрудитов и как следствие этого — ее интеллектуализацию: «Торжественный ритуал (постепенно развивавшийся из ритуала домашнего, где главным жрецом был сам глава семьи) все более усложнялся и требовал не только специалистов в его процедурной (обрядовые действа) и вербальной (священные формулы и гимны, сопровождающие действо) частях, но и тех эрудитов, которые знали все правила совершения обрядов и рецитаций священных текстов. Хотя первоначально эта эрудиция имела прагматические мотивы — поздневедийское общество не сомневалось в том, что малейшее нарушение данных правил делает обряд неэффективным, а совершающих его обречет на посмертные наказания, — постепенно деятельность эрудитов становится и самоцельной, научной в современном смысле слова»[42].

Представим себе духовную атмосферу ведийской эпохи. Приблизим к нашему сознанию далеко от нас отстоящий мир древнеиндийской культуры. Тогда еще не существовало роскошных дворцов знати с усложненной архитектурой, с вычурным, замысловатым убранством покоев. Домашняя утварь правителя не ослепляла глаза многочисленными драгоценными камнями и блеском золота. Вместе с тем в простоте изделий повседневного быта ощущался высокий художественный вкус. Женские украшения, столь же изящные, как их владелицы, делали еще привлекательнее закругленные мочки ушей, пышные прически и круглые груди. Особой выделки пояса, легкие блузки и сверкающие на лодыжках браслеты привлекали внимание мужчин к тугим бедрам и стройным ногам.

Женатый мужчина отдавал достаточно много времени исполнению супружеского долга. Секс для него к тому же был религиозным ритуалом. Не стоило, разумеется, как полагали тогда, им злоупотреблять, забываясь до беспамятства на чреслах возлюбленной. Но, «во всяком случае, это был самый простой и самый приятный способ улучшить состояние своей кармы»[43]. Иными словами, одна из необременительных возможностей повысить духовный, материальный и социальный статус в своем последующем рождении. Употребляемое мною понятие «знать» в отношении древнеиндийского общества далеко отстоит от того значения, к которому мы привыкли.

Да разве существовала в те давние времена в поселениях — а города долгое время практически ничем не отличались от деревень — высокородная «знать», отгороженная от народа крепостными стенами замков и дворцов?[44] Тогдашние правители проводили все свое время не в праздности и, если не воевали, занимались тяжелым крестьянским трудом, как многие их подданные. В ту эпоху это было в порядке вещей не только в Индии. Вспомним, например, Одиссея, царя Итаки, который впрягал в плуг быка и мула и сам пахал землю. Даже могущественные владыки не чурались крестьянского труда. Торжественный ритуал символической пахоты подтверждал их кровную, неразрывную связь с народом. Проведя первую борозду, правитель, как тогда считалось, обеспечивал своим подданным обильный урожай.

При скромных возможностях эта крестьянская «аристократия» разнообразила свою жизнь религиозными обрядами — многочисленными жертвоприношениями. В отличие от произносимых на санскрите сложных и по звучанию богатых метрических заклинаний, внешнее оформление этих обрядов было до примитивности простым и незамысловатым. Разве что музыка вносила некоторое оживление в религиозный быт, особенно когда церемония проходила в домашних условиях. Это могли быть свадьба, или очищение дома от злых духов, или инициация, или что-нибудь другое. Из музыкальных инструментов того времени известны вина (струнный инструмент типа лютни), флейта, кимвал, барабаны всевозможных размеров и звучания. Появились как бродячие, так и храмовые актеры. Однако мудрецам-риши, знатокам санскрита и ведийской «литургии», общаться с ними категорически запрещалось[45].

Не стоит думать, что древнеиндийская элита вела исключительно благочестивую жизнь. Как всегда в подобных случаях, возникали контрасты. Немецкие индологи прошлого Рихард Пишель (1849–1928) и Карл Фридрих Гельднер (1852–1929) обнаружили в Ригведе не только развитый жреческий культ, но и жадную охоту за драгоценными металлами, увлечение игрой в кости, охотой и гетерами.

Во времена Будды в большой моде были конные состязания, а также потешные сражения, в которых участвовали буйволы, быки, козы, бараны, петухи и даже перепела. Немало народа собирали кулачные бои и особенно дружеские побоища с применением дубинок, а также репетиции предполагаемых схваток с врагами.

Сильные мира сего в разных странах на протяжении истории человечества в своих страстях и жажде безостановочно потреблять, потреблять и потреблять все, что душа пожелает, мало чем отличаются друг от друга. Не уступают им в подобных развлечениях и некоторые духовные особы. В Индии это были охочие до шумных зрелищ и массовых сборищ жрецы при могущественных правителях.

И все-таки существует настоящее неиссякаемое и вечное богатство, которое вот уже много веков привлекает к Индии людей из других стран, — ее литература. В ней древнейшими считаются Веды, а также памятники поздневедийской эпохи Брахманы, своеобразные комментарии к Ведам, объясняющие ритуал жертвоприношения с помощью умозрительных построений. Затем идут мистические тексты Араньяки, или Лесные книги, описывающие ритуальные практики. И, наконец, нельзя обойти вниманием упанишады (санскр. — сидеть возле [наставника]), трактаты религиозного характера, примыкающие к Ведам и объясняющие их тайный внутренний смысл. На эти литературно-философские памятники я ссылался в начале этой книги. От древнеиндийских брахманов для подобной комментаторской работы требовались серьезные умственные усилия и соответствующие знания. И все же превзойти самих себя им не удавалось. Время самопознания и размышлений в потоке повседневной жизни еще не наступило. Даже в самой поэтической из Вед — в Ригведе, на что обращает внимание В. К. Шохин, отсутствуют «хотя бы отдаленные признаки теоретической рефлексии над проблемами и понятиями бытия и целей и ценностей человеческого существования»[46].

Опека жрецов помещала человека в узилище навязанных ими предубеждений и предрассудков. Карен Армстронг обращает внимание на исчерпанность ведийской веры и появление тайного учения упанишад. Британская исследовательница нисколько не преувеличивает, заявляя, что идея упанишад о тождественности сущности человека высшей сущности Вселенной нашла в сознании Сиддхартхи Гаутамы мощный отклик[47].

Упанишады были обобщающим результатом «аскезы», раздумий, аналитических дискуссий и медитативных практик мудрецов-риши. Они представляли собой учения, доступные лишь «избранным» — образованным, подготовленным слушателям. Упанишады объединяют достаточно много произведений в форме диалогов, завершающих и осмысливающих канонический свод Вед. Из них Брихадараньяка, Чхандогья, Айтарея, Кена относятся к древнейшим, написанным в VII–VI веках до н. э. Других же, чуть-чуть или значительно моложе, наберется не более двух десятков.

Появление подобных произведений объясняется просто. Смысл мифологического языка Вед был изрядно подзабыт. Он нуждался в восстановлении — этому и способствовали упанишады[48].

Обратимся к книге Артура Л. Бэшема (1914–1986) «Цивилизация Древней Индии»: «В Индии VII–VI вв. до н. э. интеллектуальная жизнь развивалась так бурно и плодотворно, как стремительно разрастаются джунгли после муссона. Распространителями этих учений, даже материалистических и скептических, почти всегда были аскеты, хотя свидетельства той эпохи подтверждают интерес царей к новым учениям. Джанака из Видехи и Аджаташатру из Каши (Варанаси) были самыми знаменитыми царями-философами. Оба жили, вероятно, в VII в. до н. э. Лесные отшельники, ванапрастха, в гораздо меньшей степени отходят от ортодоксальной ведической религии, чем бродячие аскеты — паривраджака, распространявшие широчайший спектр учений; но в основном именно они сформировали и распространили тексты упанишад»[49].

Тут необходимо сделать некоторые пояснения по поводу употребляемых мною терминов и понятий. Таких, например, как ведийская цивилизация, брахманизм, индуизм, буддизм и т. п. В сущности, все они условны, введены в широкий обиход западными индологами или теософами и в самых общих, формальных чертах дают представление о происхождении, содержании и развитии религиозных взглядов в Индии. К тому же не следует забывать о нашей соотечественнице, основоположнице теософии Елене Петровне Блаватской (1831–1891), а также индийце Нарендранахе Датте, получившем в западном мире широкую известность под именем Свами Вивекананды (1863–1902). Именно они сыграли значительную роль в появлении некоторых терминов и возникновении на Западе страстного интереса к мудрости Древней Индии. Блаватская одной из первых внесла свою лепту в широкое распространение буддийских идей на Западе. Недаром сотнями миллионов иностранцев Индия воспринимается прежде всего как страна Будды[50].

Благодаря деятельности основанного Е. П. Блаватской в Нью-Йорке Теософического общества и триумфального четырехгодичного турне по Америке и Англии Свами Вивекананды, начавшегося в 1893 году с его выступления на Всемирном парламенте религии в Чикаго, древнеиндийская духовность приобрела мгновенную всемирную и заслуженную славу.

Новые религиозные представления, легшие в основу брахманизма, эволюционировали в религию санатана дхарма (санскр. вечная религия, вечный путь, вечный закон; этот термин ввели в обиход англичане в XIX веке), в индуизм{1}, который опирается также на авторитет Вед, однако в нем на первый план выходят три верховных божества, составляющие божественную триаду — тримурти: Брахма — творец Вселенной, Шива, олицетворяющий одновременно разрушительное и созидательное начала, и Вишну, выполняющий функцию охранителя мироздания. Количество сект и направлений в рамках индуизма огромно. По образному высказыванию Артура Л. Бэшема, «брахманизм соотносится с индуизмом так же, как иудаизм Храма и жертвоприношений с последующим иудаизмом синагоги»[51].

Четырьмя духовными скрепами нового вероучения стали такие понятия, как дхарма, карма, сансара и мокша. Впервые закон воздаяния, — закон кармы, а также вызванное им представление о сансаре — круге бесконечных телесно-ментальных перевоплощений — и о возможном из него выходе, то есть мокше, были сформулированы в Брихадараньяке-упанишаде, Чхандогья-упанишаде и Тайттирия-упанишаде[52].

В этих текстах содержалось утверждение о причинно-следственной связи между поведением, мыслями, действиями человека в настоящем и тем, кем он, умерев и родившись снова, обязательно станет в будущем. Идея кармы дожила до нашей эпохи. Она существует в сознании огромного количества людей не только в Индии. В странах христианской культуры эта идея трансформировалась в мысль о воздаянии — в неминуемое наказание за совершенные злодейские поступки. В современном обществе укрепилась вера в закон высшей справедливости. Зло возвращается даже не к тому человеку, от которого исходило, а к его потомкам.

Дхарма (на языке пали дхамма) — в ее современной неоиндуистской трактовке, заимствованной у западных индологов, — универсальный и всеобъемлющий закон бытия. Слово дхарма происходит от санскритского корня дхар — держать. В повседневном употреблении это понятие обозначает целый свод норм и правил, регламентирующих поведение человека в обществе и в отношениях с богами. Вообще-то точный русский эквивалент для слова дхарма найти невозможно. Его буквальный перевод — то, что поддерживает или удерживает.

Профессор Ростислав Борисович Рыбаков обладал незаурядной эрудицией и редкой для большинства индологов способностью просто и доходчиво говорить о сложных вещах. Он обратил внимание на отсутствие в сознании индусов понятия «религия» в том значении, как его толкуют на Западе: «Когда мы говорим об Индии или индуизме, любое категорическое утверждение может быть опровергнуто. Слово „религия“ мы найдем едва ли не на каждой странице выходящих в Индии книг и газет. И разве храмы, жрецы, изображения богов, ритуалы, паломничества, песнопения не свидетельствуют о том, что индуизм — это именно религия (в нашем, традиционном понимании этого слова)?

Несомненно, индуизм — это религия. Но не только. Образ жизни? Да, конечно — но не только. Философия? Вне всякого сомнения. Но, опять же, не только. И религиозный, и социальный, и философский компоненты накрепко спаяны в нем в нечто единое. Как обозначить это единство, каким из наших, внешних для индуизма, терминов? Может быть, это мировосприятие? Слово „религия“ явно не покрывает всего того, что так неадекватно именуется у нас индуизмом (кстати сказать, слово „индуизм“ чуждо индусскому менталитету, это заимствованное, заемное, иностранное для Индии определение того, чем живет и дышит ее народ). До какой бы степени церковного диктата и контроля ни скатывалась Европа в прошлом, но могло ли кому-либо прийти в голову, что, скажем, утренний туалет, физические упражнения, половой акт, само дыхание, наконец, есть акт по сути своей религиозный? А индуизм не только считает именно так, но еще и скрупулезно расписывает, как, когда, в какой последовательности должны совершаться эти акты — именно как религиозные обязанности каждого человека. Именно потому, что для индуса религиозно все, все покрывается словом „религия“, потому, что нет для него ничего светского, профанного, мирского, а есть только сакральное, именно поэтому нет и точного аналога нашему понятию „религия“ в языковом наследии Индии. Как назвать то, что охватывает все на свете и не имеет противопоставления? Впрочем, названным ЭТО быть не может. И индусы называют его, но не религией и не индуизмом, а многозначным словом „дхарма“, иногда же „санатана дхарма“ — „вечная дхарма“»[53].

Профессор Р. Б. Рыбаков приоткрыл несведущим людям дверь с надписью на ней — Дхарма. За этой дверью обнаруживается мир, в котором все в нем находящееся подчиняется неукоснительному порядку, от которого зависит качество жизни. В этом мире «все разложено по полочкам, все расписано, как в идеальных бюрократических инструкциях»[54].

Перейду на язык сегодняшнего дня. Дхарма — это единственная вечно и четко работающая безотказная компьютерная программа, учитывающая общие и индивидуальные закономерности и проявления всего сущего. Даже у огня, даже у воды есть своя дхарма!

Чем же объясняется такая предусмотрительность в регламентации всего и вся, почему с необыкновенной дотошностью определены все обязанности человека в отношении окружающего мира и его обитателей — живых и мертвых? Почему от него требуют выполнения приписанной его происхождением и возведенной в священный долг дхармы?

Да потому, что нарушение человеком нравственных устоев вызывает хаос не только в его душе, в его семье, в его стране, на планете Земля, но и в космическом пространстве.

Профессор Р. Б. Рыбаков образно и точно детализировал подобную ситуацию, прибегнув к понятному для современного человека сопоставлению с работой машинного двигателя: «Каждый человек, хоть в малейшей степени нарушающий свою дхарму, нарушает этот порядок, отрицательно воздействует на духовное состояние мира (учитываются при этом и поступки, и мотивы, и мысли, и желания). Так, попавшие в мотор песчинки не просто сбивают или замедляют работу двигателя, но могут даже стать причиной катастрофы»[55].

Со своей стороны добавлю: появляющиеся нарушения — это вредоносный компьютерный червь, способный разрушить всю систему в целом.

Еще следует добавить, что дхарма, этот всеобъемлющий и морально-нравственный закон, гарантирует эволюцию миров и галактик, живой и неживой природы. В частности, в мире людей он воплощает критерий оценки образа жизни, установленный свыше для каждого сословия, и представление о том, чем вызваны те или иные формы телесного и ментального перерождения живых существ. Сам этот процесс (инкарнации, или метемпсихоза) осуществляется на основании кармы (санскр. — дело, действие). Это регулирующий механизм воздаяния за очередную проживаемую жизнь. В зависимости от того, оскверняется ли она греховными или украшается добродетельными поступками, зависит судьба живого существа в новом рождении. Улучшить качество своей телесной, ментальной и социальной жизни после смерти, при последующем возвращении на круги своя, с надеждой на освобождение от дальнейших перерождений, может тот человек, кто неукоснительно следует моральным и социальным предписаниям брахманов. Только поведение, при котором не нарушается индивидуальная дхарма, сохраняет от распада земные и небесные иерархии.

Понятия дхармы, кармы и сансары взаимосвязаны. Особенно крепко сцеплены друг с другом карма и сансара. В Индии говорят: «Какова карма, такова и сансара». В определенном смысле карма — это сам человек. Сансара (санскр. — круговорот) — это колесо жизни, смерти, возрождения, круговорот вынужденных рождений и смертей в обусловленных причинами и следствиями мирах. Она синоним феноменального существования. И как жизнь изменчива и в то же время устойчива в бесконечном повторении одних и тех же сюжетов и ритмов. Именно она погружает человека в земное бытие и, словно сила земного притяжения, прочно его удерживает в посюстороннем пространстве, в котором он вертится как белка в колесе.

Для буддистов, например, ее проявление в материальном мире — иллюзия, а ее основное качество — страдание[56].

Есть общее в религиозных воззрениях древних индийцев до времени завоевания Индии мусульманами. Все они, включая буддистов, сходятся в конечном итоге на одной мысли, что необходимо перенаправить эволюцию человека разными средствами и путями от материального к духовному. Не всякие люди могут, приходится признать, легко и последовательно ущемлять плоть ради возвышения духа. Это доступно немногим. Когда же человек унижен до последней степени скудостью своего существования, он либо гибнет, либо выживает в другой среде, приспосабливаясь к любым условиям жизни. При этом все прежние мирские соблазны в нем стремительно идут на убыль и замещаются ценностями нематериальными. Вот тогда-то в каждом отдельном человеке и происходит эта вожделенная и веками ожидаемая духовная эволюция. Доминирующая в человеке сила духа укрепляет немощь его тела. Но так происходит не всегда и не со всеми людьми. Некоторые из них в этих обстоятельствах окончательно звереют.

Изобретение колеса преобразило жизнь человечества. Колесо стронуло его с насиженного места и покатилось вместе с ним по земле, по бездорожью. Колесо со спицами и ось, прикрепленная к повозке, по своему значению в человеческой истории равны приручению человеком лошади. Лошадь и колесо утвердили господство одних племен над другими. Те, кто управлял боевыми колесницами, легко побеждали тех, у кого их не было. Недаром на Востоке образ колеса по своему могуществу равен образу солнца. Колесо и солнце объединяют в одно понятие. Колесо катится по земле, солнце — по небу. То и другое символизируют власть и верховенство тех, кто возвел насилие в свой главный жизненный принцип. Колесо и солнце вписываются в круг.

Не стоит забывать и про гончарный круг. С его помощью человек создает из глины округлые формы. А гончарный круг кармы пересоздает самого человека.

Гаутама Будда одним из первых на Земле противопоставил силу духа культу насилия. Он дал людям ясно понять, что у колеса большая часть его функций никак не связана с убийством человека человеком (за исключением казни колесованием). Вот почему он запустил свое Колесо Дхармы (палийский вариант: дхамма) — положил начало миролюбивому учению, приводящему человека к избавлению от страданий.

Карме и сансаре сопутствуют понятия дукха (санскр. — страдание, боль, тяготы, невзгоды) и сукха (санскр. — счастье, радость). Соединенные вместе, они характеризуют основной принцип интуитивного животного состояния человека. Их функция — находить в этой безысходной жизни хотя бы в чем-то удовольствие и наслаждение. Однако постоянная тревога в мгновение ока лишиться обыкновенных радостей приводит людей к еще большему ужасу и страху. Вот почему для буддистов жизнь — воплощение дукхи, бесконечного страдания. Над людьми тяготеет рок неприкаянного существования. При всем том их томит неопределенность будущего. Они изнемогают от своей ничтожности под беспощадной дланью кармы. Остается одно — вышибить клин клином, убить страх в себе еще большим страхом.

Разве джунгли, где за каждым деревом поджидает смерть, не подходящее для этого место? Не в этих ли лесных дебрях прятались и выживали наши далекие предки? Углубиться в лесную чащобу, преодолеть и победить ее — нет большего счастья для тех людей, которым уже нечего терять. Бродяжничество означало спасение самих себя и своего рода, как это происходило в доисторические времена. Чем больше народа принимало в нем участие, тем меньше пугал дикий лес. Не люди тогда приспосабливались к нему, а он к ним. К тому же вера в сродство человека и леса придавала странникам силу и мужество.

В древнеиндийской религиозной традиции духовная сущность человека (Атман) считается идентичной абсолютному первоначалу бытия, так называемому Брахману, безличному Нечто, которое невозможно ни определить, ни описать. Только через осуществление своей истинной природы (Атман) человек освобождается от гнета сансары.

Здесь придется подробнее объяснить, что такое в древнеиндийской религиозной философии Брахман, понятие, означающее субстанциональную основу бытия, первопричину всего сущего, и Атман (санскр. — дыхание, дух, Я, самость).

Обратимся опять к Артуру Л. Бэшему: «Так как Брахман пребывает в человеческой душе, он фактически есть сама душа — Атман, „я“. Когда человек полностью осознает эту реальность, он освобождается от закона перерождения. Его душа готовится соединиться с Брахманом и раствориться в нем: он возвышается над циклами радости и боли, жизни и смерти. Во время сна разум человека свободен: он чувствует себя в мире как бог или птица, он может быть царем или Брахманом. По ту сторону сновидений — сон без сновидений, ожидание несказанного опыта; и по ту сторону — Брахман. Человек, соединяясь с Брахманом, освобождается»[57].

Упанишады рассматривают существование Брахмана в трех формах — в непроявленной, неопределенной форме, не имеющего качеств — ниргуна, в проявленной форме, то есть обладающего качествами — сагуна и в форме абсолютного сознания — атман.

Мокша (санскр. — освобождение), избавление от пребывания в сансаре — одна из четырех целей человеческой жизни, самая важная. Она представляет состояние нерождаемости и неумирания, освобождение от цепи бесконечных рождений и смертей. Мокша намного значимее материального благополучия — артхи и всяких чувственных радостей — камы. Она во многих случаях соотносится с неукоснительным исполнением морально-религиозного закона — дхармы. Смысл освобождения — навечно уйти из-под власти кармы.

Мокша возможна при условии понимания, что есть Брахман, Абсолют и предполагает слияние с Ним Атмана.

Аскеза и медитация (то есть созерцание) приближают мистическое озарение. Весь потенциал ума индуса идет на устранение преград к этой цели, создаваемых природой и социальным окружением.

Вот что писал по этому поводу Владимир Александрович Кожевников (1852–1917), известный дореволюционный историк культуры и публицист: «Сумма и сущность, можно сказать, всей индусской философии от ее начала и конца есть скорбь метемпсихоза и способ избавления от него. Этого факта всякий изучающий индусскую философию не должен ни на одну минуту терять из вида; иначе он собьется с пути среди кажущихся непроходимыми джунглей отвлеченного мышления»[58].

Человеческое обличье считается (особенно ранними буддистами) необходимой предпосылкой для перерождения живых существ на пути окончательного освобождения из круговорота рождений, смертей и новых рождений — из сансары. Зарождение учения о сансаре ученые относят к VII–V векам до н. э., то есть ко времени, почти примыкающему к появлению буддийского учения.

Понятием Брахман в Ригведе обозначается магическая сила священного слова. Именно она заполняет собой пространство и время. Она же «определяет все формы и явления и одновременно находится вне их, и весь мир — включая и богов — происходит из нее»[59].

Обращусь к Николаю Гумилеву. К его стихотворению «Слово». Должен признаться, я не встречал ни у кого из русских поэтов такого лаконичного и отчетливого понимания мироощущения человека, живущего в эпоху Вед и чуть-чуть позднее. Впрочем, это «чуть-чуть» может измеряться многими столетиями. Судите сами:

В оный день, когда над миром новым

Бог склонял лицо свое, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

И орел не взмахивал крылами,

Звезды жались в ужасе к луне,

Если, точно розовое пламя,

Слово проплывало в вышине[60].

Для индусов материальный мир, само бытие — мираж, видимость, создание майи. Майя для них иллюзорная энергия, творящая Вселенную. Впервые идея майи присутствует в древней упанишаде — «Прашна-упанишада» (IV–II вв. до н. э.). В ней майя представляет собой божественную силу, создающую иллюзорные образы. Со временем эта идея получает дальнейшее развитие. Полагали, что майя создана богом Брахмой для космической игры с ним — Лилы, потому-то и уподобляется сновидению. Человек находится у нее в плену. Для того чтобы освободиться от ее влияния, предлагаются различные пути.

Упанишады затрагивали искреннюю веру в объективную реальность Брахмана и идею осознания своего индивидуального бытия. Так как Брахман пребывал в человеческой душе, он, без всякого сомнения, мог быть обозначен понятием Атман, то есть его абсолютным аналогом. Человек воспринимал самого себя частью и подобием Брахмана. В понимании современного человека — частью и подобием Вселенной. Между тем, для того чтобы человеческий микрокосм и космический макрокосм оказались соразмерными и слились воедино, от человека требовалось соблюдать законы иерархии, то есть он не должен был уклоняться от своей дхармы и бежать вперед батьки в пекло, или, как сейчас говорят, впереди паровоза.

Смотря ежедневно на горы, деревья и поля, на реку или озеро, то залитые солнцем, то придавленные тучами, человек, живший во времена Сиддхартхи Гаутамы, с приходом вечерних сумерек запрокидывал голову и видел звездное небо. Он тоже был частью этого извечного пространства. Присутствие неба словно подтверждало великое открытие ведийских мудрецов, что существует нечто, первопричина всего и вся, всеобщая душа, Абсолют. Это нечто жило и дышало во всем, видимом и невидимом, и одновременно находилось вне всего, никому не подчиняясь. Оно бесстрастно фиксировало добрые и дурные дела живых существ и направляло их души или сущности на последующие перерождения в соответствии с законом высшей справедливости.

Жизнь людей той эпохи, когда появилось подобное мироощущение, была короткой и наполненной страданиями. Ее среднестатистическая продолжительность в Индии составляла от 22 до 27 лет. Неизбежность ранней смерти преодолевалась верой в перемещение из жизни земной, несовершенной, — в другое пространство, в мир Брахмана в результате слияния с ним после многочисленных земных перерождений. Мир, где сильный притесняет слабого, было куда проще не осуждать, а объявить «виртуальной реальностью» — сансарой. Она сохранялась благодаря иерархии, в основе которой лежал принцип насилия и принуждения в самых разнообразных формах.

Предчувствием настоящей жизни воспринималось томление по тому нечто, что находилось вне земного миропорядка. И тем сильнее, трепетнее и безогляднее верилось в мечту о том идеальном и трудно определяемом словами Пространстве, чье существование априорно предполагалось и подтверждалось генетическим оптимизмом человека, логикой его жизни, фантазией и интуицией, даже вопреки обычному здравому смыслу.

Идея реинкарнации, метемпсихоза позволяла представлять череду многочисленных земных смертей неотвратимым приближением апофеоза вечной и прекрасной жизни. Возможность оказаться в раю или даже освободиться от дальнейших перерождений, ведя веками добродетельную и достойную своего сословия жизнь, делала человека терпеливым и укрепляла веру во всемогущество и объективность кармы — закона воздаяния и ваятеля его последующих телесных обличий.

Согласно этой традиции человек в определенном смысле одновременно находился в трех временны́х плоскостях — в прошлом, настоящем и будущем, то есть в вечности. Но эта вечность не радовала, а ужасала человека. Ведь ее основой было непрекращающееся страдание. Амплитуда его воздействия в разных рождениях человека колебалась — от адски невыносимого до вполне по-земному терпимого.

Появление мысли у Гаутамы Будды о ненастоящности земного мира не означает признание его отсутствия как истинной реальности. Он обращает наше внимание, что этот мир был и остается в сознании необразованных и доверчивых людей иллюзорным и бесконечно далеким от своей настоящей, объективной сущности. Преодолеть свое дремучее невежество — вот к чему призывал своих последователей Первоучитель.

До сих пор индийцы, придерживающиеся веры своих далеких предков, в своей массе склонны к философствованию на любые темы. Но о чем бы они ни говорили, их медоточивые уста никогда не обходят молчанием своих богов и связанные с ними законы. Такие, например, как дхарма, карма, сансара и мокша. Эта особенность характера и сознания индийцев появилась не вчера, а более двух с половиной тысячелетий назад. С особым интересом они толкуют о материях, которые нельзя потрогать руками, но вокруг которых возможно бесконечно плести словесные кружева и отстаивать свою правоту. К тому же пылкий нрав этих людей заставляет их ввязываться в горячие и долгие споры, когда разумнее было бы, с точки зрения буддиста, промолчать.

Я чуть было не забыл сказать еще об одном важнейшем представлении ведийской культуры. Кого человек того времени называл своей матерью? Оказывается, мать у него была не одна, а целых семь. Первой матерью, разумеется, считалась женщина, давшая ему жизнь. Второй — та, которая вскормила и воспитала его. Третьей матерью — жена пуджари, жреца, который совершает в доме ежедневные ритуалы перед мурти, скульптурным изображением божества. Четвертой — жена правителя, царя. Пятая мать — жена духовного наставника, учителя, его гуру, который до определенного срока его учил и духовно воспитывал. Шестая — священная корова. И, наконец, самая последняя и самая первая по любви к ней — мать Земля.

Не правда ли, есть что взять для расширения собственной души у людей ведийской эпохи?

Глава третья. У каждого вымысла есть свое начало и конец

О небесах Тушита, о ведийских мудрецах, об архатах и бодхисаттвах, о том, как сохранялись мудрые мысли, о Шиве и его супруге во многих обличьях, о мифологических богах и героях, о которых в Индии знают все, о буддийских соборах, которые были и которых не было, о таинственных корзинах и колесницах

Французский индолог Раймон Блок иронично заметил, что «в Индии большая важность придается мифологии, а реальность в лучшем случае заслуживает лишь упоминания»[61].

При некоторой безапелляционности это суждение остается верным по своей сути. Современники Сиддхартхи Гаутамы жили в век торжества мифа. Древнеиндийская мифология сравнима с ковром из шелковых нитей. Множество ее персонажей невероятно плотно сплетены общностью судеб, родственными отношениями и другими прозаическими обстоятельствами. При изменении интенсивности и угла направленного на шелковый ковер света происходит преображение ковровых узоров. Ковер словно оживает и меняется, становится мало похожим на самого себя прежнего. То же самое примерно происходит с использованием, трактовкой, восприятием традиционных древнеиндийских мифологических сюжетов и образов в буддизме.

Рассмотрим, что представляют собой небеса Тушита для индусов и буддистов и кого древнеиндийская традиция относит к мудрецам-риши.

У индусов данное пространство относится к сансаре и пригодно как для благочестивой, вдумчивой, наполненной духовными размышлениями жизни, так и для жизни греховной и развеселой. Оно расположено на вершине огромной золотой горы Меру и над ней. Гора Меру в древнеиндийской мифологии находится где-то к северу, за Гималаями и представляет собой центр Земли и Вселенной. Вокруг нее вращаются Солнце, Луна и звезды. К обитателям Дэвалоки относятся боги, апсары (прекрасные полубогини, находящиеся в постоянном услужении у богов), гандхарвы (полубоги, певцы и музыканты, возлюбленные апсар) и многие другие мифологические персонажи. У них у всех есть выбор: погрузиться ли в глубокое духовное созерцание или же пуститься во все тяжкие. В последнем случае кармой им уготована печальная участь перерождения в более низких видах существования.

Ведь, как уже говорилось, и всемогущие боги не освобождены от закона кармы, то есть от смерти и нового рождения. Единственное утешение — на небесах сказочно долгая продолжительность жизни. Однако известно: чем выше взлетишь, тем больнее падать, а чем больше привыкаешь к хорошей жизни, тем труднее отвыкать.

Буддисты эти Небеса называют небесами Радости и более тесно, чем индусы, связывают с Землей, с сансарой, ведь они ее неотъемлемая часть.

Роль небес Радости для буддиста, однако, отлична от той, которую они играют в древнеиндийской мифологии.

Небеса Тушита — это сфера практического альтруизма, они отражают оптимистический настрой человека, состояние его жизнерадостности. Одновременно вбирают в себя тонкие душевные движения и благородные помыслы. В буддизме их обитатели бодхисаттвы (санскр. — те, чья сущность — просветление, или тот, кому суждено просветление, или существо просветления) чутки к бедам людей, к их страданиям. Недаром небеса Тушита в переосмыслении буддистов становятся небесами Неравнодушия. На них бодхисаттвы проводят последнюю свою жизнь в круге смертей и рождений, перед тем как снова появиться на земле и стать буддами.

В каком-то смысле бодхисаттвы своей деятельностью восстановления в мире нравственных норм и высшей справедливости напоминают аватары бога Вишну — его нисхождение на землю в виде смертных существ, в том числе и человеческих. У индусов такая божественная метаморфоза в мире мифологических отражений реальности необходима для того, чтобы покарать злодеев и спасти от их эгоистического безрассудства Землю с живущими на ней существами. Роль людей в этой борьбе со злом в лучшем случае вспомогательная. Деятельность бодхисаттв гораздо шире и сложнее. Они не досаждают людям, не наставляют их на благочестивый путь, а всего лишь личным примером сострадательного и благонравного поведения вдохновляют их к избавлению самих себя от многочисленных пороков и страстей — к ведению добродетельной жизни. Если переходить на язык христианства, они в прямом смысле — блаженные.

Развитие буддизма, как любой религии, прошло через несколько этапов. На первом этапе небеса Тушиты обретались в результате медитации и отражали жизнерадостное состояние сознания. Впоследствии эти небеса превратились в местопребывание бодхисаттв до их появления в земном мире. Считалось, что через образы бодхисаттв прошли только Будды завершившихся мировых циклов, так называемых кальп. Число таких бодхисаттв не превышало двадцати четырех. Будда Шакьямуни рассматривается как Будда современной эпохи, а Майтрейя — будущей. Все остальные достигают состояния архата (санскр. — достойный), то есть человека, освобожденного от клеш, помрачений сознания и вышедшего из Колеса перерождений. Это ближайшие ученики и последователи Гаутамы Будды.

Что касается бодхисаттв, добавлю, что через много веков в буддизме широко распространилась концепция, что таким существом может стать любой человек.

Вернемся снова к индусам. Они, назвав своих второстепенных богов Тушитами, сблизили их с представителями Солнечной династии — сыновьями богини Адити (санскр. — свободная, безграничная, неисчерпаемая). Адити, согласно Ригведе, была дочерью мудреца-риши Дакши (он же Прачетас) и одновременно его же матерью, а также супругой другого ведийского мудреца-риши Кашьяпы. По другому, более позднему преданию, отец Дакши — Брахма.

Что значили для людей древности Солнце и Луна? С одной стороны, эти небесные светила определяют равномерное чередование жизненных процессов, присущих живым организмам, так называемые биоритмы, а с другой — с ними сопряжены циклы некоторых видов человеческой деятельности. Так, например, уже в древности цикл сельскохозяйственных работ выстраивался с учетом движения Солнца и Луны.

Риши для индусов — особые человеческие существа с волшебными возможностями богов. Некоторые из них считаются авторами гимнов Ригведы, а кто-то — прародителями человечества и всего живого — праджапати.

В Индии до сих пор нет единомыслия по поводу того, кто из риши наиболее могущественный, а кто из них происходит от Брахмы. Нет также общего представления о том, сколько существовало мудрецов-праджапати — десять или одиннадцать. До сих пор не утихают споры, кого именно и когда древнеиндийская традиция зачислила в список прародителей. Цифру семь — магическое число, регулирующее благоприятный ход жизни, обожествляют упертые ортодоксы. Они убеждены, что семерка — символ стабильности и гармонии. В самом деле: семь дней недели, в каждой октаве по семь нот, семь основных богинь, семь демонов-ракшасов, полубогов гандхарвов тоже семь, семь священных рек и городов, семь цветов радуги, на земле было семь континентов, один ушел под воду. И конечно, настаивают они, существовало только семь мудрецов-риши. Ни больше ни меньше.

На неопределенность и постоянные изменения «номенклатурного» списка «кто есть кто» в древнеиндийской мифологии повлияли многие особенности мышления индийцев. Во-первых, это устойчивые представления о временном потоке. Для сознания человека он невероятно продолжителен, но даже в своей бесконечности ограничен кальпами и различными, начиная с первой, манвантарами. Во-вторых, это связанная с долготекущим временем вера в метемпсихоз, в нескончаемые метаморфозы существования живых организмов. Индийцы сроднились с мыслью, что тысячелетиями постоянно меняют свое место пребывания и свои обличья то на Земле, то в поднебесье. И все это происходит в зависимости от праведности или греховности проживаемой ими жизни.

Воскресим из небытия мифологических персонажей, которые во времена Будды, а для некоторых индийцев до сих пор воспринимались и воспринимаются живее всех живых. Не разобравшись, кто из них есть кто, невозможно понять, что заставило Сиддхартху Гаутаму при создании новой картины мира мягко, но основательно отойти от традиционной мифологии и одновременно сохранить и сделать для людей более понятным содержащийся в ней суровый подход к морально-нравственным нарушениям как богов, так и людей. Рассмотрим запоминающиеся фигуры древнеиндийской мифологической реальности.

Так, Дакша считается одним из десяти великих мудрецов-праджапати, прародителей человечества. Он создан Брахмой из большого пальца своей правой ноги. В некоторых источниках Дакша — чуть ли не первый среди равных остальных. Еще он выступает предводителем богов в борьбе с демонами, асурами и с демонами-людоедами — ракшасами.

Дакша был тестем бога Шивы. Многорукий бог был женат на его дочери — прекрасной Сати, это была его первая мифологическая жена. Из-за того, что Дакша унизил зятя, не пригласив его на церемонию жертвоприношения, Сати, оскорбленная подобным отношением отца к ее мужу, в отчаянии бросилась в священный огонь[62].

Месть Шивы была немедленной и беспощадной. Его воинство во главе с богатырем Вирабхадрой разнесло в пух и прах все, что имело какое-то отношение к готовящейся церемонии жертвоприношения. Дакше за высокомерное отношение к зятю отрубили, а скорее всего — оторвали голову. По некотором размышлении, Шива смилостивился, оживил Дакшу — приставил ему вместо прежней головы козлиную[63].

Подобным образом он напомнил о его непомерной и безрассудной гордыне. У Дакши шестьдесят дочерей, большинство из них ему удалось выдать замуж. Тридцать — за Кашьяпу, двадцать семь — за бога Луны Чандру, одну — за бога Шиву. Однако две дочери остались старыми девами.

Долгое время Шива все-таки не мог прийти в себя от постигшего его горя. Прижав к груди останки Сати, он ни днем ни ночью не расставался с ними. Другие боги стали беспокоиться за его рассудок и обратились к Вишну за помощью. Вишну уговорил Шиву отдать ему останки Сати и разбросал их по разным местам необъятной Индии. Таких священных мест поклонения Сати насчитывается больше пятидесяти. Ритуальное самосожжение вдов на погребальном костре во времена Гаутамы Будды практиковалось. Насколько часто — неизвестно.

История бога Шивы начинается в хараппской цивилизации. В те времена он изображался в виде лингама с тремя белыми горизонтальными линиями трипундрой (санкр. — три черты, три полосы). Подобное изображение сохранилось до сегодняшнего дня с добавлением йони — символа женского лона, из которого вырастает лингам.

В последующие эпохи Шива выглядит яростным и жестоким божеством. В нем присутствуют черты красно-бурокожего ведийского бога неба и грома Рудры. Гневного и неистового. Рудру изображали вооруженным луком, с колчаном черных стрел и с косой в руке, а также связывали со смертью и считали покровителем бури, войны и разрухи.

Человека необходимо стреножить и постоянно держать в страхе перед неотвратимым возмездием высших сил, перед перспективой в будущем рождении стать тварью ничтожной и дрожащей, ничем не защищенной перед опасностями и коварством окружающего мира. Иначе люди расслабляются и творят невесть что, о чем сами потом искренне сокрушаются. Такова прописная истина добуддийской морали.

Шива при жизни Гаутамы Будды был для индийцев авторитетным и востребованным богом. Но совсем не поэтому я уделил ему в связи с историей Дакши и Сати столько внимания.

Шива олицетворяет благое насилие. Он эффективно «зачищает» злодеев с помощью своей божественной супруги, переродившейся после самосожжения в девушку гор, красавицу Парвати. В таком очаровательном и благостном виде она просуществовала в мифологии индусов недолго. Спустя какое-то время мы видим жену Шивы в устрашающих образах: то в ипостаси Шакти, то Кали, то Дурги. Теперь она воплощает божественную энергию и силу, невиданной жестокостью утверждая торжество справедливости. Гаутама Будда — антипод Шивы и его разнотелесной иллюзорной супруги[64].

Мир, каким его видят последователи Шивы, статичен и выстроен по ранжиру. Ритм его существования задан извне. Человек живет и движется в соответствии с этим ритмом и бесконечно долго претерпевает телесные метаморфозы в пределах запущенного кем-то в движение колеса рождения-смерти-рождения. Инициативы человека в этом мире наказуемы. Брахманы обязывают его следовать установившемуся рутинному распорядку.

Гаутама Будда преодолевает этот мир через самоосуществление, в ходе которого им осознается природа страдания. Его путь, ведущий к избавлению от страдания, предполагает взвешенный и без каких-либо предубеждений широкий взгляд на жизнь и смерть в движении, которыми управляет человеческая воля.

Кроме Дакши от Брахмы произошли Бхригу, Нарада, Ангирас, Атри, Васиштха, Крату, Маричи, Пуластья, Пулаха. У каждого из этих десяти прародителей уникальная биография, напряженная жизнь, насыщенная драматическими и фантастическими событиями. В то же время все они не без греха, а некоторые, как, например, Пуластья и Пулаха, создали всяческих кровожадных чудовищ.

Бхригу родился из кожи Брахмы. Он передал огонь людям, получил известность как знаток священных текстов, астрономии, искусства, в том числе военного. Недаром к нему восходит род великих воинов. Обладает обидчивым характером. Он нередко создает проблемы для себя и богов, действуя по-ребячески запальчиво. Например, Бхригу, не допущенный к богу Шиве, поскольку тот предавался любви со своей супругой, поменял его человекоподобный облик на форму лингама, детородного члена — вполне сюрреалистический образ в стилистике Сальвадора Дали.

Нарада — сплетник и драчун, но умнее, образованнее и осведомленнее его, пожалуй, нет никого из перечисленных прародителей человечества.

Ангирас — сын Брахмы, рожденный мыслью его ума (санскр. — манаспутра, сын, рожденный из ума). Традиция относит его вместе с риши Атхарваном к составителям Атхарваведы. Эта Веда создавалась в глубокой древности. Таким образом, Ангирас считается создателем священных ритуалов, таких как яджна — обряд жертвоприношения. К тому же он был первым, кто совершил этот обряд. Согласно традиции, Ангирас также знал толк в Брахма-видье — учении о Брахмане, Абсолютной Реальности. Добавим еще к его достижениям написание трактата по праву и астрономии — так называемый Ангирас Смрити. Что касается его человеческих качеств, Ангирас был славен многими своими добродетелями.

Атри — сын Брахмы, манаспутра, рожденный также мыслью его ума, один из великих мудрецов, легендарный бард, создатель многих гимнов Ригведы. Атри — самый благородный из числа тех, кто родился мыслью в сознании Брахмы.

Васиштха — сын Брахмы, еще один интеллектуал, манаспутра, рожденный мыслью его ума. Он астролог и семейный гуру правителей Солнечной династии, в том числе Рамы (седьмая аватара Вишну). Один из авторов гимнов Ригведы.

Крату — риши, он тоже манаспутра, родившийся мыслью ума Брахмы, который решил укрепиться через своих внуков в мире богов, но того, чего хотел, не добился. Ведь, согласно Ваю-пуране, сыновьями Крату были Тушиты.

Маричи — старший сын Брахмы, которого он создал из своей души или из своего плеча. В этом вопросе у брахманов нет единого мнения.

Пуластья — прародитель не только людей, но и обезьян, киннаров, существ с человеческими телами и лошадиными головами, а также ракшасов, демонов-людоедов. Рассказал людям о величии святых мест Индии. Через него были богами переданы людям Пураны.

Пулаха — очередной манаспутра, родившийся мыслью ума того же Брахмы. Это риши, наделенный огромной силой подвижничества. Риши в предыстории Индии следовали по пути духовного совершенства, чтобы освободиться из сансары. Вот почему они вели в глухих лесах аскетическую жизнь. Некоторые риши до такой степени усмирили свою плоть, что летали в воздушном пространстве со скоростью звука, куда им заблагорассудится. В мифах и преданиях риши без особых трудностей странствуют в трех мирах.

Через Пулаху Брахма передал людям многие Пураны. К тому же от него произошли антилопы, львы, тигры, бабочки, волки, злобные, пожирающие людей и пьющую их кровь пишачи — одна из разновидностей демонов-ракшасов.

По традиции, представленной в Вишну-пуране, со звездами Большой Медведицы отождествляются семь риши.

Представляю их читателю, как они обозначены в самой древней из упанишад, в Брихадараньяка-упанишаде (санскр. — Великие тайные лесные учения). Это Бхарадваджа, Кашьяпа, Гаутама, Вишвамитра, Джамадагни, Васиштха и Атри. Часть из них входит в список, представленный Вишну-пураной, но есть и расхождения. Согласно другим преданиям, это Маричи, Крату, Пулаха, Пуластья, Атри, Ангирас, Васиштха.

Все семь великих риши (санскр. — саптариши), манаспутры, рождены мыслью ума Брахмы.

Трое из этих риши — Васиштха, Атри и Ангирас были только что представлены читателю.

Остается рассказать о Гаутаме, Бхарадвадже, Кашьяпе, Вишвамитре и Джамадагни.

Гаутама, о котором я уже много чего рассказал, согласно некоторым преданиям, родоначальник рода шакьев, поэтому все факты его жизни, будь они фантастическими или приближенными к реальности, представляют несомненный интерес. Заодно они восстанавливают действительно существовавшие в Древней Индии формы наказания за те или иные преступления против нравственности и морали.

Бхарадваджа по некоторым преданиям брат Гаутамы. Он сын Брихаспати, жреца богов, знаток Вед. Он посвятил их изучению всю свою жизнь, был аскетом, но однажды все-таки не устоял, купаясь в реке, перед красотой небесной танцовщицы Гхритачи.

Теперь пойдем, как говорят, дальше по списку.

Третьим идет Кашьяпа, легендарный автор нескольких гимнов Ригведы. Кашьяпа — сын риши Маричи, одного из праотцев человечества.

Вишвамитра также один из легендарных авторов Ригведы. Принадлежал к варне кшатриев. Истязал себя различными аскезами и все равно однажды соблазнился подосланной ему Индрой красавицей по имени Менака. Она родила ему дочь Шакунталу, которую он и его возлюбленная оставили в лесу на волю случая. К счастью, ее нашел и воспитал в лесной обители ведийский мудрец Канва.

Особенно любопытен в этом перечне богоподобных риши великий гуру Джамадагни — персонаж древнеиндийского эпоса Махабхарата. Он решил проверить, насколько его сыновья послушны и преданы ему. Придуманное им испытание ввело бы в шок кого угодно. Он приказал четверым своим сыновьям от его жены Ренуки отрубить их матери голову топором за похотливые мысли.

Ренука оказалась невольной свидетельницей любовных игрищ царя Читраратхи и его жены. По словам Джамадагни, Ренука не отвела глаз от охваченной страстью пары. Мало того, в ее глазах вспыхнул блудливый огонек, а кожа от возбуждения почернела. Трое юношей наотрез отказались умерщвлять собственную мать. Четвертый же, по имени Парашурама (он же шестая аватара бога Вишну), согласился и без всякого промедления исполнил приказ отца. Парашурама воспользовался топором, подаренным ему богом Шивой, отчего и получил свое имя, означающее Рама с топором. Джамадагни проклял трех своих сыновей. Наказание за их непослушание было более чем суровым. Они впали в безумие, а сказать точнее, совсем лишились рассудка. Превратились, как сейчас сказали бы, в овощ. Видя, что его отец удовлетворен безропотным ему подчинением, Парашурама робко попросил его оживить мать и вернуть разум братьям. К счастью, Джамадагни тут же все исполнил.

Остается добавить, что согласно традиции, все эти семь риши когда-то, в одном из предыдущих рождений, были медведями, потому-то и образовали семичленное созвездие Большой Медведицы.

Почему я уделил такое большое внимание перечислению всех этих мудрецов-риши? По двум важным причинам: во-первых, все риши считаются прародителями высокородных жреческих, а в некоторых случаях и воинских готр. А во-вторых, индийским богам и их отпрыскам присуще достаточно мирное и не обременительное сосуществование возвышающих личность добродетелей и омерзительных пороков. И в-третьих, с рассказами о их подвигах и шалостях Первоучитель рос и духовно мужал. И вот однажды он нашел в себе силы переселить не сами эти персонажи, а их аллегорические сущности в человеческое сознание, превратив их в образы различных умственных состояний. Удивительное дело, после такой пертурбации пространство условного мифологического мира, его боги, существа и герои приобрели жизненную достоверность и вселенский масштаб.

Я к тому же предполагаю, что в своих размышлениях о их жизни и судьбах Сиддхартха Гаутама понял, к каким последствиям приводит симбиоз морали и аморальности и как к этому следует относиться. Он сам и его последователи своей деятельностью противопоставили себя всем этим авторитетным мифологическим героям. Обращу внимание еще на одно основательное отличие буддистов от мудрецов ведийской эпохи. Оно обозначилось в их духовной независимости и отстраненности от всего, с их точки зрения, несущественного. Они стоически и безропотно воспринимали происходящее с ними и вокруг них.

Как мудро замечает Генри В. Миллер, «Будды были свободны во всех смыслах слова. Роль, которую они на себя принимали и исполняли, не имела ровно никакого значения. Даже рабская доля их нисколько не ужасала. Они жили в этом мире и от этого мира зависели. Не отказываясь ни от чего, они в то же время ничего не навязывали другим. И они вполне удовлетворялись тем, что лишь были»[65].

Боги в древнеиндийской мифологии существуют так же, как и люди, — в мире страстей и пороков. Некоторые их поступки — низменного характера и безжалостные по отношению к земным тварям. Что бы они ни делали, все сходит им с рук до той поры, пока карма не осуществляет над ними свой высший суд. Нетрудно представить, что пороки богов и полубогов переходят и на полномочных их представителей в мире людей — жрецов, брахманов. Ведь брахманы с богами в приязненных отношениях. Не зря же их иногда считали за божества в человеческом облике. «Брахман — ученый или неученый — великое божество», — заявлено в Ману-смрити[66].

Вселенная представлялась древним индийцам многослойной и разноплановой. В Ведах присутствуют три мира: небеса (санскр. — сварга), земля (санскр. — притхви), подземное царство (санскр. — патала). Существуют две сферы — чувственного и духовного (санскр. — камалока и брахмалока).

Сфера чувственного обозначала повседневный, эмпирический мир. Сфера духовного — обитель бога Брахмы, или Вишну, или Шивы.

В небесное царство попадают иногда (в малом числе) и смертные, ведшие до этого во многих своих перерождениях праведную и благочестивую жизнь. Там они некоторое время находятся в состоянии блаженства, как боги. Вместе с тем люди, попавшие в этот своеобразный рай, не должны обольщаться своим новым положением и думать, что оно продлится вечно. Ведь их статус небожителей временный и напрямую связан с определенным количеством совершенных ими благих поступков. К тому же на индийских небесах кипят те же земные страсти, вызываемые любовью к кому-то или ненавистью. Небеса для желающих действительного и полного освобождения оказываются всего лишь очередным нравственным испытанием, хитроумной ловушкой.

Так думают индусы. Буддисты словно бы принимают эту картину мира, но с некоторыми существенными поправками и оговорками. Для первых буддистов пребывание в этих мирах — результат кармы, а сами миры — состояния ума.

Они полагают, как и индусы, что жизнь в пространстве богов, брахмалоке, это еще не окончательное избавление от бесконечных перерождений. Более того, она уводит людей от выполнения главной задачи — изменить самих себя в лучшую сторону. Жизнь среди счастливых небожителей оглупляет. Она расслабляет острый ум и притупляет добрые чувства. Ничто не вечно в подлунном мире, где существуют время и протяженность пространства. Любой человек, даже самый благочестивый, когда-то «низвергался» в предыдущих рождениях с высот на землю, попадая снова в круговерть, казалось бы, нескончаемых рождений, смертей и новых рождений.

Чтобы не канули в небытие приобретаемые людьми знания и события древности в их мифологическом пересказе, в Древней Индии, и не только в ней одной, использовалась практика их передачи с помощью живого слова от человека к человеку, от поколения к поколению. Это была единственная возможность сохранить духовные откровения и практические советы мудрых людей от гибели во времена всеобщего озверения.

Умные рассуждения и воплощающие их образы перетекали столетиями из одной с юношеских лет обучаемой, «продвинутой» головы в другую, а из этой — в следующую, и так до бесконечности. Такая форма передачи культурной и научной информации представлялась людям той эпохи наиболее разумной для сохранения духовного наследия. Для запоминания большого количества текстов требовалась не только развитая память, но и невероятное усердие.

Например, на запоминание первоначального буддийского Свода у обладающих выдающимися способностями монахов уходило от двадцати до двадцати пяти лет. Они держали в своей голове около восьми тысяч историй, легенд, проповедей, поучений, афоризмов. К этим текстам приплюсуем еще пятнадцать тысяч прозаических и стихотворных повествований в качестве комментариев. Для дословной изустной передачи от поколения к поколению такого объема информации во всех странах Древнего мира существовало жреческое сословие, разработавшее технику запоминания.

В Индии с ее трепетным отношением к живому слову традиция устной передачи священных преданий существовала неоправданно долго, чуть ли не до нашего времени. Почему ею так долго пользовались жрецы, понятно: она являлась гарантией их исключительно высокого положения в обществе и обеспечивала им сохранение разнообразных сословных привилегий.

Были и другие причины, почему эта традиция сохранялась сотнями лет, — из-за бесконечных войн, неграмотности народа и особенностей индийской природы. Тропический климат с его влажным и распаренным воздухом совсем не способствовал сохранению текстов на сухих пальмовых листьях. Помимо муссонных дождей их существованию угрожали насекомые, вроде термитов, а также многочисленные виды грызунов. Важные, государственного значения надписи высекались на каменных столбах или плитах.

От «исторического» Будды до нас дошли его размышления, его беседы с учениками и изложение разных событий и историй, связанных с его жизнью и жизнью его общины. Все эти сведения возможно почерпнуть из сутр (санскритский вариант) или сутт (палийский вариант). Так называются нити, на которые нанизываются бусы или четки. Они же в Древней Индии соединяли сухие пальмовые листья, заполненные написанным на них текстом. На этих листьях древнеиндийские мудрецы и их последователи фиксировали назидания в виде афоризмов. В буддийской литературе существуют короткие сутры и длинные. Те и другие признаются буддистами подлинными словами Будды.

Первоначально сутра существовала в виде изречения, как лаконичное образное, афористичное высказывание. Со временем сутрами стали называть своды таких высказываний. В первоначальном буддизме сутры предопределили возникший позднее литературный жанр притчи. В буддизме сутру неспроста называют еще Колесницей причины. Мудрые мысли, в ней заключенные, прокладывают для буддиста благородный путь к Просветлению.

Сутры в буддизме — важнейшее средство воздействия на аудиторию. Большей частью это убедительная проповедь, укрепляющая веру буддистов и пробуждающая сознание тех людей, кто к этой вере еще не пришел. Она обращена к сознанию, жизненному опыту и чувству верующих.

Сохранилось предание, что собрание монахов вскоре после кончины Будды, его ухода в Паринирвану призвало учеников Гаутамы Будды сформулировать основные положения буддийской доктрины, которые они услышали непосредственно из уст учителя. Трое из самых приближенных к Будде учеников изложили суть учения, как они его поняли и запомнили. Их звали Ананда, Упали и Кассапа. Каждый из них своими познаниями о Будде и его учении заполнил одну из Трех корзин. В Три корзины входят Виная-питака, то есть Корзина дисциплинарных правил, Сутта-питака, то есть Корзина наставлений, или поучений, и Абхидхама-питака, то есть Корзина текстов высшего Закона.

Этот впервые записанный Свод буддийских текстов по каким-то причинам не сохранился. Но и не исчез бесследно. На протяжении более чем трех столетий буддийское учение передавалось по памяти от одного поколения монахов к другому. Существует предположение, распространенное среди некоторых ученых, что эти тексты были первоначально записаны на языке магадхи, а уже потом переведены на пали.

Случилось это на Первом буддийском соборе, известном как собрание пятисот архатов (санскр. — достойный), или на языке пали архант (пали — тот, кто победил врага). К архатам относились монахи, достигшие полного пробуждения, уничтожившие в себе неведение, зависимость и гнев, прекратившие собственное страдание, избавившиеся от привязанностей к сансаре и оказавшиеся достойными войти в нирвану.

Архат уже не перерождается ни в одном из шести миров сансары. С ней его уже ничего не связывает. После того как человеком достигается освобождение, его пять совокупностей опыта (тело, три ощущения восприятия умственной информации, сознание), из которых состоит наше кажущееся эго, продолжают функционировать при помощи телесной жизненной силы. Это прижизненное состояние называется нирваной с остатком, при котором карма еще может оказывать на него влияние. После смерти, Паринирваны, пять совокупностей распадаются и исчезают малейшие следы существования в обусловленном мире причин и следствий — сансаре. Человек полностью от нее избавляется. Это состояние называется нирвана без остатка, при котором действие старой кармы полностью прекращается, а новая карма не воссоздается.

В Палийском своде понятие архат иногда используется как синоним Татхагаты — Истинносущего. Среди этих людей, по преданию, были те, кто лично знал и постоянно или многократно общался с Гаутамой Буддой.

Идеалом Тхеравады (санскр. — учение старейшин) выступает архат, бессмертный святой монах, собственными усилиями достигающий нирваны. К этой цели идут не путем многократных телесных перевоплощений, который занимает тысячелетия, а в течение одной проживаемой жизни. Для благоверного монаха, избавленного от смерти, эта жизнь является вечной. Таким образом, для архата отсутствует прошлое и будущее, а настоящее становится бесконечным.

Архаты в Тхераваде и Махаяне (санскр. — дословно Великая колесница) понимаются одинаково — как освобожденные существа. Они погрузились в свое сознание и вычистили в нем все омрачения, вызванные эмоциями, однако не у всех из них хватило сил избавиться от омрачений познания, а это серьезное препятствие на пути к всеведению. Как ни печально, но приходится признать: архаты — не будды, которые свободны от обоих помрачений. Еще обе традиции признают необходимость для освобождения — достижение пустоты (санскритский вариант: шуньята; палийский вариант: сунната). Гаутама Будда доходчиво объяснил это понятие в Сутта-нипата: «Как на пустоту взирай на этот мир. Разрушив обычное понимание себя, ты поборешь и смерть. Владыка смерти не узрит того, кто так смотрит на мир»[67].

Познавательно и интересно узнать, к чему архат безразличен, на какие действия абсолютно не способен: намеренно лишать жизни живые существа, по-воровски себя вести, быть сексуально приставучим, врать напропалую, быть скопидомом, потакать своим желаниям, делать что-то из-за неприязни и по невежеству, испытывать перед чем-то или кем-то страх.

По преданию, Первый буддийский собор проходил в пещере Саптапарна (палийский вариант: Саттапанни), Семилистной пещере, или рядом с ней — в окрестностях города Раджагрихи (санскр. — дом раджи).

В то время Раджагриха была столицей древнеиндийского государства Магадха. Затем какое-то время город повысил свой статус, превратившись в первую столицу империи Маурьев. Впрочем, через десять веков от прежнего его величия мало что осталось. Сейчас на его месте находится городок Раджгира, расположенный приблизительно в ста километрах к юго-востоку от города Паталипутры, куда позднее была перенесена столица Магадхи. В наши дни Паталипутра называется Патной. Это столица штата Бихар.

«Как все же соотносятся плетеные корзины с буддийскими священными текстами?» — спросит, надеюсь, любознательный и терпеливый читатель. Можно предположить, что название происходит от того, что первые письменные сочинения в Индии и на Цейлоне создавались на сухих и хрупких пальмовых листьях и хранились в плетеных корзинах. Такое объяснение, по-видимому, соответствует действительности. Однако это только часть правды.

Вот как толкует профессор Томас Уильям Рис-Дэвидс происхождение названия корзина в буддийских сочинениях. По его убеждению, это понятие возникло в связи с земляными работами в Индии. В древние времена выкопанную землю в корзинах передавали из рук в руки (кое-где так делают и сейчас) по нескольким выстроенным из людей цепочкам, до того места, куда ее нужно высыпать[68].

Например, перенос земли необходим при террасном выращивании риса на склонах гор. Процесс этот трудоемкий, все делается вручную. Прежде расчищают горные склоны, устраивая на них террасы. Затем укрепляют их доставленной корзинами с низин плодородной землей. Высаживают рисовые зерна в лунки, которые затапливаются стекающей с гор водой. Таким же поэтапным образом организована линия преемственности в передаче буддийского учения от учителей к ученикам, которые становятся в надлежащий срок учителями.

Из старейших монахов общины (сангха) после кончины Гаутамы Будды наметились две буддийские школы — школа старейших — Стхавиравада, в которой краеугольным камнем буддийского Свода считалась Сутта-питака, и вскоре вышедшая из нее философская школа Сарвастивада. В ней Сутта-питака по важности значения уступила свое место Абхидамме-питаке (санскритский вариант: Абхидарма). Подобное перемещение разделов в иерархии Трех корзин стало возможным благодаря учению сарвастивады «о частицах дхармо-частиц потока сознания особи, иллюстрирующее идеи отсутствия души, невечности и безначальной текучести сущего»[69], а также разработке космологических и психологических понятий в буддийской доктрине. Высшее Законоучение (Абхидарма) воспринималось у последующих поколений буддийских монахов как разработанная философская часть Учения, как раздел знаний по изучению наиболее общих законов развития природы, общества и мышления, «примерно соответствующий объему понятия „философия“ в античной культуре»[70]. Из нее произошли, по крайней мере, шесть подшкол, развивающих различные стороны буддийской философии. Канон сарвастивадинов не дошел до сегодняшних дней, за исключением сохранившихся в китайском переводе Абхидхармических текстов[71].

Поспешность в проведении Собора, или общего собрания монахов, если он действительно проходил, могла показаться для людей со стороны шокирующей. Она обнажала конфликт, который существовал в общине уже при Гаутаме Будде и однажды вышел за ее пределы. Не прошло и семи дней после кончины Первоучителя, как обрело голос подспудно копившееся в общине молчаливое раздражение ее порядками, укладом монашеской жизни. К тому же обнаружились разногласия между Анандой и авторитетным старым монахом Махакассапой (палийский вариант), или Махакашьяпой (санскритский вариант). Этого человека ни в коем случае нельзя путать с Кассапой из Урувилвы — главой косматых отшельников-огнепоклонников. Ему и его «космачам» посвящена глава в этой книге.

Великий Кассапа был родом из племени маллов. Он родился в богатой брахманской семье, владевшей шестнадцатью деревнями. Племенное объединение маллов с монархической формой правления входило в состав государства Магадха. Настоящее имя Кассапы было Пиппхали. Вот что пишет о нем А. Ю. Гунский: «Так же, как два других главных ученика Будды, Сарипутта и Махамоггалана, Махакассапа был брахманом, и так же, как они, он был старше Будды. (…) Махакассапа пришел в общину Будды через три года после того, как тот достиг Просветления, и начал свою проповедническую деятельность. (…) Махакассапа достиг полного освобождения уже на восьмой день своего пребывания в сангхе. Столь быстрое обретение Просветления, безусловно, характеризует огромное внутреннее напряжение, с которым Махакассапа стремился к истине. Сам Будда признавал Махакассапу равным себе во многих отношениях, в частности, в практике восьми ступеней медитативного сосредоточения и владении шестью видами сверхъестественных способностей. (…) В нескольких случаях Будда приводит Махакассапу как образец монаха, которому должны следовать все остальные»[72].

Согласно традиции Хинаяны Махакассапа по праву считается одним из самых выдающихся архатов, то есть человеком, полностью избавившим себя от помрачений (клеш) сознания и вышедшим из Колеса перерождений. Великому Кассапе приписывают передачу и толкование философской части буддийской доктрины — Абхидхаммы-питаки (палийский вариант) или Абхидхармы-питаки (санскритский вариант), Корзины текстов высшего Закона.

В буддийских преданиях рассказывается, что однажды в дороге Гаутама Будда прилег под деревом и Махакассапа подстелил ему свое верхнее монашеское одеяние. В ответ Первоучитель предложил ему собственную хламиду. Это был единственный случай, когда Гаутама Будда поменялся с кем-то своей одеждой. Оппозиционно настроенные к этому монаху буддисты обращают внимание, что на Первоучителе была мытая-перемытая, до дыр изношенная буддийская «ряса», а на Махакассапе — новенькое брахманское одеяние. Махакассапа с восторгом обменялся одеждой, истолковав в дальнейшем это событие как символический акт передачи ему полномочий по управлению общиной после смерти Первоучителя. В действительности же он сразу выделил его из других монахов как выдающегося последователя его Учения.

Но отчего так заторопился с созывом Собора Махакассапа? Он боялся, что растерянность монахов, оставшихся без наставнического попечительства, приведет к распаду общины.

Есть свидетельства, что некий молодой монах по имени Субхадда якобы позволил себе в разговоре пренебрежительный, даже иронический тон об учении Будды — Дхарме (санскритский вариант) или Дхамме (палийский вариант). Судя по всему, он сделал это не без провокации со стороны Махакассапы. Это был благовидный повод, чтобы немедленно созвать собрание ветеранов буддийского движения, достигших состояния архата. Поскольку таких монахов оказалось достаточно много, потребовалось почти три месяца на организационную работу по подготовке Собора.

Вот как это важнейшее событие в истории буддизма реконструирует по палийским источникам профессор Александр Берзин. Всю подготовительную работу по организации Собора взял на себя Махакассапа. Неприязнь Ананды и Махакассапы друг к другу не исчерпывается объяснением «нашла коса на камень». Причиной было принципиальное расхождение во взглядах: по какому пути после Паринирваны Гаутамы Будды пойдет буддийская община — по демократическому или авторитарно-монархическому?

Основы первого пути заложил Гаутама Будда, а на втором настаивал брахман Махакассапа, воспитанный в монархических традициях государства, в котором он родился и вырос. Он всеми силами пытался восстановить старую брахманскую традицию передачи власти от гуру к ученику и предпочитал вернуться к прежней иерархической системе, в основе которой было подчинение младших старшим. Так появились «патриархи» буддизма и возникла линия преемственности передачи духовной власти. Произошло принижение, если не полное забвение, основной мысли Первоучителя, которую он прямо высказал своей общине: после его смерти их учителем должна быть сама Дхарма.

Мечта Гаутамы Будды, что его последователи рассредоточатся по Индии и за ее пределы маленькими группами нищенствующих монахов, будут следовать единым правилам и обращаться к одинаковым практикам, была надолго, но не безвозвратно забыта. Махакассапа одержал победу. Однако его попытка отстранить Ананду от участия в работе Собора на том основании, что близкий ученик Гаутамы Будды не достиг состояния архата, не удалась. Ананда достиг этого состояния буквально в ночь перед Собором[73].

Такова предыстория Первого собора, изложенная в некоторых буддийских преданиях. Но состоялся ли Собор в действительности?

Вот что по этому поводу думает В. П. Андросов: «Всегда признавалось, что он (Собор. — А. С.) не мог быть историческим событием. Могли быть попытки собрать речи Будды, но собор после смерти немыслим. Он изобретен, чтобы придать общий авторитет собственной священной традиции по ведийской модели. (…) Вероятно, в IV веке до н. э. специалист по Винае собрал монастырские правила и организовал их в форме, идентичной ведийским текстам. Предписания вложил в уста Будды, оживил экспозицию на манер брахманских текстов через включение легенд и объединение всего в нерушимое единство путем обрамления биографией Будды. Для придания же аналогичной Ведам аутентичности выдумал легенду о Первом соборе»[74].

Вообще-то называть сход монахов Собором верно по существу, но не по форме. Сами монахи обозначают эти судьбоносные для жизни буддийской общины собрания — сангити, то есть совместное монотонное пение. Подобные собрания в истории буддизма созывались чрезвычайно редко. У старейшей школы буддизма за всю ее историю таких собраний было шесть, а у последующей за ней — четыре. На сангити общими усилиями авторитетных и многознающих монахов происходили восстановление и правка в устной передаче основополагающих буддийских текстов с целью приблизить их к первоначальному содержанию, которое вкладывал в них Гаутама Будда.

Сангити в Раджагрихе, как утверждает предание, проходило под началом Махакассапы и под покровительством царя Аджатасатту. Вопросы, которые задавал его председатель трем выдающимся ученикам Гаутамы Будды, были связаны с дисциплинарными правилами в общине и с аналитическим методом изложения учения и его систематизацией.

Ананда на вопросы Махакассапы отвечал подробно, толково и с полным знанием дела. Ананда обладал уникальной памятью и запоминал с ходу все, что слышал от Первоучителя. Другим ученикам такое точное повторение речей и диалогов Гаутамы Будды было не под силу. На этот раз никаких проблем с утверждением изложенных Анандой важнейших мыслей Первоучителя не возникло. Все архаты признали их адекватность и аутентичность источнику. Составленный Анандой Свод со временем получил название Сутта-питака.

С утверждением дисциплинарных правил, как их изложил Упали, один из десяти главных учеников Гаутамы Будды, вышла некоторая накладка. Монахи не могли получить от него, признанного знатока дисциплинарного кодекса, ясного ответа: какие из правил поведения монахов и монахинь в общине считать второстепенными, а какие нет? Упали не хотел брать на себя ответственность и не ответил на этот вопрос. Его робость можно было понять и простить. По профессии он был цирюльником, человеком низкого происхождения. При жизни Первоучителя вряд ли кто из монахов посмел бы напомнить ему об этом. А вот после ухода Будды Шакьямуни в Паринирвану такие смельчаки обязательно объявились бы, окажись им не по нраву критерии, озвученные Упали, согласно которым дисциплинарные правила разделялись на главные и второстепенные.

Ананда, который мог бы прояснить ситуацию, занял уклончивую позицию, сославшись на свое угнетенное психологическое состояние, вызванное уходом Гаутамы Будды в Паринирвану. Он говорил, что он тогда был всецело занят умирающим Первоучителем и не мог мучить того вопросами. Его объяснение нашло понимание среди монахов. Такова официальная версия.

Упали рассказал о правилах поведения монахов, которые установил сам Будда и которые затрагивали все стороны монашеской жизни. Еще при жизни Гаутамы Будды один из его способных учеников по имени Шарипутра (палийский вариант: Сарипутта) настаивал, что пришло время иметь под рукой подобный свод правил.

Долгое время не существовало особой необходимости для введения каких-либо дисциплинарных ограничений. Самые нерадивые ученики еще не теряли чувства моральной оправданности нового пути, на который они вступили. У них уже был накоплен достаточный опыт, чтобы достичь нирваны. Однако с расширением общины за счет монахинь в жизни общины дали о себе знать загрязнения (асава) сознания. Это мешало приближению к тому, что последователи Гаутамы Будды жаждали обрести. К тому же постоянное лицезрение монашек, особенно юных и привлекательных, привнесло ненужное оживление в общину. В повседневном общении с женщинами случались непредвиденные события: монахи поддавались соблазну похоти и нарушали обет целомудрия. Первоучитель по ходу появления тех или иных затруднительных ситуаций, обстоятельств и конкретных событий постепенно формулировал правила, одно за другим.

Свод этих правил называется на языке пали патимоккха. Этимология этого слова не совсем ясна, но самым убедительным является перевод — начало, глава всех качеств. Вот почему рассказанное Упали попадает не во Вторую, а в Первую корзину, с которой начинается Палийский свод, тогда как изложенное Анандом учение Будды, с чего началось сангити, составляет Вторую корзину. Старейшины были по-своему правы, когда заявляли, что без должной дисциплины в общине и в мыслительном процессе монахов каждый желающий начнет перетолковывать идеи Первоучителя вкривь и вкось, как ему заблагорассудится.

Единодушия по дисциплинарным правилам в первой буддийской общине не наблюдалось. Достаточно было одного протестного выступления — и в общине произошел бы раскол.

Махакассапа понимал, что в данной ситуации ни в коем случае нельзя вносить изменения в старые правила и добавлять новые. Он разрядил напряженную атмосферу собрания, попеняв собратьям, что любые новшества вызовут в народе нежелательные толки. Будут говорить, что монахи взялись за перестройку распорядка в общине еще до того, как догорел погребальный костер их учителя.

Это был весомый и убедительный аргумент — все безропотно приняли дисциплинарный Свод наставлений в изложении Упали. Впоследствии он получит название Виная-питака. Это важный источник для восстановления от «противного» биографии исторического Будды — в ней весь текст, «за исключением собственно изложения правил, представляет собой добавленный позже легендарный материал»[75].

Что касается времени формирования третьей части первоначального буддийского Свода, то тут нет определенной ясности относительно Абхидамма-питаки (санскритский вариант: Абхидхарма), в переводе — Корзина текстов высшего Закона. В текстах древних школ буддизма Стхавиравада и Махасангхика отсутствует упоминание о том, что Абхидамму-питаку цитировали на предполагаемой Первой сангити в Раджагрихе. Некоторые другие традиции приписывают ее цитирование Ананде. Вместе с тем не все раннебуддийские школы ее признают. Судя по всему, Абхидамма-питака не была утверждена на предположительно состоявшейся Первой сангити и какое-то время считалась сомнительным текстом.

Нельзя не упомянуть Вторую сангити в Вайшали, городе, где Будда выступил со своей последней проповедью. Она проходила, как считал Герман Ольденберг, предположительно в 380 году до н. э.

Учитывая исследования буддологов последних трех десятилетий, касающиеся датировок жизни и смерти Гаутамы Будды, придется скорректировать даты проведения трех сангити и предположить, что сомнительная для буддологов Первая сангити в Раджагрихе состоялась в 343(4) году до н. э., через несколько месяцев после ухода Будды в Паринирвану, Вторая сангити — в городе Вайшали, как предлагает традиция, а вслед за ней Герман Ольденберг, проходила не в 380 году до н. э., а в 300 (290) году до н. э., Третья сангити соответственно — в 250 (240) году до н. э. в Паталипутре. Третья сангити была реакцией на оппозицию, представленную достаточно многочисленной группой монахов, которые, по мнению ортодоксальных ветеранов, придерживались еретических взглядов. В результате этого конфликта от Тхеравады отделилась хинаянская школа сарвастивада.

Окончательно Свод оформился на Четвертой сангити в Кашмире во время царствования Канишки I, правящего в начале II века н. э. На ней получили окончательную разработку философские школы Хинаяны, Малой колесницы — вайбхашика и саутрантика. Вайбхашика развивала идеи ранней сарвастивады.

Даты проведения четырех буддийских Соборов (сангити) даются здесь согласно хронологии профессора В. П. Андросова[76].

Свод буддийского учения, сохранившийся в первой записи, что была сделана на Шри-Ланке во времена царя Дуттхагамани (101–77 гг. до н. э.), в основном содержании и в устном виде сложился на Третьей сангити в Паталипутре (современная Патна) во время царствования императора Ашоки. Его запись датируется I веком до н. э.

Так появился Палийский свод. Еще он известен как Трипитака (санскр. — Три корзины).

Именно Три корзины лежат в основе Хинаяны (санскр. — Малая колесница, Узкий путь). Не стоит думать, что нет никакого различия в Тхераваде (Учение старцев или старейшин) и том, что непосредственно проповедовал Первоучитель. Как справедливо писал Е. А. Торчинов, «во-первых, наступает ясное осознание того факта, что между Тхеравадой, оформившейся в I в. до н. э., и учением Гаутамы Будды и первых буддистов (V–IV вв. до н. э.) лежит целая пропасть. Во-вторых, были выяснены корни Махаяны в учениях махасангхиков, которые появились достаточно рано, задолго до оформления канона Тхеравады — палийской Типитаки. И, наконец, в-третьих, датировки ранних махаянских текстов показали их хронологическую близость ко времени оформления Тхеравады. Во всяком случае, вряд ли кто-нибудь из серьезных академических ученых ныне возмется утверждать тождество тхеравадинской доктрины и учения самого Будды. Скорее можно говорить о том, что учение Будды и его учеников и первых преемников в качестве наставников сангхи является неким „X“, которое послужило основой как для „Y“ Тхеравады, так и для „Z“ Махаяны. Или, другими словами, в раннем буддизме содержались основания для его развития в хинаянском, так и в махаянском направлении»[77].

Все-таки Тхеравада, несмотря на то что ее нельзя отождествлять с ранним буддизмом, действительно единственно сохранившееся до наших дней старейшее буддийское направление. Все другие старые 18 школ постепенно исчезли. Монахов, следующих ему, называют тхеравадинами.

Учение Будды и его жизнь излагаются в Трех корзинах в форме сутр, или сутт.

Более пятисот монахов в течение трех лет записывали на сухих пальмовых листьях на языке пали сохранившиеся в устной передаче воспоминания первых учеников Будды — Ананды, Упали, Кассапы. Эта работа проходила около 80 года до н. э. в пещерном монастыре Аллу-вихара (яз. пали — монастырь, [возродившийся] из пепла) близ городка Михинтале, в 12 километрах к востоку от древней столицы Шри-Ланки Анурадхапуры, расположенной по берегам реки Аруви. Михинтале — особенное место. Именно здесь в III веке до н. э., согласно шри-ланкийским хроникам, произошла встреча среди скалистых холмов правителя Шри-Ланки Деванампия Тиссы с буддийским монахом Махиндой, сыном императора Ашоки, посланным отцом с посольской миссией.

Всей этой отнявшей у монахов массу времени процедуре по созданию в монастыре Аллу-вихара письменной версии буддийского Свода предшествовала национальная катастрофа — захват Шри-Ланки тамилами. Свою власть они утверждали разграблением страны и массовыми убийствами мирных жителей. Это беспредельное насилие сопровождалось небывалым голодом. Масштабы всенародного бедствия были огромными. Обезлюдели города и деревни. Из-за голода опустели буддийские монастыри. Оставались еще, к счастью, немногие из тех престарелых монахов, кто заучил и помнил бесценные буддийские тексты.

Герман Ольденберг, выдающийся немецкий санскритолог, буддолог и историк религии, в своей книге «Будда, его жизнь, учение и община» считал Палийский свод наиболее приближенным к учению, которое проповедовал сам Гаутама Шакьямуни Будда[78]. Ведь по преданию, это точная копия записи, сделанной на языке магадхи на северо-востоке Индии в IV веке до н. э.

К настоящему времени сохранились три варианта Трипитаки, Трех корзин. Каждая из них носит отпечаток тех стран, в которых буддизм первоначально распространялся: Шри-Ланки, Китая и Тибета. Трипитака на языке пали письменно оформилась в I веке до н. э., ее вариант на китайском языке в VII веке н. э., а на тибетском — в XII–XIII веках н. э. Позднее появилось еще три Трипитаки — тайская, бирманская, сингальская.

С чувством глубокого уважения к мыслям Первоучителя была создана самая большая книга в мире. В 1871 году в городе Мьянме (современный Мандалай) на 729 плитах из мрамора высотой почти в два метра был высечен текст Палийского свода.

Важное отличие традиции Хинаяны или Тхеравады от двух других менее древних традиций — Махаяна (Великая колесница, Великий путь) и Ваджраяна (Колесница, подобная молнии, Алмазная колесница, — состоит в том, что в ней рассматривается достижение нирваны исключительно для себя, то есть для монахов, принявших обет безбрачия и практикующих учение Будды.

Еще об одном принципиальном и важнейшем отличии Хинаяны и Махаяны необходимо упомянуть — о том, как в них трактуется вопрос времени и пространства. В Хинаяне время будущее и время прошедшее выведены за скобки рассмотрения. Существование земного и небесного миров в этой буддийской традиции признается только в одном временном аспекте — в настоящем.

Нельзя заявлять, что Хинаяна, в отличие от Махаяны, непосредственно восходит к первоисточнику — к проповеднической деятельности Гаутамы Будды и к основным положениям буддийской доктрины в пересказе его ближайших учеников. Название Малая колесница и Учение старцев даны словно бы в насмешку ветеранам корифеями Махаяны. Этим названием они без обиняков вопрошают: «В тесной колеснице много ли людей поместится?» Так открыто продемонстрировали ироническое отношение к учению старцев новые последователи Будды, сторонники второго исторического направления в буддизме, которое было философски обосновано во II–III веках н. э. Те же, кто остался приверженцем Малой колесницы, предпочитают называть ее Колесницей сутр.

Названные метафорические колесницы появились на страницах этой книги, и читатель узнал, что они, собственно, собой представляют. Надеюсь, он вскоре поймет, какая необоримая сила вот уже столько времени тащит эти колесницы по миру людей. А поняв, назовет свет светом, тьму — тьмой.

Глава четвертая. О том, что окончательная смерть — апофеоз жизни, а мысль действеннее меча

В которой речь идет о родословной Первоучителя и его предыдущих воплощениях, о нерасплесканной чаше и глупом царе, о казни посажения на кол, о гуманизации материи, о Кришне, признавшем свое поражение, о пустоте и сущем, о Мартине Лютере и Льве Толстом

Жизнь всех земных существ и других созданий матери-природы взаимосвязана и взаимозависима. Она проходит и развивается в общем пространстве. На каком этапе своей эволюции человек осознал этот непреложный закон бытия? С того момента, как стал разумным. Недаром у первобытных людей их тотемами выступают животные, растения, природные явления, которые воспринимаются как реальные первопредки и служат объектом религиозного культа, как обладающие защитительной магической силой.

В Средние века тибетские буддийские монахи переиначили родословную Гаутамы Будды, сделав родоначальником шакьев другой образ, представив его продолжателем дела ведийского Гаутамы, одного из авторов гимнов Ригведы.

Приступлю к изложению еще одного предания о молодом юноше по имени Гаутама, представленного «держателем знамени» святого мудреца, и попытаюсь раскрыть смысл такого переиначивания образа первопредка.

В Синей летописи тибетского монаха Гой-лоцава Шоннупэла (1342–1481) последние земные часы этого человека ужасны и мучительны[79].

Согласно повествованию, у царя Карники было два сына: Гаутама и Бхарадваджа. Назову еще других персонажей рассказанной в Синей летописи криминальной трагедии: мудрец Асита (санскр. — Ашита), некий Мринала, куртизанка Бхадри и ее служанка.

На краю города поселился скромный молодой отшельник-аскет по имени Гаутама. С позволения своего отца он избрал уединение и тишину, столь необходимые для созерцания. До того он жил в лесу, как поступают люди, отошедшие от мирских дел. Он был послушником, готовящимся получить посвящение в монахи. Гаутама воздавал должное почтение своему духовному учителю (санскр. — упадхьяя) — мудрецу Асите. С его разрешения Гаутама переселился ближе к городу — он еще не укрепил свой дух в полной мере для жизни в полном одиночестве. Оказавшись недалеко от людей, он предпочел держаться от них в стороне. Ему было приятно слышать доносившиеся порой людские голоса, мычание коров и ржание лошадей. Эти звуки проходящей мимо него жизни, как ни странно, не мешали ему сосредоточиться, а напротив — действовали благотворно на его сознание.

В Гаутаме появлялась какая-то строгость к самому себе, возникало ощущение одновременной радости и печали. В его голове не укладывалось, каким образом в таком живом и распахнутом мире злу удается находиться невидимым в засаде и неожиданно овладевать человеком. Он, размышляя об этом спонтанном проявлении светлых и темных сторон жизни, постепенно погружался в глубокое раздумье. В сознании людей, рассуждал он, накопилось много хорошего и плохого из окружающего мира. Хорошее поддерживает доброе начало в человеке, а плохое содержит в себе причину многих его заболеваний и непродуманных действий. Задача отшельника — научиться управлять своим сознанием и нейтрализовать в нем источник губительных импульсов.

Неподалеку от Гаутамы жил некий Мринала. В тот день, когда произошла эта жуткая история с Гаутамой, он с самого утра был одержим желанием заняться любовью с гетерой по имени Бхадри. В Древней Индии таким просвещенным и благовоспитанным куртизанкам, как Бхадри, были открыты двери самых богатых домов. Они считались достопримечательностью города. Без них не обходилось ни одно городское торжество. Ими искренне гордились, их всячески ублажали лестью и дорогими подарками.

Мринала надеялся, что Бхадри, неподражаемая в игре на музыкальных инструментах, пении и танце, искусная в любовных утехах, немного отвлечет его от монотонного будничного существования. К тому же дух любодеяния на какое-то время его взбадривал, а также избавлял от скуки и однообразия жизни. Как опытный обольститель, он послал Бхадри в дар роскошную одежду и украшения. Ведь она принадлежала не к разбитным девицам, что отдаются любому за полмешка риса или за худосочную овцу. У нее были служанка и свита, состоящая из постоянных обожателей. Один из таких щеголей заплатил ей целый кошель серебряных монет, ни много ни мало — 500 пана (пана — денежная единица, серебряная или медная монета в Древней Индии. — А. С.) и тут же в обход Мринале первым получил, чего хотел.

Бхадри была женщина хитрая, как говорят, баба не промах. Она направила к Мриналу с запиской свою служанку. В записке содержалась просьба, чтобы он в тот день не приходил к ней. Но как только предыдущий мужчина ушел, Бхадри немедленно послала служанку с другой запиской. В ней она признавалась, что сгорает от страсти и с нетерпением ждет Мриналу. Ни за что на свете она не хотела терять еще одного воздыхателя. Ведь Бхадри была гордостью города, могла поддержать разговор на любые темы, пела и танцевала, как апсары, дочери Неба, находящие себе любовников среди богов и очень богатых людей. К сожалению, любовь апсар была продажной. Причем нередко заказы проплачивали боги, чтобы унять благочестивых святых мудрецов, поднявших до небес нормы благочестия и уровень аскетических радений.

Единственно кому, со страстью танцуя, апсары отдавали свой изысканный и утонченный эротизм, — это небесным (что не обязательно) хореографам.

Прочитав записку от Бхадри, Мринала в сердцах воскликнул: «То ты говоришь, что у тебя нет времени, то — что у тебя есть время!»[80] Служанка, которой помыкала куртизанка, решила ей навредить и выложила Мринале все как есть: «Неправда, что у нее не было времени. Она надела свою одежду и украшения и вступила в связь с другим мужчиной»[81].

Обманутый любовник вызвал Бхадри с помощью служанки в сад и, не слушая с ее стороны оправданий, в приступе гнева одним ударом меча убил красавицу. Служанка исторгла душераздирающий вопль, на который сбежались люди, и, по-видимому, потеряла сознание. Не мешкая ни секунды, Мринала скрылся с места убийства, а свой окровавленный меч бросил у входа в хижину Гаутамы.

Сбежавшиеся к хижине люди, требующие немедленного отмщения за безжалостно убитую гетеру, быстро обнаружили меч, скрутили бедного Гаутаму и привели его к местному правителю. Служанка и мудрец Асита не могли быть свидетелями по столь серьезному делу. Это запрещали судебные законы индусов, ведь девушка принадлежала к низшему сословию слуг, а Гаутама — к высшему жреческому сословию. Что касается мудреца Аситы, то согласно тем же законам суд не принимал во внимание показания людей бедствующих и отрешенных от мирских уз. К ним относились также цари, ремесленники и актеры.

Царь не утруждал себя разборкой этого дела. Автор с иронией замечает: «Поскольку цари обычно безрассудны, то этот царь приказал посадить его на кол»[82]. Из дальнейшего следует, что царем в то время был Бхарадваджа, родной брат Гаутамы. Странно, что он не признал родного брата, а тот не напомнил ему о себе. Решение о мучительной казни оформили царские министры. Надо сказать, что в Индии к казнокрадам, насильникам и детоубийцам чаще всего применяли казнь пробития колом. Она заключалась в протыкании колом грудной клетки преступника. Подобным образом обычно казнили женщин. На этот раз для Гаутамы был выбран наихудший вариант — его посадили на обструганный и вбитый в землю кол, направляя его в анальное отверстие, предварительно смазанное жиром.

Из всех видов казней, которые придумал человек, эта — одна из самых жестоких и притом унизительных, поскольку совершается прилюдно. Первое упоминание о ней относится к началу II тысячелетия до н. э.

Из Азии она пришла в христианскую Европу. Там ее использовали несколько веков с такой частотой и в таком массовом порядке, словно она была неотъемлемой частью христианской литургии. Ее основной смысл заключался в продлении на многие часы невыносимых мучений посаженного на кол человека и в устрашении народа безобразным видом казни. Особенным пристрастием к ней отличался валашский господарь Влад Дракула, получивший от современников прозвище Цепеш — кол. Поддерживать в людях разными изощренными способами страх и трепет перед властью считалось основной обязанностью правителей.

Особенно отвратительно выглядело применение этого вида казни в отношении женщин.

В религиозном смысле казнью сажания на кол уничтожался соразмерный порядок функционирования внутренних органов тела, созданный божественной природой. Нарушалась его нормальная жизнедеятельность. Человек уничтожался как прекрасное творение Бога, словно был недостоен своего Создателя, и через немыслимые страдания искупал тяжесть своего преступления, «возвышал» свой падший дух. Конечно, более наглядной была казнь через четвертование или колесование, однако она довольно быстро приводила к смерти жертвы.

Совет древнегреческого мыслителя и тирана Периандра Коринфского долгое время не был услышан ни на Западе, ни на Востоке: «Кто хочет править спокойно, пусть охраняет себя не кольями, а общей любовью».

Страдания Гаутамы описывать не буду. Чтобы в меру своих сил облегчить их, мудрец Асита подошел к месту казни.

Интересен и драматичен диалог между Аситой и Гаутамой. Асита спросил: «Что это, сын мой?» Гаутама сказал: «Что это, как не карма!» «Ты не нарушил своих обетов?» — спросил святой мудрец. Гаутама ответил: «Тело ранено, но не ум». «Как мне поверить в это?» — воскликнул святой мудрец. Гаутама сказал: «Вот клятва: если только тело мое ранено, но не ум, пусть кожа упадхьяи станет золотого цвета!»[83]

Как только он с трудом прошептал эти слова, кожа Аситы окрасилась в золотистый цвет от пальцев ног до самого лба, словно солнце, клонившееся к закату, подтвердило правдивость сказанного мучеником.

Для непосвященных загадочны слова Гаутамы: «Что это, как не карма!» Что же такого ужасного совершил оказавшийся посаженным на кол ученик святого мудреца? За какое преступление его, явно невиновного, подвергли мучительной казни? Оказывается, он расплатился сполна за жестокость, которую проявил в прежней жизни по отношению к комару. Он насадил его на острие иголки, а теперь испытал на себе те же мучения, которыми он ради забавы подверг крошечное и беззащитное насекомое.

Асита стоял близко к Гаутаме и наблюдал, как тот угасает. Последний диалог Гаутамы и Аситы по своей драматичности не уступает великим древнегреческим трагедиям.

Гаутама спросил: «О упадхьяя! Каково будет мое следующее перерождение?» Святой мудрец ответил: «О сын мой! Брахманы утверждают, что без потомства никто не может обеспечить хорошее перерождение. Осталось ли в тебе достаточно сил, чтобы породить сына?» Гаутама ответил: «Я страдаю от смертельной боли, как я соберу силы?»[84]

Асита сосредоточился на этой неприятной мысли. Его седые брови чуть ли не срослись, сомкнувшись друг с другом, и тут же ослепительная молния зигзагообразным серпом взрезала небо. На Гаутаму, окончательно теряющего силы, обрушились ветер и потоки дождя. Они остудили его тело, из которого с кровью излились две капли семени. Вскоре Гаутама скончался. Чудодейственным образом эти капли оформились в два больших яйца. Закатное солнце, как прилежная птица, согрело их своим теплом. Яйца лопнули, сначала первое, потом второе. Из них вышли два ребенка мужского пола и скрылись в зарослях сахарного тростника.

Далее в предании говорится: «Придя снова, святой мудрец обыскал окрестности. Увидев скорлупу яиц, он осмотрелся и нашел двух мальчиков в зарослях сахарного тростника. Он признал в них детей Гаутамы и забрал в свой дом, дал им молока и вырастил их. Поскольку они родились от солнечных лучей, они стали известны как сурьявамша, или солнечный народ. А поскольку они были сыновьями Гаутамы, то это имя стало их родовым именем. Поскольку они родились из его собственного тела, их назвали Ангираса — имя легендарного риши. А поскольку их нашли в зарослях сахарного тростника, они стали известны как Икшваку (санскр. икшу — сахарный тростник). Когда царь Бхарадваджа умер, не оставив сыновей, министры собрались на совет, обсуждая, кого поставить царем. Кто-то сказал, что следует поставить царем старшего брата. Они предстали перед святым мудрецом Аситой и спросили его, где Гаутама. Святой мудрец сказал: „Вы убили его!“ Они ответили: „Мы даже не видели его! Как мы могли убить его?“ Святой мудрец ответил: „Я заставлю вас вспомнить!“ И, молвив это, он рассказал им всю историю»[85].

Министры поставили царем старшего из детей — того, кто первым вышел из яйца. Вскоре он умер и трон унаследовал младший брат.

От этого младшего брата Икшваку пошел род шакьев, справедливо отнесенный по необычным особенностям рождения близнецов к Солнечной династии.

Вот такая захватывающая криминальная история с полусчастливым концом была изложена в Синей летописи. Нетрудно увидеть в ней смысловое расхождение с другой, уже рассказанной мною историей — с легендой о риши Гаутаме. С тем божественным мудрецом, который безжалостно, понуждаемый исключительно старческой ревностью, оскопил главного ведийского бога Индру. Почему меня привлекла вторая легенда, ведь ее удаление по времени от племени шакьев огромно? Отвечаю: своей плакатной прямотой, без обиняков высказанной мыслью, что род шакьев пошел от праведника и мученика.

Доброго, поразительно доверчивого, расположенного к людям человека облыжно обвинили в том, чего он не совершал. Он претерпел на колу неимоверные страдания и все-таки сумел между угасающей жизнью и стремительно приближающейся смертью продолжить себя в двух сыновьях. Благодаря тому, что солнце принимает участие в создании его рода, появление и уход Гаутамы Будды в Паринирвану предопределены внеземной благодатью. Само появление Первоучителя закономерно, а его доктрина — путь к искуплению страданий первопредка. Страдание — начало и конец жизни в ее земных параметрах. Оно основа основ того будущего, право на которое у людей нравственно безупречных, в чьих действиях точка отсчета — сострадание.

В этой неординарной истории о трагической кончине Гаутамы-первопредка кому-то покажется сомнительным видеть параллель с обрядом очищения смертью на Голгофе одного из разбойников и обретения вечной жизни, но прямая связь, на мой взгляд, с христианским мифом в ней все-таки присутствует.

Тибетский монах новым поворотом сюжета в этом рассказе объясняет главный смысл Просветления Сиддхартхи Гаутамы. Чтобы понять приведшую его к этому состоянию причину, обратимся к Оливье-Морису Клеману (1921–2009). Французский богослов, историк, профессор Свято-Сергиевского православного института в Париже писал: «Любая цивилизация разрывается между двумя возможностями: с одной стороны, это стремление вернуться в рай через праздник, через искусство и развлечение, через бескорыстное восхищение природой. С другой стороны, это работа, это гуманизация материи мира и превращение ее в единое тело всего человечества»[86].

Гаутама Будда в своей деятельности по «гуманизации материи мира» достиг впечатляющих результатов. По преданию, бог Кришна (одна из аватар, нисхождение на землю бога Вишну) преподнес Первоучителю в качестве признательного дара боевое знамя (санскр. — дхваджа). Ведь он был колесничим у одного из пяти братьев Пандавов, полководца Арджуны, во время Великой битвы между ними и двоюродными братьями Кауравами на поле Куру — Курукшетре. Это знамя во время сражения находилось на колеснице за спиной полководца. Оно, как верили, непременно приводило к победе. Такой стяг часто выглядел устрашающе, чтобы вселять ужас во врагов. Это могла быть отрубленная человеческая голова, насаженная на пику, или содранная с человека кожа в кровавых подтеках, укрепленная на древке.

Бхагавад-гита, всемирно известный текст индийской культуры, входит в шестую книгу эпоса Махабхарата и содержит беседу между Кришной и Арджуной. Профессор С. Д. Серебряный в статье Многозначное откровение Бхагавад-гиты раскрывает систему аргументов со стороны бога Кришны, которая содержится в его «разъяснительной беседе» с Арджуной: «Содержание этой беседы — своего рода „божественное откровение“: Кришна „открывает“ Арджуне, что он, Кришна, на самом деле — Высшее Божество, исток и опора всего сущего. По ходу беседы Кришна объясняет Арджуне устройство мироздания, а также место в нем и задачи человека. В частности, выясняется: мироздание божественным промыслом устроено так, что Арджуна должен идти в бой и убивать своих родственников и учителей»[87].

В контексте буддийских идей передача Кришной боевого знамени Будде означает признание богом своей неправоты в том, во что он сумел убедить Арджуну. Вот почему знамя от Кришны по своему виду в буддийской иконографии отличается от боевого. Оно представляет собой условную цилиндрическую многоярусную композицию. Это один из восьми символов буддизма у тибетцев, свидетельствующий, что Гаутама Будда силой убеждения и бескровными средствами взял верх над невежеством и смертью. Так говорит предание, предвосхищая события, которых многие тысячелетия ждет и, надеюсь, когда-нибудь дождется человечество.

К другим символам относятся: Благой Зонт, чье назначение — укрыть сознание от знойного жара омрачений, и в то же время он защищает живые существа от болезней, губительных сил, препятствий и страданий.

Золотые рыбки обозначают счастье, неожиданность и свободу в движении.

Драгоценный сосуд — символ долгой жизни и процветания.

Лотос — воплощение чистоты, цветок, рожденный из грязи и оставшийся незапятнанным, означает собой непривязанность к миру рождений, смертей и новых рождений, хотя и находится в нем.

Белая раковина с завитком, повернутым вправо, символизирует распространение учения Будды в мире и пробуждение от сна неведения; бесконечный узел, который не имеет конца, представляет взаимозависимость всех явлений и живых существ во Вселенной.

Колесо Дхармы, его непрерывное вращение означает непрекращающуюся проповедь учения Будды в мире, несущее освобождение всем живым существам.

Наконец пришло время рассказать о важнейшей особенности индусского и буддийского мироощущения. В различных своих ипостасях одно и то же живое существо переживает глубочайшие свои падения и высочайшие взлеты. Человек в индуизме и буддизме, как актер, талант которого настолько огромен, что он убедительно и достоверно играет любую социально-психологическую роль, предложенную ему главным драматургом и режиссером — его Кармой. С одной только поправкой: высшее состояние Будды позволяет человеку, достигшему состояния Просветления, помнить все, что он когда-либо совершил в круговороте рождения и смерти в мирах, ограниченных кармой. Теперь карма над ним не властна, граница между злом и добром для него не размыта, а четко определена. Он, достигнув высшей непогрешимости, не способен совершить что-то преступное и неблаговидное.

Об этом даре проецирования, до полного отождествления, другого сознания на себя, о возможности чувствовать состояние энергетических тел окружающих и сопереживать жизни далеких предков размышлял Иван Алексеевич Бунин в «Освобождении Толстого»: «Некоторый род людей обладает способностью особенно чувствовать не только свое время, но и чужое, прошлое, не только свою страну, свое племя, но и другие, чужие, не только самого себя, но и ближнего своего, то есть, как принято говорить, „способностью перевоплощаться“ и особенно живой и особенно образной (чувственной) „памятью“. Для того же, чтобы быть в числе таких людей, надо быть особью, прошедшей в цепи своих предков долгий путь многих, многих существований и вдруг явившей в себе особенно полный образ своего дикого пращура со всей свежестью его ощущений, со всей образностью его мышления и с его огромной подсознательностью, а вместе с тем особью, безмерно обогащенной за свой долгий путь и уже с огромной сознательностью»[88].

Земное бытие в бесконечных своих метаморфозах требует от живых существ, особенно от человека, стойкости во всех его искушениях и усердия в достижении благой цели — состояния нирваны.

Разнообразны облики Гаутамы Будды в его прежних рождениях. Не обязательно он появляется в образе человека, в большинстве случаев царского происхождения. Случается, что он предстает в виде божества, или дикого зверя, или даже дерева. Предания сохранили свидетельства о многих его метаморфозах. Буддисты испытывают одинаковый интерес ко всем предыдущим воплощениям Первоучителя, которых насчитывается пятьсот пятьдесят. Напомню, чтобы достичь состояния Будды, требуется прожить множество жизней.

Расскажу о некоторых поучительных историях, которые в большинстве буддийских сект воспринимаются буквально.

Рассказ о чаше, полной масла, начинается со своеобразного зачина — с сутры о деревенской красавице.

«Сказал Всеблагой монахам: „Вообразите себе, братия, огромную толпу народа, вопящую: ‛Смотрите: деревенская красавица идет! Деревенская красавица!’ Подбегают все новые и новые люди и, вторя толпе, поют сладчайшие хвалы этой деревенской красавице. ‛Ах, как замечательно она танцует и поет!’ — громко кричат они, и на их крики собирается еще большая толпа. Представьте себе, братия, что приходит некий мужчина, любящий жизнь и ненавидящий смерть, стремящийся к наслаждениям и отвергающий страдания, и ему говорят: ‛Вот тебе, приятель, чаша, до самых краев полная маслом. Ты должен пройти с ней через все это великое скопление народа, мимо деревенской красавицы. За тобой по пятам будет идти человек с обнаженным мечом в руке, и, если хоть капелька выплеснется из чаши, он тотчас же снесет тебе голову с плеч’. Как вы, братия, думаете: будет ли этот мужчина неосмотрителен, или же он осторожно понесет эту полную масла чашу?“ — спросил Учитель. „Разумеется, он будет соблюдать осторожность, почтенный“, — ответили ему монахи. „Так вот, братия, — молвил Учитель, — я вам привел наглядный пример, чтобы вы как следует уразумели то, что я вам хочу сказать. Суть, братия, вот в чем: чаша, до краев наполненная маслом, олицетворяет сосредоточенность сознания на том, что тело — только собрание частей, оно — бренно. А из этого следует, братия, что у живущего в этом мире все мысли должны сосредоточиться на таком представлении о теле. К этому нужно стремиться неукоснительно. Об этом должно вам помнить, братия“»[89] (пер. с пали Б. А. Захарьина).

Монахи, услышав от Первоучителя эту историю о нерасплесканной чаше, усомнились в правдивости происшедшего. Им было не понять, как мужчине, в расцвете сил и к тому же не чуждому радостей жизни, удалось устоять перед красавицей и разок-другой на нее, хотя бы исподтишка, не взглянуть. Они по своему легкомыслию не смогли глубоко осознать, что близость палача — достаточно веская причина, заставившая мужчину с чашей проявить на время благоразумие и обуздать свои похотливые мысли.

Возникла необходимость предоставить монахам броскую и красочную иллюстрацию пагубных последствий неведения, приводящих людей к ужасной и бесславной смерти. Речь шла о тех глупцах, кто сосредоточивался на суетном и преходящем в ущерб основной цели буддийского монаха. А цель эта состоит в достижении состояния высшего блаженства — нирваны.

Первоучитель, закончив преамбулу рассказа, приступил к изложению его основной части о том, как он в предыдущей своей жизни избежал чар женщины и обрел нирвану.

В одной из предыдущих жизней Гаутама Будда был бодхисаттвой (палийский вариант: бодхисатта) и жил в городе Бенаресе в те стародавние времена, когда на престоле находился царь Брахмадатта. Он был сотым, самым младшим сыном царя. При дворе его отца находилось несколько Паччекка будд, то есть тех достигших Просветления монахов, кто открыл истину, но никого не обучил. Они кормились при царском дворе, и будущий Гаутама Будда относился к этим святым людям с большим почтением. При каждом удобном случае он оказывал им всяческие услуги. Царевича между тем постоянно беспокоила одна мысль: займет ли он когда-нибудь царский престол? Понятно, что ему, как младшему сыну, такая перспектива казалась маловероятной. Но, подумал он, может быть, мне улыбнется удача где-нибудь на стороне, в другом городе? Царевич решил при подходящем случае поговорить об этом с Паччекка буддами. Как только они появились во дворце, он оказал им всяческие знаки внимания, набрал в кувшин воды, вымыл им ноги и насухо их вытер, после чего изложил суть дела. Вот что ему поведали Паччекка будды:

«В этом городе, царевич, тебе не царствовать. За двадцать сотен йоджан отсюда, в стране Гандхара, есть город Таккасила (санскр. — Такшашила. — А. С.), там ты и воссядешь на трон, если сможешь добраться туда за семь дней. Дорога туда проходит через большой лес, опасный для путников. Если обходить его кругом — выйдет целая сотня йоджан, а идти напрямик через лес — всего пятьдесят йоджан. Лес этот называется Лесом Демонов. Живут там яккхини (санскр. — якшини. — А. С.). Своей чародейской силой они создают у дороги волшебные деревни с постоялыми дворами. Под навесами из пестрой ткани, затканной золотыми звездами, яккхини ставят изукрашенные драгоценными каменьями ложа с откинутыми пологами дивных расцветок. И, надев на себя украшения, достойные небожительниц, из таких постоялых дворов они сладкими речами зазывают прохожих. „Ты очень устал, — говорят они путнику, — зайди же сюда, присядь ненадолго, испей воды, а потом пойдешь дальше“. Всех, кто поддался на их уговоры, они усаживают на ложе рядом с собой и неотразимой своей красотой и чарами разжигают в них желание. Лишь только эти несчастные, терзаемые страстью, соединяются с яккхини, те умерщвляют их и, пока еще хлещет теплая кровь, пожирают»[90] (пер. с пали Б. А. Захарьина).

О том, что в Индии во времена Гаутамы Будды и значительно позднее существовало обычное (наряду с ритуальным) людоедство, можно понять по следам, какие оно оставило в образах не только ракшасов, но и якш, а также их женских ипостасей — яккхиней[91]. Якшами и якшинями называют на языке пали духов природы. Согласно древнеиндийским преданиям, они проживали в гималайских долинах, заросших густыми лесами. Некоторые из них были вполне миролюбивы по отношению к людям, но были и такие, кто предпочитал всем яствам человечину и охотился в лесах на потерявших осторожность путников. По преданиям, относящимся к раннему буддизму, эти каннибалы (в основном в мужском обличье) были большей частью перевоспитаны в вегетарианском духе и охраняли Учение и храм от злых духов.

Перейду к дальнейшим событиям, в центре которых царевич-бодхисаттва и яккхини. Царевич перед уходом из дворца попрощался с матерью и отцом, уведомив их, что идет в Таккасилу (Такшашила. — А. С.), чтобы там, как он надеялся, взойти на царский престол. Пять человек из его ближайшего окружения захотели пойти с ним. Он сразу отклонил их предложение, понимая, какая опасность ждет людей в дороге. Но они все-таки настояли на своем.

Перед тем как отправиться в путь, царевич попросил Паччекка будд, помимо добрых слов, снабдить его оберегом. Им оказались данные ему нить и горсть песка. Как только царевич с друзьями углубился в лесную чащу, они увидели прелестниц-яккхиней, сидящих под навесами и завлекающих путников. От них исходило такое пленительное и обольщающее очарование, что ноги сами собой направляли мужчин прямо в их объятия. Царевич заметил, как один из его друзей замедлил шаг и остановился. Во все глаза рассматривая одну из лесных дев, он чуть было не свернул себе шею. Царевич тут же напомнил ему, какая его ждет судьба. Однако не в его силах было остановить охваченного похотью человека. Не было ужаснее и безнадежнее фразы, которую, как заклятие, произнес этот несчастный: «Пусть будет, что будет!» Услышав подобное признание в собственном безволии и потворстве вожделению, царевич в который раз убедился, что люди безрассудной верой в предопределенность своего будущего освобождают себя от ответственности за свои поступки и, соответственно, выкидывают, как устаревший предрассудок, мораль из своей повседневной жизни.

Потеряв первого спутника, он и вместе с ним оставшиеся четыре человека продолжили путь в Такшашилу. За своей спиной они услышали хруст костей их товарища — как только яккхини позволила ему соединиться с ней в любовном порыве, его жизнь тут же закончилась. Нет необходимости описывать гибель оставшихся четырех приятелей царевича, также оказавшихся некрепкими духом. Скажу только, на каких человеческих страстях и слабостях подловили их ненасытные молодые ведьмы. Следующей жертвой стал меломан, готовый распроститься с жизнью, лишь бы услышать божественную мелодию. Затем такая же участь постигла любителя благовоний и ароматных снадобий, а также чревоугодника. Последним демоницами был съеден лежебока, услаждавший свое тело мягчайшей и просторной постелью с пуховыми одеялами и подушками. Царевич продолжил в одиночестве свой путь в Такшашилу. За ним увязалась наглая и неугомонная яккхини. Она решила не отступаться, пока не съест его с потрохами. На этот раз она следовала за ним как тень и представлялась встречным людям его женой, от которой он якобы отказался. Эта людоедка даже приняла облик беременной женщины. Через день она разродилась дитем. С ребенком на руках эта притворщица вызывала своим несчастным видом сострадание со стороны встречных людей. Через какое-то время ребенок так же неожиданно исчез, как и появился. Однако бодхисаттва с его святостью был явно ей не по зубам. Так они дошли до Такшашилы. Царевич остановился на постоялом дворе для паломников, а его нежеланная спутница, остерегаясь святого места, встала у ворот. То ли от постигшей ее неудачи с царевичем, то ли от ярости на весь белый свет, она расцвела, как болотный аир в конце мая.

В тот день царь Такшашилы проезжал на слоне в свои цветущие сады мимо постоялого двора. Он увидел скучающую у ворот красавицу и велел вознице остановиться. Царь послал слугу узнать, замужем она или нет. Хитрая яккхини подтвердила, что она замужем, муж находится на постоялом дворе. Услышав эту ложь, царевич вышел за ворота и объяснил царю, что перед ним стоит не его жена, а демоница-людоедка, сожравшая со своими товарками его пятерых спутников. В ответ на эту правдивую речь царевича яккхини заявила, что все мужчины в гневе несут всякую чушь, а что говорят, сами не знают.

Царь рассудил, что попавшаяся ему на глаза красавица — женщина ничейная, а раз так, то по праву сюзерена принадлежит ему. Ведь он как-никак царь, и все бесхозное в городе находится исключительно в его собственности! Яккхини уселась на слоне за спиной монарха, крепко обхватив его двумя руками. Слон торжественно, легкой поступью обошел город и вернулся к воротам дворца. Самозванку поместили в покоях старшей жены царя.

Вечером царь ждал ее на пышном ложе. Яккхини, накормленная, умащенная мазями с запахом орхидеи и лилии, в легких шелковых одеждах явилась к царю и прилегла рядом с ним. Царь набросился на нее с такой ненасытностью, словно постился целый месяц. Они провели немало времени, изнуряя друг друга в пагубной страсти. Обессилевший царь уже было собрался крепко уснуть, как вдруг услышал рыдания отвернувшейся от него притворщицы. На его вопрос, что ее так расстроило, вероломная яккхини принялась жаловаться на отношение к ней живших при дворе женщин. Заливаясь слезами, она говорила о насмешках в ее адрес. Она жаловалась легковерному царю на неуважение к ней придворных и его жен. Они якобы заявляют о ее безродном происхождении и называют побродяжкой. Разжалобив царя, яккхини перешла в наступление и потребовала власти над всем царством и права творить в нем все, что ей заблагорассудится. Когда же влюбленный в нее монарх объяснил, что он не настолько всемогущ, как ей представляется, она согласилась ограничить свою власть внутренними покоями дворца. Всем известно, что влюбленный мужчина теряет разум. Так и царь согласился выполнить, как ему казалось, безобидные причуды взбалмошной красавицы. Чем это закончилось, нетрудно догадаться. Яккхини, когда царь уснул, отправилась к себе в лес и привела во дворец целое полчище яккхов. Ими было съедено все живое, включая царя, его жен, детей, кур и собак. Когда наутро люди увидели, что дворцовые ворота заперты, они заподозрили что-то неладное и подняли шум. Взломав ворота и войдя внутрь дворца, они обнаружили горы обглоданных костей — все, что осталось от его обитателей.

В это время царевич оставался на постоялом дворе. Он посыпал свою голову песком, полученным от Паччекка будд, перевязал волосы заговоренной нитью и с мечом в руках дожидался, когда взойдет солнце. Собравшиеся горожане очистили дворец от костей, отмыли его от крови и вспомнили, что молодой человек с постоялого двора предупреждал царя, что красавица вовсе не его жена, а кровожадная яккхини. На общем сходе горожане решили, что лучше царевича им царя не найти.

Такова поучительная история о том, что не нужно разменивать свою жизнь на разные глупости, потворствуя низменным инстинктам, уводящим в сторону от благородной и достойной цели. (Пересказ сделан по переводу Б. А. Захарьина «Джатаки о чаше, полной масла».)[92]

Из буддийских преданий мы знаем, что в одном из своих перерождений Гаутама Будда был черепахой, на своем панцире доставившей к берегу моряков, потерпевших кораблекрушение. Он воплощался также в образах слона, льва, рыбы, оленя и обезьяны. Расскажу коротко историю о слоне. Воплотившись в это мудрое и благородное животное, Будда, чтобы угодить одной завистливой женщине, спилил свои огромные бивни. В свою очередь она в одном из своих последующих перевоплощений стала его ученицей и даже достигла святости.

Но это все благородные поступки Первоучителя, совершенные им в предыдущих рождениях. Оказывается, существовали и проступки, о которых лучше не вспоминать. Незадолго до своей Паринирваны Будда Шакьямуни рассказал о них ученикам со смирением и сострадая жертвам. Он исповедовался перед общиной в совершенных смертных грехах. Таково было требование нравственного закона.

По его признанию, случилось все это во времена, когда он проживал жизни эгоистичных и невежественных людей. Именно тогда за ним тянулась целая вереница преступлений и всяких неблаговидных дел. Например, он, желая получить наследство, убил своего единокровного брата. На его совести еще одно убийство, совершенное, когда он был купцом по имени Архадатта. Его полный товарами корабль из зависти пытался потопить разорившийся купец. Пришлось его убить. Он был в разных рождениях и подлым Мриналой, об этом человеке я уже рассказывал в связи с убийством гетеры Бхадри, и облыжно обвиненным юношей Гаутамой. Впрочем, в тот раз, правда за другое преступление, Мриналу все-таки казнили. А в следующем рождении он явился в образе брахмана и подстрекал толпу к насилию против архатов. Когда-то он воплотился в Бхарадваджа и приложил немалые усилия, чтобы клеветническими слухами очернить своего брата Гаутаму, праведника и архата. Однажды он родился врачом по имени Тиктамукха и не оказал помощь больному ребенку, который по его вине умер. Ведь у отца малыша не было денег, чтобы ему заплатить.

Смысл этой исповеди Гаутамы Будды был прост, как никогда: карма всемогуща, от нее не спрячешься и не откупишься.

Откуда у авторов буддийских Писаний эти незамысловатые и большей частью криминальные сюжеты? Разумеется, они взяты из повседневной жизни и, как правило, из жизни не только обычных людей, но большей частью — знатных. Несмотря на присутствие в рассказанных историях разнообразных социальных типов, у читателя складывается впечатление, что все эти странные существа не живут всей полнотой бытия, а машинально, по инерции совершают какие-то преступные или, наоборот, благородные действия. Клубок чудесных происшествий вокруг них словно убеждает, что перед нами куклы, олицетворяющие ходячие прописные истины. Однако думать так — заблуждение. На мой взгляд, в этих рассказах содержится, с одной стороны, неутешительный вывод о бессмысленности сопротивляться с помощью насилия общественной несправедливости, а с другой — целостная и убедительная программа, как буддийскому монаху сохранить себя и укрепиться на благом пути, не свернуть с него. В этой позитивной программе главные составляющие концепции метемпсихоза — карма, пустотность и нирвана.

Сложившуюся земную ситуацию по-буддийски бесстрастно сформулировал Генри В. Миллер: «Каждый пласт общественной жизни пронизан ложью и фальсификацией. Что выживает, поддерживается, защищается до конца, так это ложь»[93].

Намерением Гаутамы Будды или авторов буддийских Писаний было убедить членов общины не тратить усилия на цель, которая по существу иллюзорна или недостижима.

У индусов карма ограничивает свободу воли человека. У него есть право выбора, что влияет на качество будущей жизни, но его поступки и мысли из предыдущего вида существования отягощают или, наоборот, облегчают борьбу за выживание и определяют новый природный и социальный статус. Для буддиста карма — это сила или энергия, порождаемая мыслями, словами и делами[94].

Но вот наступило время выбираться из хитроумного капкана сансары и кармы как-то иначе, чем предлагала древнейшая традиция. Буддизм дал свой рецепт, как избавиться от перерождений. Единственный путь к этой цели — полный отказ от прежних предубеждений и необходимость сосредоточенного мышления. Самой революционной идеей было представление о священной пустоте, пустотности (санскр. — шуньята).

В Махаяне (Великая, Большая колесница) шуньята — центральная философская категория. Она является, «во-первых, символом неописуемого абсолютного единства реальности, во-вторых, понятием, передающим значение всеобщей относительности, обусловленности, взаимосцепленности мироздания, отсутствия в нем какой бы то ни было самостоятельной, независимой сущности, и, в-третьих, объектом высших практик медитации»[95].

В Палийском своде, в раннебуддийской традиции Хинаяны (Малая колесница) шуньята «обозначает отсутствие вечной души в индивидах и нетленных начал во Вселенной» [96].

Как повествует буддийское предание, свое учение на небесах Тушита проповедовал бодхисаттва Сантушита. Перед этим воплощением он был милосердным и сострадательным земным царем Вессантарой, который долго царствовал на радость своим подданным. Однажды произошло нисхождение Сантушиты на Землю в обличье белого слона с шестью бивнями. Затем он вошел в правый бок (бедро) своей будущей матери и растворился в ней, в результате чего переродился Сиддхартхой Гаутамой, чтобы окончательно покинуть мир страстей в облике Будды Шакьямуни. Там же, на небесах Радости, находится и ждет своего часа бодхисаттва Майтрейя, Будда Грядущего, преемник Будды Шакьямуни.

Майтрейя рассматривается буддистами в своих двух неразделимых ипостасях: как бодхисаттва и как Будда Грядущего. Он единственный бодхисаттва, который признается всеми направлениями буддизма.

Всегда стоит помнить, что Будда не растекался «мыслию по древу», как поступали многие его последователи, охватывая неохватное. Вспомним, что он говорил: «Я учил одной и только одной вещи — это страданию и преодолению страдания».

С помощью метода, предложенного Первоучителем, как убеждены буддисты, каждый человек может наполнить себя энергией и жизненной силой.

Вступление в буддийскую жизнь обязывает сделать объектом сосредоточения собственный ум, накопивший опыт прожитых лет — страдание.

Бодхисаттвы, как убеждены буддисты и о чем я только что писал, помнят события, происходившие с ними во многих предыдущих рождениях. Но поможет ли это знание не зависеть от внешних обстоятельств, приблизиться к совершенству и истине? Не приведет ли углубление в себя к полному отчуждению от людей и дезинтеграции собственной личности?

В Интернете я случайно обнаружил авторский блог Николая Перова «Саморазвитие и самосовершенствование». Это молодой человек 1996 года рождения, окончивший в 2013 году московскую школу. Он доступным языком объясняет, чем, по его мнению, учение основателя буддизма полезно современному человеку.

Мне понравилась точность, с которой формулирует свои мысли двадцатилетний юноша. Не могу отказать себе в удовольствии их процитировать: «Для Будды феномены его ума, его внутренняя реальность, его страдание были такими же реальными, как дерево, под которым он сидел. Вместо того чтобы изучать свой ум извне, он заглянул внутрь при помощи своего рафинированного, очищенного в медитативном сосредоточии восприятия. Это не было каким-то откровением свыше или шаманистским опьянением транса. Напротив, его видение проблемы было предельно ясным, а рассудок предельно трезвым. Эта та степень трезвости, которая достигается только упорными и долгими практиками. Он увидел, что за проблема существовала внутри его, почему она появляется, можно ли ее решить и как это сделать. И этот опыт не был каким-то абстрактным и глубоко трансцендентным существующей реальности, его может обрести каждый. Любой человек может достичь состояния Будды и проверить, прав был Сиддхартха в своих выводах или нет»[97].

Остается к этим доводам о полезности для современных людей учения Гаутамы Будды добавить пробуддийское соображение Генри В. Миллера, что «полное освобождение человека достигается только за счет полного и окончательного приятия всего сущего»[98].

Это сущее Первоучитель принял не с распростертыми объятиями, а с болью в сердце. Оно образовалось в результате людских страстей, эмоций и пагубных привычек. За неимением чего-то другого он признал его единственно реально существующим в своей пустотности. Не парадоксально ли, что приняв за данность то, что препятствовало его духовному раскрепощению, он добился полного освобождения? Вовсе нет. Если бы он посчитал это сущее эфемерным или побочным продуктом чего-то метафизического, он не смог бы так глубоко заинтересоваться им, изучить и описать с впечатляющей убедительностью свободного в своих исканиях художника и мыслителя. Не смог бы заглянуть в свое сознание, разбудить свои спящие серые клеточки и понять, что всему сущему, казалось бы непоколебимому и вечному, все-таки найдется альтернатива.

Гаутама Будда, приняв сущее как данность, отделился от него, насколько это представлялось возможным. Создание им общины (сангха) по типу монашеского ордена представляло появление альтернативного пространства и гарантию уединенности и свободного мышления в коллективе, живущем нравственными идеалами. Ведь в мире людей сущее обозначало растлевающую среду и не содействовало утверждению в человеке добрых начал.

После Просветления Гаутама Будда отмежуется от ведийской ритуальной учености, но не от мудрости Вед и от многих последующих их толкований. Первоучитель не считал жреческое сословие выше всех других сословий. Тем более он не наделял его, как представляющее интересы богов и исполняющее их волю, статусом неприкосновенности.

В истории религии подобные ситуации возникают постоянно. Вспомним, например, Мартина Лютера (1483–1546). Подумать только, целая вечность отделяет этих людей друг от друга! Но сколько общего в их судьбе! Проведу некоторые параллели между биографиями и деятельностью Гаутамы Будды и Мартина Лютера. Через Реформацию в Германии, хорошо известную у нас, проще объяснить и определить сущность малопонятного для многих людей, очень от нас удаленного духовного движения в Индии.

Обращаю внимание на общие черты, характерные для поведения и причин бунта Гаутамы Будды и Мартина Лютера — создателя христианской церкви нового типа. Перечислю некоторые из них. Первоначальное испытание себя суровым аскетизмом и отход от него. Безоглядная тяга к исследованию внутренних духовных состояний. Осознание греха везде и во всем. Преодоление своего эго. Реакция на засилье священства во всех сферах жизни и его ничем не ограниченное стяжательство. Переосмысление форм благочестия. Создание новых общин на нравственных и моральных основах.

Руководитель Центра по изучению религии Института Европы РАН Роман Николаевич Лунгин, характеризуя Европейский протестантизм, обращает внимание, что в нем была нужна не церковь, а община верных, был нужен приход, и именно это и было церковью. Он отмечает успешную работу протестантских священников с группами социального риска, со всеми обездоленными, с инвалидами, особенно — с наркозависимыми и алкозависимыми[99].

Как все эти характерные черты протестантского движения напоминают те же самые попытки Гаутамы Будды помочь выброшенным из общества людям обрести уважение к самим себе и не пропасть ни за грош.

Гаутама Будда и Мартин Лютер отошли от светской успешной и перспективной карьеры и вопреки воле их отцов обратились к духовной деятельности. Один молодой человек ушел из дома — не захотел наследовать отцовскую власть над шакьями. Другой юноша бросил изучать юриспруденцию и стал монахом. Гаутаме Будде было двадцать девять лет, Мартину Лютеру — двадцать два.

Затем тот и другой начали проповедовать практически в одном возрасте и перед ограниченной аудиторией свои собственные взгляды. Гаутама Будда в 35 лет прочитал в Оленьем парке пятерым прежним своим товарищам по аскетической жизни первую проповедь о Четырех Благородных Истинах. Мартин Лютер в 34 года, почти через две тысячи лет после Гаутамы Будды, вывесил на двери Замковой церкви в Виттенберге свои касающиеся покаяния и индульгенций тезисы, которые предназначались для обсуждения в узком кругу духовенства. В настоящее время этот эпизод наглядной и современной формы протеста со стороны Мартина Лютера учеными не подтверждается и относится к апокрифам. Полагают, что он не прибивал свои тезисы гвоздями к церковным дверям, а разослал их авторитетным священникам. Основная суть его протеста состояла в том, что роль духовенства в качестве посредника между Богом и верующими слишком преувеличена. В действительности же священники должны вести себя скромнее и ограничиваться обязанностями наставников христиан. Духовенству не стоит присваивать прерогативы Бога, его роль — воспитание людей в духе христианской морали. К тому же его прямая обязанность — убеждать верующих в необходимости следовать правилам добродетельной жизни. Из всего этого следовало, что нет никаких особых причин боготворить священников.

Те же самые мысли за четыре века до Рождения Христова высказывал (без императивного пафоса) и утверждал своей деятельностью Гаутама Будда.

Гаутама Будда и Мартин Лютер были люто ненавидимы зарвавшимся духовенством, которое делало все возможное, чтобы сжить их со свету. Гаутаму Будду, о чем я расскажу в этой книге, срамили и поносили при всяком удобном случае и неоднократно пытались убить. Если бы не защита двух царей Магадхи и Кошалы, его земная жизнь закончилась бы намного раньше. То же самое можно сказать о Мартине Лютере. Недаром ведь он скрывался от козней папы римского в замке Вартбург, во владениях курфюрста Фридриха Саксонского. Не будь защиты курфюрста, его ждала бы смерть на костре, как злостного и нераскаявшегося еретика.

И наконец, Гаутама Будда и Мартин Лютер сделали при жизни то, чего хотели больше всего. Первоучитель на протяжении сорока пяти лет излагал свое учение на разговорных языках всем, кто хотел его слушать. С точки зрения древнеиндийских жрецов, вместе с другими живущими подаянием философами-монахами он совершил самое страшное преступление — «рассекретил» мудрость предков. Теперь все желающие могли послушать рассуждения на темы из Вед и упанишад, которые были прежде для них недоступны.

Мартин Лютер привел в замешательство римско-католический клир своим переводом на общепринятый немецкий язык полного текста Библии с латинской Вульгаты (лат. — Общепринятая Библия) в переводе блаженного Иеронима, официальной латинской Библии католической церкви того времени. Этим переводом, который занял у него 20 лет, с 1522 по 1542 год, он утвердил нормы общенемецкого национального языка. Было 18 переводов на немецкий язык, появившихся до перевода Лютера, но они изобиловали множеством огрехов. Например, опубликованная в Страсбурге первая полная немецкая Библия Иоганна Ментеля. В основу своего перевода Мартин Лютер «положил саксонский канцелярский язык»[100].

В отличие от них главное достоинство его перевода состояло в том, что он «переводил не слова, а смыслы»[101]. С 1534 по 1584 год было напечатано сто тысяч экземпляров — огромное количество для того времени. Библия Лютера «сильно повлияла на жизнь, людей, культуру, литературу и искусство»[102].

Что уж тут говорить о многовековом воздействии Гаутамы Будды и его учения на народы Южной и Юго-Восточной Азии!

Перефразируя первую часть высказывания Л. Н. Толстого в романе «Анна Каренина» и не забывая о второй его части, скажу: все исключительные личности похожи друг на друга. Гаутама Будда и Мартин Лютер были счастливы в окружении своих последователей и несчастливы, когда видели, как некоторые из самых преданных пытались превознести их до небес и превратить в идолов.

Само духовное движение в Древней Индии, в котором принимал участие Первоучитель, было по своему духу и смыслу не протестным, а протестантским в отношении верований, опирающихся на авторитет Вед. Гаутама Будда, как любой «протестант», о чем свидетельствует его повседневная и духовная жизнь, проявлял экстравагантность в своих мыслях и поступках.

Для сохранения и расширения своей общины Гаутама Будда был предупредителен и осторожен в отношении к сильным мира сего. Ему приходилось прибегать к уловкам и успешному лавированию в общении с царями — его покровителями и защитниками, налаживать связи с противоборствующими племенами.

Значительную роль в понимании того, что собой представляла эпоха Гаутамы Будды, сыграл учрежденный в Калькутте в 1861 году при содействии вице-короля Индии лорда Чарлза Джона Каннинга (1812–1862) Археологический надзор, первым генеральным директором которого стал Александр Каннингем.

В появлении в мире буддизма шотландца Александра Каннингема видны доказательства Божьего Промысла, который некоторые люди называют игрой случая. По вероисповеданию он был не буддистом, а пресвитерианином, принадлежал к Шотландской церкви. Своими археологическими находками и собственным энтузиазмом по восстановлению буддийских святынь этот человек привлек общественное внимание в странах Запада к тому времени, когда жил Гаутама Будда. Одновременно с его археологической деятельностью или чуть раньше были обнаружены в большом количестве буддийские Писания, неизвестные западным ученым. Начались переводы многих из них на английский, французский и немецкий языки. О том, как это произошло, — следующая глава.

Глава пятая. О первопроходцах, шагнувших в прошлое Индии и подтвердивших историческую правду

О шотландце Александре Каннингеме, откопавшем буддийские святыни и удостоенном королевой Викторией рыцарского титула, о его семье и соратниках, о его попытках вернуть учение Будды в Индию, о китайцах Фа Сяне и Суань Цзане, о Сипайском восстании и его эксцессах, об опасностях археологической профессии, об Индской цивилизации, о сокровищах древности и Жан-Батисте Вентуре и других достойных людях

Лондонское утро лениво и небрежно стряхивало с себя прилипшие с ночи сгустки тумана. Когда же оно окончательно от них избавилось, нестерпимо яркий луч неожиданно брызнул через узкую щель между половинками наспех задернутых оконных штор. Александр Каннингем проснулся, вздохнул и, выбравшись из постели, подошел к окну. Как только он решительным движением руки раздвинул плотные шторы, тут же напористое солнце затопило всю комнату. С улицы до него отчетливо донеслись крики разносчиков газет. Для февральского утра 1887 года погода стояла на редкость ясная. Это был день замечательный и особенный для 73-летнего шотландца Александра Каннингема. Через несколько часов он, бывший чиновник колониальной администрации в Индии, находящийся на пенсии, известный и удачливый археолог, будет награжден королевой Викторией престижным орденом Индийской империи степени рыцарь-командор и возведен в рыцарское достоинство[103]. Почему появился такой орден понятно. Королева Виктория стала с 1 мая 1876 года императрицей Индии, а в январе 1877-го ее статус подтвердил Делийский дарбар — полномочное собрание махараджей, набобов и представителей индийской интеллектуальной элиты.

Не только в монаршьем признании личных заслуг Александра Каннингема перед короной был главный смысл ожидаемого события. За этим крылось значительно большее, нежели лишь дарование приставки сэр к его имени. И, конечно же, несоизмеримо большее, чем удовлетворение его чувства тщеславия, и даже большее, чем бодрящая радость от высочайшего поощрения его археологических успехов. Посвящение Каннингема в рыцарское достоинство было наградой за поразительные открытия древнейших, давно забытых индийских городов и буддийских святынь. Подвижническими усилиями его самого и его сотрудников был раскопан и воочию предстал перед людьми мир эпохи Гаутамы Будды, поразительный в своей материальной мощи и духовном величии.

В результате многолетних и кропотливых археологических изысканий (они не прерываются по сегодняшний день) восстанавливался один из переломных периодов в истории Древней Индии, ознаменованный грандиозными переменами в этой стране и приобщением ее народов к мировой цивилизации, которую представлял при жизни Гаутамы Будды мир эллинистической культуры.

Александр Каннингем описал храм в Бодхгайе (месте, где Гаутама Будда достиг Просветления) и приступил к его реставрации, раскопал ступу (буддийское культовое сооружение) в Сарнатхе, где Первоучитель выступил с первой проповедью, а также остатки ступы и храма в Кушинагаре, городе, где был кремирован Будда. Место погребального костра позднее уточнил помощник Александра Каннингема — Арчибальд Картайл. Позднее там же была выкопана монолитная статуя Будды из красного песчаника длиной более пяти метров.

Археологические находки подтвердили основные вехи жизни Гаутамы Будды, обозначенные в старых буддийских текстах, послужили вескими доказательствами его исторического бытия. К этим открытиям добавим обнаруженные Александром Каннингемом следы Таксилы, или Такшашилы (санскр. — скала Такши), столицы древнего народа, известного как гандхары. В этом городе существовал университет, в котором преподавали греческий язык и философию. Царь гандхаров, по имени Поккусати, согласно буддийским преданиям, был другом царя Магадхи Бимбисары, почитателя Первоучителя. Поккусати по настоянию Бимбисары познакомился с Гаутамой Буддой и его учением, вошел в его общину. В той же общине находился Дживака, придворный врач Бимбисары, а затем — Гаутамы Будды, получивший образование в университете в Такшашиле[104]. Новая система ценностей, в которой человек становился мерой всех вещей, заставляла отходить от прежних верований.

Александр Каннингем и несколько его друзей, в основном чиновники британской администрации в Индии, одними из первых разглядели в Гаутаме Будде выдающуюся историческую фигуру. Они подтвердили своими археологическими открытиями, что он на самом деле существовал и внешне ничем не выделялся среди других людей. Был таким же, как все они, — из плоти и крови. Вместе с тем в историю человечества Гаутама Будда вошел как явление космического масштаба. Каннингем и его друзья смогли понять истоки этого явления, обратив внимание на фундаментальное отличие Будды от тех божеств, которым поклонялись индийцы — он и его наставления не имели ничего общего с культом Вишну, Шивы, Шакти.

В его учении не было даже намека на призывы к насилию как основному средству решения каких-либо проблем. В мире идей Гаутамы Будды мысль о мести попросту отсутствовала. По чувству человеколюбия он был сравним с Иисусом Христом.

Вот почему дарование рыцарства Александру Каннингему воспринималось не только как признание научных заслуг основоположника индийской археологии, но и как поддержка его интереса к буддизму и его создателю. Наконец-то властью был услышан деликатный призыв Александра Каннингема и его соратников о необходимости возрождения в Индии буддизма, в свое время занимавшего в ней господствующее положение, а затем практически полностью исчезнувшего.

Рыцарство оказалось даже более важным не лично для британского офицера и археолога. Оно предугадывало дальнейшую судьбу этого древнейшего учения в западном мире. В каком-то смысле подобная почесть воздавалась непосредственно Гаутаме Будде. Ведь сам акт посвящения в рыцари был осуществлен августейшей особой, стоящей во главе богатейшей и могущественной державы. У образованной британской публики появилась новая тема для обстоятельных разговоров и глубоких суждений на тему открытий Александра Каннингема и его последователей, а также в связи с появившимися переводами на английский и другие европейские языки священных буддийских текстов. Индийский буддизм предстал в ее глазах верой, достойной уважения и внимания. По чувству милосердия и стремлению вести нравственную жизнь он воспринимался близким христианству. К тому же его установка на спасение личной верой была созвучна протестантскому учению.

Перевернем страницы истории еще на несколько десятков лет назад и заглянем в Англию и Индию 30–60-х годов XIX века. В то время Британская империя была самой крупной в мире и контролировала четвертую часть мировой суши — свыше 34 миллионов квадратных километров на всех обитаемых материках и еще огромные водные пространства. Появилась она не в одночасье. Процесс планомерного захвата британцами одной чужой территории за другой занял 400 лет.

Отличалась Британская империя от большинства других империй, существовавших тогда же, одной национальной особенностью. Как замечает культуролог Светлана Владимировна Лурье, в период долгого ее формирования в ней «тесно закрепляется связь протестантской веры с Англией как с суверенным политическим союзом и как с империей». К тому же «все более укореняется мысль о богоизбранности английского народа», что отразилось в бесконечных дискуссиях о необходимости обращения язычников в протестантизм[105].

Страна, народ, сообщество, империя, нация — все эти понятия для англичанина были взаимозависимы. Так, понятие «нация» тесно связывалось с понятием «империя», а также с понятием «представительское управление», то есть управление исключительно англичанами, составляющими элиту империи. Другими словами, «национальность делала каждого англичанина дворянином, а голубая кровь не была больше связана с достижением высокого статуса в обществе»[106]. Более того, некоторые из понятий, такие, например, как страна, народ и нация, оказались синонимичными друг другу. Недаром, как обращает внимание С. В. Лурье, «в 1559 году будущий епископ Лондонский Д. Эйомер провозгласил, что Бог — англичанин»[107].

И еще стоит сказать о некоторых чертах психологии англичан. Национализм для них был не этнической категорией, а религиозным мироощущением и мировоззрением, в основе которых лежали идеи самоуправления и протестантизма[108]. Английский историк Л. Райт откровенно говорит о миссионерских амбициях англиканского духовенства, которое «грезило созданием обширной Протестантской империи»[109]. Для того чтобы эта мечта осуществилась, необходимо было понять, какие пути ведут к этой цели, и продумать тысячу способов, как ее быстро и бескровно достичь.

Чтобы познакомить британцев с тем, чем живут и дышат туземные народы на Востоке (персы, индийцы, китайцы), в Оксфорде под редакцией выдающегося немецкого и английского филолога Макса Мюллера (1823–1900) с 1879 по 1904 год начали издавать многотомную монументальную серию «Священные книги Востока». Среди сорока девяти томов (последний, пятидесятый, том, вышедший в 1910 году, представляет собой общий именной и предметный указатель) индийская мудрость занимает 33 тома. Из них учение Будды в разных его толкованиях представлено в восьми томах. Среди переводчиков буддийских памятников выдающиеся европейские востоковеды того времени — Макс Мюллер, Вигго Фаусбелль, Томас Рис-Дэвидс, Герман Ольденберг.

Надо сказать, что британские служащие Ост-Индской компании (гражданские и военные) относились к Индии и населявшим ее народам покровительственно и с нескрываемым пренебрежением. Наглый грабеж экономически порабощенной страны принял гигантские размеры. На этом фоне складывались неприязненные отношения между поработителями и порабощенными. В то же время существовало недопонимание того, что хочет и на что надеется каждая сторона. Ожидания тех и других не совпадали и не имели ничего общего с реальностью.

То, чего добивались британцы в Индии, не совмещалось с добродетелью — это невозможно было скрыть. Насаждаемый протестантизм воспринимался индусами и мусульманами как грубое и бесстыдное посягательство на их верования. У индийцев копились обиды на британцев, а британцы постоянно ужесточали свои требования к индийцам. И это несмотря на то, что у небольшой части британцев появлялись дети от индийских женщин. Как оказалось, соединение в любовном экстазе двух полов из разных цивилизаций ничего не решает, а создает только новые проблемы.

В Индии возникла еще одна смешанная этническая группа — англо-индийцы, — занявшая низкое место в кастовой иерархии. Индийцы испытывали к ним презрение, как к пособникам колонизаторов и предателям. Англичане также не считали их равными себе и уж точно не относили к числу своих соотечественников. Более того, почему-то видели в них наибольшую угрозу для существования Британской империи.

Одним махом разрушить стену между Востоком и Западом и избавить людей от национальных и расовых предрассудков еще никому не удавалось.

Сколько бы ни возмущались британцы индийцами, как бы ни посмеивались над ними, чувство надвигающейся смертельной опасности мало кто из них в те годы испытывал.

И вдруг неожиданно грянула буря — Сипайское восстание 1857–1859 годов, известное в Англии как Великий мятеж (Great Mutiny).

Воспоминания нередко возникают сами по себе и назойливо возвращают в прошлое, чаще всего — помимо нашей воли.

Александр Каннингем ехал в кебе к воротам Букингемского дворца и думал, что не по его вине произошли в Индии те безобразия, в которых он, благодаря Провидению, не принимал непосредственного участия. Его вообще в то время не было в Индии, он служил в Бирме.

Минуло больше тридцати лет после подавления Сипайского восстания 1857–1859 годов. Из памяти Александра Каннингема еще не стерлись рассказы его сослуживцев о пережитых ужасах, словно воскресших из далеких и темных эпох человеческой истории. Из того, казалось, навсегда забытого времени, когда всеобщее озверение превращалось в норму поведения, а проявление сострадания к врагам воспринималось соплеменниками как повреждение рассудком, как чувство, чреватое гибелью племени, к которому принадлежишь. Недаром ведь умная и просвещенная королева Виктория осуждала зверства с обеих сторон и никого не оправдывала. Более того, она обратилась к лорду Чарлзу Джону Каннингу, тогда еще генерал-губернатору, с повелением не превращать установление порядка в Индии в кровавую бойню и уничтожение индийского народа.

Да и как можно было объяснить цивилизованным людям убийство всех, кто попадался на глаза британским солдатам и офицерам? Они не щадили ни стариков, ни женщин, ни детей. И уж совсем не по-христиански было бы приветствовать изобретенную британцами такую форму убийства мятежников, как привязывание их к жерлам пушек и разрывание выстрелом на части. В православной России подобные новости из Индии приводили публику в шок и повсеместно осуждались. Художник Василий Верещагин даже написал картину «Расстрел сипаев пушками в ходе подавления восстания в Индии», которую впоследствии англичане выкупили и уничтожили.

Наряду с этим западный мир потрясли убийства сипаями-индусами женщин и детей британских офицеров и чиновников на глазах их мужей и отцов. Эти расправы отличались особой злобой, изощренным садизмом и средневековыми методами казни. В те времена на подобную свирепую месть сипаев-индусов вдохновлял культ Шакти, жены бога Шивы. Примером для подражания становились два ее воплощения, две богини-мстительницы — десятирукая, сопровождаемая львом Дурга, и четырехрукая, трехглазая темно-синяя Кали с поясом из человеческих рук и украшенная своеобразным ожерельем — гирляндой черепов. Что вытворяли эти малопривлекательные манифестации богини Шакти в отношении своих врагов — лучше не пересказывать. Все их устрашающие отмщения и сегодня можно увидеть на внутренних стенах шиваитских храмов.

Я рассказал эти истории без особых подробностей не для осуждения восставших против британцев сипаев. Когда праведная ярость охватывает запуганных и доведенных до отчаяния людей, они, разумеется, не похожи на доброго самаритянина. Колониальная власть британцев в Индии отличалась наглостью, жестокостью и беззастенчивым грабежом. За все время их владычества погибло не менее тридцати миллионов индийцев, большей частью от голода.

По преданию, злобный демон Махиша захватил власть над миром, и только мрачная богиня Кали с выпавшим из гортани красным от крови языком убила злодея, отрубив ему голову, и сокрушила его прежде непобедимое воинство. Кали не могла остановиться в кровавом безумстве и в бешеном танце крушила и умерщвляла всё и вся вокруг. Боги поняли, что в своем триумфальном танце победы над злом она уничтожит весь мир, и тогда они обратились к Шиве, чтобы он унял свою крутящуюся в вихре возмездия супругу. Шива решил воззвать к материнскому инстинкту богини Кали и превратился в плачущего младенца, лежащего на поле брани среди убитых демонов. Материнские чувства в ней возобладали, и она, взяв ребенка на руки, принялась его успокаивать. Так индийцы освободились от демона Махиши и принялись «перевоспитывать» его оставшихся в живых прислужников в духе порядочности и добра. Вот такая история с душещипательным концом появилась в древнеиндийской мифологии.

Британская Ост-Индская компания, осуществлявшая управление Индией и контроль над ее различными частями через институт генерал-губернаторства, была ликвидирована законодательным актом, принятым 2 августа 1858 года английским парламентом. Государственная власть перешла непосредственно к британской короне. Индия была объявлена частью Британской империи.

Вслед за этим решением произошли кадровые перестановки среди высших чиновников колониальной администрации. Среди тех, кто принимает решения, оказались люди, обладающие острым умом и необычайной сметливостью. Реформа управления, проводимая представителями короны, должна была снизить психологическую напряженность между британцами и индийцами и переключить внимание с кошмарных событий Сипайского восстания на что-то позитивное и общечеловеческое. Перемены также затронули экономику, политику, судопроизводство и образование. Началось масштабное строительство железных дорог, перестраивалась по английскому образцу судебная система, в трех крупнейших индийских городах — Калькутте, Бомбее и Мадрасе — были открыты университеты.

Шива исполняет космический оргаистический танец «Тандава» на теле убитого им асуры Апасмары. XII в. Тамилнад. Бронза

После всего предпринятого британцами в Индии они самонадеянно решили, что у индийцев уже нет недостатка в свободе. Некоторые из них даже считали, что облагодетельствовали неблагодарных туземцев сверх всякой меры.

Церемония посвящения в рыцари проходит с 1856 года и до наших дней в Бальном зале на втором этаже Букингемского дворца. Этот зал посвящен окончанию Крымской войны 1853–1856 годов, которая закончилась для России не так, как нам хотелось бы.

Я представляю Александра Каннингема, идущего тяжело и медленно, но с достоинством, сопровождаемого гвардейцем королевского кавалерийского полка. Он направляется от южного портала Букингемского дворца к его переднему двору. Массивная дверь красного дерева бесшумно открывается перед ним, и он уже стоит перед невысокими, плавно восходящими ступенями отделанной мрамором Парадной лестницы. Еще немного, и он, поднимаясь, мысленно восхищается балюстрадой из позолоченной бронзы, а там уже, минуя Картинную галерею с полотнами Вермеера и Рембрандта, попадает в огромный Бальный зал с установленным в нем органом. В этом зале легко размещается до полутора тысяч человек. Александр Каннингем стоит неподалеку от трона среди множества гостей. Это близкие родственники будущих рыцарей. Мужчины, как того требует протокол, в обычных костюмах, женщины в мехах и драгоценностях. Тихий шепот обтекает его со всех сторон. Все ждут появления королевы[110]. О чем тогда думал Александр Каннингем? Вряд ли возможно восстановить ход его мыслей в столь волнующий для него момент. Да и что это даст читателю? Лучше коротко рассказать о его шотландских пращурах, о его родословной, о его отце и матери. Это, надо признать, действительно был необыкновенный британский офицер, дерзнувший посвятить свою жизнь воскрешению человеческого образа Гаутамы Будды, чья личность для него представлялась сама по себе неумирающей поэзией. Разве не интересно знать, откуда вообще берутся выдающиеся люди, из каких гнезд вылетают в большую жизнь?

Родился Александр Каннингем 23 января 1814 года в семье писателя Аллана Каннингема (1784–1842). Каннингемы относятся к древнейшему шотландскому роду, выходцы из которого вошли в историю Великобритании. Среди них были знатные вельможи и простые воины, прославившиеся в сражениях, священники, оставившие свой след в религиозном движении Реформации, мореплаватели, бесстрашно исследующие малоизвестные земли, ремесленники, чье профессиональное умение облегчало людям жизнь, купцы, привозящие в заморские страны свои товары и доставляющие на родину то, чего нет в родных краях. И, конечно же, род Каннингемов не мог не дать тех, кого именуют поэтами.

Карающая богиня Кали

Отец Аллана Каннингема, Джон Каннингем, был управляющим имением некоего шотландского аристократа. Он женился на Елизабет Харлей, дочери купца из городка Дамфрис, расположенного на юго-западе Шотландии. Она родила пятерых сыновей (один из них умер в младенчестве) и четырех дочерей. От матери дети получили острый ум, поэтическую натуру и чувствительную душу. Аллан, как и его братья, путешествуя по деревушкам, записывал старые шотландские баллады. Под их воздействием он начал сочинять и сам. Собранные баллады, включая сочиненное им, он предложил для издания Роберту Хартли Кромеку (1770–1812), английскому граверу, редактору, торговцу произведениями искусства и удачливому дельцу. Книга вышла в свет в 1809 году под названием «Литературное наследие, Песня о событиях в Ницдейле и Геллоувее». Кромек, разумеется, понял, где оригинальные старые тексты, а где новые, только что написанные, но решил поддержать еще не искушенного автора и сделал вид, что не разобрал подделку.

Дружеское участие шотландского поэта Джеймса Хогга (1770–1835), друга семьи Аллана Каннингема, а также выход этой книги позволили молодому поэту сблизиться со всемирно известным шотландским писателем Вальтером Скоттом (1771–1832).

Аллан Каннингем с детства знал Джеймса Хогга, автора популярного готического романа Исповедь оправданного грешника, собирателя шотландских народных песен и баллад, получившего в Шотландии ласковое прозвище Этрикский пастух, по названию местности, где он родился. У этого неутомимого говоруна и эрудита был широкий круг знакомств. С кем только из знаменитостей он не встречался! Из гениев назову Джорджа Гордона Байрона (1788–1824), Роберта Саути (1774–1843), Уильяма Вордсворта (1770–1850). Вокруг него толпилось столько людей, что я сомневаюсь, что Джеймс Хогг всех их поименно помнил.

В то время ходить в гости друг к другу и знакомить старых приятелей с новыми было в порядке вещей, считалось хорошим тоном. Писатели первой половины XIX века зарабатывали прилично, так что денег на жизнь им хватало, даже оставалось кое-что на гостеприимство. К сожалению, такая ситуация сохранялась недолго. Ведь развитие капитализма, особенно на его решающей стадии, разрушает патриархальные отношения.

Во второй половине XIX века прожить на одни литературные гонорары человеку, обремененному большой семьей, стало практически невозможно. Отец Аллана познакомился с Джеймсом Хоггом через великого шотландского поэта Роберта Бёрнса (1759–1796), который был их соседом и любил посидеть в дружеской компании. В Лондоне, куда Аллан Каннингем переехал в 1810 году, он работал парламентским репортером, что не мешало ему одновременно сотрудничать с несколькими лондонскими журналами.

Настоящее счастье отец Александра Каннингема нашел в семейной жизни, женившись 1 июля 1811 года на девице Джин Уолкер (1791–1864), которая была служанкой в доме, где он остановился в Лондоне. Она родила ему пятерых сыновей и одну дочь и пережила своего мужа на двадцать два года.

Хочется отдать дань уважения матери Александра Каннингема. По дому она делала все сама: убирала, стирала, стряпала, шила, занималась детьми. В муже и детях был смысл ее жизни. В ней обнаружился дар ненавязчивого учительства. Так, она искренне считала пребывание в обществе безнравственных людей верхом неприличия. Все людские пороки Джин Уолкер представляла в образе адского гончего пса из шотландских легенд по кличке Ку Ши. Это было страшное чудовище с зеленой шерстью и заплетенным в косичку кольцеобразным хвостом. Этот страшный пес был часто героем сказок, которые она рассказывала детям на ночь. Надо ли говорить, что подобные монстры запоминаются на всю жизнь и укрепляют в человеке волю к сопротивлению злу? Мать была верующей женщиной и понимала, что греховные мысли подвигают людей на поступки, расплата за которые ужасна.

Литературная карьера Аллана Каннингема складывалась наилучшим образом. Он писал одну книгу за другой. Многие его песни, особенно о приключениях на море, распевали в народе. Гонорары за вышедшие книги существенно дополняли его заработки журналиста и администратора. И все-таки получаемых денег на всю семью катастрофически не хватало. Приходилось на многом экономить и искать пресловутую руку помощи, которая в подобных случаях всегда старается хитро увернуться и не попадаться на глаза. Оставалось уповать на Божию милость и на содействие друзей, особенно когда речь заходила о получении детьми качественного образования.

В 1814 году Аллан Каннингем стал секретарем и доверенным лицом известного скульптора Френсиса Легата Чантри и оставался в этой роли до его смерти в 1841-м. На следующий год Аллан Каннингем и сам уйдет из жизни. К тому времени все его дети определятся с выбором своего пути, а позже некоторые из них займут в британском обществе высокое положение. Через много лет они ощутят, что, пройдя через жизненные мытарства, все еще сохраняют в себе чуточку детского простодушия, и, конечно же, с благодарностью вспомнят своих родителей — романтика-отца и вечно о них хлопотавшую мать.

Из пятерых сыновей Аллана Каннингема трое, имея востребованные по тем временам профессии, занимались, как и отец, писательским трудом. Это Джозеф, Питер и Фрэнсис. Двое из них, Джозеф и Фрэнсис, служили в Индии и оставили там о себе добрую память.

Старший сын Аллана Каннингема Джозеф и родившийся через два года после него Александр сначала учились в благотворительной лондонской школе «Больница Христа», названной «Школой солдата». Она была основана Эдуардом VI на Ньюгейт-стрит в 1552 году как больница для подкидышей с целью воспитания и обучения оставшихся без родительской опеки детей. В XIX веке эта школа давала основательное бесплатное образование за счет благотворительных организаций. По окончании школы братья благодаря протекции Вальтера Скотта были приняты курсантами в военную семинарию Ост-Индской компании в Аддискомбе, графство Суррей. Она готовила и предоставляла высококвалифицированных офицеров вооруженным силам Ост-Индской компании, которые по численности превосходили королевские войска. В ней кадетов обучали помимо военных инженерным, строительным и другим вполне гражданским специальностям. Молодым людям преподавали механику, математику, язык хиндустани. Эту семинарию Джозеф и Александр окончили в 1831 году, Джозеф — с особым отличием в связи с выдающимися познаниями в математике. Он был объявлен первым по достигнутым успехам из всех выпускников своего года. Для продолжения образования они затем были отправлены в Четем, в Королевскую школу военных инженеров.

В 1833 году девятнадцатилетний Александр Каннингем отбыл для прохождения военной службы в Бенгалию. Началась его индийская эпопея.

С начала 1840-х годов молодой британский офицер жил желанием раскрыть несколько тайн: существовал ли в действительности Гаутама Будда, как появилось его учение и почему оно практически исчезло из духовной жизни современной Индии?

Задача, которую он поставил, была не из легких. Решая ее, он не раз и не два находился на грани нервного срыва. Выдержать психологические перегрузки ему помогли внутренняя собранность и чувство собственного достоинства — плоды домашнего воспитания.

Беспредельное любопытство чревато серьезными неприятностями. Ведь предупреждает русская пословица: «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали». Все это так, но куда хуже вследствие своего любопытства попасть впросак и вообще остаться с носом.

Ни того ни другого с Александром Каннингемом не произошло. Он помимо всех остальных своих замечательных качеств, привитых матерью, обладал осмотрительностью и умением при разрешении спорных вопросов обращаться к здравому смыслу. Результаты его неутомимой археологической деятельности не преминули сказаться. С его легкой руки на протяжении последних ста семидесяти лет из плотного тумана забвения явственнее и четче проступают контуры Древней Индии.

С появлением железной дороги передвигаться стало комфортнее и быстрее, хотя о разветвленной железнодорожной сети в те годы в Индии говорить не приходится. Александр Каннингем любил смотреть из открытого окна поезда, как, мелькая, сменяются пейзажи. Даже когда поезд шел по равнинной местности, он все равно выискивал глазами какие-то странности в однообразии рельефа. Каждый неожиданно появлявшийся в оконном проеме холм будил его воображение и давал надежду. А вдруг в нем скрыты необычные предметы и после раскопок вся индийская история предстанет в новом свете? Особенно часто вспученная этими таинственными «пузырями» земля встречалась на равнинах Пенджаба. В тех местах, где большинство населения составляли сикхи.

Индийцы привыкли к земляным холмам, из которых иногда торчали обломки каменных сооружений. Конечно, и в те времена существовали «черные копатели», о чем свидетельствует древняя ступа в Маникиале, находящаяся приблизительно в 50 километрах от нынешнего Исламабада. О проникновении в нее грабителей задолго до XIX века говорила зияющая дыра выдолбленного в камне хода.

Романтическая восторженность Александра Каннингема имела под собой реальную почву и подтверждалась сенсационными находками Жан-Батиста Вентуры (1794–1858), французского генерала, находящегося на службе у Раджита Сингха, правителя сикхов.

Не буду подробно описывать историю жизни этого мужественного солдата, наемника и бесшабашного авантюриста, потомка сефардов, изгнанных из Испании евреев. Разве что вкратце отмечу следующее: в его фантастической биографии отразились основные события того времени. Жан-Батист Вентура менял начальников и страны так же, как офицерские мундиры, но до конца жизни оставался преданным одной стране и одному человеку — Франции (хотя рожден был в Италии) и императору Наполеону Бонапарту. В 1843 году он оставил Индию и вместе со своей дочерью от индианки (по другим источникам, от местной армянки) обосновался в Париже. Его верность Франции была отмечена французским королем Луи Филиппом. Он наградил Жан-Батиста Вентуру знаком Почетного легиона и титулом графа Мэнди. Последние годы жизни генерала, как и многих авантюристов, не назовешь счастливыми. Потеряв в различных торговых сделках почти все свое огромное состояние, он умер полунищим и всеми забытым в пригороде города Тулузы.

У людей пришлых, таких, например, как генерал Вентура, эти каменно-земляные насыпи вызвали любопытство. Ему ничего не стоило получить у Раджита Сингха разрешение на раскопки. Результаты были ошеломительными. Уже из первых раскопанных холмов извлекли большое количество золотых и серебряных монет греко-бактрийского и индо-скифского царств, а также романские монеты. Эти первые потревоженные людьми руины буддистских культовых сооружений были, образно говоря, камушками, которые мгновенно вызвали лавину, только не снежную, а монетную. Примеру Жан-Батиста Вентуры незамедлительно последовали предприимчивые британцы, — и монеты посыпались в собрания западных коллекционеров, как из рога изобилия. Индия предоставляла большие возможности для любителей-археологов. Во времена владычества мусульман буддийские культовые сооружения, храмы и ступы, были практически стерты с лица земли. В большом небрежении находились также индусские культовые постройки.

В разгар «монетной лихорадки» на индийском небосклоне появляется новый персонаж — Джеймс Принсеп (1799–1840), историк, знаток древнеиндийских языков санскрита и пали, антиквар и нумизмат, консультант Калькуттского монетного двора. Он жил в постоянном движении, легко и беззаботно, словно играючи, занимаясь то одним делом, то другим. А между тем результаты его трудов всегда оказывались основательными и впечатляющими. Так, в свободное от основной работы время Джеймс Принсеп, изучая индийскую эпиграфику и нумизматику, дешифровал эдикты императора Ашоки, написанные письмом брахми. Образцом письма брахми являются надписи на монетах второй половины IV века до н. э. В древнейшем образце письма брахми — направление письма справа налево, а начиная с надписей Ашоки — наоборот[111].

Ради справедливости уточним, что частично эта письменность была дешифрована до него усилиями лингвистов. Бесспорно, впрочем, что ему первому удалось восстановить значение девятнадцати знаков письменности кшароштхи и одной лигатуры, до него не дешифрованной. Письменность кхароштхи известна по монетам индо-греческих, а также индо-скифских царей (III в. до н. э. — I в. н. э.) и по надписям царя Ашоки и др. Она локализована в Северо-Западной Индии и по времени относится к III веку до н. э. — III веку н. э., а вскоре была вытеснена широко распространившейся письменностью брахми[112].

Джеймс Принсеп был человек неуемной энергии. Лучше всего к нему подходит сравнение с теми «рабочими лошадками» эпохи Возрождения, которые тащили ее из последних сил вперед к эпохе Просвещения. Он провел реформу мер и весов, ввел единый стандарт чеканки монет и установил четкую систему проб. Помимо того что он проявил себя как мастер пробирных дел высшего класса, он был еще талантливым рисовальщиком и архитектором. Вдобавок ко всему — специалистом по архитектурному планированию. По его проектам в Бенаресе появились Монетный двор и здание англиканской церкви.

Он унаследовал должность консультанта Монетного двора, как и обязанности секретаря Королевского Азиатского Бенгальского общества, от своего учителя — известного английского индолога и санскритолога Гораса Гаймона Вильсона (1786–1860). При активном содействии Джеймса Принсепа журнал Общества превратился в серьезное научное издание[113].

С помощью этого журнала он оповестил почти всю Индию (в данном случае ее преимущественно представляли чиновники колониальной администрации) о необходимости собрать в одном месте максимальное количество монет или их рисованных копий, а также сохранившиеся надписи или их фрагменты на мраморных и гранитных стелах. Эти археологические находки, как полагал Джеймс Принсеп, для историков, занимающихся Древней Индией, представляли бесценный материал. Для него археология была основным критерием истины в прояснении многих историографических вопросов.

Трудно представить, сколько посылок пришло по почте на его адрес.

В Калькутту прибыл сам Жан-Батист Вентура, а перед его приездом был доставлен в качестве дара клад из ступы в Маникиале: осколок рубина, золотая монета правителя Кушанского царства Хувишки I, относящаяся приблизительно к 128–51 годам н. э., золотое кольцо и горсть серебряных монет более позднего времени.

Джеймс Принсеп пытался превратить увлечение антиквариатом в серьезное занятие археологией. По правде сказать, и он, и Александр Каннингем не были профессиональными археологами, учились по ходу дела.

После некоторого перерыва в занятиях археологией с 1865 по 1870 год Александр Каннингем возобновил раскопки, но, к сожалению, так и не избавился от небрежного отношения к раскапываемому материалу.

Нет ничего более естественного в том, что Александр Каннингем вскоре стал ближайшим помощником Джеймса Принсепа и обрадовал его своими первыми археологическими открытиями, сопрягая, как и тот, служебные обязанности с неслужебными археологическими изысканиями. Он продолжил дело Джеймса Принсепа после его смерти в Лондоне 22 апреля 1840 года.

За открытием Александром Каннингемом великой ступы в Сарнатхе последовало обнаружение им древнего индийского города Санкасьи, или Санкиссы, в 48 километрах от Шравасти (палийский вариант: Саваттхи) — столицы царства Кошалы (палийский вариант: Косала).

Сейчас на месте Шравасти находится город Сахет-Махет.

Санкасья — самое западное место паломничества среди восьми буддийских святынь. Оно считается также одним из четырех неизменных священных мест, среди которых Бодхгайя, Сарнатх, Шравасти. Для буддистов Санкасья важна тем, что, как говорится в предании, наступит срок — и в этом месте все Будды снизойдут на землю, проведя перед этим в затворничестве на небесах тридцати трех божеств время муссона и одарив там учением своих матерей в последнем их рождении. Санкасья, я полагаю, самая поздняя попытка последователей Гаутамы Будды соединить брахманизм с его учением. Его Святейшество Далай-лама XIV, разумеется, посещает Санкасью, как и остальные три священных места.

В 1851 году Александр Каннингем открыл ступы в Санчи. Там он раскопал реликвии Шарипутры и Маугальяяна — двух великих учеников Гаутамы Будды. В 1861 году он обратил внимание на находящийся в Бодхгайе в плохом состоянии храм Махабодхи, храм Великого Просветления, относящийся к I веку н. э. — первой половине II века н. э. Александр Каннингем произвел его описание, провел тщательные раскопки и приступил к его реставрации. В прямом и переносном смысле это единственный храм из сохранившихся древних буддийских храмов, главное место паломничества для всех буддистов мира.

Современные специалисты понимают, что Александр Каннингем в археологическом деле оставался любителем. Вот что пишет, например, А. А. Барахоева: «В XIX веке археология еще только вырабатывала методику, и многие важные сегодня моменты были навсегда упущены. Огромный вклад А. Каннингема в реставрацию и исследование комплекса Махабодхи неоспорим, однако точность документации раскопок, к сожалению, оставляет желать лучшего. Раскапывая те или иные объекты, команда А. Каннингема, как правило, не фиксировала точного местонахождения скульптур и секций перил; не уделялось должного внимания и материалу»[114].

Как бы то ни было, но Александр Каннингем собрал большое количество надписей и скульптур, используя самые простые методы для их обнаружения. Уже в этом его огромная заслуга перед мировой культурой.

Лорду Чарлзу Джону Каннингу, бывшему генерал-губернатору Индии, ставшему с 1858 года ее первым вице-королем, выпала нелегкая доля: ему пришлось сдерживать эмоции своих соотечественников, требующих еще больше казней и расправ в тех краях и княжествах, где народ и его правители поддержали восставших сипаев. Эти «горячие британские головы» не хотели знать, что огнем пожар не потушить. Вице-король по мере своих сил и возможностей держал курс на мирное сосуществование британцев и индийцев, что ему давалось, прямо скажем, с трудом — в буквальном смысле ценой собственного здоровья. В Восточной Бенгалии, в Пенджабе, в Западной и Южной Индии после подавления Сипайского восстания ярость индийской толпы не утихала еще три десятилетия. Да и британцы тоже не давали расслабиться. Такое постоянное нервное перенапряжение стоило Чарлзу Джону Каннингу жизни — он скончался 17 июня 1862 года, не дожив до пятидесяти лет пять месяцев.

Александр Каннингем незадолго до смерти вице-короля, в ноябре 1861 года, обратился к нему со служебной запиской, а точнее сказать — с меморандумом, где он излагал свой грандиозный план по умиротворению индийцев, благородный по замыслу и абсолютно утопический по возможности исполнения. Не прямо, а косвенно в нем говорилось о возвращении миролюбивого учения Гаутамы Будды туда, где оно когда-то появилось, — в Индию, и предлагались поэтапные действия для достижения этой заманчивой и возбуждающей воображение цели. Речь шла о том, что когда-то погребенный индийский буддизм, который он обязательно раскопает, обретет новую жизнь и смягчит туземные нравы. Предполагалось, что после восстановления его на индийской земле в прежнем статусе государственной религии британцам будет значительно легче проводить последующую христианизацию индийской территории Соединенного королевства[115].

Надо признать, что уже был достигнут определенный успех подобной миссионерской деятельности в других британских колониях. Разумеется, христианизация осуществлялась в духе общей британской политики «представительского управления».

Прежде всего, в своем меморандуме Александр Каннингем сетовал на пренебрежительное отношение колониального правительства ко всем индийским древностям. Британские чиновники смотрели на индийскую старину сверху вниз. Да и какие чувства могли возбудить в них бесформенные развалины, между камней которых ползали ядовитые змеи, а под уцелевшими каким-то чудом сводами прятались бродячие собаки? Индия для подавляющего большинства образованных высокопоставленных британских чиновников и офицеров долгое время оставалась огромным природным заповедником, в котором они вместе с махараджами охотились на тигров. Она представлялась им еще необозримым пространством руин и пепелищ. Но уж никак не казалась чем-то маняще таинственным, вроде Египта, окутанного тайной, с его Сфинксом, пирамидами и мумиями фараонов. Там было что разглядывать и что разгадывать. Интерес к индийским артефактам в этих людях явно не пробудился. Все они занимались одним делом — расширением и укреплением Британской империи. Такое уж наступило время, когда новые хозяева заботились не о восстановлении чужого прошлого, не об уважении человеческих чувств и даже не о сохранении собственной жизни. Одни жульничали и мародерствовали, как только появлялся подходящий случай, другие же строили фантастические прожекты, а иногда впадали в соблазн сочинить что-то невероятное в духе небылиц нашей соотечественницы Елены Петровны Блаватской. Помыслы тех, кто попроще, сосредоточивались на желании чуточку разбогатеть на чужбине, сделать хоть какое-то состояние, вернуться на родину, ходить в старости гоголем, а по ночам, глядя в родное небо, видеть его в сапфирах и алмазах.

Разумеется, Александр Каннингем не входил в число таких людей, не был соблазнен золотым тельцом. Он, с юности захваченный приключенческой романтикой, пытался смотреть дальше собственного носа. В сознании молодого человека романтические картины и образы представляли одухотворенную, «осуществленную» реальность и резко контрастировали с чуждой реальностью, которая сама по себе, вне его воли навязчиво маячила перед глазами.

Между тем предложения Александра Каннингема правительству с первого взгляда казались четкими и конкретными. Первым шагом значилась каталогизация всех сохранившихся в Северной Индии памятников старины, подавляющая часть которых превратилась в развалины. Речь в большинстве случаев шла об индусских храмах и ступах. Александр Каннингем еще от отца слышал: стоит обратиться к земле, и она щедро раскроет свои сокровища. Надо ли говорить, что его завораживали сохранившиеся островки буддизма в Гималаях. Эти живописные горы напоминали ему родную Шотландию.

На высоте более трех тысяч метров над уровнем моря, где жили полуголые выносливые аскеты, сохранились средневековые буддийские монастыри с монахами-горцами.

В связи с Сипайским восстанием и его последствиями план Александра Каннингема был незамедлительно принят, а он сам по распоряжению лорда Каннинга стал генеральным директором Археологического надзора, новой структуры при правительстве Индии. В соответствующем документе о его назначении указывалось, что «он больше, чем какой-нибудь другой офицер, сделал для изучения индийских древностей»[116].

30 июня 1861 года, за несколько дней до вхождения в новую должность (на этот раз гражданскую), Александр Каннингем ушел с военной службы в отставку в звании генерал-майора.

Археологи того времени не имели под рукой и четверти тех технических средств, которыми обладают сегодня их коллеги. Тачка, кирка и лопата — вот и все предоставленные им тогда незамысловатые орудия труда, необходимые для кропотливой работы по восстановлению далекого прошлого.

Полевые изыскания Александра Каннингема осложнялись еще и тем обстоятельством, что ему приходилось добираться со своим археологическим скарбом до мест раскопок чаще всего либо пешком, либо используя гужевой транспорт — лошадей и слонов. Брезентовые палатки, сменная одежда, сита для просеивания земли и все остальное укладывалось в широкие громоздкие телеги, которые тащили волы или верблюды в зависимости от особенностей местности, куда он отправлялся со своим малочисленным отрядом.

Представьте Александра Каннингема в индийской пустыне в июне под раскаленным солнцем, в окружении пышущих жаром песков (многие подробности опускаю), и станет ясно, что открывать дверь в прошлое, какие бы сенсационные открытия оно ни сулило, — адский труд. Но намного опаснее для жизни ненароком встретиться на индийской дороге с лихими людьми, вступить с ними в перестрелку и быть убитым или кого-то ранить и с этим неожиданно появившимся живым грузом тащиться до первого военного поста, где раненых добьют бесчувственные британские солдаты. Или с серьезным видом убеждать напуганных до смерти землекопов из местных крестьян, что злобные духи умерших настолько крепко и сладко спят, что удары кирки и лопат о землю их не разбудят. Поэтому крестьянам нечего их бояться — и вперед за работу!

Начальник доморощенных археологов был щедрым человеком. Деньгами Александр Каннингем не бросался, но за найденную надпись на каком-нибудь выкопанном булыжнике выдавал крестьянам-землекопам такую значительную денежную премию, что те от благодарственного восторга совершали пранам — благоговейно склонялись перед ним в глубоком поклоне, касаясь кончиками пальцев его лодыжки.

Александр Каннингем научился владеть собой и быть чрезвычайно терпеливым в общении с индийцами. После Сипайского восстания приходилось соблюдать особую осторожность во всем, что затрагивало чувство веры. А недоброжелательность индусских деревенских жрецов-пуджари? С ними еще было возможно найти общий язык в обсуждении тонкостей храмового ритуала, но они каменели при просьбе дать разрешение на зарисовку барельефа, скульптуры или надписи внутри храма. Скульптуры, которые служили им в то время объектами поклонения, брались под особо строгую защиту, ревностно охранялись от чужого сглаза. Они скорее умерли бы, чем предали своих богов.

Помимо тигров, бандитов и стихийных бедствий, вроде землетрясений, снежных лавин и селевых потоков, существовала еще угроза подхватить проказу или заразиться тропической лихорадкой денге, сопровождаемой болями в животе, рвотой с кровью, кровоизлияниями на коже и другими ужасами. Это лихорадку можно было заполучить через комариный укус не только от человека, но и от обезьяны и даже летучей мыши.

На первых порах Александр Каннингем при выборе мест для раскопок полагался исключительно на собственную интуицию и на рассказы местных жителей.

С публикацией путевых записок двух буддийских паломников из Китая, на французский и английский — Фа Сяня (334 (7)–420 (2) гг. н. э.) и на французский — Суань Цзаня (602–664 гг. н. э.), его раскопки приобрели осмысленный и целенаправленный характер. Пути двух любознательных и бесстрашных китайцев пролегали по странам к западу от Китая.

Записки Фа Сяня, небольшие по объему, называются Фо го цзи (Записки о буддийских странах)[117].

Пятнадцатилетнее путешествие Фа Сяня, начавшееся в 399 году н. э. и закончившееся в 414 году н. э., было вызвано не его непоседливой натурой, а желанием посетить святые места буддизма, приобрести буддийские рукописи и узнать как можно больше о буддийском учении. Та же цель была и у Сюань Цзаня.

Первые переводы на европейские языки, французский и английский, «Записок о буддийских странах» Фа Сяня были сделаны французским синологом, одним из основоположников западного китаеведения Жан-Пьером Абель-Ремузой (1788–1832) и вышли через четыре года после его смерти — в 1836 году. Английский перевод, появившийся в 1869 году, сделанный непосредственно с китайского языка, принадлежал востоковеду Самуэлю Билу (1825–1889).

Да Тан си юй цзи (Записки о западных странах [эпохи] Великой Тан) Сюань Цзаня описывают его путешествие в Индию, совершенное в 629–645 годах. Западом для китайцев в ту пору считались все страны, лежащие к западу от Китая, в том числе и Индия.

Полный перевод с китайского языка на французский записок Сюань Цзаня впервые вышел в Париже в 1857–1858 годах и принадлежал выдающемуся французскому востоковеду Станисласу Эньяну Жюльену (1799–1873).

В 1836 году некоторые извлечения из записок Сюань Цзаня во французском переводе (далеко не полный их текст!) дошли до Англии и вскоре оказались в руках Александра Каннингема. Ознакомившись с ними, он понял, что потерял много времени в своих поисках наугад.

В том же году Каннингем завершил раскопки ступы в Сарнатхе, месте первой проповеди Гаутамы Будды. Дальнейшие находки его любительского археологического отряда, благодаря запискам китайских паломников, стали вполне предсказуемыми.

В путевых записках Фа Сяня и особенно Сюань Цзаня содержались сведения о городах и селениях, в которых протекала жизнь Гаутамы Будды и его общины, а также о их месторасположении. Теперь направление археологических поисков Александра Каннингема определялось письменными свидетельствами людей, заставших время, когда земля еще окончательно не поглотила руины процветавших когда-то городов древности. Он решил идти по следам этих двух китайских паломников, главным образом — Сюань Цзаня, полагаясь на зоркость их зрения, наблюдательность и честность в описании всего, что встречалось ими на долгом пути. И, надо сказать, Каннингем не ошибся в своей стратегии поиска новых объектов для археологических раскопок.

Вернемся в Бальный зал Букингемского дворца. Окинем беглым взглядом этот символ Британской империи. Никогда не подумаешь, что он появился вследствие низменных страстей и неограниченных амбиций. Тем более не скажешь, что это трогательное и нарядное создание зачато звериными инстинктами, выношено и рождено жестокосердной алчностью. Для того он и появился на свет, чтобы всякий, с благоговением к нему припавший, почувствовал себя приобщенным к верховной власти и благодарил Бога, что не только жив, но и осчастливлен ею.

По первому впечатлению все вокруг выглядит благопристойно и торжественно. Изысканный и продуманный декор георгианского барокко. Ряды белых стульев с красными атласными подушечками на сиденьях. Звучащая, словно в отдалении, ненавязчивая шотландская мелодия. Везде обаятельные улыбки и значительные лица.

Лейб-гвардейцы из дворцовой стражи выстраиваются у трона. Еще несколько мгновений — и появляется королева[118]. Начинаются ритуал посвящения в рыцари и награждение орденами. Как долго тянется время! Наконец-то приходит черед Александра Каннингема. Он опускается на колено перед королевой Викторией и чувствует на левом, а затем на правом плече легкое прикосновение шпаги. Ее величество прикрепляет орден Индийской империи степени рыцарь-командор. Это десятиконечная серебряная звезда, в центре которой изображение Виктории, окруженное темно-синим кольцом с девизом, увенчанным короной. Девиз ордена — латинская фраза «Auspiciis Imperatricis» («Под покровительством императрицы»).

До 23 ноября 1893 года, его последнего дня, Александру Каннингему оставалось пять лет и восемь месяцев. Он скончается в собственном особняке, расположенном в престижном районе Лондона — Сауз-Кенсингтоне, этом великолепном оазисе Викторианской эпохи. Здесь величественные соборы подтверждают неколебимость христианской веры, а многочисленные музеи напоминают о тех достопамятных временах, когда Британия безраздельно правила на море и на суше.

Был ли Александр Каннингем гением? Он оставил после себя многочисленные сочинения: 13 томов археологических отчетов, перый том Корпуса индийских надписей, куда вошли эдикты императора Ашоки, исследования: Ступа Бхархута и Книга индийских эр. Последней его работой стала книга Махабодхи, или Великий буддийский храм под деревом бодхи в Бодх-Гайе, вышедшая за год до смерти[119].

Собранная им внушительная коллекция золотых и серебряных монет, буддийских скульптур и драгоценностей свидетельствует об упорядоченности его жизни. (Британский музей купил эту коллекцию у его наследников в 1894 году.) Именно с Александра Каннингема началось масштабное и планомерное исследование буддийских артефактов, обнаруженных в результате археологических раскопок в Индии. Не будь Каннингема, ученые, ослепленные и оглушенные преданиями о Гаутаме Будде, до сих пор не увидели бы живого лица Первоучителя.

И еще одно великое событие связано с Александром Каннингемом. Им были опубликованы первые данные о высококультурном мире глубочайшей древности, который чуть-чуть приоткрылся исследователям, — мире Хараппской, или Индской цивилизации. Время ее существования — 3300–1300 годы до н. э. Ее расцвет приходится предположительно на 2600–1900 годы до н. э. Этот мир занимал более чем полтора миллиона квадратных километров и простирался от Аравийского моря до Ганги. На этой территории сейчас находятся Индия, Пакистан и Афганистан.

Александр Каннингем был справедлив в отношении к прошлому индийцев. Уже по первым находкам он начал понимать, с какой высокоразвитой древнейшей цивилизацией имеет дело. Тогда еще он только догадывался о том, что в те времена, когда его далекие пращуры ходили в звериных шкурах, жили в пещерах и опорожнялись под кустом, в этих местах уже были города с вместительными домами, бассейны для купания, общественные туалеты и канализационная система.

Что нам еще доподлинно известно об этих людях из далекого прошлого? Они строили крепости и дома из сырцового и обожженного кирпича, одомашнили лошадей, придумали телегу с четырьмя колесами. При археологических раскопках были найдены первые в мире унитазы и сложные каменные весы. Во владении этого мира было много чего неожиданного и шокирующего для современных людей со стереотипными представлениями о далеком прошлом человечества как о времени дикости, повсеместной антисанитарии и невежества. У его жителей существовало развитое сельское хозяйство. Они выращивали пшеницу, ячмень, просо, возделывали хлопчатник. В качестве тягловых животных использовали быков и буйволов. Обнаруженные при раскопках женские украшения из бронзы, серебра и золота, а также небольшого размера культовые статуэтки и прямоугольные каменные печати (найдено более двух тысяч образцов, принадлежавших разным владельцам) свидетельствуют о ювелирном искусстве высочайшего уровня и развитых художественных ремеслах. Владели они и письменностью, до сих пор не расшифрованной. Не было там только одного — армии, способной отразить вражеское нападение[120].

А не являлся ли этот когда-то существовавший и внезапно исчезнувший мир местом рождения многих феноменальных идей, среди которых — возможность жизни без насилия? Ведь население этой исчезнувшей страны некоторыми ее восторженными почитателями возводится по результатам раскопок к пяти миллионам человек. Трудно представить, что, пусть даже из намного меньшего количества людей, никому не удалось спастись и не сохранить для потомков что-то из фундаментальных знаний своей цивилизации.

Так все-таки создатель археологической службы в Индии Александр Каннингем гений или нет? Гением признан его современник Иоганн Людвиг Шлиман (1822–1890), такой же, как Александр Каннингем, археолог-самоучка, ставший, как и он, основателем полевой археологии. Находки Шлимана на месте Трои, особенно так называемый Клад Приама, вписали его имя в историю человечества. Но это сравнение Александра Каннингема со Шлиманом еще не аргумент.

Задамся вопросом: как отличать гениев от всех остальных людей? За ответом обращусь к Гертруде Стайн (1874–1946), американской писательнице, которая повидала их немало на своем веку, а некоторых собственноручно открыла миру. Для меня эта мудрая женщина — авторитетный арбитр в столь сложном и каверзном вопросе, как природа гениальности. Вот что она сказала по этому поводу: «Бытие гения не есть тревожное состояние, потому что оно всепоглощающее, а когда бытие успешное, оно не тревожное, потому что успешное, однако успешное поглощает не так, как неуспешное, разумеется, нет, и в любом случае, гению не надо думать, потому что если он думает, он должен быть прав либо неправ, он должен спорить или решать, а с таким же успехом он может этого не делать, ему незачем внутри быть собой»[121].

Ну, чем, скажите, не рассуждение в духе Гаутамы Будды?

Александр Каннингем и его британские соотечественники первыми начали откапывание невымышленной Индии. Его коллеги в профессиональном отношении были даже грамотнее своего начальника. Например, доктор Джеймс Бёрджесс (1832–1916), по профессии учитель математики. Он оказался преемником Каннингема на посту генерального директора Археологического надзора Индии и знакомым по родине его отца — Дамфрису (город на юге Шотландии, где родился Роберт Бёрнс).

Отчеты Джеймса Бёрджесса отличались археологической грамотностью и сопровождались фотографиями раскопок. Находясь с 1872 года во главе Археологического управления Западной Индии, а с 1881-го — Южной Индии, как археолог он раскопал и описал значительно больше раритетов, чем Александр Каннингем. К тому же это был бессребреник, влюбленный в археологию, издававший с 1872 года на личные средства журнал Индийский Антикварий, а в конце 1880-х годов вместе со своими единомышленниками развернувший деятельность по подготовке нового академического издания — Epigraphia Indica. Первый том этого фундаментального труда вышел в 1892 году[122].

Однако в этом достойном всяческих похвал человеке не было и намека на ту особую человеческую способность, о которой косноязычно высказалась Гертруда Стайн. По ее представлениям, как я понял, гений — это самодостаточный человек. Он видит обособленно и совершенно естественно нечто такое, что не видят другие — те самонадеянные люди, которых подавляющее большинство и чьи взгляды на мир формируют вульгарная повседневность и сомнительные авторитеты. К тому же психику этих людей отягощают все новые и новые комплексы. Вот почему именно Александра Каннингема можно отнести к гениям.

Глава шестая. Будда и его учение в первоначальных пересказах и открытиях европейцев

О Клименте Александрийском и манихеях, о венецианце Марко Поло, венгре Кёрёши Шандоре, британце Брайоне Ходжсоне и других отважных людях, о первых находках и переводах на европейские языки буддийских текстов

Гаутама Будда рассеял марево мнимой тайны в самом себе и поделился с окружающими людьми результатами своего триумфа. Далеко не всему человечеству его опыт избавления от помрачений сознания оказался по вкусу и по силам, об этом свидетельствуют последующие тысячелетия истории. Однако, согласно утверждению энциклопедии Британика, в современном мире на 2011 год буддистов насчитывается 780 миллионов. Другое дело, что опыт Первоучителя используется в каждой стране по-своему, в соответствии с ее национальными духовными традициями. Может быть, в этом состоят живучесть и неослабная сила буддийской мысли.

В том, что откровения пророков иногда толкуют по собственному разумению, нет ничего неожиданного. Однако при вольном обращении с духовными учениями существует одна опасность, которая в применении к буддизму совершенно не возможна и противоречит его сущности. Даже при сильном желании не получится «перенаправить» мысли Первоучителя в сторону умственного оскудения и принижения человека как такового.

Возвысить человека над его тварной и рабской природой — не об этом ли пеклись все пророки человечества? Вместе с тем они не разделяли ответственности за результаты своей проповеднической деятельности, а последнее решение всегда оставляли за Богом. В отличие от них Гаутама Будда «не объявлял себя ни пророком, ни его посланцем» и к тому же «целиком отрицал идею Бога как Высшего Существа»[123].

Человек, как замечает Генри В. Миллер, все еще «упорно отказывается принять условия своей суверенности. Отказываясь от самопроявления, человек способствует смерти Бога и доводит мир до крайней бессмысленности, в которой он сам живет»[124].

Суверенность и самопроявление последователей учения Гаутамы Будды если чем-то и сдерживаются, то только нравственными постулатами! В остальном же масштабность буддийского учения не препятствует движению свободной мысли, ее обогащению новыми гуманистическими идеями и смыслами. Не случайно ведь буддизм отличается от других религий разнообразием форм и трактовок. Долгое время на Западе Гаутама Будда и его учение воспринимались с любопытством, растерянностью и недоумением. Словно неизвестный экзотический плод. И попробовать хочется, и одновременно думаешь: не отравишься ли?

Известно и подтверждается многочисленными примерами, что люди не видят того, что у них под ногами и под носом. Зато, в силу врожденной любознательности и будучи жадными до новых впечатлений, так и норовят заглянуть за далекий горизонт. Представим, что мог знать о Будде и его учении образованный христианин Александр Каннингем до своего появления в Индии.

Самые общие представления о Будде появились на Западе в конце II века н. э. Первым, кто упомянул о нем, был Тит Флавий Климент, известный как Климент Александрийский (ок. 150 — ок. 215 гг. н. э.), христианский апологет и проповедник Священного Писания среди эллинистических книжников, основоположник Александрийской богословской школы.

Куда большее внимание к Будде проявили в III веке н. э. манихеи и непосредственно основатель этого религиозного движения Мани (216–273 гг. или 276 г. н. э.), выдающийся древнеперсидский художник и поэт, чье еретическое учение отличалось специфической трактовкой Библии — в духе христианско-гностических представлений.

Мани называл своими предшественниками Будду, Зороастра и Иисуса Христа. Буддизм, с которым он познакомился, по-видимому, в Индии, произвел на него глубокое впечатление и даже повлиял на некоторые стороны его проповеднической деятельности. Искреннее заявление Мани о влиянии на него некоторых идей буддизма не прошло мимо внимания Отцов христианской церкви. В связи с критикой учения Мани в апокрифическом сочинении Деяния Архелая (начало IV в. н. э.) появляется имя Будды.

Автор повествует о деятельности Архелая, епископа Месопотамского, известного обличителя манихейской ереси.

Святой Иероним Стридонский (IV в. н. э. — V в. н. э.), церковный писатель, аскет, автор канонического перевода латинского текста Библии, также имел некоторое представление о Будде и даже утверждал, что тот родился из бока девы, что свидетельствует о его знакомстве с буддийскими преданиями. Те знатоки новых религиозных доктрин, кто несет знания в полуграмотные массы, не застрахованы от того, что несведущие люди могут воспринять услышанное буквально из-за своей религиозной наивности и в соответствии с прежними, хорошо им знакомыми образными и идеологическими стереотипами.

Так, например, произошло с известным итальянским купцом и путешественником Марко Поло (1254–1324). В своем сочинении Книга о разнообразии мира, в главе CLXXVIII, он описывает историю Сергомона Боркана (святого Сергомона), сына богатого и сильного царя Цейлона. В этом рассказе о царевиче не от мира сего без труда угадывается образ Гаутамы Шакьямуни Будды. Никакие соблазны и искушения не в силах свернуть его с пути добродетели и благочестия. Даже жизнь в роскошном дворце «с тридцатью тысячами прекрасных и милых девиц не сделала его сластолюбивым». Он оставался целомудренным и «жил строже прежнего». Как пишет Марко Поло, он «был юноша строгий; из дворца никогда не выходил, мертвых не видывал и никого, кроме здоровых; не пускал к нему отец людей старых и расслабленных». Через некоторое время принц случайно встретил по дороге похоронную процессию с трупом умершего человека и беззубого, едва двигающегося старика.

А далее прочтем самое интересное. Этот отрывок убедительно и как нельзя лучше свидетельствует о том, что даже при очевидном и серьезном искажении исходной информации об «историческом» Будде не утеряно главное. С большой точностью и состраданием к ищущему высшей справедливости молодому человеку Марко Поло передает сущность его личности как первого в мире учителя нравственности. Он также убедительно и правдиво восстанавливает историю возникновения его последующего, посмертного языческого культа:

«Услышал царевич о старости и смерти и поехал назад во дворец. Решил он про себя, что не будет жить в этом злом мире, а пойдет искать того, кто не умирает и кто его сотворил. Ушел он из дворца и от отца в высокие и пустынные горы и прожил там всю жизнь честно и целомудренно, в великом воздержании; будь он христианин, то стал бы великим святым у Господа нашего Иисуса Христа. Как умер царевич, принесли его к отцу, и, нечего спрашивать, увидел тот сына, которого он любил больше самого себя, мертвым и сильно огорчился. Много он его оплакивал, а потом приказал сделать образ и подобие сына из золота с драгоценными камнями и велел он всем в своей стране почитать его за бога и молиться ему.

Рассказывают, что умирал царевич восемьдесят четыре раза; в первый раз по смерти, говорят, сделался он быком; умер еще раз и стал конем; и умирал он так восемьдесят четыре раза, и всякий раз делался или собакою, или чем другим, а умер в восемьдесят четвертый раз и стал богом. За лучшего и самого большого бога из всех своих почитают его язычники. Был он, знаете, первым идолом у язычников; другие идолы от него произошли. Случилось это на острове Цейлоне в Индии. Так произошли идолы.

Язычники приходят сюда на богомолье издалека, все равно как христиане к св. Иакову, и рассказывают они, что на горе — останки того царевича, о котором вы слышали. И зубы, и волосы, и чаша, что тут находятся, также того царевича; назывался он Сергомон Боркан, а это значит „святой Сергомон“»[125].

На Западе до XIX века о Будде и его учении знали немного. До Европы доходили смутные сведения и кое-какие переводы с языка пали о восточном царевиче, который променял царский дворец и жизнь в роскоши на убогое жилище нищего проповедника.

Через четыре века после путешествия Марко Поло английский моряк Роберт Нокс, проведя 20 лет в плену у сингальского царя Раджасинхи II, в 1660 году издал книгу Историческое описание Цейлона — свои наблюдения над жизнью и бытом местного населения[126].

О Будде он говорит как «о великом Боге, ведающем спасением душ».

Посланник Людовика XIV при дворе короля Сиама с 1687 по 1688 год Симон де ла Лубер в популяризации личности Будды в Европе достиг большего, чем английский моряк, — перевел с языка пали несколько фрагментов буддийских текстов. В их отборе он руководствовался задачей передать для соотечественников в самых общих чертах предание о Будде, что ему и удалось сделать.

Нельзя также не упомянуть важный исторический факт, относящийся к нашей стране. В 1741 году императрица Елизавета Петровна узаконила буддизм и буддийские монастыри в России.

Первой серьезной публикацией на Западе, в которой затрагивалась древняя история буддизма и царских династий Индии и Шри-Ланки, была историческая поэма Махавамса (Великая хроника), переведенная на английский язык Джорджем Тернером (1799–1843), историком и чиновником британской колониальной администрации на острове.

Такая же служебная карьера была у еще одного волонтера по открытию для Запада палийских текстов — Роберта Цезаря Чайлдера (1838–1876), составителя первого публиковавшегося частями с 1872 по 1875 год пали-английского словаря.

Поэма Махавамса в английском переводе была издана в 1837 году. В ней отражено буддийское мировоззрение эпохи, более или менее приближенной к жизни Гаутамы Шакьямуни.

Из поэмы Махавамса читатель узнает о вторжении на остров Шри-Ланка тамилов из небольшого государства Чола (в то время на юге полуострова Индостан существовало три государства, ведших между собой беспрестанные войны, — Чола, Пандья и Чера).

Во второй половине II века до н. э. флотилия военных кораблей во главе с царем по имени Элара — правителем государства Чола — приплыла к берегам Шри-Ланки. Сражения следовали одно за другим. Наконец город Анурадхапура, столица королевства сингалов, пал. Поэма живописует царя Элару как мудрого и справедливого правителя, а время его правления как благословенное, способствующее распространению и развитию буддизма на острове.

В действительности же сопротивление иноземцам со стороны сингалов, несмотря на захват тамилами большей части острова, было непрекращающимся и яростным. Его возглавил наследный принц Дуттхагамани Абхайя. Больше десяти лет отряды тамилов пытались отстоять завоеванные территории, но в 140 году до н. э. под натиском превосходящих сил островитян были вынуждены с большими потерями покинуть Шри-Ланку.

Появление перевода Джорджа Тернера и успех Махавамсы в научных кругах стимулировали востоковедов взяться более энергично за исследование любых текстов на языке пали вне зависимости от их исторической, богословской и литературной значимости[127].

Как полагает Рхаджив Ратнатунга из Питсбурга (США), редактор последнего издания этого произведения на английском языке в 2002 году, Махавамса — сочинение по меньшей мере трех авторов, живших в различные эпохи.

Первая часть поэмы была создана в VI веке н. э. и своим источником, исходным материалом имеет другой литературный памятник. Это Дипавамша (Хроника острова), созданная несколькими веками ранее. Понятно, что для понимания личности Будды и его деятельности она представляет несомненный интерес. Тем более что Дипавамша действительно является одним из наиболее ранних произведений буддийской и палийской литературы.

Научным изданием этого литературного памятника считается перевод на немецкий язык, сделанный Вильгельмом Людвигом Гейгером (1856–1943), немецким востоковедом широкого профиля, профессором университета в Эрлангене. В круг его научных интересов входили индоиранские языки, история Ирана и Шри-Ланки. Он также приобрел известность как знаток других восточных языков: пали, сингальского и дхивени — языка Мальдивских островов. Прославился же Вильгельм Людвиг Гейгер переводом с языка пали двух выдающихся произведений — Махавамсы и другой древней хроники Шри-Ланки — Кулавамсы (Хроника Кула).

Махавамса затем была переведена М. Х. Бодом с немецкого языка на английский. Этот перевод был проверен и утвержден Вильгельмом Людвигом Гейгером. В 1989 году в Шри-Ланке была выпущена почтовая марка с изображением немецкого востоковеда в честь его заслуг перед культурой этой страны.

Материальные останки кое-что прояснили в истории появления и развития буддизма. Однако более целостный облик индийского Первоучителя нравственности восстановили для Запада два человека: венгр Александр Чома де Кёрёши, он же Кёрёши Чома Шандор (1784–1842), и англичанин Брайан Хьютон Ходжсон (1800–1894). Александр Чома де Кёрёши вошел в мир исследователей буддизма переводчиком буддийских текстов с тибетского языка, автором первого тибетско-английского словаря. Ходжсон — известный английский востоковед, этнолог, натуралист, а также высокопоставленный чиновник в британской Индии и Непале.

Как это часто бывает, Кёрёши Чома Шандор отправился на край света за одним, а нашел совершенно другое, не столь сенсационное, как ожидал, но чрезвычайно полезное для себя, — учение Будды и уважение тибетцев. Претерпевая неимоверные трудности, он прибыл в Ладакх, в так называемый Малый Тибет. Это место расположено между горными системами Куньлунь на севере и Гималаями на юге. Через Ладакх когда-то проходил Великий шелковый путь, и здесь с давних времен стоят буддийские монастыри, в которых останавливаются паломники, направляющиеся в Тибет — в Лхасу.

В одном (а может быть, в нескольких) из таких монастырей венгерский пилигрим нашел приют на много лет. В своем трудном и опасном путешествии по странам Востока Кёрёши Чома Шандор руководствовался желанием найти прародину венгров в Центральной Азии, напасть на след своих пращуров из угорских кочевых племен. Потратив на эту задачу 12 лет, он ничего, по существу, не обнаружил, зато под руководством ученых лам основательно изучил тибетский язык. По возвращении в 1831 году с горных высот на равнину, в город Калькутту, что расположился в дельте Ганги, в 140 километрах от Бенгальского залива, Кёрёши Чома Шандор по заказу Королевского Азиатского общества Бенгалии подготовил к изданию словарь и грамматику тибетского языка. Он также обнаружил в своих скитаниях список первой части тибетского буддийского Канона Ганджур — собрание буддийских текстов, переведенных с санскрита, пракритов, китайского и других языков и восходящих к Будде Шакьямуни и его ученикам.

Венгерский ученый провел кропотливую работу по исследованию второй части тибетского Канона Данджур, который составлен из канонизированных комментариев к Ганджуру и других побочных текстов. А таких текстов оказалось немало. Это переведенные с санскрита буддийские поучения, философские сочинения по буддийской метафизике или буддийской мировоззренческой философии и психологии абхидхарме (санскр. — верховный закон), сочинения разных авторов по языкознанию, стихосложению, медицине, архитектуре. В полном объеме Ганджур насчитывает 254 тома. В него входит около трех с половиной тысяч произведений на разные темы. Буддологические штудии Кёрёши Чома Шандора материализовались в переводы, статьи (например, в статью Анализ, содержащую классификацию тибетского буддийского Канона) и книгу Заметки о жизни Шакьи [128].

Этот «загадочный человек», как назвал его Николай Рерих, умирая от тропической лихорадки в Дарджилинге, еще надеялся попасть в Лхасу. И тогда, можно предположить, нескончаемое паломничество, начавшееся в 1818 году из венгерского городка, обрело бы для него окончательный смысл. Не получилось. Жизнь редко бережет людей с бескорыстным и доверчивым сердцем.

В Японии в 1933 году Кёрёши Чома Шандора причислили к бодхисаттвам, а в университете Токио ему воздвигли памятник[129].

Биография Брайана Хьютона Ходжсона, в отличие от жизни Кёрёши Чома Шандора, на редкость благополучная. И прожил он 94 года, что для человека, прослужившего достаточно долго в тропиках, подарок судьбы. Результаты его увлечения древними буддийскими текстами были впечатляющими. Так, только в одном Непале он собрал свыше четырехсот буддийских манускриптов на санскрите. Кроме них, как пишет Эдвард Томас в книге «Будда. Истории и легенды», в его руки попало множество текстов на современных индийских и тибетском языках. С щедростью мецената он преподнес их в дар Королевскому Азиатскому обществу Бенгалии, а также французскому Азиатскому обществу и многим европейским библиотекам[130].

Первым, кто занялся изучением санскритских текстов из коллекций Кёрёши Чома Шандора и Брайана Хьютона Ходжсона, был французский ученый-востоковед Эжен Бюрнуф (1801–1851), ставший в дальнейшем выдающимся исследователем буддизма. Это был первооткрыватель, взявший за основу своих штудий статью Кёрёши Чома Шандора Анализ и поразивший в середине XIX века своими переводами буддийских текстов и их интерпретацией ученый мир Европы. Его Введение в историю индийского буддизма (1844) стало отправной точкой для последующих европейских исследований. А его перевод на французский язык Саддхармалундарики (Сутра о Цветке Чудесной Дхармы) открыл западным интеллектуалам уникальный мир красоты мысли и слова, существующий на Востоке.

Собранные Кёрёши Чома Шандором и Брайаном Хьютоном Ходжсоном буддийские сокровища оказались вскоре востребованными. Они были взяты в дальнейшую научную обработку двумя выдающимися востоковедами, жившими в России, немцами по происхождению: Францем Антоном фон Шифнером (он же Антон Антонович), приехавшим из Ревеля (1817–1879), и Исааком Якобом Шмидтом (он же Яков Иванович), приехавшим из Голландии (1779–1847).

Франц Антон фон Шифнер, выпускник Петербургского и Берлинского университетов, с 1854 года академик Петербургской академии наук, был востоковедом с широкими интересами, выдающимися способностями и поразительным трудолюбием. Ему принадлежат основательные работы по изучению множества языков — татского, чеченского, абхазского, относящихся к накхско-дагестанской группе, финно-угорских языков и эвенского. Особое место в его научном наследии занимают труды по тибетскому языку и тибетской литературе. В 1845 году он опубликовал жизнеописание Будды, почерпнув сведения о нем из тибетских источников. 1852 годом отмечено издание Шифнером поправок и дополнений к собранию тибетских легенд Цанглун — Сутра о мудрости и глупости. Эти легенды собрал и выпустил в 1843 году академик Исаак Якоб Шмидт, известный монголист и тибетолог. Его книга называлась Dsanglun oder der Weise und der Thor; Aus dem Tibetanishen ubersetzi und mit dem Originaltexte herausgegeben. Th. 1: Der Tibetanische Text nebst der Vorrede; Th. 2: Die Ubersetzung, St. Petersburg, Leipzig. 1843 (Дсанглун, или Мудрец и Глупец. Перевод с тибетского и с приложением оригинальных текстов. Часть 1. Тибетские тексты, снабженные предисловиями. Часть 2. Перевод. Петербург, Лейпциг. 1843).

В 1869 году Шифнер издает с предисловием известного российского синолога, буддолога и санскритолога Василия Павловича Васильева (1818–1900) перевод на немецкий язык труда тибетского буддийского мыслителя, знатока тантрических текстов Таранатха Гунга Ньинбо (1575–1634) Geschichte des Buddhismus in Indien (История буддизма в Индии). Грамматические и историко-литературные этюды российского востоковеда немецкого происхождения составили сборник Tibetische Studien (Тибетские штудии). Уже после смерти академика Шифнера была выпущена в Лондоне в 1882 году на английском языке его книга Тибетские истории, извлеченные из тибетских источников. В ней рассказывается о событиях из жизни Будды, и она повторяет аналогичное издание на немецком языке, вышедшее в свет в 1845 году — на заре научной карьеры Франца Антона фон Шифнера.

Филиппом-Эдуардом Фуко (1811–1894), пионером тибетологии во Франции, учеником Эжена Бюрнуфа, была составлена и издана во Франции Грамматика тибетского языка, но прославился он в своей стране и за ее пределами публикацией сутры Лалита-вистара (санскр. — Пространное повествование о прелести [жизни и Слова Будды]). Это прозаическое повествование со стихами-гатхами на гибридном санскрите. Иными словами, со стихами религиозного содержания, ничем не связанными с Ведами. Окончательный, переработанный вариант Лалита-вистары относится предположительно к рубежу III–IV веков н. э.

Французский ученый имел дело с тибетским переводом этого написанного на санскрите широко известного и самого популярного как на Востоке, так и на Западе буддийского литературного текста, содержащего легендарную биографию Будды Шакьямуни. В ней рассказывается о главных этапах продвижения Учителя к проповеднической деятельности: от его нисхождения с небес Тушиты на Землю и до первой проповеди в Оленьем парке в окрестностях Варанаси (Бенареса).

Глава седьмая. Корзины, заполненные доверху неоскудевающей мудростью

Информационная, повествующая о том, откуда автор полной горстью черпал материал для этой книги

Японский буддолог Хадзиме Накамура своим монументальным трудом о Гаутаме Будде дает ясно понять, что интерес к учению и, соответственно, к духовному наследию Первоучителя в последнее время в странах небуддийских несоизмеримо вырос в сравнении с предыдущими столетиями. Современные люди, принадлежащие к другим конфессиям, находятся под ошеломляющим впечатлением от возможностей метода Первоучителя изменить самих себя в лучшую сторону. Трудно сказать, насколько это им удается сделать в рамках того общества, в котором они родились, воспитывались, получили профессию и работают. Надеюсь, что в большинстве случаев для них не существует особых препятствий, чтобы самоусовершенствоваться этически, нравственно и физически.

В то время, когда Гаутама Будда начал свою проповедническую деятельность, у его соотечественников происходила в массовых масштабах потеря собственной идентичности. Многие люди испытали отчаяние, когда жизнь потребовала от них замены прежних убеждений на новые. Ситуация в современном обществе, вызванная несоответствием желаний имеющимся возможностям, напоминает по своим психологическим проявлениям ту, которая существовала в Древней Индии. Не потому ли психотерапевтические методы и мировоззренческие установки буддизма в наши дни оказываются востребованными?

Однако всякой новой моде сопутствует претензия что-то разоблачить и сказать что-то свое — по мысли и языку. На первый план в связи с этим обстоятельством выходит проблема отбора из огромного количества сочинений о Первоучителе тех, которые помогают выяснить, «что действительно совершил исторический Гаутама Будда и чему учил, тогда мы могли бы понять тот дух, который наполняет собой его действия и учение»[131].

Рассмотрим прежде всего Палийский свод, его Три корзины и то, что в них содержится. По ходу «пробежки» от одной корзины к другой, от одного раздела к другому, отметим, какие изложенные в них события дают основание рассматривать их более или менее достоверными, а какие нет. Не забудем, что большинство биографий Гаутамы Будды создавались в далеком прошлом. К тому же, за неимением других текстов, современные ученые в большинстве своем опираются в своих исследованиях именно на эти.

Хадзиме Накамура был убежден, что «древнейшие тексты на пали продуктивны для понимания Будды как исторической персоны. Биографии на санскрите в этом отношении менее полезны. Такие работы, как Махавасту и Лалита-вистара, беллетризованы и полны преувеличений, что уже само по себе усложняет возможность отделить содержащийся в них исторический компонент от всего остального»[132].

Первая корзина Трипитаки, получившая название Винная-питака и связанная с именем Упали, содержит три раздела: Суттавибханга, Кхандака и Паривара. В ней четко описаны реальные события, анализируя которые Гаутама Будда создавал каждое свое наставление. Однако описание этих событий не простирается до последних лет его жизни.

Суттавибханга, то есть Разъяснение сутр, представляет собой изложение и пояснение Патимоккха-сутты — свода правил поведения монахов и монахинь. В ней присутствуют рассказы о иногда незначительных, иногда серьезных нарушениях некоторыми монахами моральных норм. Разбор Буддой того или иного поступка приводит к установлению им очередного правила.

Кхандака, то есть Особые разделы, излагает историю появления и развития общины сразу после первой проповеди Будды. В ней большую ценность для нас представляют отдельные детали и подробности его жизни в качестве лидера. Известную долю реалистичности повествованию придает дотошное описание повседневной жизни общины, включая установление Буддой определенных стандартов в отношении кройки, шитья и окраски монашеских одеяний.

Паривара, то есть Приложение, существующая в разных списках, либо в сжатой форме излагает содержание двух предыдущих разделов, либо в ней присутствуют некоторые данные по истории буддизма, включая фрагменты биографии его основателя.

Вторая корзина, Сутта-питака (Корзина текстов [Слова Будды]), связанная с именем Ананды, состоит из пяти сборников. Первый сборник, названный Дигха-никая, то есть Собрание пространных поучений, излагает притчи и беседы Будды с учениками, к тому же в ней содержится немало легенд, мудрых мыслей Учителя, ставших афоризмами, вдохновенных поэтических откровений и комментариев к различным реалиям духовной и повседневной жизни буддистов той поры. В ней наиболее интересны последние проповеди Будды, полемика буддистов с представителями ортодоксального брахманизма и с радикалами, выступавшими против них, а также с теми, кто защищал народные суеверия. Это общедоступное сочинение помогает осмыслить новые духовные нормы, которые Будда вводил в повседневную жизнь своих современников, преодолевая сопротивление ретроградов, ортодоксов и «ультрареволюционеров».

Второй сборник Сутта-питаки носит название Маджхима-никая, то есть Наставления среднего объема. Это самый ранний источник, в котором несколько сутр содержат сведения о жизни Будды. Его содержание в более лаконичной форме повторяет с некоторыми нюансами Собрание пространных поучений.

Третий и четвертый сборники — Самьюта-никая, то есть Собрание поучений, распределенных по отделам, и Ангуттара-никая, то есть Собрание поучений, большее на одно число, — относятся к позднейшим сочинениям и представляют интерес в связи с эволюцией буддизма как религиозного учения.

Пятый сборник Кхуддака-никая, то есть Собрание коротких поучений, завершает Вторую корзину. Из всех предыдущих он самый приближенный к нашему времени, позднее дополнение к буддийскому канону и состоит из пятнадцати разных по жанру произведений.

Отражение в них событий и фактов, действительно имевших место в жизни «исторического» Будды, в какой-то, а иногда и в значительной степени деформировано как многими столетиями, отделяющими время их создания от эпохи первых буддийских общин, так и новыми потребностями развивающейся буддийской общины. Однако это не искаженные до неузнаваемости в кривых зеркалах идеологии картины, существовавшие некогда в реальности. Дух буддийской морали не позволяет делать карикатуру на того, кто предложил человечеству новый путь к самоусовершенствованию.

Кхуддака-никая — собрание небольших произведений, представляющее ранний или так называемый досектантский буддизм, существовавший до образования в нем различных школ. Эти школы появились приблизительно через сто лет после Паринирваны Будды.

Самыми известными из пятнадцати произведений, составивших Кхуддака-никая, являются Дхаммапада, то есть Стезя добродетели, или Основа закона, Джатаки, Сутта-нипата, Буддавамса, то есть Хроника Будды.

Понятие дхарма на санскрите (или дхамма на пали) в буддизме имеет множество значений. Это доктрина, учение Будды; правило, правильное поведение; справедливость; закон; праведность; причина и следствие как практически идентичные; феноменальное (в этом значении она употребляется в Дхаммападе); высшая реальность — точечные моменты бытия, вспышки психофизической «энергии»[133].

В буддизме существуют стихотворные изречения об этических принципах поведения человека. Они либо принадлежат Гаутаме Будде, либо ему приписываются. Эти изречения содержатся в одном из важнейших произведений буддийской литературы Дхаммападе, относящемся приблизительно к III веку до н. э.

Дхаммапада — жемчужина буддийской литературы, ее шедевр, наполненный состраданием к живым существам. От нее веет вековечной мудростью о бренности и обреченности всего сущего. Она повествует о страдании и зле — неустранимых, вековечных атрибутах земного бытия. Это сочинение о необходимости смирения, о преодолении позорных соблазнов, страстей и желаний, об избавлении от привязанностей ко всему преходящему, земному. Как отшлифован лаконичный его стиль, как убедителен его пафос!

По прочтении Дхаммапады осознаешь, насколько ущербна и безотрадна жизнь, если человек печется только о хлебе насущном, а все свои помыслы направляет на благоустройство своего гнезда за счет разорения чужих гнезд. Вникая в эти откровения и примеряя их к сегодняшнему дню, видишь, как мало изменился с тех пор человек. Этот прискорбный вывод всякий раз заставляет задуматься: почему?

В Сутта-нипата эпизоды из жизни Будды трактуются исключительно в нравственном и моралистическом аспектах.

Буддавамса была предвестницей биографической литературы о Будде. Большинство исследователей буддизма относят Буддавамсу и особенно двадцать шестую главу в ней к важнейшим источникам изучения раннего буддизма, ведь там содержатся мысли и поучения «исторического» Будды. Большая часть биографий Будды, написанных в прошлом, восходят именно к этой главе Буддавамсы, в которой Будда коротко рассказывает о самом себе.

Джатаки — собрание рассказов, легенд и сказок о Будде, в которые искусно вписаны сюжеты древнеиндийского фольклора, а идея метемпсихоза представлена как серия эпизодов из предыдущих жизней Первоучителя[134].

Как тут не упомянуть еще о Кхуддака-патха, то есть о Собрании кратких афоризмов, а также о древнейших текстах песнопений монахов и монахинь Тхера-гатха и Тхери-гатха?!

И конечно же нельзя пройти мимо Удана — сборника коротких стихотворений-импровизаций, автором которых традиционно считается сам Будда.

Третьей, последней эзотерической корзиной, связанной с именем Кассапы, является Абхидамма-питака (Сокровищница высшего Законоучения). Ее называют также Саттапакарана, то есть Семь трактатов, поскольку она состоит из семи разделов.

Самые важные из семи трактатов — первый и второй, объединенные общей проблемой дхаммы, или дхармы, — Дхамма-сангани (Перечисление дхамм [предметов учения]) и Дхату-катха (Рассмотрение основ сознания).

В трактатах Дхамма-сангани и Дхату-катха дхамма понимается еще как первичная частица духовного бытия, мельчайшая частица сознания, «носитель элемента психики». Именно дхаммы в многочисленных комбинациях создают иллюзию, которая предстает субъектом в совокупности со всем ею созданным. Таким образом, чувственный мир объявляется порождением сознания самого человека.

К Третьей корзине относится также трактат Каттха — ваттху (Предметы дискуссий). Он переносит читателя в атмосферу споров между буддийскими схоластами в период оформления философских предпосылок буддизма и представляет собой энциклопедию по доктринам всех школ традиционного буддизма.

Трактат Пугала-паньяти (Описание квазииндивидов) посвящен тем ступеням, или категориям состояний, которые живое существо должно пройти, чтобы достичь нирваны.

К важным источникам, в которых произошла мифологизация образа Будды, относятся несколько произведений. Это Лалита-вистара, то есть Пространное повествование о прелести [жизни и слова Будды], датируемая II–III веками н. э., а также Буддхачарита, то есть Деяния Будды, автором которой считается буддийский философ и поэт Ашвагхоша, живший в I–II веках н. э. В России эта поэма под названием «Жизнь Будды» известна в переводе Константина Бальмонта и неоднократно переиздавалась. До появления в научном обиходе буддийских текстов на пали Лалита-вистара оставалась «главным источником сведений, касающихся предания о жизни Будды»[135].

Сутра Лалита-вистара первоначально относилась к литературе Хинаяны, Малой колесницы к хинаянской школе сарвастивада, по времени своего возникновения приближенной к жизни Первоучителя. Затем она была основательно переработана в духе идей Махаяны, Большой колесницы. С тех пор в ней доминирует метафизическая концепция.

Согласно новому взгляду на Будду Шакьямуни он достиг Просветления в каких-то немыслимо далеких от его земной жизни эпохах и пространствах. Он появился в облике смертного затем только, чтобы помочь людям найти путь выхода из мира повседневности с его бесконечными метаморфозами.

Из других полезных источников, вносящих некоторые новые штрихи и краски в биографию Будды Шакьямуни, назову Нидана-катху и дошедшую до нас только в китайском переводе Абхинишкрамана-сутту. Примыкает к этим сочинениям Милинда-паньха (Вопросы царя Милинды), созданная между II и IV веками н. э. и представляющая собой изложение истории буддизма в виде ответов мудреца Нагасены на вопросы греческого царя Менандра (Милинды).

Нельзя не упомянуть Махавасту, то есть Великие материи. Это произведение создано приблизительно во II веке н. э. и представляет собой самое подробное жизнеописание Будды. Приведенные в ней истории — большей частью — художественный пересказ биографических сведений из предыдущих буддийских Писаний.

Новым в большинстве этих сочинений является создание сказочной атмосферы с помощью мифологических сюжетов и различных легенд, что резко отличает их от ранних рассказов о жизни Будды. Время их создания удалено от действительно происходивших событий на шестьсот, семьсот, даже тысячу лет.

Несомненный интерес представляет труд знаменитого средневекового тибетского историка и кодификатора Ринчендуба Будона (1290–1364) История буддизма. В нем содержится мифологизированная биография Будды, основанная на первоисточниках.

Выдающийся российский буддолог Бронислав Иванович Кузнецов (1931–1985) рассматривал это сочинение Будона как «наиболее полное и авторитетное изложение биографии Гаутамы Будды»[136].

Как на Западе, так и на Востоке получила широкое распространение средневековая Повесть о Варлааме и Иоасафе. Одна из самых ранних дошедших до нас версий этого произведения была переведена в VIII веке со среднеперсидского на арабский язык, а затем, в начале XI века, — с греческого на латинский язык. На протяжении последующих веков она появлялась на многих других языках, в том числе и на русском. За исключением нескольких эпизодов из жизни Иоасафа, в которых присутствует ряд деталей, совпадающих с легендарным описанием детства и юности Будды, эта Повесть по своему основному содержанию далека от жизни Будды и его деяний[137].

Прорывом в открытии для западного читателя во второй половине XIX века большого количества палийских текстов мы обязаны трем выдающимся востоковедам: британцу Томасу Уильяму Рис-Дэвидсу (1843–1922), датчанину Вигго Фаусбеллю (1821–1908) и немцу Герману Ольденбергу (1854–1920).

Томас Уильям Рис-Дэвидс — один из активнейших европейских пионеров по собиранию и переводу буддийских текстов, написанных на языке пали. Он занимался раскопками древнего сингальского города Анурадхапура, разрушенного в 993 году н. э. индийскими тамилами. Долгое время он работал в качестве служащего колониальной администрации на Шри-Ланке. Главным его деянием было создание в 1881 году в Великобритании Общества палийских текстов, в эффективности работы которого ему содействовала его жена Каролина Августа Фоли (1857–1942), известная теософка, исследовательница и переводчица буддийских сочинений с языка пали. Книга Рис-Дэвидса Буддизм вышла в 1899 году в Санкт-Петербурге и имела успех среди просвещенной публики. Она представляет собой сборник лекций, прочитанных им зимой 1894/85 года в нескольких городах США[138].

На протяжении более чем сорока лет Томас Уильям Рис-Дэвидс систематически вводил в научный обиход еще не опубликованные тексты Палийского свода. Его старания по возрождению на английском языке сокровищницы буддийской мудрости не прошли даром. Общими усилиями западных буддологов были переведены все тексты трех разделов Палийского свода, куда вошли, в частности, Винная-питака в переводе Германа Ольденберга и Сутта-нипата в переводе Вигго Фаусбелля. Теперь было на что опереться людям, желающим узнать о Гаутаме Шакьямуни Будде и его учении как можно больше[139].

Датский ученый Вигго Фаусбелль опубликовал в 1854 году перевод с языка пали на латынь Дхаммападу. Это был первый текст Палийского свода, изданный в Европе. С 1877 по 1896 год Обществом палийских текстов были напечатаны Джатаки в английском переводе Макса Мюллера и в сопровождении обширных комментариев Вигго Фаусбелля. Особую ценность для индологов представляет труд Вигго Фаусбелля Индийская мифология в соответствии с Махабхаратой (Лондон, 1903).

Герман Ольденберг издавал с 1879 по 1883 год в своем переводе Винная-питаку, или, как он ее назвал, Устав, одну из важнейших частей Палийского свода.

Как бы ни были привлекательны, познавательны и даже поучительны буддийские идеи Махаяны и Ваджраяны, они в большинстве своем, к великому сожалению, останутся за пределами этой книги. Ведь эта книга не об истории и эволюции буддизма, а о его основателе, человеке необыкновенных нравственных качеств, глубокого ума и провидческого дара. Она о той личности, для кого страдание и освобождение от него представляют состояние единого бытия и существуют в своем нераздельном виде не только как космическая, а преимущественно как психологическая реальность. Соответственно Гаутаме Будде судьба каждого человека была важна как собственная. Понятно поэтому, что у миллионов людей Будда возбуждает чувство величайшего почитания.

Гаутама Будда не был ни богом, ни божьим сыном. Он вошел в историю человечества как ее выдающийся герой и реформатор человеческого сознания. Он попытался передать всем, кто пожелал его услышать, приобретенный им духовный опыт не как очередную религиозную догму, а как разработанный им метод, с помощью которого возникала возможность постепенно осознать в себе природу Просветленности, накапливая позитивные впечатления и трансформируя мешающие этому процессу эмоции в различные виды мудрости. Он возвел в ранг божества не самого себя, а свое прозрение о том, что есть истинная реальность и как надо жить, чтобы добиться ее адекватного восприятия.

Рассказы о событиях из жизни буддийской общины в изложении любимых учеников Будды, передаваемые из поколения в поколение, сохранились, но думать, что эти воспоминания, принявшие форму сутр и джатак, назидательных рассказов о земных перевоплощениях Будды, дошли к 83 году до н. э. в их первозданном виде, — заблуждение. Эти отголоски давних историй сравнимы с галькой. Консистенция одинаковая, но форма отлична от изначальной — основательно обкатана временем.

Помимо этих литературных памятников в качестве источников сведений о Будде сохранились до наших дней и некоторые произведения изобразительного искусства. Например, знаменитые рельефы из Амаравати (город на юго-востоке Индии в штате Андхра-Прадеш, находящийся неподалеку от основанного в III веке до н. э. города Дхараникоты, столицы древнего государства Андхра, в то время центра буддизма), на ограде и на облицовочных цокольных плитах ступы, буддийского культового сооружения, датируемые III веком н. э. Эта ступа — самая большая из тех, что сохранились от стародавних времен до сегодняшнего дня. Ее первоначальную постройку относят ко II веку до н. э. Мы видим на них Будду, снисходящего на белом слоне с небес Тушита, его рождение, его бегство из собственного дворца, его Просветление, его первую проповедь и его уход в Паринирвану. Совершенная с художественной точки зрения работа на тот же сюжет была обнаружена и в Сарнатхе, месте первой проповеди Будды Шакьямуни.

Не будем, однако, ломать копья при выяснении того, какие из этих источников сведений о Будде самые древние, а какие нет. Последуем совету Марка Блока (1886–1944), знаменитого историка и героя французского движения Сопротивления: «Не следует предаваться „фетишизму истоков“».

Новые открытия, проливающие свет на личность первого в мире людей учителя нравственности, ожидают пытливых исследователей впереди. Тех, кто был и остается настойчив и неугомонен в своем желании узнать настоящую правду о том, как все происходило на самом деле или могло происходить. Дело остается за малым — ознакомиться с наибольшим количеством буддийских текстов на всевозможных языках (пали, санскрите, тибетском, китайском, японском, сакском) и постепенно, по крупицам, собрать информацию, необходимую для восстановления жизненной правды. Но это «малое» безразмерно, как наша Галактика. Ведь рукописей на этих языках в разных странах существует неисчислимое множество. Большая часть из них хранится в многочисленных буддийских монастырях: в Китае, Шри-Ланке, Бирме, Вьетнаме…

Великая литература буддизма, как утверждал выдающийся востоковед академик Владимир Николаевич Топоров, огромна и возникла на «пересечении буддийского морально-этического и религиозно-философского учения с местными традициями»[140].

Подведем первые итоги. Никакими документальными письменными источниками о жизни Будды до его проповеднической деятельности со стороны его современников мы не располагаем. К тому же сведения о его жизни и пути к Просветлению зафиксированы через два столетия после его смерти, а подробности — и того позднее, приблизительно через четыреста лет. И все-таки рассказов о нем самом, его учениках и его деятельности сохранилось немало.

Не чудо ли? Разумеется, чудо! Чудо памяти народной. Память каждого отдельного человека избирательна. Память поколений избирательна вдвойне, особенно когда оформляется преданием. Оно рассказывает нам о самом важном, самом существенном и по сути своей более достоверно, чем свидетельства летописцев, исторических хроникеров, которые часто не по делу словоохотливы и искажают произошедшие события из-за своей политической и религиозной предвзятости, а также в угоду высшим соображениям или по каким-либо иным причинам. Не зря же Герман Ольденберг и Томас Уильям Рис-Дэвидс на заре появления европейской буддологии как науки были убеждены, что при условии удаления некоторых совсем уж фантастических историй буддийское предание вполне заслуживает доверия.

К тому же буддийское предание не только ясное эхо некогда происходивших событий, но и рассказ о том, что открылось Будде, выбравшемуся из стремительной реки времени на берег вечности и понявшему, что он сам причина самого себя, а не существо, управляемое кем-то или чем-то со стороны.

Именно тогда, находясь в глубокой медитации в роще Урувилвы под священным деревом и выйдя из времени, он открыл для себя смысл жизни в мире, уже много тысячелетий протекающей в мучительном и неудобном положении — вверх тормашками, и поделился этим открытием со всем человечеством.

Своим названием бодхи дерево Просветления обязано буддизму. Впрочем, оно признается священным не только буддистами, но и последователями индуизма и джайнизма. Это дерево известно биологам как баньян, индийская смоковница или по-латыни — Ficus religiosa. В текстах на языке санскрите его упоминают как дерево Ашваттха, на языке пали оно Руккха, а на языке хинди — Пипал.

Повседневная жизнь с ее суетой, распаленная людскими страстями и амбициями, вызывает в человеческом сознании помрачения. Она приводит человека к аберрации зрения, когда истинная суть вещей замещается ложными образами, возникающими в калейдоскопе быстро сменяющихся мод, увлечений и привязанностей. Такая жизнь хаотична и неуправляема, а человек, ее проживающий, находится в постоянном неведении и нервном напряжении.

Вовсе не Сиддхартха Гаутама, он же Шакьямуни Будда, своим незримым присутствием избавляет страждущих истины людей от стрессов и дискомфортных жизненных ситуаций, не он дает им перспективу мировой гармонии, а сами они способны и должны помочь себе. Шанс на победу имеют особенно те, кто следует в повседневной жизни провозглашенным Буддой великим истинам. Каждый человек волен принять эти истины или их проигнорировать.

Глава восьмая. Табель о рангах — открытие ведийской эпохи

В которой повествуется о социальных скрепах и маркировках, о Законах Ману, о прародителях человечества и иллюзорности мира

Социальной и духовной опорой ведийской цивилизации была система четырех сословий, варн (санскр. — первоначальное значение цвет), возникшая в соответствии с разделением свободных членов общины по видам их трудовой деятельности. Индийское общество разделилось на четыре варны: брахманы, кшатрии, вайшьи и шудры. В основе этого деления лежал принцип безусловной подчиненности одних людей другим. Подобный порядок вещей требовал постоянного контроля со стороны привилегированных сословий. Проявляемые в разной форме насилие и принуждение в отношении нижестоящих варн были необходимы для сохранения древнеиндийского общества в том привычном виде, в каком оно существовало бесконечно долго.

Впервые варны, без употребления самого слова, упоминаются в Пуруше-сукте Ригведы (составление Ригведы датируется около XIII–X века до н. э.), где рассказывается о происхождении варн из частей тела первого гигантского существа Пуруши. Боги создали Пурушу как прообраз всего сущего. Принеся его в жертву и расчленив, они сотворили живое и неживое, в том числе и людей.

С удовольствием процитирую этот миф в талантливом пересказе Александра Немировского (1919–2007), прозаика, поэта, переводчика и ученого: «Сначала не было ничего живого, кроме первочеловека, тысячеглазого, тысячеголового, тысяченогого исполина Пуруши. Родился он от Вирадж{2}, которая от него родилась, и разлегся, прикрыв сушу своим необозримым туловищем спереди и сзади, не оставив на ней ни клочка пустого пространства и возвышаясь на ее поверхности на десять пальцев. Ведь Пуруша — это Вселенная, которая была и которая будет. Таково его величие. Четверть его — все существа, три четверти, какими он взошел вверх, — бессмертие на небе. Подступили к Пуруше боги, бросили его, как жертвенное животное, на солому, облили маслом, обложили дровами. Из этой жертвы, расчлененной на части, родились гимны, напевы, из нее кони родились и им подобные с двумя рядами зубов, быки родились из нее, а также козы и овцы. Его рот стал брахманом, руки сделались раджанья (то есть кшатрием. — А. С.), бедра — вайшьей, из ног родился шудра. Луна возникла из его души, из глаза — солнце, из уст — Индра и Агни, из дыхания — ветер, из пупа — воздушное пространство, из головы — небо, из ног — земля, стороны света — из уха»[141].

Трудно сейчас представить, с каким невероятным уважением и благоговейным трепетом относились в Индии люди из других варн к брахманам. А какие еще испытывать чувства к хранителям тайны общения с невидимым нечто? К тем, кто навсегда занял место на самом верху социальной иерархической лестницы. Брахманы были отмечены богами и благоприятной кармой, причастны к магической силе жертвоприношения.

Еще раз напомню, что естественное человеческое желание сохранить порядок и стабильность в высокой, небесной, и низкой, земной, жизни представлялось возможным при условии неукоснительного сохранения сословной иерархии. Варна брахманов признавалась стоящей выше всех других сословий. Инициация брахмана в подростковом возрасте считалась его «вторым рождением». Этой варне соответствовал белый цвет. Он символизировал чистоту, свидетельствуя, что брахманы не способны запятнать себя ничем дурным, а если запятнают — это все увидят. Брахманы возводили свое происхождение к абсолютному первоначалу бытия — Брахману, что предоставляло буддистам дополнительный повод подвергать их насмешкам[142].

Варны узаконивали социальное неравенство и гарантировали относительный порядок. Именно убеждение, что хаос возможно обуздать с помощью постоянного насилия, побуждало разум долгое время считать вполне справедливым деление общества на людей с неограниченными правами и тех, кто этих прав практически был лишен. Нужно еще сказать, что под существование такого неравенства брахманская «метафизика» подводила теоретическую базу с нравственными постулатами. И это была не какая-нибудь невнятная и сумбурная теория, а вполне логически и психологически аргументированная. С брахманами, образованными людьми, в то время считались все.

Существовали в их среде крупные ученые, а также педагоги. Эти виды деятельности были закреплены традицией исключительно за варной брахманов, которым незачем было угодничать перед кем-либо. Напротив, сильные мира сего старались заслужить их расположение и заискивали перед ними. Они считались хранителями языка на Земле.

Брахманы освобождались от каких-либо податей. Все, что случайно попадало в брахманские руки, включая найденные клады или какие-нибудь другие подарки судьбы, становилось их собственностью.

Об особой роли брахманов в жизни древнеиндийского общества говорят так называемые Законы Ману (Ману-смрити) — также известные как Манава-дхарма-шастра или Ману самхита. Они состоят из двенадцати глав общим объемом около 2650 двустиший-шлок и представляют собой древнеиндийский сборник предписаний на разные случаи жизни.

Эти Законы воспринимались тогда и сейчас как гимн брахманам и одновременно как рескрипт богов, дарующий жрецам почти божественные права. Впрочем, ради справедливости отметим, что существовали в нем и некоторые советы-предостережения брахманам. Ведь далеко не все из них числили скромность и бескорыстие среди прочих своих добродетелей. Например, «брахман пусть всегда боится почета, как яда, и всегда желает презрения, как амриты»[143].

Словом, «не заносись верою выше орла — не будешь ползать вместе с червями». Авторство этого древнеиндийского сборника правил поведения для благочестивого индуса традиция приписывает легендарному Ману.

Ману в индуистской мифологии был единственным из людей (хотя и божественного происхождения), кто спасся после Всемирного потопа. Он был, в отличие от Пуруши — прародителя всего на свете, прародителем исключительно человеческого рода. Ману с целью получения потомства принес богам по ведийским обрядам жертву. Так появилась девушка по имени Ила (Ида), которая и стала его женой. Эта супружеская пара возродила человеческий род. Важно упомянуть, что Ману еще был основателем Солнечной династии. Эту династию считают в Индии самым старым и многочисленным кшатрийским родом.

Законы Ману в том виде, в котором они дошли до нас, создавались на протяжении четырех столетий. Они оформлялись начиная с II века до н. э. и до II века н. э. То есть в эпоху, по крайней мере на два века, а то и больше удаленную от жизни Гаутамы Будды. Несмотря на этот неоспоримый исторический факт, их нельзя обойти вниманием. Ведь содержание этого памятника древнеиндийской литературы способствует более глубокому и разностороннему пониманию конфликта между Буддой и брахманами. Между старыми и новыми верованиями, существовавшими в Древней Индии. Понятно, что подобные обстоятельные и мудрые тексты, обобщающие огромный духовный, социальный, военный и политический опыт не одного поколения, возникают не в одночасье, а на протяжении долгого времени. К тому же они представляют собой важнейший психологический документ.

Вот почему обращение в этой книге к Законам Ману я полагаю необходимым и полезным.

Воины (раджи, правители, как правило, появлялись из их среды) в Древней Индии относились к варне кшатриев. Символический цвет этой варны — красный, цвет огня и войны. В руках правителей была сосредоточена политическая и военная власть, и они обладали огромными по тем временам богатствами. На них возлагалась Законами Ману обязанность чтить и оберегать брахманов, оказывать им почести и радовать всяческими дорогими подарками — от коров, коз и свиней до золота и драгоценных камней. Как рекомендовали Законы Ману, «сокровище, которое царь вверяет брахманам, сокровище негибнущее; этого сокровища не похитят у него ни воры, ни враги. Жертва, приносимая брахману, богоугоднее жертвы, сжигаемой огнем»[144].

Брахманы с течением времени присвоили себе множество привилегий и направляли мысли индийцев в нужное им русло повиновения, используя для этого суеверие и набожность народа. Они уверяли людей, что только им, брахманам, дано свыше «договариваться» с богами, воздействовать на их решения, касающиеся земных проблем. С помощью аскезы, знания мантр и правильного исполнения ритуалов, утверждали брахманы, они находят общий язык с капризными богами и сохраняют вокруг спокойную, мирную и сытую жизнь. В эти дипломатические способности брахманов люди безоговорочно верили и поэтому снабжали их всем необходимым для жизни, полной покоя и удобств.

Исполнение ритуала считалось исключительно брахманской привилегией. Оно представляло собой тщательно, до мельчайших деталей разработанное священнодействие, которое способствовало не только земному, но и вселенскому порядку. Постепенно людская вера в магическую силу ритуала брала верх над верой в мощь богов.

В ведийской Табели о рангах, помимо брахманов и кшатриев, существует еще две варны — вайшьев и шудр.

К вайшьям относились те, кто занимался земледелием, скотоводством, ремеслом и торговлей. За этой варной закреплялся желтый цвет, цвет земли.

И наконец, к самой низшей варне принадлежали шудры. Согласно Законам Ману они должны были находиться в услужении у брахманов, кшатриев и вайшьев. Ущемлялись наследственные права детей от родителей, принадлежавших к трем высшим варнам и шудрам. Например, лишался наследства сын от шудрянки и брахмана, кшатрия, вайшьи.

Шудрам, как слугам, разумеется, достался черный цвет. Они были далеки от богоизбранных людей «белой кости» и «голубой крови». Шудры подразделялись на «чистых» (аниравасита) и «нечистых» (ниравасита). «Чистым» разрешалось прислуживать брахманам, кшатриям, вайшьям. Они одевались в вещи ношеные, с чужого плеча. Питались объедками. Им не дозволялось слушать или пересказывать Веды, но не возбранялось знакомиться с эпосами Рамаяной и Махабхаратой, а также с Пуранами — преданиями о жизни царей, героев и богов, из которых можно было также почерпнуть сведения о происхождении и гибели Вселенной и много чего другого. Случалось, что из варны шудр происходили даже цари, но подобные возвышения были все-таки редкостью. Статус лица согласно иерархии варн влиял на многие стороны повседневной жизни жителей Древней Индии. Так, например, размер процента со взятого кредита для брахманов был 2 %, для кшатриев — 3 %, для вайшьев — 4 %, для шудры — 5 %. «Нечистые» шудры, то есть отвергнутые обществом, влачили жалкое существование и в своем бесправии ничем не отличались от неприкасаемых, находившихся вне четырех варн. Жизнь неприкасаемых ничего не стоила. К неприкасаемым относились и чандалы, они жили как придется, не чурались самой грязной работы, перевозили и сжигали трупы, а при случае были палачами. Чандалы ходили с трещотками, оповещая высокородных людей о своем приближении.

Изгоями общества оказались охотники, рыболовы и дубильщики кожи, а также продавцы крепких напитков.

К неприкасаемым также относились корзинщики и тележники, которые когда-то считались вполне уважаемыми и полноправными гражданами.

Большой процент среди этих изгоев общества составляли млеччхи (санскр. — чужеземец, варвар) — чужаки, которые в достопамятные времена захватили какую-то часть или частичку индийского субконтинента, уже занятую арийскими племенами, и натурализовались, на свою беду. Люди, как свидетельствует история, злопамятны и мстительны[145]. Млеччхи, представители других религий и культур, не принадлежали ни к одной из четырех варн древнеиндийского общества.

А может быть, на самом деле «все было с точностью до наоборот»? К млеччхи индо-арии отнесли уцелевшую часть коренного, автохтонного населения, далеких потомков жителей Мохенджо-Даро и Хараппы, чья история прервалась после 1750 года до н. э. Это только предположение, но в нем мерцает искорка правды. Кто-то все же передал индо-ариям некоторые неизвестные сакральные образы и религиозные традиции, а также навыки и наработки в области производства и торговли — примеров тому предостаточно. Люди большей частью неблагожелательны к чужакам и обособлены от самих себя — быстро забывают добро и свое прошлое.

К изгоям относились как к заразным животным. Их сторонились, а если, на свою беду, кто-то из неприкасаемых прикасался к брахману или заговаривал с ним — возмездие не заставляло себя ждать. До убийства дело за эти проступки, разумеется, не доходило, но искалечить могли — запросто. Давили слонами или выжигали факелами кожу до мяса за серьезные преступления: измену племени или убийство кого-то из представителей высших варн.

Если происходило убийство брахмана, то оно воспринималось как исключительное событие. Все равно, что в наши дни убийство президента страны или суперзвезды поп-культуры. Сам же брахман за убийство человека не наказывался смертью, обходился штрафом.

Привилегированное положение в индийском обществе первых трех варн подтверждалось также инициацией — специальным обрядом посвящения, символизирующим второе рождение. Начиная с этого события, жизнь дваждырожденного проходила в четыре этапа. Первые два этапа охватывали обучение и обзаведение семьей, что предполагало появление и воспитание детей. У детей появлялся домашний учитель, наставник — гуру. Затем, после того как дети встали на ноги и зажили своим домом, отец вместе с их матерью уходил отшельничать в лесную глушь. И, наконец, становился саньясином, то есть жил подаянием, отказавшись от своей варны. Разумеется, он лишался всех прерогатив, связанных с принадлежностью к его сословию. Ждал в одиночестве или в компании с такими же людьми, как он, перерождения в последующей жизни.

Терпение, беспрекословное повиновение, уступчивость членам вышестоящих варн во всем — главные добродетели современников Сиддхартхи Гаутамы.

В таком обществе человек не принадлежал самому себе, а оставался безвольной частичкой веками функционирующего и отлаженного социального и духовного организма. Он жил, как жили его деды, прадеды и далекие пращуры, между доброжелательно настроенными к нему (благодаря брахманам) богами, дэвами и злокозненными, приносящими ему одни болезни и несчастья демоническими существами — асурами.

Брахманы выступали в качестве режиссеров и главных действующих лиц бесконечно длящегося спектакля под названием Майя.

Майей в Ригведе обозначают, с одной стороны, обман, хитрость, колдовство, а с другой — магическую способность изменять все и вся.

Мифологические сюжеты религиозных представлений в храмах были веками востребованы зрителями. Они казались более эффективным средством психологического воздействия на людей, чем театрализация происходящих в повседневной жизни реальных событий.

Брахманам искренне и безоговорочно верили. Они веками обладали безупречной духовной репутацией. Считалось, что их поведение в предыдущих рождениях соответствовало самым строгим нравственным и моральным критериям.

Вот, казалось бы, исчерпывающее описание социальной структуры древнеиндийского общества и его массовой психологии.

И все-таки кого-то я забыл упомянуть. Трудно представить себе, что в те далекие времена внутри традиционной религиозной системы под управлением брахманов не было инакомыслящих людей с личными независимыми убеждениями. Тех «диссидентов», кто придерживался взглядов, идущих вразрез с общепринятыми. О них разговор впереди.

Глава девятая. Слухами земля полнится

О родословной Будды, берущей начало в эпохах, когда люди и боги жили вместе, а также об исторических версиях, которым нет особой веры

На протяжении более чем тысячи лет после Паринирваны Будды в религии буддизма, распространяющейся по соседним с Индией странам, вырабатываются учения, значительно расширяющие мифологию ее основателя.

Поэтому-то индивидуальный, физический образ Сиддхартхи Гаутамы с веками вообще исчезает. Об основоположнике буддизма как об исторической персоне еще помнят в странах Южной Азии и Запада, а вот в Китае, Корее и Японии, например, смысл слова будда — просветленный, постигший высшую истину — заслоняет собой человеческий образ.

Биографические и легендарные материалы о Гаутаме Будде, относящиеся к древним источникам, неравномерны по объему в описании всех этапов его жизни. На это обстоятельство обратил внимание историк культуры, философ и публицист Владимир Александрович Кожевников (1852–1917) в обстоятельном труде «Буддизм в сравнении с христианством».

Эти материалы отличаются полнотой, когда речь заходит о пребывании Будды на небесах Тушиты, чудесном рождении и праздном времяпрепровождении во дворцах, об отречении от светской жизни, о причинах его ухода из дома, первых странствиях и встречах, о его пути к Просветлению, о его последних днях. Такое ощущение, словно открылись невидимые шлюзы и информация водопадом низвергается на слушателя или читателя. Когда же хочешь узнать о том, как Гаутама Будда «выстраивал» свою общину и свои отношения с властями предержащими, как он жил во время своей «долгой, но спокойной, просветительской и организационной деятельности», информация отличается либо чрезвычайной скудостью, либо приукрашена или вовсе отсутствует. Она, словно вода, течет тонкой струйкой из крана, а бывает, что и не течет совсем.

В. А. Кожевников увидел причину этой неравномерности в «условиях той догматической, учительской стилизации, которой подверглись первоначальные, вероятно, краткие повествования о Будде»[146].

Образ Будды всеобъемлющ и масштабен — потому-то неуловим. Чем ближе подходишь к линии горизонта, тем дальше она от вас удаляется. Эдвард Томас в своей книге Будда. История и легенды пытается отделить зерна исторической правды от плевел вымысла и безудержной фантазии, практически не надеясь на успех: «История Будды, несомненно, развивалась, и даже в старейших документах видны следы видоизменений древней традиции. На страницах этой книги предпринята попытка выделить самые ранние сообщения. Однако это не приблизит нас к ответу на фундаментальный вопрос: существует ли вообще историческая основа рассказов о жизни Будды? Не следует забывать, что многие признанные ученые отрицали и отрицают, что в истории Будды присутствуют какие-либо упоминания исторических событий»[147].

Знаменитый английский санскритолог и индолог Хорас Уильсон (1786–1860) с кафедры Оксфордского университета за шесть лет до собственной смерти клятвенно уверял слушателей, что все рассказы о Будде и само его существование — плоды бурных фантазий буддийских монахов.

Так все же существовал Сиддхартха Гаутама на самом деле? Или он плод творческого вдохновения выдумавших его людей, разрабатываемая веками легенда? Смущает огромное количество текстов, не сопоставимое ни с чем подобным в других религиях. Эти тексты появились не вскоре после его ухода в Паринирвану, а 200 лет спустя и даже намного позже. Да и само существование Гаутамы Будды не то чтобы закрыто непроницаемой завесой, а едва различимо, как солнечный притушенный свет в глубокой огромной пещере с узкой, едва видимой расщелиной наверху. Однако все сомнения рассеиваются, когда находишь в индийских преданиях «старины глубокой» неприязненные, а иногда и злобные о нем отзывы и характеристики. Вот один из многочисленных и впечатляющих примеров.

Гаутама Будда, этот еретик для ортодоксальных индусов, в некоторых учениях брахманов предстает девятой аватарой — нисхождение на землю в телесном образе всемогущего бога Вишну, охранителя мироздания. Однако не стоит серьезно воспринимать временное включение Будды в пантеон индусских богов. Подобная метаморфоза Первоучителя какое-то время устраивала брахманов. Когда же ситуация изменилась и поддержка буддистов со стороны властей ослабла, его образ в обличье того же Вишну был демонизирован.

О распространенной тактике брахманов включать чуждые им верования в свою религиозную практику, чтобы в случае чего усомниться в их полезности, убедительно написал выдающийся отечественный буддолог Бронислав Иванович Кузнецов (1931–1985): «В индо-тибетской традиции существуют два варианта легенды о Будде как воплощении бога Вишну, которые возникают в разное время и отражают разное отношение вишнуитов к буддизму. Первый вариант легенды возникает, как мы полагаем, в период популярности буддизма в Индии, когда вишнуиты делают попытку включить буддистов в свою систему. По этой легенде, Вишну воплощается в Будду и появляется на земле, чтобы очиститься от греха многочисленных убийств, которые он совершил в предыдущих воплощениях. <…> К ней иногда добавляют, что Будда появился, в частности, для того, чтобы исправить ошибки, которые появились в священных книгах Вед. Попытка включить буддистов в систему вишнуизма не могла увенчаться успехом, так как буддизм был бескомпромиссен и всегда претендовал на то, чтобы встать над всеми системами индуизма. Во второй версии о воплощении Вишну в Будду отражено отрицательное отношение вишнуитов к Будде и буддизму. Эта версия, очевидно, более поздняя, так как в ней упоминается учение о пустоте (шуньята), которая становится центральной уже в махаяне, то есть не ранее первых веков нашей эры.

Согласно этой версии, жил на земле какой-то царь Рисуджая. Он занимался совершенствованием, благодаря чему приобрел огромную силу добродетелей. Однажды вдруг заколебался трон владыки Индры. Он обратился к своему учителю Брихаспати с вопросом, какова причина этого явления. Тот ответил, что увеличилась сила добродетелей царя Рисуджаи, благодаря чему он сможет захватить трон владыки богов. Тогда испуганный Индра обратился к Вишну с просьбой о помощи. Ради спасения Индры Вишну воплотился в Будду, пришел к тому царю и стал дурачить его, проповедуя учение о пустоте. Царь увлекся этим учением, перестал заниматься совершенствованием, добродетели его стали уменьшаться, так что он уже не был в состоянии занять место Индры»[148].

В Пуранах излагается еще одна история, в которой задействован бог Вишну. В связи с ней вспоминается русская поговорка: «Не мытьем, так катаньем». Напомню читателю ее происхождение. В старину мыто значило по́дать, по-современному — налог. У кого для оплаты налога не было необходимых средств, того передавали в руки кату, то есть палачу. Поскольку рассказ о превращении Вишну в Будду, судя по всему, не оказал должного психологического воздействия на кшатриев, пришлось прибегнуть к устрашению кровью.

На этот раз Вишну приобрел образ свирепого богатыря Парашурама (Рама с топором), уже упомянутого мною в качестве послушного сына риши Джамадагни и палача собственной матери. Этот Рама с топором, как свидетельствует предание, обезглавил такое количество кшатриев, что страшно представить. Сделал он это с целью исключительно воспитательной[149].

Парашурама преподал кшатриям с помощью своего топора наглядный урок, чтобы они раз и навсегда поняли, что главные люди в Индии — интеллектуалы-брахманы, а не малообразованные вояки. Такая метаморфоза с Парашурамом, впрочем, произошла после лишения буддизма в Индии статуса государственной религии.

Незадолго до появления этого мифологического персонажа в одной из поздних упанишад называется реальная историческая фигура — философ-кшатрий, который не только превосходит мудростью брахманов, но и учит их, как правильно понимать природу атмана. Это уже упомянутый мною царь Магадхи Аджаташатру (палийский вариант: Аджатасатту), современник Гаутамы Будды. При его правлении брахманы себя не выпячивали. К тому же они знали, что́ сочинять и как сочиненное преподнести наилучшим образом, чтобы не вызвать гнев владыки. Аджаташатру вошел в историю человеком решительным и властолюбивым. Не дожидаясь смерти своего приемного отца, царя Магадхи Бимбисары, он заточил его в башню и там уморил голодом.

Бимбисара был первым из правителей, кто признал учение Гаутамы Будды и постоянно поддерживал его общину.

Любить человека, которого не было, а биография его представляет собой плод фантазии, — такое в жизни случается. Но страстно ненавидеть его на протяжении более чем двух с половиной тысяч лет как-то глупо и бессмысленно.

Это, пожалуй, самое убедительное доказательство существования исторического Будды.

Значит, он все-таки действительно жил в поругании и славе своей!

Формула «это было так», являющаяся основным принципом композиционного построения в жизнеописаниях Будды, первоначально содействовала заучиванию текста и сама по себе уже предоставляла большие возможности для корректировки исходного материала. В соответствии с новыми религиозными потребностями то, о чем когда-то рассказывалось в ранних Писаниях, легко заменялось другой версией[150].

Очередной глава буддийской общины, относящейся к новой школе, доходчиво объяснял монахам, почему появились такие изменения. Проявлять инициативность и остроту ума в буддийской общине не возбранялось ни в первые века ее существования, ни намного позднее.

Естественно, что с течением времени действительные факты жизни исторического Будды обрастали мифологической небывальщиной и выдуманными историями. Однако все сохранившиеся с давних веков биографии Гаутамы Будды свидетельствуют об определенных географических местах, связанных с его рождением, Просветлением, первой проповедью и смертью — Паринирваной.

Это Лумбини, Бодхгайя, Сарнатх и Кушинагар. Они почитаются буддистами всего мира как священные места. Еще одно убедительное доказательство существования исторического Будды.

Основная задача авторов версий жизни Будды, появившихся после его ухода в Паринирвану, понятна: создать вокруг земного человека божественный ореол, превратить его в сверхъестественное существо. Такую метаморфозу с образом Гаутамы Будды, разумеется, невозможно не заметить. Не стоит вместе с тем брать под сомнение фантазию авторов этих текстов. Они лучше нас знали, что миф отражает не внешний облик, а внутреннее содержание происшедшего события — появление Сиддхартхи Гаутамы Шакьямуни Будды и его учения.

Жизнь, как всегда, не устает удивлять. Вдруг выяснилось, что в более молодых памятниках буддийской литературы на тибетском и китайском языках встречаются фрагменты совсем древних сочинений, менее удаленных от жизни «исторического» Будды. В сравнении с текстами Палийского свода эти «включения», казалось бы взявшиеся неизвестно откуда, поражают исследователей жизненной достоверностью описываемого и не противоречат здравому смыслу.

Трудно установить, насколько адекватны все буддийские тексты первоисточнику — проповедям и беседам Будды, воспроизведенным его первыми учениками. Возможно, однако, пусть и с некоторыми оговорками, определить язык, на котором он общался со своим окружением и другими людьми. По некоторым предположениям, это был язык магадхи — язык общения в государстве Магадха и в пограничных с ним областях. Именно в этой части Северо-Восточной Индии проходила в основном проповедническая деятельность Первоучителя.

В преданиях, повествующих о жизни Гаутамы Будды, встречается множество несуразностей и противоречий, разрозненных сведений, не всегда укладывающихся в прокрустово ложе здравого смысла и логики. Подчас в топкой умозрительности исчезает облик человека, силой своего ума и своей деятельностью предсказавшего, как обходить острые углы и спасти род человеческий от самоуничтожения. Пусть все же никого не смущают «благоглупости» в сочинениях о нем, принадлежащие авторам далеких и нынешних времен.

Позволю себе обратиться к соответствующей метафоре для подкрепления правоты моего суждения о Сиддхартхе Гаутаме как явлении божественной природы — это отражение ее совершенства. Метафора подсказана мне самой жизнью. Стоит ли очищать бескрайние, идущие до горизонта поля колосящейся пшеницы, или ржи, или ячменя от сорняков? Ведь эти культуры сплошного способа посева обладают возможностью собственными силами заглушать мешающие их росту посторонние растения.

О том, что Сиддхартха Гаутама — историческая личность и у него были настоящие, а не выдуманные мать и отец, свидетельствуют многие тексты, идущие от его первых учеников, которые на протяжении веков передавались изустно от одного человека к другому, пока наконец через несколько столетий не приобрели письменную форму.

Родословная Гаутамы Будды и особенно первые двадцать девять лет его жизни до сих пор определяются преданием. Можно говорить только о слухах, которыми, как известно, земля полнится.

В поздних буддийских сочинениях род Сиддхартхи Гаутамы возносится до горних высот. Превосходство его рода над другими родами утверждается многочисленными фактами, почерпнутыми из ведийской мифологии, Пуран и древнеиндийских эпосов Махабхарата и Рамаяна. Историческим сородичем шакьев, согласно буддийской традиции, считается царь по имени Икшваку, праведный и славный монарх. Имя этого правителя из древнейших времен впервые появляется в Ригведе как сына Ману — прародителя человечества, спасенного богом Вишну от Всемирного потопа, а также в древнеиндийском эпосе Махабхарата. В китайских буддийских источниках оно переводится как Кан-че-ван — «царь сахарного тростника». Основание для такого перевода предоставила этимология санскритского слова икшу, означающего сахарный тростник.

Еще раз напомню, что, согласно преданию, царь Икшваку, от которого происходит род Сиддхартхи Гаутамы Шакьямуни Будды, относится к Солнечной династии.

Когда-то, в достопамятные времена, как рассказывают предания, клан Икшваку стоял во главе ведийского племени или конфедерации племен Пуру. Из рода Икшваку и Пуру вышли правители племен, чьи потомки расселились по берегам в настоящее время исчезнувшей реки Сарасвати — притока Инда, а также Джамны — притока Ганги.

В свою очередь, правитель по имени Пуру известен в индийской мифологической истории как шестой царь Лунной династии, которая ведет свое происхождение от Пурураваса, внука Сомы, бога Луны. Кроме того, Пуру и его брат Яду явились родоначальниками двух великих ветвей Лунной династии — Ядавов и Пауравов, давших многих правителей Древней Индии. Остается только добавить, что один из потомков Пуру — легендарный и прославленный своими многочисленными выдающимися деяниями царь Бхарата. Недаром древнейшее название Индии — Бхаратаварша, страна потомков царя Бхараты. Сегодня Республика Индия официально именуется Бхарата.

Представители Солнечной династии, в большинстве своем принадлежавшие к варнам кшатриев и вайшьев, как свидетельствует традиция, стяжали себе немалую славу как мудрые, справедливые и храбрые правители. Самый известный и самый идеальный из них — Рама (аватара бога Вишну), царь Айодхьи, чья история легла в основу Рамаяны — величайшего древнеиндийского эпоса. Авторство Рамаяны приписывается легендарному поэту Вальмики.

Вальмики до судьбоносной встречи с божественным мудрецом Нарадой, как свидетельствует предание, таился по лесам и разбойничал. Подобный поворот в биографии известных персонажей различных индийских фольклорных историй вовсе не исключение, а скорее правило. В них всегда утверждается преобладание силы духа над разбойничьим ножичком и дубиной, а также вера, что при сильном желании плетью и обух возможно перешибить.

В Пуранах упоминается 122 царя, принадлежащих к Солнечной династии, а в Рамаяне Вальмики их намного меньше — 40. Подытоживая все эти генеалогические хитросплетения и соотнося их с реальными событиями, сохранившимися в народной памяти, поймем, что в истории Индии были периоды, когда кшатрии и вайшьи по своей роли в духовной, политической и социальной жизни не уступали брахманам и даже возвышались над ними.

Сыновья Икшваку, как полагают, правили царством Кошала со столицей в Айодхье. Именно с этого места, которое должны были покинуть царевичи, как свидетельствует предание, началась история шакьев и продолжалась вплоть до появления Сиддхартхи Гаутамы Шикьямуни Будды. Незадолго перед его уходом в Паранирвану она закончилась. Шакьи исчезли, словно их не существовало.

Перейду к пересказу буддийских преданий. Попытаюсь извлечь хоть какие-то рациональные зерна, не попадая под их очарование, что довольно трудно сделать. Попытка — не пытка, может, что-то и получится.

Одна из легенд из Дигха-Никая (Собрание пространных поучений), первого сборника Второй корзины Палийского свода. Она повествует об отношении Будды к брахманам и отшельникам, о том, к какому роду относятся и откуда пришли шакьи, а также об обстоятельствах, заставивших их покинуть родные места. Основной смысл этой истории содержится в разделе Амбаттха-сутта (Сутра). Она о благородном происхождении шакьев, о их принадлежности к известной царской династии.

Давным-давно в городе Сакете (Айодхья) жил царь по имени Оккака (переведенное с санскрита на пали имя Икшваку). У него было четыре сына. Первого царевича звали Оккамукха, второго — Каранду, третьего — Хаттхиния, четвертого — Синипура. Все они отличались мудростью, добродетельным нравом и достойным поведением. У старшей жены царя был сын по имени Дигхайя, недалекий умом, рыхлый телом и ко всему прочему обладающий мерзким характером. В общем, пустой и дрянной человек. Однажды царица, сидя в одиночестве, крепко задумалась о том, что ее бездарный и никуда не годный сын, несмотря на его право первородства, после смерти отца вряд ли долго просидит на троне. Ведь он во всех отношениях не был ровней своим четырем сводным братьям, превосходящим его многими талантами и известным своей порядочностью. Потому-то, решила она, судьба ее сына будет плачевной. В лучшем случае ему оставят жизнь. Всего же остального он определенно лишится. А посему необходимо придумать что-то такое, изуверски коварное и безжалостное, что позволит навсегда убрать подальше из царства его четырех единокровных братьев.

Представьте себе, она составила подобный план и успешно его осуществила! Эта женщина была не только внешне притягательной и чувственной, но и действительно обворожительной, когда того хотела. Другие царские жены не могли с ней сравниться в искусстве обольщения мужчины. В постели они были застенчивы и неуклюжи.

Старшая жена царя знала, как и чем привлечь на свою сторону венценосного супруга. Она нарядилась в сверкающие, шитые золотой нитью одежды, словно сама собиралась занять место на троне, а не на пышных, набитых овечьей шерстью и устилавших каменный пол широких прямоугольных подушках. Увидев приближающегося к ней царя, притворщица склонилась в глубоком церемониальном поклоне, а затем обожгла супруга страстным и любящим взглядом.

Как только царь приблизился к ней вплотную, она вдруг заревела навзрыд, размазывая ладонями по лицу слезы, как простая крестьянская баба. Чем больше она рыдала, тем меньше царь Оккака понимал, чем он ее обидел. Что причинило ей такую невыносимую боль, которую она не смогла в себе сдержать и так красноречиво выплеснула перед ним на пороге его покоев? Казалось, старшая жена, изнемогая от слез, вот-вот рухнет на пол и забьется в конвульсиях.

Наконец царь собрался с мыслями и как можно ласковее спросил, что ее вывело из себя. Ответ его, можно представить, обескуражил. Оказывается, она рыдает потому, что с ней никто не считается и даже самое ее маленькое желание вряд ли когда-нибудь будет исполнено. Это убеждение в собственной никчемности не дает ей покоя вот уже много дней. Благородный царь торжественно обещал, что выполнит любой ее каприз, если, разумеется, просьба будет разумной. И тут без всяких обиняков она заявила о том, что их сыну, который по закону унаследует престол, не удастся его удержать, так как он уступает своим сводным братьям и умом, и характером, и образованием. Нетрудно предположить, что последующая борьба четырех его единокровных братьев за власть ослабит страну, чем не преминут воспользоваться враги. В этой ситуации существует единственный выход — навсегда изгнать четырех царевичей из страны куда-нибудь подальше.

Конечно, царь Оккака оторопел от столь откровенно циничного предложения любимой жены. Он, правда, пытался найти доводы против ее безапелляционных заявлений. Обратил, например, внимание на такие черты характера своих сыновей, как порядочность и ответственность перед народом. И все-таки эта упорная женщина настояла на своем. Царевичи были изгнаны.

Перед уходом братья переоделись в простую одежду, как потребовал отец. С ними ушло по разрешению царя много народа: их матери, сестры, ремесленники, атлетического сложения борцы, брахманы, богатые и бедные люди. Многие из них оставляли просторные дома. Они уходили навсегда и в никуда. Их поддерживала и согревала вера в силу разума и благородство души царевичей. Они шли долго, с навьюченной на людях, лошадях и слонах поклажей, переправлялись вброд через реки и наконец-то приблизились к холмистым широким долинам, расположенным к северу от Гималаев.

То, что они увидели перед собой с вершины горы, их ошеломило. Словно небо сошло на землю. Необъятные и круглые кроны гигантских, почти сорокаметровых деревьев сверху напоминали пронзенные солнцем облака. Из-под них выныривали и куда-то бежали длиннорылые кабаны, короткорогие олени, издающие на удивление громкий и отрывистый лай, и какие-то еще более диковинные животные, напоминающие одновременно оленей и козлов. Птиц же, самых разнообразных, было видимо-невидимо.

Люди вместе со слонами и лошадьми спустились с гор и оказались в лощине, заросшей густым лесом. Они углубились в чащу и вдруг осознали, что находятся среди незнакомых им фруктовых деревьев. Солнечные лучи, играющие с листвой, создавали в ней множество нежных переливчатых оттенков. Немолчное бормотание леса заставило людей остановиться на несколько мгновений и прислушаться. В тихом и осмысленном лесном гуле соединились отчетливые и притягивающие звуки: деревьев, зверей, птиц, насекомых. А также духмяного ветра и солнечного света. Казалось, они попали на небеса Тушита.

Изгнанники решили, что лучшего места им не найти. И начали обустраиваться. Вскоре благодаря их усилиям в этой глуши появилась большая деревня. Потом еще одна, и еще…

Так постепенно на краю света, на склонах Гималаев, образовался город, названный Капилавасту (палийский вариант: Капилаваттху) в честь жившего неподалеку святого отшельника и аскета Капилы. С годами город разросся и превратился в столицу небольшого княжества. Прошло семь лет со времени ухода царевичей из родного дома. Как-то их отец, который был все еще жив, вспомнил о своих изгнанных сыновьях: «Что с ними и где они сейчас?» Его придворные тут же доложили, что царевичи обжились в местечке к северу от Гималаев, а точнее — неподалеку от лесной чащи, состоявшей преимущественно из деревьев породы сака, то есть тиковых деревьев. Они воздвигли город. Сами же живут в роскошном дворце. Их подданные благоденствуют, никто не нуждается. Земля там плодородна. Урожаи богатые. Все накормлены и одеты.

Царь впечатлился тем, что услышал, и сказал: «Ну и мощные же у меня дети!»[151]

Я должен объяснить, что в названиях действует поэтическая этимология, как и в случае с тиковыми деревьями. На санскрите слово шак означает мочь, быть могучим. Вырвавшееся у царя Оккаки радостное восклицание дало повод возвести к слову «мощные» название племени, к которому принадлежал Сиддхартха Гаутама. Это одна из многочисленных версий о происхождении шакьев. На нее стоит обратить внимание: ведь она наиболее приближена во времени к жизни Гаутамы Будды.

Схожая история о царе и его сыновьях приводится в Махавасту, впрочем, с другим, более сложным и правдоподобным сюжетом. Обратимся к этому преданию. У царя, благонравного и справедливого человека, умерла жена, родив девятого ребенка. Погоревав некоторое время, царь нашел себе другую красавицу, намного моложе первой, и сделал ее главной царицей. Вскоре она родила ему прелестное дитя. Мальчика назвали именем Джанту. Царь был очарован новым сыном и в порыве радостных чувств обещал его матери исполнить любое ее желание. Та не оплошала и попросила царя сделать Джанту наследным принцем, а детей от предыдущего брака изгнать из царства. Естественно, царь впал в ярость. Он чуть было не задушил негодную царицу собственными руками. Однако тут же пришел в себя: красота и юность его суженой сыграли свою умиротворяющую роль. Как бы там ни было, амбициозная молодая женщина не оставила свою мечту и непрекращающимися попреками, что царь не держит слова, заставила его наконец сделать то, чего она с такой страстью желала.

Кстати, разговор с его старшими сыновьями получился не настолько тяжелым, как ожидалось. Они безропотно приняли решение отца. Тем более что он отправлял с ними сестер царевичей, часть своего войска со слонами и конницей, а также повелел восьмерым министрам сопровождать их, пока изгнанники не найдут себе постоянного пристанища. К тому же царь разрешил сыновьям после его смерти вернуться в родные места. Итак, все было им сделано благородно и по доброте сердца. Особенно трагичным был только сам момент расставания.

Мощной вооруженной армаде, во главе которой стояли братья, было по силам сокрушить любое княжество, находящееся по соседству. Но проливать кровь ни в чем не повинных людей было не в их правилах. Они решили построить город в безлюдном месте, в какой-то дальней дали. И направились в сторону Гималаев.

Тут надо принять во внимание, что в то время на одном из гималайских склонов обосновался только что упомянутый мною святой брахман-аскет по имени Капила. Он жил, как положено отшельнику, в шалаше, неподалеку от лотосового озера среди тиковых деревьев сака. Благодаря святости Капилы и его божественному происхождению от Брахмы пространство, в котором он находился, стало недоступным для львов, тигров, змей и подобных им хищным зверей и пресмыкающихся. В этой зоне безопасности отсиживались более слабые звери и зверушки: олени, кабаны, мыши, лягушки и всякая другая живность. Капила описывается в Вишне-пуране как чуть ли не последняя аватара бога Вишну, известного своим нисхождением на Землю в различных телесных обликах.

Необходимо упомянуть еще об одной важной способности этого мудреца и святого. Он безошибочно предугадывал частые в Гималаях землетрясения и заранее предупреждал о них всех обитателей гор — не только людей, но и зверей.

Братья добрались до того места в Гималаях, где находился шалаш святого. Неохватные деодары, гималайские сосны, окружали его жилище и воплощали собой силу торжествующей жизни. Деодары, казалось, уходили в поднебесье. Странное впечатление вызывали другие высоченные деревья, у которых листья вырастали на концах ветвей, а прямо на стволах гроздья коричневатых шароподобных плодов, словно только что вышедшие из материнского чрева, во множестве удерживались на одревесневшей пуповине. Сегодня их сравнивают с пушечными ядрами. Это были деревья сала. В такой же саловой роще родился Гаутама Будда. Над изгнанниками перелетали с ветки на ветку малорослые обезьяны, у лиц жужжали пчелы, а кое-где на деревьях в темноте ветвей свисали вниз головой летучие мыши.

Под натиском ветра деревья ревели, как разъяренные слоны.

Я впервые увидел дерево сала в бенгальской деревне в мае, во время его цветения. Из-за крупных, распустившихся на ветках оранжево-розовых цветов оно, казалось, было объято пламенем.

Утром я проснулся от звука барабанов. Начинался местный праздник во славу любви. Он приходится на время сева. Деревенские жители были возбуждены. У женщин пылали лица, жрец был сосредоточен и занят кровавой работой — принесением в жертву мелкой домашней живности и козлов. Сначала он зарезал белого петуха и черного цыпленка и тут же перекрасил их киноварью в красный цвет. Затем под нож пошли куриные семьи и несколько козлов. Его помощник за это время сплел в гирлянды цветы и водрузил их на жреца. Собравшийся народ был возбужден в предвкушении предстоящего пиршества и под звуки барабанов сопроводил жреца до его дома, где у порога его ждала жена. Тут опять в дело пошла киноварь, которой супруги обмазали лица друг друга. Жрец раздал уважаемым жителям деревни цветочные гирлянды, а также небольшим черпаком разлил по глиняным плошкам что-то вроде местного самогона, получившего у русских путешественников название «кокосовка». Понятно, что напиток этот предназначался исключительно для взрослых мужчин. Через несколько минут начались приготовления к общедеревенскому пиру. Зажглись печи-жаровни, известные в Индии как тандуры.

Неумолчно стучали барабаны, в воздухе стоял запах крови.

Во времена Будды подобный праздник заканчивался всеобщей оргией, как говорят в России, свальным грехом. В тот день (ночь) легче всего было получить согласие женщины. Пары особенно не разбирались, кто есть кто, подогретые опьяняющим или галлюциногенным напитком из местных кореньев и трав. Для людей в те мгновения не существовало ничего выше любовного экстаза, переживаемого еще и как мистическое откровение.

Вот такие тогда были нравы, соответствующие необузданной сексуальности индийцев. Приходилось брахманам как-то эту сексуальность регулировать и держать под контролем. При храмах появились «божьи рабыни» — танцовщицы-дэвадаси, в больших городах открылись публичные дома и процветал культ благородных и образованных куртизанок — гетер. При этом, однако, не забывали, что бог Шива испепелил своим третьим глазом бога любви Каму. Было за что — не влезай в чужую семейную жизнь! Желая заставить Шиву исполнить супружеский долг по отношению к супруге, богине Парвати, он выстрелил из лука цветочной стрелой в этого постоянно медитирующего бога и разбудил в нем страсть в ущерб мыслительному процессу, за что сполна поплатился.

Вместе с тем невозможно скрыть того факта, что бог Кама — почитаемое в Индии божество. Праздник в его честь сопровождается всеобщим ликованием, а сам процесс соития — излюбленный и часто встречающийся сюжет индийской культуры и литературы начиная с эпохи Вед.

Нетрудно представить, какой несусветный блуд царил среди мужчин и женщин во времена войн между царствами и племенными союзами. Он был единственным утешением для бездомных людей. Тех, кто едва спасся от смерти, потерял близких и скрывался в горах и лесах. Венерические заболевания в ту эпоху распространялись со скоростью лесных пожаров.

Не буду вдаваться в детали древнеиндийской оргии, а вернусь к прерванному рассказу об изгнанных принцах.

В наружности Капилы было что-то необыкновенно доброе. Общающиеся с ним люди, закрытые и хмурые, оживлялись и говорили как с близким и любимым человеком. Они рассказывали ему без утайки о себе все, что он хотел о них знать. Так же и принцы ничего не скрыли от святого и поведали ему историю своей незадачливой жизни.

Святой Капила предложил братьям выстроить в этой гималайской долине город с царским дворцом на месте его шалаша. Он предрек этому городу славу столицы Джамбудвипы (санскр. — островной материк с деревом Джамбу) — так называют в древнеиндийской космологии один из семи материков, находящийся под управлением бога Вишну. Джамбу или Сизигиум прозрачноплодный (лат. — Syzygium aqueum) — дерево с розовыми яблоками. У буддистов это название носит материк, населенный людьми (то есть ойкумена), на котором проповедовал Будда Шакьямуни. Земля людей рассматривается как гигантский плоский диск, окольцованный непроходимыми горами и окруженный океаном. В центре мироздания расположена священная гора Меру. Посредине Джамбудвипы находится царство Магадха, в нем обитают будды прошлого, настоящего и будущего.

По заверению святого старца, место, где он жил, обладало, как сейчас сказали бы, гигантской энергетикой, было местом силы. Рожденные в зоне его шалаша люди могли бы с легкостью уложить тысячу воинов. Даже презренный чандал, родившийся в результате мезальянса шудры с брахманкой, возведи он здесь дворец, тут же превзошел бы своим могуществом владыку мира.

С благодарностью выслушав святого Капилу, братья не пытались ему возражать и сделали так, как он велел: построили в этой местности город и назвали его в честь благородного и сердобольного аскета — Капилаваттху (палийский вариант) или Капилавасту (санскритский вариант). На месте шалаша Капилы они воздвигли роскошный дворец, а новый шалаш для святого соорудили из веток деодаров на склоне горы.

Новая жизнь быстро вошла в колею. Восемь министров, которые сопровождали братьев, подумали, что пришла пора их женить. Братья не возражали, существовала, впрочем, одна проблема: где найти невест, равных им по знатности. Увы, таких девушек в той местности, где они обосновались, не оказалось. Братья находились на самом верху сословной лестницы. Мужчины, как брахманы, так и кшатрии, среди изгнанников встречались, но высокородные молодые девицы отсутствовали.

Для сохранения у будущего потомства чистоты крови братьям пришлось взять в жены собственных сестер. Единородных или родных — предание не уточняет. Роль матери они предоставили старшей сестре, а на остальных женились. Прошло время. Семьи братьев разрослись за счет их многочисленного потомства. И тут их старшую сестру поразила проказа. Как узнаем из дальнейшего рассказа, братья насильно отвезли ее в лес и поселили в вырытой ими землянке рядом с лотосовым прудом.

Перед автором или авторами предания стояла трудная, почти невыполнимая задача. Они признавали факты инцеста среди шакьев, объясняя его безвыходной ситуацией, в которой оказались братья (сохранить чистоту крови любой ценой). Это с одной стороны, а с другой — им пришлось выстраивать сюжет таким образом, чтобы у слушателей или читателей создалось впечатление, что инцест — не норма в брачных отношениях шакьев, а единичный случай, обусловленный трагическими обстоятельствами. Как всегда в подобных ситуациях, буддийским авторам приходят на помощь герои древнеиндийской мифологии.

Сюжет об изгнанных братьях, женившихся на своих сестрах, и умирающей от проказы в землянке их «названой» матери обогащает история царя Бенареса по имени Рама. Первым из западных исследователей, кто обратил внимание на встречающиеся в этом буддийском предании соответствия древнеиндийскому эпосу Рамаяне, был датский ученый Вигго Фаусбелль, о котором я уже писал.

Добавлю к этому наблюдению важную деталь: все нисхождения бога Вишну в человеческом обличье на Землю, за исключением Парашурамы (Рамы с топором), принадлежат героям, относящимся к варне кшатриев.

Брахманское сословие держало нос по ветру, всегда знало, кто в доме хозяин. Оно умело переждать и затаиться, если ведущую роль в обществе приходилось на время уступать кому-то другому. К тому же своих обид брахманы никогда не забывали. Любыми средствами сохранить в индийском обществе иерархию четырех варн — вот что составляло на протяжении многих столетий их стратегию и тактику. При всей аморальности этой социально-психологической установки, в исторической перспективе она себя оправдала. Благодаря сохранению варн индусам удалось не раствориться в чужеземных культурах, не потерять своей национальной идентичности. И это произошло вопреки захвату мусульманами и британцами всей территории Индии, потери ею на многие века своей государственности!

Как известно, царь Рама родом из города Айодхьи (в этом предании этот город замещает Бенарес). В данной версии Рама покинул город по своей воле. Проказа сделала его изгоем. Перепоручив царство старшему сыну, он удалился в лес, где целебными травами и плодами излечил себя от страшной болезни и восстановился в прежней силе и стати. Обнаружив широкое дупло в стволе необыкновенно могучего дерева кола, он расширил его до размера небольшого домика, приделал к нему дверь, выдолбил окно и приставил лестницу, которую на ночь поднимал к себе и прятал среди ветвей. Жилье получилось удобным и со стороны почти незаметным.

С пищей у Рамы тоже было все в порядке. По ночам он поддерживал огонь в чашеподобном валуне и, перед тем как заснуть, чутко прислушивался к ночным звукам: уханью совы, рыку тигра и ни на что не похожему лаю гиен, в котором, казалось, смешались звуки всех обитателей леса — зверей и птиц. Именно гиены своими короткими и протяжными звуковыми всплесками радости и злобы обозначали для него места ночных трапез более сильных хищников. Как только розовел край неба, предвещая мутный рассвет, Рама спускался с дерева и безошибочно находил оставшиеся от звериных пиршеств куски растерзанной плоти кабана или оленя, а иногда и гималайского медведя.

Как-то ранним утром он сидел у костра на берегу пруда и наконечником стрелы задумчиво переворачивал лежащие на раскаленных углях куски мяса. Рама не видел, как за его спиной бесшумно застыл, к чему-то принюхиваясь, хозяин джунглей — тигр. Как оказалось, его внимание привлек не запах жареного мяса, а тяжелый дух долго не мытого и зараженного проказой женского тела. Тигр подкрался к землянке и когтями разгреб илистую грязь. Ему удалось сделать небольшую дыру в крыше землянки. Увидев морду тигра, бедная царевна, придя в ужас, издала такой нечеловеческий вопль, что тигр отпрянул назад и исчез в лесной чаще. Сидящий у костра Рама очнулся от своих мыслей и через несколько мгновений оказался у землянки. Он увидел глядящие на него снизу прекрасные и отчаявшиеся глаза напуганной до смерти молодой женщины.

Сократим многие детали этого рассказа и перейдем к главному — к тому, чем он заканчивается.

Итак, Рама вытащил дочь царя Оккаки из землянки наружу — на божий свет. Он излечил ее от проказы теми же средствами, что и себя самого, — целебными травами и плодами. Разумеется, они полюбили друг друга и вскоре поженились. Старшая дочь Оккаки рожала от царя Рамы 16 раз и всякий раз двойню мужского пола. Нетрудно посчитать, что у него стало на 32 сына больше, чем было прежде. Он научил их всему, в чем был искусен сам, то есть тому, что требовалось знать царским отпрыскам.

Как-то в той местности появился житель Бенареса. Он искал в горных породах драгоценные камни и набрел на жилище царя Рамы и его многодетной семьи. Увидев Раму, он узнал в нем своего прежнего владыку. Ему удалось поговорить с сыновьями прежнего царя, они рассказали ему о своей матери, откуда она родом и как очутилась в этих горах.

Возвратившись в Бенарес, искатель самоцветов не преминул сообщить сыну изгнанного царя, занимавшему отцовский престол, о чудесном выздоровлении его отца. Рассказал он и о женитьбе Рамы, и о его тридцати двух сыновьях. Царствующий сын решил упросить отца вернуться на престол. Для этого он снарядил большое войско и отправился с ним в Гималаи. Рама мудро отказался от царства и, указав на высоченное, двадцатиметровое дерево кола, в дупле которого он когда-то жил, предложил приехавшему за ним сыну его срубить и построить новый город. Город был именован по названию срубленного дерева — Коланагар, город колы. Новоселы самих себя причислили к племени колия. Также не был забыт тигр, благодаря которому Рама познакомился со своей будущей женой. Город, как пожелал Рама, расположился по линии тигриной тропы и получил еще другое название — Вьягхрападжа (Тигриная тропа).

Незаметно в повседневных трудах и заботах текло время. Дети Рамы росли и мужали, и однажды их мать поняла, что пора их женить. Какие тогда были простые нравы, можно понять по совету, который дала царица своим повзрослевшим сыновьям. Во-первых, она объяснила им, что живущая в Капилавасту царская семья шакьев — это их дяди и тети, а ее братья и сестры. Их дочери — ее племянницы. Соответственно, для ее мальчиков они двоюродные сестры. Они из одной варны с царевичами, о чем свидетельствуют их одежда и соответствующая их положению прическа. Во-вторых, она велела сыновьям пойти на реку во время купания девушек, а когда они выйдут на берег и станут сушить волосы, овладеть ими, выбрав каждую по своему вкусу. Юноши все выполнили точь-в-точь, как велела мать, и изнасиловали своих двоюродных сестер.

Думаю, что в действиях старшей сестры шакьев, помимо ее матримониальных планов и отражения простоты нравов того времени, содержалась еще и месть братьям. Она не забыла, кто чуть было не довел ее до смерти в земляной тюрьме. Орудием мести она избрала собственных сыновей. В том, что шакьи восприняли этот поступок своих племянников как оскорбление их чести, не может быть сомнений. Но они промолчали и тем самым признали свою вину по отношению к собственной сестре. К тому же братья не отличались злопамятностью и решили между собой: что ни делается, все к лучшему. Так породнились между собой шакьи и колии[152].

В предании об изнасиловании дочек шакьев существует мотив не совсем ровных отношений между ними и их соседями колиями. Люди из племени колия постоянно конфликтовали с шакьями по поводу распределения воды на поля из реки Рохини. Пытаясь уязвить своих соседей, колии часто пеняли шакьям, что те занимаются любовью с собственными сестрами подобно собакам и лисам[153].

Можно предположить, что племя, к которому принадлежал Сиддхартха Гаутама, было не местного происхождения и не относилось к индоарийской цивилизации, в которой существовала экзогамия.

Это обстоятельство сказалось, по-видимому, на определенной изоляции шакьев. О чем свидетельствуют действительно существовавшие среди них кровосмесительные связи. В среде родичей Сиддхартхи Гаутамы браки между единородными или единоутробными братьями и сестрами к моменту его рождения встречались уже не так часто, как прежде. Однако память о том, что подобные отношения еще вчера имели место, была свежа. Скажем откровенно, слух об инцесте среди шакьев не прибавлял к ним уважения со стороны «высокородных» жителей соседних племенных республик.

Для брахманов шаки, или саки, оставались чужаками, непонятно откуда появившимися и много чего о себе возомнившими. Они раздражали своим независимым поведением, отсутствием подобострастия и угодливости по отношению к их благородному и высокообразованному сословию. В древнеиндийском обществе пресмыкаться перед вышестоящими было в порядке вещей. Какие-то самонадеянные, наглые, вульгарные люди — вот кем в глазах брахманов были эти шаки.

Индийские исследователи, такие, например, как Н. К. Синха и А. Ч. Банерджи, отмечают, что «термин „сака“ [как и термин „гунны“] употреблялся индийцами в широком смысле для обозначения приходивших через северо-западные проходы чужеземцев независимо от их расы или племени», включая монгол и тюрков[154]. Тюрки, как известно, представляют собой этноязыковую общность.

На рубеже VI–V веков до н. э. некоторые сакские племена были покорены персидскими царями Ахеменидами, платили им подати и поставляли воинов. Держава этой персидской династии поражала воображение своими размерами. Ее границы к концу VI века до н. э. простирались от реки Инд на востоке до Эгейского моря на западе, от первого порога Нила на юге до Закавказья на севере.

Достаточно обширные сведения о персах того времени оставили нам древнегреческие историки, в том числе Геродот. В 480 году до н. э. (предполагаемый год рождения — один из трех — Сиддхартхи Гаутамы) в Грецию вторглись армии Ксеркса. Превосходящие греков по численности войска персов в результате многочисленных сражений как на море, так и на суше потерпели сокрушительное поражение. Безусловно, эта новость не могла быть не замеченной в кругах индусской элиты.

Невозможно не признать широко известный факт, что индо-скифские племена в Индии назывались шака. Они упоминаются в большом количестве древних индусских религиозно-литературных текстов: в Пуранах, Ману-смрити, Махабхарате, Рамаяне, Брихат-Самхите, Кавьямимансе и многих других. Как пишет Геродот в своей «Истории», самоназвание скифов было сколоты (царские), название скифов они получили от греков. Перевод «царские» в наше время был оспорен несколькими учеными. Василий Иванович Абаев (1900–2001), выдающийся российский ученый, языковед-иранист и этимолог, сопоставил этноним skuta с германским skut (стрелок из лука) и перевел слово сколот как лучник. К такому же выводу пришли Т. К. Витчак и С. В. Кулланда. Они объяснили самоназвание скифов, восстановив бытовавшую в VII веке до н. э. древнегреческую форму слова skuoa-ta — «лучник». К этому времени относятся первые контакты греков со скифами.

Как отмечает Рис-Дэвидс, «Самуил Бил, покойный переводчик стольких буддийских Писаний Китая, того мнения, что слово „сакья“ само по себе совершенно ясно доказывает скифское, следовательно, и монгольское происхождение этого клана»[155].

Сам же британский исследователь индийского буддизма считает, что «нельзя делать такого глубокого вывода на основании случайного сходства названий». Он убежден, основываясь на множестве деталей, существующих в буддийских легендах, «что клан Сакья или, по крайней мере, главные его члены были арийского происхождения»[156].

Так называемое племя саки-хаумаварга (варящие хауму, или сому) некоторые историки также связывают с Индией. К тому же социальное устройство саков, обретших вторую родину на северо-западе полуострова Индостан, было практически таким же, как у ариев. Оно разделялось на три сословия: воинов, жрецов и людей трудовых профессий. Поразительно, что сословию воинов, жрецов и скотоводов соответствовали те же традиционные цвета, что у последователей Вед и упанишад. На этом основании сторонники версии сакского происхождения Будды переводят титул Шакьямуни как Мудрейший из саков.

Так, наш современник, известный буддийский монах и духовный учитель Дзюнсей Терасава входит в полемику с теми учеными, кто отрицает связь саков и скифов с родом Будды. Он обвиняет их в невежестве, утверждая, что подобная точка зрения представляет собой «проявление имперского эгоизма, унаследованного со времен Российской империи и западноевропейских колониальных завоеваний»[157].

Дальше Дзюнсея Терасавы пошел английский историк Винсент Артур Смит (1846–1920). Вслед за Самуилом Билом он говорит о монгольском происхождении Сиддхартхи Гаутамы. Корни племени шакьев, как был убежден Смит, ведут непосредственно к неарийским народам[158].

Согласитесь, что совсем отмахнуться от этих соображений относительно родословной Гаутамы Будды и признать их сомнительными не так-то просто и не очень корректно.

Оппоненты «сакской версии» выдвигают против нее несколько аргументов, но один из них, как они полагают, самый убедительный. По их мнению, Сиддхартха Гаутама принадлежал к индоарийскому племени сакья (шакья), а не шака. На эту версию работает утверждение современных языковедов, что слово сак не столько этническое, сколько социальное понятие и обозначает «свободного воина». Сакья — так в древности назывались кшатрийская олигархическая республика и жившее в ней племя. Однако признать шакьев индоариями и отнести к брахманской культуре, как я уже писал, не позволяют их брачно-семейные отношения — существование в их роду браков между близкими родственниками. По крайней мере упоминания об этом обычае присутствуют в буддийских текстах.

Очень трудно что-либо утверждать безапелляционно, когда речь заходит о священных персонах или предметах. Ведь вопрос об экзогамии и эндогамии шакьев, то есть кто они по происхождению — свои или чужие, совсем не праздный. От того, какой ответ на него последует, зависит, по брахманским представлениям, легитимность их высокого сословного положения в древнеиндийском обществе и в его последующие периоды. Брахманский истеблишмент то нападал на буддистов, то оборонялся от них, то пытался прийти с ними к духовному согласию и частичному их признанию. Иногда вопрос ставился прямо: выскочки они или нет? Отсюда некоторая неразбериха в дошедших до нас версиях родословной Гаутамы Будды. Чем, если не принадлежностью племени шакьев к индоариям возможно, например, объяснить обнаруженную на ковчеге мощей Будды надпись на брахми — одной из древнейших разновидностей индийского слогового письма? Этот ковчег представляет собой каменный ящик, который находился внутри раскопанной в Кушинагаре в 1898 году буддийской ступы, а точнее, того, что от нее осталось. Внутри ящика находились небольшого размера урны для праха, напоминающие по форме буддийские ступы. В этих урнах хранились небольшие фрагменты костей, которые сочли принадлежащими Будде, — то, что осталось после кремации его тела, как это описано в Махапаранибане сутте.

К сожалению, остается множество вопросов о происхождении племени шакьев, на которые нет однозначных ответов. Некоторые сверхсовременные гипотезы о связях рода Будды, например, с семитскими народами и сопровождающие эти предположения аргументы вообще не стоит рассматривать по причине их очевидной курьезности и абсурдности.

В период резкой конфронтации с буддистами аристократическое происхождение Гаутамы Будды бралось под сомнение его оппонентами из брахманского сословия. Смысл их сомнений по поводу знатности происхождения Сиддхартхи точно передает русская поговорка: «Всяк кулик на своей кочке велик». Вместе с его родом они всячески поносили племя шакьев.

Брахманы попусту теряли время, вылезая из кожи вон, чтобы с невероятной злобой и раздражением уязвить Гаутаму Будду заявлением, что он в духовном смысле не царь царей и не пророк пророков. Для него же самого происхождение человека и оформление его культа не имели никакого значения. Как, разумеется, и для его прижизненных последователей. В памяти народов сын правителя Сиддхартха Гаутама и Будда Шакьямуни живут отдельно.

Картины детства, юности и мужания Сиддхартхи Гаутамы как наследного принца в агиографической литературе о нем достаточно банальны и трафаретны. Учение Будды Шакьямуни неповторимо и, помимо всего прочего, востребовано людьми XXI века.

Сиддхартха Гаутама был первым религиозным мыслителем, кто придал своему учению этико-практическую направленность и сделал в нем центральной проблемой не бытие человеческих масс, а сознание отдельного человека. Он предложил поэтапный путь, как преобразовать собственное сознание и вырваться из повседневности, возвыситься над ней.

Глава десятая. В преддверии ожидаемых перемен, или Через «дискуссионные клубы» к новым верованиям

О том, на сколько частей и по каким принципам была разделена Древняя Индия, какие изменения произошли в армии, как образовалась империя и почему был востребован Гаутама Будда с его Учением

Время, когда Сиддхартха Гаутама еще не родился, было неспокойным и в прямом смысле историческим. В нем происходили важные события, коренным образом менявшие политическую карту Индии.

Вот что об этой эпохе пишет Артур Л. Бэшем: «Только с VI века до н. э. индийская история начинает выступать из тумана легенд и недостоверной традиции, и мы впервые узнаем о великих царях, чья историческая реальность не вызывает сомнений, о их деяниях; с этого же времени выявляются главные линии политического развития Индии. Источники наших сведений об этом периоде — буддийские и джайнские священные тексты — во многих отношениях нельзя считать собственно историческими документами. Их авторов мало интересовали политические события. Подобно Ведам, эти тексты веками передавались из уст в уста, хотя совершенно очевидно, что в отличие от Вед они с течением времени расширялись и изменялись. И все же они содержат достоверные упоминания об исторических событиях. В ряде случаев материал одного текста подтверждается другим, хотя они создавались независимо один от другого, на разных языках»[159].

Действительно, происходившие изменения были грандиозными и затрагивали все стороны жизни традиционного индийского общества.

Древняя Индия рассматривается в брахманистской и буддийской литературе разделенной на пять частей по географическому принципу. Это Северная Индия (Уттарапатха), Срединная Индия (Мадхьядеша), Западная Индия (Апарантха), Восточная Индия (Прачья) и Южная Индия (Дакшинапатха).

Долгое время самыми процветающими оставались срединная и южная части Индии. Срединная Индия занимала пространство Джамна-Гангского двуречья. На этой территории находились крупные по тем временам города, которым было суждено сыграть значительную роль в индийской истории. Южная Индия по праву считалась кладовой несметных сокровищ — алмазов, сапфиров, рубинов, жемчуга и золота. Наличие этих даров природы между тем большей частью не упрощало, а усложняло жизнь местного населения.

В это же время серьезные перемены произошли в армии. Можно сказать, она претерпевала полное техническое переоснащение и изменение порядка набора в нее воинов.

На смену легким повозкам пришли тяжелые колесницы с четырьмя запряженными конями, что-то вроде античных квадриг. В индийской науке ведения войны им придавалось первостепенное значение. Конница и особенно боевые слоны применялись как ударная сила. О конских седлах еще не знали, зато что-то вроде узды уже существовало и кони были управляемы.

На спине слона устраивалась закрытая башенка, а в ней помещались воины, вооруженные луками и дротиками. Пехота составляла в количественном отношении большинство войска. На нее главным образом возлагалось развитие военного успеха. Пехотинцы были вооружены длинными и широкими мечами, а также луками в человеческий рост. Один конец лука ставился на землю, пехотинец опирался на него левой ногой и натягивал до отказа тетиву. Стрелы длиной в 60–90 сантиметров, сделанные из бамбука или тростника и к тому же оснащенные металлическими наконечниками, были сокрушительным оружием — насквозь пробивали кожаный щит и панцирь. Поражающая дальнобойность лука достигала ста метров.

Войско постепенно превращалось в профессиональную армию. Ее ядро составляли воины, находящиеся на постоянном довольствии правителя. Это уже не была сформированная на скорую руку дружина. В обязанность безоружного сельского населения входила исправная плата налогов, на которые содержались наемные воины и тогдашние чиновники.

Тут пришло самое время вспомнить Законы Ману, этот Домострой Древней Индии. Как ни критикуй брахманов, а все же среди них было немало дельных и умных людей. Они понимали, что и на войне при всей ее жестокости и насилии должны сохраняться какие-то моральные нормы, ограничивающие всеобщее озверение (или «упоение в бою»). Обратимся к тексту Законов Ману: «Сражаясь в битве, не следует поражать врагов вероломным оружием — ни зубчатым, ни отравленным, ни раскаленным на огне. Не полагается убивать оказавшегося на земле, если сам находишься на колеснице, ни кастрата, ни стоящего со сложенными руками с просьбой о помиловании, ни имеющего распущенные волосы, ни сидящего, ни говорящего: „я твой“, ни спящего, ни не надевшего доспехи, ни нагого, ни безоружного, ни не сражающегося, а только смотрящего, ни сошедшегося в схватке с другим, ни не сражающегося в затруднительном положении, ни пораженного, ни тяжелораненого, ни устрашенного, ни отступающего, — всегда помни дхарму добродетельных воинов»[160] (Законы Ману, глава 7. 90–93. Наставления об обязанностях царя и управлении государством).

Это была малоприятная и кровавая эпоха. Шло образование империи, которая рождалась в процессе больших и малых войн. Народы, которые объединяют насильственным путем, вряд ли видят, какие выгоды сулит им будущее. Гора трупов заслоняет радужные перспективы — расширение торговых и культурных контактов и т. п.

Историческая личность Будды приобретает осязаемые формы, а ее существование делается очевидным благодаря научному исследованию целого ряда социальных обстоятельств и психологических причин, создавших духовное движение, важнейшей частью которого были буддизм и его основатель. Оно первоначально возникло в Индии как эмоциональный взрыв, долго и исподволь подготовляемый обстоятельствами жизни. Неприятие интеллектуальной элитой существовавших социальных и религиозных традиций постепенно могло перерасти в грозящий хаосом бунт низов против верхов. Чем заканчивается неконтролируемое восстание масс и кто в результате этого приходит к власти, более тиранической, чем прежняя, знаем не понаслышке.

Гаутама Будда и его окружение сплотили вокруг себя людей со здравым смыслом и с человеколюбивыми взглядами. Именно они предотвратили разгул народной стихии.

Это была, разумеется, сиюминутная задача. Глобальной и долговременной целью явилось преобразование самим человеком своей хищнической и эгоистической природы. В предложенных Буддой методах и технологии, направляющих этот сложнейший процесс к финалу, выявились сущность и масштаб его личности. Вот отчего все сведения о нем и его доктрине, циркулирующие в разных эпохах и сочинениях, представляют для сегодняшних поколений несомненный интерес.

К моменту появления Гаутамы Будды на Земле объяснение справедливости традиционного социального разделения уже устраивало не всех. Говоря совершенно откровенно, «оборотная сторона» повседневной жизни брахманов не всегда соответствовала провозглашаемым ими нравственным принципам. Чему тут удивляться, ведь и на солнце существуют пятна.

Среди смышленых и деятельных людей из варн кшатриев и вайшьев в адрес брахманов уже слышался некоторый сдержанный ропот, впрочем, еще не сопровождаемый проклятиями. А кому, в самом деле, понравится, что кто-то требует для себя особых привилегий в таком деликатном вопросе, как освобождение из сансары, не забывая при этом о земных благах и других для себя выгодах?

Подобные люди, особенно из двух высших варн, конечно же, существовали. В те времена, для того чтобы стать свободными от поучений и навязчивого надзора брахманов-традиционалистов, они занялись исключительно индивидуальной духовной практикой. Как сейчас сказали бы: пошли по своей воле в «бомжи», то есть стали бродягами. Но бродягами образованными, сведущими в ведийской учености. Это были люди смекалистые, знали, как обратить на себя внимание. Они здраво рассуждали о духовных материях и разбирались в тонкостях ведийского ритуала. Большинство этих бунтарей происходили из родовитых семей (преимущественно из варны кшатриев).

Разрыв с привычным образом жизни был первым шагом к переосмыслению священной роли ведийских традиций и метафизики Вед. Они усомнились — сначала робко, а затем решительно — в естественности установленных четких социальных границ между варнами. Это бросающаяся в глаза причина их бунта. Была еще и другая, более глубокая, рожденная их борьбой за право свободно мыслить.

Надо полагать, что бунтари были людьми неординарными, талантливыми, обладающими сильным характером и умеющими оставаться невозмутимыми при любых обстоятельствах. Вопрос, ими поставленный во всеуслышание, задавали в узком клановом кругу и многие их соотечественники. Почему установлено верховенство брахманов над всеми другими варнами?! Ведь большинство из этого высшего социального слоя уже не обладало ни мудростью древних, ни обширными знаниями, а всего лишь твердо придерживалось ритуала и настойчиво защищало свое право на привилегии.

А теперь выясним, с чего начался и как проходил этот бунт заговоривших во весь голос несогласных. В страшном сне не представить того, что увидела и испытала вскоре брахманская элита. Ведь некоторое интеллектуальное оживление в древнеиндийском обществе, связанное с обсуждением тонкостей ведийского ритуала и проблем языкознания, не предвещало появления радикального религиозно-философского движения, развернувшегося с бесподобным размахом на севере Индии. Это движение шло практически синхронно с образованием в Древней Индии мощных царств, а затем империй. Знатоков ведийской литературы из жреческого сословия ценили и уважали за обширные знания все члены древнеиндийского общества. Эти эрудиты жреческих школ, поощряемые местными правителями, привнесли некоторое разномыслие и живость в духовную жизнь той эпохи. В моду тогда входили многочисленные турниры-диспуты с компетентными арбитрами и с объявлением наград победителям. Настоящее «пиршество духа» и «торжество интеллекта». Поздневедийские специалисты по ритуалам, а также знатоки сакрального ведийского языка, так называемого ведического санскрита, соревновались друг с другом в аргументации того, что́ всего важнее и как все устроено. До хрипоты спорили о том, какому богу в первую очередь и когда приносить жертву[161].

Особый интерес среди интеллектуалов вызывали дискуссии по проблемам языка. Например, разгорались настоящие баталии при обсуждении вопроса о том, несут или не несут «приставки в себе смысл независимо от „приставляемых“ к ним корней» или восходят или не восходят «звукоподражательные слова (…) к забытым, „темным“ корням»[162].

В этих дискуссиях были выработаны приемы рационалистической аргументации. В рамках двух посылок и одного заключения мысль двигалась плавно и легко, как лодка по воде, а здравый смысл и неуемная фантазия открывали новые горизонты. Оказалось, что, несмотря на убожество повседневной жизни, люди не разучились думать. Более того, по сравнению с прежними временами мысли рождались смелые и парадоксальные. Владимир Шохин справедливо замечает: «…поздневедийская Индия превращается в дискуссионный клуб»[163].

Эти ни на что не похожие рассуждения обратили на себя внимание местных правителей. Те понастроили немало просторных помещений: так много народа вдруг заинтересовалось тонкостями ведийского ритуала и вопросами языкознания. Владыки того времени не чурались высказать свои соображения, например, по поводу грамматики Панини. Они понимали, что обсуждение приставок и корней, а также тонкостей ведийского ритуала успешно отвлекает внимание от социально-политической неразберихи в их государствах. К тому же многие из них искренне увлеклись интеллектуальными спорами на подобные отвлеченные от повседневной жизни темы.

Всплеск интереса широкой публики к проблемам языкознания подобный этому наблюдался разве что в Советском Союзе после появления в 1950 году статьи И. В. Сталина «Марксизм и проблемы языкознания». Вся страна шумно и вдохновенно обсуждала, как и в Древней Индии, научный предмет, в котором мало кто по существу разбирался.

Размежевание интеллектуалов начинается со словесных поединков. (В наше время роль подобных ристалищ выполняют СМИ.) Затем появляются различные новые школы и подшколы. Они вступают зачастую во враждебные отношения друг с другом и подчиняют своему влиянию людей, не особенно искушенных в том, о чем ведется речь. Как правило, возникающие новые религиозные движения увеличивают в обществе ненависть, а не содействуют умиротворению. Разброд и шатание в обществе идут с ними рядом, рука об руку.

Философия (др. — греч. — любовь к мудрости) как особая форма познания мира в своей недогматической, немифологической форме с упором на человека, общество и научное знание появилась в Древней Греции, в Древней Индии и в Древнем Китае практически в одну эпоху — в VI–V веках до н. э. Она вышла из горнила смутных времен (или времен перемен, что одно и то же), закалилась в ходе яростных споров и диспутов, а оттачивалась логичностью и убедительностью аргументации, непосредственно связанной с жизненными коллизиями и идеологическим противоборством.

Распри обыкновенно начинают «верхи», а «низы» с необыкновенным рвением их поддерживают и расширяют географию распространения. К тому же «низы» из сферы умозрительной переводят эти распри в сферу деятельную — борьбу за свои гражданские и имущественные права.

Долгое время логические знания в Древней Индии оформлялись как афористичные высказывания и не систематизировались.

Вот что по этому поводу пишет наша современница, индолог Н. А. Канаева: «В Индии логическая истина (satya) интуитивно понималась как цель рационального познания и цель полемики эрудитов, ее идеал был заимствован не из наук о природе и о числах (как в западноевропейской эпистемологии{3} и логике), а из гуманитарных дисциплин — грамматики и диалектики. У европейцев представление о рациональной истине связано с идеалами точности, очевидности и доказательности, пришедшими из математики и классической механики. У индийцев оно связано, во-первых, с идеалом правильности, пришедшим из грамматики, и, во-вторых, с представлением о конвенциальности и множественности истины, перекочевавшим в логику из теории аргументации (…). В дебатах истинным считалось то, что доказано по правилам здесь и сейчас, то, относительно чего согласились спорящие стороны. Принимаемое за истину сегодня может быть опровергнуто в другое время и при других обстоятельствах, если кому-то удастся доказать противоположное. Никакой „объективной“ и „абсолютной“ истины (в смысле ее общезначимости и неизменности) индийские мудрецы не признавали, зато положение о множественности истин было аксиомой, хотя не во всех школах оно в явном виде декларировалось»[164].

Н. А. Канаева обращает внимание на то обстоятельство, что логика со временем оформилась в определенную систему только в Древней Греции и в Древней Индии, но не в Древнем Китае. Причем логика в Древней Индии развивалась параллельно с логикой в Древней Греции. Однако она основательно отличалась, как справедливо утверждает исследователь, от последней тем немаловажным фактом, что в ней было попросту изъято в качестве основания логических систем понятие «истинности». Мешали противоположные взгляды древнеиндийских интеллектуалов на природу вещей. Невозможно было определить, что есть истина. В связи с чем единственность истины ставилась под сомнение.

В определенные эпохи отрешенность отдельных людей от всего телесного и вообще материального производит сильное впечатление на окружающих. Особенно когда бо́льшая часть общества состоит из полунищих людей. Во времена Сиддхартхи Гаутамы большое уважение среди народа снискали «продвинутые» в йогических упражнениях аскеты — те, кто называл себя сиддхи — люди, которые аскезой и медитацией пробуждают в себе сверхъестественные силы. Для рационалистически мыслящих ученых — это полумифические персонажи.

Умение сосредотачиваться на чем-то одном делает ум ясным, способным к адекватному и быстрому пониманию причин и следствий и содействует устранению помрачений сознания, усмирению мешающих эмоций (клеш). В некоторых случаях человек достигает при этом физических и умственных сверхъестественных возможностей. Он способен творить чудеса. В Индии сиддхами или махасиддхами называют великих йогинов.

Индийцы верили тогда, а некоторые из них верят и сейчас, что сиддхи молниеносно переносятся куда угодно, хоть на край света. Становятся невидимыми, когда пожелают. Не спят месяцами. На долгое время замедляют в себе биологические ритмы и процессы до такой степени, что кажутся бездыханными. На самом деле они сводят до минимума потребность организма в энергии. Месяцами пребывают в анабиотическом состоянии, обходясь без воды и еды. К тому же они считывают мысли других людей, материализуют предметы, управляют природными стихиями, парят в пространстве и т. д. и т. п. Иными словами, эти невообразимые чудеса достигаются ими с помощью изощренной и постоянной аскезы.

Зачем, спросите вы, эти люди так безжалостно себя истязали и истязают? Ради освобождения от воздействия закона кармы, который подчиняет себе их поведение и судьбу. А кому из энергичных людей приятно ежедневно осознавать и постоянно слышать со стороны, что они марионетки непонятно кого?

Впав в отчаяние от предопределенности всего и вся, разъярившись от положения вечных рабов кармы, рисковые и отчаянные люди перешли к поиску лазеек в то пространство, где этот безжалостный закон, как им представлялось, не всемогущ, где им удастся свести к нулю его силу и возможности. Первый шаг был самым трудным — волевыми усилиями превратить самих себя в ходячие живые трупы.

Вот откуда, как я думаю, возникла идея аскезы. Из вековечной потребности человека быть свободным от кого бы то ни было, включая богов. Другое дело, что власти не терпят, когда из таких анархистов-одиночек образуются толпы, и во все времена находят способы, как сократить их число. Если представляется подходящая возможность, — извести на корню. Такая кровожадность правителей закономерна. Как показывает история, разгул народной стихии к добру не приводит.

В эпоху Вед распространенной аскезой было долгое стояние в пустыне или на вершине скалы под палящими лучами солнца. Стояли аскеты, как правило, на одной ноге и по нескольку дней. Это в реальной жизни, а в древних индийских преданиях — не меньше тысячи лет, а бывало и больше. Или же растапливали седалищем, находясь в позе йога, снег на вершине горы. В священных преданиях рассказывается и о других невероятных аскетических подвигах. Все эти подвиги совершались ради того, чтобы взять верх над людьми, социальным положением их превосходящими, и даже стать равными богам. Адренолин в их крови уже от одной этой мысли увеличивался во много раз.

Чем только не спасались боги, чтобы унять аскетический пыл полезших на их небо в состоянии аффекта смертных, к тому же неведомо что о себе возомнивших.

В ведийскую эпоху радикальным средством «обесточивания» энергии аскетов считалась молодая красивая женщина из небесных куртизанок. Ведь в крови «ходячих трупов» не только был высокий адреналин, но и тестостерон зашкаливал. Боги неоднократно жертвовали своими сожительницами, обворожительными апсарами, — только бы вернуть заносчивых и обнаглевших аскетов на землю в прямом и переносном смыслах. Не брезговали в сложных для себя ситуациях выступать в роли обычных сутенеров. Обольщение всегда срабатывало. Согрешившие аскеты вмиг превращались в обыкновенных старых, замшелых и сварливых обывателей. Понятно, что апсары сразу исчезали, словно они вообще не появлялись.

И все-таки со времен Вед и до настоящего момента в Индии нет никого авторитетнее и загадочнее аскетов. Я имею в виду не многочисленных попрошаек, покуривающих коноплю и заискивающе заглядывающих в глаза прохожим. Подобные персонажи обычно в большом количестве облепляют святые места индуизма. Я стал свидетелем того, как один из таких обкуренных сиддхи с выпавшим изо рта, как у висельника, языком в течение получаса театрально висел вниз головой, зацепившись одной ногой за огромный крюк под крышей своего открытого всем ветрам жилища.

Это шоу для туристов я увидел в долине Куллу, у горячих источников на окраине города Манали, где когда-то, согласно преданию, был ашрам (в Древней Индии обитель мудрецов и отшельников) святого риши Васиштхи — учителя бога Рамы. В нескольких километрах от этого места находится гималайская усадьба другого риши — нашего соотечественника Николая Константиновича Рериха (1874–1947).

Получается, что перевелись в наши дни настоящие аскеты — подвижники и народные заступники времен Будды Шакьямуни. Те самые «чудики», кто добровольно отрекался от телесной природы и уходил в самосозерцание на голодный желудок, как в России уходят в запой? Отвечу со всей откровенностью, усовестившись своей критики несчастного лицедея-наркомана, избравшего себе ашрам у горячих источников: «Ничего подобного! Остались еще в современной Индии настоящие мастера аскетического дела, не хуже прежних!»

Да и стоит ли осуждать нынешних сиддхи, кто, подвергнув себя суровым ограничениям, хочет получить пусть не славу, но хотя бы известность в родных местах. Ведь только в этом случае у них будут постоянная крыша над головой и щедрая милостыня.

Я вспоминаю незабываемую встречу в октябре 1989 года с мудрым индийским старцем в его ашраме на берегу озера Ренука в предгорье Гималаев. В то время в СССР шла приблизительно такая же, как во времена Будды, духовная перестройка. Попал я в это место не случайно, а был привезен моими друзьями, известным профессором Двивендром Каушиком и сотрудником Культурного центра при нашем посольстве Владимиром Акинфиевым для знакомства с известным в этих краях духовным учителем, ведшим уединенную жизнь аскета в окружении двух учеников.

Я знал, что отшельнический образ жизни замыкает человека на самого себя. Отстранившись от всего мирского, став самодостаточным и независимым от кого-либо, аскет настолько основательно преобразует свое тело и сознание, что его внешнее и внутреннее отличие от остальных людей становится очевидным. Духовно-экстатический «верх» одерживает победу над материально-телесным «низом».

Все это общеизвестные истины. Но есть что-то другое, непредвиденное и неожиданное, возникающее из, казалось бы, омертвелого тела и не реагирующего на внешние раздражители сознания. Это «что-то» — неуничтожимость красоты и тождественность сущего в Атмане и Брахмане, неожиданно проявляющиеся в том, что находится на грани между жизнью и смертью. Так уж устроена природа. Даже на гималайских каменистых высотах более пяти тысяч метров расцветают неповторимой красоты, высокие фиолетовые маки с широкими лепестками. И это при сильном ветре и низких температурах.

С того времени многие события стерлись из моей памяти, но ту встречу с индийским аскетом помню отчетливо, как будто она только что закончилась. Беседа с ним превзошла все мои ожидания! Поразителен был его взгляд. Совсем не пронзительный, не допрашивающий, не отрешенный, а живой и согревающий. Этот взгляд не уживался с его немощным телом. Стеснительность, которую я почувствовал, войдя в его жилище, исчезла. Состоявшаяся затем беседа с этим старым мудрым человеком, какому-нибудь моему коллеге из Института мировой литературы или из Института востоковедения показалась бы обыкновенной и даже банальной. Да и что нового в мыслях, что необходимо жить без подсказок и, исследуя жизнь вокруг, пытаться понять, как проживаешь ее ты и что находится внутри твоего сознания, твоей памяти? Сколько там накопилось барахла, не нужного никому — ни тебе самому, ни людям!

Этот незнакомый мне еще час назад человек вызвал во мне дух сомнения, придал смелости не бояться решительных перемен. На моей родине происходили невероятные события. Заканчивалась одна эпоха и наступала новая, как в Индии две с половиной тысячи лет тому назад.

Говорят, что истина рождается в спорах. Это глубокое заблуждение. Истина рождается в уединении, в тишине. Шум и мерзость обыденной жизни ее оглушают и пугают. Прозревать сокровенное, то есть истину — процесс интимный и захватывающий человека настолько сильно, что само время в его сознании замедляет свое неумолимое движение или вообще останавливается — переходит в вечность.

Нетрудно себе представить психологическое состояние бродячих философов времен Будды, которые получили возможность ни от кого не зависеть и заниматься исключительно любимым делом — непринужденно, долго и плодотворно размышлять о чем угодно.

Теперь оставалось дело за малым — возвращаться ли им в мир людей с проповедью собственной доктрины? Или продолжать пребывать в окружении немногих учеников, размышляя о доставшемся от предыдущей эпохи духовном наследстве? Большинство выбрало публичные диспуты. Так появилось новое умственное движение.

Чем шире и разнообразнее была аудитория, тем с большим энтузиазмом и темпераментом они выступали. Но начинали все-таки в узком кругу коллег, среди преподавателей и студентов жреческих школ, а уже затем с утвержденными в полемике идеями «шли в народ».

Сообщество брахманов, знатоков ведийского ритуала, превратилось в элитарную, закрытую для непосвященных корпорацию со своими сословными привилегиями, предрассудками и материальными интересами. Потому-то конфликт между ортодоксальными, умственно неповоротливыми, окостеневшими в упрямстве и гордыне брахманами и свободно мыслящими интеллектуалами того времени был неизбежен.

Существовали и более серьезные причины, приведшие к появлению радикальных религиозных движений. Потребовался новый нравственный кодекс, чтобы как-то ограничить насилие, применение которого становилось на севере Индии нормой жизни и грозило превратить плодородные и цветущие долины в безлюдную пустыню.

Была еще и другая, умозрительная причина. Разделение индусского общества на варны было тем пресловутым камнем преткновения, споткнувшись о который было трудно двигаться вперед к новым духовным горизонтам. Опора на Веды и брахманскую мудрость выглядела ненадежным подспорьем в объяснении смысла происходящих событий, связанных с возникновением больших государственных образований за счет захвата мелких княжеств и племенных республик.

Война, которой, казалось, не будет конца, наводила смертельный ужас на одних и вызывала натужный энтузиазм у других. Ведь жизнь каждого человека могла преждевременно и внезапно оборваться. Не забудем, что инстинкт страха — самый развитый из всех прочих человеческих инстинктов. Об этом можно прочитать в любом учебнике психологии.

Всеобъемлющий страх, как иерихонская труба, обрушивает мощные крепостные стены. Как свидетельствует история, в большинстве случаев не чужие, вражеские, а свои, родные.

Трудно себе представить, но дети брахманской и кшатрийской элиты оказались среди изгоев: разбойников, прокаженных, умирающих стариков, попрошаек, любителей острых ощущений. Таких людей в то время постоянных войн и распрей появилось тысячи и тысячи. Многотерпению они предпочли свободу воли, оседлости — жажду движения, бессознательным порывам — глубокую сосредоточенность на чем-то одном. Это были люди с новыми идеями, знавшие себе цену. Вот почему они отправились туда, куда глаза глядят, полагаясь на силу собственной воли и мощь своего разума и духа.

«Если общество, культура доросли до альтернатив и плюрализма мнений, — убежден Владимир Шохин, — то удержать этот процесс в рамках „контролируемой ситуации“ оказывается невозможным»[165].

Глава одиннадцатая. Глас народа — глас божий

О шраманах, восставших против человеческой глупости и ханжеской морали, а также о их чудачествах и вождях

Шраманы (санскр. — прилагающий усилия, подвижник) — так философствующие аскеты, покинувшие отчие дома и собственные семьи, скромно и с достоинством называли самих себя. Несмотря на то что большинство из них принадлежали к варне кшатриев (были среди них и брахманы), они мыслили и действовали вразрез с корпоративными, сословными интересами. Эти бездомные философы и мастера йогических практик бродили по Индии, часто таясь по лесам и скрываясь в горах, начиная с VI века до н. э. и даже раньше. Иногда они выбирались наружу из своих лесных нор, горных расщелин и пещер, поближе к людской толчее. Не избегали они и совсем глухих мест — жил бы поблизости кто-нибудь. Пробудить народ от духовной спячки, расшевелить его ум своими беседами — вот чего они хотели.

Попытаюсь представить, как выглядели эти мыслящие безумцы, выбравшие жизнь аскетов. Думаю, что со стороны большинство из них смотрелись нелепо и устрашающе. Немытые, истощенные, с всклокоченными и грязными волосами, с длиннющими ногтями, с выступающими наружу ребрами, идущие с трудом и вразвалку на усохших от недоедания ногах, словно на укороченных ходулях, они напоминали претов — вечно голодных духов умерших людей. Как уверяют священные предания, преты расплачиваются подобным непрезентабельным видом за свои прегрешения в прошлых жизнях.

Бритоголовые, в замытом до желтизны тряпье или вовсе голышом аскеты шествовали тем не менее величественно в предвкушении серьезных речей к главной городской или деревенской площади. Там обычно собирались для решения общих вопросов горожане или крестьяне, там философов-выскочек ждали рассудительные и благочестивые брахманы с высокомерным выражением на лицах. Эти аскеты-шраманы, по определению Виктории Лысенко, были «духовные существа в призрачной телесной оболочке»[166].

Казалось, человеческие пороки этим людям чужды. Ради достижения личного самоусовершенствования и духовной чистоты они шли на любые мытарства: ограничивали себя в еде, одежде и в общении за пределами философских диспутов. Для народа они были явлением великого торжества духа над материальным миром с его неиссякаемой жаждой обогащения и потребления, с его плотскими страстями и неуемными желаниями.

Первые шраманы появились на десятки лет раньше Будды. Это не помешало ему, однако, стать самой известной и позитивной фигурой движения, называемого шраманским. Хронологические рамки существования общественного спроса на шраманов достаточно велики — целое столетие. Как считает Владимир Шохин, с рубежа VI–V веков до рубежа V–IV веков до н. э. Первые индийские философы были непосредственными предшественниками Будды и его старшими современниками, убежден российский индолог, а «сам он в известном смысле завершает данный период, является его „итоговой фигурой“»[167].

Между шраманами шла острая идейная борьба за умы и симпатии соотечественников. Если определять современными понятиями политический аспект этого движения, — за авторитет в народе, за повышение своего рейтинга среди простых людей. От того, у кого из них этот «рейтинг» был выше или ниже, зависела бо́льшая или меньшая поддержка со стороны новых властей.

Что предлагали «новые мудрецы», странные по образу жизни и манере общения? Считать всех людей равными, к какой бы варне они ни принадлежали. Не думать, что на одних брахманах весь мир держится. Не смотреть на людей как на жертвенных животных. Научиться управлять своими желаниями и понимать необходимость их определенным образом упорядочить и гармонизировать в соответствии с чувством меры и законами природы, — тогда люди перестанут страдать и маяться дурью.

Индийское общество было разбужено и взбудоражено новыми идеями. Люди с восторгом слушали шраманских ораторов, несмотря на некоторую «заумность» их речей. Многим казалось, что выговаривается самое болезненное, самое важное, что давно накипело на душе.

Что же это были за проблемы, из-за которых образованные люди покидали родные дома и с пеной у рта отстаивали свою точку зрения? Что было в центре их споров, разногласий и сближений? Поразительно, но большей частью они говорили о вещах достаточно умозрительных, не имеющих, за редким исключением, прямого отношения к повседневной жизни. Шраманы вели себя по тем временам неслыханно смело. Делились с народом своими соображениями о том, что на первый взгляд было далеко от повседневности. А в действительности они затрагивали самое важное. То, что было у людей в центре внимания тогда и к чему не потерян интерес сейчас: что есть человек, кем он был прежде, до своего рождения, зачем живет на земле и куда направляется после смерти? Считать ли Вселенную конечной или бесконечной, существует ли в действительности все, что видишь, слышишь и осязаешь, или все это иллюзия — следствие всеобщего помрачения рассудка? Имеет ли Атман и сансара начало или они вообще безначальны? Есть ли «нерожденные существа» по ту сторону жизни? Есть ли вообще какая-то упорядоченность в происходящем или все в мире возникает случайно и движется спонтанно? В каких отношениях находятся душа и тело? Противоположны они друг другу или одинаковы? Как соотносятся знание и сознание и откуда они взялись и как сознание в разных своих проявлениях связано с Атманом? В каком состоянии, сознательном или бессознательном, находится душа после смерти? Что считать духовным совершенством и возможно ли быть счастливым в этой жизни? Будет ли воздаяние в будущем перерождении человека за его благородные или греховные поступки в настоящем или подобная причинно-следственная связь просто предрассудок?

Воздаяние (карма) за совершенные хорошие и плохие дела было едва ли не самой важной темой философских дискуссий шраманов.

Вспомним угрозу как надежду на справедливость, все-таки возможную по ту сторону жизни, что выкрикнул М. Ю. Лермонтов в адрес злодеев, неподвластных людскому суду: «Но есть и Божий суд, наперсники разврата!/Есть грозный суд: он ждет;/Он не доступен звону злата,/И мысли и дела он знает наперед»[168].

Российские индологи В. К. Шохин и М. Т. Степанянц к началу проповеди Будды выделяют четыре религиозные группы шраманского периода. Это брахманисты общины аскетов-тапасвинов, «среди которых выделялись „неодетые“ аскеты — ачелаки, напоминавшие греческих киников», адживики и «свободные объединения паривраджаков (санскр. — странники, пилигримы)», среди которых были мужчины и женщины, а также «конфессионально гораздо более четкую группу» первых представителей джайнизма. Паривраджаки, отмечают В. К. Шохин и М. Т. Степанянц, прославились как учителя красноречия и распространители популярных знаний. К тому же они «сформулировали проблемы, обсуждавшиеся шраманскими философами». Велико было воздействие на умонастроение шраманов первых индийских материалистов-атеистов[169].

Позднее в сообществе шраманов образовалось пять школ. Школа адживиков; школа материалистов — Локаята, или Чарвака; школа джайнов, или Ниргрантха; школа агностиков — Аджняна. Буддисты представляли пятую школу и заявляли о своем несогласии с религиозно-философскими установками и бытовым поведением своих собратьев по шраманскому движению. Все эти школы отвергали ведийскую мудрость. Таким образом, адживикизм, материализм, джайнизм, агностицизм и буддизм — вот самые массовые религиозные движения, определившие лицо шраманской эпохи и выявившие значительное несоответствие старых и новых духовных пристрастий и социально-политических интересов. Прежний традиционный уклад жизни раздражал многих людей, особенно тех, кто принадлежал к нижестоящим после брахманов варнам.

Какой бы выбор ни сделал каждый из древнеиндийских философов, страсть к размышлению у них была всепоглощающей и фанатичной. Другое дело, что выводы, к которым они приходили, а главное — форма «подачи новых идей» нравились далеко не всем.

Не замедлили появиться новые кодексы поведения, которым следовали сами шраманы.

Суровые аскеты годами ходили в чем мать родила. В таком шокирующем виде во время долгой шестилетней аскезы не раз представал перед людьми Сиддхартха Гаутама. Аскеты не принимали вареную пищу, обходясь одним сыроедением, спали скрючившись, в самых нелепых позах.

Адживики причисляли себя к свободным от общества людям. Основами бытия, его первичными элементами считали воду, землю, воздух и огонь. К ним присоединяли такие состояния психики, как радость и страдание (сукх-дукх) в их нерасторжимом единстве. Все эти элементы для адживиков первичны и неизменны. Идею слиянности радости и горя при всей своей неприязни к адживикам оценит Гаутама Будда, но будет толковать ее по-своему.

Адживики не признавали моральную силу кармы и на этом основании выбрасывали мораль в выгребную яму предрассудков. Все, что совершает человек, не имеет никакого отношения, с их точки зрения, к его последующему перерождению, которым управляет безличная судьба, рок — нияти.

Адживики признавали присутствие в человеке души. Ее эволюцию рассматривали как развивающуюся по спирали на протяжении бесконечно долгого времени, человеческим сознанием воспринимаемого вечностью (период в 800 миллионов махакальп). Махакальпа (санскр. — великий цикл) обозначала сто лет Брахмы. Один день жизни Брахмы называется кальпа и равняется 4,32 миллиарда лет. Эта эволюция заканчивается нирваной[170].

Император Ашока, отмечу ради справедливости, привечал не одних только буддистов, но с неменьшим восторгом и адживиков. Судьба к ним долго была благосклонна, чуть ли не до XV века н. э., но затем круто повернулась в худшую сторону. Что там действительно с ними произошло, остается только гадать.

От «ультрареволюционных» речей и философских бесед адживиков мало что дошло до наших дней. А то малое, что дошло, существует в пересказе и в комментариях их ненавистных оппонентов — джайнов и буддистов. А те уж постарались представить своих бывших товарищей по скитальчеству в самом что ни на есть неприглядном и окарикатуренном виде.

Аджив при долгой гласной а переводится с санскрита как пропитание, средства к жизни, то есть адживик тот, кто находит себе в разных местах средства к существованию. Еще слово «адживик» толкуют как ведущие определенный образ жизни. И, следовательно, движение адживикизм следует понимать как образ жизни. Такой перевод общепринят среди индологов.

Известно, что движение философов-практиков получило название от их оппонентов буддистов. Санскритское слово аджива при краткой гласной а переводится как безжизненный. Потому-то адживик можно толковать как мертвяк или неживой. То ли назвавшие их так джайны и буддисты хотели подчеркнуть оторванность этих людей от жизни, то ли пытались обратить внимание на их экстрайоговскую сущность. Большая часть адживиков предпочитала ходить голышом. В таком же виде представали перед народом известные йоги, демонстрируя возможности сознания по управлению телом. Они испытывали непреодолимое отвращение к некоторым разжиревшим брахманам и, словно в насмешку над ними, перемещали с необыкновенной легкостью свои внутренние органы. Крутить такое сальто-мортале, скажу вам, не каждый сможет. При их исключительной худобе и тонкости кожи каждый человек, присутствующий при этом зрелище, имел возможность наблюдать новое анатомическое строение человеческого тела.

Не забудем, что тексты, где встречается упоминание об адживиках, появились в письменном виде через несколько столетий после смерти Будды. По прошествии времени обзывать их мертвяками не было особой необходимости. Подобная полемическая острота, без сомнения, воспринималась бы как грубость и бросала бы тень на веротерпимость буддистов, на их принцип сохранения бесстрастности и вежливости в любых ситуациях. Изменение краткой гласной а на долгую и появление ни к чему не обязывающего термина образ жизни были как нельзя более кстати. Они снимали остроту с очень давней полемики. Буддисты, как победители, уже поддержанные и обласканные властью, тем самым сохраняли завет учителя быть обходительными по отношению к оппонентам.

Эта гипотеза имеет право на существование, как едва протоптанная тропинка, ведущая к действительно имевшим место обстоятельствам той духовной борьбы, которая разворачивалась среди различных групп бродячих философов в шраманский период.

Джайны и последователи Будды, в отличие от адживиков, возводили представление о карме в основополагающий принцип бытия. Для них именно она определяла перемещение, обличье и статус живого существа в сансаре и условия освобождения из нее. Потому-то они предъявляли к нормам морали жесточайшие требования.

Вот почему выработанные в ходе полемики и противоборства новые учения называют неортодоксальными неведийскими религиями. В каждой из них содержатся рассуждения о том, что для человека хорошо, а что плохо, чем ему жить и как выживать, на что надеяться после смерти.

В отличие от аскетов, тупо стоявших под палящими солнечными лучами на одной ноге (иногда с приставленной к подбородку второй ногой), йогины-тапасины разжигали костер сверхчувственной энергии в самих себе и с легкостью повышали температуру своего тела. Тапасинами также называли некоторых адживиков.

Полумонахи, любознательные паривраджаки, не склоняющиеся ни перед какими авторитетами, проводили в пути часть своей жизни (в сезон проливных дождей они укрывались в пещерах), посещали святые места и обучали всему тому, что знали сами. Сиддхартха Гаутама, уйдя в паривраджаки, в глазах отца совершил поступок, позорящий весь их род. По крайней мере, на первых порах Шуддходана думал именно так.

Шраманы, каждый по своему, ополчились на брахманскую ученость, соревнуясь друг с другом в искусстве разоблачения ее мнимого величия. Рассуждения их часто бывали на первый взгляд сумбурными и смутными, и столь же малоэффективными в большинстве случаев оказывались их дела.

Паривраджаки сформулировали проблемы, обсуждавшиеся шраманскими философами[171].

Потом к этим пяти группам добавились последователи новых брахманистских направлений, таких как вайшешика, ньяя, миманса, веданта, и еще к ним примкнули философствующие грамматисты.

Подражателей радикалам-шраманам можно и сегодня наблюдать в состоянии транса. Они падают на острые камни, которые предварительно бросают перед собой. Извиваясь, ползут по дороге, рассекая этими камнями кожу, поднимаются в ссадинах и кровоподтеках и опять падают, ползут и поднимаются. Они надеются, что однажды израненная и истерзанная плоть спадет с них, и тогда окрепшая в этих мытарствах душа соединится с Тем, кому предназначаются эти подвиги.

Среди «народных витий» в те времена в большую моду входил аскетизм. Правдолюбца, внешний вид которого оставлял желать лучшего, принимали восторженно, с верой в его порядочность и искренность. Аскетический образ жизни напрягал ум, а отстраненность от благ жизни демонстрировала победу духа над плотью. К тому же жизнь аскета была для многих шраманов не внапряг. Она предоставляла массу преимуществ в достижении духовных целей. В борьбе за власть духа аскеты использовали простые и доходчивые приемы наглядной агитации: эксгибиционистские перфомансы, пригвождение к земле острием стрелы своей мошонки, прилюдное пожирание собственных фекалий и т. п.

Джайны, конкурирующие с адживиками и локаятиками в бунте против брахманских традиций, избрали аскетизм орудием борьбы за духовную власть. Для них он явился радикальным средством, способствующим «самовыдавливанию» из традиционного древнеиндийского общества. В результате своей отверженности они становились «символом внемирского порядка, где теряли свою силу все табели о рангах и привилегии сословного общества»[172].

Аскетизм был стратегией и тактикой новых движений. Он расширял круг последователей адживиков, джайнов и других бунтарей за счет притока в него самых обездоленных членов древнеиндийского общества. Лидеры и их ближайшее окружение словно демонстрировали своим внешним непрезентабельным видом сословную близость к тем, кто по своему рождению находился на самом дне жизни.

Своим аскетическим поведением и привязанностью к экстатическим состояниям они напоминали заговоривших «молчальников-муни» (санскр. — просветленный человек; тот, на кого снизошло откровение; мудрец) времен Ригведы. Тех, кто презрел все мирское и отождествил свои тела с макрокосмом.

Аскетизм, к которому обращались шраманы, и эрудиция, которой они обладали, создавали иллюзию возвращения к первоначальным, ранневедийским нормам жизни. В этом не было ничего удивительного. Прежний мир находился непосредственно за их спиной и вызывал брезгливое отношение, но очень удаленное прошлое, при «правильной» и оригинальной его трактовке, вполне могло сойти за идеальный образец при создании обновленного духовного пространства.

Джайны появились несколько раньше буддистов. Их учение называется джайна-дхарма — учение победителей. Титулом Джина — Победитель, а также Махавира — Великий герой, был увенчан основатель учения Вардхамана (ок. 540 — ок. 468 г. до н. э.). Уже самим названием джайна-дхарма они провозгласили победу над своей кармой и освобождение из круговорота жизней и смертей. Джайны видели в своих вождях первопроходцев, обретших особую мудрость, чтобы помочь пошедшим за ними найти брод в «океане бытия» и не утонуть.

Джина, согласно традиции, считается не первым, а двадцать четвертым вероучителем, тиртханкаром (создателем брода).

Джайны, как и буддисты, взяли за основу своего учения идею ахимсы (невреждение, непричинение вреда), которую довели до крайности. Чтобы случайно не убить живые существа, то есть насекомых и даже микроорганизмы, некоторые монахи-джайны сбрасывают с себя одежды и остаются постоянно голыми в любое время года. Подобных нудистов из джайнских монахов называют дигамбара — одетые пространством. В таком виде они до сих пор демонстрируют свою решимость идти до конца в своем желании ценить жизнь не только свою, но и чужую. Можно предположить, что хождение голышом джайны позаимствовали у адживиков.

Вообще-то, в разное время и в различных странах представители некоторых христианских сект и конфессий также обращались в исключительных случаях к эксгибиционизму как к средству пропаганды крайнего аскетизма и демонстрации своей несокрушимой веры.

Стоит вспомнить, например, русского святого, юродивого Василия Блаженного, которого иногда называли Василием Нагим (1469–1552). Он голым ходил по улицам, напоминая людям о мудрости Екклесиаста: «Как вышел он нагим из утробы матери своей, таким и отходит, каким пришел, и ничего не возьмет от труда своего, что мог бы он понести в руке своей» (Екк. 5:15).

Я неоднократно встречал монахов-джайнов из секты дигамбара, обнаженцев, в изнуряющую июньскую жару по дороге из Дели в Агру. Это были атлетического сложения исполины. Они ступали медленно и с достоинством в сопровождении нескольких одетых в дхоти (традиционный вид мужской одежды) людей. В обязанности этих помощников входит несколько важных дел. Они метут перед монахами дорогу, чтобы под ступнями ног ненароком не окончил свою жизнь муравей или кто-то другой из малых сих. Отгоняют опахалами летающих насекомых и несут над головами монахов зонты.

Монашествующие джайны-дигамбара изо всех сил пытались наладить для себя ту жизнь, в которой невозможно убийство любого живого существа.

Гаутама Будда смотрел на эти попытки снисходительно, понимая, что они «напоминают нежный ветер, проносящийся мимо».

Джайнизм относят к неортодоксальным учениям.

В то время особенную неприязнь, даже ненависть ортодоксальных индусов вызывала их манера есть.

В те достопамятные времена джайны во время трапезы, боясь ненароком проглотить летающих насекомых, держали сосуд с жидкой рисовой кашей, с чечевичной или с какой-нибудь другой похлебкой на значительном удалении от раскрытого рта. Естественно, что им не всякий раз удавалось, задрав головы, опрокинуть прямо в зияющий рот приготовленные кашу или похлебку. Большая часть пищи растекалась по подбородку и груди.

Джайны не ополаскивали сразу после еды лица и грудь, не мыли руки по той же причине — учились жить, не нарушая принципа ахимсы. Во времена Будды они, возможно, вообще никогда не мылись. Нетрудно представить, какая невыносимая вонь шла от этих людей, особенно в жаркий сезон, и как на их религиозные причуды реагировали окружающие. Ведь они прилюдно попирали главную заповедь индусов — необходимость постоянного очищения от любой грязи как в духовном, так и в телесном смысле.

Однако и джайнов можно было понять. Их окончательно допекли жадные до новых привилегий брахманы, требующие непреложного исполнения ведийских и брахманских правил и обрядов. Объясняли они свои притязания не какими-то шкурническими интересами, а исключительно необходимостью избавить себя от перспективы переродиться в невесть кого. Ведь, по словам французского индолога Раймона Блока, в Индии «храм бога оказывается моделью космоса, а сам человек выступает как модель создания»[173].

Гаутама Будда в отношении принципа ахимсы был более осмотрительным. Он проявил настоящую мудрость, заявив, что следовать заповеди «не убий» могут исключительно те люди, кто сумел полюбить себе подобных альтруистической любовью без всякой надежды на взаимное чувство. Даже в мыслях своих следует относиться к людям как к самому себе. Иными словами: «Побеждай гнев любовью, одолевай зло добром!»

С течением времени джайны выравнили свои радикальные воззрения с оглядкой на индуизм. Потому-то они воспринимаются в сегодняшней Индии как автономная часть индусского мира.

Агностики, современники Будды, привлекли к себе внимание своим скептицизмом. Они не собирались расшибать себе лбы о гранитные стены непознаваемого видимого мира. Тем более — невидимого. Они признавали возможность веры в Бога, но полагали бессмысленными умственные рассуждения о его существовании.

Санджая Белаттхипутта, лидер агностиков того времени, которых буддисты называли скользкими угрями (пали — амаравиккхепики), вне всякого сомнения, был выдающимся мыслителем, повлиявшим на будущее развитие индийской философии. Он первый в Индии ученый, кто установил границы человеческого познания и кто попытался «отвлечь внимание своих современников от бесплодных изысканий»[174].

Что там действительно происходило среди духовных лидеров в шраманский период, об этом приходится только догадываться и выдвигать гипотезы одна другой оригинальнее, основываясь на бесспорном факте: во времена жизни Будды в сознании склонных к размышлению людей началось и шло в ускоренном темпе сильнейшее умственное брожение. В ходе этого процесса появлялись духовные напитки в виде льющихся с губ ораторов речей различной консистенции, крепости и сладости (а может, горькости). Всякий желающий получал возможность опиваться ими либо до одури, либо до просветления ума.

Все эти народные витии не испытывали чувства неполноценности по отношению к своим оппонентам. Но среди тех из них, кого поддерживали и поощряли правители, надо признать, не было негодяев, жаждущих крови своих духовных собратьев. Ведь люди, находящиеся в постоянном страхе смерти и боязни друг друга, научаются ловко изворачиваться и хитрить, но не мыслить.

Кто только не находился среди этих людей, принявших диковинный образ жизни! Они появляются из тьмы тысячелетий, как живые, уже в образе наших современников. Молодые и старые. Поджарые и пузатые. Прямые и кривые. Красавцы и уроды. Легкие в беге и колченогие. Великаны и коротышки.

Среди них — заплывшие жиром обжоры и аскеты, доводящие себя до крайней степени истощения. Смотря на них, легко изучить человеческий скелет, обтянутый полупрозрачной кожей, и всю систему кровообращения. Некоторые из этих «чудиков», методично умерщвлявших собственную плоть, предпочитали спать на ветвях деревьев. Со стороны их можно было принять за огромных застывших и худосочных гусениц. Все эти люди сплачивались в различных сектах во главе с волевыми и творческими личностями.

Вот, например, социально обездоленные еретики-вратьи (санскр. — послушный, верный, давший обет), которых до сих пор считают вероотступниками, — маги и колдуны, поклонники фаллических культов. Они не соблюдали общепринятых правил и называли выдумкой негодяев деление людей на варны. Это были люди, либо выгнанные из брахманов за неисполнение очистительных обрядов, либо рожденные от брака кшатрийки и шудры. Обычно они шли пешком, а за ними в повозке ехали музыкант и обладающая хорошим голосом проститутка. Тем и жили — пением мантр под музыку и приработком разбитной девицы. Говорили, что вратьи происходят чуть ли не от первых арийских пришельцев и представляют тайный орден, в котором практикуются оргиастические обряды.

А вот опоясанные ветром — муни, упомянутые еще в Ригведе. Эти косматые «богочеловеки» умели делать невесть что — летать по воздуху, находить общий язык с дикими животными и птицами, читать мысли в голове у любого человека. А все потому, что их четырех прародителей по имени Санака, Санада, Сантана, Санаткумара создал бог Брахма себе в помощь, для того чтобы продолжить дело творения живых существ, но те предпочли обратиться к суровому подвижничеству, обманув тем самым надежды своего творца. Согласно Ригведе, эти аскеты — друзья и сотрапезники богов. К примеру, они выпили вместе с богом неба и грома Рудрой кубок с ядовитым зельем и при этом ухитрились остаться в живых[175].

Нельзя забывать об обобщающем названии всех шраманов, живших за счет подаяния — бхикшу (санскр. — нищенствующий монах, отшельник), бхиккху (пали). Бо́льшая часть этой группы состояла из брахманов и кшатриев, завершающих свой последний, четвертый этап жизни и пробавляющихся религиозным нищенством. Они и сейчас во множестве бродят по индийским дорогам.

Рядом с пилигримами паривраджаками возникают странники-алгари (санскр. — пребывающие в постоянном движении). Они пытаются, посещая множество святых мест, достичь духовного озарения. Эти люди, выходцы из зажиточных слоев, не могут скрыть своего превосходства над другими паломниками и собственного величия, которые выступают из них, как пена океанского прибоя. Стоит основательно попутешествовать по Индии — и обязательно их заметишь.

Не вымирает и племя эрудитов, которые много чего слышали и еще больше знают. Как однажды язвительно заметил по поводу подобных людей наш соотечественник, писатель Михаил Веллер, «знать знают, а понимать не понимают».

Любой диспут до сих пор украшают велаведхирупа (санскр. — расщепители волоса), спорщики-софисты, искусные полемисты, которые переговорят и убедят кого угодно и в чем угодно.

Не исчезают из общественно-политической среды ускользающие от прямых ответов на мировоззренческие вопросы уже упомянутые так называемые амаравиккхепики (санскр. — скользкие угри).

В. К. Шохин выделяет среди шраманов Аджиту Кесакамбалу, Пурану Кассапу, Пакхудху Каччаяну, Маккхали Госалу, Араду Каламу, Санджаю Белаттхипутту, Джину Махавиру и Будду. Он называет главную причину того, почему новые взгляды были широко востребованы, а их авторы приобрели известность и авторитет: «С шраманскими религиями, выступившими с отрицанием основных брахманистских ценностей — значимость ведийского ритуала, авторитетность ведийских священных текстов, „природность“ границ между общественными рангами, возглавляемыми брахманским жречеством, — можно связывать ситуацию выхода прежних мыслительных поляризаций, оппозиций, pro и contra за границы диспутов в узких рамках эзотерических жреческих школ» [176].

Шраманы искали истину сосредоточенно и не торопясь и не ради праздного любопытства, а зная наперед, что она обязательно спасет их от бессмыслицы проживаемой жизни и неопределенности будущего — так в пустыне оставшиеся без воды путники ищут засыпанный песком колодец.

Брахманов, собеседников и оппонентов шраманов, больше интересовали, как справедливо полагает Владимир Шохин, не сами ответы, а то, как их аргументируют, то есть выдвигаемые в дискуссиях тезисы и антитезисы. Для брахманов диспуты были очередной игрой в священное знание, своего рода забавным и приятным времяпрепровождением[177]. Ведь для них жизнь шла по наезженной колее. Верилось, что эта колея вечная и надежная. По крайней мере, они, брахманы, с нее никогда не съедут и она их не подведет.

Шраманы к интеллектуальным схваткам с традиционалистами-брахманами и между собой относились по-другому — как к серьезному и судьбоносному сражению. От того, к каким они приходили ответам, зависело многое — их линия поведения в жизни.

Результаты интеллектуальных бдений не преминули сказаться. Нет большего счастья, чем, заглянув в который раз в знакомый и приевшийся до тошноты мир, вдруг увидеть и понять в нем то, чего не видел и не понимал прежде. Заинтересоваться этим увиденным и по-своему его объяснить. Сделанные открытия нередко потрясали самих шраманов. Об этом состоянии испытанного интеллектуального шока писал Осип Мандельштам, поэт и мыслитель другого времени, но такой же, как деятели шраманской эпохи, искатель неведомой прежде истины: «Я понимаю этот ужас/ И постигаю эту связь:/ И небо падает, не рушась,/ И море плещет, не пенясь»[178].

Сохранились имена шести самых известных и признанных мудрецов-шраманов, соперников и оппонентов Будды. Перечислим известнейших из них. Тех, кто, как можно с некоторой долей вероятности предположить, непосредственно соприкасался с Гаутамой Буддой Шакьямуни.

Прежде всего это Маккхали Госала, глава школы адживиков, а также крупнейший ее теоретик Пурана Кассапа. Среди сильных полемистов следует назвать Аджиту Кесакамбалу, мыслителя-материалиста.

Большой популярностью в те времена пользовался Пакхудха Каччаяна — философ, проповедующий дуалистический подход в трактовке тела и души, очень близкий по взглядам к адживикам. Также нельзя забывать о Санджае Белаттхипутте, он сделал немало для развития индийской диалектики (повлиял как выдающийся диалектик на Шарипутру и Маугальяяну — выдающихся учеников Будды) и недвузначной логики.

И, конечно же, над всеми этими людьми возвышается фигура основателя джайнизма и джайнской философии Нигантха Натапуты (под этим именем в буддийском каноне известен Джина Махавира). Полагают, что он был на 20 лет старше Гаутамы Будды. Джина Махавира полностью исключил поедание живых существ. К сожалению, вегетарианская жизнь не привела к наступлению вегетарианских времен. Как были они людоедскими, такими и остались, несмотря на усилия джайнов, много веков позднее.

Адживики и многие джайны ходили в чем мать родила и уже одним своим видом привлекали к себе внимание.

Глава адживиков Маккхали Госала был учеником, а может быть, учителем основателя джайнизма Махавиры. Впоследствии они разошлись по соображениям тактическим и по подходам к решению некоторых философских и этических проблем.

Маккхали Госала приобрел известность благодаря разработанной им так называемой натуралистическо-детерминистской доктрине. Он пытался по-своему ответить на вопросы, которые в то время интересовали многих: что есть начало всех вещей, как возник и устроен мир?

Людям, принявшим доктрину Маккхали Госалы за основу новой веры, казалось, что они обретают твердую почву под ногами и полную ясность в головах. Наперед скажу, что это был ошибочный взгляд. Вместе с тем этот философ приобретал популярность и постепенно превращался для Будды в опасного соперника, искусителя незрелых и доверчивых умов.

Буддисты относили Маккхали Госалу к шудрам. В их описании он был нерасторопным и неуклюжим слугой, который, не прислушавшись к совету хозяина «Не оступись!», все же споткнулся и уронил горшок с маслом. Так возникло его первое имя — Маккхали (не оступись). Второе имя «Госала» (коровник) появилось в связи с тем, что он был рожден в хлеву.

И еще одно объяснение того, почему адживики стали нудистами. Хозяин, пытаясь задержать Маккхали Госалу, сорвал с него одежду, и он бежал абсолютно голый. Поэтому адживики в знак уважения к учителю ходили обнаженными. Чего не придумают, чтобы законопослушные потомки не считали вошедших в историю людей из далеких веков извращенцами или законченными придурками.

Основные философские постулаты движения адживиков исходили также от Пураны Кассапы и Пакхудхи Каччаяны.

Пурана Кассапа принадлежал к высокому брахманскому роду Кассапов. Однако существует и другая версия (более приемлемая для простого народа) о происхождении этого сокрушителя нравственных устоев, выбросившего мораль в выгребную яму предрассудков. Согласно ей, Пурана Кассапа был сотым рабом некоего хозяина. Появление его на свет якобы довело до круглой цифры количество рабов, имеющихся в собственности этого богатеющего человека. Вот почему первое имя будущего философа стало Пурана, то есть полнота. Положение раба не устраивало талантливого юношу, и он бежал, по каким-то причинам не захватив с собой одежду. По-видимому, случайное совпадение с тем, что произошло с его вождем. Отсюда его второе имя — Кассапа, то есть неодетый.

Пурана Кассапа создал учение о вседозволенности (акарака-вада), которое он выводил из исходного постулата о том, что человек никоим образом не способен влиять на происходящие в мире события. Он предлагал не искать в любых действиях нравственное или аморальное начало.

Приведу ошеломляющий по откровенности пассаж о позволительности делать человеку что ему вздумается и не нести за это никакой ответственности.

Вот ответ Пураны Кассапы царю Магадхи Аджата-шатру, который захотел узнать, какие плоды приносит подвижнический образ жизни, из буддийского сочинения Дигха-Никая, переведенного с языка пали Александром Сыркиным — одним из столпов современной индологии:

«Великий царь, когда человек действует или побуждает действовать, калечит или побуждает калечить, мучает или побуждает мучить, несет горе или побуждает нести горе, изнуряет или побуждает изнурять, приводит в трепет или побуждает приводить в трепет, уничтожает живое или берет то, что не дано ему, врывается в дом, уносит награбленное, совершает воровство, стоит в засаде у дороги, идет к чужой жене, говорит ложь, — делая так, он не делает греха! И пусть диском с краями острыми, как бритва, он сделает живых существ на этой земле одним месивом из мяса, одной грудой мяса, — нет от этого греха, нет причастности к греху. И пусть он пойдет по южному берегу Ганги, убивая или побуждая убивать, калеча или побуждая калечить, мучая или побуждая мучить, — нет от этого греха, нет причастности к греху. И пусть он пойдет по северному берегу Ганги, подавая или побуждая подавать, совершая жертвоприношения, — нет от этого заслуги, нет причастности к заслуге. От подаяния, самообуздания, правдивости нет заслуги, нет причастности к заслуге»[179].

Понятно, почему Пурану Кассапу окружали влюбленные в него до самозабвения толпы поклонников. Адживики знали, как разжигать низменные инстинкты людей, на чем и с кем делать пиар своему движению и его лидеру.

Комментарии, я думаю, здесь излишни. Двадцатый и нынешний века подтвердили, что подобные идеи практически бессмертны.

Пакхудха Каччаяна отстаивал вечность семи субстанций: земли, воды, огня, ветра, радости, страдания и так называемого сукх-дукх, соединенных в нерасторжимое целое радости и горя.

Адживики, впрочем как все шраманы, любили побродяжничать в поисках хлеба насущного и ради обретения новой аудитории слушателей. Они удивляли окружающих еще тем, что, покончив со скудной вегетарианской едой, старательно вылизывали руки, как кошки шерстку. Безусловно, то и другое производило впечатление на соплеменников, чего адживики и добивались. Эти нудисты-аскеты быстро стали популярными. Общественность (понятие, отличное от словосочетания «широкие слои общества»), всегда состоящая в большинстве своем незнамо из кого, приходила в восторг от их «откровений».

Правители же, которые в своем поведении обычно далеки от морали, отнеслись к «ультрареволюционным речам» с еще большим интересом. То, что они слышали, развязывало им руки и оправдывало их действия. Ведь, по мнению адживиков, любое преступление против людей или, наоборот, добрые дела, совершаемые царем или кем угодно, ни в малой степени не влияют на новое рождение после смерти, никак не соотносятся с законом кармы в трактовке брахманистской традиции.

Поэтому «умные и глупые, круговращаясь, кладут конец [своим] страданиям [и это так же неизбежно], как разматывание [до конца] брошенного мотка пряжи»[180] (перевод В. К. Шохина).

Адживики, осознавая подобным образом нелепую, дурную и безотрадную жизнь, исходили из убеждения, что любая попытка с налету улучшить ее качество в угоду своим потребностям и амбициям, как ни старайся, ни к чему хорошему не приведет. А дурное само по себе найдет место, как ему ни противодействуй.

По представлению буддистов, адживики, глашатаи аморализма, были самыми «отвязными», циничными и экзальтированными из всех философов-шраманов. В буддийской литературе им даются нелицеприятные и язвительные характеристики.

Может быть, со временем обнаружатся новые материалы, благодаря которым оценка взглядов адживиков будет более взвешенной и продуманной. К сожалению, те сведения о их поведении и взглядах, которыми ученые располагают в настоящее время, таких возможностей не предоставляют. Вместе с тем то, что мы о них знаем, позволяет провести параллель с воззрениями греческих софистов, агностицизм которых также перерастал в аморализм. Однако в поведении, выходящем за рамки дозволенного, адживики пошли дальше греческих единомышленников.

Взгляды оппонента софистов Сократа созвучны воззрениям Гаутамы Будды в признании объективности моральных норм, в рассмотрении человека как изначально нравственного существа, в понимании того, что нравственность — следствие правильного знания, а различие между добром и злом фундаментальное и абсолютное.

Известно, что более всех потрафили вкусу простого народа материалисты древности. Те, кто получил название чарваков, или локаятиков. Они вошли в историю древнеиндийской мысли как представители «народной» философии — Локаята даршана. По поводу происхождения слова чарвака существует три версии. Самая первая из них утверждает, что когда-то так называли некоего мудреца из далекого прошлого, который отрицал существование бога, не верил в жизнь после смерти и насмехался над Ведами. Согласно второй версии, корнем слова чарвак является корень чарв — есть, жевать. Это наводит на мысль, что чарваками называли проповедников плотских наслаждений. И, наконец, третья интерпретация этого слова опиралась на соединение двух слов — чару (приятный) и вак (слово). В итоге получалось — доходчивое, приятное слово. Менее каверзным было слово локаята, или локаятика, переводимое как точка зрения обычных людей.

Ход рассуждений древнеиндийских материалистов отличался бесхитростностью и прямолинейностью. Они не залезали в метафизические дебри, а обходились тем, что находилось перед глазами. Их интересовала совокупность материальных существований. Все то, что можно было пощупать руками, увидеть глазами, услышать ушами и обонять носом. Достойной внимания целью они считали жизнь в радости и достатке.

Шанкарачарья, знаменитый интерпретатор и комментатор упанишад и Веданты, через 1500 лет (приблизительно IX–X вв. н. э.) после ухода Гаутамы Будды в Паринирвану вставший на защиту Вед, «отождествлял грубую толпу (пракрити джанах) с последователями локаяты» и отзывался с отвращением о философах этого материалистического и атеистического направления[181].

У Будды и его учеников, а также у джайнов нет противоречия между словом и делом. Прямота высказываний, культ нравственной жизни и чистота помыслов предоставляли им явные преимущества не только перед традиционалистами-брахманами, но и сотоварищами по шраманскому движению.

Тогда, при жизни Будды, эти радетели правды больше думали о несправедливом разделении общества, чем об аскетических подвигах. Уникальное, что ни говорите, было время! В Индии в шраманский период широко и открыто подвергались осмеянию и осуждению многие формы религиозной дискриминации.

На первых порах шраманам была чужда демонстрация собственной исключительности и непомерной гордыни — малоприятных человеческих качеств, которые обычно возникают в результате самоистязания плоти. Эгоцентризм, несоотносимый с нравственностью, еще не приводил их к самоубийству. Они еще не превратились в безрассудных и безумных фанатиков. Через десяток лет такие же аскеты умерщвляли себя с единственной целью — возвыситься над окружающими людьми[182].

В. Г. Лысенко обращает внимание на особую роль аскетизма в духовной жизни Древней Индии: «В Индии аскетизм был не просто некоторой альтернативой обычной религиозности (мирской религиозности), но важнейшим и практически единственным источником идеалов и норм всей религиозной жизни этого субконтинента. (…) Основные религиозно-философские направления зародились и развивались именно в среде аскетов, хотя выходили за ее пределы. Аскетами были Махавира, основатель джайнизма, Маккхали Госала, основатель адживики, Будда Шакьямуни, основатель буддизма, мыслители упанишад, создавшие монистическую доктрину тождества индивидуальной и мировой души (Атмана и Брахмана), а в более поздние времена — многие из авторитетных мыслителей, основателей религиозно-философских школ: Шанкара, Рамануджа, Сурешвара, Мадхусудана, Сарасвати, а также большинство буддийских и джайнских авторов, о жизни которых нам что-то известно. Непреложным условием аскетизма в Индии, как и в религиозных традициях других регионов, был радикальный разрыв с обществом, отказ от социальных, религиозных и личных обязательств и культивируемых в обществе ценностей и готовность всецело посвятить себя поискам идеального (недвойственного) внутреннего состояния, делавшего аскета неуязвимым в отношении всех возможных оппозиций: жары и холода, голода и жажды, удовольствия и страдания, желания и отвращения, богатства и бедности, а в религиозном плане — выходившего за пределы противоположностей чистого и нечистого, праведного и неправедного, должного и недолжного, добра и зла»[183].

Люди той далекой эпохи, практикующие аскетизм, не доводили себя до истощения, опасного для продолжения их жизни. Для создания (вместо прежнего — брахманского) собственного «религиозного канона» и для признания его большим количеством людей требовались не только духовные, но и физические силы. Необходимость резко поменять духовные ориентиры привела к появлению в среде шраманов различных логических и философских построений.

Глава двенадцатая. Об осевом времени и еще о том, что в Греции все есть

Об удивительном времени, которое открыл Теодор Ясперс с помощью Георга Вильгельма Фридриха Гегеля, о фокусниках из древних времен и диспутах, которые завораживали зрителей, о любознательных умеющих учиться на ходу путешественниках, об университете в Такшашиле, о торговых путях как каналах обмена мудростью, о бросающихся в глаза совпадениях в политическом и духовном развитии Древней Греции и Древней Индии

Появление адживикизма, материализма, джайнизма, агностицизма и буддизма приходится на так называемое осевое время. Этот термин был введен в научный оборот немецким философом, психологом и психиатром Карлом Теодором Ясперсом (1883–1969) и обозначает в истории человечества временной отрезок между 800–200 годами до н. э. Период, как считал ученый, наиболее важный для развития мировой цивилизации. Именно тогда на смену мифологическому мировоззрению приходит рациональное, философское. Его представляет новый тип человека, который, возникнув тогда, существует и по нынешний день.

По мнению немецкого философа, все учения осевого времени отличает верховенство разума над мифологическим мышлением — той архаической формой осмысления действительности, в которой соединялись, принимая образную, метафорическую форму, первобытные верования и элементы эмпирических знаний. В мифологическом мышлении индивидуальное сознание не выделялось из группового, а сам человек не осознавал себя как нечто отдельное от внешней природы, как некую автономную сущность.

Карл Теодор Ясперс, предложив концепт осевое время, отталкивался от определения Георга Вильгельма Фридриха Гегеля, который назвал время жизни Иисуса Христа «осью мировой истории». Подобной осью, с его точки зрения, является V век до н. э. (плюс-минус три столетия).

Именно в это время происходили события, переломные для истории человечества[184].

Казалось, общее небо мудрости надолго распростерлось над огромной евразийской территорией. А если было общее небо, значит, была и общая земля.

Как ни изгоняй из сознания мысль о воздействии эллинов на философскую мысль Древней Индии, а все равно из мрака прошлого, как при вспышках молний, появляются совсем не индийские фигуры. То Фалес, то софисты, то Сократ и Платон с их попытками определить сущность человека. Ведь только в связи с решением этой задачи возникает в их рассуждениях моральная проблематика.

Все списывать на синхронность духовных процессов осевого времени и исключать из рассмотрения возможность обмена информацией между географически удаленными народами вполне возможно при одном только условии: считать, что люди передвигались тогда ползком и со скоростью черепахи. Я уже не беру во внимание тот неоспоримый факт, что лошадь была приучена человеком в глубокой древности. Такие кочевые народы древности, как скифы и близкие к ним саки и массагеты, использовали ее для молниеносного захвата чужих земель.

В учениях осевого времени, по представлению Карла Ясперса, сформировались логические структуры доказательств и опосредования. Их базой было обоснование нового знания предшествующим знанием. Внешняя магическая обрядность уже не представлялась эффективным инструментом управления реальностью. Познание самого себя становилось оселком, на котором оттачивалась мысль. Все, что считалось данным свыше, подвергалось многостороннему обсуждению, а иногда сомнению. Поиск изначального смысла в избитых истинах превратился в навязчивую идею тогдашних интеллектуалов. Нравственные заповеди, исходившие от старых богов, перелагались в соответствии со здравым смыслом и на доступных для народа языках.

Самым большим увлечением для умников осевого времени было переиначивать на свой лад старую мифологию и подобно фокусникам одним поворотом мысли превращать истертые и потерявшие смысл истины в перлы мудрости. Причем в этом случае им помогал этический пафос, а также уверенность, что нравственным поведением можно горы свернуть.

Диспуты, которыми мыслящие люди старались избавить себя и других от темноты невежества, напоминали схватку борцов, с той лишь поправкой, что побеждали не те, у кого было больше крепких мышц, а те, кто превосходил противника умственной изворотливостью, знаниями и умением полемизировать.

Все эти острые на язык и крепкие умом люди жили в центрах осевого времени — Греции, Риме, Палестине, на зароастрийском Среднем Востоке, в Индии, Китае. И все они сходились в одном: существует абсолютная истина, которая не имеет ничего общего с несовершенством мира и находится за его пределами. Эта истина называлась у одних народов богом, у других брахманом, а у кого-то дао и нирваной. Основная загвоздка состояла в том, каким образом внести эту великолепную и обнадеживающую людей истину в уродливый, искромсанный страстями и амбициями человеческий мир и изменить природу человека.

Титаны осевого времени, творцы «греческого чуда» (от Гомера и Сократа до Аристотеля включительно), израильские пророки, легендарный Заратустра, Лао-цзы, Конфуций, Будда верили в преобразование глубинной сущности человеческого сознания. Эту веру они не держали под замком, как великую тайну, а открыто пропагандировали где только могли.

Но разве возможно преодолеть внутренней гармонией какофонию повседневности?

Оказалось, что иногда шанс появляется. Особенно во времена величайших бедствий, когда пробуждаются миллионы.

И все-таки трудно согласиться, что духовные процессы, в лоне которых рождались новые представления, идеи и понятия, проходили в полной изолированности друг от друга. В ту эпоху существовали торговые пути, пролегающие через Северную Индию, Персию и дальше на запад. Соответственно с запада на восток также шли караваны с товарами. Легко предположить, что с купцами путешествовали люди, далекие от коммерции, из числа тех, кому долго не сидится на одном месте. Кого во все времена называют либо духовными странниками, пилигримами, либо побродяжками, у которых ветер свистит в голове и карманах. Между тем одна исходящая от них идея не переставала удивлять случайных встречных. Они не скрывали свою убежденность в том, что не хлебом единым жив человек. Все, что утоляло любопытство, выходило за рамки того, что можно пощупать руками, привлекало этих людей настолько же сильно, как надежды на предполагаемый барыш взявших их в путешествие купцов. Ясное дело, что ехали они не за просто так, а за какую-то плату или были наняты купцами в качестве толмачей и воинов. А может быть, те их взяли с собой, рассчитывая, что за разговорами с образованными людьми время в пути пройдет незаметно.

Однако прекращу на некоторое время прибегать к гипотезам. Обращусь непосредственно к фактам.

Древняя Индия никогда не была отгорожена от окружающего мира Китайской стеной, а во времена Будды ее взаимосвязь с географически удаленными от нее странами значительно расширилась.

Обращусь по этому поводу к размышлениям профессора Александра Берзина.

Вот что пишет американский ученый: «На юге-востоке от Шакии (так он называет территорию, находящуюся под управлением отца Сиддхартхи Гаутамы. — А. С.) располагалась провинция Малла, а к востоку от Маллы — республика Вридджи со столицей в Вайшали. Республикой Вридджи управлял союз кланов, наиболее известным из которых был клан Личчхави. К югу от Вридджи и Кошалы, на другом берегу реки Ганги, располагалось могущественное царство Магадха, столицей которого была Раджагриха. К западу от Кошалы, на территории современного пакистанского Пенджаба, находилась Гандхара — провинция персидской империи Ахеменидов. В столице Гандхары, Такшашиле, располагался известнейший университет тех времен. Там происходил взаимный обмен знаниями между греческой, персидской и индийскими культурами (выделено мной. — А. С.). Город, где Сиддхартха вырос, Капилавасту, был узловой точкой Северного пути — главной торговой артерии того времени. Северный путь связывал Кошалу с Гандхарой на западе. Пролегая через регионы Шакия, Малла и республику Вридджи, он связывал Кошалу с Магадхой на юге».

И далее самое важное: «Возможно, он (Сиддхартха Гаутама. — А. С.) даже обучался в университете Такшашилы, хотя это не может быть точно установлено»[185].

Следовательно, при интенсивных торговых связях между Индией и другими странами представляется сомнительным утверждение некоторых индологов о духовной изолированности индийцев. Эта точка зрения высказывалась с начала XIX века и продолжает существовать до сих пор во многих индологических сочинениях. Она доминирует в работах английского профессора Томаса Уильяма Рис-Дэвидса, выдающегося индолога своего времени, утверждавшего, что в Индии эволюция религиозных воззрений происходила «в народе, совершенно обособленном от остального мира»[186].

К удивительным и впечатляющим открытиям профессора Александра Берзина принадлежит неприятие им широко распространенного образа Сиддхартхи Гаутамы как провинциального, ограниченного и оторванного от жизни юноши. Он настаивает на том, что будущий Будда Шакьямуни, не достигнув двадцати девяти лет, уже был хорошо знаком с культурой своего времени и немало путешествовал по Индии.

Если поворошить как следует прошлое, относящееся к шраманскому периоду, обнаружится много похожего как в социально-политическом устройстве, так и в религиозно-философских идеях Древней Индии и Древней Греции.

Действительно, обе страны не представляли собой монолитные и централизованные государства, в них не было единой и устойчивой формы власти. Так, в Северной Индии, где появился на свет Гаутама Будда, в небольших государственных образованиях существовало много всего разного: где-то была монархия, где-то олигархия, где-то тирания, где-то демократия, а где-то образовался фантастический симбиоз двух или даже трех форм правления. Такая пестрота политических одежд и их быстрая сменяемость напоминала бы забавное и любопытное зрелище, не будь в Индии столь беспощадной и кровавой борьбы за власть и ее политическое оформление.

Греция, не уступая Индии и даже превосходя ее по политическому разнообразию, также представляла собой не единое целое, а совокупность городов-полисов, но в ее гражданах присутствовала вера в величие и красоту свободного человека, чего нельзя было сказать о живущих старыми традициями индийцах.

Представления о прямых или опосредованных контактах Древней Индии и Древней Греции достаточно туманные. Ученые говорят о созвучных идеях у древних индийцев и греков, затрагивающих взаимодействие земного и посмертного миров и пребывание в них человека. О каких-либо прямых контактах между двумя культурами задолго до похода Александра Македонского в Индию они умалчивают, ссылаясь на отсутствие достоверной информации.

Некоторым из них кажутся сомнительными гипотезы о знакомстве самого Гаутамы Будды с людьми, осведомленными хотя бы в общих чертах о древнегреческой философии. В научной литературе подобные мысли существуют в виде осторожных предположений.

Хадзиме Накамура не относился к сторонникам гипотезы воздействия философской мысли Древней Греции на индийцев в шраманский период. И все же, как дотошный исследователь жизни Гаутамы Будды, он вскользь упомянул об этой проблематичной возможности в своей книге «Гаутама Будда. Биография, основанная на достоверных текстах»[187].

Как ни упорствуй, но поразительна бросающаяся в глаза схожесть духовных процессов и религиозно-философских доктрин в этих двух странах во времена Будды.

Опять возвращаться к мифологическому сознанию? И уверенным голосом объявлять, что спустившиеся с небес древнегреческие боги и богини с помощью индо-скифских племен дошли до Северной Индии, наполнили там свободой мятежные души, разожгли страсти и отправились обратно — к местам своего обиталища? А с ними в Индию пришли новые идеи? Наша безапелляционность будет тут же посрамлена. Один современный, ныне покойный, мудрец, произнеся любимый призыв, что делиться надо, обычно заканчивал его восклицанием: «Хотя всё намного сложнее!»

По своему опыту знаю: ветры перемен дуют с разных сторон и с разной силой. А еще существуют перекрестные ветры. Шумные и яростные, как появившиеся задолго до рождения Христа индийские бродячие философы-шраманы.

Во время встреч шраманов с народом Гаутама Будда обратил внимание, что люди, раскрыв от удивления рты, запоминали слова, не понимая их смысла. Когда же они шумной толпой направлялись к своим домам и хижинам, то повторяли запомнившиеся слова, словно в бреду или как заклинания. Может быть, их к этому приучили брахманы, знатоки Вед, умеющие прополаскивать в горле сочетания звуков таким образом, что невежественные слушатели от одного только этого журчания фонем впадали в транс. Он же пытался найти для каждой аудитории нужные слова, понятные образы и житейские примеры. Он предпочитал вести разговор, излагать основы своего учения на диалекте жителей той местности, где он проповедовал. Он никогда не подчеркивал перед собеседником своего превосходства, не «давил» ученостью, как представляли это спустя века, не имея в мыслях ничего дурного, некоторые последователи его учения. Формой его выступлений был диалог в форме вопросов и ответов, как в упанишадах или как у мудрецов Древней Греции.

Древние греки предложили миру две традиции в понимании судьбы человека в жизни посюсторонней и потусторонней — народную, гомеровскую и орфическую, более элитарную.

Первая традиция восходит непосредственно к легендарному древнегреческому поэту-сказителю Гомеру (VIII в. до н. э.) и его двум эпическим поэмам Илиаде и Одиссее. Вторая традиция идет от легендарного поэта и певца Орфея и связана с философскими идеями Пифагора и пифагорейцев, а также Платона и неоплатоников.

В гомеровской традиции боги, богини и люди существуют в разных мирах, как принц и нищий у Марка Твена, и иногда, случается, на короткий срок попадают на чужую территорию. Боги и богини пребывают в вечной роскоши, люди маются в отталкивающей бедности. Боги вечны, люди «краткожизненны». Люди живут слухами, подчинены судьбе, далеки от источников знаний, они марионетки в руках капризных и безнравственных богов и богинь. В гомеровском эпосе различаются душа, дух и ум. Ум бывает многохитростный, как у Одиссея, разумный, как у Телемаха, и даже неразумный, как у женихов Пенелопы. Дух есть у животных, людей и богов. Он представляет волевую часть сознания. Его посмертное бытие очень неопределенно. И наконец, душа словно разлита по всему телу. Благодаря душе оно существует и осознанно движется. По ту сторону жизни, в Аиде, Одиссей дает обещание «безжизненно веющим теням усопших»[188]. В гомеровской, народной мифологии идея о посмертном воздаянии предстает как предполагаемая возможность, а не как неумолимый нравственный закон.

Вот что пишет о духе и душе в трактовке Гомера русский писатель Викентий Викентьевич Вересаев (1867–1945):

«„Тимос“ (дух) — совокупность всех духовных свойств человека, „псюхе“ (душа) — это заключенная в человеке его тень, призрак, отлетающий после смерти человека в царство Аида, грустное подобие человека, лишенное жизненной силы, настолько лишенное, что, например, душа Патрокла, являвшаяся во сне Ахиллесу, способна выразить свою грусть от расставания с другом только писком»[189].

В гомеровской мифологии загробная жизнь намного хуже земной. Народный взгляд на этот и тот мир, бесспорно, далек от ведийских и брахманистских повествований о жизни людей, богов и о местах их обитания. Другое дело — орфическая традиция. Орфизм, мистическое учение в Древней Греции и Фракии, возник ориентировочно в VI веке до н. э., а может быть, и раньше. По крайней мере к VI веку до н. э. относят появление орфических гимнов.

К примеру, миф о поэте и певце Орфее. Сойдя в Аид за своей умершей от укусов змеи женой Эвридикой, Орфей укротил силой своего искусства трехголового пса Кербера, охраняющего выход из царства мертвых. Затем он исторг слезы у безжалостных богинь мести Эринний и растрогал дочь Деметры и Зевса Персефону, богиню плодородия и супругу Аида — бога подземного царства мертвых, которая вернула Орфею его жену. Другое дело, что певец тут же ее потерял, нарушив запрет Персефоны не оглядываться на идущую за ним Эвридику. С той поры он жил в уединении, вдали от людей. Финал его жизни печален. Орфея растерзали менады, спутницы и почитательницы Диониса, бога виноделия, производительных сил природы, вдохновения и религиозного экстаза.

Что же нового привнесла в мир идей орфическая традиция Древней Греции? Во-первых, в ней объясняется, как и при каких обстоятельствах появился на Земле человек. Оказывается, он был сотворен Зевсом из пепла титанов, сожравших его сына Диониса. Таким образом, в человеке сталкиваются в постоянном противоборстве два начала. Одно из них низшее, титаническое, связанное с телом. Оно подвержено необузданным страстям и пагубным желаниям. Другое начало, высшее, дионисийское, отождествляемое с душой. Во-вторых, душа постоянно стремится освободиться от тела. Только пройдя через нравственные испытания, она достигает этой вожделенной цели.

Обратимся к наблюдениям профессора Арсения Николаевича Чанышева (1926–2005), философа, поэта и мыслителя, автора прославившего его философского шедевра «Трактат о небытии». Вот что писал профессор:

«…в орфизме содержатся представления, сходные с древнеиндийскими взглядами о переселении душ (сансара), и вера в закон воздаяния за прошлые действия (карма); представления, обозначаемые термином „метемпсихоз“, переодушевление, которое продолжается до тех пор, пока в человеке не победит дионисийское начало и он целиком не очистится от титанического. Отсюда орфический культ. Регулярные очистительные церемонии и обряды (отказ от бобовой и мясной пищи, от убийства и от жертвоприношения животных — ведь между людьми и животными орфизм не видел принципиальной разницы: те и другие связаны переселением душ, которые, подчиняясь закону воздаяния, проходят не только через тела людей, но и через тела животных; орфик не должен был вносить в храм шерсть или быть погребенным в шерстяной одежде и т. д.). Хотя орфизм считал земную жизнь злом, орфики запрещали себе самоубийство, как не освобождающее душу от метемпсихоза, а еще более его отягощающее»[190].

И, в-третьих, благочестивая жизнь человека освобождает наконец-то душу от тела. Тело — могила души. Оно находит счастливое успокоение в беззаботном существовании на «островах блаженных».

Орфическая традиция не обходит стороной и судьбы неправедных людей в загробном мире. Древнегреческий философ Платон (427–347 гг. до н. э.), ученик Сократа (ок. 470/469–399 гг. до н. э.) и учитель Аристотеля (ок. 384–322 гг. до н. э.), сатирически описывает нечестивцев, пребывающих в Аиде в какой-то болотной жиже и занимающихся бессмысленным трудом — они носят решетом воду.

Надо сказать, что Платону были не по душе грубые религиозные обряды последователей орфизма, поэтому он их и высмеял. Он стоял на том, что души очищаются в результате победы разума над страстями, когда человек избавляется от низменных желаний и недостойных целей. Изначально благородная человеческая душа освобождается от заточения в теле путем сострадания к людям.

Духовное и культурное влияние Древней Греции на окружающий мир никто особенно не оспаривает, пока речь не заходит об Индии времен Гаутамы Будды. При вполне понятной пристрастности к своему родному, национальному не хотят замечать реального масштаба этого, ни с чем не сравнимого, воздействия эллинов на интеллектуальную жизнь народов древности. Оно сказалось, например, даже на формировании структуры священных текстов Ветхого Завета. Вот как эту точку зрения аргументируют профессора Ф. Кассюто и В. Я. Порхомовский: «Канонический текст Biblia Hebraica, установленный школой Йавне в 90 г. н. э., включает 24 книги. Процесс кодификации начался в Александрии тремя столетиями ранее с деления священного текста на три части: Тора (Закон, Пятикнижие), Пророки и Писания. В ту же эпоху в Александрии аналогичная процедура была осуществлена в отношении Илиады и Одиссеи, где также было введено деление на 24 книги. Современные 39 ветхозаветных книг составляют те же 24 книги, поскольку 12 малых пророков рассматриваются как одна книга, а также имеют место объединение других книг — книги Царств, Хроник (Паралипоменон), Ездры-Неемии и т. д. 24 книги Илиады и Одиссеи соответствуют числу букв в греческом алфавите — 24 буквы. Эти 24 канонические книги делятся на 21 прозаическую книгу и три поэтических: Псалтирь, Притчи Соломона и Книга Иова. В еврейском алфавите 22 буквы, поэтому направление заимствования не вызывает сомнения»[191].

Вся беда в том, что начиная с XIX века борьба за отечественные приоритеты отодвинула в тень очевидные заслуги Древней Греции перед общемировой культурой.

Трудно точно обозначить столетие, когда в Индии появилась и широко распространилась вера в метемпсихоз, многократное рождение живых существ, приобретающих различные телесные оболочки в бесконечном временно́м потоке. Слежение за временем и его фиксация не особенно заботили индийцев в ту пору и даже в более поздние века. Незаурядная одаренность этого народа проявилась в математике, в изобретении шахмат, в изысках вегетарианской кухни, в уникальной хореографии, совместившей пластику и повествование, в музыке, в духовных йогических практиках, в эротологии, в особых способах врачевания. Иными словами, во всем том, что относится к родовым проявлениям и потребностям человека как такового и что сопутствует его эволюции на пути к более совершенному виду.

Был ли Сиддхартха Гаутама преемником орфической традиции или эту роль взяли на себя другие из той же шраманской компании? Это не суть важно. Куда существеннее, что наметилось некоторое робкое движение к положительному знанию. К тому типу мышления, когда эмоции, мифология, фантазии утрачивают свое самодовлеющее, смыслообразующее значение и становятся не более чем украшением речи. В ту далекую пору мыслящие люди как на Западе, так и на Востоке по-настоящему взялись за ум и серьезно задумались о том, зачем и ради чего они существуют.

Годы безвременья не позволяют новым гуру расслабляться.

Роль духовных наставников прежде доставалась тем мыслителям, кто, уверенно отвергнув реальность, создавали, как им представлялось, убедительную перспективу посмертного будущего, новую картину инобытия. Эти люди были убеждены, что открыли абсолютную истину. Истину в последней инстанции. На этой вере строился и строится любой новый культ. Гаутама Будда среди этих пророков и учителей человечества белая ворона. Он ждал от своих последователей не безропотного, фанатичного принятия его учения, а глубокого понимания его метода, с помощью которого человеку удастся преобразить свой внутренний мир и окружающую жизнь. Перед нами предстает гениальный врачеватель, заглянувший в самое нутро человеческого сознания и психики и предложивший свои, доселе неизвестные рецепты снятия с человечества той порчи, которую оно наводило и до сих пор наводит на самое себя в ходе всей своей эволюции от австралопитека, человека умелого, прямоходящего, неандертальца и до человека разумного.

Часть вторая. Истоки

Глава первая. На свете все найдешь, кроме отца и матери

О том, как пращуры Сиддхартхи Гаутамы выращивали рис и наслаждались жизнью, об отце и матери Первоучителя, о странном сне, после которого появился на свет будущий Будда, о родах и смерти его матери, о знамениях и пророчествах

С этой страницы книги я придерживаюсь хронологической последовательности в описании жизни Гаутамы Шакьямуни Будды и его духовных открытий.

Имя отца Будды на языке пали — Суддходана, на языке санскрите соответственно — Шуддходана, что в переводе на русский язык означает «тот, кто одаривает рисом». В поэме Ашвагхоша «Жизнь Будды», поэта, драматурга и проповедника буддийского учения, жившего в первой половине I века н. э., объясняется, почему так назвали отца Сиддхартхи Гаутамы: «Был некто, рода знатного Икшваку,/ Что означает — Сахарный Тростник,/ Непобедимый, как река властитель,/ Царь Сакъя, чистый в умственных дарах./ И в нраве — незапятнанности цельной, Суддходана, иначе — Чистый рис»[192] (пер. К. Бальмонта).

Это поэтическое объяснение имени отца Сиддхартхи Гаутамы, сделанное через четыре века после появления первой буддийской общины. Культ Будды Шакьямуни набирал силу, мифологизировались он сам, члены его семьи и, разумеется, его род. Слухи о необыкновенном мудреце распространялись по всей Индии, сопредельным ей странам и много дальше.

В реальной жизни все было проще. Пращуры Сиддхартхи занимались возделыванием желтого риса. Дело это сложное. Рис любит влагу. Чтобы он хорошо произрастал, необходима система каналов для его орошения, а ее создание — кропотливый и тяжкий труд. Шакьи слыли людьми сообразительными и работоспособными. Они знали, что рис на заботу о нем отвечает обильным урожаем. Рис выращивали за много веков до появления шакьев. Его ели сами люди и использовали в качестве подношения богам. Так почему бы сына из богатой семьи шакьев не назвать «Тот, кто одаривает рисом»?

Обратимся снова к нашему современнику Александру Берзину — буддологу, китаисту, доктору философии Гарвардского университета. Он долгое время изучал древние буддийские тексты на языках санскрите, старотибетском, китайском и пали в различных тибетских монастырях Индии, в Библиотеке тибетских трудов и архивов в Дхарамсале (Индия, штат Химачал Прадеш). Этот городок, находящийся относительно неподалеку от озера Ривалсар, — место паломничества многочисленных буддистов и просто любознательных людей из разных стран. В нем находится резиденция Его Святейшества Далай-ламы XIV. Так вот, Александр Берзин утверждает, что отец Сиддхартхи не был царем, а «был аристократом из клана (готры. — А. С.) Готама (санскр. — Гаутама) и, возможно, занимал должность правителя в провинции Шакия»[193].

В то время республика шакьев существовала на задворках древнеиндийского общества. Ее жители вели неторопливую, захолустную жизнь.

Средоточием этой жизни был городок Капилавасту. Сейчас этот город находится на территории Непала, в его юго-западной части, неподалеку от границы с Индией. На его месте стоит современный городок Тилауракот. Вообще-то, точное место малой родины Гаутамы Будды до сих пор не подтверждено найденными артефактами. Среди некоторых исследователей жизни Первоучителя популярна гипотеза, что Капилавасту мог бы располагаться в Северной Индии на территории ныне существующей деревни Пайпрагава.

Город Вайшали (палийский вариант: Весали) был столицей одного из крупнейших государств Индии — конфедерации Вридджи, в которую входило несколько республик с выборным правлением, включая крошечную республику шакьев. Этот город расположен на северо-востоке от Капилавасту. Сиддхартха прожил в Капилавасту, в этом оазисе сравнительного спокойствия, первые 29 лет своей жизни.

Вне всякого сомнения, быть сыном правителя небольшого, но все-таки государства доставляло ему удовольствие, и он использовал все преимущества своего положения. По собственным словам Гаутамы Будды, он «был избалован, очень избалован»[194].

Правитель Шуддходана был женат на Майе или Майядэви из Девадахи, деревни клана Гаутамы; ее отец по имени Субхути принадлежал к племени шакьев, а мать к племени колиев. Она относилась, таким образом, к одной готре с Шуддходаной.

То же самое произошло и с Сиддхартхой Гаутамой — его избранницей стала двоюродная сестра по имени Яшодхара, девушка, у которой отец был из племени шакьев, а мать из племени колиев — дочь брата (может быть, единородного) его матери. Хайнц Вольфганг Шуман полагает, что Шуддходана к моменту рождения Сиддхартхи был женат одновременно на двух женщинах — Майе и ее младшей сестре Паджапати (Махападжапати, Богатая потомством). До замужества они жили в том же городке Девадахе[195]. Вообще-то, согласно обычаям шакьев им полагалась одна жена. Впрочем, случались исключения, как с полигамным браком Шуддходаны. Это якобы была награда за одержанную им победу над врагами[196].

Из этого факта вытекает вполне достоверное предположение. В те времена правители за доблесть и мужество, проявленные ими в бою или в других общегосударственного значения событиях, награждали себя не именным оружием или орденами, как это происходит в наши дни, а молодыми и красивыми женщинами. В случае военных успехов у победителей становилось все больше и больше жен и наложниц. В конце концов у многоженцев образовывалось что-то вроде гарема. Следуя примеру правителей, подобным образом поступали другие аристократы, рангом пониже. Думаю, на северо-востоке Индии молодые женщины при богатых и обладающих властью людях были показателем их богатства и могущества и в меньшей степени — объектом их сексуальной ненасытности. Вероятно, такому представлению о женщинах в роли жен и наперсниц способствовала также их относительная малочисленность в сравнении с мужчинами.

В жизни, заполненной борьбой с окружающими врагами, у правителей не было ни времени, ни сил для того, чтобы предаваться утонченным наслаждениям в кругу избранных красавиц. Однако суровая правда жизни ничуть не охладила пыл древнеиндийских сказителей, живописующих гарем Сиддхартхи Гаутамы в бытность его наследником престола. На этом закончу свое вынужденное отступление и вернусь к отцу и матери будущего Гаутамы Будды.

Мать Шуддходаны была сестрой отца девушек, ставших его женами. Следовательно, Майя и Паджапати приходились ему двоюродными сестрами.

Имя матери Будды, ее младшей сестры и имя его отца неоднократно упоминаются в относительно древних сутрах. Сам этот факт обнадеживает, что эти имена настоящие, а не выдуманные позднее.

Согласно преданию, зачатие и рождение Будды Шакьямуни произошло путем непорочного зачатия. Рассказ о таком дивном и замечательном событии передается с благоговейным трепетом, что сближает его с повествованием в Евангелиях о чудесном рождении Иисуса. Вот эта история со всеми подробностями.

Мать Сиддхартхи Гаутамы увидела во сне, как на нее спустился белый слон с шестью бивнями и вошел в ее правый бок. Слон был легким, как облако, потому-то не причинил ей вреда. Эти величественные животные воспринимаются в Индии не такими, как у нас в России или на Западе — тяжелыми и громоздкими. Индийцы их видят совершенно иначе, что находит подтверждение в древнеиндийской, средневековой и даже современной поэзии и прозе. Слоны олицетворяют легкость, изящество и красоту. Их походка грациозна и бесшумна. Есть еще другое объяснение появлению этого мифа. Перед началом сезона дождей небо в Индии заполняют светлые облака. Они быстро, легко и бесшумно скользят по небу, напоминая белых слонов как своими размерами, так и плавностью движений.

У поэта и драматурга Древней Индии Калидасы в лирической поэме «Мегхадута» («Облако-вестник») дождевые тучи превращаются в белых слонов и, низвергаясь с неба, орошают сады — чертоги якшей и якшиней, духов деревьев и гор (якшини — женская ипостась якшей)[197]. Иными словами, слоны представляют исключительный позитив.

Приснопамятный бок, из которого вышел на белый свет Сиддхартха Гаутама, — странная, но легко разгадываемая загадка, которая превратилась в «общее место» в буддийской агиографической литературе. Вошедший в него с небес Тушита бодхисаттва в облике белого слона, будущий Будда Шакьямуни, — плод сверхъестественного зачатия. Остается лишь объяснить, отчего возникают подобные смысловые несуразицы. В большинстве случаев они появляются в результате замены устойчивых символов на новые.

Как правило, новые символы — заемные, взятые со стороны. При отсутствии компетентных переводчиков они воспринимаются в бытовых своих значениях и заставляют повествователя, рассказывающего историю жизни священной персоны, напрягать фантазию и плести новые кружева, чтобы свести концы с концами. Связь правого бока Майидэви с ее зачатием и родами объясняется намного проще, чем можно предположить.

Обратимся к статье Ф. Кассюто и В. Я. Порхомовского «Библия короля Иакова: о стратегии перевода в диахронической перспективе»: «Бедро — это эвфемизм для обозначения половых органов, так же как и выражение „вышедшие из бедра“, используемое в еврейской Библии. Жест клятвы „положить руку под бедро“ — призывает в свидетели непосредственные источники жизни (…). Это можно сопоставить с известными греческими мифологемами о чудесных рождениях из бедра Зевса»[198].

В одном из преданий — Нидана-катхе, комментариях к Джатакам, древнеиндийским притчам о земных перевоплощениях Будды, эпизод непорочного зачатия обрастает многими деталями и новыми персонажами. Мизансцены, связанные с появлением Будды в мире людей, так же регламентированы, как придворный этикет, и многими деталями соответствуют божественному статусу ожидаемого события, его вселенскому масштабу.

Ожидалось полнолуние. По случаю его наступления в городе Капилавасту в конце июля предстоял большой праздник Середины Лета. Шел месяц асалха, объединяющий два месяца — июнь и июль. Майядэви за семь дней до праздника, предвещающего начало сезона дождей, приняла обет упосатхи — обет временного безбрачия, отказалась от опьяняющих и возбуждающих напитков, ходила, улыбаясь, в нарядной одежде в предвкушении предстоящих торжеств. Приготовления к празднику шли полным ходом. На седьмой день, как полагается жене правителя, она раздала щедрую милостыню — почти полмиллиона монет. Наконец, после обильного ужина, утомленная, удалилась в свои покои.

Майядэви приснился сон. Она увидела себя, словно со стороны, прилегшей на просторном ложе в роскошной опочивальне. Как только она заснула, стражи четырех сторон света (локапалы), осторожно приподняв ложе, на котором она спала, перенесли его в Гималаи. Майядэви оказалась на плоскогорье Маносила, под кроной гигантского салового дерева высотой в семь йоджан (97 километров) и шириной в шесть йоджан (83 километра). Стражи четырех сторон света, небесные правители, окружили ее. Вскоре появились их супруги. Они перенесли Майядэви к озеру Анотатта (мифическое озеро в Гималаях с водой необыкновенной чистоты. — А. С.) и погрузили в прозрачные воды. С нее сошла грязь человеческих пороков.

Преображенная и облаченная в небесные одежды, она все еще пребывала в глубоком сне. Небесные царицы умастили тело Майядэви благовониями и украсили цветами. Невдалеке сверкала гора из чистого серебра с золотым дворцом наверху. Супруги стражей четырех сторон света, небесных правителей, переместили с помощью своих мужей Майядэви с берега озера в этот дворец и повернули ее ложе изголовьем на восток. Напротив серебряной горы возвышалась гора золотая. В окрестностях золотой горы бродил бодхисаттва в облике величественного белого слона с шестью бивнями. Он подошел с севера к серебряной горе, сорвал по пути цветок белого лотоса и взобрался на гору. Окрестность огласилась его трубным ревом.

Стражи четырех сторон света покинули опочивальню, их жены остались рядом с Майядэви. Слон вошел во дворец и трижды обошел ложе жены правителя шакьев. Его открывшийся правый бок оказался напротив ее открывшегося правого бока. Они коснулись друг друга — и слон-бодхисаттва вложил лотос в ее тело, а затем растворился в ней.

Из этого повествования можно почерпнуть некоторые дельные советы, как вести себя мужу и жене, если они задумали зачать здорового ребенка. Само собой, присутствующие мифологические аксессуары остаются за пределами здравого смысла и вряд ли пробуждают в читателе и слушателе праведные мысли и добрые чувства. С повествования достаточно и того, что необычным сказочным сюжетом оно когда-то держало слушателей в напряжении: слон с шестью бивнями, две горы — серебряная и золотая, дворец из чистого золота, стражи четырех сторон света, их жены. Этот сюжет, надо полагать, в те древние времена выглядел таинственным и закрученным.

В первое утро наступившего дня полнолуния Майядэви, проснувшись, рассказала мужу о своем странном сне. Правитель шакьев без промедления созвал совет из шестидесяти четырех брахманов, известных своей ученостью и умением разгадывать сны. Он знал, чем ублажить этих серьезных мужей.

Совет проходил на лужайке сада. Вокруг благоухали цветы некоего растения под названием ладжа — его появление в рассказе полно смысла. Оно широко известно в Индии как растение, чувствительное к прикосновениям. К тому же обладает способностью передавать свою повышенную чувствительность людям. Корень ладжи также используется в качестве афродизиака.

Появление в рассказе пышных цветов растения ладжи не случайно. С одной стороны, они создавали атмосферу, пропитанную запахом цветов ладжи и стимулирующую метафизические способности брахманов, а с другой — означали незримое присутствие среди брахманов жены Шуддходаны, сон которой эти мудрецы собирались растолковать.

Брахманы расселись на пышных подушках. Им были поданы золотые и серебряные чаши, до краев наполненные молочной кашей с маслом, медом и сахаром. Им преподнесли новые одежды, а на скотном дворе их ждало целое стадо коров — щедрый дар правителя шакьев. Только после угощения и поднесенных брахманам подарков Шуддходана спросил их: «К чему бы, почтенные, этот сон?»

Трудно сказать, кто из шестидесяти четырех брахманов первым растолковал правителю шакьев сон Майядэви. Это и не важно. Все остальные с его объяснением дружно согласились. Из содержания сна выходило, что ожидается необыкновенный мальчик. В том случае, если его не позовет в путь ветер странствий, он проявит себя достойным отцом семейства и мудрым правителем. Если же покинет отчий дом и выберет жизнь бродячего монаха, он станет буддой, снимет пелену с людских глаз, и для его последователей окружающий мир предстанет в настоящем обличье — иллюзорным по своей сути. Жена правителя уже носит в своем чреве бодхисаттву. Это его последнее рождение перед окончательным освобождением из пут сансары. Только брахман закончил речь, как тут же неведомая сила сотрясла десять тысяч миров и, оторвав от них огромные куски, разметала по разным углам космического пространства.

Возникли невиданные прежде знамения. Каждое из них не укладывалось в сознании. Казалось, чудесам не будет конца.

Все десять тысяч миров озарились необъятным светом. Жажда увидеть его сияние вернула слепым зрение, глухие стали слышать, немые заговорили, распрямились горбатые, побежали наперегонки хромые. С закованных людей спали оковы, в каждом аду, присмирев, затих зловещий огонь. Угомонились алчущие пищи преты — вечно голодные духи предков. Дикие звери уже не страшились друг друга. Исцелились смертельно больные. И это было еще не все. Округа огласилась жизнерадостными звуками. Весело заржали кони, победно затрубили слоны, забили барабаны, запели струна за струной, и далеко разнеслась опьяняющая мелодия, какую никто из смертных никогда не слышал.

И это было только начало. К чудесным звукам прибавилось позвякивание колокольчиков на лодыжках женщин. Со всех сторон просветлело небо. Подул игривый и прохладный ветерок. Радостно встрепенулось все живое. Вдруг неожиданно, не по сезону, на небе появилась тучка, пролился короткий и бурный дождь. Из самых глубин земли взметнулись вверх фонтанчики ключевой воды. Замерли птицы, очарованные происходящими знамениями, остановилось течение речных вод, даже от Великого океана пошел сладостный и медвяный дух. Лотосы были везде: в садах, на деревьях, на воде. С неба лились божественные мелодии.

Все это были знаки, предупреждающие о скором появлении на свет Гаутамы Будды Шакьямуни. Они должны были убедить людей в ничтожности и относительности их житейских мерок в приложении к ожидаемому появлению великого человека. Знамения предсказывали начало нового мира и исчезновение старого, кровавого и ужасного. Исполнение всех этих радужных надежд ожидалось при одном условии — сами люди должны измениться к лучшему. Знамения были вроде трубного рева слона, идущего на сильного и закаленного в битвах врага.

В них приветствовалось скорое появление Будды, духовного проводника и учителя, знающего, как избежать искушений безнравственной жизни. У всех присутствующих создалось впечатление, что скоро благодаря этому человеку произойдет невероятное и неслыханное — слова начнут менять свой смысл. Познав ложь, люди узнают о себе правду и обнаружат в себе что-то еще, о чем даже не догадывались.

Все эти знамения — знаки радости для одних и устрашения для других — сопутствуют рождению, просветлению и уходу Гаутамы Будды в Паринирвану.

По свидетельству предания, Майядэви не только чувствовала дитя, но и прозревала его внутри себя со всеми его конечностями и органами чувств. Он напоминал ей «драгоценный берилл, чистый, благородный, восьмигранный, пронизанный синей, желтоватой, красной, белой нитью»[199].

Воображение создателей предания не останавливается только на одном этом образе. Продолжается дальнейшая сакрализация мифа. Оказывается, Гаутама Будда вообще не находился в матке своей матери, а в течение почти десяти месяцев пребывал внутри ее, словно масло в горшке. Майядэви рожает его, споткнувшись о дерево и схватившись за ветку. Вполне взрослый мальчик в буквальном смысле вываливается из ее правого бока.

Хадзиме Накамура утверждал: «Описание зачатия и сон принадлежат мифу. Исторические факты начинаются с рождения Будды»[200].

С последним утверждением японского буддолога я не соглашусь. Факты, подтверждаемые здравым смыслом, начинаются не с рождения Гаутамы Будды, а с его ухода из отчего дома.

Попытаюсь восстановить события, действительно имевшие место в жизни жены Шуддходаны накануне, во время и после ее родов.

Более двадцати лет в семье Шуддходаны ждали ребенка. Майядэви уже было за сорок, когда появилась надежда, что он наконец-то появится. Ее беременность стала долгожданным событием. Настолько долгожданным, что случившееся воспринималось как подарок богов, как невероятная радость. Майядэви сильно переходила срок родов, поэтому она упросила Шуддходану немедленно отправить ее к родным в Девадаху. Там она рассчитывала на поддержку своей матери и сестер. Существует также другое объяснение ее последнего земного путешествия — следование местному обычаю рожать первенца в доме родителей. Запрягли в повозки то ли лошадей, то ли волов и отправились в путь. Я предполагаю, что в одной из повозок находилась ее младшая сестра Паджапати. Она также была на сносях. Дорога в Девадаху была разбитой и пыльной. Тряскую езду Майядэви не выдержала. У нее отошли воды и начались схватки. Небольшой караван остановился в саловой роще около деревни Лумбини (нынешнее название Румниндаи), в 38 километрах от Девадахи. Служанки вынесли Майядэви из повозки. Вокруг не нашлось никакого укрытия — ни беседки, ни хижины. Женщины в то время рожали стоя, широко расставив ноги и ухватившись двумя руками за перекладину под потолком. Новорожденный вываливался на кусок ткани, который держали с двух сторон близкие роженице женщины.

Майядэви мертвой хваткой вцепилась в толстую ветвь дерева сала. Было раннее майское утро. Начинала разгораться заря, а полная луна все еще оставалась на небе. Спустя девять месяцев и двадцать семь дней после пророческого сна Майядэви родила мальчика[201].

А теперь снова обратимся к преданию. Согласно ему, малыш появился на свет чистым, не запачканным слизью и кровью. Два потока, холодный и горячий, пролились с неба. Падая, они смешались друг с другом и окатили с ног до головы дитя и его мать. После чего ребенок сделал семь шагов по направлению ко всем сторонам света и семь шагов назад, чтобы вернуться на прежнее место.

Миру на востоке он обещал, что будет предтечей всякой добродетели. Миру на юге — добиться признательности богов и людей. Миру на западе — стать воплощенным совершенством, добавив к этому, что родился в последний раз и положит конец круговороту своих рождений и смертей. Миру на севере поклялся преодолеть карму и тем самым возвыситься. Адскому миру внизу — одержать верх над Марой, демоном-искусителем и одарить блаженством обитателей нижних миров. Из облака учения пролить на них благодатный дождь. И, взглянув вверх, ребенок закричал: «Меня увидят все живые существа в этом чистом небе!» Там, где проходило дитя, мгновенно появлялись распустившиеся лотосы. Затем он вернулся в свое младенческое состояние, сел рядом с лотосом и тихо заплакал, как плачут не накормленные вовремя младенцы. Майядэви взяла его на руки, покачала раз-другой, и он тут же притих.

Нет ничего хуже, чем делать сказку былью. Ни к чему хорошему это не приводит. Рушатся идеалы, пропадают мечты, человек слабеет и впадает в уныние, а иногда в беспросветную тоску. Впрочем, намного страшнее фанатичный порыв во что бы то ни стало сделать быль сказкой.

Потому-то я веду повествование на грани между сказкой и былью. Ведь самой природой всем нам определено постоянно пребывать между радостью и печалью, между счастьем и горем, между правдой и ложью, между друзьями и врагами, между жизнью и смертью.

В данном случае нетрудно восстановить, что происходило дальше. Женщины приняли роды, кто-то из них перегрыз пуповину, другие ополоснули в находящемся рядом пруду новорожденного, протерли влажными платками роженицу. Возницы немедленно развернули повозки в сторону Капилавасту.

Радость Шуддходаны была омрачена. Его теряющая силы жена едва дышала, находясь в полуобморочном состоянии. У нее начался жар и участился пульс. Вероятнее всего, в ней развивался послеродовой сепсис, известный еще как родильная горячка. Условия, при которых проходили роды, явно не соответствовали даже самым примитивным санитарным требованиям.

Мать Гаутамы Будды, судя по симптомам, получила инфекционное заражение. Оно известно как гонококк — наиболее частая причина послеродовой лихорадки у первородящих. Временами ее сознание прояснялось, и, лежа, она обводила взглядом комнату, где полным ходом шли приготовления к важнейшей церемонии, которая должна была состояться на пятый день после рождения сына, — наречение новорожденного именем. За два дня до этого события Шуддходана послал за старым брахманом Ашитой Каладевелой (палийский вариант: Асита).

Ашита был домашним жрецом еще при правителе Шимхахану, отце Шуддходаны. Имя Ашита переводится как небелый, что указывает на его доарийское происхождение. Его пращуры и близкие родственники жили на юге Индии и относились к ее коренным жителям. Он давно отошел от мирской жизни, поселился отшельником в Гималаях. Пришло его время готовиться к последующему рождению. По другому преданию, Ашита относился к риши и обладал способностью перемещаться по воздуху, то есть летать. Получив послание (вероятно, воздушным путем), он немедленно прибыл с юга Индии в Капилавасту. Если верить другому преданию, он появился в сопровождении своего молодого племянника по имени Налака. Как водится в подобных случаях, старик внимательнейшим образом осмотрел тельце ребенка и опытным глазом нашел на нем знаки избранничества. Их было ни много ни мало тридцать три. Назову бросающиеся в глаза: знак колеса между бровями, на ладонях и ступнях ног, заметная выпуклость на темени, перепонки на пальцах.

Ашита сообщил Шуддходане, что его сыну никто и ничто не угрожает, что он достигнет Просветления, приведет в движение Колесо древней Дхармы и увидит чистейшее сияние нирваны. Его учение будет во благо миллионам людей — настолько широко оно распространится по миру.

Из глаз старого брахмана полились слезы, как только он закончил свою речь. На вопрос Шуддходаны, почему он заплакал, Ашита ответил, что, к великому сожалению, он не доживет до тех дней, когда сын Шуддходаны станет Буддой. И, повернувшись к племяннику Налаке, старый брахман сказал, что как только тот услышит о Будде, пусть идет к нему без промедления. В одном из преданий Ашита даже требует от Налаки, юноши из богатой семьи, чтобы он немедленно оставил мирскую жизнь и перешел в монашество. Налака прислушался к совету дяди и после окончания встречи с правителем шакьев купил себе в ближайшей лавке монашескую желтую одежду и глиняную чашу для подаяния. Через 35 лет он встретит Гаутаму Будду и станет членом его общины.

Эти пророчества очень не понравились правителю шакьев. У него были свои виды на будущее единственного наследника, и они никак не связывались с тем, что предсказал брахман Ашита.

Двумя днями позже 108 брахманов провели церемонию наречения сына Шуддходаны. Ему было дано имя Сиддхартха, что означает, как уже знает читатель, «тот, кто достигает цели». Из этого множества брахманов восемь были знамениты как толкователи знаков на теле. Шуддходана решил перепроверить пророчество Ашиты. На этот раз предсказание о будущем Сиддхартхи порадовало Шуддходану. Семь брахманов заявили в один голос, что сын правителя шакьев по своему положению превзойдет отца и станет великим государем — властителем всего мира.

Однако молодой прорицатель по имени Конданна, непонятно откуда взявшийся среди престарелых провидцев, был убежден, что знаки на теле Сиддхартхи определенно свидетельствуют о его миссии познать истину и освободить людей от страданий. Иными словами, он станет Буддой — тем же властителем мира, но придет к власти не через насилие, а благодаря своему миролюбивому учению. Царей, которые изберут его путь и возвратят мир из хаоса беззакония на путь порядка и справедливости, люди назовут чакравартинами — те, кто поворачивают колесо[202]. Спустя много лет Конданна станет одним из восьми знаменитых учеников Будды.

Услышав туманное пророчество Конданны, правитель Шуддходана, как утверждает предание, поклялся оградить жизнь своего сына от ужаса низкой повседневности высокими стенами и свирепыми стражами.

Намерение отца Сиддхартхи, как свидетельствует предание, было бессмысленным. Пророчеством, исходящим от двух человек, его сын уже с момента рождения был призван свыше к проповедческой, учительской деятельности.

Прошло еще два дня. Для Майядэви, матери Сиддхарти, эти дни оказались последними. Она умерла, не приходя в сознание. В доме Шуддходаны воцарилась тишина, прерываемая плачем двух малышей и бормотанием мантр домашним жрецом. Вторым ребенком, появившимся в доме после Сиддхартхи, был Нанда — его единокровный брат. Паджапати родила его за день до смерти старшей сестры. Предание свидетельствует о ее глубоких чувствах к Майядэви. Она передала родного сына на попечение кормилицы, а сама занялась Сиддхартхой.

Глава вторая. Детство, юность Гаутамы Будды и его малая родина

О детях Древней Индии, о их играх и увлечениях, об учебе, миропереживании и странностях Сиддхартхи Гаутамы, об олигархической республике шакьев и соседних царствах по эту сторону Гималаев, о том, чем промышляли, пробавлялись и на что надеялись люди того времени

Детские и юные годы затерялись в долгой жизни Гаутамы Будды. Кое-какие фрагментарные события тех лет мелькают в многочисленных буддийских Писаниях. Прямо скажем, чтобы обнаружить их, приходится приложить немалые усилия. Как писал поэт Владимир Маяковский, «изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды»[203].

Ученые восстановили несколько фактов частной жизни Гаутамы Будды с некоторой долей предположительности. Начну с его детства и юности, о которых практически ничего не известно.

Вот, например, вопрос — самый простой. Во что играли Сиддхартха и его сверстники? Разумеется, дети кшатриев играли в военные игры. В какие — определенно сказать трудно, но предположить что-то возможно. Вероятно, в этих играх использовались игрушечные луки, стрелы и сабельки. Став постарше, они устраивали между собой настоящие битвы, иногда в ход шли палки и кулаки. В то время уже существовало что-то вроде шахмат с расчерченной на земле условной восьмиклеточной «доской» и что-то похожее на шашки, когда на земле рисовали уже десять клеток[204].

Отец Сиддхартхи, памятуя о пророчестве брахманов Ашиты и Конданны, пытался заинтересовать старшего сына этими интеллектуальными играми. Он понимал, что они разовьют в нем стратегическое мышление. Отсутствие такого мышления у кшатрия — беда. Проиграешь любое сражение. Так, наверное, думал Шуддходана. Его сын не то чтобы избегал этих игр, но не входил, играя в них, в раж и не переживал, как остальные мальчики, когда их по разным причинам родители не выпускали из дома на улицу. Впрочем, одна забава его очень увлекала — отгадывание мыслей. Существовала в то время еще одна игра, совсем простая, не сравнимая с отгадыванием мыслей. Чертили рукой в воздухе какую-то букву. Побеждал тот, кто ее первым угадывал. Понятно, что в этой игре принимали участие те, кто был сведущ в грамоте. Вот что по этому поводу пишет Хайнц Вольфганг Шуман: «Умел ли Сиддхартха читать — точно не известно. В позднем предании, конечно же, рассказывается, что он запомнил с необыкновенной легкостью буквы, принадлежащие нескольким видам письма. Однако в Палийском каноне нет свидетельств того, что Будда владел грамотой. Тогда умение читать считалось полезным навыком, между тем для начального образования оно не было обязательным. Необходимость сохранения информации ограничивалась документами, представляющими соглашения или оповещение о чем-то важном. Они выбивались на каменной основе или вырезались на деревянной доске. Владение письмом считалось искусством, а людей, им владеющих, относили к людям редкой и нужной обществу профессии — писцам. Отношение взрослого Сиддхартхи к знанию грамоты проявляется в его заявлении, что владение письмом вряд ли понадобится монаху, сосредоточенному на том, как достичь освобождения»[205].

Вдумайтесь, однако: Первоучитель говорил не о себе, а о монахах его общины, среди которых были люди, не умеющие читать и писать. Что это, как не уважительное отношение Сиддхартхи к ним?! И не более того. Они для него были равными прочим грамотным монахам, несмотря на свою безграмотность в узком смысле этого слова. Ведь все они следовали проповедуемой Гаутамой Буддой доктрине нравственного самоусовершенствования и со слуха запоминали ее основные положения.

К тому же еще Первоучитель не хотел напоминать выходцам из варны шудр, что им не дозволено знать священные тексты. Не в правилах Гаутамы Будды было разжигать в людях страсти, вспоминая угрозы брахманов в адрес шудр: «Уши шудры, умышленно подслушивающего чтение Вед, да будут наполнены расплавленным свинцом!» Или еще похлеще: «Да будет истерзано в клочья тело его, если он станет хранить Веду в своей памяти!»[206] Ведь Первоучитель собирал вокруг себя людей не для того, чтобы они на ком-то вымещали свои обиды и сводили с кем-то счеты.

Как бы ни возмущались современники Гаутамы Будды из низших варн сословным высокомерием и хамством брахманов, но именно в их руках действительно находилось в те времена все то, что тогда считалось педагогикой.

На Сиддхартху подобные ограничительные запреты не распространялись. Из Абхинишкрамана-суты, в которой излагается история его жизни вплоть до начала его проповеднической деятельности, узнаем, что он до восьми лет ничему не обучался. Но вскоре его отец Шуддходана спохватился, и с восьми лет до двенадцати образованием его сына занимались два учителя — Вишвамитра и Кшантадэва. Индивидуальные занятия — это всегда неплохо. Ну а как использовалась его отцом-правителем школа системы гурукула, существовавшая в Древней Индии? Такие бесплатные школы располагались либо при храмах, либо под навесом на открытом воздухе, либо в специально выстроенных учительских домах. В них обучались представители высших варн. Хотя плата за обучение не взималась, ученик обязан был отблагодарить своего учителя по окончании учения. Благодарность принимала различные формы: от добровольного денежного взноса до самых дорогих подарков и дарений. Этот обычай возврата учеником долга своему наставнику назывался гуру-дакшина.

В описаниях обучения Первоучителя реальность едва проглядывает сквозь фантастические рассказы о его феноменальных познаниях. По преданиям, он был сведущ во всем, что представляло ученость в Древней Индии. Тогда по сравнению с веками последующими «ученость считалась высшим из достоинств» человека[207]. При первой встрече Сиддхартха простодушно спросил у Вишвамитры: «На каком из шестидесяти четырех языков, которые я знаю, мне предстоит обучаться письму?»[208]

Самое невероятное, что ребенок усваивал за минуты то, на что у других уходили годы. Так, по крайней мере, заявляет Ашвагхоша в своей поэме «Жизнь Будды». Неудивительно, что два его учителя не знали, чему еще они могут обучить того, кто «сам достоин быть наставником людей и богов»[209].

Возвращая авторов неправдоподобных историй на грешную землю, В. А. Кожевников резонно замечает, что определенно «в обучении какого-нибудь выдающегося знатока традиционной мудрости Сиддхартха был и проходил весь курс знаний внимательно и успешно»[210]. Другое дело, что представить, кто именно его обучал, вряд ли возможно. В большинстве случаев в семьях, подобных семье Сиддхартхи, эту важную и во всех смыслах выгодную работу выполнял домашний жрец. Попытаться понять, чему его обучали, будет также довольно затруднительно, поскольку «в источниках нет точных и достоверных данных о постановке учебного дела во времена детства Гаутамы и в ближайшую затем пору»[211]. И все-таки В. А. Кожевников, опираясь на косвенные данные, предполагает, где и чему могли обучать будущего Будду. Обычно дети, принадлежавшие к варнам брахманов и кшатриев, жили и обучались в течение какого-то времени в доме своего духовного воспитателя — гуру. Дети брахманов — с восьми лет, кшатриев — с одиннадцати-двенадцати лет. Несколько лет подряд они заучивали священные тексты и овладевали навыками, необходимыми будущим домохозяевам. Тексты заучивались при повторении за учителем слога за слогом, слова за словом, сохраняя при их произнесении правильные ударения, интонацию и тональность.

Трудовые навыки приобретались детьми и юношами в ходе работ по дому и хозяйству их наставника.

Что требовалось от «продвинутого» ученика, узнаем из учебной программы-максимум: юноша «должен знать, помнить и уметь повторять Ригведу, Яджурведу, Самаведу и Атхарваведу с прибавлением Итихасы (Пураны) и Словаря (Нигханту) (Словарь языка санскрита. — А. С.) к текстам, да некоторых разъяснений к ним. Сверх того ему предписывалось быть знакомым с философией, знать счисление, фонетику, грамматику, этимологию, метрику, некоторые обряды, астрономию и многие другие брахманские науки»[212].

Гаутама Будда входил в число основательно образованных людей. Ему не было равных в отстаивании своих взглядов. Он виртуозно использовал диалектические приемы и убедительную аргументацию в разных дискуссиях, которые он между тем считал пустой тратой времени. Постигая глубину этого человека, мы, к сожалению, точно не знаем, где и у кого он учился до двадцати девяти лет. Не знаем, но можем предположить, полагаясь на интуицию и здравый смысл.

Нельзя согласиться с тем, что Сиддхартха был ребенком не от мира сего, как об этом повествует большинство буддийских преданий. Но некоторые странности за ним наблюдались. Неожиданно Сиддхартха уединялся от своих сверстников. Он уходил в себя, глубоко в свое подсознание и часами плавал в нем, словно рыба в речной воде. Состояние, в котором он находился, напоминало каталепсию. Я думаю, что в этом случае другое название каталепсии «восковая гибкость» будет точнее. Сиддхартха без каких-либо явных усилий сохранял принятую им любую позу. Более всего он предпочитал йоговскую позу лотоса. Приняв ее, он словно окаменевал и в таком положении иногда пребывал по нескольку часов. Он интуитивно обнаружил в себе способность входить в глубокую медитацию. В отличие от классических случаев каталепсии, подобное состояние вызывалось в нем не чьим-то сторонним воздействием, а исключительно собственной волей.

Предание рассказывает об удивительном событии, в центре которого, разумеется, находится Сиддхартха Гаутама. Этот рассказ, помещенный в Нидана-катхе, неканоническом сборнике историй о жизни Шакьямуни Будды, предположительно датируется временем повсеместного обожествления образа Первоучителя.

Преданием обозначена следующая мизансцена. Отец Сиддхартхи проводит первую борозду золоченым плугом, к нему присоединяются крестьяне — и работа закипает. Народ шакьев радуется празднику и будущему урожаю. Радостный настрой создают музыканты и певцы. Флаги и знамена развеваются по ветру. Вдоль дороги разместили наспех сколоченные столы, заставленные разной едой и кувшинами с напитками. Сиддхартха, можно предположить, находится в кругу друзей. Брахманы монотонно, занудно и долго читают мантры. Среди толпы, конечно же, присутствуют его единокровный брат Нанда, а еще двоюродный брат Кимбила, а также Калудайи — сын одного из отцовских чиновников. Никто из них не знает, когда закончится эта затянувшаяся пахота, сопровождаемая ритуальным молитвенным речитативом. Сиддхартха смотрит пристально на религиозную церемонию, но затем его внимание переходит с людей на волов, которые отмахиваются хвостами от кусающих их ненасытных слепней и мух. Пикирующие на волов птицы азартно склевывают опившихся воловьей кровью насекомых. Сиддхартху поражает это зрелище. Чтение брахманами священных мантр ни в малой степени не изменяет ситуацию пожирания одними живыми существами других. Так стоило ли тратить столько сил и времени на их произнесение?!

Для того чтобы осмыслить увиденное, Сиддхартха удаляется в небольшую рощицу неподалеку от поля и устраивается под деревом джамбу в йоговской позе лотоса. Дерево это с широкими листьями и коротким изогнутым стволом еще известно как водяное яблоко из семейства миртовых (Сизигиум прозрачноплодный). Проходит еще какое-то время. Сиддхартха входит в транс и долго в нем пребывает.

Событие, конечно, само по себе неординарное, но не фантастическое. Но вовсе не в нем соль рассказа. Всех собравшихся людей, когда пахота закончилась, потрясает явление небесного порядка. Падающие на землю от деревьев тени перемещаются вслед за солнцем, меняющим свое положение на небе, за исключением тени от дерева, под которым находится ребенок Сиддхартха. Эта тень, словно нарисованная, не сдвигается даже на миллиметр с того места, где была прежде.

В Махавасту эта история дополняется событием, свидетелем которого стал Сиддхартха (в этом рассказе он уже юноша) и которая объясняет другую причину его транса.

Во время пахоты легким плугом с кремневым лемехом убиты лягушка и змея. Лягушку крестьяне подбирают, чтобы съесть, а змею выкидывают. Сам факт смерти этих двух существ настолько ужасает молодого человека, что для глубокого осознания увиденного им он входит в транс. Из буддийских сутр можно набрать немало историй, подобных только что рассказанной.

Теперь перейдем от мифологии к документальному жанру.

Случай, который описывается в одном из преданий, вполне себе обыкновенный, но в биографии Сиддхартхи он стоит как важнейший и равный в череде его четырех судьбоносных встреч: с похоронной процессией, больным проказой, старым человеком и погруженным в созерцание мудрецом. Сиддхартха, уже вполне взрослый мужчина, накануне своего ухода из дома принял участие в охоте, которая перенаправила течение его благополучной жизни. На перепаханном поле он заметил, как птицы из комьев земли выклевывают червей. Е. А. Торчинов придает этому эпизоду решающее значение и обозначает проблему, из-за решения которой Сиддхартха покинул дом и изменил долгу отца семейства. По словам ученого, сын правителя шакьев «поражается, почему одни живые существа могут жить только ценой смерти других»[213].

Как ни крути, а ведь именно эта роковая, гнетущая и навязчивая мысль овладела сознанием Сиддхартхи Гаутамы. Именно она заставила его возмутиться несправедливым ходом жизни и искать ему какую-то альтернативу, а не испытанный им якобы в 29 лет страх перед лицом трех чудовищ: старости, болезни и смерти. Даже при всем своем молодом эгоизме и нарциссизме, Сиддхартха не был настолько инфантильным и глупым, чтобы устрашиться тем, на что уже был дан ведийскими мудрецами успокаивающий ответ. Он отдался подвижничеству ради одной безумной надежды — жить не за счет непрекращающихся убийств одних живых существ другими. Сиддхартха не желал принимать закон выживания, составляющий основу эволюции на Земле, за норму жизни.

Буддийское учение — внятный и убедительный ответ на вопрос, который Сиддхартха Гаутама задал себе еще в ранней юности.

Без преувеличения можно сказать, что Сиддхартха на голову превосходил своих сверстников. Его отличие от остальных детей проявлялось, например, во врожденной наблюдательности. Потому-то ему было под силу увидеть и понять многое, на что большинство людей не обращают внимания. В обыкновенных вещах он обнаруживал общие закономерности, присущие развитию и выживанию всех земных существ. Что людям представлялось естественным, само собой разумеющимся и потому-то нормальным, его приводило в недоумение и смятение. Ощущение несправедливости и трагичности жизни обнаружилось в нем, я думаю, уже в детские годы. Это был редкий случай появления в ребенке чувства несогласия с привычным ходом земной жизни.

Неприятие Сиддхартхой зла, разумеется, не означает, что он осознал в детские годы тщетность и безысходность своего бытия. Но с какого-то возраста он постепенно пришел к пониманию, что люди совершают неподобающие их божественной природе поступки и сознательно одурманивают себя натужными радостью и весельем. Погружаясь в состояние искусственного забытья, они черпают силы, необходимые для того, чтобы продолжать зачем-то жить дальше. Но это не та настоящая и осмысленная жизнь, как был убежден Сиддхартха, которая приводит человека к его последнему триумфу — окончательному выпадению из круга перерождений. А какой жизнью необходимо жить, чтобы достичь этой цели, толком не знали ни Сиддхартха, ни его близкие.

Чуть-чуть приземлю описание времяпрепровождения Сиддхартхи-подростка. Напомню, что он был сыном правителя республики шакьев и рассматривался отцом в качестве своего преемника. Следовательно, Шуддходана готовил старшего сына к власти с детских лет. На практике это означало двойное присутствие Сиддхартхи с определенного возраста в суде при разборе гражданских и уголовных дел, а также на заседаниях Совета республики. Заседания того и другого проходили под председательством его отца. Нетрудно представить, сколько шокирующего для глаз и ушей молодого человека он увидел и услышал на этих заседаниях. Ведь все, что на них рассматривалось, обсуждалось и осуждалось, относилось к повседневной жизни людей. Уже один этот факт красноречиво опровергает утверждение буддийского предания о долгой искусственной изоляции сына правителя шакьев.

Вместе с тем приобретенный Сиддхартхой жизненный опыт ничуть не повлиял на его обостренную чувствительность и склонность «пофилософствовать» на разные темы. Эти две особенности его натуры настораживали Шуддходану, воспринимались им как недопустимые для будущего правителя проявления слабости и безволия. Отец Сиддхартхи полагал, что для укрощения людей необходимо устрашающее принуждение. Он непоколебимо верил, что это была его дхарма, его кармическая обязанность. Достаточно было оглянуться вокруг, чтобы понять: одна болтовня о высоких материях ни к чему хорошему не приводит. Именно насилие сохраняло в обществе спокойствие и порядок. Уверенность отца в своей правоте подтверждалась его жизненным опытом, а не логическими умозаключениями.

Сиддхартхе такая позиция представлялась неприемлемой, не способной решить противоречия жизни по существу.

«Пустые» разговоры сына Шуддходана еще как-то пережил, но не стерпел его безразличия к выработке в себе профессиональных навыков воина. Сиддхартха должен был вывернуть себя наизнанку, но научиться лихо скакать на коне, управлять колесницей, виртуозно владеть мечом, метко стрелять из лука, отлавливать и дрессировать слонов. Слоны в то время представляли грозное оружие. Как это ни покажется странным, Сиддхартха легко и непринужденно выполнил пожелание отца и в совершенстве овладел военным искусством. По крайней мере так утверждает предание.

Республика шакьев занимала несколько заболоченных равнин у южных подножий Гималаев, так называемых гималайских тераев. На западе ее граница пролегала по среднему течению реки Рапти — левого притока реки Карнали. В свою очередь река Карнали втекает в Гангу. Эта полноводная река с мощными летними паводками берет начало в Малых Гималаях, а точнее, в северных отрогах Сиваликского, или Шиваликского, горного хребта (на языке хинди Шивалик буквально — «Принадлежащее Шиве»). С востока и юга малую родину Сиддхартхи Гаутамы опоясывает с горными перекатами священная для буддистов река Рохини. Она разделяла земли родов шакьев и колиев.

Китайский буддийский паломник VII века н. э. Сюань Цзань писал: «Земля в этой стране жирная и плодородная, посевы и жатвы происходят в правильные промежутки времени, нравы жителей кротки и дружелюбны»[214].

С восточной стороны Капилавасту восходило солнце, стремительно заливавшее поля успокаивающим светом. За полями начинался глухой лес — территория темнокожих охотников, которыми шакьи пугали детей.

На севере, на расстоянии более 60 километров от Капилавасту возвышается зубчатая горная гряда. Дойти пешком до этой гряды не так-то просто. Мало кто отважится пересечь заболоченную местность с зарослями камыша и притаившимися змеями, а затем войти в джунгли с тиграми, слонами и носорогами. А кто рискнет, тот должен рассчитывать на свою храбрость, умение дать отпор хищникам, на зоркие глаза и слепую удачу. Бывалым людям, как известно, все нипочем, им сам черт не брат. Ни хищные звери, ни змеи, ни тропическая лихорадка. Им всегда везет, и они достигают намеченной цели.

Какое счастье оказаться в Гималаях и почувствовать, как они свободны, независимы и бесстрастны! Без этих гор не было бы Гаутамы Будды. Уже своим величественным видом и сверхъестественной, запредельной красотой они заботливо выпестовали его мораль одинокого путника. Ту, высшую мораль, которая не ужилась с родовой, групповой моралью — ханжеской и зажатой сословными предрассудками.

Я представляю, как Сиддхартха Гаутама вспоминал эти великие горы. Туман, густея, погружал в себя влажную и кишащую змеями землю, словно на время изымал ее из ландшафтной панорамы. Он закрывал глаза, и в его сознании возникали рельефно выделяющиеся на горизонте неровные и заостренные всплески далекой гряды. А уже за ней появлялись самые высокие в мире горные вершины, подпирающие небо своими сверкающими на солнце снежными шапками.

Когда наступил момент прозрения, он, вдохновленный Гималаями, не пошел, однако, по речным долинам и распадкам навстречу белому безмолвию, а устремился в противоположную сторону, на юго-восток, где по лесным чащобам и тайным схронам прятались несчастные, обозленные и обреченные на скорую смерть люди. Это путешествие ожидало впереди Сиддхартху Гаутаму.

Информация о размерах олигархической республики шакьев противоречивая. По одним источникам, шакьи владели крошечной территорией — всего-то около 28 квадратных километров. С этим утверждением почти соглашался Герман Ольденберг. Он полагал, что область общего проживания племен шакьев, колиев, личчхавов и других в ширину была чуть больше и составляла 48 километров. На ней шакьям принадлежало совсем немного земли[215].

По другим источникам — ее размеры были несоизмеримо больше. Паломник Сюань Цзань писал о территории, окружность которой составляла 1800 километров. На ней располагалось десять городов. Помимо Капилавасту это Катума, Самагама, Кхомадусса, Метарупа (Улампа), Нагарака, Саккара, Силавати и Ведханна. К владениям колиев в ранних буддийских источниках относят следующие поселения: Девадаха, Халиддавасана, Каккарапатта, Кунди, Рамагама, Саджджанела, Сапуга и Уттара[216].

Хайнц Вольфганг Шуман предполагает, что каждый из этих городов группировал вокруг себя какое-то количество деревень и был типичным райцентром с развитой торговлей, рынком и амбарами[217].

По свидетельству Сюань Цзаня, Капилавасту был опоясан семикилометровой крепостной кирпичной стеной. Население республики, по подсчетам Сюань Цзаня, составляло 180 тысяч человек. Из них 140 тысяч проживало в городах, а 40 тысяч — в деревнях[218].

Судя по всему, расширение и укрепление города Капилавасту, стремительный рост населения провинции обозначились значительно позднее. В ту эпоху, когда буддизм в государственном статусе уже просуществовал два-три-четыре века. Что касается IV века до н. э., большинство населения республики шакьев жило в глинобитных домах и хижинах из бамбука и тростника[219].

Приведу реконструкцию города, предложенную Хайнцем Вольфгангом Шуманом в его книге «Исторический Будда». Капилавасту был разделен на две части — нижнюю и верхнюю. Нижнюю часть города занимали люди скромного достатка, верхнюю — люди состоятельные и очень богатые. Везде все дома стояли на столбах. Для выбора подобного типа строений существовали веские причины. В сезон дождей жилища могли быть смыты водными потоками. В то время большую опасность для людей представляли крысы, змеи и скорпионы. В поисках новых прибежищ они из своих затопленных нор разбегались и расползались в разные стороны.

Дом Шуддходаны внешне резко выделялся из всех строений Капилавасту. Он был многоэтажный, построенный, вероятно, из кирпича. Его окружал низкий земляной вал. Неподалеку от дома находился пруд с голубыми, красными и белыми лотосами. Домочадцы Шуддходаны в течение трех сезонов меняли место для сна. Летом спали на отгороженной верхней террасе, то есть на крыше. Зимой — на среднем этаже, где стояла печь. В сезон дождей перебирались в самую безопасную часть дома — на последний этаж, под крышу. Туда-то ядовитые существа вряд ли доберутся. К тому же под звук дождя, как все знают, быстро засыпаешь и видишь хорошие сны[220].

Какое-то время республика шакьев сохраняла свою самостоятельность. Вместе с тем в VI веке до н. э., задолго до рождения Сиддхартхи Гаутамы, она попала в зависимость от сильного государства Кошала. Территория Кошалы располагалась к северу от среднего течения реки Ганги, захватив часть нынешнего штата Уттар-Прадеш и юго-западный Непал. Столицей Кошалы в то время был город Шравасти (палийский вариант: Саваттхи), один из шести крупнейших индийских городов того времени. Бо́льшую часть своей монашеской жизни Будда Шакьямуни провел именно в нем. Александр Каннингем месторасположение города Шравасти связывал с современным городом Сахет-Махет, разместившимся по берегам реки Рапти. Таковы границы «малой» и «большой» родины Сиддхартхи Гаутамы.

Самым утомительным и малоприятным делом для отца Сиддхартхи, Шуддходаны, был сбор для царя Кошалы с крестьян и ремесленников налогов, размеры которых не были постоянными. Каждый год они менялись в сторону увеличения. Крестьяне еще не привыкли к деньгам, налоги платили частью собранного ими урожая. Они использовали рис в качестве основного средства платежа. Вскоре было объявлено, что вся земля принадлежит царю Кошалы, и пришлось платить дополнительный налог за ее аренду. Бартер исчерпал себя, как только появилось общественное разделение труда. Через какое-то время деньги стали служить мерилом стоимости всех товаров и услуг. Собственных отчеканенных в большом количестве денег тогда в Индии не существовало. В ходу были раковины каури, но их рассматривали как монеты среднего номинала. В роли крупных денег выступали золотые и серебряные украшения, а также квадратные кусочки серебра, бронзы и меди. Крупной по номиналу денежной единицей считалась кахапана. За двенадцать кахапан можно было купить корову. Кахапана, в свою очередь, разделялась на четыре пада или двадцать масака. Вскоре эти кусочки металла обзавелись клеймами, гарантирующими их стоимостный эквивалент. Так появились первые банкиры, они же одновременно и ростовщики[221].

И вот еще на что обращают внимание известные ученые-экономисты профессора Петр Михайлович Леоненко и Петр Иванович Юхименко: «Индийские купцы, профессия которых считалась в обществе одной из престижнейших, всегда продавали больше своих товаров, чем покупали чужих. Именно благодаря положительному торговому балансу индийские раджи, вельможи, купцы на протяжении столетий накопили огромные богатства. Они были основными кредиторами и ростовщиками»[222].

Время от времени Шуддходана посылал царю Кошалы во дворец в Шравасти разные дорогие подарки. Это делалось исключительно в знак преданности. Для того, чтобы царь Кошалы убедился: шакьи будут биться с его врагами, не щадя живота своего. Для царя, взявшего под свой контроль республику племени шакьев, верить подобным заверениям было бы непростительно.

На шакьев возлагались общественные работы: строительство дорог, караван-сараев, хранилищ для воды, укрепление дамб, рытье колодцев, возведение садов и много чего другого. К тому же они постоянно расчищали джунгли и занимались осушением болот, расширяя тем самым посевные площади. Шакьи выращивали помимо риса пшеницу, бобовые, ячмень.

Животноводство получило на севере Индии грандиозное развитие. Существовали стада из десятков тысяч голов крупного рогатого скота — коров и буйволов. Это «объяснялось не только тем, что молочные продукты стали основными, но и необходимостью иметь достаточно ломовой силы для многоразовой обработки почвы, переплетенной корнями лиан (в индийский плуг запрягали до шести буйволов)»[223].

Отец Сиддхартхи обладал дипломатическими способностями. Они пригождались ему, чтобы достойно и по-умному защитить интересы своих сограждан и в случае всяких неприятных неожиданностей уметь избежать гнева сюзерена. Покровительство царя Кошалы дорогого стоило. Для того чтобы волки были сыты и овцы целы, правителю шакьев приходилось постоянно хитрить, врать и изворачиваться.

Шуддходане удавалась политика «доброго соседства» с такими же маленькими государствами, как его собственное. Он умел договариваться, добиваться решений, которые устраивали бы всех. В переговорах о распределении воды из реки на поля, об использовании горных пастбищ для скота он всегда исходил из принципа разумного компромисса. В его обязанности также входило осуществление правосудия в республике. Функции полицейских в то время выполняли не лучшие представители племени шакьев. Они пользовались в народе дурной славой из-за присущей им грубости, самоуправства и продажности. Их узнавали по особому стилю постриженных волос[224].

Шуддходана занимался как гражданскими, так и уголовными делами. Дела готовили к суду специальные чиновники, о которых мало что известно. По-видимому, у шакьев существовало что-то вроде гражданского и уголовного кодексов. Для защиты обвиняемых привлекались адвокаты и представители некоего Совета защиты. В общем, презумпция невиновности на родине Гаутамы Будды соблюдалась в полной мере. Апелляции осужденных рассматривались в Шравасти царскими вельможами. Правитель шакьев не мог вынести смертный приговор. Это была прерогатива царя Кошалы[225].

Сиддхартха любил предутреннюю и предвечернюю тишину. Любил наблюдать, сидя на веранде родительского дома, как через Капилавасту шли на северо-запад один за другим купеческие караваны. По укрепленной камнями дороге медленно тащились громоздкие повозки, запряженные несколькими волами. Чего только не было в этих широких, крепко сбитых колымагах! Мечи из индийской стали — излюбленное оружие персидской знати, редчайшие самоцветы, виртуозные поделки из слоновой кости, разных фасонов и размеров цветастые шали и накидки для мужчин и женщин, сотканные из шерсти яков и тончайшей хлопковой нити, золототканая индийская парча, кованые щиты и домашняя утварь на все случаи жизни. Особенно были хороши недорогие фаянсовые и стеклянные чашки и плошки. Центрами ткацкого дела были города Варанаси, Матхура, Уджайн[226]. Караваны шли из Шравасти, столицы Северной Кошалы (Уттара-Косала), на запад через Капилавасту. А другие караваны шли навстречу с северо-запада на юго-восток, редко останавливаясь в его городе, по направлению к таким же карликовым государствам, как земля шакьев, входившим в конфедерацию Вридджи с выборной формой правления вместе с другими клановыми сообществами маллов, кушинагаров, павов, личчхавов. Владения личчхавов были самыми значительными по сравнению с остальными.

Он продолжал фантазировать, как с купцами едет на юго-восток, добирается до Ганги, пересаживается в большую лодку и плывет до крепости Паталипутра, а оттуда было рукой подать до Раджагрихи, столицы Магадхи, окруженной пятью холмами, как могучими стражами. Эти холмы возвышались посреди совершенно плоской равнины и образовывали кольцо, в одном месте, словно нарочно, изогнутое наружу. Внутри этого кольца была та же неестественно плоская земля, покрытая, как щетиной, колючим и почти высохшим кустарником. Из этого земляного кольца существовало два выхода — северный и южный. Казалось, сама природа постаралась создать для человека неприступную крепость. Человек понял ее намек и вскоре построил настоящую цитадель, окруженную длинной и высокой стеной из грубо обтесанных камней. Так появилась столица могущественного государства на северо-востоке Индии.

Сиддхартха Гаутама представлял, как он, пожив день-другой в Раджагрихе, продолжит путь в лодке, напоминавшей ему детскую люльку, дальше на восток — в граничащую с Магадхой страну Анга со столицей Чампа. Чампа располагалась на правом берегу Ганги. А может быть, он передумает и пойдет иным путем еще дальше.

Вайшали, Паталипутра, Раджагриха, Чампа были, как ему рассказывали, знаменитыми речными портами, в которых стояло на привязи большое количество вместительных лодок. Сев в них, можно было добраться куда угодно. Ближайшими сказочными городами, как его уверяли купцы, если плыть вверх по Ганге, были Каши (нынешний Варанаси) и Прайяг (нынешний Аллахабад). С реками были, правда, проблемы. Большая часть их была непригодна для навигации, а самые полноводные в жаркие месяцы мелели и становились несудоходными[227].

Многие пути вели к неизвестной ему жизни, о которой Сиддхартха Гаутама много слышал от чужих людей, но сам ее еще не видел. Мир для него заканчивался долиной, в которой жила его семья.

Как-то Сиддхартха открылся отцу и рассказал ему о своей мечте вволю попутешествовать. Отец рассмеялся и сказал: «Только этого мне не хватало. Бродяг в нашем роду не было и не будет. Мы землевладельцы из кшатриев, а не пастухи и не купцы, чтобы уходить далеко от родного дома. И уж никогда шакьи не были бездомными паривраджаками!»[228]

В царствах Магадха и Кошала государственная власть была крепкой и действенной. Она не шла ни в какое сравнение с неустойчивым правлением, существующим в сопредельных княжествах и республиках. Невозможно добиться порядка там, где среди правящей верхушки заговоры сменяются распрями, а власть переходит из рук в руки людей случайных и корыстолюбивых. Они боролись за свержение тех, кто наверху, не ради благоденствия сограждан, а исключительно для того, чтобы самим прийти на место прежних правителей и обеспечить интересы своего небольшого клана. Монархическое правление в Магадхе и Кошале, опиравшееся на развитую бюрократическую структуру, состоявшее из преданных царю чиновников и военных, исключало саму возможность преобладания клановых интересов над государственными.

Опираясь на обученное войско, правитель имел под рукой надежную и мощную силу, которая была способна по его желанию расширить границы царства за счет захвата чужих территорий и сохранять порядок и спокойствие в уже существующих владениях. Ко всему прочему, эта сила обеспечивала безопасность торговых путей, как старых, так и новых, в чем, разумеется, были крайне заинтересованы торговцы и купцы, увеличивающие своей деятельностью не только личное благосостояние, но и экономическое могущество защищающей их монархии. Казалось, что Северная Индия находится на вершине благополучия и процветания. С точки зрения наиболее преуспевающих людей, жизнь в Магадхе и Кошале была — лучше не представишь. Что до большинства остальных, она слишком дурно пахла, подминала под себя и беспощадно топтала тех, у кого были еще дедовские представления о морали и чести или не хватало сил и возможностей для жесткой борьбы за выживание. Все, что незыблемо существовало еще вчера: патриархальный семейный уклад, культ порядочности, уважительное отношение к старикам и образованным людям — исчезло неизвестно куда, а на смену пришли такие условия жизни и установления, от которых трещала голова, а от отчаяния и бессилия что-либо изменить подгибались колени[229].

Вернемся к отцу Гаутамы Будды. Как долго он оставался у власти — знаем приблизительно. По крайней мере, согласно преданию, он еще управлял шакьями, когда Сиддхартха в возрасте тридцати шести лет посетил родное гнездо в сопровождении своих последователей — через семь лет после ухода. Была ли налажена до этого важного события какая-нибудь связь между отцом и сыном? В самом начале после его ухода из дома, думаю, да, была налажена. Что же касается дальнейших отношений между ними, Шуддходана воспринимал сына как предводителя бродячих побирушек, который порочил их готру в глазах сородичей. Как отец относился к его растущей известности? На последний вопрос отвечу определенно: до какого-то времени без малейшего восторга и даже с раздражением. Для Шуддходаны его сын был бунтарем, а правители не любят сотрясателей устоев, даже если это их собственные дети.

Столь долгое пребывание Шуддходаны у власти говорит о доверии к нему царя Кошалы. В случае даже нейтрального отношения сюзерена республики шакьев к ее правителю он был бы давно переизбран из-за преклонного возраста[230]. Вот почему его предательство царствующего дома Кошалы было воспринято находящимся на троне кошальским царем как неожиданное вероломство и сурово наказано. Но не буду забегать вперед. Всему свое время.

Правитель шакьев избирался на определенный срок. Те, кто жил тогда, понимали, что с царем Кошалы ни в какие конфликты лучше не входить — лишишься головы или, того хуже, будешь затоптан слоном. Однако царь Кошалы был незамысловат и прямодушен. Этой простоватостью однажды воспользовался правитель шакьев в ущерб своему сюзерену.

Для самого Шуддходаны прочное положение у кормила власти открывало возможность сделать эту власть наследственной. Сиддхартха, с его умом и темпераментом, как нельзя лучше соответствовал роли нового правителя шакьев. Ведь Шуддходана правил в республике практически единолично, лишь формально привлекая к принятию решений уважаемых кшатриев, в основном относящихся к его готре. Они составляли Совет республики.

Глава третья. Священный союз, прививающий дикарям добродетель

Размышления о таинственных женщинах по имени Бхаддакачана, Гопи, Рахуламата, Яшовати и Яшодхара, рассуждения об идеальной индийской жене, рассказ о рыцарском турнире и последующей за ним женитьбе Сиддхартхи Гаутамы, а также о его взглядах на брак, изложенные режиссером Бернардо Бертолуччи в фильме «Последнее танго в Париже»

Будет явным преувеличением полагать, что личность молодого Сиддхартхи Гаутамы была соткана из противоречий, хотя склонность к созерцанию и уживалась в нем с достаточно веселым образом жизни. В этом нет ничего странного. Он не пренебрегал приятным времяпрепровождением, немалое место в котором занимали охота и женщины. Кем-то из шакьев его жизнь вертопраха осуждалась. Сородичей больше всего беспокоила мысль: а вдруг завтра война? Как бы с таким легкомысленным вождем не пропасть! Больше всех, разумеется, роптали старики, заявляя, что из сластолюбцев не выходят хорошие полководцы. При всем уважении к преклонному возрасту этих людей, с их заявлением трудно согласиться. Примеры великих персидских царей и грека Александра Македонского, которого вскоре узнает Индия, полностью опровергают стариковские домыслы. К тому же не стоит выдвигать одни и те же требования к любознательному и красивому юноше и мудрому старцу, особенно если он истощен постоянной аскезой. Умудренный опытом старец не размышляет о том, как ему распорядиться даром жизни. В его раздумьях какие-либо дилеммы отсутствуют. Он уже давно и окончательно определился в своих пристрастиях.

Юный Сиддхартха любил уединение, чтобы найти самого себя, понять, как ему дальше жить.

В то же время он тянулся к людям и общался с ними. Среди его собеседников и приятелей, как известно из сутр, были люди разных профессий из простого народа. По молодости Сиддхартха не чурался и плотских радостей. Путем проб и ошибок он искал собственный путь. Ведь для того, чтобы в чем-то разочароваться, необходимо это что-то сначала узнать и полюбить или к нему пристраститься. Вспомним, например, бодхисаттв. Об этих существах я не раз упоминал в этой книге. По традиции Сиддхартха Гаутама перед тем, как в последний раз появиться на Земле, был одним из них. До окончательного Пробуждения и овладения мудростью в прежних жизнях эти бодхисаттвы, при всем их сострадании к живым существам, предавались иногда такому разгулу, что лучше об этом не вспоминать и как-то неудобно рассказывать. Все эти вспышки разнузданности плоти списывались авторами преданий, как правило, на предыдущие их рождения. Камасутра, надо полагать, появилась в Индии не на пустом месте. К извиняющим обстоятельствам распутной жизни бодхисаттв можно отнести их близкое соседство на небесах с ведийскими богами, которые, как уже узнал читатель, в своем вожделении часто выходили за рамки приличий. Не случайно ведь для Сиддхартхи следующим жизненным этапом стала жизнь аскета.

Пришло время женить витающего в облаках и увлекающегося сомнительными женщинами наследника Шуддходаны. И матримониальными узами укротить строптивого и разгульного юношу. Сиддхартха то слонялся у хижин отшельников, то наигрывал городской гетере томный мотив на бансури — флейте из пологого стебля бамбука. Его дядя Дронодана, младший брат Шуддходаны, поддержал намерение брата женить племянника.

Как только попадаем в пространство личной жизни Сиддхартхи Гаутамы, начинаем спотыкаться на каждом шагу. Неудобства начинаются с того, как действительно звали жену Сиддхартхи. В буддийских Писаниях ее называют по-разному. В Нидана-катхе — Рахуламата (мать Рахулы — сына Сиддхартхи), в Буддхавамше — Бхаддакачча или Бхаддакачана. Так обозначали людей, обладающих сверхъестественными способностями. В Махавансе и в комментариях к Ангуттара-Никае ее представляют двоюродной сестрой Гаутамы Будды и родной сестрой Дэвадатты, его злейшего врага. Однако в Махавасту весь ход повествования опровергает это предположение. В ней рассказывается, что Дэвадатта безуспешно сватался к Бхаддакачче, поэтому быть ее братом он не мог. В других преданиях его, однако, называют братом будущей жены Сиддхартхи Гаутамы. В этом случае он приходится Первоучителю шурином.

В Лалита-вистаре жену Сиддхартхи называют Гопа или Яшовати, а в китайских переводах старых санскритских рукописей — Гопи, в Махавасту и Буддхачарите — Яшодхара. Из всех этих имен самая распространенная версия — Рахуламата, мать Рахулы. Во многих Писаниях ее относят к его двоюродной сестре по материнской линии. В те времена среди шакьев были обычными браки между двоюродными братьями и сестрами.

В этой книге я следую распространенной русской традиции называть жену Гаутамы Будды именем Яшодхара. На мой взгляд, это имя более всех других подходит жене Первоучителя. В переводе с языка санскрита оно означает носительница славы.

Мы не располагаем обобщающей и внятной информацией о рождении и происхождении жены Первоучителя. Сообщается только (и то в нескольких преданиях), что Сиддхартха и Рахуламата, она же Яшодхара, были одногодками и поженились в 16 лет. Есть упоминание, что жена Будды достигла состояния архата и умерла в 78 лет, за два года до его Паринирваны. Ничего не сообщается о совместной жизни Сиддхартхи и его жены, тем более — о их отношениях. Тайна сия велика есть.

В нескольких Писаниях ее называют главной женой Первоучителя, предполагая, что у него были еще и другие жены. Может быть, даже больше трех. Многоженство в Древней Индии не поощрялось и в то же время не возбранялось. Законы даже шли дальше в расширении мужских прав. Муж при желании мог продать свою жену другому мужчине и даже разрешить ей подрабатывать проституцией, если ему это было выгодно. В случае измены мужу жену наказывали смертной казнью.

Страшная судьба была уготована вдове. Ей предстояло взойти на погребальный костер мужа. Если ей удавалось избежать сожжения заживо, ее ждала суровая жизнь в доме родственников усопшего. Ее единственной едой становились цветы, коренья и плоды. Ей не разрешали появляться на любых празднествах и вслух произносить имя усопшего мужа.

Представьте, каково было Сиддхартхе думать о женитьбе, зная, какая судьба ждет его избранницу в будущем. И все-таки он женился.

Присутствие жены в жизни Гаутамы Будды — досадное недоразумение, с которым столкнулись авторы его биографий. Каждый из этих сказителей выкручивался как мог, то есть насколько ему позволяло это делать его воображение и умение объяснить труднообъяснимое. Получалось сбивчиво и сумбурно.

Не то чтобы Сиддхартха, немало погуляв, стал женоненавистником или, по крайней мере, понял непостоянство женского ума и эмоциональный склад женского характера. Причина его недоброжелательного отношения к браку, я думаю, была социально-психологической. Его приводили в замешательство своей неоправданной жестокостью древнеиндийские законы в отношении женщин.

Не лучше обстоят дела с описаниями в преданиях беспутных годов Сиддхартхи в окружении тысяч танцовщиц. В созданных эротических картинах чувствуются явный перебор и полная оторванность от действительности. Превращение гениального мыслителя в литературный персонаж из «Тысячи и одной ночи» — вот что это такое, по-другому не определишь.

Не получилось убедительным и описание его семейной жизни. Оказалось, что описывать нечего, когда речь заходит о тринадцати годах пребывания Сиддхартхи в роли домохозяина — со дня его свадьбы и до ухода из дома. Да и что бы ни живописали эти древние летописцы, трудно им верить, когда в памяти звучат слова Гаутамы Будды: «Тесна жизнь в доме, в этом месте нечистоты; свобода вне дома»[231]. Рассматривать нечистоты, живя среди них, и не дышать воздухом свободы — совсем не в духе его позитивного учения.

Однако не стоит предаваться сомнениям, была ли в действительности у него жена. На беду авторов преданий, эта женщина определенно существовала. Не будь ее, не пришлось бы им мудрить, создавать разные версии и путаться в деталях. Хотя для последователей Гаутамы Будды лучше бы ее не было вовсе. При культе строгого целомудрия среди буддийских монахов жена как-то не вписывается в биографию Первоучителя. Тем более его прежнее многоженство явно не украшает его в глазах последователей. А вдруг упомянутые в буддийских текстах различные имена его жены принадлежат женщинам, которые составляли его гарем? По крайней мере профессор Хадзиме Накамура выдвигает такое предположение[232].

Несколько выше я говорил о немудреной жизни в Капилавасту. Какое место в нем занимала и как себя должна была вести жена индийского аристократа вроде Сиддхартхи Гаутамы? Ее призванием было оставаться его тенью. Такая женщина, кроткая и скромная, олицетворяла всевозможные добродетели. Конечно, и тогда были исключительно дерзкие женские натуры, державшие супругов в постоянном напряжении и взявшие их под свой каблук. Учитывая индийскую специфику, точнее будет сказать — под свою сандалию.

Жена Сиддхартхи к ним не относилась. Она принадлежала к подавляющему послушному большинству индийских женщин, которым полагалось быть «терпеливыми, чистыми, целомудренными». Видела свое главное предназначение в рождении и воспитании детей. Однако детей у нее долгое время не было.

Будь Яшодхара другой, вспыльчивой, вздорной и коварной, желание ее мужа удалиться от мира сего так бы и оставалось долгое время только одним его желанием.

Как тогда возрадовались бы авторы буддийских текстов, как они закрутили бы сюжеты, выстраивая их движение на ее демонических происках. Мать Рахулы встала бы в их сочинениях в один ряд со злодейской фигурой двоюродного брата Гаутамы Будды — Дэвадаттой. Но ничего подобного не произошло и не могло произойти. Жена Сиддхартхи Гаутамы была порядочной и любящей своего мужа женщиной. Она пережила его уход как трагедию, но не как крах всей своей жизни. Ведь у нее оставался их сын — Рахула. Для него он был помехой, для нее — опорой и надеждой. Значительно позднее она поймет, почему он променял ауру ее обожания и тепло семьи на одиночество и бедность нищенствующего монаха.

Среди множества людей, писавших о Гаутаме Будде и его жене, мало кто обращал внимание на их чувства друг к другу. В старых Писаниях Яшодхара для него жена поневоле. Он женился, потому что для этого шага подошло время. Невесту ему подыскал отец. Ее выбрали, следуя обычаю шакьев — жениться на равных, то есть на своих близких родственницах.

В более новых текстах повествуется о царевиче, наследнике престола, избалованном отцом и теткой, который побеждает в честном рыцарском турнире других царевичей и получает в жены Яшодхару. В этой версии его женитьбы крошечное государство шакьев предстает имперской державой. Теперь превращение практически первого лица империи в аскета и нищего, происшедшее по его собственной воле, выглядит как событие мирового масштаба.

А ведь такое описание внезапного преображения жизни Сиддхартхи Гаутамы в художественном и историческом смысле выглядит предельно точно. Что, собственно, произошло в дальнейшем? Гаутама Будда, если смотреть на вещи в перспективе будущего и серьезно, сделал правильный шаг, приведший его к многовековой власти, о которой даже не мог мечтать любой великий монарх. Он оказался основателем духовной империи буддистов с населением почти в миллиард человек и до сих пор стоит во главе ее.

Жена Сиддхартхи Гаутамы спрятана у древних авторов биографических текстов под покрывалом полного к ней равнодушия. Практически во всех рукописях отсутствует описание каких-либо перипетий во взаимоотношениях Гаутамы Будды и Яшодхары. В текстах не столь старых, переведенных на китайский язык, развивается тема Дэвадатты-соперника и Дэвадатты-распутника, который якобы либо сватался к Яшодхаре, либо пытался соблазнить ее, но получил достойный отпор. Последнее событие легло в основу сюжета японского художественного фильма о Гаутаме Будде, где его жена предстает изнасилованной Дэвадаттой. Этот фильм, показанный в других странах проживания буддистов, вызвал волну протестов со стороны зрителей. В самом деле, нечего придумывать то, чего не было и не приснится даже в страшном сне![233]

В некоторых буддийских преданиях она, как я говорил, называется родной сестрой Дэвадатты. Это обстоятельство не следует упускать из виду. Дэвадатта в буддийской традиции чаще всего выступает соперником Гаутамы Будды, мстителем за честь сестры, наконец, злодеем, но не обезумевшим эротоманом.

Тут надо остановиться и напоследок вспомнить еще одно обстоятельство биографии самого Дэвадатты, отмечаемое во всех старых источниках. Он принадлежал к значительно более молодому поколению, чем Гаутама Будда и его жена. Вот почему слухи о его сватовстве и приставаниях к Яшодхаре, описанные в некоторых преданиях, вообще не имеют под собой никакого основания.

Ближе всех к восстановлению живого образа жены Сиддхартхи при всей его фантастичности подошел известный вьетнамский дзен-буддийский монах Тик Нат Хан (в миру Нгуен Суан Бао). При написании биографии Гаутамы Будды он привлек огромное количество источников. Вот как излагаются им события, приведшие Сиддхартху к женитьбе на Яшодхаре. У Шуддходаны была младшая сестра по имени Памита, которая вышла замуж за раджу Дандапани, правителя колиев. По другим источникам, его имя — раджа Супрабуддха. У них была на выданье дочь Яшодхара. Племена шакти и колия, еще раз напомню, разделяла река Рохини. Однажды было принято решение силами молодежи из двух племен устроить военно-спортивный праздник. Местом воинского состязания наметили большое поле у озера Кунаи. Не следует думать, что молодые парни боролись за руку Яшодхары. Невеста была из знатного семейства и разыгрывать ее в качестве приза никто не собирался. Разумеется, родители Сиддхартхи и Яшодхары все обговорили заранее, как это полагалось в традиционном индийском обществе. Смысл состязания состоял в том, чтобы юноши продемонстрировали воинскую удаль и обратили на себя внимание незамужних девушек и их отцов. Разумеется, решающее слово в выборе для дочери мужа оставалось за отцом.

Казалось, что на огромном поле собрались все жители Капилавасту и Девадахи. Для Шуддходаны это был еще и повод показать народу, что Сиддхартха — его достойный преемник. Согласно обычаю Яшодхара как дочь раджи встречала важных гостей. Погода стояла прекрасная. Солнце было радостное и заливисто-звонкое, как многоголосие девушек. Они находились в первых рядах зрителей и криками вразнобой подбадривали парней из своего племени.

Начался праздник со стрельбы из лука. Кстати говоря, тетеву надо было натянуть до уха, а не до груди, как это делалось у древних греков. Потом шел бой на мечах. Самым захватывающим зрелищем, апофеозом праздника, считалось сражение с использованием легкоходных боевых колесниц. Перерывы между ними заполняло состязание в поднятии тяжестей вроде огромного деревянного бруса или валуна — тяжелая атлетика того времени. Надо ли говорить, что первым во всех видах боевых искусств оказался Сиддхартха Гаутама. Победителю в этих случаях обычно дарили белого слона. Яшодхара подвела к будущему мужу это благородное и умное животное и с достоинством объявила победителя. Были также одарены разными призами другие участники этого военного состязания. Спустя какое-то время слон с Сиддхартхой на спине торжественно ступал по пыльной дороге в Капилавасту. За ними тянулась длинная вереница людей, которую замыкала Яшодхара, оробевшая от непривычной роли распорядительницы праздника[234].

Когда они начали общаться друг с другом и что их объединило? Тик Нат Хан связывает первую беседу Сиддхартхи и Яшодхары с его поездками по окрестным деревням, что вполне правдоподобно. В одной из таких деревушек у лачуги бедняка он неожиданно для себя увидел свою двоюродную сестру, с которой был, естественно, знаком. Она «ухаживала за крестьянскими детьми, которые страдали от гноения глаз, гриппа, грибковых заболеваний кожи и прочих недугов. (…) Она промывала их гноящиеся глаза, втирала в кожу мазь, раздавала лекарства и стирала грязную одежду малышей»[235].

Милосердие девушки тронуло сердце Сиддхартхи. В ней, как и в нем, пробудилось сострадание к людям, оказавшимся на самом дне жизни. У них совпали взгляды на бессмысленность многих брахманских ритуалов и традиций. К тому же благочестие жрецов отдавало нестерпимой фальшью. К несчастью, на это повсеместно распространенное ханжество приходилось закрывать глаза, как и на борьбу за получение власти любой ценой. Ведь против агрессивного большинства идти бессмысленно. На этот счет у них не было иллюзий. Поразительно, это выяснилось уже при первой беседе, но Яшодхара, молодая девушка, уже изучала Веды![236]

Совпадение взглядов — это одно, а любовь — совсем другое. Сиддхартха, однако, признался самому себе, что девушка его очаровала необыкновенной добротой. При встречах с ней он всегда улыбался. Ответный прием для всех девушек Капилавасту, устроенный теткой Сиддхартхи, его приемной матерью, как-то естественно и неожиданно перевел в другую плоскость его интеллектуальные отношения с Яшодхарой.

Сиддхартхе досталась роль распорядителя на этом большом вечернем празднике. Каждому присутствующему на нем было ясно, что Паджапати и ее муж устроили смотрины невест для наследника. Присутствовали вся семья Шуддходаны, а также высокородные вельможи. Все претендентки должны были явиться в лучшем сари и обязательно с драгоценным ожерельем, которое отдавали Сиддхартхе, а он, в свою очередь, выбирал из них одно и одаривал им каждую девушку. Поскольку девушек присутствовало около тысячи, представляете, какая гора золотых ожерелий, усыпанных жемчугом и самоцветами, возвышалась перед ним на широком столе. Затаив дыхание, все ждали, что, одарив какую-то девушку самым дорогим ожерельем, сын правителя сделает свой выбор в ее пользу. Сиддхартха справился как нельзя лучше с порученной ему ролью дарителя, но когда последней к нему подошла Яшодхара, оказалось, что ничего достойного для нее на столе не осталось. Тогда неожиданно для всех собравшихся он снял с себя шейное украшение в виде золотого обруча и отдал ей со словами: «Принцесса, примите от меня этот подарок»[237].

Что в этих рассказах вымысел, а что правда, вряд ли когда-нибудь узнаем. То, что девушка шестнадцати лет от роду за четыре века до н. э. читала на санскрите и изучала Веды, безусловно, всплеск воображения Тик Нат Хана. Сказка, рассказанная, как быль, все равно остается сказкой. По крайней мере, дзен-буддийский мастер защитил память Яшодхары. Он дал понять, что в жизни Гаутамы Будды она была не сбоку припека, а любящей и любимой женой. Яшодхара в самом деле заслужила такое к себе отношение.

Как все же хочется верить, что брак с Яшодхарой не был навязан Сиддхартхе и что они любили друг друга.

Сиддхартха Гаутама, свободолюбивый и наивный молодой человек, оказавшись лицом к лицу с тем, что от него годами старательно скрывалось, с бренностью и несправедливостью бытия, ужаснулся и попытался найти для себя какой-то выход. Открытие, что жизнь существует благодаря постоянным убийствам слабых сильными и полна страданий, поставило под сомнение прежние его критерии и приоритеты. Он потерял веру в ведийское благочестие. В те ценности, на которых он воспитывался с детских лет. Перед его глазами стоял подстреленный его двоюродным братом Дэвадаттой дикий гусь. Он бил крыльями в его руках и хотел жить. Сиддхартха перевязал крыло несчастной птицы, а когда оно срослось, выпустил гуся на волю. Как он тогда радовался, что спас беззащитное существо. Но что после этого изменилось в мире?

Признать свое поражение, приняв без всякого сопротивления жизнь, в основе которой злодейство, он не мог и не хотел. Это было не в его характере. Да и его кшатрийское воспитание не позволило выкинуть белый флаг капитуляции, безропотно смириться с подобным несправедливым порядком вещей.

Уход из дома Сиддхартхи Гаутамы, наследника правителя шакьев, представляющего пусть небольшое, какое-никакое, а все-таки государство, можно предположить, вызвал общественный резонанс. Вряд ли он сотряс общественные устои, ведь, согласно преданиям, подданные больше слышали о Сиддхартхе и редко его видели. Тем не менее это был по тем временам неординарный поступок, который оказался на руку брахманам, как убедительная иллюстрация кшатрийской взбалмошности и преступного неповиновения ведийским законам.

Решение Сиддхартхи уйти из дому при желании можно также объяснить простой причиной — следованием моде. Богатые, умные и утомившиеся от светских утех молодые люди всегда мечутся между противоположностями. Они ищут и находят нечто такое, что заставляет их ближайшее окружение от удивления раскрыть рты.

В Индии наиболее распространенной формой духовного протеста был и остается уход в саньясины, в бездомные странники, не в глубокой старости, а в молодые годы. Первый шаг к этой цели — паббаджджа (санскритский вариант: паривраджа) предполагает уход из дома[238].

Буквально слово паббаджджа означает на языке пали идущий вперед. Я к этому еще добавил бы: куда глаза глядят!

Действительно, такой путь был возможен для людей не только преклонного возраста, вырастивших и поставивших на ноги своих детей, но и для молодых мужчин, не обремененных семьей. В Индии и в наши дни, совершив уход из дому, неженатые молодые люди ничем не ограничивают свои чувства индивидуализма и свободы в передвижении и общении с людьми. Что требовать от странников, желающих знать, что есть истина? Однако, если их что-то не устраивает, всегда возможно передумать и, пройдя через очистительные обряды, вернуться в семью, к благам и удовольствиям прежней мирской жизни.

Для женатого молодого человека, да еще имеющего потомство, такой резкий переход от размеренного и благонравного образа жизни к бродяжничеству просто немыслим. В представлении индусов отстранение от родного дитя, даже умершего, считается сильно ухудшающим карму и приравнивается по греховности совершенного действия к уничтожению священного дерева.

Маловероятно, что 29-летнего Сиддхартху Гаутаму привело в ужас и побудило к скитальчеству осознание банальной истины, что человек подвержен болезням, старости и смерти. Скорее всего, случилось нечто такое, что не укладывалось в его сознании, — катастрофа, приведшая к гибели близких людей. Представим себе, что в Капилавасту на самом деле произошло что-то чудовищное, что нарушило мирный и размеренный распорядок жизни. Эту гипотезу не считает ни на чем не основанной выдумкой, например, профессор Александр Берзин.

По преданию, почти все племя шакьев было истреблено царем Кошалы Вирудхакой (палийский вариант: Видудабха). Полагают, что эта трагедия произошла ближе к Паринирване — смерти Гаутамы Будды или после нее. А если это несчастье случилось значительно раньше, как полагают средневековые ученые тибетские монахи, а вслед за ними профессор Александр Берзин и наш соотечественник Бронислав Иванович Кузнецов? Тогда становится понятно, почему Сиддхартха превратился в бхикшу (палийский вариант: бхиккху) — в бродячего и нищего аскета. Это, согласитесь, не «уход из», а уход в никуда — потеря отчего дома.

Тот уклад жизни, который радовал и казался непреходящим счастьем, в одночасье рухнул и уже осознавался изощренным обманом, демоническим наваждением, а гибель его сородичей и земляков — местью враждебных сил.

Что ему оставалось делать? Мстить? Разбойничать? Уйти в отшельники? Жизнь в одурманивающем тумане княжеских утех и семейных радостей для него навсегда закончилась. Начать все сызнова? Восстановить княжество, собрать войско и нанести ответный удар? А что потом? Любить жену, плодить детей, пировать с друзьями, побеждать в сражениях, расширяя свое княжество до больших размеров? А потом более сильный враг все опять уничтожит? Для такой деятельности уже не хватало внутренних сил, а с появлением безрадостной перспективы будущего вообще исчезало всякое желание жить. Зато с неимоверной энергией он начал думать, как выскользнуть из сетей этого злокозненного мира с его хищнической природой. Этот мир «вывернул его наизнанку», заставил неимоверно страдать.

Окончательно свернуть с проторенного, освященного брахманскими традициями пути на бездорожье, сделать этот решительный и безрассудный, с точки зрения соплеменников, шаг его заставили, я предполагаю, безысходность и отчаяние.

Известный российский журналист и литератор Валерий Панюшкин коротко и точно напоминает нам о том, что человеческое горе не одномоментное состояние, а протяженное во времени: «Этапы переживания горя хорошо описаны психологами. Любой студент психфака вам расскажет. Этапов пять: отрицание, сделка, гнев, депрессия, принятие»[239].

Все эти предположения, разумеется, имеют право на существование. Но есть в них все-таки какая-то надуманность. Можно лишь утешаться, что домыслы намного лучше, чем житийные клише, заставляющие воссоздавать образ Первоучителя по заданному трафарету. Вот такой получается парадокс. Профессор Е. А. Торчинов был отчасти прав: ничего-то мы толком о Гаутаме Будде не знаем[240].

Вот почему он был убежден: «В настоящее время совершенно невозможно реконструировать научную биографию Будды. Простое отсечение мифологических сюжетов и элементов фольклорного характера совершенно неэффективно, а материала для подлинной биографической реконструкции у современной науки явно недостаточно»[241].

Вот с этой ригористической позицией выдающегося российского ученого не соглашусь. Получается, что попытка исследовать жизнь исторического Гаутамы Будды — бессмысленная авантюра. Считать так — значит позволить зачеркнуть буддийским преданием личность когда-то живого и сверхгениального человека. Из трех драгоценностей — Будда, Дхарма, Сангха — живого человека припрятать куда-нибудь подальше, заменив роскошными бриллиантами. Я не хочу идти по этому пути. Решение дилеммы «было — не было» я вижу в выборе срединного пути. Он самый подходящий и результативный. В этой книге, с самого ее начала, я исхожу из принципа соединения противоположных подходов, каким бы это ни казалось парадоксом: и было, и не было.

Канва жизни Сиддхартхи Гаутамы не столь сложна и запутана, как предстает в мифологических интерпретациях его последователей. Сама личность Будды и его учение настолько фантастичны и неожиданны для обыденного сознания, что язык повседневности оказывается явно недостаточным для описания их истинного величия. Вот почему образ Будды не нуждается в демифологизации. Миф о нем не противоречит его выдающейся роли в духовном преображении человеческой природы. Напротив, чем он художественно и философски убедительнее, тем основательнее содействует массовому восприятию буддийской доктрины и следованию ей в мыслях и действиях. Вместе с тем, восхищаясь художественным портретом, было бы глупо не пытаться узнать что-нибудь о человеке, с которого этот портрет написан.

Сиддхартха Гаутама оказался в нужное время и в нужном месте. Наступала эпоха духовных и социально-экономических перемен, а место, где он родился, какое-то время жил, где правил его отец, — лучше не найти. По первому впечатлению, это было провинциальное, глубокое захолустье с соответствующим духом жизни. Но если приглядеться повнимательнее, картина предстает другая, не столь мрачная и грустная. Через Капилавасту пролегали пути, которые могли вывести энергичного и талантливого молодого человека на широкие просторы. Возможность для человека жизненного выбора — это уже само по себе великое счастье. Можно сказать — подарок судьбы.

Первым парнем на деревне Сиддхартха Гаутама был по своему рождению. Вряд ли такое положение его долго устраивало. И все-таки что-то неординарное довело его до крайности и заставило покинуть родное гнездо вопреки воле отца, а может быть, по договоренности с ним. Подобные решения принимаются внезапно, но породившие их причины созревают долго, не в одночасье. Не в его характере было подчиняться обстоятельствам и смиряться с уготованной этими обстоятельствами участью будущего правителя. Больно уж захудалыми и скромными были батюшкины владения и наследство! А для него, применяющего духовные критерии для оценки собственной жизни, они вообще ничего не стоили.

Преобразование человека в будду всегда начинается и заканчивается уходом. Сначала из дому, а в самом конце пути — из мира причин и следствий в Паринирвану. Это важнейшее позитивное понятие буддийской доктрины расплывчато и многозначно. Оно обозначает и особое состояние, и загадочное пространство, и еще что-то другое, но всегда — окончательный разрыв с тем, что называется привычной земной жизнью. Напомню, что согласно традиционным индусским верованиям умерший человек опять возвращается в ту же самую жизнь, но в другом телесном облике. Если же он возрождается в образе человека, то обязательно меняется его место в социальной иерархии. Он либо в ней повышает свой статус вплоть до сотрапезника богов, либо его понижает. Все зависит от того, какую карму он себе «заработал» в прожитой жизни.

Гаутама Будда признавал механизм кармического управления жизненными процессами. Но его собственное представление о Паринирване вряд ли сводилось к какой-то потусторонней заповедной территории вроде параллельного мира, куда по мановению волшебной палочки удаляются после смерти «просветленные» люди — будды.

Генри В. Миллер понимал эту бесконечную человеческую трагедию. Вынесенный им приговор человеку тот же самый, что и у Сиддхартхи Гаутамы: «Он стал жертвой собственной внутренней пустоты; его терзания — это муки бесплодия»[242].

К современному человеку вернулся ужас жизни в нереальном мире. Может быть, и посильнее того кошмара, что испытали люди эпохи Гаутамы Будды. Мы, как и они в далеком прошлом, постоянно возвращаемся к иллюзорной жизни в окружении призраков: якшей, якшиней и злобных духов. Ведь большинство из нас питается генетически модифицированной продукцией, дышит отравленным воздухом и пьет загрязненную воду. Все чаще и чаще виртуальная действительность телевизионного экрана и компьютера выталкивает из человеческого сознания образы земного мира за окном.

Не случайно культовый фильм Бернардо Бертолуччи «Последнее танго в Париже», вышедший на экраны в 1972 году, буквально пронизан буддийскими мотивами. На это мало кто обращал внимание. В откровенной «сцене с маслом» главный герой, которого играет Марлон Брандо (1924–2004), вбивает в сознание девятнадцатилетней девушки постулаты учения Гаутамы Будды, заставляя ее через физическое и моральное унижение повторять и запоминать их. Но следовать под силовым нажимом любым (не только буддийским) моральным принципам и нравственным нормам означает их фактическое попрание. Потому-то их заучивание «из-под палки», к тому же во время принудительного секса, представляет собой осквернение буддийской морали. За всем этим насилием стоит убеждение «озверевшего» героя: человек, как ни вбивай ему в голову, не то чтобы не хочет, а по своей сущности не способен жить добродетельно — ни тогда, ни сейчас.

Отсюда, с этой мысли начинается, как писал русский философ и богослов Владимир Николаевич Ильин (1891–1974), втягивание всего человечества в тление и смрад через войну с красотой[243].

Гаутама Будда и его сторонники соблюдали принцип ахимсы — непричинения вреда живым существам. Они берегли красоту не только в себе, но и в природе.

А теперь напомню, какие фразы заставляет повторять молодую женщину испытавший до этого психологический шок герой фильма «Последнее танго в Париже»: «Семейные тайны… Священный союз, прививающий дикарям добродетель… Обитель благопристойности, где истязают детей, пока те не скажут первую ложь, где волю подавляют наказанием, где свободу убивают эгоизмом».

«Свободу убивают эгоизмом» — одна из глубочайших мыслей Гаутамы Будды. Заявляя это, он исходил из убеждения, что человек по своей изначальной природе совершенен и чист. Однако по причине своего неведения он в процессе движения по жизни совершает многочисленные ошибки, поступает неразумно, следуя зову чувств и подчиняясь эмоциям. Все это загрязняет его сознание, обессмысливает проживаемое им время, ограничивает пространство, в котором он действует, и приводит к бесконечным страданиям.

Эгоизм всегда вызывает ошибочные решения, содействует ненасытности желаний, заставляет иметь больше того, что уже имеешь, вынуждает искать счастье на стороне. Не избавившись от «эго», невозможно принять решение, свободное от любых предвзятостей и предубеждений. Именно внутренняя свобода приводит к бескорыстным действиям, направленным на благо не только самого себя, но и других людей.

Люди претерпевают всевозможные насилия и мерзости, лишь бы зацепиться за жизнь, полную уродства и безобразия. К подобной жизни у Сиддхартхи Гаутамы было совершенно естественное отвращение.

Глава четвертая. Слабая память поколений укрепляет легенды

О том, как Сиддхартха Гаутама жил в трех дворцах и ничего не видел за их стенами, о четырех встречах и его прозрении, о Боге, душе и смысле жизни

Для названия этой главы я позаимствовал афоризм замечательного польского писателя-сатирика, поэта и философа Станислава Ежи Леца (1909–1966).

Достаточно вспомнить, что в свое время «Легенды и мифы Древней Греции» Николая Альбертовича Куна (1877–1940) и «Сказания о титанах» Якова Эммануиловича Голосовкера (1890–1967) выходили миллионными тиражами. Они успешно заменяли многим людям книги об истории Древней Греции — колыбели европейской цивилизации. В наши дни масштабный характер принимает интерес к мифологии Древнего Востока. Христианские народы с энтузиазмом открывают белые пятна на мифологической карте мира. Среди книг подобной тематики лидируют легенды и мифы Древней Индии. За последнее время вышло несколько десятков таких книг. Среди них «Легенды и предания Древней Индии» Судхина Гхоша, «Боги и мифы Древней Индии», «Легенды и мифы Древней Индии. Махабхарата и Рамаяна» Наталии Романовны Гусевой, «Мифы и легенды Древней Индии. Путеводитель для любознательных».

Обратимся к преданию — к распространенной, «официальной» биографии Будды Шакьямуни.

Период телесной заурядной жизни Сиддхартхи Гаутамы составляет 29 лет и охватывает годы его младенчества, отрочества, юности, взросления, супружества; он заканчивается неожиданным уходом его из отчего дома. Это время безмятежного существования, заполненное обучением различным наукам. В «программу» входили знание священных текстов, умение медитировать и вести диспут, астрология, военное дело и еще много чего другого.

Сиддхартха на двадцать девятом году жизни осознал, в каком нелепом и постыдном заблуждении он пребывал долгие годы, понимая, что за стенами его дома кипит настоящая жизнь.

Буддийские предания отразили мучающее его чувство отторгнутости от большого мира. Если верить им, Сиддхартха Гаутама, отгороженный по требованию отца крепостной стеной от человеческих горестей, жил в трех дворцах, окруженный предупредительной дворней и любящей его семьей. Один дворец предназначался для зимнего сезона, другой — для жаркого, а третий — для времени, когда приходят муссонные проливные дожди. У него, как будущего правителя, был гарем из пятисот женщин (в некоторых преданиях их число доходит до нескольких тысяч), умеющих услаждать его не только своим телом, но также мелодичным пением, танцами и музыкой.

В 16 лет у него появилась прекрасная и любящая жена Яшодхара, а со временем и сын Рахула.

Не следует к тому же забывать о широко образованных, интеллектуальных собеседниках Сиддхартхи — ученых брахманах, так называемых пандитах. Ведь брахманы, при всех своих недостатках, принадлежали к наиболее культурным людям своего времени. Его учителями в ратном искусстве были опытные, побывавшие во многих сражениях воины. Ему была предоставлена возможность научиться стрелять из лука, пользоваться мечом и одновременно быть глубоким и тонким ценителем индийских танцев и музыки. Он жил в роскоши и самодовольстве с радостным ощущением, что так будет продолжаться вечно. В парках вокруг дворцов были лотосовые пруды, в которых цвели лотосы разных цветов — красные, белые, голубые. Его одежду из льна, а также обувь и тюрбаны заказывали в священном городе Варанаси — цитадели индусской учености и благочестия, неофициальном центре тогдашней моды. Это было все равно что сегодня одеваться в Париже и одновременно очищаться от грехов в Ватикане. Мебель для дворцов делалась исключительно из сандалового дерева, она благоухала, как райские кущи. Диковинным аксессуаром среди прочих других был белоснежный зонт, который слуги почти круглосуточно держали над ним. Нельзя же было допустить, чтобы зимний холодный ветер и выпадающий в долине снег коснулся его красивой головы или летний зной обжег и обезобразил его вдохновенное, с легким загаром лицо.

Так и проходила бы жизнь Сиддхартхи в наслаждениях, спокойствии и довольстве, если бы однажды по внушению сердца и прихоти беспокойного ума он не задумался о том, что действительно происходит за пределами его дворцов.

Окунемся в поэзию вымысла.

Постоянный шум по ту сторону крепостной стены, в котором перемешались людские голоса, мычание коров, лай собак и ржание лошадей, давно вызывал у него непрестанный интерес и нестерпимое любопытство.

Он повелел возничему запрячь в колесницу четырех царских коней, бело-розовых, как вскипающее молоко, и выехал через ворота дворца в роскошный парк. Его бесхитростная душа жаждала откровенного ответа, почему от него вот уже много лет что-то скрывают. По дороге он увидел изможденного и сгорбленного старика. Старик был беззубым, до безобразия дряхлым, с трясущимися руками, от него шел острый гнилостный запах подпорченных фруктов. Возничий объяснил Сиддхартхе, удивленному и смущенному видом старого человека, что юность преходяща, а все живое подвержено процессу увядания. Потрясенный наследник Шуддходаны воскликнул: «Есть ли радость и польза от юности, если она заканчивается столь быстро и плачевно?!»

Вторая потрясшая его встреча была с человеком, заболевшим проказой. Исковерканная болезнью человеческая плоть произвела на него удручающее впечатление. И еще больше убедила в тщетности всего сущего.

Третья встреча венчала две предыдущие и привела его в состояние отчаяния. На этот раз Сиддхартха встретил похоронную процессию. На носилках покоилось мертвое тело, с головы до ног запеленутое в белую ткань. Процедура сожжения тела на погребальном костре ужаснула его. Довершил его смятение тот момент траурной церемонии, когда старший сын ударом заостренного жезла пробивает дыру в отцовском черепе — и душа родителя покидает тело.

Как несправедливо, что в подлунном мире все стареет и умирает!

Последняя, четвертая встреча стала для Сиддхартхи вроде бальзама на его душевные раны. Он увидел идущего по дороге с чашей для подаяния саньясина — святого аскета, практикующего йогу. Лохмотья едва скрывали его тщедушное тело. От этого человека, несмотря на его худобу и внешнюю телесную невзрачность, исходила уверенность достичь, чего он хочет — навсегда освободиться от земных пут.

Эти встречи заставили Сиддхартху другими глазами взглянуть на роскошь и великолепие жизни, которую он вел. Все, что его радовало, чем он наслаждался, на что уповал и чем восхищался, показалось ему ничтожным, бессмысленным и иллюзорным. Он уже не хотел изо дня в день погружаться в это безумство, приводящее к уродству и разложению его личности, к духовному обнищанию. Оказалось, что на самом деле жизнь кратка и ненадежна, проходит в страданиях и заканчивается смертью. А потом начинается та же самая канитель, та же самая бессмыслица. Неизвестно только, кем он в очередной раз родится. Это зависело от того, как он проведет свою жизнь. Он знал от своего гуру, что очень немногие выходят окончательно из мира бесконечных рождений и смертей, из мира сансары.

Но как же воин может не убивать? Ведь его долг — дхарма кшатрия. А убив, он нарушает принцип ахимсы, ненасилия, следование которому уменьшает количество зла в мире. Потому-то человек не принадлежит самому себе, он — игралище судьбы и раб своей дхармы, которую определяет его принадлежность к той или иной варне.

Сиддхартху учили, что существуют тайные пружины, определяющие ход происходящих земных событий, они с переменой обстоятельств действуют по-разному. Но есть еще непреложные законы бытия, а их подмена только усугубляет трагизм человеческой жизни. Между тем надежду на то, что есть, вероятно, выход из, казалось бы, безвыходной ситуации, давала ему последняя встреча с йогином-садху. По крайней мере после общения с ним он не желал больше вести праздную жизнь. К тому же он окончательно освободился от прельстительных перспектив стать первым среди других воинов — правителем княжества. Пришло время и самому Сиддхартхе сделать выбор.

Существует и другое описание тех же самых событий. То, что отличает его от других преданий, чрезвычайно важно и наиболее приближено к правде жизни. Хотя каюсь: употребление слова правда в состыковке со лживой и духовно мертвой жизнью — а именно так воспринимал ее Гаутама Будда — выглядит нелепо.

Профессор Е. А. Торчинов придерживался иной версии об обстоятельствах, предшествующих четырем встречам, и месте, где они произошли. Это не тайный выезд в сопровождении возничего за пределы дворца, а обычная княжеская охота[244].

В буддийской литературе эти четыре встречи трактуются как знамения. Другими словами, признаются делом рук богов. Им придается огромное значение для понимания последующих событий в жизни Сиддхартхи. Они существуют в жизнеописании Будды не для того вовсе, чтобы объяснить причины, отвратившие его от праздной жизни во дворце. Для современного человека сама ситуация представляется надуманной, а психологическая реакция Сиддхартхи граничит если не с его слабоумием, то с каким-то затянувшимся инфантилизмом. Непонятно, каким образом настолько изнеженный юноша мог занять место своего отца? Однако перед теми, кто мифологизировал исторического Будду, стояла задача не объяснить уход из дома Сиддхартхи особенностями его психики, а добиться того, чтобы этот рассказ был убедительным для простого человека, доходчивым и поражающим воображение неслыханной новизной его поступка (богатый добровольно становится нищим) и одновременно сопровождался бы незамысловатым сюжетом.

Встречи с одряхлевшим стариком, с больным, умершим и погруженным в глубокое созерцание йогином — первые шаги к обожествлению образа Сиддхартхи и превращению его учения в культ, а его самого — в главную фигуру этого культа. Психология духовно и интеллектуально одаренной личности и массовая психология обычных людей чаще всего не совпадают. Роль авторитета, духовного или светского вожака до сих пор важна для большинства народа. Культ, распространяя доктрину через доступные и привычные образы, естественно, упрощает содержащиеся в ней идеи.

Повседневная религиозная жизнь, как правило, избегает нюансов и имеет склонность к упрощению. Потому-то не случайно в буддийской практике появление в последующие века молитвенных барабанов с написанными на них мантрами. Эти барабаны расположены вокруг внешней стены храма и внутри его. К тому же существуют еще ручные барабанчики. Считается, что, как только барабан начинает вращаться вокруг своей оси, мантры уже произносятся. Ходя по кругу и крутя эти барабаны, верующий многократно увеличивает возможность основательно и за короткий срок улучшить не только свою карму, но и кармы всех, за кого он во время обхода молится. А в наши дни внутри больших барабанов помещаются сотни тысяч мантр, напечатанных на тончайшей папиросной бумаге, которая аккуратно свернута в трубочку. Все эти ухищрения экономят верующим время и заменяют духовную работу ума механически выполняемым ритуалом.

Впечатляют также полотнища и флажки на шестах с изображенными на них мантрами, которые считывает ветер.

В буддизме освобождение представлено как следствие уничтожения желаний, угасание их страстности и достижение конечной цели спасения — нирваны. Нирвана — это пространство Будды, в определенном смысле Абсолюта, Бога.

Из буддийского учения как будто бы исключены Бог и душа. Подобное утверждение стало стандартным и широко распространенным. Впрочем, некоторые ученые его оспаривают. Так, например, Б. И. Кузнецов, анализируя трактат Васумитры «Колесо, располагающее по порядку разных школ (буддизма)», единственное сочинение, дошедшее до нас из времен раннего буддизма, обращает внимание на отсутствие в нем основополагающих тезисов Будды о существовании двух крайностей: распущенности и аскетизма, а также о срединном пути, позволяющем избежать этих крайностей. Вместе с тем в трактате присутствуют такие понятия, как Бог и душа.

Васумитра, по всей вероятности, был участником буддийского Собора на севере Индии, на территории Кушанского царства во время правления царя Канишки (I в. н. э.). Именно на нем буддийские монахи пришли к обоюдному решению «считать все тексты, которые принимают все школы буддизма, за слова Будды»[245].

Из трактата Васумитры узнаем, что в учении Махасангхика (санскр. — Большая сангха, «Великое собрание»), которое получило название «учение большинства», на первое место выходит утверждение существования бога, но не в индуистском смысле этого слова.

Вернемся к тексту книги Б. И. Кузнецова:

«Вместо слова бог, божество (дэва) буддисты используют термин „будда“, а также синонимы этого термина: татхагата (санскр. и пали „тот, кто пришел“) и т. п. Другим резким отличием в этом вопросе являлось то, что будда, в смысле бог, не принадлежит к нашему материальному миру».

Согласно школе махасангхиков, термин «будда» понимался следующим образом: «Так как будды, победоносно-прошедшие (бхагаваны), выходят из всех [материальных] миров, то поэтому татхагата (будда) не имеет „дхарм“ (идей, понятий)». Индийский ученый-буддист Бхавья (около V века н. э.), который использовал сочинение Васумитры, говорит о том же самом более понятно: «Так как все будды, победоносно-прошедшие, вышли из мирского всех [материальных] миров, то поэтому у татхагаты [также] не имеется мирских дхарм (идей)».

Далее Васумитра пишет, излагая взгляды махасангхиков:

«Все речи татхагаты — [это] проповеди учения. Все сказано [им] реально (ясно). Все сказанное [находится] в соответствии с тем, какой смысл [имеется у сказанного]. У всех татхагат не имеется пределов (границ) тела (форм, проявлений). Мощь всех будд, победоносно-прошедших, безгранична. Продолжительность жизни неизмерима (бесконечна). [Они] совершенно осуществляют веру, не знают [в этом] удовлетворения и даже не спят. Когда [татхагату] спрашивают, то он осуществляет думание (удостаивает вниманием). [Он] не произносит даже такое: „[вот это] называется [так-то], потому что постоянно погружен в созерцание, но всем толпам (группам) живых существ ясно говорит (проповедует) с помощью названий (имен) и истинных слов.

[Татхагата] единым духом (душой) полностью постигает все дхармы (все сущее). [Это значит, что он] высшей мудростью [за период времени] сопоставимый с одним мгновением [движения] души, полностью постигает все дхармы.

Все будды, победоносно-прошедшие, постоянно и вечно вплоть до полной нирваны следуют за высшей мудростью, совершенной и нерожденной“» [246].

Не в этом ли возвращении к человеку богоподобных способностей происходит прекращение существования его как личности во всей совокупности ее социально-психологических черт, качеств и особенностей?

Сиддхартху Гаутаму никогда особенно не приводили в ажиотаж богатство, престиж, власть, влияние, а теперь они совсем отошли в сторону.

Он был свидетелем сумасшествия одного из высокопоставленных шакьев. Этот человек повредился рассудком через несколько дней после того, как Шуддходана по какой-то причине отобрал у него должность.

Он ходил в растрепанном виде по Капилавасту, бормотал священные мантры и сообщал каждому встречному, что счастье от него отвернулось. Это было бы еще ничего, но после каждой фразы он начинал кукарекать и взмахивать руками, словно хотел взлететь в небо.

Сиддхартха вдруг поймал себя на мысли, что смотрит на проявление в людях высокомерия, хвастовства, заносчивости как на болезнь, которая с каждым днем увеличивает количество своих жертв. Ему казалось, что весь мир свихнулся.

Наш герой убежал от самого себя прежнего, начав тут же поспешно выкорчевывать из сознания малоприятные качества человеческой натуры с необыкновенным упорством и фанатичной страстью. Для более успешной с ними борьбы он прибегал к специальным приемам и техникам, уже разработанным до него йогами и духовными учителями. Жизнь в замкнутости и смирении доставляла ему неслыханное удовольствие. Он погружался в безмерное пространство своего сознания, в котором не существовало времени.

Глава пятая. Уход

О том, как авторы буддийских преданий едва сводят концы с концами, о современных толкователях труднообъяснимого ухода Сиддхартхи Гаутамы из дома, а также о его первом шаге к Просветлению

Продолжу рассматривать важнейшее событие жизни Сиддхартхи Гаутамы, с которого начинается его духовная биография, — уход из родного дома. Что ни говорите, а для сына правителя, с которого сдували пылинки и всячески ублажали, это был более чем смелый поступок. Сиддхартха, захлестнутый эмоциями и побуждаемый ими отказаться от своего высокого социального статуса, облачившись в рубище нищего попрошайки, бхикшу (палийский вариант: бхиккху), пустился в бега, а точнее сказать, духовное путешествие в поисках истины. Конечным результатом эмоционального порыва стало его учение, в котором он обрел желаемые бесстрастность и совершенство.

Избавление от старой одежды и острижение волос «цвета меда» (у горного меда темно-коричневый цвет, переходящий в нежно-смолистый) на голове и лице символизировали отказ от дхармы кшатрия и обозначали вневарновое существование.

В дальнейших действиях и рассуждениях Сиддхартхи какие-либо эмоции, по-видимому, не играли заметной роли. Именно она, эта бесстрастность, позволила ему заглянуть в бездонные глубины собственного сознания. Присмотревшись внимательно, он обнаружил в себе самом нечто неожиданное — первопричину всего сущего. Чему тут удивляться, ведь вся человеческая жизнь состоит из парадоксов! Тем более скрыться от себя невозможно. А быть захлестнутым эмоциями и оскорбленными чувствами — то же самое, что заниматься самоуничтожением. Взращенная агрессия к кому-либо сравнима с бумерангом. Она всегда возвращается к тому, от кого исходит.

За несколько часов Сиддхартха Гаутама переместился из привычного мира благополучия и любви неизвестно куда, скажем расплывчато, но откровенно — поближе к безбытному существованию. Объяснение обстоятельств того, почему это произошло, разумеется, вызывает определенные сомнения, которые при сильном желании и изворотливости ума не так-то сложно устранить. Но совершенно непонятно и загадочно, как он совершил побег при том, как повествует предание, строгом и тайном надзоре, что установил над ним отец. Я думаю, что в таком случае его уход из родного дома по сложности исполнения ничуть не уступает побегу из замка Иф Эдмона Дантеса. Не случайно ведь боги, как поясняет то же самое предание, содействуют выполнению Сиддхартхой Гаутамой тщательно продуманного, всячески поддержанного ими плана и погружают бдительную стражу в беспробудный сон.

Размышляя о произошедшем событии, особенно о том, как психологически решился на побег Сиддхартха Гаутама, приходишь к одному логичному, но не бесспорному выводу.

В характере Сиддхартхи Гаутамы отсутствовало добродушие, которое возникает у людей с расслабленной волей и безразличным отношением к собственной жизни. Налаженный и однообразный быт не способствует развитию ума и делает людей безынициативными.

Например, у Ильи Ильича Обломова — главного героя романа Ивана Александровича Гончарова (1812–1891) — нет особого стремления ни к чему. Какое-то время подобную жизнь вел Сиддхартха Гаутама. Но вдруг его прежняя беззаботность куда-то исчезла сама по себе и появилась решимость стойко вынести любые удары судьбы. Почему это произошло?

Можно только предполагать, что заставило его решиться на безрассудный шаг уйти из дома.

Причина первая. Он, вероятно, сам ужасался глухоте и равнодушию близких ему людей к его побуждениям жить иначе, возненавидел условия навязанной ему игры в неразумное дитя, изнемогал от лжи и лицемерия, повсеместно распространившихся в его среде, едва не сходил с ума от ежедневного священного бормотания домашнего жреца-пуджари. Особенно его раздражала манера нижестоящих рассуждать в духе идей и мыслей тех, кто возвышался над ними. Все это он стоически претерпевал годами, хотя и с трудом.

Причина вторая. Его побег был либо жертвенным самоотречением, отказом от того, что называют «жизнью на разрыв аорты», либо следствием природной или какой-то иной катастрофы, сопровождаемой многочисленными человеческими жертвами.

Через два с половиной столетия подобное состояние шока испытал Ашока, правитель империи Мауриев. Огромные человеческие жертвы, которыми сопровождалось завоевание государства Калинги, расположенного на территории нынешнего индийского штата Орисса, настолько потрясли императора, что он со временем принял буддийское учение и сделал мемориальными места, связанные с жизнью и деятельностью Будды.

Вспоминается еще один человек, совесть которого была омрачена кровавой бойней, учиненной его соотечественниками, англичанами, 31 марта 1904 года в Тибете на подступах к урочищу Туна за перевалом Тангла. Я имею в виду полковника Фрэнсиса Эдуарда Янгхазбенда. Он был фактически заместителем бригадного генерала Джеймса Мак-Дональда, отдавшего приказ открыть огонь из пулеметов «максим» по тибетским воинам, вооруженным почти забытыми европейцами кремневыми ружьями. Ни посвящение в рыцари, ни другие милости со стороны короля Георга V так и не избавили его от самоощущения, что пусть и на короткое время, но он был тупым и послушным палачом. Единственным прибежищем его на старости лет стал буддизм.

Причина третья. В окружении Сиддхартхи Гаутамы появился кто-то из философски мыслящих людей, кто раскрыл ему глаза на несправедливости жизни и дал им свои объяснения. Возможно, что он вовсе не сидел в четырех стенах, а где-то учился, не только в традиционной школе гурукуле. Например, в университете в Такшашиле (Таксила), где преподавали древнегреческую философию[247].

Романтическое воображение послушно идет за фантазией. Ему бессмысленно вверять роль исторического летописца. Разнузданный вымысел, зовущий за собой, как дудочка крысолова, топит интересные и непреложные исторические факты, после чего их приходится долго разыскивать, возвращать к жизни и отмывать от грязи или от патоки. То есть для предъявления публике приводить в какой-то божеский и достойный вид.

Поэтому чуть-чуть отвлечемся от красивых историй и пройдемся по скучным, но более или менее убедительно аргументированным предположениям.

Никто не оспаривает того мнения, что на бегство из семьи Сиддхартха Гаутама пошел по причине полного разочарования в жизни, которую он вел. Вполне правдоподобное объяснение. Но уходить в нищенствующие монахи сразу после рождения сына — это как-то неожиданно и даже не совсем порядочно.

В литературе о Первоучителе существует еще и другая версия, о которой я уже вскользь упоминал. Она объясняет его уход чрезвычайными и трагическими событиями. Именно они якобы выбросили его из привычной жизненной колеи.

Бронислав Иванович Кузнецов, к трудам которого я отношусь с величайшим почтением, солидарен с тибетскими учеными, поддерживающими версию уничтожения соплеменников Сиддхартхи Гаутамы до достижения им тридцати лет.

В книге «Ранний буддизм и философия индуизма по тибетским источникам» он обращается к биографиям Будды VIII века, написанным на тибетском языке, и приводит следующий отрывок, фрагмент одной из них: «Он (Будда) был вынужден покинуть родные места и уйти за реку Гангу, так как предполагал, что около Капилавасту должно было произойти побоище. Бодхисаттва подумал: „Около Капилавасту шакьи будут сражаться, поэтому я должен перейти (то есть уйти) за Гангу“, что он и сделал»[248].

Б. И. Кузнецов, полагаясь на тибетские сочинения, созданные с учетом канонических буддийских текстов, приходит к небезынтересному выводу: «На основе тех данных, которые мы имеем, можно предположить, что Гаутама был вынужден покинуть свою родину по причине политических потрясений, которые в конечном счете привели царство шакьев к полной гибели. Буддийская традиция упоминает в числе первых буддистов, последователей Гаутамы, его близких и родственников: жену, сына Рахулу и двоюродных братьев — Дэвадатту, Ананду и других. Весьма вероятно, что именно эти вынужденные и печальные обстоятельства, приведшие Будду и его родных к изгнанию, были одной из причин, послуживших впоследствии к созданию биографии Будды с использованием источников, не имеющих первоначально к нему прямого отношения»[249].

Хайнц Вольфганг Шуман и Тик Нат Хан относят гибель шакьев к последнему году жизни Гаутамы Будды и предлагают наиболее сбалансированную гипотезу (из всех прочих версий) ухода Первоучителя из дома. В их рассуждениях подкупает прямота взгляда на происшедшее событие. Они фокусируют внимание на одном вопросе. Почему молодой отец, как только Яшодхара родила сына, в ту же ночь их покинул? В самом деле, к чему такая спешка? Факт, что рождение Рахула и отречение Сиддхартхи от всего мирского произошли в один день, подтверждается несколькими буддийскими текстами, в частности Нидана-катхой.

Так давайте представим, говорят Хайнц Вольфганг Шуман и Тик Нат Хан, что Сиддхартха долго и упорно убеждал отца и приемную мать позволить ему уйти в бхикшу, нищенствующие монахи. В итоге они согласились, но при одном условии: преемником Шуддходаны, будущим правителем шакьев должен стать сын Сиддхартхи, их внук[250]. Тогда становится понятным, почему Яшодхара 13 лет не рожала. Она понимала, что с появлением ребенка тут же лишится мужа. Объясняется и поспешность, с которой Сиддхартха немедленно взнуздал коня и умчался в новую жизнь. Не об этой ли свободе мечтал он много лет и наконец-то вымолил ее у отца? Шуддходана скрепя сердце разрешил сыну оставить родной дом и искать путь Просветления[251].

Все эти объяснения, наверное, отражают действительно происшедшее событие, но нет в них чего-то особенного, берущего за душу. Все-таки вымысел интереснее и художественно убедительнее пресловутой жизненной правды. Так не будем заморачиваться дальнейшим выяснением, что происходило на самом деле, и опять обратимся к изложению буддийских текстов. Тем более что я не вижу принципиальных смысловых расхождений между исторически достоверной биографией Гаутамы Будды и преданиями о нем.

Все еще крепко спали в доме Сиддхартхи Гаутамы. Ночь словно предоставляла его домочадцам как можно больше времени, чтобы набраться сил и пережить обрушившееся на них горе — его непонятное бегство. Казалось, они впали в забытье, темноту и молчание которого изредка нарушали мгновенные всплески ликующего света, идущего от неведомых источников, и чарующие, шепотные звуки оживающих предметов, стоявших в их спальне. Его жена Яшодхара, как все спящие люди, удалилась на время от обычного человеческого существования. В ее безмятежном и добром сне возвращалось к ней лучшее и радостное, что она увидела и пережила до этой ночи.

Как рассказывает предание, боги посреди ночи разбудили спавшего глубоким сном Сиддхартху. Он, словно лунатик, пошатываясь, вошел в ту часть дворца, где спали его многочисленные наложницы.

Каково ему было увидеть этих молодых женщин в их сонном непотребстве! Они хаотично разметались на коврах в огромной спальне, словно поверженное войско, частью перебитое, а частью умирающее. А лучше сказать, словно выброшенные на берег рыбы с открытыми и полуоткрытыми ртами. Стоны и бессвязные фразы, которые они бормотали, повторялись, как эхо, опять и опять во всех закоулках его сознания. Останься он среди этих танцовщиц и певуний чуть дольше — и скрежет их зубов и храп разорвали бы ему череп. Отвращение к этим, как ему казалось еще вчера, грациозным и музыкальным созданиям заставило его резко развернуться и выбежать из спальни, внешне напоминающей чертоги бога Индры, захваченные демоницами[252].

Теперь он решил бесповоротно — бежать! Его ждали в конюшне любимый, уже взнузданный белоснежный конь Кантхака и верный возничий Чанна.

Напоследок Сиддхартха решил взглянуть на новорожденного сына. Он тихо проскользнул, как чужой, в свою опочивальню. Стоило ему открыть дверь и переступить порог, как сквозняком задуло масляный светильник. Он увидел на широком ложе Яшодхару, освещенную мертвенным лунным светом. Она лежала на боку, повернувшись лицом к окну и спиной к двери. Его жена безмятежно спала, возложив ладонь на головку младенца и частично закрыв его собой. Сиддхартхе не удалось увидеть лица сына. Боясь разбудить жену, он вздохнул и так же бесшумно удалился.

Чанна уже вывел из конюшни его коня и пошел за своим.

Они галопом неслись на юго-восток. После перехода вброд реки пришло время расставаться. Перед долгой разлукой он и Чанна чуть-чуть посидели на опушке леса. Сиддхартха обрезал лезвием короткого меча волосы, чтобы никто не смог определить его варну, взглянул на возничего, которого знал еще ребенком, передал ему свой меч и сказал: «Не думай, что я ушел из дома и нарушил долг кшатрия, чтобы стать вольной птицей. Вовсе не затем я покинул семью, свою жену и сына». Он взглянул на Чанну живыми, пытливыми глазами и продолжил: «Ты, конечно, знаешь, что к отшельникам мы, шакьи, относимся хуже, чем к чандалам. Они для нас как гиены — едят без разбора, что дадут или что найдут. Но ты же видишь, как несчастны все люди, как все моментально меняется и всегда — к худшему. Люди болеют, стареют и умирают. Неужели смысл жизни в обреченности всего и вся? Отшельники размышляют о зле, из-за которого мир становится трухлявым, как вот этот пень. Они пытаются понять, откуда берется это зло?»

И Сиддхартха, встав, изо всех сил ударил ногой пень, на котором сидел возничий. Чанна едва успел приподняться перед тем, как пень под ним вдруг развалился на части.

Они расставались друг с другом с большой печалью. Сиддхартха, Чанна и конь Кантхака.

Не знаю, в какой мере Сиддхартха осознавал неотвратимые последствия своего разрыва с семьей. Как отнесется к его поступку отец, он понимал — никогда его не простит. Для Шуддходаны он превратился в паривраджака (палийский вариант: париббаджак), бездельника и словоблуда, тратящего в бесплодных скитаниях свою жизнь. Отец, если смотреть правде в глаза, был близок ему по крови, но чужд по той линии жизни, которую он для себя избрал.

По отношению к жене его уход из дома был незаслуженным оскорблением. Ему, надо полагать, не хотелось думать о ее чувствах. Лучше было не представлять, как, проснувшись и узнав, что он покинул ее и новорожденного сына, она зайдется в рыданиях и бросится в объятия Паджапати. Ведь его Яшодхара была благоразумной и заботливой женой. Она, несомненно, любила его и, как могла, берегла от дурных людей. Он утешался, впрочем, тем, что теперь свою назойливую привязчивость она сосредоточит на малютке Рахуле. Может быть, он вправду совершил что-то скверное, сошел с пути добродетели, когда тайком, наспех собравшись, под покровом ночи сел на коня — только его и видели!

Сиддхартха взял путь на лесную обитель какого-нибудь учителя-отшельника.

В долине, затуманенной наступившими вечерними сумерками, раздавались то невнятные, то оглушительно четкие звуки. Они принадлежали не людям, а затаившейся в дневные часы живности. Она выползала из укромных мест и объявляла другим, более слабым существам о своем присутствии. Сиддхартха вслушивался в неразборчивые сигналы опасного мира и пытался понять их смысл. Затаившийся лес, через опушку которого он шел, испытывал его бесстрашие. Его собственные шаги в этой напряженной и прерываемой лесными вскриками тишине вдруг отозвались в ушах дробным топотом несущихся прямо на него коней. На мгновение показалось, что его любимый Кантхака привел за собой целый табун в надежде, что хозяин опомнится и вернется домой.

Он остановился и прижался взмокшей спиной к стволу огромного дерева. Топот тут же стих, но его волнение не исчезло. Порыв ветра налетел откуда-то сверху на необъятную крону дерева, и большие листья зашевелились и зашелестели над Сиддхартхой настолько смачно и хищно, словно подала голос черная пантера. Эту обитающую в горных лесах грациозную и свирепую кошку он однажды видел живой. Она лежала, томно растянувшись в клетке, и высокомерно смотрела на поймавших ее темнокожих охотников.

Неожиданно на деревья брызнул лунный свет, и они замерцали игриво и переливчато. Сиддхартха глубоко вздохнул и осмотрелся вокруг. Лес обволакивал и приманивал. Сиддхартха понимал, что стоит ему повестись на темную и тяжелую лесную красоту, она сожмет его в своих объятиях и мгновенно придет конец его жизни. И тогда он никогда не узнает, есть ли другая форма бытия, полноценная и свободная от всех смертей. Только Сиддхартха об этом подумал, как луну заслонила туча, и лес опять помрачнел, заверещал на многие голоса, рыкающие и сиплые. К тому же со всех сторон из стремительно возникающей темноты на него уставилось множество огненных глаз. Страх и ужас охватили его с новой силой — он едва устоял на ногах. Этот лес, который он не раз беспечно разглядывал в солнечную погоду с веранды своего дома и который только что играл с ним и пугал его, вдруг всерьез ощерился и настойчиво гнал туда, откуда он пришел и куда не хотел возвращаться.

Сиддхартха прежде чувствовал родство с этим лесом. Он отдавал должное его величию и не раз восхищался его милосердием — укрывать слабых и беззащитных от сильных и прожорливых. Свобода леса если и не была равна его зарождающейся свободе, то близка и созвучна ей до потери здравого смысла. О, как он ошибался! Теперь лицемерное милосердие леса он сравнил бы с благодушием уставшего от постоянных казней палача.

В лесных чащобах укрывались все: и праведники, и грешники. Разбойники, отрубавшие кисти рук ограбленным ими купцам (дабы их руки больше не были загребущими), отдавали остатки еды аскетам и оголодавшим скитальцам, маячившим, как нетерпеливые гиены, возле их временных убежищ. Душегубы ведь тоже хотели выглядеть перед окружавшими их нищими чуть ли не святыми — защитниками справедливости. Лес объединял столь чуждых друг другу людей. Он связывал их, пусть и временно, и заставлял своей безжалостной сущностью крепко держаться вместе. Они должны были относиться к пребыванию в лесу как к тропической лихорадке. Кто-то из них умрет, кто-то выживет и продолжит свое лихое разбойничье дело, а кто-то станет добродетельным человеком. К тому же лес сохранял островки непогрешимости. Недаром в нем обитали великие праведники.

Сиддхартха уходил все глубже и глубже в лесную чащу. Он знал, что ему придется пройти через этот лес, какие бы у него ни сложились с ним отношения. Путь назад означал возвращение к жизни, в которой обрастают собственностью и плодят потомство. То и другое неминуемо привело бы его к увеличению всяческих невзгод и напастей и, как следствие их, — страданий. Останавливаться надолго на одном месте было не для него. Давала, видимо, знать о себе кровь его пращуров — бесстрашных кочевников-скотоводов, всю жизнь перегонявших стада с одного пастбища на другое. Свободу в самом себе — вот то единственное, что он опасался потерять. Сиддхартха надеялся, что именно свобода поможет ему преодолеть невозможное. А там уж выйдет, как он задумал. Оставшись в полном одиночестве или в окружении таких же безумцев, он заглянет внутрь своего сознания и поймет загадку жизни. Сделает свое открытие доступным всем людям.

Сиддхартха уже основательно углубился в лес. Впереди на расстоянии сотни метров от себя он заметил среди деревьев трепещущее на ветру пламя костра. Еще чуть-чуть — и для него начнется новая жизнь. Только бы не согнуться ему под ее тяжестью! Уход из отчего дома совмещался в его подсознании с чувством вины перед семьей. Точно так же, как понимание того, что он не оправдал надежд отца.

Неожиданно с гор на деревья обрушился шквальный ветер, и лес взревел под его натиском.

Может быть, его бегство — опрометчивый поступок, пример глупости и самомнения? Способен ли он вообще подняться до великого поступка? Вместо ответа из непробужденного разума Сиддхартхи материализовался в ночи бог зла и смерти Мара, владыка демонов, и преградил ему путь к пылающему вдалеке костру.

Чем-чем, а косноязычием это исчадие ада не страдало! Мара смотрел на него сверху вниз, укоризненно и снисходительно, словно на юношу, который собирается совершить поступок, неподобающий его знатному происхождению. «В расцвете сил навсегда отвернуться от будущей власти, наслаждений и бушующей весельем праздности? И вместо этого выбрать убогую и постыдную жизнь бродяги? Забыть о своем знатном роде и о предназначении стать Чакравартином — всемирным правителем. Тем великим мужем, кто, согласно пророчеству, карает беззаконие и создает царство справедливости? Как ты мог попрать долг кшатрия, не защитить родное гнездо, бежать и постыдно исчезнуть в толпе оборванцев? Где твоя честь, Сиддхартха?» — вещал Мара странным голосом, в громовой раскат которого легким дискантом, как писк комара, влетал саркастический тон, тут же исчезал и опять появлялся. По этой несообразности в голосе незнакомца Сиддхартха наконец-то понял, с кем разговаривает. Он знал, что все произнесенные владыкой зла слова лживы и пусты. Их цель одна — ввести его в заблуждение. Мара, как искуситель, не остановился только на этих риторических вопросах. Он перешел к игре на чувствах Сиддхартхи. Живописал страдания его жены. Сыграл роль убитого горем отца. Разрыдался, рассказывая об отчаянии его приемной матери Паджапати.

Но Сиддхартха уже не слушал Мару. Его соблазны были ничтожны и неинтересны, обвинения надуманны и беспочвенны. Он воспользовался душевной слабостью беглеца, темными сторонами его «эго», а все равно потерпел неудачу. Сиддхартха взял себя в руки и решительным шагом направился к костру.

У костра сидел в одиночестве немолодой человек. По его одежде и прическе Сиддхартха определил в нем охотника. Охотники относились к презираемому сословию чандалов. Но для Сиддхартхи происхождение человека мало что значило. Он не ставил одного человека выше другого, исходя из того, к какой варне принадлежит каждый из них. Охотник по одеянию Сиддхартхи, ярко и богато расшитому, с золотыми и серебряными пуговицами и пряжками, опознал в подошедшем к костру путнике особу высокого происхождения. Его удивило, что молодого человека никто не сопровождает, а еще привели в замешательство отсутствие бороды и странная, непонятная прическа, а также то, что у незнакомца не было оружия. Приглядевшись внимательнее, охотник наконец-то узнал в нем Сиддхартху. Его имя часто упоминалось в разговорах среди местных жителей. Говорили о нем с восхищением как о справедливом и добросердечном человеке. Почтительно поклонившись, охотник предложил Сиддхартхе разделить с ним скромную трапезу — лепешку и кусок сушеного мяса дичи.

Сиддхартха понял, что все его усилия исчезнуть в толчее простого народа будут тщетны, если он не избавится от своей одежды. Та одежда, которая оставалась на нем, будет не только приманкой для разбойников, но и ловушкой для обездоленных людей, надеющихся найти у сына правителя защиту от несправедливостей, которые они постоянно испытывают на себе.

Его прошлое все еще тащилось за ним, как старая, брошенная кляча, облаченная в дорогую упряжь. Избавиться от этого ненужного груза стало жизненной необходимостью. Он предложил охотнику обменяться одеждами. В неумело сшитых и плохо обработанных звериных шкурах Сиддхартха выглядел нелепо и устрашающе. Теперь он походил на предводителя разбойников. Никто не признал бы в нем наследника правителя шакьев, а тем более — благочестивого странствующего монаха.

К ночи лес заволокло плотным туманом. Сиддхартха задремал у костра и вскоре провалился в глубокий сон. Ему снилось, будто Яшодхара обнимает его, а он в ответ говорит ей тихие и нежные слова. Затем вдруг за ее спиной возник его отец, который укоризненно напомнил ему, что нормальные люди уходят в монахи лет в пятьдесят, но никак уж не в двадцать девять. «Не мог, что ли, подождать лет двадцать? Не было бы тогда того переполоха, который ты устроил!» — говорил раздраженным голосом предводитель шакьев. Вскормившая и воспитавшая его Паджапати урезонила Шуддходану напоминанием, что он еще будет гордиться сыном, когда сбудется пророчество мудреца Ашиты, а еще того молодого брахмана, имя которого она не запомнила. И она добавила как угрозу: «Не перечь воле богов!»

Сиддхартха проснулся. Дым догорающего костра стлался над землей. Охотник, проснувшийся раньше его, преобразился в вельможу благодаря расшитой одежде и с важным видом подкладывал в костер сухие ветки. Пламя взметнулось вверх, а затем под порывом ветра — в сторону Сиддхартхи, словно напоминая ему, что пора в дорогу. Сиддхартха отправился дальше — в царство Магадха, в сторону долины Ганги.

Он шел целый день через джунгли. Иногда пробирался ползком, а однажды ему пришлось перепрыгивать, как обезьянке, с дерева на дерево, а затем на новое дерево, а с того дерева опять на дерево… Деревья эти, к счастью, стояли плотно друг к другу, и ему удалось таким оригинальным образом миновать кустарники, кишевшие змеями. К вечеру сквозь деревья Сиддхартха опять увидел огонек костра. «Неужели, — подумал он, — мне придется вот так неприкаянно ходить от костра к костру вплоть до того дня, пока не закончу свою жизнь на погребальном костре?»

Светало. На костре несколько женщин готовили еду. Народ потихоньку выбирался из своих шалашей. В лесу люди оказывались в основном по двум причинам: либо те, кто лишился имущества, либо те, кто хотел разбогатеть на грабеже купцов.

Толпа, дошедшая с приключениями до лесной чащи, большинство людей растеряла по дороге. Но кое-кто из этой сильно поредевшей, мрачной людской массы, в которой были женщины и даже дети, все-таки дошел до места, где его накормили, напоили и уложили спать. Так, неожиданно для самого себя, Сиддхартха оказался в лагере разбойников, пригревших бездомных бродяг. Его приняли как своего, отвели место в большом шалаше. Вопросов здесь не задавали. Сиддхартха осмотрелся и заметил нескольких женщин в красном тряпье. Выхваченные из предутренней мглы первыми лучами солнца, они с любопытством поглядывали на Сиддхартху. Красные одежды носили блудницы или еще люди, в семье у которых кто-то умер. Они простодушно верили, что красный цвет, как и огонь, отпугивает демонов и злых духов. Он знал подобных женщин, заманивающих своей подобострастной нежностью и вкрадчивой предупредительностью.

Сиддхартха постарался изгнать из своих мыслей то, что сейчас могло бы привести его в отчаяние, — всепрощающую улыбку Яшодхары. В него как бы проникало снова тепло оставленного дома. Он был на несколько мгновений сбит с толку этими ощущениями и заставил себя посмотреть на свою прошлую жизнь как на сладостный сон, который постоянно видят превращающиеся в мужчин подростки, но он знал: такое ему больше никогда не приснится.

Среди блудниц, стоявших в отдалении от Сиддхартхи, одна отличалась особенной худобой. Она подошла немного ближе, и он едва от нее не отшатнулся. Это была старая, покрытая язвами женщина. Ее обритая голова словно вспухла от больших красных прыщей, а на шее образовались узлы с гнойными пузырями.

В этой измученной болезнью старухе Сиддхартха увидел безрадостное отражение той порочной жизни, которую вел еще вчера. Его привел в чувство саньясин, присевший рядом. Исхудалый человек заслонил собой страдалицу и тихо заговорил с Сиддхартхой. Это был аскет и йогин по имени Бхаргава. Его скит (по-местному — ашрам) находился неподалеку от лагеря разбойников.

По его лицу и худобе можно было понять, что аскету немало лет. Так представилось Сиддхартхе на первый взгляд, но уже через несколько мгновений общения впечатление резко изменилось. Перед ним стоял вовсе не старец, а молодой, мускулистый человек, скупо жестикулирующий и убежденно говорящий. Его внутренняя сила заряжала собеседника энергией. Бхаргава хотел узнать, куда направляется странник в столь устрашающей одежде. Когда Сиддхартха ответил, что ищет духовного наставника, тот посоветовал ему мастера Араду Каламу (палийский вариант имени Арада — Алара). Этот авторитетный учитель, пояснил аскет, открыл свой ашрам в окрестностях города Вайшали, расположившегося в месте слияния рек Гандаки и Вайшала. Город был известен Сиддхартхе как столица государства Личчхави, населенного людьми из племени личчхавов. Ашрамом называли в Древней Индии и называют до сих пор обитель мудрецов и отшельников, где желающие проходили и проходят обучение медитации и под руководством наставника духовно преображаются.

В разговоре выяснилось, что аскет учился под началом Арады Каламы и может подготовить Сиддхартху к встрече со своим прежним наставником, а также какое-то время сопровождать нового товарища. Разумеется, не до самой Раджагрихи. При расставании он обязательно объяснит ему, как идти дальше. Добираться от Раджагрихи до города Вайшали будет намного легче и займет несоизмеримо меньше времени, чем дорога до Магадхи. В окрестностях Вайшали, среди манговых деревьев мастер Калама проводит занятия. Бхаргава посоветовал Сиддхартхе посетить других аскетов-отшельников. К тому же по пути молодому саньясину будет полезно познакомиться с нравами и речью племен, с которыми ему встречаться еще не приходилось. Аскет и о своих йоговских возможностях рассказал немало интересного. Оказалось, что он умеет вводить себя в глубокую медитацию и, находясь в ней, неделями обходится без воды и пищи. Сиддхартха, в свою очередь, объяснил новому товарищу, что он пытается понять, откуда берет свое начало мучающее его страдание, и ищет путь, ведущий к его прекращению.

Сиддхартха внимательно слушал Бхаргаву, он был рад, что судьба послала ему такого знающего и здравомыслящего попутчика. Аскет обещал научить его поднимать температуру тела для просушки мокрой одежды, погружаться в летаргический сон и в задуманное время просыпаться, стоять на голове и полностью отключаться, когда необходимо, от чего бы то ни было.

В самом деле, дорога Сиддхартхе предстояла долгая. В этом путешествии сын правителя шакьев научится чему-то жизненно необходимому прежде, чем появится в ашраме Арады Каламы.

Главное, настаивал Бхаргава, молодому человеку нужно переменить одежду. Не то он своим разбойничьим видом накличет на себя и на него беду.

Откуда-то из толпы зевак, обступивших двух искателей истины, вынырнул неприметный человечек с непритязательным шраманским набором в руках: ветхой одеждой в трех комплектах, поясом, зубной щеткой, скребком для бритья, чашей для подаяния, иголкой, ситом для процеживания воды и посохом. Сиддхартха расплатился с ним золотой серьгой, которую вынул из уха. В спешке он забыл отдать ее Чанне.

Немного отдохнув, после полудня Сиддхартха и Бхаргава отправились в дорогу.

В преданиях время пути Сиддхартхи Гаутамы до Раджагрихи, столицы Магадхи, исчисляется семью днями. Опять сакральная семерка, приносящая счастье, победила здравый смысл. На самом деле Раджагриха находилась в удалении от Капилавасту больше чем на 480 километров, если лететь, как птица, по воздуху и по прямой, а если идти пешком по пересеченной местности (горы, джунгли, долины), то набежит больше 640 километров[253].

Добавьте к этому расстоянию сложности перехода, остановки на отдых и ночлег, получится, что в лучшем случае Сиддхартха Гаутама дошел до Раджагрихи за 96 дней. Однако время, как известно, проходит незаметно, когда компанию тебе составляет человек, который может научить чему-то полезному и укрепить твою волю, необходимую для достижения поставленной великой цели. Недели две или чуть больше таким человеком для него был аскет Бхаргава. Он научил Сиддхартху контролю над своим телом и чувствами. Это был первый шаг в аскетическую жизнь, полную всяких неожиданностей. Всего неделя понадобилась молодому искателю истины, чтобы посредством йоговских упражнений приблизиться к обретению интуитивного видения, а за этим благообретенным даром, как он надеялся и не ошибся, последуют другие сверхъестественные способности.

После расставания с Бхаргавой Сиддхартха повстречал в дороге немало других аскетов и многому у них научился, так что скучать ему не пришлось.

Север Индии был наводнен толпами попрошаек — бхикшу. Они выделялись среди обычных людей длинными, иногда до пят, желтыми одеяниями. Сказать одеждами — не поворачивается язык. Как-никак, но все же эта путешествующая братия занималась духовными поисками. Шли они с угрюмым видом, держа в руках чашу для подаяния. Обычно их кормили едой (не объедками!), оставшейся после семейной трапезы.

Кого только не было среди этих людей: недоучившиеся студенты жреческих школ, неудачники, скрывающиеся от долгов, прогоревшие купцы, всякое ворье, крупное и мелкое. Родной дом для бхикшу стал чужбиной, леса, горы, долины — отечеством.

Представляю, с каким любопытством разглядывали индийские боги из своих небесных чертогов это неспокойное, колеблющееся людское море. Могу понять их удивление, когда это море по неизвестным для богов причинам растекалось мелкими ручейками по обочинам индийских дорог. Брахманическим богам не понять людей. Ведь сами боги питались напитком бессмертия — амритой. А всего остального, особенно молочных каш, у них было сверх всякой меры. Чем там люди живут на земле, их мало интересовало. Качество жизни живых существ определял закон кармы.

Карен Армстронг проясняет для нас сложившуюся ситуацию: «…древние ведические ритуалы были рассчитаны на условия сельской общины, а в суете и шуме городов проводить их было просто невозможно. Коммерсанты и торговцы, постоянно находившиеся в разъездах, не имели даже физической возможности поддерживать огонь в домашнем очаге и соблюдать пост и воздержание»[254].

Бхикшу кормили ноги, а если конкретнее — города и большие деревни. Долго на одном месте они не засиживались, чтобы не вызывать раздражение у местных жителей. По своей численности эти, условно говоря, бродячие монахи почти сравнялись с торговцами из варны вайшьев и вполне могли претендовать на признание себя пятой варной. После шудр, разумеется. Существовала, однако, одна серьезная проблема. Отщепенцы должны были «хоть как-то оправдать в глазах общества свое существование». Ну, не наглые же они дармоеды, в самом деле![255]

Вот почему бхикшу относили себя к шраманам и воспринимались мирянами как бесстрашные и упорные первопроходцы, ищущие путь к просветлению. Миряне верили, что тот, кто достигнет цели, избавится от бесконечного круговорота перерождений и расскажет им, как это у него получилось.

Время, когда жил Будда Шакьямуни, как я уже упоминал, принадлежало особам эгоцентричным, алчным до новых удовольствий и наслаждений. И эта их не исчезающая ни на мгновение «жажда жизни», как ни парадоксально, была на руку бхикшу. Успешные люди подавали им милостыню в надежде обрести благодать и если не улучшить, то по крайней мере сохранить тот же, приносящий им радость, уровень жизни в последующем рождении.

Интеллектуально сын Шуддходаны подготовил себя к намеченному пути, ведущему к постижению истины. Он еще не познал ее, но определенно полюбил с такой преданностью, с таким самоотвержением, что капельки пота выступали у него на лбу от одной только мысли: когда-нибудь истина откроется ему.

Бхаргава распахнул сыну правителя шакьев окно в новый, неизвестный мир. С появлением его и других саньясинов пошел новый, особенный отсчет дней жизни Сиддхартхи Гаутамы. Время творимых им глупостей осталось навсегда позади и не оставило в нем никаких ощутимых следов. Пришло время духовной работы и борьбы с собственным телом. Первое, что Сиддхартха понял: чтобы осуществить задуманное, необходимо обзавестись невозмутимостью, упорством и долготерпением.

Он шел по лесной тропе, пока не оказался в небольшой долине, за которой начинались горы со многими водопадами. День клонился к вечеру. Кричали кружащие в небе черные птицы. Потом неожиданно стало тихо, как будто должно было произойти что-то необычное и торжественное. И вправду, на большом расстоянии от него он заметил медленно идущего тигра. Без сомнения, тигр его увидел, но был довольно далеко. Сиддхартха свернул в другую сторону, не туда, куда ему нужно было идти. Пройдя по долине какое-то время, он вступил в другой лес, более мощный и темный, чем тот, из которого недавно вышел.

Сиддхартха был признателен Бхаргаве. Мало того что тот оказался опытным, знавшим местность проводником, он еще научил его разбираться в лесных травах и кореньях, точно определять, что пригодно для еды, а чем можно запросто отравиться. Бхаргава был аскетом и уже несколько лет существовал на «подножном» корму: питался травами, кореньями и дикорастущими фруктами.

Сиддхартха наслаждался дарами природы, сидя под деревом, когда его догнали два посланца отца. Об этой встрече повествуют многие буддийские предания о жизни Первоучителя. Как полагает профессор Хадзиме Накамура, несмотря на то что данные предания относятся не к самым старым текстам, в эпизоде встречи Сиддхартхи с чиновниками Шуддходаны дает о себе знать историческая основа. Просьба о его возвращении в родное гнездо, с которой эти люди обратились к нему, действительно подкупает простотой и незамысловатостью изложения[256].

Однако названная в буддийских текстах причина, заставившая отца послать ему вдогонку гонцов, вызывает у меня сомнение. Все-таки Шуддходана был опытным и волевым правителем, умеющим держать себя в руках, а не истеричной барышней. Он прекрасно понимал: то, что было, того уже не вернуть.

Существовала другая причина, на мой взгляд, связанная с интригой, которую замыслил предводитель шакьев. Думаю, что в общих чертах он еще в Капилавасту посвятил в нее сына и попросил его кое в чем ему помочь. Гонцы изложили Сиддхартхе некоторые детали. Но об этом — в следующей главе.

Гонцы принесли Сиддхартхе еще одну новость, которая его сначала огорчила, а потом, по некотором размышлении, порадовала. Яшодхара буквально через несколько дней после его ухода из дома раздарила свои драгоценности, переоделась в скромную одежду и начала принимать пищу, как и он, один раз в день. Не удаляясь никуда из дома, она вела скромную и благочестивую жизнь отшельницы. Попытки подобрать ей нового мужа, которые предприняли ее родственники, ни к чему не привели[257].

Яшодхара до самых последних дней сохраняла верность своему единственному мужу. Что касается Первоучителя, я приведу одно соображение Карен Армстронг из ее книги «Будда» о его уходе в странники: «Когда он (Будда. — А. С.) покидал мирскую жизнь в поисках духовного совершенства, ему и в голову не приходило позвать с собой жену, как это делали некоторые отшельники»[258].

Глава шестая. На равных говорить с царем и нищим

О прибытии Сиддхартхи Гаутамы в столицу Магадхи, о встрече с царем Бимбисарой, о секретном разговоре, раскрывающем планы магадхского монарха, о политике и благочестии и других тайнах магадхского двора

Наконец-то Сиддхартха прибыл в Раджагриху. Я убежден, что Первоучитель выбрал этот город не случайно. Если говорить откровенно, в столице самого могущественного в Индии государства он надеялся найти вельможного покровителя и войти в среду таких же, как он, правдоискателей, которых в столице Магадхи было видимо-невидимо. Все они выискивали любые возможности, чтобы добиться расположения и поддержки молодого царя Магадхи Бимбисары. Царю было 24 года, и он находился на троне девять лет.

Карен Армстронг отмечает, что правители того времени привечали странствующих монахов, которых «не считали бездельниками, их неустанные духовные поиски рассматривались как подвижничество первооткрывателей». Дальше английская исследовательница уточняет, в чем состояли их поиски: «Подобно авторам Упанишад, они открыто отвергали старое ведическое вероучение и снискали уважение как мятежники духа»[259].

Памятуя о просьбе отца, Сиддхартха пытался попасться на глаза Бимбисаре.

Артур Л. Бэшем, сравнивая царя Кошалы Прасенаджита (палийский вариант: Пасенади) с царем Магадхи Бимбисарой, отдает предпочтение второму из них: «Магадский царь Бимбисара, напротив, был человек совершенно иного склада. Источники рисуют нам решительного и энергичного организатора: он безжалостно смещает неспособных чиновников, созывает старейшин деревень, строит дороги и гати, совершает инспекционные поездки по всем областям своего царства»[260].

Сиддхартха, равнодушный к политике, вместе с тем понимал, что нельзя полностью исключать ее из сферы практической деятельности. Разумеется, она в силу своей ничтожности никоим образом не может оказывать влияние на многообразный и меняющийся каждое мгновение мир, а тем более навязать искателю истины свои требования, вызванные сиюминутными целями. Но искусные политические маневры со стороны духовных деятелей, направленные на хорошие отношения с царями, способны уберечь их самих, а также их последователей от различных жизненных передряг и значительно улучшить бытовые условия духовного странничества.

Не лишено оснований мое предположение, что посланные вдогонку Сиддхартхе отцовские чиновники сообщили ему свежие и важные новости. Он был вынужден действовать активно и как можно скорее попасться на глаза Бимбисаре. Задерживаться надолго в Раджагрихе не входило в его тогдашние планы. В этом городе среди нищей братии саньясинов он пока не нашел ни одного достойного собеседника. Никто не сказал ему ничего толкового о том, как быстро и исключительно своими силами преодолеть притяжение сансары.

Что же касается отцовского поручения, к его счастью, все разрешилось само собой. Встреча Сиддхартхи и Бимбисары вскоре состоялась, как говорят в подобных случаях, к их обоюдному удовольствию.

Тут надо иметь в виду, что отношения между Магадхой и Кошалой в то время были достаточно напряженными. Напомню: под патронажем государства Кошала находилась конфедерация Вридджи, куда входила республика шакьев. Бимбисара и царь Кошалы Прасенаджит (палийский вариант: Пасенади) были политическими соперниками, хотя и состояли в родстве.

Дэви, сестра Прасенаджита, вышла замуж за Бимбисару. Магадхский царь получил в качестве приданого от ее брата солидный куш — часть государства Каши, а именно деревни вокруг Варанаси и к северу от Ганги. Каши еще недавно, до завоевания его Прасенаджитом, было самым богатым и процветающим государственным объединением из всех махаджанападов. Царь Бимбисара свадебным подарком остался доволен, однако известно: чем больше имеешь, тем больше хочется.

В общем, чтобы не ходить вокруг да около, скажу, что царь Магадхи решил прибрать к рукам Кошалу и все опекаемые его шурином Прасенаджитом конфедерации[261].

Разумеется, эти замыслы были сугубо тайными, но некоторые слухи об агрессивных планах магадхского монарха каким-то образом дошли до ушей Шуддходаны. Вот почему он и весь его Совет республики самым внимательным образом следили за развитием событий. Отец Сиддхартхи через сына-паривраджака хотел напомнить Бимбисаре о себе и своей республике. Произойди утечка информации о состоявшейся беседе царя с Сиддхартхой, всегда можно было бы сослаться на ее исключительно духовный характер. Первоучитель, разумеется, не должен был передавать царю никаких отцовских предложений. Я полагаю, что Шуддходана просил сына только выслушать, что скажет ему Бимбисара, и сообщить отцу через верных людей о содержании этого разговора.

Он был уверен, что царь захочет побеседовать с Сиддхартхой, лишь только узнает, что тот сын правителя республики шакьев и пришел в Раджагриху по делам сугубо духовного свойства, а не с чем-нибудь иным, вызывающим подозрение у врагов Магадхи. В то время большая часть царей и правителей соревновалась друг с другом в ежедневных приглашениях для бесед с ними всяких экзотических говорунов и словоблудов. Такая уж существовала тогда на них непонятная для нас мода.

Кому-то покажется, что подобное сугубо политического характера поручение человеку, отрекшемуся от мира, выглядит странно. Вовсе нет. У большинства пророков, а тем более духовных особ, существует нескрываемая симпатия к тем народам, из которых они вышли.

Отец Первоучителя оказался прав. Фигура Сиддхартхи отчетливо выделилась на фоне многих неряшливых, живущих подаянием людей. Царем Бимбисарой он был замечен, как только оказался в пространстве, заменяющем в те времена дворцовую площадь.

Прерву на короткое время рассказ о царе и паломнике, непохожем на паломника. Пора обратиться к столице Магадхи. Она стоит того, чтобы ею искренне восхититься. Опишу подробно, насколько возможно, удивительно красивый город, с которого началось завоевание Первоучителем многих индийских царей. Императоров он подчинил позднее, после своего ухода в Паринирвану.

Город Раджагриха расположен в огромном кратере потухшего вулкана, что само по себе уникально и по первому взгляду явно отдает мистикой. Скалистый гребень опоясывает его вместе с построенной там же длинной крепостной стеной с северными и южными воротами. Существовала еще внутренняя крепостная стена с бастионами, связанная двумя проходами с внешней стеной, созданной природой и людьми. Сам город состоит из двух частей: старой и новой. В его старой части обнаружены руины древнейших построек Индии. Предание приписывает царю Махаговинде возведение старого города. Разумеется, совсем древняя Раджагриха значительно моложе тех раскопанных городов, что относятся к Индской цивилизации. Название старого города на языке санскрите было Гиривраджа (палийский вариант: Гириббаджа), в переводе на русский язык — Окруженный горами.

Во времена Гаутамы Будды старая часть города состояла из царского дворца, домов знати и состоятельных граждан. Дворец был деревянный и стоял на фундаменте из необработанных камней. Этот раскопанный археологами фундамент можно увидеть сегодня как одну из немногих сохранившихся достопримечательностей.

В наши дни старый город представляет собой жалкое зрелище. Воплощенное забвение — вот что о нем можно сказать. Разбросанные, покрытые лишаем камни, трава и редкие деревья. И ни малейшего намека, что здесь кто-то когда-то жил или живет[262].

Пять холмов, каждый из которых имеет свое название, окружают старый город. Это Пандава, Гиджджхакута, Вебхара, Исигири и Вепулла. Гиджджхакуту еще называют Пиком Грифов и относят к священной горе. Этот Пик любил Будда. Сам вид выросшей из земли каменной твердыни настраивает на мистический лад. Странной формы тяжеловесные монолиты, словно выброшенные ближе к небу из адских глубин земли, создают, как пишет Хадзиме Накамура, «сверхъестественную и таинственную ауру»[263]. Я подтверждаю это наблюдение японского ученого, однако от себя добавлю: они представляют ауру безжалостного исполина, напоминающего человечеству о своей природной мощи и готового в любой момент показать зазнавшимся людям, на что он способен.

Со стратегической точки зрения место для города было выбрано наилучшее. К возведенному природой горному кольцу пристроили две опоясывающие крепостные стены, и Раджагриха стала неуязвимой для врагов.

Назову еще одну немаловажную причину того, почему Раджагриху цари Магадхи сделали своей столицей. К югу от нее были обнаружены залежи железной руды, которую добывали открытым способом. Железо использовали для производства оружия и сельскохозяйственного инвентаря. Местные кузнецы делали из него крепкие и острые наконечники стрел и копий, мечи, палицы, плуги, сохи, бороны, пропашники, оси телег и т. п. К тому же к юго-востоку от города находились залежи медной руды.

Пик Грифов — уединенное место, наилучшее для медитации. Я видел в бинокль на его склонах застывшие фигурки медитирующих саньясинов. Мне представилось, что, подожди я подольше, появится Первоучитель, а за ним обнаженный великий джайн Махавира, сын правителя племени личчхавов, который здесь учительствовал и был почитаем.

За пределами северных ворот, у подножия холма Вебхары и к западу от перехода, соединяющего новый город со старым, находятся горячие источники. В них совершают ритуальное омовение («купаются» — будет неточное по смыслу слово с непочтительным оттенком) многочисленные паломники, принадлежащие к различным направлениям индуизма. Они сосредоточенно, с благостным выражением лиц неторопливо погружают себя в огромный водоем, словно с нетерпением ждут вердикта небесного суда. Мужчины облачены в традиционные дхоти. Дхоти представляет собой прямоугольную полосу ткани длиной от двух до пяти метров, которой драпируют ноги и бедра, пропуская один конец между ног. В этом водоеме запрещено фотографировать людей, а совершать омовение разрешено исключительно индусам. Об этом предупреждает строгая надпись. Рядом с источниками построен индусский храм. Водоем принадлежит ему, так что индийские законы о равных правах всех граждан Индии этим запретом не нарушаются.

Напор термальных источников в Раджагрихе не ослабел со времен Гаутамы Будды. Предание приписывает их открытие царю Бимбисаре в бытность его царевичем. Они ничуть не уступают гималайским источникам в долинах Куллу и Парвати — в городах Манали и Маникаран.

Убежден, что Сиддхартха Гаутама не один раз погружал себя в эти теплые и благодатные воды.

Теперь опять обратимся непосредственно к личности Первоучителя. Невзирая на попытки близких Сиддхартхи вразумить его, он наперекор им все-таки стал бездомным философствующим бродягой. Было бы опрометчивым суждением полагать, что он изначально позиционировал себя как религиозного пророка. Диссидентствующий учитель в большинстве случаев не пророчествует, а предлагает что-то конкретное взамен ортодоксального, рутинного, надоевшего своей риторикой. Ведь далеко не все люди мирятся с приевшимся враньем, которое обрушивают на них «духовные» авторитеты. В нашем случае — жрецы, брахманы.

Обычно люди стремительно умнеют в процессе ухудшения их повседневной бытовой жизни. Сиддхартха не был принцем. Он вырос в достаточной степени демократической среде, в которой обсуждалось шакьями вместе с представителями варн вайшьев и шудр все, что затрагивало их внутреннюю жизнь и отношения с сопредельными государствами. Другое дело, что семья Шуддходаны относилась к богатому и влиятельному клану.

Сиддхартха выбрал альтернативный образ жизни и, вербуя сторонников, объяснял им, почему его путь к истине наилучший из всех возможных. Так поступали, я думаю, практически все лидеры шраманского движения. То, что предлагал Первоучитель, было эффективно и не требовало от его последователей каких-то особых умственных и телесных подвигов, вроде опасных экспериментов со своим сознанием или убиения собственной плоти. Через все эти истязательные практики Сиддхартха, как вскоре убедится читатель, мужественно пройдет и так же мужественно от них отойдет.

Интересно знать, чего он конкретно добился к моменту знакомства с царем Бимбисарой, распрощавшись с земными благами? Иными словами, что он обрел в результате ухода от мира реальности и от чего отказался?

Сутта-нипата подробно отвечает на этот вопрос.

Будда прежде всего распрощался с жизнью домохозяина, которая его стесняла во всех отношениях. Он ее называл не иначе как местом скопления пыли. Отречение от мирских благ и уход из дома означали для него расширение пространства до необозримого предела. Ему представлялось, что он теперь ходит по неоскверненной земле. Отрекшись от земных благ, он легко преодолел греховные побуждения тела. Сиддхартха полностью исключил из своей речи бранные слова и устроил основательную уборку в самом себе, чтобы избавиться от всего низменного и унижающего его добродетель и достоинство, то есть резко изменил свой стиль и образ жизни, а соответственно, и круг общения. Он, отмеченный знаками, благоприятствующими достижению высочайшего общественного положения, пришел в Магадху и ее столицу Раджагриху, чтобы перебиваться подаянием и двигаться шаг за шагом к пониманию, что есть истина[264].

В этом пересказанном мною отрывке из Сутта-нипаты к Сиддхартхе Гаутаме применено слово Будда задолго до его Просветления. Как полагает профессор Хадзиме Накамура, оно употребляется в определенном значении — «человек, ищущий истину»[265]. Рис-Дэвидс был убежден, что в Сутта-нипате оно употреблено по аналогии с христианским религиозным понятием в значении «обращенный в веру». А может быть, в те далекие времена, когда жил Первоучитель, вообще не существовало принципиального различия между бодхисаттвой и Буддой?

Герман Ольденберг в книге «Будда. Его жизнь, учение и община» отмечает важнейшую особенность духовной жизни индийцев того времени: «В тот век, который описывается в священных текстах буддистов и — мы можем прибавить со значительной вероятностью — в век самого Будды — верования во внезапное прояснение духа, в дело внутреннего освобождения, совершающегося в одну минуту, — это верование было всеобще. Мы находим его у буддистов, мы находим его и у секты Джайна. Искали „искупления от смерти“ и с радостными лицами сообщали друг другу, что искупление от смерти найдено; спрашивали себя, во сколько времени может достигнуть своей цели человек, стремящийся к святости, и старались уяснить друг другу образами и сравнениями, что день и час, в который человек получит плод бессмертия, не в его власти, но что, однако, учитель обещал ученику, что если он останется на правом пути, то „через малое время получит то, ради чего благородные юноши уходят из своего отечества на чужбину, что он достигнет цели святого стремления, что он еще в этой жизни познает истину и станет с ней лицом к лицу“»[266].

Одни старались достигнуть истины посредством самоистязаний, другие — занимаясь до крайности напряженным самоуглублением, соединенным с продолжительной неподвижностью, — и все ожидали минуты, когда с непосредственной уверенностью проявится в их душе сознание достижения цели.

Местные жители охотно рассказывают, что Гаутама Будда вошел в старый город через северные ворота и был замечен царем Бимбисарой, сидящим на плоской крыше дворца в окружении охраны и вельмож. Царь обратил внимание на молодого человека в одежде нищенствующего духовного странника, неспешно идущего с чашей для подаяния и смотрящего себе под ноги. Его монарший наблюдательный взгляд поразили благородство и одухотворенная наружность молодого человека. Бимбисара сразу понял, что этот живущий подаянием шраман не из простых смертных, и немедленно послал одного из своих слуг выяснить, кто он и откуда явился.

Шуддходана и на этот раз оказался прав. Он не ошибся в своем предвидении, что Бимбисара наметанным глазом быстро выделит Сиддхартху из толпы.

Смотреть себе под ноги составляло манеру ходьбы джайнов, а затем ее переняли другие шраманы. Они боялись ненароком раздавить какое-нибудь живое существо. Оно, согласно их вере, как и люди, обладало индивидуальной и вечной душой. Джайны появились чуть-чуть раньше ухода Сиддхартхи Гаутамы, вскоре после его рождения, и давно обжились в городе Раджагрихе. Тем более их главный наставник и учитель, кшатрий по варне, Джина Махавира был родом из этих мест. Джайны трудились в поте лица своего, чтобы путем самоусовершенствования собственной души добиться всеведения, всесилия и вечного блаженства. К усовершенствованию души они шли не торопясь, развивая постепенно в себе мудрость и не забывая о самоконтроле. Все это так, но если быть точным, в памятнике древнеиндийской литературы Ману-смрити (смрити, санскр. — букв. закон, который помнят) содержатся предписания дваждырожденным, как исполнять им свой религиозный и общественный долг. Среди прочих указаний там найдете требование к благочестивым людям. От них требуют ходить осторожно, согнувшись в три погибели, не разгибаясь, даже если сведет поясницу, и смотреть во все глаза, чтобы под ступнями ног не погибло даже малое живое существо.

Перенимать у других хорошие манеры не зазорно и достойно всякого поощрения.

Между тем шпионы Бимбисары незаметно увязались за Сиддхартхой и дошли с ним до холма Пандава, где он устроился на ночлег в одной из пещер.

Как действительно развивались дальнейшие события, никому доподлинно не известно. Я готов допустить, что эпизод встречи с царем действительно имел место в жизни Первоучителя. Он описывается в буддийских текстах разного времени. В общем-то его содержание везде одинаковое. Особенно значительным в эпизоде встречи представляется высказанное Сиддхартхе царем любопытное политическое предложение, от которого тот вежливо отказался. Много в этой истории странного и загадочного. Как-то не соотносятся друг с другом нищенствующий бродяга, по доброй воле выбывший из политической жизни, и находящийся на подъеме могущественный и величественный царь. Непонятно, с чего бы это Бимбисара поспешил на встречу с неизвестным Сиддхартхой. Ведь встреча с сыном правителя шакьев произошла по его монаршьей инициативе. Если Сиддхартха был бы известным странствующим монахом, тогда этот поступок царя понятен и объясняется его желанием познакомиться и теснее пообщаться с очередным мудрецом. В таких контактах не было ничего предосудительного. При этом для Индии показательно, что цари шли к святым людям, а не святые — к царям. В то время Первоучитель еще не обладал репутацией властителя дум, и царь Бимбисара, как свидетельствует предание, пришел в его пещеру по делу сугубо военного характера.

Для поездки Бимбисары к холму Пандава была подготовлена карета, которая до подножия доехать не смогла, и царю какую-то часть пути пришлось идти одному пешком по бездорожью (что представляется неслучайным), а потом добираться по крутой узкой тропинке до пещеры, где медитировал Сиддхартха. Опять возникают вопросы. Отчего такая предупредительность со стороны царя Магадхи к неизвестному молодому человеку? Не проще было бы Бимбисаре приказать слугам привести Сиддхартху во дворец? Какие отношения существовали между Шуддходаной и им? Может быть, люди царя Магадхи уже вели с правителем шакьев какие-то предварительные переговоры?

После обмена взаимными любезностями между царем Бимбисарой и Сиддхартхой состоялся приватный разговор. Царь Магадхи предложил усилить вооруженные силы республики шакьев передачей в дар большого стада боевых слонов. Для того времени это было все равно что безвозмездно передать танковый полк. Стратегическая задача Бимбисары состояла в создании военной коалиции с государствами на северо-востоке против царства Кошала. Царь Магадхи предложил Сиддхартхе встать вместе с ним во главе совместных вооруженных сил. Сын правителя шакьев вежливо отклонил это предложение. Ведь он готовился к новой жизни, а опять влезать в жизнь прежнюю было для него хуже смерти. Его отцу, однако, план царя Магадхи мог понравиться. В случае его успешного осуществления он сулил ему лично и всему племени шакьев радужные перспективы. А в случае поражения царства Магадха его жизнь закончилась бы преждевременной смертью.

Как известно, в итоге план Бимбисары удался. Государство Кошала со временем попало под власть царей Магадхи либо при нем, либо при его сыне Аджаташатру. Шуддходана, отождествив судьбу республики шакьев с судьбой царей Магадхи, умер спокойно в своей постели. За его решение сполна расплатилось племя Первоучителя, поголовно вырезанное следующим царем Кошалы — Вирудхакой (палийский вариант: Видудабха). Я полагаю, что это была месть за вероломство и предательство вассала по отношению к сюзерену.

Безоглядная вера Шуддходаны в насилие и обман как в источник добра для своего народа, его благополучия была корнем всех этих страшных несчастий. Она стерла с лица земли государство шакьев и привела к гибели его граждан. Остались в живых только те соплеменники Гаутамы Будды, кто ранее примкнул к его общине. Первоучитель твердо стоял на своем, начиная с первой встречи с царем Бимбисарой: насилие и обман творят и увеличивают в мире зло. Думать иначе — чудовищное заблуждение.

Как бы то ни было, изложенная в преданиях несдержанная эмоциональная реакция Бимбисары в связи с появлением Сиддхартхи в Раджагрихе не то чтобы маловероятна, а просто невозможна. Хотя нетрудно понять, почему авторы преданий стараются убедить нас в том, что Бимбисара нуждался в молодом паломнике больше, чем тот в нем. Разговор царя с искателем истины, если он действительно был (на что надеюсь!), письменно зафиксировали в то время, когда буддизм превратился в государственную религию. Соответственно, акценты в критериях «кто есть кто» сместились. Понятно, что желание Бимбисары сделать Первоучителя соучастником в деле присоединения к его царству еще одной территории в новой исторической ситуации выглядело бы нелепо и смешно.

В те времена люди гибли в большом количестве. С таким же успехом могло навсегда исчезнуть любое другое племя, входившее в конфедерацию Вридджи. Приведу на эту тему высказывание Его Святейшества Далай-ламы XIV: «В подлинной хронике рассказывается, когда Вирудхака (палийский вариант: Видудабха) привел войска в страну шакьев и когда в один день их было убито более пятидесяти тысяч, учитель, переживший это горе, в этот день его мучила болезнь спины, сказал: „Это результат плохой кармы, которую род шакьев собрал в течение многих поколений. Невозможно уйти от этого“»[267].

Причины, впоследствии приведшие к исчезновению племени шакьев, в буддийских преданиях объясняются иначе — не политическими, а личными мотивами нового царя Кошалы Вирудхаки. Он дождался своего часа и взошел на престол путем дворцового переворота. Но до своего триумфа ему пришлось немало чего перетерпеть.

История вкратце такова. За много лет до этого события царь Кошалы по имени Прасенаджит женился третьим браком на Васабхе, дочери Маханамы — племянника Шуддходаны и двоюродного брата Гаутамы Будды. Он стал преемником предводителя шакьев после его смерти. Васабха родила Прасенаджиту сына, которого назвали Вирудхака. Царь Кошалы не знал, что его жена — незаконнорожденная дочь нового правителя шакьев. Она появилась в результате его связи с рабыней. Маханама утаил от Прасенаджита этот компрометирующий его факт.

Дворцовой жизни, как знаем по литературе, без интриг не бывает. Находясь в возбужденном состоянии (авторы предания почему-то указывают на паранойю), Прасенаджит велел казнить своего закадычного друга Бандхулу, родом из племени малла, а по занимаемой должности — главнокомандующего кошальской армией. Невинноубиенного Бандхулу царь заменил его племянником генералом Караяной. Это назначение свидетельствовало либо о непроходимой глупости Прасенаджита, либо действительно о временном помрачении его рассудка.

Первое «доброе» дело, которое совершил новый главнокомандующий, состояло в разоблачении Васабхи как незаконнорожденной дочки Маханамы. Разъяренный царь, узнавший правду о том, как его провел правитель шакьев, лишил сына Вирудхаку права на престол. Более того, он объявил своего единственного сына и его мать рабами. Говорят, что Гаутама Будда вступился за близких ему людей, и их положение при дворе значительно улучшилось. Он объяснил царю, что шакьи поступили подло, но Васабха дочь правителя, а варна устанавливается по отцу. Потому-то она относится к кшатриям, а ее сын тем более кшатрий.

Между тем генерал Караяна только и ждал случая, чтобы отомстить за своего дядю. Однажды такой случай наконец-то представился. Переворот произошел, когда Прасенаджит посещал Гаутаму Будду, находящегося за пределами Капилавасту. Генерал Караяна возвел на престол Вирудхаку, который решил отомстить шакьям за испытанное им унижение. Он пошел на них войной и всех уничтожил. В заключение скажу, что официальная версия гибели племени шакьев представляется мне неубедительной и сомнительной, хотя она официально признана буддистами.

Встреча с Прасенаджитом еще впереди.

Вот как нелестно характеризует этого царя Артур Бэшем: «При царе Прасенаджите (пали — Пасенади) Кошала была, по-видимому, еще могущественным государством и занимала территорию немногим меньше Франции. Но, судя по беглым упоминаниям в буддийских текстах, Прасенаджит был малодеятельным правителем, все свое богатство и время он тратил на святых подвижников как ортодоксальных, так и еретических направлений. Страна между тем кишела разбойниками, и государственное управление слабо контролировалось через вождей племен и вассальных царьков»[268].

Существует еще одна версия, объясняющая причину ненависти Вирудхаки к своим (по матери) соплеменникам шакьям. В шестнадцать лет этот юноша посетил родину матери — Капилавасту. Он был принят с почетом и даже присутствовал на заседаниях Совета республики, на котором председательствовал его дед. После одного из таких заседаний он по неизвестной нам причине вернулся в зал. Юноша увидел, как какая-то женщина из прислуги, но по варне относящаяся к кшатриям, с озлоблением протирает тряпкой, смоченной разбавленным водой молоком, сиденье, с которого он только что поднялся. Орудуя тряпкой, она приговаривала: «Вот еще наследил тут этот ублюдок, сынок рабыни!»

В юношу ее слова ударили посильнее молнии. Он опрометью выбежал из зала заседаний, бормоча: «Стану царем, и будешь ты протирать это сиденье кровью из своей же перерезанной глотки!»

Конечным пунктом первого большого путешествия Сиддхартхи Гаутамы был город Вайшали — столица конфедерации восьми республик Вридджи. В наши дни это небольшой поселок в 55 километрах к северу от города Патны. Неподалеку от Вайшали, за околицей деревни Анупайя, в манговой роще стояли тростниковые хижины. В них жили Арада (палийский вариант: Алара) Калама и его ученики.

Никто из буддистов, как прошлого, так и настоящего времени, не возражает, что Арада Калама был первым из учителей Гаутамы Будды. Другое дело, что не все относятся к нему с должным почтением. Большинство авторов биографий Первоучителя принижают роль Арады Каламы в развитии древнеиндийской философии прилепленным к этому оригинальному мыслителю ярлыком — «практический учитель». Впечатление, что его учение и деятельность носили исключительно прикладной характер, рассеивается после прочтения поэмы Ашвагхоши «Жизнь Будды», в которой излагаются основные идеи учения Арады Каламы.

Профессор В. К. Шохин не только обратил внимание на оригинальный характер этих идей, но и, проанализировав их, относит первого учителя Гаутамы Будды к выдающимся личностям Древней Индии. Будучи мыслителем частично брахманистской ориентации и последователем уже известного читателю мудреца Капилы, он, по словам российского буддолога, «своего рода „промежуточная фигура“, которую можно поместить где-то на пересечении „диссидентов“ и традиционалистов»[269].

Согласно преданию, скорый отъезд Сиддхартхи Гаутамы из манговой рощи (а был ли он скорым?) сбивает с толку и дает повод утверждать, что Первоучитель от занятий с Арадой Каламой ничего полезного для себя не получил. Некоторые сутры подтверждают это ошибочное заключение. При этом напрочь забывается важнейшее событие, проливающее свет на истинные отношения учителя и ученика. Профессор В. К. Шохин обращает внимание, что первым, кому Гаутама Будда захотел поведать о своем Просветлении и проповедовать свое учение, был Арада Калама[270]. До встречи с ним не хватило чуть-чуть времени. Он умер за несколько дней до приезда к нему Сиддхартхи Гаутамы.

Отшельник относился к варне брахманов. Представляю, как от его еретических речей многих брахманов бросало в дрожь. Стоит только вспомнить его рассуждения о том, что в мире нет никакой души, а все, что рождается, живет и дышит, — одна, постоянно меняющаяся телесная материя.

Глава седьмая. В обучении у Арады Каламы и Удраки Рамапутры

Об атмосфере в учебном центре Арады Каламы, о его педагогических методах и тренингах, о феноменальных успехах Сиддхартхи Гаутамы и о том, что́ он взял от первого учителя и от чего отказался и чему научился у второго учителя — Удраки Рамапутры

Наконец-то Сиддхартха Гаутама добрался до цели. Как он ни спешил, дорога с небольшими остановками и с посещением Раджагрихи все равно заняла больше ста с лишним дней. Сколько удивительных встреч произошло у Сиддхартхи за это время! Индия, разноязыкая и многоликая, встречала его в деревнях без особого восторга, но и не враждебно. Ему, молодому и красивому, охотно подавали милостыню женщины. Его чаша никогда не была пустой. Сиддхартха особенно не разъедался. Он ел не больше одного раза в день. По мере того как он приближался к ашраму аскета Арады Каламы, ему навстречу попадались деревенские люди, не настолько побитые жизнью, как те, кто встречался до этого. К тому же они были более приветливыми и разговорчивыми, чем его земляки шакьи. Он перекидывался с некоторыми из них несколькими словами.

Сиддхартха обратил внимание, что его лицо за время путешествия преобразилось. Оно стало кротким и торжественным, словно он готовился уйти из земной жизни и переселиться куда-то повыше и подальше от земли.

Как и следовало ожидать, он появился не вовремя. Арада Калама четким и громким голосом что-то объяснял сидящим на траве ученикам. Целая толпа в несколько сотен человек, замерев, сидела перед ним. Сиддхартха скромно примостился сбоку за спинами учеников, но острый глаз учителя приметил его сразу. Вскоре Арада Калама замолчал. Урок подошел к концу.

Ученики рассыпались по лесу. Каждый из них искал себе уединенное место, чтобы теорию закрепить практикой. Сиддхартха подошел к Араде Каламе и полным высочайшего почтения голосом попросил разрешения стать его учеником. Таков был обычай.

Мастер разрешил ему остаться и напутствовал словами, что Сиддхартхе придется немало потрудиться, погружаясь в глубины собственного сознания. Ведь ему предстояло теоретически и практически освоить методы медитации для приведения ума в соответствующее состояние. Он должен был научиться воспринимать пространство как безграничный источник всех вещей, а также попытаться достичь «сферы ничто», или «сферы нематериальности». Эта цель Сиддхартху заинтересовала, хотя он, откровенно говоря, сначала не понял, что имел в виду учитель.

Вскоре, однако, он вошел в круг идей Арады Каламы. Полученные знания он моментально закреплял практикой. Расскажу, в чем состояла суть этого оригинального мировидения. Итак, как я уже писал, осязаемое, материальное из чего слеплен мир, то есть материал Вселенной, пребывает в постоянных метаморфозах. На первой, изначальной и неразвитой своей стадии этот материал находится в допустимом равновесии. Но лишь равновесие нарушается, он становится при дальнейшем своем развитии пластически подвижным и приобретает разнообразные формы.

Последователь Л. Н. Толстого, переводчик и публицист Павел Александрович Буланже (1865–1925), тонко прочувствовал восприятие Арадой Каламой дисгармонически-демонического изменения разнообразных материальных форм. Меня впечатлило его толкование дошедшего до нас из глубокой древности учения: «Таким образом явилась отдельность этого материала, началась как бы отдельная жизнь всякой формы: и человека, и зверя, и дерева, и звезды, и всякого неживого и живого вещества во Вселенной. После того как материал стал обособленным, или личным, в нем стало проявляться пять сущностей тонких и им соответствовало пять сущностей грубых. Эти пять сущностей: 1) звук (тонкая) и эфир (грубая); 2) осязание и воздух; 3) цвет и огонь; 4) вкус и вода; 5) обоняние и земля. Человеку только кажется, что он есть то, что он есть. На самом же деле он кусок природы, этого всемирного материала, который постоянно изменяется. И в человеке, как и во всем во Вселенной, тоже есть эти пять сущностей, и тонкие сущности называются манас, а соответствующие им грубые — чувствами (слух, осязание, зрение, вкус, обоняние). Когда человек, положим, видит красный цвет, это не значит, что красный цвет существует на самом деле. На самом деле в природе нет никаких различий, — есть один неизменный материал, из которого она состоит. Но человеку кажется, что он видит красный цвет, потому что тонкая сущность человека — манас — получила впечатление от грубой сущности — чувства зрения — и сделала такое разделение материала Вселенной. Если бы тонкая сущность — манас, скрывающаяся за грубой — зрением, не произвела разделение материала Вселенной, человек не почувствовал бы красного цвета. Как часть всего материала Вселенной человек изменяется: одно время он может быть человеком, другое время — животным, растением, камнем и т. д. Смысл человеческой жизни заключается в том, чтобы остановить эти вечные изменения. А это может быть только тогда, когда он узнает, от чего происходят изменения, то есть когда он узнает, что для этого надо стремиться к первоначальному состоянию материи — равновесию, небытию. А это может быть тогда, когда уничтожится сознательность и отделенность человека от остальной материи, то есть уничтожится сознание человеком своей отдельной личности»[271].

В. П. Андросов в своей фундаментальной работе «Будда Шакьямуни и индийский буддизм» конкретизирует, в чем заключалось для Арады Каламы достижение глубочайшего уровня — созерцание «долины абсолютного ничто»: «Адепт полностью осознает, что всё данное ему в ощущениях и представлениях суть ничто. Но под „всё“ понимался не только внутренний мир личности. Постепенно погружаясь в медитативное состояние, ученик должен был утвердиться в мысли, что все составляющие грани его души ничтожно малы и никчемны. В них нет ничего достойного внимания или развития. По мнению Каламы, такая духовная практика освобождала вечное Я (Атман) человека от оков тела и души, и, как птица из открывшейся клетки, оно устремлялось в небесную высь, в бесконечное пространство, к соединению с высшим Абсолютом Вселенной — с Брахмо»[272].

Такой результат, если сжато сформулировать условия, при которых он возможен, непременно появится, когда тонкие и грубые сущности будут парализованы волевым усилием человека, их тщательно изучившего с помощью самоуглубления и полного отстранения от всего, что питает его чувства. Возвращение равновесия Вселенной означает возвращение в небытие как в новую реальность. Небытие в этом случае представляет высший Абсолют.

Арада Калама ждал Сиддхартху Гаутаму и знал о сыне правителя шакьев значительно больше, чем тот о нем. У слухов быстрые и крепкие ноги, и они добежали до ашрама аскета гораздо быстрее, чем до него дошел сам объект этих слухов. Говорили об особых способностях парня из Капилавасту, который удостоился такой неслыханной чести, как посещение его убогой пещеры в Раджагрихе самим царем Бимбисарой.

У предприимчивого Арады Каламы, несмотря на аскетический образ жизни, здравый смысл не находился в загоне и потому появились некоторые планы, связанные с Сиддхартхой и его знакомством с царем Бимбисарой. К тому же принадлежность нового ученика к правящему клану в республике шакьев, а также то, что он сын правителя, укрепляли уверенность Арады Каламы, что совместными усилиями они привлекут в манговую рощу много народа. Спустя несколько недель он предложил Сиддхартхе стать его деловым партнером. Разумеется, новый ученик тут же отказался. Не затем он пустился в дальнюю дорогу, чтобы пристроиться в теплом местечке и отказаться от своей главной цели[273].

Для жителей Вайшали и его окрестностей Арада Калама был чужаком. Этот подвижник пришел с Виндхийских гор, что находятся в Центральной Индии. Свою известность он получил благодаря редкому дару концентрировать ум до такой степени, что все происходящее вокруг него не чувствовал и не видел, словно был слепым и абсолютно глухим. Своеобразие этой его природной или благоприобретенной способности удивляло людей. Некоторые из них хотели узнать, не может ли он научить их тому же. За подобное умение они были готовы заплатить сколько угодно. Ведь только в случае овладения ими его методом «отключки» они могли бы убедиться в его честности и клятвенно подтвердить, что он никого не водит за нос.

О самом Араде Каламе мало что известно. Куда больше мы знаем о его учении, да и то осведомленностью обязаны художественному произведению — поэме Ашвагхоши Буддачарита, Жизнь Будды.

Аскет, пришедший с Виндхийских гор, не относился к тем подвижникам, за которыми люди были готовы очертя голову последовать куда угодно. К сожалению, преданные ему ученики составляли тесный и маловыразительный круг. Так происходит всегда, когда личность не укладывается в обычные рамки. Может быть, проходивших у него обучение молодых людей не устраивала строгая дисциплина поведения, на которой настаивал учитель? А как же иначе? Для осуществления поставленной перед ними Арадой Каламой задачи требовались значительные внутренние силы, способные основательно изменить не только их поведение, но и характер. Умение сосредоточиваться являлось необходимой предпосылкой для постижения и освобождения атмана, после чего перед победителем растилалась долгая дорога к Брахману, к окончательному освобождению от череды рождений[274].

Араду Каламу большинство исследователей относят ко второму, а иногда и к третьему ряду древнеиндийских мыслителей. О нем, может быть, никогда не вспомнили бы, не случись Сиддхартхе появиться в манговой роще, где учительствовал этот странный человек.

Сиддхартха обрадовался тому, что закончилась пора довольствоваться мечтами. Наконец-то у него появился наставник! Впереди его ждал, по-видимому, напряженный труд, и он этому несказанно обрадовался.

Сиддхартха устроился на ночлег в одном из пустовавших шалашей, подложив под голову бугристый корень дерева.

Он действительно устал, но не от бесконечно длинной дороги, а от ворвавшихся в него за время долгого путешествия, растрепавших и растревоживших его сознание дорожных впечатлений. Еще никогда он не приближался к жизни на такое близкое расстояние. Сиддхартха заставил себя уснуть. Проснулся он, разбуженный птичьим гомоном. Солнце, ворвавшееся сквозь неплотно пригнанные ветки шалаша, заигрывало с ним и выманивало наружу. «Хорошо, — подумал Сиддхартха, — сделаю, как ты скажешь!»

Впервые за много-много дней он выспался. Вокруг него сновали ученики Арады Каламы. Они закончили утреннюю медитацию и собрались идти за подаянием в Вайшали.

По дороге к городу два новых товарища Сиддхартхи подробно объяснили ему, как правильно держать чашу, чтобы она была видна людям, но не лезла назойливо в глаза, каким голосом и с какой интонацией читать мантры и как достойно и проникновенно благодарить одаривших его пищей.

В Вайшали они не задержались и быстро вернулись в свой лесок. Каждый из них получил в чашу по горсти риса, некоторые даже с приправой — соусом карри. Рис Сиддхартха ел медленно, не торопясь, удобно расположившись под деревом манго. Во время своей скромной трапезы он поймал себя на мысли, что за такое время в Капилавасту он съедал намного больше, а все равно из-за стола выходить не хотелось. А тут съел чуть-чуть — и хватит! Он вскочил на ноги и чуть ли не бегом направился к Араде Каламе.

Учитель пребывал в глубокой медитации. Сиддхартха тихо присел рядом, сосредоточился, и его ум вступил в работу с полной самоотдачей.

Сиддхартха осознавал безграничное пространство, вглядывался в него внутренним зрением и чем его шире обозревал, тем сам расширялся в нем до невообразимых пределов, которые отодвигались, и он расширялся вместе с ними, все дальше и дальше в бесконечной перспективе. И вдруг эта бесконечность, как и он, неожиданно сузившись, преобразовывалась в крошечную точку. Его сознание соотносилось с безграничным и ограниченным до малости пространством. Оно присутствовало в каждом явлении Вселенной, и все в ней было создано им. Его сознание порождало многообразие всех явлений и форм. Вот почему все они были иллюзорны, условны и составляли «сферу нематериальности»[275].

В первый день пребывания у Арады Каламы он познакомился с несколькими интеллектуальными и благожелательными молодыми людьми. Среди них был Пукусса из северо-восточного племени маллов. Он рассказал Сиддхартхе, что был свидетелем одного из глубочайших медитативных «трансов» Арады Каламы. Происходило перемещение войск из Вайшали куда-то в другое место. Мимо манговой рощи по каменистой дороге с грохотом проносились повозки. Их было не меньше пятисот. Учитель, что потрясло всех, кто тогда находился рядом с ним, находясь в полном сознании, не увидел и не услышал ни одной из них. Вот насколько глубоко он умел заглянуть в себя! Впоследствии Пукусса станет последователем Гаутамы Будды.

Арада Калама открыл для Сиддхартхи возможности управления дыханием. Он показал ему, как при правильном дыхании сосредоточенность достигает наивысшей силы. Он объяснил сверхспособному ученику, почему его называют «практическим учителем»: «Мое учение — это не просто теория. Знания обретаются непосредственным переживанием и прямым достижением, а не благодаря ментальным аргументам. Для того чтобы достигать различных состояний медитации, необходимо избавиться от всех мыслей о прошлом и будущем. Ты должен сосредоточиться исключительно на освобождении»[276].

Само собой разумеется, что Первоучитель, находясь в ближайшем окружении Арады Каламы, много чего взял для себя из его учения. Об этом самоочевидном факте буддийские предания упоминают неохотно и вскользь. Мне трудно объяснить, почему в них отвергается сама вероятность воздействия идей Арады Каламы на учение Гаутамы Будды. Так, в Маджджхиме-Никае Будда заявляет, итожа результаты своего обучения у «практического учителя»: «В скором времени я впитал в себя учение и пребывал в этом состоянии». Однако он тут же сетует, что это учение не привело к устранению очарованности [миром], к покою и бесстрастию, к прямому знанию и Просветлению, к нирване[277]. Оно разве что способствовало «перерождению в сфере отсутствия всего». Такая перспектива перевоплощения непонятно в чем и непонятно где мало интересовала Сиддхартху.

Вряд ли неприязнь друг к другу имела место в реальных отношениях Гаутамы Будды и его первого учителя. Расставание с Арадой Каламой можно объяснить причинами эмоционального характера. Тот напор, с которым учитель взял его в оборот, Сиддхартху испугал. Он подумал, что дальнейшее пребывание среди учеников Арады Каламы помешает ему найти недостающие звенья, которые связали бы узнанные и опробованные им благодаря учителю понятия и практики в нечто целое.

Сиддхартхе Гаутаме представлялось, что, вступив на новый путь, он движется по нему с черепашьей скоростью. А ему хотелось бы, как молодому, полному сил человеку, рвануть вперед и первым прийти к финишу.

Ох уж эти эмоции и скрытые побуждения уязвленного честолюбия, вечные козни неугомонного демона Мары!

Медитация помогала ему сосредоточиваться на загадках бытия, но не избавляла от страданий и тревог. Как упразднить причину страданий? На этот вопрос он не нашел приемлемого ответа у Арады Каламы. Учитель низвергал его своим понятием «чистого субъекта» в бездну аморальности. Ведь согласно доктрине Арады Каламы, человек не несет ответственности за существующее в мире зло. Оно возникало помимо него, исходило от самой неправедности[278]. Эту ответственность также снимали с людей, как, надеюсь, помнит читатель, шраманы-радикалы — адживики.

Гаутама Будда прошел за очень короткий срок полный медитативный курс у своего первого учителя. Обратимся к разделу «Алара Калама» в книге В. К. Шохина «Первые философы Индии», чтобы понять, чему он еще обучил Сиддхартху Гаутаму. Курс состоял из четырех степеней медитации, так называемых дхьян. Он завершался «одновременным созерцанием „пустоты“» и «своего рода дематериализацией самого адепта». Впоследствии буддисты освоили вслед за Сиддхартхой Гаутамой, как полагает В. К. Шохин, и дхьяны, и заимствовали у Арады Каламы «созерцание пустоты»[279].

Единственное, в чем Гаутама Будда решительно разошелся с Арадой Каламой, было признание его бывшим учителем «духовно неделимого и бытийно неизменного Атмана»[280].

К тому же дхарма в понимании Арады Каламы не подводила к устранению очарованности земной жизнью, к бесстрастию.

В. П. Андросов отмечает феномен первого учителя Гаутамы Будды в его духовном становлении: «Покинул Гаутама школу Арады. Но пять ступеней его учения — вера, сила, самосознание, сосредоточение и мудрое проникновение в сущность — позднее вошли в более полную буддийскую доктрину восьми высвобождений (вимокша). Полученные навыки созерцания ничто тоже в дальнейшем пригодились. Они заняли свое место в буддийской практике высших способов созерцания, как и методы следующего учителя»[281].

Следующим учителем Сиддхартхи Гаутамы стал отшельник Удрака (палийский вариант: Уддака) Рамапутра. С языка санскрита имя Рамапутра переводится как «сын Рамы». Слава об этом духовном учителе гремела по всей Магадхе и Кошале. Местной знаменитости было 75 лет.

Удрака Рамапутра предпочитал начинать занятия с вновь прибывшими к нему учениками с чистого листа. Он был въедлив, немногословен и дока в своем деле — технике медитации и йоге.

Гаутама Будда подробно рассказывал своим ученикам о методе обучения у Удраки Рамапутры: «И вскоре я быстро выучил ту Дхарму. До той степени, до которой излагалось его учение посредством простой декламации по губам и повторения [заученного], я мог говорить со знанием и уверенностью, и я заявлял: „Я знаю, я вижу“. И были другие, кто делал так же»[282].

Его ученики начинали с простейших техник и плавно переходили к более сложным. Задачу, которую Удрака Рамапутра ставил перед ними, трудно, даже невозможно передать словами. Например, путь к освобождению лежал за пределами всякого восприятия. Мысль интересная, но непредставимая. Ведь чтобы ее в какой-то мере ощутить, потребуется хотя бы одно из пяти чувств, которые медитативным путем отключались. Для объяснения, как решить проблему освобождения, естественно, нужных слов не находилось. Наверное, поэтому Удрака Рамапутра прибегал к жестам и всяким красноречивым демонстрациям, чтобы становилось понятно, как он этой цели собирается достичь.

Я приведу диалог между Сиддхартхой Гаутамой и его новым учителем, восстановленный монахом Тик Нат Ханом по палийским источникам.

Сиддхартха почтительно спросил: «Мастер, если устранить восприятие, тогда что же останется? Если восприятия нет, тогда как отличить бревно от камня?»

Учитель объяснил: «Бревна и камни не лишены восприятия. Неодушевленные предметы сами по себе есть восприятие. Ты должен погрузиться в состояние, в котором нет как восприятия, так и не-восприятия. Это состояние ни восприятия, ни-невосприятия. Молодой человек, ты должен достичь этого состояния»[283].

Было легко и необременительно учиться у этого молчуна и работать с ним. Особенно «продвинутому» Сиддхартхе Гаутаме, понявшему, что представляют собой две сферы безграничного пространства и нематериальности. После этого для него достичь состояния нематериальности пустоты, которым наслаждался Удрака Рамапутра, было проще простого. Вот только цель, ради которой он превратился в паривраджака, отдалялась от него все дальше и дальше.

Духовное пробуждение не наступало, какие невозможной трудности задачи ни предлагал бы он своему сознанию. Несомненно, это была соблазнительная и захватывающая игра абстракциями, заставляющая серые клеточки мозга шевелиться и напрягаться, но результат, на который он надеялся, отсутствовал. А если и появлялся на мгновение, то оказывался заманивающим призраком. Он проваливался в бездну собственного сознания, у которого не было ни дна, ни протяженности, как у Вселенной. В отличие от Арады Каламы в доктрине Удраки Рамапутры отсутствовало даже ничто. Не было вокруг ничего — «ни земли, ни воды, ни огня, ни воздуха, ни пространства», но в то же время сохранялось осознание некой ясности, хотя определить ее словами было невозможно[284].

Первоучитель, пока не обрел собственное учение, чутко и внимательно относился к духовным поискам своих первых наставников. Если даже что-то в их философских рассуждениях и медитативных практиках его не устраивало, он отходил в сторону, но был всегда благодарным этим людям и не менял к ним уважительного отношения. Подобным образом он возвращал своим учителям гуру — дакшину, долг за полученные знания.

Ошеломительной неожиданностью стала для него встреча в толпе учеников Удраки Рамапутры брахмана, о котором ему много говорили близкие люди и которого он никогда не видел. Это был живший целомудренной жизнью уже немолодой монах по имени Конданна, предсказавший ему, новорожденному, духовное поприще. Он сблизился с этим человеком. Вскоре Конданна станет одним из пяти аскетов, с которыми он будет умерщвлять собственную плоть.

Все чаще и чаще Сиддхартха Гаутама общался с отшельниками. Они его уверяли, что отыскали виновника всех человеческих бед. Источник зла находился настолько близко, что им не приходилось далеко ходить. Это было их собственное тело. Ненасытное, капризное, требовательное. Присущие этому телу желания большей частью невозможно было удовлетворить. Вот почему оно постоянно мстило человеку. В ход шли управляемые телом чувства. Как только начиналась борьба между «хочу» и «не могу», страдания неимоверно увеличивались. С этими страданиями человек не знал ни отдыха, ни покоя. Что предлагали отшельники? Морить тело голодом, истязать йоговскими упражнениями, чтобы оно не посмело даже пикнуть! Превратить человека в доходягу, а его тело держать в повиновении, постоянно унижая и преследуя. Вот тогда-то человек, как уверяли аскеты, доведя свое тело до полного изнурения, избавится от страданий и свободно вздохнет.

Суровым самоограничением, аскезой среди отшельников тогда пользовались все кому не лень. Она оставалась для Сиддхартхи Гаутамы, как ему казалось, единственным средством для достижения духовного пробуждения. Теперь ему приходилось полагаться на самого себя в попытках побудить сознание к просветлению. Постом и самоистязанием, как утверждали аскеты, достигается блаженная расслабуха — состояние, увеличивающее самоуважение и укрепляющее силу воли. Рассказы об аскетических подвигах ведических риши заменяли в то время детективные истории. Людям становилось легко и спокойно на душе, когда они в качестве иллюстраций к этим рассказам встречали на дорогах ходячие скелеты. К тому же все эти странники путешествовали немытыми и обросшими. Патлатые и бородатые отшельники олицетворяли людей из странной и таинственной жизни, непосредственно соседствующей с вожделенным пространством, называемым вечностью. Казалось, они помучаются еще немного и навсегда избавятся от бесконечных перерождений. В сравнении с ними собственная жизнь обычных людей выглядела, с одной стороны, вполне благополучной, а с другой — безнадежно заурядной, не сулящей посмертного блаженства.

В среде бродячих аскетов существовало убеждение, что тело, основательно высушенное постоянным недоеданием, подобно сухому дереву. Оно хорошо горит и разбрызгивает вокруг себя, словно раскаленные искры, обжигающие мысли об освобождении из круговорота сансары. При таком взгляде на аскезу отступал страх перед страданиями, неминуемо возникающими в ходе медленного умерщвления тела.

Аскеты были убеждены, что, сознательно уродуя себя и моря голодом, они укрепляют дух, а Вселенная, видя эти самоистязания, раскрывает им свои объятия, а заодно и секреты. Заслуженной для них наградой будет освобождение от цикла рождений, смертей и новых рождений.

«Непревзойденного состояния высочайшего покоя» — вот чего добивался Сиддхартха Гаутама. Он отважился покинуть налаженное духовное хозяйство Удраки Рамапутры. Оно крепло и процветало благодаря не только таланту старого мастера йоги и медитации, но и самозабвенному труду и энтузиазму преданных ему семисот учеников, идущих к самоусовершенствованию уверенным шагом. Многому научился там Сиддхартха Гаутама, но чего у него точно не было, так это уверенности, что он и на этот раз не ошибся в своем выборе и оказался на верном пути. Все в хозяйстве нового учителя было грандиозно, красиво и продуманно, но то, что хотел узнать Сиддхартха, в нем отсутствовало. Опять его уделом стали бездомность и заброшенность, зато у него не было ни перед кем никаких обязательств. Никто не мешал ему думать. Он был свободен.

Вот как он описывает свою последующую жизнь: «Я странствовал переходами по стране Магадхов, пока со временем не прибыл в Сананигаму около Урувилвы. Там я увидел чудесную местность с восхитительной рощей, кристально чистой рекой с приятными пологими берегами и близлежащей деревней для сбора подаяний»[285].

Глава восьмая. В нескончаемых метаморфозах жизни — смерти — жизни

О том, как Елена Рерих познала необыкновенную мощь Гаутамы Будды, как утаивали от людей его исторический образ, а также о том, как человечество учится управлять своим сознанием и чувствами, преодолевать сословную дискриминацию, и почему император Ашока объявил буддизм государственной религией

Из рассказанной мною в самом начале книги истории о Падмасамбхаве явствует, что будды в огне не горят. А если в огне не горят, то и в воде не тонут. Выходит, Сиддхартха Гаутама Будда из рода шакьев демонстрировал людям чудеса и благодаря своему чародейству получил всемирную известность? Нам к чудесам не привыкать — в России, как гласит пословица, горы падают, а долы встают.

Действительно, его появление было настоящим, неожиданным чудом, к которому человечество приобщается на протяжении вот уже более двух с половиной тысячелетий или на несколько веков меньше. Впрочем, здесь слово «чудо» в большей степени относится не к самому Будде, а к восприятию людьми его самого и его учения в течение столь долгого времени. Ведь слово «чудо» не из словаря Гаутамы Будды и противоречит смыслу проповедуемых им идей. Невозможно не согласиться со следующим утверждением Елены Ивановны Рерих, выступавшей иногда под псевдонимом Наталии Рокотовой:

«Силы, которыми обладает Будда, не чудесны, ибо чудо есть нарушение законов природы. Высшая мощь Будды вполне согласуется с вечным порядком вещей. Его сверхчеловеческие способности „чудесны“ настолько, насколько деятельность человека должна казаться чудесной низшим существам. Подвижникам, борцам истинного знания, так же естественно выявлять свои необычайные способности, как птице летать и рыбе плавать»[286].

Права Елена Ивановна Рерих! Гаутама Будда не замещал реально существующую действительность чудом. Завлекать людей чудом, чтобы они скрывались в нем от своих жизненных передряг и невзгод, как в неприступной крепости, было не в его духе. Да и свидетельства о чудесах в тех жизнеописаниях Гаутамы Будды, в которых не стерты приметы будней, не заслоняют его человеческий образ. Из многих событий, происшедших в жизни созданной им общины (сангха), становится ясно, что при всем отвращении ко злу и призывах избегать его он не требовал от своих последователей активного творения добра. Вмешиваться в жизнь, напоминающую страшную сказку, как он был убежден, бессмысленно. Ведь сам ее ход обусловлен законом причины и следствия. Потому-то, по существу, ничего нельзя сделать, какие бы добрые чувства ни провоцировали на ответный удар по злодеям. Напротив, к любому проявлению зла следует относиться спокойно, не пробуждая в себе агрессивных чувств. Воспитывать в себе бесстрастность — вот что для буддиста главное. Другое дело — проявлять милосердие ко всем земным тварям, будь то человек, зверь, птица, насекомое. Однако подобная доброта появляется не по принуждению, а должна быть естественной, как биение человеческого сердца.

На «пограничных» ситуациях в жизни Гаутамы Будды, нередко сопровождаемых трагедиями, я подробно остановлюсь в последующих главах. Сейчас же замечу, забегая вперед, что Первоучитель не затрагивал в своих проповедях вопросов, на которые нет однозначных ответов. Уклончивые ответы его не устраивали. Он обходил темы, не имеющие никакого отношения к жизненным коллизиям, с которыми сталкивается каждый человек. И даже не по причине того, что сам ими не интересовался, а потому что опасался праздного любопытства тех людей, кто не владеет простым арифметическим счетом, но желает поболтать о законах мироздания. Недаром ведь он общался с теми, кто хотел его слушать, не на малопонятном для них языке мантр, а на повседневном языке, на котором говорили его современники. Его афоризмы и притчи — о том, как управлять своим сознанием и чувствами в этом вечно искушающем человека мире. При этом целью Будды было отличить черное от белого, ложь от правды. Не позволить всяким манипуляторам сбивать себя с толку. Он предлагал думать своей головой, а не полагаться на чьи-то авторитеты. Окружающий мир был настолько деформирован людскими пороками и темными страстями, что воспринимался во всей своей бесстыдной мерзости как ночной кошмар.

Животная природа человека нередко пробуждается неожиданно, как извержение лавы из сверхмощного вулкана, и сотрясает людей, как десятибалльное землетрясение многоэтажные здания. Перевоплотившийся в свирепого зверя человек тогда не только сокрушает все вокруг, но и нравственно деформирует самого себя.

О том, что жизнь наполнена страхом смерти и какие ужасные последствия вызывает этот страх, Сиддхартха Гаутама знал не понаслышке. Постоянно приспосабливаться к миру, пожирающему всех и вся, означало жить не вдумчивым умом, а инстинктами и безрассудными чувствами. Результатом такой жизни были болезни, старение, смерть. А потом все начиналось сызнова. Он не принимал ни целиком, ни по частям подобное существование.

Была какая-то нелепость в нескончаемой и бесплодной борьбе против мира зла и насилия — пустая трата сил. Всю свою волю и здравый смысл Гаутама Будда употребил на преображение самого себя. Он прошел этот тернистый путь к совершенству от начала и до конца, уча своим примером других людей. Бесстрастие стало его щитом, укрывающим от вражеских стрел, а суровая нравственность — источником неисчерпаемого энтузиазма. Так он избавлял себя от постоянных стрессов, входил с помощью своего разбуженного от спячки сознания в бестелесное и нематериальное пространство с остановившимся временем. Гаутама Будда следовал найденному им пути до самого ухода в вечность.

В тесном земном пространстве и в промельке быстротечного времени у многих из нас возникает чувство клаустрофобии и растерянности. Будущее при этом видится нескончаемой круговертью сменяющих друг друга смертей. О подобном состоянии и мнимых путях его преодоления хорошо сказал выдающийся русский художник и писатель Юрий Павлович Анненков (1889–1974): «Человеческие поступки движимы страхом смерти. Каждый борется с ним по-своему: создают произведения искусства, чтобы обеспечить себе бессмертие; рождают детей, чтобы продлить свою жизнь в потомстве; убивают других, чтобы острее почувствовать длительность собственной жизни; становятся наркоманами, чтобы приучить себя к ощущению небытия; изобретают легенду о боге, чтобы уверить себя в существовании вечной жизни; накладывают на себя руки, чтобы раз навсегда освободиться от этого страха…»[287]

У Гаутамы Будды, когда он начал свою проповедническую деятельность, положение было просто аховое. Впрочем, оно во все эпохи одинаковое у всех просветителей народа, его духовных преобразователей. Через два с лишним тысячелетия после ухода Гаутамы Будды в Паринирвану профессор Санкт-Петербургского университета и цензор Александр Васильевич Никитенко (1804–1877) записал в своем «Дневнике»: «Сверху — испорченные нравы растленной и неустановившейся общественности, внизу — почти дикое состояние неразвитой народности: трудно пройти по тесному и узкому пространству между ними»[288].

А на Востоке в те далекие времена «общественность» представляли жрецы и воины. Воины пытались взять верх над жрецами и определиться в древнеиндийском обществе как ведущее сословие.

Единственным человеком, который тогда не только триумфально прошел по этому узкому пространству, но и попытался от него навсегда избавиться сам и избавить других людей, был Гаутама Будда.

Люди не ведают своего посмертного будущего и в большинстве своем надеются на лучшее. Индийские жрецы обладали изворотливым умом. Они убедили людей и самих себя, что счастливая участь человека после его смерти и перерождения в новом или в том же телесном облике напрямую зависит от исполнения им наилучшим образом своего долга. Возникал вопрос: чему этот долг должен быть адекватен? Ответ был прост и сложен одновременно: глубинной сущности человека, созданной его предыдущими жизнями и телесно воплотившейся в определенную форму. Этот долг как выявление в поступках и действиях своей истинной сущности на благо другим сущностям присутствует, по мысли древнеиндийских мудрецов, у всех земных созданий и даже у неживой материи, например у огня.

В этом утверждении таится какая-то глубокая правда. Но она настолько отвлеченная по своему содержанию, что не каждому человеку удается воспринять ее как свою правду. Ее обнаружению и широкому пониманию на протяжении многих веков содействовало жреческое сословие. Жрецы уловили в крупных и мелких событиях, казавшихся беспорядочными, их неслучайность и закономерность. Правда о причине и следствии, идея о неотвратимости воздаяния, а чаще всего — возмездия, конкретизировавшись, вошла в сознание индийцев.

Вернемся к народам, населяющим полуостров Индостан. Вот что проповедовали древнейшие социопсихологи эпохи Вед, представленные тогдашними жрецами. Они объявляли, что у них самих, воинов, земледельцев и ремесленников, а также у людей подневольных, в своем большинстве из покоренного населения, вроде слуг и рабов, предназначения в жизни разные и, соответственно, понятия о том, в чем состоит долг каждого из них, не совпадают. Долг жреца, как они полагали, — выполнение религиозных обрядов, а также быть сеятелем, образно говоря, «разумного, доброго, вечного». Понятно, что в те времена смысл понятий «доброе», «разумное», «вечное» не совсем совпадал с нынешней их трактовкой. Воин защищал свою землю от врагов, дрался с ними, побеждал их и по мере возможности расширял пределы места обитания своего племени, княжества, царства. Земледельцам самой судьбой было уготовано кормить плодами своих рук соотечественников.

Земледельцы не принимали никакого участия в войнах, возделывали поля, смотрели за садами и собирали урожай. Их роль кормильцев вызывала уважение даже у противников их рода. Что ни говори, а права пословица: не плюй в колодец — пригодится воды напиться. Потому-то враги не поджигали посевы своих недругов, не вырубали их сады. Находящиеся в одном сословии с земледельцами ремесленники занимались каждый своим ремеслом. А слуги и рабы? На то они и слуги и рабы, чтобы безропотно угождать всем и работать, не разгибаясь, на благородные сословия. В этом состоял их первейший и единственный долг. Принцип сословной иерархии лежал в основе межличностных отношений в древнеиндийском обществе.

Подобная жизнь ставила свои дискриминационные ограничения. Нельзя было, например, земледельцам и ремесленникам пить воду из тех же сосудов, которыми пользовались жрецы и воины. Браки между мужчинами и женщинами, принадлежащими к разным социальным группам, объявлялись предосудительными, а в ряде случаев — преступными. Жрецы были внимательными наблюдателями и пресекали любые отклонения от установленных в сословных отношениях норм. Жизнь в те времена проходила на виду, нарушителям некуда было спрятаться от любопытных глаз своих сородичей и соседей. Свободных членов общины за нарушение своего сословного долга изгоняли ради их же собственного блага: своими страданиями они искупали грех и в будущем рождении не опускались еще ниже по социальной лестнице. Слуг и рабов сурово наказывали за любую провинность. Все это происходило в массовом порядке и на протяжении многих столетий. Держать в узде людей из нижестоящих сословий было в порядке вещей — мало ли что они могут выкинуть! Исполнение всеми сословиями своего долга, помимо личного интереса человека улучшить в новом перерождении качество своей жизни (например, переродиться на небесах) означало еще сохранять незыблемость порядка мироздания. Определенный покрой платья и тип прически были маркировочным обозначением принадлежности человека к тому или иному сословию.

Скрыть в Древней Индии, кто ты на социальной лестнице, мало кому удавалось.

«Не нарушай предписанных свыше правил» — вот основной принцип, который управлял тогдашним обществом. Эти духовные установки ослабляли связи между людьми и постепенно, в ходе углубляющегося имущественного неравенства, создавали между ними если не враждебные, то определенно недружелюбные отношения. Между тем в судьбе племени даже в процессе перехода от родовой общины к земледельческой роль рода оставалась по-прежнему важнейшей.

Родовой уклад жизни племени шакьев во времена, когда родился Сиддхартха Гаутама, заметно отличался от общепринятого. Как полагает британская религиовед Карен Армстронг, в государстве шакьев отсутствовало разделение на сословия — сородичи Сиддхартхи Гаутамы сохраняли внутри своего клана принцип равенства[289].

Такое положение было возможным при неарийском происхождении шакьев и, следовательно, предполагало некоторую изоляцию среди других обитающих на северо-востоке Индии племен. Место, где они обосновались, было захолустным, располагалось, что называется, на краю земли.

Сиддхартха не делил людей на «чистых» и «нечистых», а при случае не отказывал себе в удовольствии повернуть разговор таким образом, чтобы все его участники осознали, что нелепо кричать на всех углах о знатности своего рода. Он не позволял себе выпадов против людей, стоявших ниже его на сословной лестнице. Недолюбливал он и высокородных жрецов. Среди них встречались люди, хотя и реже, чем в других сословиях, с глуповатым выражением лиц, недоразвитые умственно и физически. Сиддхартха ценил филиацию идей, развитие их в преемственной связи, когда его мысль отталкивалась от мысли, уже высказанной другим, и цеплялась за ту, что только возникала у кого-то на языке или парила в воздухе. Он не признавал преемственности титулов, из-за отсутствия которых у талантливых людей не складывалась, а иногда и рушилась жизнь. «Ищите, и обрящете, толцыте, и отверзется» — эти слова Иисуса вполне могли исходить и от Гаутамы Будды.

Столетиями морочить людям голову невозможно. Это всегда плохо кончается для обманщиков.

Жесткое разъединение людей по сословному принципу грозило привести индийцев к порабощению внешней силой, что и произошло в дальнейшем. Последующие гонения на буддистов содействовали завоеванию Индии. Мусульманскими завоевателями в XII веке н. э. был завершен разгром буддийских монастырей. Но до того кровавого времени оставалось 16 веков. А тогда, спустя несколько десятков лет после ухода из жизни Гаутамы Будды, все сложилось наилучшим образом. У буддистов появился державный защитник. Им стал Ашока — правитель империи Мауриев (правил в 273–232 гг. до н. э.). Его особое покровительство позволило буддийской общине окрепнуть и распространить свое влияние на значительную часть индийского субконтинента. Император понимал, насколько важен буддизм для создания мощного многонационального государства. Он призывал к веротерпимости и по мере сил сдерживал наскоки традиционалистов на инакомыслящих сторонников новых религиозных учений. Самыми заметными и активными среди них были буддисты. Е. А. Островская-младшая объясняет причину такого отношения императора Ашоки к буддизму. По ее мнению, он «узрел в буддизме принципиально новый инструмент концептуальной власти, позволяющий создавать полиэтнические империи, основанные на идее религиозно-идеологического равенства подданных»[290].

О деятельной поддержке императором окрепшего буддийского движения можно судить по дошедшим до нас его указам (так называемые эдикты Ашоки) на каменных стелах-колоннах, установленных в разных концах его огромной державы — от Афганистана и Бенгалии на севере и до Майсура на юге. На подконтрольных Ашоке территориях, с которыми на юге граничила империя Маурьев, — это Чола, Чера, Кералапутра, Сатьяпутра и Каратанугра, — были построены ступы, буддийские культовые сооружения. Названия этих пяти южноиндийских стран обнаруживаются в эдиктах Ашоки.

Двуязычные эдикты императора на греческом и арамейском языках найдены в Кандагаре, городе в южном Афганистане, основанном в 330 году до н. э. Александром Македонским. До настоящего времени дошло 33 письменных свидетельства монаршьего расположения Ашоки к учению Гаутамы Будды.

Сохранившаяся индийская эпиграфика при ее вдумчивом прочтении кое-что проясняет в истории Древней Индии.

Благодаря императору Ашоке буддизм стал мировой религией. Император отправлял образованных и толковых буддийских монахов в качестве своих послов во многие страны Запада и Востока — на Шри-Ланку, в Таиланд, в эллинистические государства. К середине III века до н. э. буддизм приобрел государственное значение в его империи[291].

Империя Канишки I также стала оплотом буддизма. Этот император из малоизвестной народности кушанов правил в начале I века н. э. и объединил под своим началом Кушанское царство, значительную часть Средней Азии, часть Восточного Туркестана, современные Афганистан и Пакистан, а также Северную Индию.

Для ученых крайне затруднительно восстановить жизнь Будды во всей ее полноте и конкретности деталей. В созданной в XV веке Гой-лоцавом Шоннупэлом (1392–1481) сочинении «Синяя летопись», переведенном на английский язык Юрием Николаевичем Рерихом при содействии Гендуна Чёпхела, сказано о колоссальных расхождениях во мнениях буддистов относительно жизни и деятельности Гаутамы Будды[292].

К сожалению, подобная ситуация существует по нынешний день. Его последователей внешняя сторона жизни Первоучителя интересует меньше всего. Для того чтобы подчеркнуть «божественное» величие учения Гаутамы Будды, им важнее соблюдать дистанцию, а не копаться с непристойной (с их точки зрения) дотошностью в биографии его автора. Представленный им универсальный закон был для них намного ценнее его настоящей судьбы, — в этом состоит существующая с древних времен особенность индусского и буддийского типа мышления. За завесой мифологического символизма и фантастическими историями буддисты не сразу, а постепенно, с течением времени предпочли скрыть личность Гаутамы Будды, проблемные ситуации и перипетии его повседневной жизни[293].

Историческую достоверность, однако, невозможно полностью затушевать или исказить до неузнаваемости с помощью легенд, мифологических представлений и другой беллетристики. Как ни рассматривали бы пророков человечества в гиперболических образах, а все равно от их плотского будничного облика что-то остается. Это что-то — психология духовно развитого человека, его повышенная чувствительность к внешнему воздействию. К тому же не стоит забывать о родовых, генетических особенностях выдающихся личностей.

Такой человек, осмысляя собственное бытие, не отказывается от возможности быть более совершенным. В нем сосуществуют, дополняя друг друга, склонности к развитию сознания и тела. Его характерная черта и способ бытия — свобода выбора, а идеал — не цель, а чаще всего стимул к осознанной деятельности. Ему присуще чувство любви, которое представляет не только половой инстинкт, но и проявление в человеке высоких чувств. Восприятие прекрасного ему не чуждо, как и сознание собственного достоинства, для него естественна потребность в творчестве. Человек осмысленный и духовно развитый обладает способностью думать о причинах существующего в мире зла, оттого-то в нем присутствует совесть как чувство ответственности за свои поступки и желание не навредить своему ближнему. Он деликатен в общении с людьми.

С ходом истории многие перечисленные мною черты выдающихся людей не претерпевают серьезных изменений. Всесте с тем у каждого из них есть свои приемы и методы, как преодолеть соблазны мира и как пробудить в человеке инстинкт высшей правды. Сиддхартха Гаутама исходил в своем учении из того, что ни одна радость в жизни не стоит такой суровой платы, как страдание. Он поборол в себе человеческую природу: око за око, зуб за зуб. Иными словами, исключил использование физической силы в решении конфликтов между людьми. В то же время Сиддхартха Гаутама не подставлял своим хулителям щеку. Вот таким человеком предстает он в моем сознании — не соответствующий общепринятым стандартам и обычным меркам.

Посмертные рассказы о Гаутаме Будде, записанные спустя два века и даже значительно позднее его Паринирваны, свободно, по своему усмотрению обращаются с фактами, играют, импровизируя, историческими событиями, выстраивают более привлекательный сюжет, способствующий широкому распространению буддийского учения. В них с холодным безразличием относятся ко всему тому, что как-то связано с конкретным человеком и его непростой судьбой. При этом надо иметь в виду, что Канона, общего для всех течений и направлений буддизма, не существует.

Создание метафизического образа требует совершенно иного подхода, чем сочинение исторических хроник или деловых документов. Это происходит не только потому, что недоступные житейскому опыту фундаментальные принципы бытия проявляются подобно зыбким теням и похожи на обрывки хрупких и ускользающих снов, а скорее всего, потому, что состояние религиозного экстаза, в котором явь замещается мечтой и предчувствием того, что находится по ту сторону жизни, требует отстранения от всего будничного и прозаического. Последователи новых учений не отказывают себе в удовольствии находить неожиданные, большей частью фантастические и сказочные сюжеты, объясняющие необходимость других, чем прежние, путей, ведущих людей к освобождению от пут несовершенного мира.

Тут будет уместным, надеюсь, провести аналогию со старинными домами из числа тех исторических памятников, которые находятся под охраной государства. Как бы ни менялось их декоративное оформление, как бы ни перестраивались они изнутри, их изначальный дух, их первоначальный облик не так-то легко уничтожить всеми этими появившимися новшествами. То же самое происходит с учениями пророков в их первоначальном изложении. Живое устное Слово Первоучителей, когда-то заученное их последователями и позднее зафиксированное письменно, в лучшем случае сохраняет тот же смысл, а в худшем — искажается, слегка или основательно, из-за неверного понимания или при неточном переводе на другие языки. Все это неизбежные издержки бытования священных Писаний. Ведь они распространялись на протяжении больших отрезков времени и на удаленных друг от друга пространствах. Не избежали подобной участи и буддийские сочинения. Более того, некоторые из них настолько противоречат друг другу, что их просто невозможно свести в единый, признаваемый всеми буддистами Свод.

Хочется думать, что, несмотря на отсутствие у буддистов, как, впрочем, и у индусов, священной книги, подобной Библии или Корану, учение Гаутамы Будды во всех его трактовках и при различных путях к конечной цели объединяет нечто общее. А именно: преодоление ущербности сознания путем его последовательной и терпеливой гуманизации. Отказ от своего эгоистического «я», полное его забвение открывает сердце человека для любви и сочувствия к другим людям. «Я» замещается всеобъемлющим понятием «Мы».

Его Святейшество Далай-лама XIV с впечатляющей четкостью конкретизировал эту мысль: «Если расширить свое „мы“ до пределов человечества, то некому будет противостоять, некого бояться и ненавидеть. Это значит обрести мир, где нет ничего „твоего“, потому что он принадлежит тебе весь. Мир в душе. И во всем мире»[294].

Гаутама Будда убедился в идентичности и общности всех земных существ. Приведя в движение колесо своего учения, он перенаправил во времени и пространстве эволюцию божьих тварей на тот путь, на котором для них исчезает всякая необходимость пожирать друг друга.

Не в этом ли мудрость учения, предложенного Гаутамой Буддой? Ведь он пошел против течения, будучи уверенным, что река жизни изменит русло и двинется за ним — в другую, противоположную прежнему течению сторону. И в этот новый поток войдут его последователи.

В ту пору полного разброда и шатания с помощью буддистов верхи смогли произвести капитальный ремонт в ставшей неэффективной ведийской идеологической системе. Иногда стоит немного расшевелить и умственно напрячь духовных учителей, мудрость и знания которых еще вчера не подвергались сомнению. Известно, что это идет на пользу делу и укрепляет власть правящей элиты.

Да и по поводу чего было конфликтовать с Гаутамой Буддой тогдашним правителям? Новое учение провозглашало праведной ту жизнь, в которой человек возвышается добродетелью и терпением. И одновременно в нем утверждалось, что возмущение против существующих порядков приводит людей к деградации и падению. А разве история не подтвердила его правоту? Вот почему поддержка самого Первоучителя и его идей со стороны властей предержащих была постоянна, а после его ухода из земной жизни они превратили основателя буддизма в культовую фигуру и приписали ему почти божественное происхождение. Недаром ведь социальный статус Гаутамы Будды как сына правителя небольшой олигархической республики в агиографической о нем литературе со временем был невероятно завышен — перед нами предстает, если судить по количеству слуг, сотрапезников и наложниц, великолепию жилища и ошеломляющему богатству, даже не царский сын, а сын могущественного императора. Сказочный Восток сопровождает нас практически во всех его жизнеописаниях.

Часть третья. Жизнь наперегонки с вечностью

Глава первая. Кто голоден, тот и холоден

О райском местечке Урувилве, которое стало адом для Сиддхартхи Гаутамы, о пяти аскетах, примкнувших к нему непонятно зачем, о смертельной диете, укрепляющей волю и разрушающей тело, а также о том, чем все это закончилось, и о пересмотре Гаутамой Буддой смыслового содержания ведического понятия «тапас»

Сиддхартха Гаутама покинул Удраку Рамапутру и несколько дней, не торопясь, шагал по неоскудевающей земле Магадхи, останавливаясь лишь на ночлег. Он шел, не зная определенно, какое место выберет для своих аскетических подвигов. Пройдя местность Гайю, он оказался неподалеку от местности Урувилвы. Точнее, между Гайей и Урувилвой он уперся в холм Дансири около деревни пастухов Сананигама. Время было благодатное — сентябрь. Только что закончились проливные дожди. Урувилва относилась к владениям главнокомандующего армией царя Бимбисары. Местность ему сразу понравилась своей естественной красотой, созданной природным ландшафтом. Холмы определяли рельеф местности. Особенно выделялся холм с крутыми склонами, местами заросший щетиной кустарников, а кое-где деревьями. Ближе к вершине виднелся зев пещеры. В эту пещеру он в тот же день заселился.

Неподалеку от подножия холма располагалась тенистая роща с огромными деревьями. А за ближайшей деревней начинался вековой лес, идущий чуть ли не до Урувилвы и даже дальше. Горная речушка под названием Неранджара, текущая меж высокими берегами, добавляла лирический настрой в эту романтическую картину, каждое утро снова и снова возникающую перед его глазами. Река была неглубокая и чистая. Но купание в ней его расслабляло и настраивало на ненужные мысли.

Это была индийская глубинка со своеобразным укладом жизни. Месяца три Сиддхартха оставался совершенно один, питаясь кореньями, орехами и некоторыми травами в соответствии с рекомендациями Бхаргавы. Он наивно полагал, что избавление от лишнего веса сделает его легче и ему будет намного проще взмыть над землей, заполнив освободившееся от плоти пространство внутренним жаром, который к тому же высушит его всего, как поленницу попавших под тропический ливень дров.

Сиддхартха позднее отрегулировал свою аскезу, избрав в качестве стратегии ее каждодневное нарастающее усиление — от щадящей до смертельно суровой. Времени у него впереди было вдоволь, поэтому сначала он особенно не разгонялся.

Вокруг него кипела крестьянская жизнь, деревушки шли одна за другой до самой Урувилвы. Жизнь в ашрамах Арады Каламы и Удраки Рамапутры научила его достойно просить милостыню. Добывая себе пищу таким путем, он быстро свел знакомство со многими деревенскими жителями. Однако с самого начала исключил из рациона рыбу, мясо, перебродившие жидкости, кипяток и местную простоквашу дахи. Чтобы упорядочить свое питание и не заскучать от однообразия диеты, он придумывал всякие комбинации. Вот что он рассказывал позднее своему ученику Шарипутре: «Я ел пищу только из одного дома — и только один кусок оттуда. Или я ел пищу только из двух домов, и только два куска из них; или же я ел из семи домов, и из каждого дома только по одному куску. Я питался из одной лишь чашки, или только из двух чашек, или только из семи чашек одновременно. Я принимал пищу только раз в день, или раз в два дня, или раз в семь дней. Так я жил, предавшись практике упорядоченного питания с установленными перерывами — даже до полумесяца»[295].

Некоторое время его рацион оставался разнообразным, насыщенным витаминами и микроэлементами, если пользоваться современными понятиями. В него входили овощи, фрукты, просо, дикий рис, корни кунжута, водяной кресс. Затем он сократил набор продуктов — перешел на шелуху риса и рисовую накипь, а также коровий навоз[296].

Он совершал возможное и невозможное, чтобы суровостью своего покаяния посрамить других аскетов. Они, словно это почувствовав, не заставили себя ждать.

На четвертый месяц его пребывания рядом с деревней Сананигама у подножия горы появилось пять человек. Один из них был ему знаком — брахман Канданна. Он привел с собой еще четверых отшельников, ведущих аскетическую жизнь и пожелавших присоединиться вместе с ним к Сиддхартхе. Вот их имена, вошедшие в историю буддизма: Конданна, Ваппа, Бхаддия, Ассаджи и Маханама (не путать с двоюродным братом Сиддхартхи!). Все они поселились неподалеку от нашего героя — в шалашах. Их появление ничего не изменило в его образе жизни. Как он существовал в уединенности, так и продолжал жить, отождествив всех пятерых с частью пейзажа. Ему нельзя было расслабляться и переключать свое внимание на что-то другое. Он уже потратил немало времени и сил, чтобы самым решительным образом ограничить себя во всем, что мешало прийти к моменту истины и путем сосредоточенных раздумий понять, как достичь прекращения бесконечной череды рождений и остановить время.

Сиддхартха запретил себе принимать пищу, специально принесенную и приготовленную для него, поданную ему через порог или окно или предложенную на деревенской площади.

Список тех, от кого он не должен был принимать пищу, настолько длинен и специфичен, что нет смысла его здесь приводить. Такая суровая требовательнось к самому себе и к людям, одаривающим его едой, через лет пять аскетической жизни привела Сиддхартху к шокирующей замене простой низкокалорийной еды испражнениями телят и даже собственными[297].

Одевался он просто, пока не стал ходить обнаженным или облаченным в такое тряпье, что было бы приличнее обходиться без него. Вот как расписывает Сиддхартха свою одежду того времени: «Я носил грубую одежду; я носил одежду из конопли с другими вещами; я одевался в саван; я одевался в шкуры антилопы, в одежду, сшитую из обрывков шкуры антилопы; я носил одежду из волокон травы куша, из луба, из остриженных волос, власяницу из человеческих волос, власяницу из конского волоса или из перьев филина»[298].

Аскеза постепенно превращала его внешне в дикого и оголодавшего зверя, но его чувство милосердия ко всему живому обострилось настолько, что он редко пил воду, боясь ненароком заглотнуть крошечные живые существа, обитающие в ней.

Теперь он жил, как пугливый олень, таясь и убегая. Вот что говорил Гаутама Будда одному из своих любимых учеников Шарипутре, вспоминая те дни: «Когда я видел пастуха, или стадо, или людей, косивших траву, или того, кто собирает хворост, или обитателя леса, тогда я бежал от них, переходил из леса в лес, из джунглей в джунгли, из болота в болото, с холма на холм. И почему это? Чтобы они, Шарипутра, не увидели меня или я не увидел их. Как дикий лесной зверь, о Шарипутра, увидев человека, бежит прочь из леса, скрывается из леса в лес, из джунглей в джунгли, из болота в болото, с холма на холм, — точно так же убегал и убегал я прочь, чтобы они не увидели меня, чтобы я не увидел их. Вот до чего доходил я в практике уединенности» [299].

Фанатичная приверженность Сиддхартхи аскетическому пути, который он избрал и довел до крайности, добивала его физически, неотвратимо и окончательно, несмотря на надежду, которая все еще в нем теплилась. Он думал: продержаться бы годик — и истина ему откроется. Действительно, некоторый запас прочности в нем, как это ни странно, оставался.

Сиддхартха ходил без одежды, перестал совершать ежедневные омовения в реке. Слипшаяся грязь собралась на его теле в таком количестве, что со стороны казалось, что сидящий в йоговской позе человек вовсе не человек, а пень дерева тиндука.

Некоторое время он медитировал с утра до ночи, находясь в позе йога на одном из холмистых склонов. Но вскоре ему показалось мало медитации и голода, и ближе к ночи он шел в самую глубину леса, в его непроглядные дебри и, затаившись в них, прислушивался к ночной лесной жизни. Сиддхартха пытался найти или представить какой-нибудь объект для своего страха. Ощутив панический страх во всех его разнообразных формах, он изучал весь его диапазон и проникал в самую его суть.

Прямо перед ним вдруг останавливался олень, приняв, вероятно, его скрюченную фигуру в тряпье, пропитанном потом, за какую-то неведомую ему, но явно не опасную зверюшку. Постояв несколько мгновений, олень так же неожиданно исчезал за деревьями. Сиддхартхе казалось, что это вовсе не олень, а прет — вечно голодный дух какого-то его далекого предка. Любой ночной шорох заставлял его вздрагивать. То он спиной чувствовал, как сползает по стволу дерева прямо на него питон, то того хуже — видел перед собой приготовившуюся к прыжку пантеру.

Почему Сиддхартха придумал эту пытку страхом? Он убедил себя, что, преодолевая страх, освобождаясь от него, приближается к открытию средства, как уничтожить источник страданий. Он всю ночь, дрожа, сидел на земле, плотно прижавшись спиной к стволу какого-нибудь дерева, вросши в него всем телом, и шептал пересмякшими губами, что не хочет умирать от страха и вновь возрождаться в каком-то никчемном теле.

Страшнее всего был рев слона или рык тигра. Голова раскалывалась от этих громоподобных и жутких звуков. В его сознании тогда проносились все казни и пытки, о которых он слышал и которым сейчас его словно подвергали. То его сажали на кол, то отрубали голову, то поджаривали на медленном огне. Резкая, рвущая на куски боль заставляла его переорать все звуки леса и этим криком перебороть страх. Он выдавливал из своего сознания мысли, как сок из граната, ожидая, что они принесут ему уверенность в том, что истина ему наконец-то откроется.

В конце концов Сиддхартха подчинил своей воле этот неудержимый страх и ужас[300].

Не стоит думать, что на этом его сражение за просветление через аскетическую жизнь закончилось. Сиддхартха намеревался подобраться к другому врагу и с другого фланга, использовав в качестве оружия полученные у Арады Каламы и Удраки Рамапутры знания. Манипуляция сознанием путем уединения и аскезы уже изначально предопределяла этот очередной его шаг. Ожидалось совсем уж изуверское и жуткое противоборство. На этот раз противником он объявил собственное сознание. Подчинить своей воле ум и не разрушить его — такая вот была поставлена Сиддхартхой перед самим собой стратегическая задача.

Первое, что он сделал, — сосредоточился на подавлении дыхания через рот и ноздри. Перекрыл своему уму кислород. Приведу рассказ самого Гаутамы Будды: «Затем, со сжатым ртом и закрытыми ноздрями, я услышал раскатистый шум в ушах — это уходили жизненные ветры. Подобным звуку мехов кузнеца, раздувавшего горн, — таким был раскатистый шум в ушах, вызванный жизненными токами, которые боролись за выдох, когда я закрыл рот и ноздри»[301].

Подобным образом он зажал уши и закрыл все выходы для дыхания, преодолел болезненные ощущения и подчинил, можно сказать, смирил свой ум.

Сиддхартха не вовлекал других аскетов в эти испытания плоти и духа. Он экспериментировал только на самом себе. Окружающие его люди были по желанию зрителями. Кстати говоря, когда дело дошло до почти полного истощения Сиддхартхи, его товарищи «съехали» из прежних шалашей поближе к речке. «Аскеты в меру», они занимались бесконечными омовениями, а также часто отлучались на несколько дней в Урувилву, поближе к богатым людям. И все-таки они не уходили навсегда, терпеливо ждали, когда на него снизойдет Просветление. Они говорили между собой: «К какой бы истине ни пришел отшельник Гаутама, он передаст ее нам»[302].

Внешне он сильно постарел, как-то скукожился. «Когда он оглаживал свою голову, с нее на землю падали пряди волос, как будто они уже не могли расти на скудной плоти, которая обтягивала его череп» — эту подробность нашел в буддийских сутрах Тик Нат Хан[303].

Сиддхартха Гаутама вообще перестает употреблять пищу. От голода он почернел, ягодицы стали похожи на копыта буйвола, позвонки вырисовывались на коже, словно узлы на стебле камыша, как балки дома, выступили ребра, глаза потухли, кожа на голове сморщилась и усохла, позвоночник прилип к коже, волосы высохли от самых корней[304].

Сиддхартхе не в чем было себя обвинять. Малодушием он не страдал. Голодал основательно и прилежно вот уже шесть лет. Его лицо резко обострилось. Теперь каждый прожитый день увеличивал его слабость и тоску. Услаждение себя суровой аскезой не приносило ни радости, ни воодушевления. Он снова уходил от света и обращался к тьме.

Частая демонстрация самого себя как субъекта самоистязания — вот что приводило его в уныние. Он вдруг почувствовал, что ненависть к своему телу, презрительное отношение к себе как-то незаметно переходят в раздражение другими обычными людьми, в пренебрежение ими. Ничто его так не тяготило, как предельное истощение тела и сжатие ума, наступившие вследствие постоянного многомесячного недоедания. Его шатало из стороны в сторону. Тело едва подчинялось умирающему, опустошенному сознанию. Единственно четкой оставалась мысль, что за время своего отшельничества он ни в чем не преуспел: ни в обретении мудрого наставника, ни в понимании того, в чем состоит природа рождения, старости, болезни, смерти, ни в нахождении пути, ведущего к спасению от страданий. Он все еще находился на перепутье. Его мерцающее сознание импульсивно рождало все новые и новые иллюзии.

Он по-прежнему оставался в неведении, находился во власти спонтанных и омерзительных видений. Эти галлюцинации приводили его в неменьший ужас, чем тьма лесной чащобы и тигриный рык. То он возвращался к своим наложницам и, задыхаясь от возбуждения, растворялся в них без остатка, то с новым рвением искал для себя совершенно невозможные, немыслимые наслаждения. Демон зла Мара не спал, а бодрствовал, искушал и потворствовал его эротическим фантазиям. Он забавлялся его отчаянием и приглашал присоединиться к странной трапезе с девицами. На длинном и широком столе лежала вместо блюда непомерно большая и пышная обнаженная женщина. По ее животу и другим привлекательным местам была разбросана разнообразная еда. Сиддхартха Гаутама выл и стенал, вовсю себя клял, кричал, что он, наверное, ступил на порочный путь, укрощая свою плоть голодом и недостойным человека существованием брошенного стаей, истекающего кровью зверя. При этом демон Мара видел, как он неловким и, казалось бы, незаметным движением руки хватал с тела женщины какие-то ягоды, жадно бросал их в рот и заглатывал. Вот этот позор Сиддхартха едва пережил.

А тут еще пошли к нему на поклон и за советом многочисленные йогины-скитальцы. Слава о его аскетических подвигах разошлась далеко, и народ к нему потянулся, потек пока еще тонкой струйкой, но вскоре обещая широкую реку.

В. П. Андросов обозначил этот разрыв между высокой репутацией Сиддхартхи Гаутамы как величайшего из всех йогинов Индии и его действительно подавленным психологическим состоянием, вызванным так и недостигнутой целью, которую он поставил перед собой, избрав жизнь духовного странника: «Он по-прежнему не находил удовлетворительного ответа на вопросы: возможно ли окончательное избавление от страданий, освобождение от новых рождений и есть ли к такой свободе человеческий путь? Более того, Он с горечью признавался себе в том, что так и не узнал за годы самоистязаний, какова же природа этой всеобъемлющей и всеохватной муки человеческой и где же таится эта вселенская сила, порождающая неизбывность страдания, заставляющая нас рождаться, жить в мучениях и умирать, затем снова рождаться, снова мучиться и снова умирать. И так без конца. Казалось бы, Его ум насквозь пронзил весь мир — и вглубь, и ввысь, но так и не находил спасения»[305].

Своей аскезой он сам себя загнал в тупик. Чрезвычайно сильное изнурение, которое он ощущал всем своим существом, предвещало скорую смерть.

Сиддхартха вдруг осознал всю бессмысленность своей аскетической жизни. Он истязал тело, но ничего не получил взамен. Ни душевного спокойствия, ни надежды на прозрение сути вещей. Так и не преодолел, не разрушил видимость окружающего мира.

Его измучил глазной тик. Не проходили боли в коленных суставах. Ко всему прочему, нервически подергивалось лицо. Преждевременно изношенное тело и неуправляемый ум — вот и все плоды его скитаний. Еще оставалось при нем, к счастью, одно важнейшее свойство его натуры, сбереженное им, несмотря ни на что, — сила воли.

Человек, сознательно идущий на мазохистские действия, если он окончательно не потерял разум — способность оценивать свои действия, однажды обязательно спросит: «А зачем мне все это? Зачем мне утеснение до крайности самого себя? Какой от этого толк, если самоуничтожение ничуть не приближает меня к поставленной цели?»

Была какая-то нелепость продолжать Сиддхартхе Гаутаме жить в замкнутости и безразличии ко всему. Его сознание, казалось, затопила темнота. Но он боялся спросить себя: «Где он, спасительный просвет в этом провинциальном захолустье, куда его угораздило забрести?»

В христианстве просветление духа наступает через покаяние и смирение в страдании. Я вспоминаю строки Бориса Пастернака из стихотворения «Земля»: «Для этого весною ранней / Со мною сходятся друзья, / И наши вечера — прощанья, / Пирушки наши — завещанья, / Чтоб тайная струя страданья / Согрела холод бытия»[306].

Страдание — источник тепла, оно размораживает замерзшую людскую жизнь. Люди оттаивают в своих отношениях друг с другом.

В сгущенной тьме индийской ночи Сиддхартха Гаутама притушил свет, который от него исходил. Чтобы никто из живых существ не принимал его за эманацию божества. Этой доктриной безучастия он резко отличается от Христа.

Генри В. Миллер понял несовпадение буддийских и христианских духовных установок, когда в сороковые годы прошлого века проживал в пробуддийски настроенном сообществе в Биг-Суре — районе центрального побережья Калифорнии, в том месте, где горный хребет Санта-Лусия, словно взметнувшаяся ввысь накатная волна, окаменел и застыл в пяти километрах от Тихого океана. Вот как он суммирует свой опыт тех годов: «В уединении и в мире с самим собой я отчетливее стал воспринимать смысл согласия со всем сущим. Краеугольным ее камнем является невмешательство. Не давать советов другому, не вмешиваться в чужие дела, какими бы высокими мотивами вы ни руководствовались, не влиять на образ жизни другого — все это так просто, хотя и так трудно для деятельного человека! „Руки прочь!“ — вот каким, наверное, должен быть наш девиз. И в то же время не становиться равнодушным и не отказывать в помощи, когда о ней просят искренне. (…) И все это время у меня складывалось настойчивое желание стать безликим и анонимным. Смысл этого позыва я объясняю просто — нужно выкорчевывать из себя фанатика и проповедника. „Встретишь Будду — убей Будду!“ — гласит мудрость дзенского наставника. А это означает: „Убейте тщету стремлений!“ Можно дополнить призыв словами: „Не проецируйте Будду (Христа) за пределы своего я! Признайте его в себе! Будьте тем, кто вы есть, — до конца!“»[307].

Согласно буддийским канонам, Вселенная состоит из множества миров. Тот, кто испытывает страдания в одном мире, получает вознаграждение за свое благонравное поведение в другом мире и при этом наделяется еще большой нравственной и духовной силой. Этот принцип распространяется и на животных. Тигр-вегетарианец в следующем своем перевоплощении получает шанс при суммировании всех его альтруистических действий стать человеком. Разумеется, человеческое обличье ждет его на другой планете Солнечной системы. Может быть, в другой галактике. Тот же, кто нарушает нравственные и моральные заповеди, может оказаться животным или мошкой. Переброс живого существа в постоянно изменяемой телесной оболочке из одного мира Вселенной в другой мир — творчески переработанные буддистами представления о множественности миров в ведийской мифологии и о расселении божественных и полубожественных персонажей в космическом пространстве.

Космогонические мифы Ригведы дают нам также представление об огненной субстанции в ее предельном состоянии, содействующей любой созидательной деятельности — тапасе, внутреннем жаре, энергии, благодаря которому или которой создаются различные формы жизни и ее разнообразные свойства и проявления, в том числе мысль, речь, дыхание.

Сиддхартха Гаутама во время своего шестилетнего поста и самоистязания подражал тапасинам. Тем аскетам, кто накапливал в себе тапас. Они входили в шраманское движение, и Первоучитель пытался, следуя их примеру, добиться своего освобождения от страданий с помощью внутреннего жара, повышения запаса духовной энергии, что, как он ошибочно предполагал, достигается суровой аскезой. Благодаря собственному опыту Сиддхартха Гаутама осознал, что голод не содействует напряженной работе ума. Как было прежде «ничто», так и после всех его аскетических подвигов тем же самым «ничто» и осталось.

Ведийские мудрецы, риши, обладавшие огромными запасами тапаса, еще раз напомню читателю, практически всегда соблазнялись красотой и сексапильностью небесных куртизанок, апсар, которых вероломные боги «засылали» к этим праведникам. Эти одичавшие в уединении и заросшие до потери человеческого облика самонадеянные старцы мгновенно теряли всю свою духовную мощь, как только влюблялись в этих соблазнительных танцовщиц и певуний. Они тонули в их объятиях и оказывались не на небе, а на самом дне жизни. Как свидетельствует мифологическая история, такая незатейливая интрига, а переходя на современный язык, «подстава», всегда заканчивалась победой богов, которые продолжали делать что им вздумается без опасения быть свергнутыми взыскующими духовной истины аскетами.

Как будет рассказано в следующей главе, Первоучитель, проповедуя срединный путь — мадьяма марга, остановился на достаточно умеренных самоограничениях, вернулся к мясоедению, если ему такую еду предлагал хозяин дома, у которого он был в гостях. Вместе с тем Будда Шакьямуни нравственное поведение поставил на первое место и строго относился к любому от него отклонению. Понятие тапас он теперь трактовал как самодисциплину.

Глава вторая. Накануне Просветления

О постигшем Сиддхартху Гаутаму горьком разочаровании, о чудесном спасении от смерти в реке, о девушке Суджате и продолжающихся происках демона Мары

Доведя себя до полного истощения, Сиддхартха еще немного — и лишился бы рассудка, да и самой жизни. Если прозрение напрямую связано со смертью, тогда он не зря убивал себя голодом. Но у него, похоже, теперь такой уверенности не было. В своем аскетизме он превзошел многих, с кем встречался за эти шесть лет своего аскетического существования. Последнее время он ходил голым, во время сна ничего не подстилал, так и спал на грязном каменном полу пещеры. В общем, полностью стряхнул с себя все земное. К глубокому его разочарованию, ни чрезмерно скудное питание, ни скромность жилища не принесли тех результатов, на которые он надеялся. Ни в малой мере Сиддхартха не приблизился к пониманию исходной человеческой сущности.

Поверьте: на голодный желудок думается намного хуже, чем на сытый. Это и есть действительная правда, с каким бы пылом кто-то ни утверждал обратное.

Еще Сиддхартха понял тогда одну простую истину. Невозможно прочувствовать неотвратимость страданий человеческой жизни, находясь в постоянном удалении от людей. Не разделяя их боль, не увидишь, что чаша унижений и страданий круговая. Каждому придется когда-нибудь ее испить. Совсем отгородиться от мира — это все равно что запереть себя в темнице и бессмысленно в ней гнить.

Наконец наступила развязка, прозрение, а точнее — катарсис. Сиддхартха Гаутама сам подвел черту под шестью годами своей аскезы: «Поистине, все чувства, острые, болезненные, печальные и горькие, которые испытывали отшельники и брахманы, жившие в прошлые времена, — поистине, эти мои страдания далеко превосходят их все. И страдания, порожденные таким же образом в будущем, поистине, эти мои страдания далеко превосходят их все. — Те страдания, которые таким образом порождены ныне, — поистине, мои страдания далеко превосходят их все. И все же на этом горестном и печальном пути я не достиг подлинного благородного знания и прозрения, которые превысили бы смертные возможности. Может быть, существует какой-то другой путь к мудрости?»[308]

К этой мысли о возможном другом пути он пришел после медитации, которая задумывалась как совместная с пятью его товарищами-аскетами. Ей предшествовала проведенная Сиддхартхой Гаутамой «сухая» голодовка как необходимая ступень для вхождения в глубокий транс. Пока его друзья продолжали готовиться к этой медитации, он начал ее первым, не дожидаясь их. Из глубин его памяти вдруг всплыло давнее и поразившее близких событие.

Он перенесся в прошлое время, в тот день, когда был праздник «первой борозды» и его отец пахал землю. Сиддхартха Гаутама вернулся к ощущению боли, той нестерпимой боли, беспощадно режущей его, как плуг землю. Эта боль, исходящая от слабых существ, которых пожирали существа более сильные, кромсала и обжигала его. Он увидел и осознал, что эти вечно длящиеся и повсеместно происходящие убийства направляют ход жизни.

Тогда он находился в прохладной тени дерева и внезапно, спасаясь от этой ужасной правды, впервые вошел в транс. То, что он ощутил, было потерей самого себя. Он помнил, что тогда в его подсознании возникла определенная и устойчивая мысль, что возможно перенаправить движение жизни в другую колею. От этой мысли его тело и сознание ощутили легкость и восторг. Он вошел в первую йогическую дхъяну, в особую сосредоточенность сознания и «ощутил дыхание нирваны»[309]. Находясь в этом состоянии, йогин еще не теряет способности мыслить. Но тогда пришедшая мысль, принесшая ему радость, не раскрыла полностью свое содержание. Однако она не умерла совсем, она едва жила, и ее надо было разыскать в памяти, для чего требовались силы, которых у него уже не оставалось.

Сиддхартха Гаутама понял, почему мысль не объявилась ему спустя какое-то время, а надолго пропала. Чувство блаженства тогда завладело его сознанием настолько сильно, что ум расслабился в своей неге и не удержал то важное открытие. И еще он убедился: атмосферу враждебности и смятения создает тот, кто не живет размеренной, умиротворенной жизнью, находится в вечных хлопотах и беспокойстве и никак не может избавиться от сомнений.

Сиддхартха через многие годы после этого события объявил беспощадную войну своему телу и сознанию. А зачем? Разве его искренний отклик или жизнерадостные ощущения соответствовали чему-то эгоистическому, бесстыдному и злобному?

Была первая половина месяца весак, то есть первая половина мая. Стояла необыкновенная жара. Река Неранджара обмелела, но вода в ней по-прежнему оставалась холодной.

Он надел на себя изношенное тряпье, которое кто-то за ненадобностью оставил на речном берегу.

Медитируя утром неподалеку от каменного ступенчатого сооружения — места кремации трупов, Сиддхартха Гаутама словно очнулся от наваждения. Он понял, что, истязая тело, истязаешь ум[310]. Он с трудом встал во весь рост, огляделся кругом и увидел лежащий на каменном ложе распухший труп молодой женщины. Он не знал, от чего она умерла, но по безлюдию вокруг понял, что умершая была бедна, одинока и относилась к шудрам. Он представил, как утром ее труп привяжут к каменной плите или к обычному валуну и сбросят в реку. Вероятно, так же вскоре поступят и с ним. В то время подобным образом хоронили бедных и одиноких покойников, у которых не оставалось родственников и некому было заплатить за дорогие дрова для погребального костра.

Женщину прикрывала чистая коричневая ткань. Сиддхартха Гаутама подумал, что не стоит эту ткань отдавать реке. Он, «размышляя о рождении и смерти, с уважением снял с тела ткань»[311]. Затем он прикрыл женщину своим тряпьем и, осторожно передвигаясь, вошел в сильно обмелевшую реку. Он напился воды, окунулся и ополоснул свое новое одеяние.

Выходя из реки, Сиддхартха, обессиленный после «сухой» голодовки, поскользнулся и потерял сознание. Горная река из последних сил потащила его своим течением, кидая из стороны в сторону. Еще немного, и он утонул бы в ней, но, к счастью, его тщедушное тело было вынесено на мель. Там его увидела оказавшаяся рядом тринадцатилетняя девочка по имени Суджата, ежедневно пригонявшая к реке стадо коров. Она до этого дня не раз пыталась накормить Сиддхартху, но он всегда отказывался. Несмотря на его суровую аскезу, Суджата всякий раз захватывала с собой чашу, наполненную доверху молочной рисовой кашей. Девочка привела Сиддхартху в сознание и медленно, с особой осторожностью перемещала малыми щепотками кашу из чаши в его рот. В течение нескольких дней она самоотверженно ухаживала за ним — и наконец-то поставила на ноги. Он окреп телом, ум его прояснился.

Далее события развивались стремительно. Аскеты с ужасом увидели, как их предводитель с явным удовольствием ест рисовую кашу. Естественно, они пришли в страшное волнение. Утрата веры в кумира, надо признать, для вчерашних поклонников всегда большая нагрузка на психику. Прежняя исступленная любовь и величайшее почтение моментально перерождаются в истеричную неприязнь и глубокое презрение.

Они бежали от Сиддхартхи в священный город Каши (Варанаси), перешептываясь между собой о его подлой измене святому делу. Для них он больше не был мужественным аскетом, заглянувшим в бездну сознания, не был их учителем. Откровенно говоря, у Сиддхартхи Гаутамы не оставалось ни времени, ни сил, ни желания догонять своих бывших соратников и объяснять им, почему он поступил подобным образом. Они все равно бы его не поняли. Не мог же он крикнуть им вдогонку: «Не той дорогой идете, товарищи!»

В пересказанном мною прозаическом наброске из книги Тик Нат Хана «Прежний путь, белые облака» меня, как нетрудно догадаться, определенно шокирует одна натуралистическая деталь — снятая с мертвого тела коричневая ткань, используемая Буддой в качестве нового одеяния. Отмечу, что буддийские сутры часто перенасыщены всякими художественными намеками. Однако все, что относится к поведению и действиям Гаутамы Будды, в них излагается исключительно благопристойно.

Могу предложить свою догадку, объясняющую, чем вызван перенос этой ткани с мертвого тела на тело живого Сиддхартхи, а также, почему он ополоснул новую одежду в реке. Здесь налицо, как я думаю, символический акт преодоления Первоучителем бесконечной череды смертей. Еще немного — и он покинет территорию Смерти и направится туда, где нет ни времени, ни пространства, которые были бы адекватны земным измерениям. Мостом в этом перемещении предстает река. Она смывает следы вечных рождений и смертей как с самого Сиддхартхи Гаутамы, так и с его новой одежды. Его спасительницей и перевозчицей в этом перемещении выступает тринадцатилетняя девочка Суджата. Ее сознание еще не омрачено влияниями извне.

Теперь рассмотрим еще одну версию того же самого события, но уже в изложении Нидана-катхи. Итак, мы возвращаемся в мир брахманской культуры, к ритуалу подношения богам, против которого восстал Первоучитель.

Суджате уже не тринадцать лет, а значительно больше. Она также живет в деревне Сананигаме. Она богата и красива. Суджата девушка на выданье и надеется выйти замуж за мужчину, равного ей по богатству и общественному положению. Именно от такого человека она хочет родить сына.

От людей девушка услышала о баньяне, растущем на берегу реки Неранджара. Говорили, что стоит как следует помолиться божеству этого дерева, как любая просьба вскоре осуществится. Это дерево росло в роще между Гайей и Урувилвой. Она сделала все как положено, пообещав в случае исполнения ее желания ежегодно приносить божеству подношение стоимостью в сто тысяч кусочков золота, которые в то время заменяли монеты. Исполнилось все, о чем она просила. У нее появился муж, она родила мальчика. Пришло время выполнить данное божеству дерева обещание. Она собиралась поднести в золотой чаше объявленной ею стоимости самую изысканную, самую сладкую, самую питательную молочную рисовую кашу.

Интересно, из чего и как в Индии в те времена готовили подобную кашу. Суджата начала с того, что накормила тысячу своих коров сладчайшей травой, известной как валми. Молоко они дали изысканного вкуса. Этим молоком она напоила других пятьсот коров, а уже их молоком напоила еще двести пятьдесят. В общем, понятно, какой сладкости и какого качества было молоко, полученное в конце концов от семи коров. Вот на этом молоке она сварила рисовую кашу, которую до этого случая не пробовали ни боги, ни люди. Слуга, занимающийся подготовкой церемонии подношения золотой чаши, доверху наполненной кашей, с радостными криками вбежал в дом Суджаты. Оказалось, что само божество дерева баньяна сидит под деревом и медитирует. Тут же Суджата, держа в руках чашу, доверху наполненную рисовой кашей, поторопилась к священному дереву.

Красивый и спокойный человек принял из рук Суджаты рисовую кашу на лучшем в мире молоке. Он неторопливо ее съел, затем сбрил усы и бороду. Еще чуть-чуть подержал золотую чашу в руках и бросил ее в воду со словами: «Пусть эта чаша поплывет против течения, если нет, пусть она поплывет по течению». Золотая чаша поплыла против течения, оставаясь на середине реки[312].

Это мифологическая интерпретация важнейшего события в жизни Сиддхартхи Гаутамы — он окончательно свернул с традиционного пути к постижению истины. Семь недель потребовалось Сиддхартхе Гаутаме, чтобы познать и сформулировать истину взаимозависимости всех вещей и определить их безличную природу. Согласно преданию, он перед началом медитации подошел к дереву Бодхи и набросал под ним корнями вверх зеленую и мягкую траву куса.

Искушение Будды

Перед тем как принять йоговскую позу, Сиддхартха произнес слова обета-клятвы и приступил к медитации. Вот этот текст, обращенный к самому себе: «Пусть мои кожа, мышцы и кости / Иссохнут и обратятся в прах, / Пусть мои плоть и кровь высохнут. / Больше Я не поднимусь с этого места, / Пока не обрету полное и окончательное Просветление»[313].

Герман Ольденберг отмечал, что Будда прошел через серьезную борьбу для достижения достоинства Будды. Как знаем, для борьбы нужен враг, а для победы побежденный[314]. В то время буддами называли многих шраманов. По крайней мере, точно известно, что к ним относили лидеров адживиков и джайнов.

В буддийских преданиях обозначены два врага Гаутамы Будды. Самый опасный и серьезный — демон Мара, «властелин всех земных наслаждений, которые не что иное, как скрытая смерть»[315]. И совсем ничтожный, не враг даже, а мелкий пакостник с криминальными наклонностями — его двоюродный брат Дэвадатта.

Еще раз напомню, что Мара олицетворяет те эмоциональные и чувственные импульсы человека, которые каждого из нас выталкивают из духовной сферы и не позволяют вести себя порядочно и благородно по отношению к окружающим людям и миру природы.

Мара мобилизовал всех своих демонов, а по-русски — мелких бесов, на битву с Сиддхартхой Гаутамой и сам сражался, «как взбесившийся буйвол».

Будда Шакьямуни называл десять полчищ пособников демона зла, с которыми тот совершает нападение на человека. Это чувственность, недовольство, голод (жажда), вожделение, леность (бездеятельность), трусость, сомнение, лицемерие (глупость), искание славы и высокомерие[316].

Сражение началось. В бой ринулись самые наглые из наглых, самые безрассудные из безрассудных. Это были какие-то монстры, то ли люди, то ли звери. Некоторые из них строили омерзительные рожи и пускали газы, а кто-то прибегал к использованию оружия. Но стрелы и камни отскакивали от светового ореола Будды и возвращались опять к демонам. Видя, что атака демонов захлебнулась, Мара обратился к чарам трех своих дочерей — Похоти, Страсти и Услады. Но и это искушение на Сиддхартху Гаутаму не произвело никакого впечатления. От них он был защищен силой великой Любви (майтри) и великого Сострадания (каруна) ко всему живому[317]. Далее началось совсем несусветное. Мара для устрашения Сиддхартхи Гаутамы сотворил бурю, сотряс до основания землю и напустил на него тучи насекомых. Все это не произвело на него никакого впечатления. Он не прервал медитацию.

Мара приравнял понятие Будда к владыке мира Желаний и со свойственной ему грубостью спросил у Сиддхартхи Гаутамы: «А ты, собственно говоря, кто такой, чтобы называться Буддой?» Право на достоинство Будды подтвердила Земля, точнее сказать, богиня земли Стхавара, опора всех существ, беспристрастная в своих оценках и суждениях.

Будду, как отмечает В. П. Андросов, «охраняли десять совершенных качеств, приобретенных Им в этой и предыдущих жизнях. Это щедрость, нравственная чистота, способность к отречению, интуитивная мудрость, самоотверженность, терпение, правдивость, решимость, любовь ко всем существам и невозмутимость»[318].

Замысел Мары — обольстить Первоучителя и выманить его из-под дерева Бодхи — провалился.

Глава третья. Просветление

О новом Сиддхартхе Гаутаме, о четырех ступенях созерцания, о трансах и трех стражах ночи Просветления, о неслыханном открытии и демократических воззрениях, о переосмыслении привычных для индийцев религиозных понятий и новых происках демона Мары, об освобождении от привязанности к бытию и других невероятных вещах, об увещевании Брахмой Будды Шакьямуни

Сиддхартха Гаутама спал под деревом неподалеку от реки. Ему ничего не снилось. Он пребывал в пространстве бесформенных мыслей, соединяющих его с, казалось бы, непроходимой бездной. Он спал, тихо посапывая, как ребенок, уткнувшись лицом в охапку сухой травы куса. Ее принесла ему заботливая Суджата. Рисовая каша и молоко возвращали ему прежнюю силу мышц и ясность ума. Существовавшая в нем брахманская ученость отошла на периферию его сознания. Он ею не пренебрегал, но и не превозносил до небес.

Тик Нат Хан восстановил для нас портрет нового Сиддхартхи Гаутамы, который «не пытался укрыться от своих чувств и ощущений, но сохранял осознанность для того, чтобы исследовать их прямо тогда, когда они возникают»[319]. И вот самое важное, на что обратил внимание буддийский мастер: «Сиддхартха отказался убежать от мира явлений. Когда он возвратился к себе, то понял, что он в полной мере присутствует в мире явлений. Дыхание, пение птиц, луч солнечного света — что угодно могло стать объектом его медитации. Он начал понимать, что ключ к освобождению лежит в каждом вздохе, каждом шаге, каждом маленьком камешке на пути»[320].

На первый взгляд вызывает недоумение, почему затянулся его путь к мудрости познания. Но ведь ему пришлось самому какое-то время жить этой преходящей жизнью, самому прийти к пониманию ее неистинности и терпеливо учиться у разных йогических учителей очищать «свой ум от нечистот неизбывного желания»[321].

Я не беру во внимание его эгоистическую привязанность к этой искусственной жизни, особенно в период его взросления. Однако со времени ухода из Капилавасту он основательно изменился. Сиддхартха строго соблюдал нравственные заповеди: не применял насилие, не лгал, не занимался воровством, не употреблял опьяняющие напитки и не совокуплялся с женщиной. Приобретенная им за последние шесть лет осознанность стала незаменимой, строгой и внимательной помощницей для его ума и тела. В его движении к поставленной цели наконец-то исчезли шаткость и неуверенность. Спокойствие и бесстрастие были его охранителями.

Сиддхартха Гаутама в роще между Гайей и Урувилвой под деревом Бодхи прошел четыре ступени созерцания и провел три стражи ночи Просветления.

То, что открылось ему в трансе, чрезвычайно впечатляет. Он искал в измененных состояниях своего сознания хотя бы слабый отклик на мучающий его вопрос о прекращении страданий, а получил исчерпывающий и аргументированный ответ, как этого достичь. Все, что случалось в жизни Сиддхартхи Гаутамы, происходило неожиданно, начиная с момента его рождения и до самого его ухода в Паринирвану.

Можно без преувеличения сказать, что он в трансе овладел тем, на что даже не рассчитывал. В самом деле, шесть сверхъестественных знаний, которые В. П. Андросов обозначает как познавательные возможности Первоучителя, могли принадлежать разве что ведийским богам в их совокупном соединении. А также тем риши из ведийско-индуистской мифологии, о которых я подробно рассказывал в начале книги. Ведь с нечеловеческими возможностями богов соперничает сногсшибательная волшба многих этих мудрецов.

А как не поразиться знанием Гаутамой Буддой всех своих предыдущих рождений (их накопилось более ста тысяч)? Его способностью видеть земные и неземные события, слышать звуки всех миров, считывать чужие мысли, его умением переноситься по воздуху, куда захочешь, парить в свободном полете и ходить по воде, аки посуху?! И это еще не все. Перечисленные чудеса оказывались простой забавой по сравнению с его даром не поддаваться чувственным влечениям, искушающим завиральным идеям и бредовым взглядам, то есть легко и успешно преодолевать распространенное среди людей пристрастие к невежеству. Именно это, шестое дарование, как отмечает В. П. Андросов, принадлежит «исключительно совершенным святым, достойным полного освобождения от страданий и новых рождений, или нирваны»[322].

Если некоторые скептики оспаривают какие-то проявления дара Будды Шакьямуни, то усомниться в его полном Пробуждении и в космическом масштабе его личности отважатся немногие. Либо самые невежественные, либо безумные. То, что он объявил людям более двух с половиной тысяч лет назад, неслыханное открытие. В нем он дал понять, как предотвратить эволюционный коллапс в том мире, в котором мы существуем.

Принцип, обеспечивающий жизни поступательное развитие, в основе которого лежат непрекращающиеся убийства одних живых организмов другими живыми организмами, противоречит сущности самой жизни и в конце концов приведет ее к самоуничтожению. О таких возможных последствиях люди догадались не сразу, а некоторые из них до сих пор не верят в столь печальный финал.

В древнейшие времена вопрос о конце света был перенесен в космогонические мифы. Жизнь на земле перестанет существовать одновременно со всей Вселенной. Впрочем, для благочестивых людей с появлением авраамических религий появилась надежда спастись от погибели и зажить вечной жизнью. Такая перспектива обозначена в христианстве Армагеддоном — местом последней битвы добра со злом.

Идею о жизни, согласованной с нравственными принципами, надо признать, впервые высказал Гаутама Будда. К тому же он выдвинул в качестве основной концепции своего учения понятие нирвана. В определенном смысле это была его интерпретация понятия пралайя, его существенное уточнение. Когда в индусской космогонии появилось понятие пралайя (санскр. — растворение), понятия добра и зла не существовало. Представление о том, чем заканчивается несоблюдение моральных норм, появилось в Индии во времена Гаутамы Будды или чуть раньше.

В. Г. Лысенко определяет это понятие в индийских космогонических учениях как «период разрушения (или перехода в непроявленное состояние) всего, что есть во Вселенной, и возвращения к первозданному единству Космоса — космическую „ночь“»[323].

Гаутама Будда своей Дхармой сделал каждого человека ответственным за судьбу природы и живых существ в ней. Если человечеству невозможно предотвратить космическую ночь, может быть, оно найдет новое Пространство, в котором уже забрезжил рассвет.

Необходимо при этом учитывать следующее: «Пралайя связана с концепцией циклов, наиболее разработанной в пурнанах, где различается две пралайи: та, что следует по окончании кальпы, или одного дня Брахмана (период, состоящий из тысячи махаюг, каждая из которых состоит из четырех юг — веков и длится 12 тысяч лет), и маха-пралайя, которая сопровождает окончание жизни Брахмана, длящейся 100 божественных „лет“. Однако даже маха-пралайя является лишь временным состоянием, неизбежно сменяемым периодом воссоздания Вселенной (сварга). Во всех циклических концепциях наступление пралайи связано с катастрофическим ухудшением дхармы — морально-религиозного порядка, которое вызывает разные природные катаклизмы»[324].

Но вовсе не Будда Шакьямуни признал земную жизнь ненастоящей, иллюзорной. К этому выводу пришли задолго до него другие индийские мыслители и святые подвижники, осознавшие присутствие добра и зла в окружающем мире. Они создали логическую цепочку, состоящую из звеньев: сансара, дхарма, карма, мокша. Я надеюсь, читатель не забыл, как эти звенья взаимодействуют друг с другом. Другое дело, что Будда Шакьямуни не согласился со многими брахманическими постулатами. Он изменил содержание практически всех звеньев этой цепочки. Первоучитель вложил новый смысл в понятие дхарма, соответственно внес серьезные коррективы в содержание понятия карма, рассматривая ее как силу или энергию, порождаемую мыслями, словами и делами, а мокшу вообще ликвидировал, заменив ее на понятие нирвана, и творчески отнесся к тому, что представляет собой сансара, обозначив в ней шесть миров.

Исходной точкой для его размышлений стало представление о нравственности и основательное изменение критериев, определяющих отношения между людьми. Понятие брахман он десоциологизировал и лишил сакрального значения. Для него брахман уже не доверенное лицо богов. В его представлении это понятие относится к человеку смиренному, спокойному, воздержанному, ведущему праведную жизнь, отвергающему причинение вреда всем живым существам, выбравшему путь святости[325]. Иными словами, приближается по смыслу к понятию архат.

В. Г. Лысенко обращает внимание на важнейшую черту движения, порожденного идеями и личностью Первоучителя: «Охватив мир „оком просветленного“, Будда Шакьямуни узрел, что различие между людьми состоит не в их происхождении, а в уровне их духовного развития (это было принципиальным новшеством, отличавшим буддизм в древности от брахманизма с его приверженностью социальной и духовной иерархии сословий — варнам)»[326].

К тому, что Первоучитель открыл, нельзя подходить с упрощенной меркой и схематизировать его идеи.

Излишне говорить, что объем этой книги не позволил мне подробно останавливаться на буддийской доктрине в ее развитии. Я предлагаю читателю тезисы первоначальных идей Первоучителя по преобразованию сознания в изложении профессора В. П. Андросова. Представлю также и свою версию того, в чем Будда Шакьямуни видел выход из, казалось бы, безнадежной ситуации, в которой оказался человек (человечество).

О первом трансе, в который Сиддхартха Гаутама самопроизвольно вошел еще в детстве, я уже писал. Благодаря Удраке Каламе он усовершенствовал техническую сторону блокировки пяти каналов чувственного восприятия. Его успокоенные желания я сравнил бы со штилем еще недавно бушующего океана. Он был умиротворен и спокоен, ничто не препятствовало его раздумьям. Это первая дхьяна, обретенная Сиддхартхой Гаутамой.

Во втором трансе он словно выпрыгнул из потока мыслей. Это было, как образно представляет вторую дхьяну В. П. Андросов, «состояние остановившегося течения, замершего в одной точке; это предельная „одноточенность“ ума, его сконцентрированность на покое, убежденность в благе умиротворения»[327].

В этом его состоянии, надо заметить, все еще продолжался эйфорический восторг, возникший в предыдущем трансе.

В третьем трансе он сбалансировал в себе свое отношение к тому, что доставляет удовольствие и что отталкивает. Пребывая в полноте ума и сознания, он обрел «третью дхьяну, являющую собой абсолютное бесстрастие, сосредоточение и блаженство»[328].

В. П. Андросов выделяет суть последнего и важнейшего для понимания величия Гаутамы Будды четвертого транса: «Отринув же радость и боль, приподнятость и подавленность, Он достиг четвертого транса. Это свобода от двойцы наслаждения и боли, восторга и удрученности. Это состояние есть чистое бытие сознания, невозмутимого и равно относящегося ко всему. Это состояние вне слов, вне мыслей и вне образов. Каждое из четырех состояний дхьяны означает не только определенный внутренний настрой созерцательности, но и определенную степень непосредственного проникновения в сферу истинной реальности, пребывающей вне знаков, „как она есть“. Более всего этого нового достижения опасался бог Смерти Мара. Ибо Гаутама одерживал победу прежде всего над ним — ведь Смерть не властна над Просветленным. (…) Как часто твердят тексты, „с умом сосредоточенным, очищенным, незапятнанным, с умом, отринувшим омрачения, тонким, ловким и бесстрастным“. Он устремил свой внутренний взор к дотоле не ведомым истинам, к дотоле не познанному Закону. Эта ночь вместила в себя подлинное откровение духа, которое Он сам назвал просветлением (бодхи). Он не только узнал здесь все тайны мироздания, но и достиг окончательного освобождения от страданий и новых рождений. Он достиг нирваны. Теперь навсегда это непоколебимое состояние абсолютного умиротворения будет с Ним. Больше нет страха ни перед прошлым, ни перед настоящим, ни перед будущим. Больше нет недовольства собой, нет желаний, нет пристрастий — вот, оказывается, каково оно, пребывание Просветленным, Буддой. Нет больше отшельника Гаутамы. Есть новое существо. Оно ни бог, ни сверхбог, ни человек, ни тварь земная или подземная. Это существо — Будда»[329].

Теперь обратимся к трем стражам ночи Просветления.

В Древнем мире ночь у разных народов делилась на несколько временны́х отрезков. Так, у иудеев до Вавилонского плена (598–539 гг. до н. э.) ночь разделялась на три стражи: ночную, полуночную и утреннюю. После освобождения из плена они использовали греко-римский обычай делить 12 часов ночного времени (с 18.00 до 06.00) на четыре стражи по три часа каждая. При жизни Гаутамы Будды существовало то же деление ночного времени, что и у евреев до Вавилонского плена. Ночь индийцы тогда делили на три стражи по четыре часа каждая (с 18.00 до 06.00).

Невероятные вещи происходили с Сиддхартхой Гаутамой в ночь полнолуния месяца весак. Место, где он, духовно пробудившись, понял, как можно создать жизнь, над которой не властна смерть, сейчас называется Бодхгайя. С этой ночи он стал называться Буддой.

В первую стражу ночи Будда Шакьямуни устроил себе ретроспективу своих прошлых жизней. Понятно, что это было для него далеко не приятное зрелище, но и не мучительное. Стыд за одни его поступки перемежался с гордостью за другие его деяния, благородные и альтруистические по своей сути. Просмотр шел в убыстренном темпе. Первоучитель отважно шагнул в очень далекое прошлое, в десятки тысяч рождений и смертей и стремительно приближался к последнему рождению, как сейчас говорят, проходя через огонь, воду и медные трубы. Умирал, рождался и снова умирал… Зачем он мощь своего ума направил на перелистывание страниц книги своей судьбы?

Его целью было получить действительное знание, избавиться от неведения. Разобраться в хитросплетениях собственных перерождений — вот чего он хотел и что ему, безусловно, удалось достичь. Перемещения в круге сансары осуществляли желания, не важно какие — явные или скрытные, благородные или греховные, но именно они не давали человеку окончательно освободиться, заставляли рождаться, умирать и снова рождаться. Желания вели в ловушку-сансару. Представление, что все жизненные блага достаются человеку благодаря его страданиям, было ложным, но в эту обусловленность благ и страданий верили многие. Это представление было чем-то вроде приманки в ловушке и во времена Будды Шакьямуни основательно овладело сознанием и чувствами человека. Надежда на воздаяние за перенесенные страдания четко срабатывала, как срабатывает и поныне. Оставалось одно благородное и трудновыполнимое желание: освободиться от причины страданий — привязанности к бытию. Ведь для этого человеку требовалось преодолеть самого себя, в результате чего он обретал блаженное спокойствие. Освобождение предвещало вхождение в царство бессмертия.

Обратимся к воспоминаниям Будды Шакьямуни обо всех перипетиях этой великой ночи, составивших текст «Маджджхима никая, 36»: «Когда мой ум был сосредоточен, очищен, ярок, лишен загрязнений, гибок, податлив, устойчив и непоколебим, я направил его к знанию воспоминаний моих прошлых жизней. Я вспоминал свои многочисленные жизни в подробностях и деталях. Это было первым знанием, которое я получил в первую стражу ночи. Невежество было уничтожено; знание появилось; тьма была уничтожена; возник свет — так происходит с тем, кто прилежен, старателен и решителен. Но приятное чувство, которое возникло благодаря этому, не завладело моим умом и не осталось в нем»[330].

Во вторую стражу ночи он направил свой ум к «познанию смерти и перерождения существ». Божественный глаз, который он обрел, по своим возможностям намного превосходящий глаз человеческий, позволил ему увидеть смерть и перемещение существ в соответствии с их кармой. Но и в этот раз «приятное чувство» не осталось в его сознании.

В третью стражу ночи он распознал источник страдания, питающийся пристрастием к чувственным желаниям, к жизни, проходящей в невежестве и в заблуждениях[331].

Так появились его Четыре Благородных Истины: «Все это есть страдание. У страдания имеется причина, корень. Но он искореняется, и тогда прекращается действие причины страдания. Для этого существует Путь прекращения страдания». Что значит «все это»? «Я полностью осознал, что все это и есть пристрастие, привязанность к чувственным желаниям, к существованию, к невежеству и ложным взглядам, что есть причина пристрастий, что есть устранение пристрастий и что есть Путь, ведущий к устранению пристрастий. Как только я познал и осознал, мой ум освободился от пристрастий, и во мне, освобожденном, возникло знание о моей свободе»[332].

Шакьямуни Будда избавился от порочности желаний, от порочности заблуждений и от порочности невежества[333].

На этом, однако, занавес не опускается. Снова на сцене появляется вечный искуситель — демон Мара. В этот раз он убеждает Первоучителя, понявшего взаимосвязи и условности существования, особенно не задерживаться на этой грешной земле, заселенной порочными людьми, и не мешкая отправляться одному в нирвану. Мара почувствовал сомнения, охватившие Будду Шакьямуни, — дойдет ли до сознания народа его проповедь об освобождении от страданий? Он не знал, целесообразно ли открывать людям свой путь выхода из сансары. Не исказят и не приземлят ли слова смысл его Просветления? Не будут ли слушатели шокированы его учением? Поймут ли они его учение, особенно рассуждения о том, что земным миром правят случайности, за которыми трудно уследить, а тем более невозможно их обобщить. Эта теория выводится из закона казуальности и в западном мире получила известность благодаря, в частности, древнегреческому философу Эпикуру (342/343–271/270 гг. до н. э.) и римскому поэту и философу Титу Лукрецию Кару (ок. 99–55 гг. до н. э.).

Герман Ольденберг обратил внимание на аргументы, выдвигаемые самим Буддой Шакьямуни в пользу принятия предложения демона Мары не обнародовать свое учение: «Познал я эту глубокую истину, которую трудно познать и трудно понять, истину миротворящую, возвышенную, превосходящую всякое мышление, глубокую, понять которую может только мудрец. Человечество живет в земных желаниях, в земных желаниях его прибежище и наслаждение. Человечеству, живущему только в земных желаниях и находящему в них свое прибежище и свое наслаждение, будет трудно понять закон казуальности (от лат. casus — случай, случайность), цепь причин и следствий; и еще ему будет трудно понять успокоение всех форм, отречение от всего земного, умерщвление страсти, прекращение желания, конец, Нирвану. Если я возвещу закон, меня не поймут, и я даром потрачу свои труды»[334].

Надеюсь, что читатель понял, что «закон казуальности» остается на совести Германа Ольденберга — переводчика этого отрывка из буддийского предания, и простим выдающемуся буддологу его вольность. Ведь немецкому ученому было важно передать западному читателю смысл сказанного Буддой Шакьямуни. Буквальный перевод потребовал бы обширного комментария.

Сомнения, охватившие Гаутаму Будду, на которых играл демон Мара, выражены строками стихотворения Федора Ивановича Тютчева «Silentium»: «Как сердцу высказать себя?/Другому как понять тебя?/Поймет ли он, чем ты живешь?/ Мысль изреченная есть ложь»[335].

Конечно же, Первоучитель надеялся, что его последователи распространят его учение по миру. Вместе с тем он предвидел опасность искажения его основных идей, какую-то перелицовку его доктрины. Так стоит ли из слепых делать зрячих, если они опять ослепнут по собственному неразумению?

Главным лицом в решении этой дилеммы предание делает бога Брахму. Именно этот саморожденный из пупа бога Вишну творец Вселенной и создатель прародителей человечества вступается перед Буддой Шакьямуни за людей.

Выбор Брахмы как людского заступника не случаен. Его появление в этой роли, я полагаю, до космических пределов расширяет пространство, где осуществляются идеи Первоучителя. Кроме этого, ненавязчиво проводится мысль, что новый тип эволюции живых существ возможен по ту сторону земного мира и бренности. Чтобы принцип ахимсы определил развитие жизни нового типа, предстоит долгий путь воспитания отдельных людей, а затем всего человечества.

Бог Брахма образумил Будду Шакьямуни, сказав: «Поистине погибнет мир, если солнце совершенного, святого, Высшего Будды склоняется к тому, чтобы оставаться в покое и не проповедовать закона»[336].

Пафосные и лживые речи демона Мары, убеждающие Будду Шакьямуни отвернуться от земной жизни и одному войти в Нирвану, наконец-то получают достойную отповедь: «Я не войду в Нирвану, злой, пока не образую учеников своих, монахов, мудрых и просвещенных, знатоков закона, опытных в учении и в законе, опытных в правилах, идущих далее возвещать, учить, распространять, открывать, приводить в порядок, излагать то учение, которое они слышали от своего учителя; уничтожать сопротивление их учению, возвещать закон чудесами. Я не войду в Нирвану, о злой, до тех пор, пока не сделаю своими ученицами монахинь, мудрых и просвещенных. (…) Я не войду в Нирвану, о злой, пока не процветет, не увеличится и не распространится над всем народом и не будет возвещен всем людям мой святой закон»[337].

В последующие 45 лет Будда Шакьямуни будет изо дня в день, вновь и вновь, переходя из деревни в город, а из города в деревню, объяснять свое учение тем, кто захочет вернуться к первоисточнику жизни и окажется достаточно мужественным, сильным и свободным, чтобы испить из него живой воды.

Глава четвертая. Взятие неприступной крепости — мозга человека и пути эволюции духа

Повествующая о человеческом мозге, о связях нашего сознания с Космосом, о Гиппократе и его представлениях о человеческом мозге, о Радищеве, Канте и псе Кербере, о шестеричном царстве, о ноосфере, Эдуарде Леруа, Тайяре де Шардене и академике В. И. Вернадском

Можно сомневаться в некоторых версиях биографии Гаутамы Будды, этой всемирно известной личности. Однако одно обстоятельство оспорить невозможно: сосредоточенная в этом человеке энергия сокрушительной силы была направлена на единственный объект — на себя самого. А точнее — на свой мозг, на преобразование собственного сознания. Ибо в человеческом мозгу «отпечаталась» эволюция всего живого, всего того, что мы называем сущим. Что звездное небо также находится в нашем сознании, доказали наши современники, физиологи Джон О՚Киф и супруги Мэй Бритт и Эдвард Мозер. Они нашли нейроны, отвечающие за саму идею пространства. За это открытие им была присуждена 6 октября 2014 года Нобелевская премия по физиологии и медицине.

Древние индийцы знали о связи нашего сознания и Космоса давным-давно, интуитивно и осознанно ощущали эту связь как близкую и родную. Помогла им в этом ментальная медитация, позволившая вывести из дремоты или спячки некоторые участки мозга. Обнаруженное соответствие между человеком и Космосом явилось первым шагом к провозглашению ими универсального нравственного закона, регулирующего как жизнь человеческую, так и жизнь космическую. Другими словами, мозг — орган разума.

Знаменитый древнегреческий целитель и врач, отец европейской медицины Гиппократ (ок. 460 г. — между 377 и 356 гг. до н. э.), современник Гаутамы Будды, пришел к тому же самому выводу: «Люди должны знать, что из мозга, и только из мозга, возникают наши удовольствия, радости, смех и шутки, точно так же, как и наши горести, боль, печаль и слезы, с помощью мозга мы думаем, видим, слышим, отличаем уродливое от красивого, плохое от хорошего, приятное от неприятного (…) Надо знать, что огорчения, печаль, недовольства и жалобы происходят из мозга. Из-за него мы становимся безумными, нас охватывают тревога и страхи либо ночью, либо с наступлением дня; в нем лежат причины бессонницы и лунатизма, невозможности собраться с мыслями, забывчивости и необычного поведения»[338].

Великий Гиппократ вслед за Буддой почти теми же словами, что и древнеиндийский мудрец, обозначил источник человеческих эмоций. Правда, он усомнился бы в бесспорности идеи считать видимый и ощущаемый чувствами мир, то есть все сущее, иллюзорным, своего рода подменой и подделкой реальной действительности. Думаю, что эта мысль объявлять существующее несуществующим, миражом, показалась бы ему маловразумительной. Более вероятно, что он принял бы буддийский взгляд на человека как на тварное, дикое и хищное существо, требующее обуздания путем постоянной, длительной и неторопливой, а главное — ненасильственной дрессировки. Убежден, что Гиппократ, как и Будда, полагал, что человеческий ум в силу своих ограниченных знаний законов природы воспринимает окружающий мир не таким, каков он есть на самом деле. Согласился бы и с тем, что мир непрестанных рождений, смертей и новых рождений находится в состоянии постоянного страдания и сиюминутен во всех своих проявлениях и проживаемых мгновениях. Здесь приходит на память известная поэтическая строка, сокращенная А. Н. Радищевым всего-то на одно слово, из поэмы Василия Тредиаковского «Телемахида, или Странствие Телемаха, сына Одиссеева». Русский писатель взял ее эпиграфом к знаменитой в свое время книге «Путешествие из Петербурга в Москву».

Вот эта строка, описывающая «преужасного пса Кербера» (Цербера{4}. — А. С.): «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй»[339]. Этот пес, охраняющий Аид — мир мертвых у древних греков, у Радищева, как полагают, символизирует спящую вечным сном крепостную Россию эпохи Екатерины II.

Я думаю, что в этом эпиграфе к произведению русского писателя образ Кербера по своему значению и смыслу более объемный. Он воплощает ту силу социальной и умственной инертности, которая препятствует пробуждению к духовной жизни находящегося в первобытной дикости человека. Приучить его к нравственной жизни, превратив его с его же помощью в незлобивое и моральное существо, взялся Гаутама Будда. Вероятно, первый в истории человечества, кто поставил перед собой такую, казалось бы, невозможной трудности задачу. В том, что она выполнима, Гаутама Будда, однако, не сомневался. Первым испытуемым, подтвердившим на собственном примере, что цель изменения человека в лучшую сторону достижима, был он сам.

Гельмут Улиг, автор замечательной книги о Будде, приводит в качестве эпиграфа к своему сочинению образное высказывание мастера дзэн Хакуина (1683–1768): «Люди по своей глубинной сути — будды. Как вода — это лед. И как нет льда без воды, так и нет человека без будды. Горе людям, ищущим чего-то в дальних далях и не знающим, что лежит рядом! Они подобны тем, которые стоят в воде и воды требуют. Рожденные от богатейших и благороднейших отцов, безутешно бродят они, однако, в бедноте и нищете. Причиной вечного круговорота в шестеричном царстве является мрачный путь собственного тупоумия и глупости. Но все темнее и темнее становится вокруг них во мраке заблуждения. Освободятся ли они когда-нибудь от жизни и смерти?»[340]

Если среди разнообразных проявлений человеческой жизни торжествует материально-телесный «низ», ответ может быть один — никогда!

Что же это за шестеричное царство, о котором упоминает Хакуин? Согласно буддийскому учению, будущее умершего человека определяется законом воздаяния, то есть добрыми и дурными поступками, совершенными им за всю прожитую жизнь. Намечаются шесть путей перерождения. Три из них — хуже не представить, три — вполне благоприятные. В круговороте рождений, смертей и новых рождений возникают миры ада, вечно голодных духов, так называемых претов, животных (к этим трем приводят дурные пути) и миры людей, демонов, так называемых асуров, небожителей (к ним приводят хорошие пути). Это шесть миров сансары.

Теперь самое время вспомнить философа Иммануила Канта, его размышления о двойственной сущности человека, которая проявляется в его телесной (чистый разум) и духовной (практический разум) природе.

Телесная составляющая у человека такая же, как у животного. Она связана с различными инстинктами и приобретаемыми путем проб и ошибок навыками, направленными на главную цель — выживание в окружающем мире. В этой части своей природы человек ничем не отличается от животного. Механизмы мутации, а также мимикрии сильнейших и слабейших организмов определяют эволюцию плоти и способствуют дальнейшему существованию той или иной популяции. Естественно, выживают сильнейшие особи и, разумеется, самые «хитрейшие» из них. Те, кто наиболее быстро приспосабливается к новым условиям жизни, к изменениям природной среды. Эволюция духа (практический разум), понятие, принадлежащее только человеку, возможна при единственном условии — большинство человечества должно жить согласно понятиям нравственности, морали, совести. Вот этого-то до сих пор не происходит. За 2500 лет изменения к лучшему в сфере духа оказались минимальными. Научные открытия изменили окружающий нас мир, но человек в большинстве своем практически остался тем же самым существом, агрессивным и жадным до развлечений, как много тысячелетий назад.

Не будем, однако, обращаться к одному прошлому и отворачиваться от будущего. Даже в трагических ситуациях люди не перестают мечтать, надеяться и верить, что добро побеждает зло. Несмотря на то что под воздействием различных обстоятельств они, как стрелки маятника, колеблются то в одну, то в другую сторону. Что-то всегда сбивает их с толку и не дает сосредоточиться на себе самих. На том, что они, а не что-нибудь другое, и есть соль земли.

И все-таки нравственное чувство в человеке не атрофировалось окончательно, а, напротив, окрепло, стало сознательным и глубоким. Наступило наконец-то время, когда человек заинтересовался самим собой и своим будущим.

В современном мире понятие духа уравнялось с понятием свободы мысли. Именно она определяет разумную человеческую деятельность, которая, сообразуясь с нормами нравственности и морали, постепенно превращается в главный фактор развития всей Земли. Биосфера преобразуется в ноосферу (от греч. ноос — разум и сфайра — шар). Термин «ноосфера», обозначающий деятельность человека разумного, влияющая на геологические процессы, принадлежит французскому ученому, математику Эдуарду Леруа (1870–1954). Он ввел его в научный оборот в 1927 году под воздействием лекций, прочитанных в Сорбонне великим русским ученым Владимиром Ивановичем Вернадским (1863–1945). На этих лекциях также присутствовал французский палеонтолог, философ, богослов П. Тайяр де Шарден (1881–1955). В рассуждениях П. Тайяра де Шардена ноосфера представлена действующей силой эволюции, направляемой Божьей волей. В. И. Вернадский в эту идею французского мыслителя о ноосфере внес серьезную коррективу. Для него ноосфера — состояние биосферы, при котором ее развитие непосредственно связано с разумной деятельностью человека без какого-либо божественного вмешательства.

В. И. Вернадский незаметно, без всякой преднамеренности, используя исключительно научный инструментарий, в своих умозаключениях сблизился, как смею утверждать, с проблематикой и основными положениями доктрины Гаутамы Шакьямуни Будды. Как мне представляется, русский ученый пытался подтвердить научными знаниями гениальные откровения великого мыслителя из далекого прошлого. По крайней мере доктрина Будды явно направляла движение свободной мысли В. И. Вернадского. Судите сами. Вот что записывает В. И. Вернадский в своем «Дневнике» 17 мая 1941 года:

«Все построения — религиозные и философские — о смерти являются сложными концепциями, в которых научно реальное, вероятно, едва сказывается, — а научная мысль еще не подошла даже к первым построениям. Странным образом я подхожу к идее, что атомы-изотопы — иные в живом и косном. Это, во-первых, и, во-вторых, ясно, что: 1) все живое, от мельчайшей бактерии и амебы и до человека, — единое, 2) что материально оно отличается от всех косных природных тел мироздания — поскольку мы его знаем. Я думаю, что различие кроется глубже, чем в физико-химических свойствах (которые одинаковы), но в состояниях пространства-времени. 3) Мы не знаем еще многого основного: есть неизвестные нам свойства человека, которые затронуты, по-видимому, индийскими мыслителями, и мы не знаем, какие процессы были и есть в природе — на Земле, в частности, — которые отвечают созданию пространства-времени, отвечающего живому организму. 4) Возможно, что жизнь — живой организм в отличие от всего, в природе существующего, отличается атомами. (…) 5) Это явление космическое. В Космосе Солнечная система заняла особое положение в Галактике — около [ее] центра»[341].

И еще одна запись от 31 мая: «…едва ли можно думать, что личность после смерти сохраняется». И в тот же день другая запись: «Думаю, что живое отличается от мертвого другим состоянием пространства»[342].

Не о том ли «непроявленном бытии», альтернативе сансары, рассуждает в своем «Дневнике» Владимир Иванович Вернадский? Не о том ли самом единственно вожделенном бытии пишет он? И не в это ли обетованное пространство Гаутама Шакьямуни Будда упорно и настойчиво звал своих последователей?

В то же самое время, когда почти вся Европа была захвачена нацистами, 17 мая 1941 года русский писатель Михаил Осоргин, находящийся в изгнании во Франции, с протокольной и художественной точностью констатировал: «Философское бесстрастие сейчас такая же или еще большая редкость, как чашка настоящего ароматного мокко. Вполне „не от мира сего“ только люди, потерявшие память от ран и контузий»[343]. Ему же принадлежит трагический возглас: «Мы все одинаковы под колесами истории!»[344]

Опять вернусь к В. И. Вернадскому и (в противовес пессимизму Михаила Осоргина) процитирую его неожиданно вырвавшееся, как я думаю, признание, сделанное самому себе в «Дневнике» 25 сентября 1941 года: «Чувство спокойное у меня неизбежности смерти как естественной правды. К старости примиряешься со смертью, сопровождаемой страданием. Чувствую вечность…»[345]

Смерть, правда, страдание, вечность — не это ли основные темы размышлений Сиддхартхи Гаутамы?

Сиддхартха Гаутама протестовал против навязывания ему божественного ореола. Что этот ореол возник — не его вина.

По-человечески тепло о его трагедии сказала В. Г. Лысенко: «В раннем буддизме никакого культа не было, и Будда предостерегал от культа. Он говорил: не подносите мне цветов, не обращайтесь со мной как с идолом. (…) Буддизм рождается как религия, именно потому, что Будда обещает всем людям открыть путь к спасению, к освобождению от тягот человеческого существования, от тягот сансары. Он говорил: „Я бью в барабан бессмертия“. Он называл это бессмертием, потому что нирвана — это преодоление смерти. Для пиара, следуя принципу „искусных средств“»[346].

Испокон веков люди ищут рай. В жизни здешней или нездешней, потусторонней. В книге «Миросозерцание Достоевского» русский философ Николай Бердяев рассмотрел, как понимали рай, какой вкладывали смысл в это понятие разные поколения людей и какие пути они видели к его обретению: «Возможны три решения вопроса о мировой гармонии, о рае, об окончательном торжестве добра: 1) гармония, рай, жизнь в добре без свободы избрания, без мировой трагедии, без страдания и творческого труда; 2) гармония, рай, жизнь в добре на вершине земной истории, купленная ценой неисчислимых страданий и слез всех обреченных на смерть человеческих поколений, превращенных в средство для грядущих счастливцев; 3) гармония, рай, жизнь в добре, к которым приходит человек через свободу и страдание в плане, в который войдут все когда-либо жившие и страдавшие, т. е. в Царстве Божьем»[347].

Для достижения мировой гармонии недостаточно благочестия, богобоязненности, святости отдельных людей. Большинство человечества жило и по нынешний день все еще живет в постоянном грехопадении, нечестии, безбожии. Мизантропия, человеконенавистничество, часто переходящая в антропофобию, человекобоязнь, — не то психологическое состояние личности, которое способствует адекватному пониманию богоданности жизни, сохранению внутреннего чувства благоговения перед ней.

Мизантропия порождает в человеке агрессию к себе подобным.

Вместо тяжелой и длительной духовной работы, приводящей к гармоническому уравновешиванию всех общественных сил и факторов, в переломные эпохи часто оживляется старая как мир идеология, в которой господствует вера в насилие как в радикальное средство достижения баланса между «светскостью» — спокойным, обеспеченным, комфортным человеческим существованием — и религиозностью.

Даже в наши дни необходимость и предопределенность свыше неимоверных человеческих страданий провозглашается некоторыми религиозными радикалами в качестве эффективного средства для повышения в настоящем и будущем качества духовной жизни если не всего человечества, то по крайней мере отдельного народа. Насилие предполагается широкомасштабным, сопряженным с массовыми убийствами и оправдывается войной с врагами. Сохранить духовное равновесие для немногих уцелевших ценой умерщвления почти всего живого — дело негодное и постыдное. Приносить в жертву своим амбициям и интересам элиты благополучие многих — тягчайшее преступление.

Обратим внимание, что ярость, кровь и национальное унижение героев Ветхого Завета, требующих отмщения и прибегающих к кровопролитию, приходит в явное противоречие с тем, что провозглашается богоугодным ходом истории в Новом Завете.

В контексте подобной перспективы судьбы человечества интерес к личности Будды и его учению в странах христианской культуры приобретает особый, не только мировоззренческий смысл. Он непосредственно затрагивает человеческую жизнь как таковую. Современные люди как на Востоке, так и на Западе, те, кто общими усилиями направляет развитие цивилизации, хотят жить без Армагеддона и мыслить позитивными категориями, а не пребывать в загоне экстремистских предубеждений, подчиняясь загнанной в прокрустово ложе единственной и неоспоримой «истине». Так ли уж необходимо быть безропотными и покорными овцами, находящимися под постоянным приглядом строгих, самонадеянных и жаждущих крови пастырей?

Нужно ли с умилением смотреть на деспотическое и грешное прошлое и сожалеть о его утрате? Вряд ли. Не стоит уподобляться жене Лота, затосковавшей о своем родном доме, оглянувшейся на него и превратившейся в соляной столб.

Будда в современном мире предстает учителем и наставником не только буддистов, но и большого количества людей, принадлежащих по рождению или по вере к другим религиозным конфессиям. Эти далекие от буддийской «литургии» люди находят в личности и учении Будды нечто такое, что созвучно их размышлениям по поводу повсеместного уничтожения человеком себе подобных и живой природы.

Самоубийственное подчинение всего и вся интересам глобального бизнеса, безнаказанный произвол богатеющих монополий, не считающихся с постоянно растущим ухудшением экологического состояния планеты, научно-технический прогресс любой ценой создали очень тревожную ситуацию. Она уже привела к полному исчезновению многих видов животных, в первую очередь птиц, насекомых, и угрожает существованию самой человеческой популяции. Перестают срабатывать механизмы адаптации естественных систем и самого человека к быстрым и не всегда прогнозируемым изменениям природной среды, связанным непосредственно с человеческой деятельностью.

Зло настырно и наступательно. У него существует множество оправдывающих его доводов и аргументов. К тому же и добрые помыслы зачастую приводят к непредсказуемым и кошмарным последствиям. Ведь недаром говорят: «Благими намерениями вымощена дорога в ад».

До тех пор, пока человек попирает достоинство других людей и не исходит в своих поступках из нравственных принципов, им легко манипулировать в интересах элитарного меньшинства. Совсем нетрудно соблазнять, обманывать, на что угодно подстрекать неискушенных и простодушных людей, не обладающих из-за своей социальной приниженности и малограмотности ни духовной зрелостью, ни мудростью.

Обретение рая непосредственно связано с жизнью человеческой души. Представление о ней в разные эпохи и в разных религиях свое, специфическое. Учение Платона, например, предвещает взгляды на бестелесную природу души и ее личное бессмертие. Богоподобие души — источник ее бессмертия.

Великий Гёте верил в вечность души как неделимой монады, реальной живой индивидуальности. В христианской доктрине индивидуальное «я» стоит выше времени. Бог есть абсолютное совершенное добро. Человек приобщается к абсолютной ценности Божьей — сверхвременно́му бытию, то есть Царству Божьему.

Свое учение Будда проповедовал и широко распространял на северо-востоке Индии. Сейчас на этой территории расположен штат Бихар, а в те далекие времена находились древние государства Магадха, Кошала, Вайшали. После ухода Будды из земной жизни его ученики закрепили успехи первоначальной буддийской общины расширительным толкованием основных идей учителя.

Так кто же на самом деле Будда? Гениальный психотерапевт, бунтарь, посягнувший на авторитет Вед, взявший под сомнение политическую целесообразность, традиционный здравый смысл и верования своих соплеменников? Харизматичная личность, упорно добивающаяся своей цели? Почему его учение распространилось по всему миру, а его самого признали основателем первой мировой религии?

Впрочем, отнесение его учения к религиозной доктрине вряд ли бы ему понравилось. Также маловероятно, что он пришел бы в восторг от своих статуй в многочисленных буддийских храмах. В людском сообществе существует любопытная закономерность: чем незначительнее результаты по преобразованию человека и человечества, тем монументальнее и помпезнее сооружения, воздвигнутые потомками в честь авторов этих проектов.

Сиддхартха Гаутама не собирался насильственно вправлять мозги своим современникам, которым едва дышалось в атмосфере жестко регламентированного сословного общества. Он понимал, что его риторические эскапады в защиту бедных и обездоленных людей ни к чему хорошему не приведут. Они только обострят вражду между теми, у кого есть всё, и теми, у кого нет ничего.

Люди, обращаясь к своему прошлому, пытаются понять, какие причины приводят к тем или иным историческим событиям. К тому же им всегда любопытно узнать, как все это происходило на самом деле. Вообще-то в подобном желании нет ничего странного. Человеческая любознательность, подкрепленная наблюдательностью и способностью к размышлению, как свидетельствует история мировой цивилизации, дает ошеломляющие результаты. Не эти ли природные свойства человека легли в основу творческих озарений и открытий Сиддхартхи Гаутамы? Как писал Борис Пастернак, «во всем мне хочется дойти до самой сути…».

Пристально вглядевшись в обусловленное поступками живых существ пребывание в круговороте вынужденных рождений и смертей, Сиддхартха Гаутама пришел к неутешительному выводу: вся человеческая жизнь, если подвести под нее окончательную черту, — страдание. В ней находиться столь же опасно и малоприятно, как бродить по топким джунглям с их ядовитой живностью. Вместе с тем человек способен избавить самого себя от страдания, то есть от существования, обусловленного кармой — законом причины и следствия. Ему по силам в течение даже одной жизни, как это сделал он, очистить собственное сознание от губительных для него посылов, выйти из состояния неведения, перестать быть рабом непреложной обусловленности, больше не подчиняясь завлекающим в ловушку прихотям, бессознательным импульсам самолюбивой и гордой человеческой натуры.

Совершая нравственные и осмысленные поступки, люди в соответствии с благой кармой освобождаются от «молота причинности на наковальне следствий», по образному выражению философа Е. А. Торчинова. Постоянно улучшая в сансаре свой вид существования, каждый человек имеет шанс навсегда выйти из круговорота обусловленного бытия, то есть достичь такого состояния ума, в котором полностью преодолено страдание вместе с его причинами.

Согласитесь, когда человек прожил долгую, осмысленную и нравственную жизнь и нашел в ней себя, то умирать не страшно.

Будда не уставал повторять: смерть — неотъемлемая часть существующей вокруг нас реальности. Ею заканчивается каждая проживаемая жизнь.

В номерах гостиниц многих стран Южной Азии (и не только) к услугам постояльцев на письменном столе или в одном из ящиков тумбочки у кровати обычно лежат три священные книги на английском языке: Библия, Бхагавадгита и Учение Будды. Правда, последняя из трех названных книг двуязычная. Она напечатана в Японии, поэтому текст в ней на двух языках: английском и японском. Эта книга особенная, она содержит основные максимы Первоучителя. Те правила поведения и принципы, которыми он предлагал руководствоваться своим последователям в их действиях и поступках, на что им необходимо направлять энергию и ум.

Глава пятая. Первая проповедь в Оленьем парке и основание общины

О признании Марой своего поражения, о двух заезжих купцах, ставших последователями Будды Шакьямуни, о благородном царе змей Мукалинде и о создании первой общины из убежавших аскетов

При всем, что было рассказано мною в предыдущих главах о схватках демона Мары и Первоучителя, не хватает чего-то завершающего, подводящего черту под их противостоянием, какой-то морализаторской истории. Для полноты картины приведу короткую притчу из буддийского предания. Любопытно, что она излагается в нем от лица демона Мары. Искуситель вспоминает ворону, по своей недогадливости принявшую за кусок сала камень на дороге. Совершенно непредвиденная оказалась для вороны ситуация. Ведь она предвкушала, как будет долго и с удовольствием лакомиться большим куском сала. Раздосадованная ворона, возмущенно каркая, улетела прочь. Мара заканчивает этот рассказ признанием: «Так и мы покидаем Гаутаму, потому что с него нам нечего взять»[348].

Место демона в жизни Будды Шакьямуни вскоре займет Дэвадатта, двоюродный брат Первоучителя и его шурин. Это и понятно, ведь теперь сознание Сиддхартхи Гаутамы обрело Просветление и полностью избавилось от бесовских чар. Пришло время борьбы с человеческим невежеством и косностью.

Буддийская традиция выделяет семь дней, проведенных Сиддхартхой Гаутамой, после того как он стал Буддой, под сенью дерева Бодхи, у его подножия. Семь дней он наслаждался радостью духовной свободы в роще между Гайей и Урувилвой. Ему было о чем подумать в его новом состоянии. Первоучителю еще предстояло опробовать свое учение на ком-то из хорошо знакомых ему людей, таких же искателей истины, как он сам. Естественно, такими людьми были из многих других — аскеты, его покинувшие и направившиеся в Каши (Варанаси).

Однако первыми, кто пришел к нему сразу после Просветления, оказались купцы — братья Тапуша и Бхаликка, шедшие с караваном товаров и услышавшие (по преданию, от самих богов) о чудесном происшествии, случившемся с сыном правителя шакьев. Они стали первыми мирянами, кого он ознакомил со своим учением — истинным Законом, Дхармой мироздания. Вот почему они считаются его первыми последователями. Купцы накормили его всякими яствами — медовыми пирожными, пряниками, печеньем. При нем, поскольку он долгое время голодал, не оказалось чаши, и эти добрые люди, ощутившие святость Будды, предложили ему чашу из золота, а когда тот от нее отказался, — чашу из серебра. Первоучитель удовлетворился чашей, выдолбленной из камня. На прощание он благословил их, сказав: «Верьте мне, и да поможет вам новый обет: уповаю на Просветленного как на прибежище, уповаю на Закон как на прибежище».

Третьим прибежищем для буддистов станет община, сангха[349]. При встрече с купцами она еще не образовалась.

Для себя он уже решил, что в Нирвану уйдет после создания общины. Как только она, утвердившись в обществе, объединит тысячи людей. Первоучитель надеялся на учеников и своих будущих последователей. На них ляжет тяжелый труд восстановления в человеке духовных начал, но таких людей ему надо было еще найти, обучить и подготовить совершенно по-новому. С каждым из его последователей ему придется работать индивидуально, а не так, как это делали брахманы — всех скопом «окормляли» своей заботой! Всякий, кто захочет, использует его мысли и научится преодолевать бремя человеческих страстей.

Его сердце ожило. Он вспомнил о своих земляках в Капилавасту. Мысль о просвещении тех, кого он хорошо знал, была нестерпимой, но он остановил ее — еще надо чуть-чуть подождать. Он понимал, что нет пророка в своем отечестве, а если он там появится и его услышат, значит, мир перевернулся. «Не следует торопиться и навязывать людям мое учение. Надо проповедовать и убеждать всех, кого я встречу, что обнаруженная дорога к спасению от ненужных человеку сторон существования — не плод моей фантазии, а результат раскрывшегося в любви к живым существам сознания», — думал Будда Шакьямуни. Вспоминал он тогда о молодом магадхском царе Бимбисаре и их встрече в Раджагрихе. Не впустую были потрачены шесть лет его жизни. Нет, не впустую!

У буддистов существует представление, что в роще между Гайей и Урувилвой Будда Шакьямуни перебывал у подножия многих деревьев. Первоучитель находился там дольше семи дней практически в полном одиночестве. Суджата раз в день разыскивала его среди деревьев с чашей, заполненной до краев то сладким творогом с молоком, то рисовой похлебкой. Эту еду в буддийских преданиях называют куммаса.

В одной из сутр приводится невозможная с позиции здравого смысла, но художественно убедительная легенда о Будде Шакьямуни и гигантской кобре.

Каким-то высшим силам Просветление Будды было не в радость. То ли кто-то ему непереносимо позавидовал, то ли просто начались муссонные дожди. С неба полило как из ведра. Дождь не стихал семь дней и семь ночей. О Будде словно все забыли. Он сидел под потоками льющейся непрерывно воды под деревом Познания и вслушивался в голоса других деревьев. Они были некоторое время ликующими и возбужденными. Так длилось недолго, потому что началась свирепая, неистовая буря. Она продолжалась семь дней. Казалось, все дующие ветры объединились в один вихрь и с размаху ударили лес в самое его сердце. Будда услышал и почувствовал, как затрещали и застонали деревья, как забились в глубину нор звери, как задрожали в гнездах перепуганные птицы.

Он сконцентрировал всю набранную за эти дни силу, чтобы ослабить враждебную стихию и спасти ставший ему родным лес. И вдруг он увидел, как перед ним из корней дерева медленно выползла чудовищных размеров змея. Это был Мукалинда — царь всех пресмыкающихся. Он несколько раз обвил кольцами тело Будды и раскрыл над ним огромный капюшон. Теперь Первоучитель мог спокойно медитировать и укротить бурю. Разошелся, как туман, мрак, и появилось солнце. Теперь они были снова вместе: светлые верхушки деревьев, успокоившиеся обитатели леса и Мукалинда, принявший образ благовоспитанного юноши и почтительно ему поклонившийся[350].

Будда подумал: необходимо во что бы то ни стало найти своих пятерых спутников, этих упорхнувших от него в негодовании рассерженных бхикшу. Но прежде он собирался посетить Араду Каламу и Удраку Рамапутру и рассказать им о своем открытии. С того времени, как он достиг Пробуждения, прошло немало времени. Пора было уходить из Урувилвы.

Идя по дороге в сторону Раджагрихи, он встретил молодого нагого аскета из джайнов. (В. П. Андросов относит его к адживикам.) Аскета звали Упага (палийский вариант: Упака), он происходил из варны брахманов. Они были когда-то знакомы. Он рассказал Будде Шакьямуни о смерти его первых учителей — Арады Каламы и Удраки Рамапутры. Упака обратил внимание на безмятежный вид Сиддхартхи, на его сияющие счастьем глаза.

Приведу разговор между ними, как он передан в предании. Гаутама Будда объяснил Упаке, в чем причина происшедшей в нем перемены, которая благоприятно отразилась на его внешности: «Я достиг освобождения через растворение своего „я“. Мое тело укрощено, мой ум свободен от желаний. А глубочайшая истина обитает в моем сердце. Я достиг нирваны, и в этом причина того, что я излучаю безмятежность, а мои глаза сияют от счастья. Сейчас я хочу основать царство истины на Земле, чтобы дать свет тем, кто погружен во тьму, и чтобы открыть врата бессмертия». Существует еще другой перевод последних слов в приведенном мною отрывке, более образный: «…в этом мире слепых буду бить в барабан Бессмертия». Упака, зная Сиддхартху как ученика Арады Каламы и Удраки Рамапутры, можно предположить, удивился такому смелому заявлению и в свою очередь вежливо спросил: «Значит, друг, ты утверждаешь, что стал джиной (санскр. — победитель) — превзошедшим мир, совершенным и святым?» Он неспроста употребил в нарицательном значении слово «джина». Ведь Джиной называли его лидера Нигантху Натапуту — основателя джайнизма и джайнской философии. Ответ Гаутамы Будды Упаке был точным, логичным и вежливым: «Джины — это все те, кто превзошел свое „я“ и страсти „я“, лишь они одни — победители, контролирующие свой ум и отказывающиеся от зла. Поэтому, Упака, я — джина».

На этом их разговор закончился. Упака, бросив на ходу: «Пусть будет так, о друг, — и добавив: — Путь твой лежит вон туда»[351], пошел дальше, куда шел.

Излишне говорить о том, что Будда вряд ли в своих проповедях, а тем более в разговорах с товарищами по шраманскому движению прибегал к «высокому штилю». Надо учесть тот очевидный факт, что разговор с Упакой не шел на санскрите и что мы располагаем преданием, священным для буддистов. Отсюда такая торжественность приведенного диалога. Предположительно, они общались на языке, на котором говорили жители Урувилвы.

В. П. Андросов подчеркивает, что самореклама была чужда Будде Шакьямуни, особенно не терпел он «яканье», ведь одна из главных целей его Учения — «избавление от привязанностей к собственному Я, от гордыни»[352].

От Упаки Первоучитель узнал, что его бывшие товарищи и соседи, аскеты, живут и медитируют в Ишипатане, (санкр. — Ришипатан, место святых мудрецов) неподалеку от Каши (Варанаси).

Ишипатаном, или Ришипатаном, назывался в те времена дремучий лес, расположенный в десяти километрах от Варанаси (Бенарес). Его избрали варанасские риши местом для медитации, аскетических подвигов и духовных практик. Известно также другое название этого места — Мригадая, Олений заповедник, или Олений парк. Когда-то некий правитель Варанаси объявил эту местность заповедником для оленей. В массовую литературу о буддизме место первой проповеди Гаутамы Будды вошло под названием Олений парк. Теперь это предместье Варанаси называется Сарнатхом.

После смерти Арады Каламы и Удраки Рамапутры идти в сторону Раджагрихи Будде Шакьямуни уже не было смысла. Он направился на север в сторону Ганги, тем более что река Неранджара текла туда же. Она впадает в эту великую реку. Ему предстояло идти до Варанаси больше 240 километров.

В пути его застал ливень. Начался сезон дождей. Он едва добрел до Ишипатаны, пригорода священного города Варанаси. От центра города до Оленьего парка идти пешком и быстрым шагом три часа, не больше.

Вся территория на севере от Ганги, где обосновались пять аскетов, сбежавших от Гаутамы Будды, напомню еще раз, входила в состав Магадхи. Она была передана в качестве приданого Бимбисаре, женившегося на сестре Прасенаджита, царя Кошалы.

Когда Гаутама Будда подходил к ашраму своих старых приятелей, состоявшим из нескольких шалашей, дождь внезапно прекратился и появилось солнце. Первым Будду заметил Ассаджи. Он тут же оповестил остальных. Как только они увидели своего прежнего кумира, входившего в Олений парк, одновременно вскочили на ноги и приветствовали его, как дети учителя. Хотя еще минуту назад собирались встретить его чем-нибудь обидным и колким. По крайней мере, такое у них было дерзкое намерение. Но вдруг смутились и притихли. Шло от Первоучителя что-то такое, что словами не передашь, умиротворяющее и благожелательное. Улыбчивый и открытый, он стоял перед ними. Вот как убедительно восстановил эту встречу по буддийским преданиям Тик Нат Хан: «Каждый его шаг был исполнен редкостной духовной силы. Аскеты увидели сияющие глаза Сиддхартхи и передумали унижать его. Конданна подбежал к Сиддхартхе и взял у него чашу для подаяния. Маханама налил в нее воду, чтобы Сиддхартха мог омыть руки и ноги. Бхадия принес скамью, чтобы Сиддхартха сел. Ваппа схватил пальмовые листья и начал обмахивать ими Сиддхартху. Растерявшийся Ассаджи отступил в сторону»[353].

Будда Шакьямуни внимательно оглядел всех притихших и удивленных его появлением прежних сотоварищей и объявил им, что все-таки нашел путь к освобождению, но только пришел к нему не через аскетические подвиги, а другим, не столь истязательным путем.

Тут Конданна, который предрек Сиддхартхе при его рождении великое будущее, все же сорвался и закричал, что быть такого не может, раз тот ел рис, пил молоко и общался с мирянами не как их духовный наставник, а как обычный человек.

Один-единственный аргумент со стороны Будды Шакьямуни убедил аскетов прослушать первую проповедь Первоучителя, в которой он кратко изложил суть своей доктрины — Дхармы. Он спросил своих товарищей, обманывал ли он их когда-нибудь. Что на это они могли ответить? Только подтвердить его исключительную честность.

Будда Шакьямуни в первый раз повернул Колесо Закона — Дхармы, произнес свою первую проповедь. Я приведу ее здесь в переводе Валерия Павловича Андросова. На мой взгляд, это лучший из всех имеющихся в моем распоряжении переводов, поскольку он точно передает содержание и отражает по стилю и ритму колорит того давнего времени:

«О нищенствующие подвижники духа, существуют две крайности, к коим не нужно приближаться тому, кто решил удалиться от мира.

Какие две?

Одна — жизнь, посвященная ублажению чувственных желаний, что низко, пошло, обыденно, недостойно и бесцельно.

Другая — это самоистязание, что мучительно, недостойно и бесцельно.

Не будучи влеком этими двумя крайностями, Истинносущий открыл Срединный Путь, дарующий проникновенное ви́дение, подлинное постижение, ведущий к умиротворению, высшему знанию, Просветлению и окончательному освобождению от череды рождений — к нирване.

Каков же, о подвижники, этот Срединный Путь, открытый Истинносущим, дарующий проникновенное ви́дение, подлинное постижение, ведущий к умиротворению, высшему знанию, Просветлению и окончательному освобождению от череды рождений — нирване.

Этот достойный Восьмеричный Путь состоит в правильных воззрениях, правильных размышлениях, правильных речах, правильных действиях (правильном поведении), правильном способе поддержания жизни, правильном приложении усилий, правильной памяти и правильном сосредоточении. Это и есть, о подвижники, Срединный Путь, открытый Истинносущим, дарующим проникновенное ви`дение, подлинное постижение, ведущий к умиротворению, высшему знанию, Просветлению и окончательному освобождению от череды рождений — к нирване.

О подвижники, существует и благородная истина о страдании. Рождение есть страдание, старость — страдание, болезнь — страдание, смерть — страдание, скорбь, плач, боль, отчаяние и горение — все это страдание. Связанность тем, что неприятно, — страдание. Не иметь того, что хочется, — тоже страдание.

О подвижники, существует и благородная истина о причине страдания. Это жажда, из которой происходит череда рождений, сопровождаемых чувственными наслаждениями и вожделениями. Эта жажда удовлетворяется то одним, то другим. Она состоит в желании ублажать чувственность, желании [лучшего] существования и жажде разрушения, небытия.

О подвижники, существует и благородная истина о прекращении страдания. Это высвобождение от жажды и полное искоренение страсти, что достигается оставлением их, отречением от них, отвращением к ним и преодолением их [ради освобождения].

О подвижники, существует и благородная истина о Пути прекращения страдания. Это благородный Восьмеричный Путь, состоящий в правильном осуществлении воззрений, размышлений, речей, действий (поведения), способа поддержания жизни, правильном приложении усилий, памяти и сосредоточения.

Когда, о подвижники, Я овладел благородной истиной о страдании, тогда же даровано Мне было озарение, знание, мудрое проникновение в сущность [страдания] и ясное понимание учений, о коих прежде не слышали.

О подвижники, пока Я не уяснил для себя полноту и совершенство знания Четырех Благородных Истин, знания трехчастного и двенадцативидного, до тех пор Я не обрел еще абсолютно совершенного Просветления и не превозносил его в мирах богов, Мары и Брахмы, среди отшельников и брахманов, среди богов и людей.

Когда же Я овладел совершенно и полностью знанием Четырех Благородных Истин, знанием трехчастным и двенадцативидным, тогда, о подвижники, постиг Я, что обрел наивысшее, абсолютное Просветление, тогда и изрек это в мирах Мары и Брахмы, среди отшельников и брахманов, среди богов и людей.

И открылось Мне видение провидцев, что освобождение Моего сознания непоколебимо, что эта Моя жизнь последняя, больше не будет новых рождений»[354].

Проповедь вернула аскетам веру в Первоучителя. В истинном свете увидели они свой аскетизм — подмену действия, направленного на освобождение от сансары, его шокирующей видимостью. Они признали поражение и отдали Гаутаме Будде должное — сделали пранам. Смиренно склонились перед ним и коснулись пальцами руки земли, на которой он стоял. Невежество и гордыня исчезли. Появилось ощущение, что смерти нет. Осталось твердым и незыблемым внутреннее убеждение, что, дай волю языку своему, похоти, властолюбию и алчности — накличешь беду на два дома: страну, в которой живешь, и род, к которому принадлежишь. Конданна, как наиболее одаренный среди остальных аскетов, начал понимать суть учения во время первой проповеди. Настолько оно легло ему на сердце. С этого торжественного дня его называли «Конданна познающий».

Их путь к свободе от сансары подходил к завершающему этапу.

Колесо Дхармы (санскр. — дхарма чакра) часто помещают на крышах буддийских храмов и монастырей, а по его бокам располагают скульптурные изображения двух полулежащих газелей. Ведь первую проповедь Будды Шакьямуни вместе с пятью аскетами слушали, замерев, эти стройные и длинноногие животные.

После обряда отречения от мира и посвящения по правилам нового Закона в монахи все пять подвижников образовали первую буддийскую общину — сангху.

Обряд был незамысловатым по форме и содержанию. Будущий монах спрашивал Первоучителя: «Господин, могу ли я получить посвящение и наставления от Возвышенного?» Гаутама Будда отвечал: «Хорошо передана дхамма (санскритский вариант: дхарма). Живи святой жизнью ради полного разрушения страдания»[355]. Вслед за ним новообращенные трижды произносили слова обета о праведном образе жизни. К нему относились следующие самоограничения: воздержание от греха отнятия чужой жизни, греха присвоения того, что не было дано добровольно, и от греха сексуальных прегрешений, а также отказ от лжи, включая ложь умолчания, и отказ от употребления опьяняющих средств, то есть от алкоголя и наркотиков.

Стоит уточнить, что первую проповедь Гаутама Будда прочитал в начале сезона дождей и тогда же появилась его община (сангха), то есть в июне — июле. По крайней мере современные буддисты Южной Азии отмечают данные события именно в это время. В. П. Андросов по этому поводу вносит в хронологию жизни Первоучителя важную коррективу: «Они (буддисты Южной Азии. — А. С.) датируют их 588 г. до н. э., когда Шакьямуни уже было полных 35 человеческих лет. Поскольку мы условились поправлять традиционные даты жизни Будды, „омолаживая“ их примерно на 200 лет, поскольку имеем 388 г. до н. э., что является вполне реальным историческим временем для первых ростков буддизма в долине Ганги»[356].

Как я уже говорил, роща Ишипатана находилась неподалеку от священного города Варанаси (Бенарес), он же Каши, это с незапамятных времен наиболее святое место для индусов, буддистов и джайнов. Символично его расположение. Город построили на западном берегу Ганги, на левом же — вообще нет никаких зданий. Он стоит на трех холмах, словно поднятый Шивой на его трезубец.

Для индуса путь к Просветлению начинается с этого древнего города и его окрестностей. Круглосуточно в Варанаси на берегу Ганги пылают погребальные костры. Кремация в этом городе дает надежду переродиться в лучшем виде существования, а смерть здесь вообще приводит к освобождению от круговорота рождений, смертей и новых рождений. Поразительно, что Ганга, текущая на юго-восток, начиная с Варанаси, неожиданно меняет направление и наперекор здравому смыслу поворачивает свое движение на север, в сторону обители бога Шивы на горе Кайлаш в Гималаях. Отсюда, от этой священной горы, берут начало четыре главные реки Индии: Инд, Сатледж, Брахмапутра и Карнали.

Во времена Гаутамы Будды брахманы не особенно жаловали его самого и его учение. Прямо скажем: в налаженный бизнес вторгались проповедники каких-то «доморощенных» учений и за чашку риса втолковывали желающим их слушать, как достичь освобождения от тягот жизни. Брахманы понимали, какой материальный ущерб наносят им буддисты и другие шраманы, и их беспокоило неприятие Первоучителем кровавых жертв богам. Вызывало подозрение, что его последователи безразлично относятся к ежедневным и многократным священным омовениям в реке.

При хождении по Северу Индии нищенствующие монахи обходили стороной Варанаси, зная наверняка: там им вряд ли подадут.

Пропитание для крошечной буддийской общины в шесть человек, включая Первоучителя, добывали самые расторопные: Конданна, Ваппа и Бхаддия. Гаутама Будда вел отдельные обстоятельные беседы с Маханамой и Ассаджи. Какое-то время они были отстающими учениками. Однако вскоре догнали остальных трех монахов и уже без труда сосредоточивались на изложенных Первоучителем спасительных принципах его Дхармы. Основным из них был принцип постоянного движения вперед.

Ведь в мире нет ничего вечного и ничего прочного не предвидится. Все существующее вокруг демонстрирует свою преходящность, текучесть и изменчивость. Это касается как чего-то вещественного, так и абсолютно бесплотного. Карен Армстронг считает этот принцип ключевым в буддийском учении и приводит в доказательство убеждение Гаутамы Будды, что «целесообразность даже самого мудрого наставления со временем исчезает»[357]. Она вспоминает в связи с этим одну из любимых Буддой притч о страннике и плоте, которую он часто рассказывал своим ученикам. Вот ее незамысловатое содержание.

На пути странника оказалась широкая река. Ему надо было во что бы то ни стало добраться до другого берега. Ни моста, ни лодки рядом не оказалось. Ему пришлось самому соорудить плот и на нем переплыть реку. Дойдя до этого места, Первоучитель спрашивал учеников, как странник поступит с плотом: оставит его на другом берегу или взвалит на плечи и с этим грузом продолжит путь? Ответ напрашивался сам собой. Разумеется, оставит плот на берегу и налегке, как прежде, пойдет дальше. Притчу Будда заканчивал неожиданным выводом: «Мое учение, бхикшу, подобно плоту — оно лишь помогает безопасно переправиться через реку, и не стоит тащить его за собой, когда река уже позади. Запомните сравнение моего учения с плотом, и вы сумеете в нужный момент выбросить за борт даже правильное учение (дхарму), не говоря уже о негодных»[358].

Новые люди в общину не вступали. Неустанное покаяние огромных толп происходило неподалеку — в Варанаси, а Будду с его пятью учениками местные жители словно не замечали, а если и бросали взгляды исподлобья, то угрюмые, и тут же обходили стороной. Люди привыкли к «неправедному» пути, который когда-то избрали их пращуры. Они не хотели ничего менять.

Первоучитель использовал эту ситуацию для более детальной разработки основных положений учения. Каждый день он беседовал с учениками и комбинировал, например, тщательно продуманные размышления об «усладе желания» и «нищете желания» со взглядом, что у человека отсутствует действительно существующее «я», то есть атман. Это «я» «существует только как воспринимающий феномен»[359]. А происходит такая обезличенность потому, что, согласно его учению, «человек — это преходящее, рождающееся и тут же умирающее, и вновь рождающееся явление постоянно меняющейся телесности и кармы — связки дел, мыслей, чувств, ощущений, реакций»[360].

Наконец произошло событие, которого все они ожидали. У них в роще, спасаясь от бессмысленной жизни, появился молодой человек лет тридцати и, поговорив с Гаутамой Буддой, не захотел возвращаться домой. Он остался в истории буддизма как седьмой ученик Первоучителя. Его звали Яса (палийский вариант; санскритский вариант: Яшас), и пришел он из священного города Варанаси с большой печалью в сердце. Это даже мягко сказано, потому что этот юноша вбежал в рощу, словно потерял близких людей или за ним гнались людоедки-яккхини. Он предстал перед Гаутамой Буддой в растрепанном виде и беспрерывно кричал: «Горе мне! Горе мне!» И добавлял при этом: «Как все гадко и противно!»[361]

Первоучитель успокоил молодого человека, уверив его, что здесь ему некого и нечего бояться. Пусть молодой человек успокоится и выслушает его рассуждения о том, что есть истина. Может быть, новое знание рассеет его скорбь.

Оказалось, что Яса — сын богатого торговца оружием, ростовщика и главы торгового сообщества города Варанаси (по другим буддийским источникам, он сын ювелира). Что рассказал молодой человек, никого не удивило. Это была обычная история повесы, в удовлетворении своих прихотей и в проявлении неподобающего его возрасту легкомыслия, дошедшего до ненависти к жизни, проживаемой в беспутстве.

Богатый, избалованный родительской любовью, привыкший жить, не считая денег, Яса впал в отчаяние от бессмыслицы своего существования. Он сам стал виновником своего подавленного настроения и с отвращением смотрел на собственное отражение в священном пруду, который искрился солнцем, как его сандалии, расшитые золотыми нитями, и чувствовал в себе невыносимое, непрекращающееся страдание. Оно возникало не из-за боязни отцовского разорения или чего-то другого, ставившего под сомнение привычный уклад жизни, а исключительно потому, что в повседневной суете он никогда не знал тишины внутри себя, которая могла бы его утешить и вывести из тревожного состояния в абсолютное и несокрушимое спокойствие. Его дразнили и мучили своей недосягаемостью те минуты отрешенности от всего мирского, воспоминания о которых приходили к нему словно из прежних жизней. Колготиться и хлопотать из-за того, что ему давным-давно стало ненавистным, было выше всяких сил.

Ясе повезло, что он случайно встретился с Буддой. В уме ему было не отказать. Его убедили основные положения доктрины Первоучителя о взаимозависимости на свете всего и вся, включая собственное сознание. Пришлись ему по вкусу и заповеди Будды. Его ничуть не испугал суровый уклад жизни странствующих монахов: отсутствие у них денег, сон в шалаше или под деревьями, еда один раз в день, обет безбрачия и ежедневное хождение с чашей для подаяния. Яса нашел убежище от превратностей жизни в Будде, Дхарме и Сангхе.

Его побрили, постригли наголо, переодели в соответствующую одежду — рясу, состоявшую из пяти кусков ткани, дали первые наставления и показали шалаш, где он будет жить.

Почему Яса с первых мгновений поверил Гаутаме Будде? Думаю, по простой причине. Он увидел в нем светлого человека. Во многих буддийских преданиях отмечается, что от Гаутамы Будды «исходило свечение, которое придавало ему достоинство и выделяло как особенного»[362]. Тогда, как и теперь, подобные люди встречались редко.

Через некоторое время молодого человека разыскал отец и потребовал вернуться домой. «Твоя мать, — сказал он, — выплакала все глаза в ожидании тебя, а твоя жена не знает, что и подумать, от горя вся почернела».

Поговорив с Первоучителем и сыном, наконец-то обретшим веру, покой и радость, отец Ясы не стал настаивать на его возвращении, а только попросил достойно попрощаться с семьей и объяснить им, почему он пошел в нищенствующие монахи. С чувством глубочайшего уважения торговец оружием (ювелир) пригласил Гаутаму Будду и его монахов к себе в дом на трапезу[363].

На следующий день небольшая община Гаутамы Будды в полном составе и в сопровождении Ясы появилась в доме торговца оружием (ювелира). Все члены семьи вчерашнего повесы поняли, почему он принял монашеский обет, а еще через несколько дней мать и бывшая жена Ясы стали мирянками — ученицами Гаутамы Будды. Яса стал седьмым членом буддийской общины[364].

Эта новость облетела Варанаси. Через несколько дней в общину вошли его друзья, такие же, как он, образованные сыновья богатых торговцев и ремесленников священного города — Вимала, Субаху, Пуннаджи и Гавампати. А еще спустя какое-то время в рощу Ишипатану началось паломничество молодежи из Варанаси. За неделю община Гаутамы Будды выросла до шестидесяти одного человека[365]. Это было только скромное начало постепенно разворачивающегося буддийского движения.

Глава шестая. Община Гаутамы Будды на подъеме

Об успешном распространении Дхармы по городам и весям, о новом ритуале, о распорядке дня Гаутамы Будды, о возвращении в Урувилву, об обворованных сластолюбцах, об огнепоклоннике Кашьяпе и его двух братьях и о чудесах, выдуманных и действительных

Дожди закончились. Наступила короткая индийская осень. На подходе была зима. Гаутама Будда понимал, что наступило время, когда необходимо действовать решительно и с размахом. Оповестить об Учении как можно большее число людей — вот в чем состоял смысл его тогдашней деятельности. Пребывание в роще Ишипатане неподалеку от крупнейшего центра брахманского благочестия не обещало особых перспектив. К счастью, брахманы из Варанаси не воспринимали его всерьез. Крошечная, по их меркам, община, как они думали, не представляет опасности.

Первоучитель видел, как радуются успехам Дхармы Конданна, Ваппа, Ассаджи, Маханама, Бхаддия — его первые последователи, но изображать победу было преждевременно. Брахманы в любой момент могли заподозрить его в деятельности, основательно не согласующейся с их верованиями. Общине Первоучителя не имело смысла находиться рядом с Варанаси, а для ее членов даже представляло некоторую опасность. Он не должен был жертвовать тем, чего уже добился.

Однажды Гаутама собрал в роще Ишипатане всех новообращенных из близлежащих деревень, а также жителей Варанаси и объявил им, что с этого дня те, кто хочет получить посвящение, пусть делают это, как сейчас сказали бы, по месту жительства в присутствии друзей и родственников[366]. Конданна тогда же предложил принимаемому в монахи человеку три раза произнести что-то вроде клятвы: «Я принимаю прибежище в Будде, в том, кто показывает мне путь в этой жизни. Я принимаю прибежище в Дхарме, пути понимания и любви. Я принимаю прибежище в Сангхе, общине, которая живет в гармонии и осознанности»[367].

Первоучитель приветствовал предложенное Конданной содержание клятвы, но внес одну поправку по ритуалу принятия нового человека в общину. Он посчитал, что ритуал будет более торжественным, если при произнесении клятвы принимаемый в общину человек опустится на колени перед уже посвященным монахом.

Действительно, желающих приобщиться к Учению Гаутамы Будды становилось все больше и больше. Не чересчур много, но даже общение с двадцатью новообращенными вносило серьезные изменения в распорядок дня Первоучителя. Вставал он с первыми лучами солнца и после гигиенических процедур некоторое время пребывал в одиночестве. Разумеется, ему было о чем подумать. Облачившись в длинную хламиду, он с чашей в руках отправлялся за подаянием в соседнюю деревню. В деревне Первоучителя знали, среди крестьян о нем ходила добрая молва. Ему задавали вопросы, он отвечал. Часто ответы напоминали проповеди. Затем Гаутама Будда, возвратившись в рощу, съедал то, что приносил в своей чаше. Какое-то время после короткой трапезы он медитировал, общался с монахами и гостями, объяснял положения своего Учения, отвечал на вопросы. После этого общения часа в три после полудня он уходил к себе отдыхать. Как он считал, послеобеденный сон восстанавливает силы. Перед заходом солнца, пробудившись, Первоучитель приступал к особой медитации — созерцанию всего мироздания своим «божественным оком»[368]. Поздним вечером Гаутама Будда после совершения полного омовения посвящал несколько часов (первую стражу ночи) общению с монахами и посетителями. Оно состояло из его ответов на интересующие их вопросы о духовных практиках и упражнениях, из бесед на различные темы. Присутствующие наслаждались возможностью сидеть у ног учителя. Среднюю стражу ночи Первоучитель, согласно преданию, проводил в глубоком самопогружении, общаясь в этом состоянии с божественными существами. Последнюю стражу ночи он «посвящал занятиям по глубокому сосредоточению, созерцанию и практикам духовного совершенствования», а затем «засыпал на правом боку, сохраняя полноту сознания» и положив по-львиному ладонь под голову[369].

Через несколько дней после собрания в роще Гаутама Будда направился в Магадху, к царю Бимбисаре. В Варанаси и в рощу Ишипатану он больше никогда не возвращался.

Конданна, Ваппа, Маханама, Бхаддия и некоторые новообращенные монахи в это время находились в различных местах Северной Индии, далеко от Варанаси. Там, где проживало много людей и где аппетиты брахманов сдерживались властью царей. Все его ученики с неподдельным энтузиазмом начали распространять его Дхарму по многим индийским городам и весям. А ведь именно для осуществления этой миссии Гаутама Будда потратил много времени и немалые силы ума. Он хотел должным образом подготовить первых глашатаев его Дхармы, колесо которой уже было запущено. И вот появились первые результаты.

Первоучитель учел особенности восприятия своих соотечественников — получать новую духовную информацию непосредственно из первых рук. В Индии испокон веку велик авторитет духовного учителя и истинными считаются те идеи, что исходят непосредственно от него. С самых дальних веков в этой стране существует «особый мир странствующих учеников и кочующих учителей». Как писал В. А. Кожевников, «основатель джайнизма Махавира и творец буддизма Готама организовали свою передвижническую учительскую деятельность» и «явились продолжателями той формы образования, которая издавна сложилась на их родине»[370].

Гаутама Будда шел в Раджагриху к царю Бимбисаре, но прежде он решил заглянуть в Урувилву.

Подходя к Гайе, он встретил огромную толпу молодых мужчин и женщин. Они были навеселе, размахивали руками и что-то громко и взахлеб обсуждали. Эти люди увидели идущего им навстречу Первоучителя, подбежали к нему и, возбужденно перебивая друг друга, спросили, не встречал ли он по пути красивую и разнаряженную девицу. Как выяснилось, это были семейные пары, за исключением одного молодого человека, они собрались заняться любовью на природе. Чтобы их приятель не заскучал, они пригласили для него, как сейчас сказали бы, «девушку по вызову». Так вот, пока они отдыхали после устроенного ими любовного пира, та девица обобрала всех их подчистую. Как это ей удалось, предание не уточняет. Думаю, веселая компания сбросила с себя одежды в одну кучу и извлечь из нее то, что нужно, девице не составило труда. Вместе с девицей исчезли украшения и другие дорогие вещи. Теперь ограбленные любители острых ощущений прочесывали лес, пытаясь отыскать в нем воровку.

Ситуация, скажем, сложилась банальная, но история, которую рассказали молодые люди, была для Гаутамы Будды — лучше не придумаешь. Первоучитель задал им вопрос, ответ на который поворачивал разговор в совершенно другое русло. Этим приемом он пользовался многократно. Более того, это был его излюбленный полемический ход, позволявший перехватить у собеседников инициативу и дающий возможность перейти к проповеди своего Учения.

Гаутама Будда спросил: «Что лучше вам искать: женщину-воровку или самих себя?» Что на это ответит любой разумный человек? Разумеется, он будет искать самого себя. Услышав произнесенное хором «самих себя», Первоучитель тут же перешел к воспитательной беседе. Как только молодые люди уселись вокруг, Гаутама Будда начал разговор с того, что те увеселения, которыми они тешат себя, не столько пустая трата времени, сколько опасная для жизни игра с огнем. В качестве первого примера он привел девицу, сказав, что им еще повезло, что она тихо ушла и не сотворила ничего худшего. За дурные поступки приходится расплачиваться. Карму так не проведешь, как легко обвела их вокруг пальца пришлая девица. Такие ли они праведники, как себя представляют другим? Пусть покопаются в своей памяти и вспомнят то, что вспоминать при людях неловко и стыдно.

Потом Гаутама Будда перешел к Четырем Благородным Истинам.

Предание свидетельствует, что все эти люди, забыв о девице-воровке, прониклись увещеваниями и мыслями Гаутамы Будды и, как миряне, «спонтанно вступили в орден»[371].

То, что я рассказал, относится к легенде, хотя ее содержание составляет банальная бытовая история. Карен Армстронг смотрит дальше: «Эта история являла собой аллегорию человечества в его бесцельной гонке за удовольствиями, которая может принести лишь к разочарованиям и потерям»[372].

Между тем эта история ничто, как считает британская религиовед, в сравнении с последующим событием, когда Первоучителю удалось обратить в свою Дхарму в Урувилве более тысячи брахманов во главе с их наставником Кашьяпой.

Вот что произошло в тех местах.

Дойдя, наконец, до деревни, где жила семья Суджаты, Первоучитель отправился к дереву, под которым достиг Просветления, и соорудил рядом с ним для себя шалаш. Он слышал, что неподалеку в горах и лесной чаще обосновалась духовная община брахманов — поклонников бога огня Агни и одновременно почитателей воды. Из них самым уважаемым и знаменитым был Кашьяпа из Урувилвы. Жили они все кто в пещерах, кто в хижинах, не стригли наголо волосы, как поступали многие шраманы, а заплетали их в косички, хвосты которых соединяли на темени. В народе их прозвали космачами. И одежда на них была редкостная — из коры толстоствольных деревьев. Но не в этом заключалось их своеобразие, а в какой-то надмирной отстраненности от людей. Эти брахманы вели себя высокомерно, не побирались по крестьянским домам, однако не брезговали подношениями приходящих к ним крестьян. При этом их лица принимали такое надменное выражение, словно они оказывали дарителям великую милость. Их самостоятельность проявлялась в том, что они выращивали скотину и домашнюю птицу. Часть из нее они предназначали себе для еды, а остальное — для жертвоприношений богу огня[373].

Их наставник Кашьяпа из Урувилвы обладал необычайной силой ума, знанием Вед, а также репутацией добродетельного человека. У него было два младших брата. Один возглавлял общину за рекой Неранджара, километрах в двадцати от старшего брата Кашьяпы, а второй брат расположился со своими последователями поблизости — между ним и Гайей. Поэтому первого брата называли заречным Кашьяпой, а второго — Кашьяпа, который из Гайи.

Гаутама Будда заинтересовался Кашьяпой из Урувилвы, и вскоре их встреча состоялась. Первая беседа прошла дружелюбно и сопровождалась рассуждениями в духе упанишад. Кашьяпа спрашивал, Гаутама Будда отвечал. Старого мудреца удивили глубокие познания Первоучителя в Ведах, в ведических ритуалах и во всем том, что теперь называется мифами Древней Индии. Первые шаги по направлению друг к другу были сделаны. В тот же день Кашьяпа пригласил своего нового собеседника разделить с ним трапезу. Гаутама Будда умел сохранять молчание и достоинство. Даже ел он по-особенному, пережевывал пищу глубокомысленно и безмятежно. Со стороны казалось, что Первоучитель не трапезничает, а, шевеля губами, сочиняет что-то поэтическое, словно находился на вершине горы и наблюдал восход солнца. Что говорить, Кашьяпа из Урувилвы был под впечатлением от первой встречи с Гаутамой Буддой.

Вечером их беседа продолжилась. На этот раз вопрос задал Первоучитель. Он спросил Кашьяпу, каким образом поклонение огню ведет человека к освобождению.

Процитирую, что на этот вопрос ответил Кашьяпа из Урувилвы. Его ответ излагается в книге Тик Нат Хана «Прежний путь, белые облака»: «Огонь — изначальная суть Вселенной. Его источник пребывает в Брахме. На главном алтаре общины, Огненном Святилище, всегда поддерживают пламя святого огня. Этот огонь сам по себе становится образом Брахмы. Атхарваведа говорит о поклонении огню. Огонь и есть жизнь, без него не было бы жизни. Огонь — это свет, тепло и солнечные лучи, которые питают жизненными силами растения, животных и людей. Огонь изгоняет темные тени, одолевает холод и приносит всем существам радость и бодрость. С помощью огня готовится пища. Благодаря огню люди после смерти воссоединяются с Брахмой. Огонь — источник жизни, значит, он есть сам Брахма. Агни, бог огня, одно из тысяч проявлений Брахмы. На алтаре Огня Агни изображается с двумя головами. Одна голова символизирует обыденное использование огня, а другая — огонь жертвы и возвращение в исток жизни»[374].

Кашьяпа из Урувилвы заметно отличался от тех своекорыстных, циничных и деловитых жрецов, которых Первоучитель встречал в Варанаси и его окрестностях.

Получать барыши путем обмана доверчивых людей было не в его правилах. Его убеждениям претила манипуляция людскими чувствами. Он знал, что нечистые на руку брахманы применяют разные способы обольщения, хитрят и придумывают невесть что, только бы сделаться еще богаче. Вот почему старый Кашьяпа сетовал на потерю в народе авторитета его варны. Действительно, пренебрежение ведийскими традициями проявлялось повсеместно в повседневной жизни кшатриев и вайшьев.

Подобные откровения известного брахмана и мудреца-риши для Гаутамы Будды были в радость. Они полностью соответствовали его наблюдениям и убеждениям. После этого разговора Первоучитель взялся со всей присущей ему энергией за трудную и, казалось бы, невыполнимую задачу: привлечь Кашьяпу из Урувилвы на свою сторону. Дело это было, надо признать, непростое.

Гаутама Будда продолжил разговор на религиозно-философские темы. На этот раз его вопрос затрагивал культ воды. Его заинтересовала причина обожествления старым Кашьяпой этого источника жизни. Почему некоторые люди принимают воду за изначальную сущность всего живого? Для него, уточнил он свой вопрос, совершенно непонятно, из чего исходят те последователи почтенного мудреца, которые придают огромное значение ритуальным омовениям, полагая, что через них человек воссоединяется с Брахмой.

Вопрос, при всей его кажущейся простоте, озадачил Кашьяпу из Урувилвы. Как предположил Тик Нат Хан, некоторое молчание оппонента Гаутамы Будды объяснялось тем, что он мысленным взором увидел сотни тысяч людей на берегах Ганги и других священных рек, смывающих свои грехи[375]. Ему надо было дать определенный ответ, но подчеркнуть приоритет силы огня над возможностями воды. Он остроумно заметил, что вода уходит в землю, а сжигаемое на погребальном костре тело вместе с дымом поднимется в небо. Что на это возразишь?

Если вы подумаете, что Кашьяпа из Урувилвы взял над Гаутамой Буддой верх, то ошибетесь. Первоучитель резонно заметил, что белые облака над их головами — та же вода в другом состоянии. Вода и дым в конечном итоге смешиваются друг с другом, переходят одно в другое, и все в мире движется по кругу.

Старого мудреца не так-то просто было озадачить. Он твердо стоял на своем, что изначальной сутью всего на свете является Брахман, Абсолют, и все вещи в конечном итоге возвращаются к нему. Но, как всегда, последнее слово было за Первоучителем. Опять обращусь к замечательной реконструкции этого диалога буддийским монахом Тик Нат Ханом. Вот что Гаутама Будда ответил Кашьяпе из Урувилвы: «Всякая вещь зависит в своем существовании от остальных вещей. Для примера рассмотрим этот листок в моей руке. Земля, вода, тепло, семя, дерево, облака, солнце, время, пространство — все эти элементы помогли этому листку возникнуть. Если бы не было хотя одного из перечисленных мною элементов, этот листок не существовал бы. Все существа, органические и неорганические, опираются на закон о взаимозависимом существовании. Источник какой-то одной вещи пребывает сразу во всех вещах. Я прошу вас хорошо обдумать мои слова. Разве вы не видите, что этот листок, который я теперь держу в руках, существует лишь благодаря взаимозависимости всех явлений во Вселенной, в том числе и вашего сознания?»[376]

К ночи становилось холодно. Брахманы из общины Кашьяпы зажгли глиняную печь, тандур того времени, чтобы собеседники не простудились. Хозяин предложил Гаутаме Будде переночевать в его просторной хижине, так он ему понравился. Первоучитель предпочитал спать в одиночестве и спросил у старого мудреца разрешения провести ночь в Огненном святилище. По нервной реакции Кашьяпы на эту просьбу было ясно, что там происходит что-то ужасное. Оказалось, что вот уже несколько дней в святилище живет огромный змей. В эпоху Вед со змеем отождествляли божественные силы. Его присутствие в священном месте распугало жрецов. Они перенесли совершение обряда поклонения огню в другое место.

Гаутама Будда находился по ту сторону жизни и смерти. Его новое состояние подтвердили последующие события. Змей его не испугал. Он уже пережил и победил страх, внушаемый дремучим лесом с его змеями, тиграми и пантерами. Первоучитель постоял немного перед святилищем и обратил внимание на воронку из сланцевых плит перед входом, куда стекала кровь забиваемых животных. Войдя в святилище, он увидел алтарь, вокруг которого стояли и горели ровным пламенем масляные светильники. У одной из стен была аккуратно сложена поленница из сандаловых дров. Эти дрова из ценной породы дерева предназначались для погребального костра на берегу реки. «По-видимому, кто-то из монахов-огнепоклонников сегодня умер», — подумал Первоучитель. Он прислонился на всякий случай к противоположной стене, подальше от дров, полагая, что в них залег змей. Незаметно для себя Гаутама Будда вошел в глубокую медитацию, а когда открыл глаза, перед ним возвышалась голова гигантской, свернувшейся кольцами кобры с фосфоресцирующими глазками. «Место ли тебе здесь, друг мой? — сказал Первоучитель ровным голосом и добавил: — Возвращайся в лес, там спокойно и для тебя безопасно!» Змей послушно распрямился, быстро выполз за порог святилища и исчез в темноте.

Гаутама Будда вздохнул и, растянувшись на полу, тут же заснул. Проснулся он от яркого лунного света. Не спалось. Он любил медитировать в движении. Он вышел из Огненного святилища и направился в сторону холмов.

С холма Гаутама Будда увидел зарево пожара. Он понял, что горит Огненное святилище. Порывы ветра усилили пламя. Казалось, огненный смерч своим безрассудством бросает вызов медленно наступающему нежно-розовому рассвету. Первоучитель чуть ли не бегом бросился на помощь монахам-огнепоклонникам.

Старый Кашьяпа изменился буквально на глазах. Живость его лица перешла в окаменелость. Как он мог допустить гибель своего талантливого, откровенного и мудрого собеседника?! Зря он не настоял на своем и позволил ему уйти ночевать в Огненное святилище! Ни за что ни про что пропал такой замечательный человек!

Я представляю, какую радость и облегчение испытал Кашьяпа из Урувилвы, когда перед ним предстал живой и невредимый Гаутама Будда. Наставник огнепоклонников едва слышно произнес благодарственную мантру богам.

В этот же день старый Кашьяпа должен был читать всей общине проповедь. Телепатически Первоучитель понял, что его новый друг не хотел бы видеть его среди слушателей. С его стороны было бы благоразумно использовать освободившееся время на что-нибудь другое, и Гаутама Будда пошел за подаянием в деревню. Встретившись вечером, они оценили деликатность, проявленную каждым из них. Старый Кашьяпа ради приличия спросил странного монаха, почему того не было на его проповеди. Первоучитель деликатно промолчал[377].

Много чего неожиданного и фантастического продемонстрировал Гаутама Будда в ту зиму в Урувилве. Своими чудесами он подтвердил свое йогическое могущество. Он вполне мог называть себя сиддхи, но он никогда себе этого не позволял и не советовал своим ученикам. Карен Армстронг перечисляет совершенные им чудеса: «При помощи волшебства он расщепил толстые стволы деревьев на дрова для священных огненных церемоний, он поднялся в небеса и принес оттуда божественный цветок, он доказал Кашьяпе, учителю Урувилвейской общины, что способен читать его мысли»[378].

Здесь мы подходим к главному: как Первоучитель перетянул на свою сторону такого убежденного в своих воззрениях патриарха брахманизма, как Кашьяпа из Урувилвы? Взял он его вовсе не оккультными чудесами. Поражать публику тот и сам был великий мастер. Гаутама Будда убедил его, что соединение атмана с Брахманом невозможно по причине отсутствия эго. Первоучитель долгими беседами со старым Кашьяпой доказал ему, что при отсутствии в вероучении нравственных постулатов обессмысливается любой ритуал. А происхождение человека, принадлежность его к варне брахманов или к влиятельному клану кшатриев не дает особых прав в сфере духовной деятельности. Святость — это не наследственный титул, она возникает в человеке благодаря его высоконравственному служению людям. И, разумеется, человек никогда не освободится от бесконечных перерождений, сколько бы он ни отмывал свои грехи в водах священной реки, если не преодолеет в себе невежество и умственную ограниченность.

Переломным моментом в их отношениях стала настоятельная просьба старого Кашьяпы к Первоучителю переместиться в его просторную хижину.

Сам же патриарх пошел ночевать в скромную хижину одного из своих учеников. Его гордыня, амбициозность и самодовольство куда-то исчезли. Они, не уставал повторять Гаутама Будда, не совмещаются с благочестием. Кашьяпа принял во внимание его нравственные заповеди и тут же воплотил их в действие.

Огнепоклонники на следующий день после этого знака уважения со стороны своего наставника по отношению к Первоучителю благоразумно промолчали. Да и так всем все было ясно. Назревали серьезные перемены в духовной деятельности каждого из них.

Гаутама Будда почти убедил старого Кашьяпу в исходных постулатах своей Дхармы. Однако не обошлось без недоразумений. Наставник огнепоклонников почему-то решил, что Первоучитель подтвердил хорошо сформулированными аргументами превосходство небытия над бытием. У него появился соблазн заменить идею небытия представлением об иллюзорности всего сущего, иначе говоря, майей, а Дхарму назвать доктриной небытия. Пришлось Гаутаме Будде разъяснять, в чем его новый друг ошибается. Ведь его основная мысль, помимо отсутствия вечного эго, сводилась к тому, что в природе нет ничего отдельного и вечного, все в ней взаимозависимо и преходяще. А еще одну важную вещь сказал Первоучитель наставнику «космачей». Бессмысленно разбивать себе лоб в постоянных молитвах, если нет сил и желания жить нравственной жизнью и не поддаваться искушениям.

Кашьяпа разрыдался, склонил голову перед Гаутамой Буддой и сказал: «Больше половины моей жизни уже миновало. Прошу тебя, прими меня к себе в ученики и позволь мне учиться у тебя и практиковать вместе с тобой путь освобождения»[379].

Событие, которого ждали Гаутама Будда и последователи Кашьяпы из Урувилвы, наконец-то произошло.

Глава седьмая. Плох мир огня с водой

О массовом обращении космачей в истинную веру, об огненной проповеди Гаутамы Будды, о его триумфе в Раджагрихе, о брахманах Бхарадвадже, Шарипутре и Маугальяяне, о неудачном возвращении в родные места

Чего Гаутама Будда ждал долго и терпеливо, случилось. Когда-то чопорный и высокомерный Кашьяпа из Урувилвы теперь был оживлен и радостен. Он переговорил со своими космачами, и пять сотен бородачей дали согласие перейти под начало Первоучителя и составить непобедимый авангард его духовного воинства. Продемонстрированные им чудеса укрепили веру в мощь его Дхармы. Они сбрили бороды, срезали косички, и вскоре их макушки засверкали ярче отполированных речным песком медных подносов.

В нескольких километрах от Урувилвы на берегу реки Неранджара стоял Кашьяпа из Гайи и с недоумением и ужасом вглядывался в плывущие перед ним стожки черных волос. Он был взволнован. В его голове крутилась мысль: «Не случилась ли беда с его братьями?» Кашьяпа из Гайи ходил взад и вперед по берегу, не знал, что и подумать, а стожки все плыли и плыли. Неизвестность хуже самой плохой вести.

Полуденное солнце стояло над головой, над ухом зудели комары, и надо было что-то решать. Кашьяпа из Гайи в сопровождении нескольких космачей пошел в сторону Урувилвы. Он хотел знать, что стряслось с его братом и пятистами аскетами.

Кашьяпа из Гайи не знал, что навстречу идет его старший брат, Кашьяпа из Урувилвы. Они встретились, и старший брат подробно, не торопясь, рассказал о благородном и мудром кшатрии и его Учении. Он был убедителен, и Кашьяпа из Гайи понял, что новый путь к освобождению через избавление от страданий намного лучше и осмысленнее, чем их упертый аскетизм и кровавые ритуалы.

На другой день еще 250 человек во главе с Кашьяпой из Гайи нашли прибежище в Будде, Дхарме и Сангхе. К вечеру того же дня появился со своей многочисленной братией Заречный Кашьяпа. Какие-то слухи о невероятной духовной силе пришлого человека дошли и до него, а также ему рассказали, что их старший брат со своими последователями перешел в новую веру и что они избавились ото всех ритуальных принадлежностей. Заречный Кашьяпа не верил своим ушам, когда братья с восторгом рассказывали ему о чудесах, сотворенных Гаутамой Буддой и нравственном величии его Дхармы. Для Заречного Кашьяпы авторитетнее его старших братьев не было никого на свете. Он и его огнепоклонники также выбрали три прибежища: Будду, Дхарму и Сангху.

Не прошло и трех дней, как тысячная толпа, разделившись на два потока, чинно двинулась вслед за Первоучителем к холму Гайясиса, находящемуся к юго-западу от Гайи. Для индийцев Гайясиса с древнейших времен священное место.

Со стороны Будды это был решительный и смелый шаг, ведь он заявлял о своем учении в одном из центров брахманского благочестия. Разумеется, Гайя — не Варанаси, но и сюда стекались десятки тысяч паломников, чтобы в местных речушках и прудах смыть с себя накопившиеся грехи.

Проповедь Первоучителя, прочитанная пришедшим с ним новообращенным буддистам, получила название Огненной проповеди. Он произнес ее с вершины массивного скального образования, со стороны напоминающего голову гигантского слона. Это пространство завалено огромными валунами и очень удобно для размещения в нем большого количества людей. Проповедь и ее многочисленные слушатели, бывшие хранители традиционных ритуалов, принявшие Учение Гаутамы Будды, должно быть, создали переполох среди местных служителей ведийского культа. Недаром же Первоучитель сделал священный ведический символ — огонь — сквозным образом, проходившим через его небольшую по времени речь.

С помощью огня в Индии совершались и по сегодняшний день совершаются жертвоприношения. В Ведах называются три таких священных огня: гархапатья, ахавания, дакшина. Гархапатья — это огонь домохозяина (санскр. — грихастха). Он передается от отца к сыну и далее по мужской линии, на нем готовится хозяином дома жертвенная пища. Он возжигается с западной стороны. Ахавания — первый огонь, на который совершается жертвенное возлияние при ведическом обряде, на нем готовится также жертвенная пища для богов. Он возжигается с восточной стороны. Дакшина — огонь, используемый в основном в ритуалах, связанных с жертвоприношениями умершим родственникам и предкам, а также богу Яме. Он возжигается с юго-восточной стороны. Всем этим трем священным огням в проповеди Первоучителя придавался исключительно негативный смысл. Это был прямой вызов всей системе ведических понятий и представлений, ее демонтаж с помощью убийственных, подчас издевательских сопоставлений, доходчивых доводов и категорических силлогизмов. Эта проповедь воспроизводится в Гайясиса сутта[380]. Гаутама Будда «объявляет» слушателем, что всё, чем и что мы видим, слышим, чувствуем, пылает в полную мощь, как огонь в преисподней. Из-за этого жизнь превращается в нескончаемый кошмар. Источник воспламенения — страсть, ненависть, заблуждение. Топливо — «это рождение и старение, это страдание и горе, грусть, неудовлетворенность и отчаяние»[381]. Карен Армстронг отмечает: «Будда намеренно и с определенной долей иронии уподобил три пагубных огня — жажды бытия, ненависти и незнания — трем священным огням Вед»[382].

Жизнь в семье, домашний очаг — не для тех, кто ищет истину. Вот еще одна важнейшая тема Огненной проповеди.

Первоучитель не искушал слушавших его людей прямым осуждением их предрассудков. Не на то он делал упор, что его допекало. Он сосредоточился на причинах, препятствующих освобождению, и способах их преодоления. Для этого было необходимо заглянуть в самих себя.

Все свое время в Гайе он тратил на обучение новообращенных. Кашьяпа из Урувилвы предложил разбить сангху на 36 групп по 25 монахов в каждой. Прокормить тысячу человек горожанам оказалось не под силу. За подаянием бхикшу ходили по окрестным деревням, далеко удаляясь от Гайи. Да и засиделись они на одном месте. Гаутама Будда принял решение идти в Раджагриху, поближе к царю Бимбисаре. Он понимал: в столице они не пропадут! На десятый день, измученные дорогой, они медленно двумя шеренгами вползли в город и остановились в Пальмовой роще.

Царь Бимбисара, наслышанный о духовных успехах Гаутамы Будды, в сопровождении придворной свиты, жены и сына, принца Аджаташатру (палийский вариант: Аджатасатту) навестил Первоучителя. Владыке Магадхи было уже за тридцать. Они не виделись больше семи лет.

Для большинства придворных, прибывших с царем, Гаутама Будда по известности среди горожан уступал Кашьяпе из Урувилвы. Какое-то время интерес вельмож сосредоточился на старом аскете. Он все еще находился в зените славы. Гости интересовались, почему это он ушел в тень и в чем причина его разочарования в культе огня и воды. Наконец, им не терпелось узнать о новых воззрениях почтенного брахмана. Не погнался ли он за призраком в своих новых привязанностях?

Пришедшим в Пальмовую рощу было странно видеть, как монахи с почтением и трогательным вниманием относились к высокому и красивому молодому мужчине. Люди его роста (181 см) в то время нечасто встречались. Создавалось такое впечатление, что именно он своим присутствием удерживает их всех от падения в пропасть бессмыслицы и безумия. Исходящая от него светлая аура умиротворяюще подействовала на собравшихся гостей.

Вместо ответа на заданные ему вопросы Кашьяпа из Урувилвы приблизился к Первоучителю и в глубоком троекратном поклоне коснулся земли у его ног. Всякий раз он повторял: «Вот мой учитель, а я ученик!»

Гаутама Будда обратился к царю Бимбисаре и пришедшей с ним свите с небольшой проповедью. Просто и вдохновенно он рассказал о своем Учении. Путь к освобождению произвол впечатление на царя и его придворных. Однако из последующих слов Бимбисары выходило, что потребуются немалые усилия, чтобы Дхарма во всем своем вселенском величии окончательно уложилась в их головах. Как бы ни было, смятенный дух этих людей чуть успокоился. Эту проповедь называют Вторым поворотом Дхармы. В ней Гаутама Будда исходил из здравого смысла, моральных принципов и доброго отношения к людям.

Сам царь на недолгое время выбрался из суеты придворной жизни. Он почувствовал себя в общении с Первоучителем счастливым человеком. Обращаясь к нему, Бимбисара воскликнул: «Было у меня пять желаний. И почти все они сегодня осуществились! Хотел я стать царем — стал! Мечтал встретить архата — встретил! Думал, как увижу его, окажу ему достойные почести — оказал! Искал себе духовного наставника — нашел! Вот он стоит передо мной. Осталось невыполненным только одно желание — понять Дхарму!»

Потребность царя в духовном общении с Первоучителем выразилась в приглашении его и всех бхикшу на обед в честь их наставника, который состоялся на следующий день.

Согласно преданию, обед по количеству угощений превосходил обычные царские приемы. Было все, что полагается выставлять в подобном случае, и даже больше. Бросалась в глаза, впрочем, одна особенность пиршества. Меню состояло исключительно из вегетарианских блюд. Царь учел пристрастие гостей. Верхом расположения к Первоучителю явилось личное обслуживание его Бимбисарой[383].

Не хочется об этом говорить, но последуем совету Гаутамы Будды избегать вранья. Описание второй встречи Первоучителя с царем Бимбисарой малоправдоподобно. Единственный факт, однако, трудно отрицать. Царь Бимбисара отдал ему в пользование заброшенный парк под названием Венувана (палийский вариант: Велувана) — Бамбуковая роща. Теперь у общины Гаутамы Будды появилось постоянное жилище, где она могла проводить свои ритриты во время муссонных дождей. Местоположение этой рощи было идеальным, она располагалась не очень далеко от города и не слишком близко. Бимбисара по молодости благоволил к образованным и воспитанным шраманам.

Позволю себе одно уточнение. Бимбисара, как и кошальский царь Прасенаджит, общался не с одними последователями Гаутамы Будды, но также со многими другими шраманами и был осведомлен о их внутренней жизни, о чем свидетельствует его совет Гаутаме Будде перенять отдельные традиции других монашествующих групп, таких, например, как джайны[384].

Стоит вспомнить еще одну хрестоматийную историю. В Магадхе один старый священник по имени Бхарадваджа, покоренный мудростью Гаутамы Будды, стал его последователем. Все произошло так неожиданно, что он сам удивился. Этот брахман не только служил в храме, но еще занимался крестьянским трудом — обрабатывал свой участок земли. Проходящий мимо него Первоучитель остановился и протянул чашу для подаяний. Брахман ничего ему не подал, посоветовал трудиться на земле и кормиться от ее щедрот. Гаутама Будда сказал, что он уже давно пашет и сеет, а ест, как только завершит работу. Сейчас он возвращается со своей нивы. Взглянув на Первоучителя и не увидев в его руке мотыги, Бхарадваджа усомнился в правдивости сказанного.

Тут пришло время Первоучителю уточнить, чем он занимается: «Законоучение — вот, что Я сею, самообладание — это дождь для моих посевов, знание — Мои ярмо и плуг, скромность и терпимость — рукоятка плуга, разум — дышло, созерцание — сошник и кнут. Мое тело и ум очищены, умерен Я и в питании, говорю только правду, коей искореняю сорняки лжи. Моя упряжь — сострадание, а напряжение и усилие суть рабочая скотина, на которой Я направляюсь в нирвану, в место отсутствия страдания. Вот какова Моя пахота, урожай которой — бессмертие. Пахари, как Я, освобождаются от всех страданий».

После всего услышанного, да еще изложенного в такой художественной форме, Бхарадваджа до краев наполнил чашу Первоучителя, оставил вскоре семейство и стал бхикшу.

В буддийских храмах Шри-Ланки можно лицезреть изображение Первоучителя с двумя монахами по обе стороны от него[385]. Это два главных его ученика — Шарипутра и Маугальяяна. Как говорит предание, увидев их впервые, Первоучитель сразу выделил этих бхикшу, на несколько лет старше его, среди остальных и предсказал им огромную роль в судьбе сангхи, что позднее и произошло. В Тхераваде, кстати, почитают Шарипутру вторым Буддой[386].

Оказались эти два неразлучных друга в Бамбуковой роще благодаря случайной встрече с Ассаджи, одним из тех пятерых аскетов, что убежали с проклятиями от Сиддхартхи Гаутамы в Олений парк и вскоре стали первыми членами его общины. История самая обыкновенная. Тогда все пять первых членов общины вместе с другими бхикшу находились в Раджагрихе.

Шарипутра и Маугальяяна принадлежали к ашраму скептика Санджаи и называли себя паривраджаками, как и все другие его обитатели. Понятно, что скептики той эпохи спасались от бессмыслицы старой веры и замшелых сторонников ведических ритуалов тем, что прилюдно сомневались в их целесообразности с помощью ехидных замечаний, ироничных смешков и взглядов исподлобья. Учеников Санджаи сильно увлекла мысль о том, что можно освободиться от смерти. Они слышали о каких-то людях, которые знали, как к этому прийти, и договорились друг с другом, что если кто-то из них первым узнает о мудрецах, познавших, как можно обмануть смерть, а заодно достичь блаженства нирваны, пусть не забудет оповестить об этом товарища.

Однажды Шарипутра совершал утреннюю прогулку. Он увидел бритоголового шрамана средних лет приятной наружности и с благородными манерами. Этот с потупленным взглядом и неспешно идущий человек был обряжен в желтую хламиду и держал в руке кружку для подаяния. Шарипутра подумал: вот он, тот самый человек, которого они с Маугальяяной безуспешно ищут не первый год. Шарипутра обратился к незнакомцу с традиционным приветствием и спросил, кто его наставник и какому учению он отдает предпочтение. Ответом было молчание.

Ассаджи хотя и считался ветераном в сангхе, но Дхарму понимал в общих ее чертах, не разбирался в частностях и деталях. Шарипутра вместе с тем упорно шел за ним, не отступая ни на шаг. Наконец Ассаджи пристроился у дерева и начал есть из своей чаши. Шарипутра терпеливо дождался, когда он закончит с едой. Как только это произошло, он опять повторил свой вопрос. На этот раз Ассаджи кое-что все-таки ему объяснил. Он процитировал главную мысль Учения, облеченную в стихотворную форму. Я привожу ее в прозаическом переводе: «Причина возникновения и исчезновения всех вещей заключается в принципе взаимозависимости»[387]. Затем Ассаджи добавил: «Этому учит Просветленный Будда».

Какое это было для Шарипутры счастье! Все-таки он обнаружил среди тысяч шраманов мудреца, которого так долго искал! Со всех ног он побежал в ашрам, чтобы сообщить эту потрясающую новость Маугальяяне. Вдвоем они оповестили об Гаутаме Будде своих товарищей-паривраджаков и наставника Санджая. Паривраджаков было больше двухсот, и они также решили уйти с ними. В этот же день все ашрамиты Санджая оказались в Бамбуковой роще перед Гаутамой Буддой и в соответствии с ритуалом общины были в нее приняты.

Чандра Мохан Джайн, он же Ошо, размышляя о причинах прихода этих двух людей к Первоучителю, называет причину их выбора. Одновременно с этим он обращает внимание на присутствие в общине при жизни Будды большого количества людей никчемных и с сомнительной репутацией: «Они пришли к Будде не потому что были безграмотными идиотами или отверженными — спекулянтами, проститутками, сборщиками налогов или ворами, — нет, а потому что были великими учеными и могли понять, что то, что говорил Будда, правильно»[388].

Шарипутра и Маугальяяна принадлежали к касте брахманов. Гаутама Будда представлял их буддистам-мирянам в качестве «эталона и образца для подражания»[389]. Первоучитель уподоблял Шарипутру матери, а Маугальяяну — няньке. Шарипутра оберегал своих учеников «от бессмысленного блуждания в кругу сансары и направлял в безопасное место», а Маугальяяна «поддерживал их в борьбе за архатство, подобно тому как в свое время Учитель помогал ему самому»[390]. Гаутама Будда поручил своего сына Рахулу их заботам. Они входили в ближайший круг Первоучителя. Став архатами, Шарипутра и Маугальяяна были представлены всей общине как главные его ученики, что ветеранам, естественно, не понравилось. Почему оказались обойденными первые пять членов сангхи? Почему такой чести Первоучитель не удостоил Ясу или трех братьев Кашьяпов? Но Гаутама Будда не награждал своих учеников за «выслугу лет». Ему нужны были сверходаренные соратники. К несчастью, они оба ушли в нирвану за несколько лет до своего кумира. Смерть Маугальяяны была ужасной.

С годами буддийская община сильно разрослась и «большая часть населения Магадхи перестала поддерживать другие духовные школы»[391]. Особенно пострадали от потери интереса к ним «нагие аскеты». Именно они договорились с шайкой разбойников об убийстве Маугальяяны. Мудрец жил в то время в уединении. Предание называет пещеру на Пике Грифов в Раджагрихе. Его убивали долго и мучительно. Предание свидетельствует: «Они били его до тех пор, пока его кости не измельчились до размера рисовых зерен»[392].

Гаутама Будда понимал, что община, разросшаяся почти до двух тысяч бхикшу, представляет серьезное бремя для обитателей Раджагрихи. Ведь все население города не превышало пятидесяти тысяч. В городе среди обывателей слышался ропот. Действительно, людей раздражали крепкие и здоровые парни, ходившие от дома к дому с кружками для подаяния. Местная молодежь начала им подражать. То там, то здесь рассказывали, что муж бросил семью и пошел в бхикшу, а сын вообще куда-то исчез. Вот-вот неприязнь к буддистам могла вылиться в насилие. Гаутаме Будде надо было решать, как равномерно распределить людей по городам и весям. До окончания сезона дождей община оставалась в Бамбуковой роще. Но как только муссон закончился, пора было уходить. Первоучитель вспомнил, что дал клятву Яшодхаре, что как только вырвется из сансары, обязательно приедет в Капилавасту. Дожди прекратились, пришло время выполнять обещание.

Зная взгляды Гаутамы Будды на семейную жизнь, невозможно представить, что, собираясь в дорогу, он был переполнен чувствами. Похоже, Просветленному надо было решить какие-то семейные дела, связанные с передачей наследства сыну или с чем-то еще. Я думаю, прав Гельмут Улиг, заявляя, что «посещение Капилавасту не стало для Будды удачной миссией»[393]. Неправдоподобным выглядит утверждение, что он обратил в свою веру 500 жителей республики шакьев. Это тем более сомнительно, ведь до настоящего времени нет единого мнения, когда Гаутама Будда появился на родине — на второй год после Просветления, или на шестой, или же на двенадцатый. Такой разброд в годах понятен. Другого и быть не может, когда отсутствует единое мнение о годе рождения Первоучителя и его ухода в Паринирвану. С большей определенностью возможно предположить, сколько раз он наведывался в родные края. В дар общине для проведения ритритов было предоставлено несколько рощ и даже по меньшей мере две вихары (пали — буддийский монастырь, от глагола viharati, означающего «находиться», «пребывать», «жить где-то»): в столице Магадхи — Раджагрихе и в столице Кошалы — Шравасти. Переезжая или идя пешком из одной столицы в другую, Гаутама Будда никак не мог миновать территорию своей малой родины.

По преданию, на следующий день, как Гаутама Будда собрался в Капилавасту, в Бамбуковой роще появились посланцы от Шуддходаны. Это были Калудаи, старый друг Будды, ставший у шакьев крупным чиновником, и возничий Чанна, сопровождавший его какое-то время в ту ночь, когда он ушел из дома.

Дорога до Капилавасту заняла у них 60 дней. Какую-то часть пути они, возможно, проскакали на лошадях. Не буду возражать, если кто-то оспорит мое предположение и скажет, что все расстояние более чем в 600 километров они прошли пешком, как это любили делать Махатма Ганди и его ученик Винобха Бхаве. Бхикшу, его сопровождавших, было не много. Среди них — Шарипутра и Маугальяяна.

Первоучитель остановился в Баньяновой роще, в которой обычно жили шраманы и аскеты. Развесистая крона баньяна защищала от солнца и дождя. Его отцу почему-то не сообщили о появлении в городе сына, об этом он узнал только на следующее утро. С утра Первоучитель по обретенной в странствиях привычке пошел обходить дома горожан в поиске милостыни. Не скажу, что его попрошайничество прошло незамеченным. Кто-то о таком шокирующем событии немедленно сообщил Шуддходане. Когда Гаутама Будда возник перед отцом, на него обрушился поток брани. Отца как правителя шакьев можно было понять. Его сын — побирушка! Соломенная вдова Яшодхара большой радости от появления бывшего мужа тоже не испытывала. Время, если оно сурово к человеку, быстро стирает романтический флер с чего угодно, будь то чувства, отношения или надежды. И она, казалось бы, такая робкая и послушная, нашла способ, чтобы его больно задеть. Она попросила Рахула при встрече с отцом сказать: «Отдай, отец, мое наследство!»[394] Вот после чего Первоучитель поручил сына заботам Шарипутры. Я думаю, появление Рахула в сангхе произошло значительно позднее, а не в его восьмилетнем возрасте.

В первый приезд Гаутамы Будды в Капилавасту Яшодхара с ним не общалась. Единственным человеком, который встретил его с распростертыми объятиями и со слезами на глазах, была его приемная мать и тетя Махападжапати. Поистине великая и добросердечная женщина!

Первоучитель во время всего своего пребывания в Капилавасту оставался невозмутимым. Только несколько людей приняли его Учение. Как пишет Хайнц Вольфганг Шуман, «у граждан Капилавасту еще были свежие воспоминания о сыне правителя как об избалованном молодом человеке, чтобы признать в нем Будду, Просветленного»[395]. К тому же шакьи не знали, как отнесется к новой духовной школе царь Кошалы Прасенаджит. Как бы то ни было, Первоучитель в Капилавасту появился и нескольких его жителей посвятил в бхикшу. Трое из них относились к близкой родне. Это его единокровный брат Нанда, двоюродные братья Ананда, Дэвадатта и Ануруддха.

Некоторая удача сопутствовала Первоучителю на обратном пути. В Анупийе, столице республики Малла, ему удалось сделать монахами семь шакьев, оказавшихся в этом городе по торговым делам[396]. Среди них был и бывший цирюльник Упали, который после ухода Гаутамы Будды в Паринирвану поможет составить Свод дисциплинарных правил общины.

После посещения родного гнезда Гаутама Шакьямуни понял, что его Огненная проповедь все-таки заставляет людей пробуждаться при всей их упорной приверженности к воде священных рек, которая смывает грехи.

Глава восьмая. В воде встречаются и лотосы, и крокодилы

О том, сколько лет Гаутама Будда жил перед уходом в Паринирвану, о его покровителях и врагах, о разбойнике Ангулимала, о женщинах общины и красавице Амбапали

В. П. Андросов обратил внимание на один загадочный факт. Из сорока пяти лет деятельности Гаутамы Будды «источники сообщают более или менее внятно лишь о событиях первых двадцати лет, а также о последних днях его ухода в нирвану»[397]. По мнению ученого, после своего 56-летия Первоучитель либо выбрал себе малоподвижную жизнь, все это время практически безвыездно пребывая в монастыре на окраине Шравасти, либо его долголетие мнимое и его земная жизнь закончилась на 20 лет раньше. Не следует забывать, что частью царства Кошалы была республика шакьев. Вполне естественно, что люди с нормальной психикой предпочитают проводить старость на родине, не на чужбине. Примем также во внимание восточную традицию, требующую от своих святых долголетия. Должны же они хотя бы этим отличаться от простых смертных![398]

Как мне поступать в создавшейся ситуации? Продолжу воссоздавать ближайшее окружение Гаутамы Будды.

С момента Просветления земная жизнь Первоучителя еще протекала в привычном земном пространстве, однако линейная протяженность времени с ее последованностью событий при этом куда-то исчезла. Потому-то если гипотетически можно предположить, с кем и где Гаутама Будда встречался, то невозможно определить, в какое точно время эти встречи происходили.

Трудно опровергнуть точное наблюдение В. Г. Лысенко: «Биография Будды важна не своим конкретно-историческим содержанием, а скорее является определенной моделью, которая позволяет продемонстрировать принципы буддийской доктрины»[399].

После Капилавасту Гаутама Будда чувствовал себя хуже некуда. У большинства шакьев его Дхарма не встретила должного отклика. А он надеялся на их любопытство и здравый смысл и невольно ожидал признания. Они, которые 29 лет сковывали его мысль, до сих пор вели жизнь, предусмотренную ритуалом, и не хотели знать, как сладостно потерять чувство времени.

Многие предания, как ни странно, рисуют другую, более радужную картину. Их сюжеты напоминают индийский лубок о злоключениях Рамы и его жены Ситы, украденной Раваном. Но верить им почему-то не хочется. Чего уж обманывать себя и других, приглядываясь к немногим фактам, затерявшимся в многостраничных источниках. Они как будто подтверждают неоднократные посещения Просветленным родного дома, однако не сообщают ничего конкретного о его отношениях с земляками и семьей. Можно только предположить, что с годами ситуация изменилась к лучшему и восстановилось некоторое взаимопонимание между ним и оставшимися в живых сородичами — отцом, приемной матерью, сыном, а также с бывшей женой Яшодхарой. По крайней мере, Праджапати, Яшодхара, единокровный брат Нанда, двоюродные братья Ананда и Дэвадатта были посвящены Первоучителем в служение Дхарме и вошли в сангху не в качестве мирян, а как бхикшу, избравшие суровый уклад монашеской жизни. Но это случилось намного позднее.

Он спешил в Раджагриху. В свою Бамбуковую рощу со скромными и симпатичными хижинами. Там его ждали заскучавшие по нему бхикшу.

Гаутаме Будде не хотелось быть застигнутым в дороге проливными дождями. К Северной Индии с океана приближался муссон. Просветленный успел вовремя, — через неделю после его появления в Раджагрихе началось водное столпотворение. На этот раз он сделал паузу в занятиях с монахами. Его тающие силы нуждались во встрече с одиночеством. Оно было ему полезнее, чем микстуры Дживаки Комарабхаччи, придворного врача Бимбисары, выпускника университета в Такшашиле и его близкого друга. Этот гениальный врачеватель, сын гетеры, младенцем подобранный на улице и по воле случая попавший во дворец, научил Гаутаму Будду разбираться в целебных свойствах трав и оказывать себе и бхикшу первую помощь. А ведь еще недавно он знал одну панацею от всех болезней — коровью мочу.

В Раджагрихе, столице распутства и благочестия, у Просветленного было особое местечко, открытое им почти восемь лет назад, когда он впервые появился в этом городе. Он приметил его без особого труда. Для этого требовалось взглянуть в нужную сторону, запрокинуть повыше голову, и оно сразу бросалось в глаза. Вот и все. Но люди здесь ходили согнувшись, с понурой головой и смотрели не в небо, а себе под ноги.

Эта редкая точка обзора, которую облюбовал себе Первоучитель, называется Пик Грифов. С нее открывается панорама на южную часть долины. На тот необозримый простор, в котором растворялось и смешивалось все здесь растущее и дышащее. Дымы и запахи, голоса людей, и пение птиц, мычание коров, и позвякивающие на их шеях колокольца.

В начале июня жара высушивала в долине воздух, который потихоньку сводил с ума, мерцал слюдяным блеском и рождал миражи. Не лучше вели себя и люди, особенно те, кому приходилось этим воздухом дышать. Здесь же, на самой вершине, всегда гулял легкий, с прохладцей ветер. Гаутама Будда любил собирать на вершине Пика Грифов своих талантливых учеников. Здесь он наставлял их, вел беседы и рассуждал о многих сторонах своего учения. Чаще всего это общение проходило в одной из двух пещер, которые располагались с северной стороны горы. Самая вместительная из них называлась Пещерой кабана. Она пригождалась также в качестве надежного укрытия от бури, смерчей и других стихийных бедствий. Гаутама Будда часто здесь ночевал, когда хотел побыть в одиночестве или когда беседа с его очередным гостем затягивалась за полночь.

С кем еще, кроме уже названных людей, свела судьба Гаутаму Будду, кто из них остался в истории буддизма?

В один из дней, измотанный долгими хождениями по Магадхе, Гаутама Будда шел к себе в пещеру на Пике Грифов, но, выйдя за восточные ворота, решил чуть-чуть передохнуть и присел в тени мангового дерева. Как оказалось, роща, в которой он на время остановился, была подарена Дживаке Комарабхачче царем Бимбисарой. Находящийся там врач воспользовался этим случаем, чтобы обсудить «с одним из великих шраманов, следить за здоровьем которого ему было поручено Бимбисарой», вопрос об убийстве животных и вегетарианстве[400].

Передам суть их разговора, поскольку подход Гаутамы Будды к вегетарианскому образу жизни резко отличает его от других шраманов, особенно от джайнов.

Дживака, человек наблюдательный, каким и должен быть врач, заметил, что в гостях у царя Бимбисары и у других своих вельможных покровителей Просветленный ест кушанья, приготовленные из мяса животных. Его вопрос «Как Будда относится к убийству животных, если сам ест в гостях мясо?» — был задан, как говорят, в лоб и предполагал ответ: либо — «отношусь плохо», либо — «отношусь хорошо».

Просветленный же дал на этот вопрос вразумительный, аналитический ответ: «Эта пища не должна быть принята, если он увидит, от кого-то услышит или заподозрит, что животное убили специально для его угощения. Если же на следующий день его пригласят в тот же дом на обед, он, конечно же, может принять приглашение, но, угощаясь, не должен ожидать нового приглашения. Он должен есть жертвенную пищу, но не получать от нее удовольствия. Как ты думаешь, Дживака, монах, поступающий подобным образом, вредит себе или кому-нибудь еще?»[401]

Естественно, Дживака ответил: «Нет!»

Очень скоро Дживака стал буддистом-мирянином, но еще и заботливым врачом всей общины.

Просветленный часто посещал Манговую рощу. Он полюбил это тихое и успокаивающее место. Дживака не мог не подарить ее Первоучителю. Община Гаутамы Будды постепенно обрастала недвижимостью.

Но самое большое приобретение ее ждало впереди. Им стал баснословно богатый торговец золотом и ростовщик по имени Шудатта Анатхапиндада (палийский вариант: Анантхапиндика). Сам он жил в столице Кошалы Шравасти, а женат был на сестре такого же богатого торговца из Раджагрихи. Потому-то в Магадхе он был частым гостем. В народе его назвали кормильцем бедных. С его появлением у Просветленного и его сангхи появился благодетель, щедроты которого содействовали распространению и развитию идей Дхармы и расширению буддийского движения. Для Гаутамы Будды этот человек сделал многое.

Заплатив кучу золота, Анатхапиндада выкупил у царевича Джета большой участок земли у лесного массива на окраине Шравасти, столицы Кошалы. Анатхапиндада затеял грандиозное строительство по возведению монастыря — достойной резиденции для Будды. И это была не просто причуда богатея, а благодарность Просветленному за его Дхарму и вера в ее возможности освобождать людей от сансары. Представьте себе, сколько худых дел было на совести этого человека, чтобы он захотел помочь блаженным бхикшу!

С его помощью Гаутама Будда ежегодно, 25 лет подряд, проводил в Шравасти трехмесячные ритриты. Все они были приурочены к сезону дождей. В монастыре в Джетовой роще прошло 19 ритритов, а в монастыре Пуббарама — девять. Гаутамой Буддой было передано монахам 844 учения. Его 45-летняя проповедническая деятельность 25 лет осуществлялась в Шравасти, находящемся намного ближе к Капилавасту, чем Раджагриха.

Анатхапиндаду поразило, я думаю, открытие Первоучителя, которое он выразил формулой: «То, что истинно, то есть! То, что ложно, того нет!» С того момента, как этот человек начал поддерживать буддийскую общину, он уже до самой своей Паринирваны принадлежал самому себе и вечности, а не золоту.

В Джетовой роще произошла встреча Просветленного с царем Кошалы Прасенаджитом, вздорный и неуправляемый характер которого не раз испытали на себе шакьи. Понятно, что на импульсивного и взбалмошного царя спокойный и неторопливый Просветленный со своим логически доказуемым Учением произвел хорошее впечатление. Хотя поступки самого царя не всегда подчинялись логике, но в дар общине он все-таки что-то передал.

По преданию, всякие человеческие беды для Просветленного начались с семидесяти лет, если он, разумеется, до них дожил. Его последователь и благодетель царь Бимбисара был смещен приемным сыном Аджаташатру и вскоре его уморили голодом в тюрьме. Со временем новый царь Магадхи признался в своем страшном преступлении и покаялся Просветленному. Умерла от горя жена Бимбисары Деви, сестра Прасенаджита. Тут же началась затяжная война между Кошалой и Магадхой за возвращение Прасенаджиту сестринского приданого. А приданое, если помнит читатель, было солидное — несколько деревень с плодородными землями к северу от Варанаси.

Последние дни Прасенаджита были ужасны. Новость о перевороте в Кошале, совершенном генералом Караяном, застала его в дороге, он возвращался домой. Но понимая, какая ему грозит опасность, он направился в Магадху, надеясь найти там защиту у своего племянника. Надежда на этого юношу была слабая. И племянник этот был ему неродной, не от сестры Деви, и война с Магадхой только закончилась. Но ситуация оказалась даже хуже, чем Прасенаджит предполагал. В Магадхе его ненавидели простые люди и вельможи. Первые — за начатую войну, а вторые — за широкие жесты, непродуманные решения и неопределенность во всем. У Просветленного не было обид, но и особого почтения тоже. Когда ему сообщили, что растерзанный гиенами труп прежнего царя Кошалы нашли крестьяне неподалеку от северных ворот Раджагрихи, он несколько раз повторил слово, которое произносил в таких случаях всегда: «Карма, карма, карма!»

Известно, что Аджаташатру запретил страже впускать Прасенаджита в город. Смерть кошальского царя тогда еще не предвещала уничтожение шакьев. По преданию, эта трагедия произошла за год до Паринирваны Просветленного.

С временем трагической гибели Прасенаджита совпали малоприятные вещи, непосредственно затрагивающие жизнь Гаутамы Будды и судьбу его общины.

Устроил бунт в сангхе его двоюродный брат и шурин, родной брат Яшодхары — Дэвадатта. Нашел место, где разоблачать Просветленного, — на холме Гайясиса, там брахманское жречество от ненависти к нему после Огненной проповеди скрипело зубами и только думало, как уничтожить его и сангху.

Своим вселенским ухом Просветленный улавливал их вопли и повизгивания — убить его, убить, убить! Гаутама Будда оставался бесстрастным и сосредоточенным.

Дэвадатта вошел в доверие к Аджаташатру и убедил его избавиться от отца. Затем его интриги привели к расколу общины, и вот теперь он решил убить Просветленного. Он нанял тридцать одного головореза из лучников Аджаташатру. Его коварный план состоял в том, что первый из них убьет Будду, второй убьет убийцу и следующий убивает предыдущих, и так дойдет до последних шестнадцати, которых Дэвадатта собирался устранить собственноручно. Так он задумал сохранить тайну убийства. Понятно, что его вероломный план не осуществился. Как только лучники увидели Истинносущего, они прониклись к нему неизъяснимой симпатией. Так случалось не раз и с другими людьми, с кем общался Гаутама Будда.

Чего только не придумывал его родственник! Скатил огромный валун с горы, направляя его прямо на Истинносущего, но валун налетел на другой камень и разбился на куски. Один из них оцарапал до крови ногу Дэвадатте.

В последнем покушении Дэвадатта орудием убийства сделал свирепого слона Налагири. Слон, трудно в это поверить, был пивным алкоголиком и в день выпивал по бочке пива. Дэвадатта увеличил этот объем в два раза. Шурин Просветленного уговорил Аджаташатру выпустить указ, согласно которому горожанам запрещалось под угрозой сурового наказания выходить на улицу. На следующий день город замер в ожидании. Казалось, что балконы рухнут под тяжестью набившихся в них людей. С широкой террасы дворца за происходящим наблюдал царь Аджаташатру.

Дэвадатта знал время, когда Гаутама Будда обычно выходил на улицу за подаянием. До команды слон стоял в загоне. Люди Дэвадатты были готовы по знаку открыть ворота. Некоторые горожане делали ставки, кто ставил на слона, а кто на известного шрамана. Вдруг появился он сам, великий Просветленный, ради кого собрался народ. Он шел с кружкой для подаяния в руке, величественный, как всегда. Его окружали монахи, каждый хотел отдать за него жизнь и вступить в схватку со слоном. Просветленный успокоил своих учеников, сказав, что как-нибудь справится сам. Издали послышался рев слона. Он топал по-слоновьи тяжело, под его ножищами, казалось, треснет земля. Неожиданно, откуда-то сбоку, из дома на улицу выбежала девочка. Слон находился от нее метрах в пятидесяти. Гаутама Будда заслонил собой ребенка и твердым голосом, но с любовью в сердце сказал слону: «Ну чего ты разбушевался?» Поток его любви напоминал льющиеся с неба реки солнечного света после окончания муссонных дождей, когда земля и все, что на ней, захлебывается счастьем. Слон, оказавшийся в этих полноводных реках радости и любви, легкой походкой подошел к Истинносущему, хоботом вобрал пыль с его ступней и выдул ее себе на голову. Потом он виновато склонился перед Гаутамой Буддой.

Зависть душила Дэвадатту, он задыхался до синевы губ, когда вспоминал о Просветленном. Он пугался собственной порочности. Ее было в нем не в меру. Дэвадатта успокаивался, когда щедро делился ее излишками с каким-нибудь с виду благопристойным человеком.

Криминальные средства, примененные этим несчастным и злобным существом, не сработали. Пришлось противодействовать Просветленному в рамках дозволенного. Этот неугомонный в подлостях интриган предложил монахам более строгий устав общежития, чем тот, что действовал в сангхе. В основе его плана лежала идея борьбы с привилегиями, которыми якобы располагал «ближний круг» Просветленного. Дэвадатта требовал жить скромнее и аскетичнее — на то ведь они бхикшу! О том, что сам Гаутама Будда живет на широкую ногу, он вещал на каждом углу: в Раджагрихе, Гайе, Вайшали и Шравасти. Дэвадатта предложил Первоучителю внести в устав пять новых пунктов. Жить всем предлагалось в лесу; других способов прожить, кроме милостыни, не изыскивать; не принимать одежду от мирян, а носить только сильно изношенную ветошь, выброшенную за ненадобностью; жить у подножия деревьев, а не под крышей; полностью исключить из еды мясо и рыбу.

Будда отказался делать эти правила обязательными.

Стараниями Дэвадатты в общине произошел раскол. С ним ушли молодые бхикшу, только начавшие изучать Дхарму и не особенно хорошо знающие правила поведения в общине. Первое время в Гайясисе их кормили находящиеся там последователи Дхармы, не отколовшиеся от Просветленного. В разговорах с ними молодые люди укрепили свои представления о пути освобождения от сансары.

Через какое-то время Шарипутра и Маугальяяна по просьбе Просветленного пришли в Гайясису. Необходимо было направить заблудших овечек на истинный путь. Дэвадатта, ошибочно полагая, что два выдающихся ученика Просветленного соединились с его общиной, объявил себя также Просветленным. Чтобы не затягивать рассказ о раскольнике Дэвадатте, закончу событием, положившим конец его самоуправству. Оказавшись в одиночестве, он был избит до полусмерти одним из бхикшу. От нанесенных побоев он не оправился и вскоре умер. Его просьба увидеть перед смертью Гаутаму Будду не осуществилась. Просветленный его простил, но от встречи отказался. Дэвадатта попал в ад, где получил огненное тело. Вся эта рассказанная мною история изложена в двенадцатой главе о Дэвадатте Сутры Лотоса (Сутра о Цветке Лотоса Чудной Дхармы)[402].

Были в общине Просветленного два человека особой судьбы. Один — страшный во всех смыслах, при его виде даже тигр отводил в сторону желтые глаза. Другая — не найти сравнения, чтобы приблизительно передать ее очарование. На ум приходит разве что банальный оксюморон — женщина убийственной красоты. Мужчину звали Ангулимала, и был он разбойником с большой дороги. Женщину звали Амбапали, и она была куртизанкой.

Ангулимала отрубал мизинцы у людей и писал стихи. Эти стихи напевают до сих пор роженицы из буддийских стран, веря, что они способствуют благополучным родам. А все потому, что благодаря Просветленному этот когда-то бородатый и лохматый зверь перевоплотился в приятного, с хорошими манерами, доброго человека. Как это чудо смогло произойти? Первое хорошее дело, которое он совершил, состояло в заботе о трудно рожающей женщине.

Одна из многих мудрых мыслей Гаутамы Будды предупреждает: «Не стоит выносить суждение о людях лишь по их внешнему облику и поведению»[403]. Что касается внешности, это клише. По правде говоря, за этим мало что стоит. А вот относительно поведения тут есть над чем поразмыслить.

Биография Ангулимала поможет понять, что имел в виду Просветленный. В переводе на русский язык ангулимала означает гирлянду из пальцев. Понятно, что это прозвище и оно возникло в связи с какими-то имевшими место быть ситуацией или событием. При рождении ребенку дали имя Ахимсаки, что означает «не причиняющий вреда». Он появился на свет в высокообразованной и высокопоставленной брахманской семье. И все было бы хорошо, если бы при рождении сына отец не составил на него гороскоп. В Индии гороскопу придают огромное значение. В нашем случае гороскоп недвусмысленно показал, что у мальчика сильно выраженные преступные наклонности. Вот почему родители дали ребенку соответствующее миролюбивое имя. Словно повесили на него какой-то невидимый магический оберег.

Рассказом царя Прасенаджита, при дворе которого состоял отец ребенка, подтвердились наихудшие опасения. В царской спальне висящее по стенам оружие ночью засверкало, словно кто-то его обсыпал алмазами. Что говорить, знамения были налицо. Царский испуг, впрочем, быстро рассеялся. Вельможа сказал царю, что свет, возникший ночью, это следствие иллюминации по случаю рождения Ахимсаки. Все немного успокоились, и было решено со временем послать мальчика учиться в университет в Такшашиле. Успехи Ахимсаки в учебе были впечатляющими. Его преподаватель забеспокоился, что его заменят юношей. Согласно обычаю, учитель, обучивший ученика, имел право получить за свои труды вознаграждение, как правило, выраженное не деньгами — так называемую дакшину.

Учитель, задумавший избавиться от Ахимсаки, потребовал от юноши принести ему тысячу мизинцев с правой руки. Вот так талантливый молодой человек, понуждаемый к постоянным убийствам религиозными предрассудками и прадедовскими обычаями, стал беспощадным убийцей.

Просветленный, будучи гениальным психотерапевтом, вернул юношу в мир добра и порядочности. Он объяснил, что глупые, корыстные люди пытались его извести. Кто по глупости, а кто по сговору. Ахимсаки принял монашество и вошел в число великих учеников Гаутамы Шакьямуни Будды[404].

В общину Просветленного постоянно стучались женщины. В принципе он не возражал, но свое решение откладывал. Идеально было бы их монастырь расположить где-то поблизости, только не на одной территории с мужчинами. Правда, его тогда беспокоили суждения бхикшу, часто сопровождаемые ухмылками. Вот этого Гаутама Будда терпеть не мог. Наконец, после смерти отца он сдался, иначе не имел бы права принять в сангху свою приемную мать Праджапати. Лучшим своим ученикам он говорил, что женщины в возрасте украшают общину. Они как матери. Однако пришлось для них делать специальный устав, ужесточать требования. «Невозможно от женщин требовать сурового подвижничества!» — на этом Гаутама Будда стоял твердо. Однако предупреждал бхикшу, что с ними надо вести себя осторожно и предусмотрительно. Например, одна молодуха ходила по роще с огромным животом и всем намекала, что ее будущий ребенок от Просветленного. Пришлось ему напрячь оккультные силы, как рассказывает предание, и с этой обманщицы спали одежды. Тогда-то бхикшу увидели на ее животе две пышные подушки, прикрепленные к талии веревкой. Никто не смог сдержать смех, даже Гаутама Будда улыбнулся уголками губ.

В общении с женщинами, был убежден он, требуется деликатность, замешенная на суровости. Не то они будут ежедневно вспоминать ведические образы: алтарь — это женщина, а огонь — мужчина. Претило ему брахманское сладострастие, возведенное Ведами в закон жизни: «Когда прекраснобедрая, томимая любовью, сама пришла к мужчине, то он сойдет в ад, убитый ее вздохами, если не насладится ею». И все-таки надо признать, думал он, женщины в большей мере наделены добродетелью, чем мужчины.

Просветленный не забывал беседы с прекрасной Амбапали, в доме которой в Вайшали он, несмотря на возможные пересуды и сплетни, останавливался до того, когда на него обрушились многие несчастья и неожиданно свалились на голову многие дары. Это смерть царя Бимбисары, предательство Дэвадатты, а с другой стороны — рощи и монастыри. Это было третье его посещение столицы государства с республиканской, как и у шакьев, формой правления.

Девочка была подкидышем. Ее нашел под манговым деревом садовник правителя Личчхави. Потому-то ее назвали в честь этого замечательного фрукта. Амба на санскрите — манго. Она выросла при богатом дворе, но зависимом от царя Кошалы. Ее красота расцвела, а ум развился. Многие знатные юноши хотели на ней жениться, но сделать это им мешала ее безродность. Потому она принадлежала всем богатым людям Вайшали, стала гетерой. У Амбапали был сын от царя Бимбисары. После Паринирваны Будды Амбапали и ее сын по имени Конданнья стали членами буддийской общины. Ей принадлежал красивый парк — Манговая роща, который она еще до этой последней встречи подарила Просветленному[405].

Глава девятая. По эту сторону земного мира и бренности

О танке, буддийской иконе и ее глубоком содержании

«Колесо сансары» (на санскрите «Бхава чакра») — один из самых распространенных сюжетов в иконографии махаяны. Подобные танки (буддийские иконы) являются принадлежностью каждого храма. В них в зримой форме выражены основные положения буддийского учения, такие как процесс новых рождений, закон кармы, учение о Четырех Благородных Истинах, о Двенадцатичленной цепи взаимозависимого происхождения, о сансаре и нирване.

Для понимания буддизма следует помнить, что он является нетеистической религией: в нем нет понятия Бога-Творца и души как некой самостоятельной неизменной сущности. В нем также отсутствует понятие предопределения. Ведь карма — это не судьба, данная свыше, а те условия существования, которые являются результатом предшествующих поступков человека, совершенных телом, речью или мыслью.

Здесь напрашиваются некоторые вопросы: «Если нет души, то что же рождается вновь и вновь? И если нет предопределения, то возможно ли избежать новых воплощений?» Ответ содержится в учении о дхармах, составляющем основу буддийской философии.

Необходимо также иметь в виду, что буддизм подчеркивает ограниченность дискурсивного познания. Утверждается, что истина постигается не с помощью логики, а путем интуитивного прозрения в процессе медитации, не в оперировании понятиями, а в полном молчании. Невозможно найти слова, с помощью которых можно было бы обрести точный путь, ведущий к истине. Поэтому все словесные определения и рассуждения достаточно условны. С этой точки зрения художественный образ обладает большей емкостью, чем слово.

Обратимся к иконографическому сюжету. В коллекции Государственного музея истории религии (Санкт-Петербург) имеется танка «Бхава чакра», или «Сансарийн хурдэ» (монгольский язык) — «Колесо бытия», выполненная в начале ХХ века бурятским художником Осором Будаевым (1886–1937). Танка представляет собой значительную художественную и историческую ценность, поскольку принадлежит кисти одного из наиболее выдающихся мастеров бурятской живописи.

На полотне изображено чудовище, которое держит в своих объятиях круг. Относительно трактовки этого образа существуют различные точки зрения, наиболее адекватной представляется отождествление его с Ямой — богом смерти. Голова чудовища увенчана короной из пяти черепов. Яма символизирует непостоянство мира, его изменчивый и преходящий характер. Круг, который он держит, это сансара — феноменальный мир, мир явлений, вызывающий бесконечные страдания живых существ. Он поделен на шесть частей.

Верхний мир — мир богов, счастливых существ. В этом же отсеке, чуть ниже, слева изображен мир асуров — полубогов (их также называют демонами или титанами). Они вооружены стрелами и луками и постоянно сражаются за право быть богами. Причиной раздора двух высших классов сансарических существ является дерево, произрастающее в мире асуров, но плодоносящее в мире богов. В борьбе за плоды дерева асуры никогда не прекращают боевых действий.

Справа от сферы богов представлен мир людей — мир труда, желаний и страданий. Художник очень реалистично изобразил земную жизнь. Мы видим русскую избу и рядом — вспашку поля, бурятскую юрту и пасущийся неподалеку скот. Мы можем узнать Дворец далай-лам — Поталу и храм Бодхгайя, построенный на месте, где Будда Шакьямуни достиг Просветления. На переднем плане изображены бытовые сценки: рожает женщина, бредет старик, врач щупает пульс больного, человек оплакивает умершего. Эти сценки иллюстрируют Первую Благородную Истину: жизнь есть страдание. Рождение, старость, болезнь и смерть — ключевые точки человеческого бытия, сопровождающиеся как физическим, так и ментальным страданием.

Рождение в одном из описанных миров считается благоприятным. В нижней части колеса расположены сферы неблагоприятных рождений. Слева — мир животных, существ, основной заботой которых являются добыча пищи и продолжение рода. Они страдают от холода, голода, укусов насекомых, от страха быть съеденными другими животными, от того, что человек заставляет их выполнять тяжелую работу. Справа — мир претов, голодных духов. У них толстый живот, тонкие руки и ноги. Как только они видят пищу и приближаются к ней, пища исчезает, а если им удается поднести ее ко рту, она превращается в яд. Им трудно проглотить что-либо съедобное из-за узкого горла, и они никогда не могут насытиться.

В самой нижней части колеса изображены ады — восемь горячих, восемь холодных и дополнительные, или случайные. В них мучаются те, кто совершил самые тяжелые преступления — кто лишал жизни, терзал других живых существ, вызывал между ними раздоры. Грешников убивают, но они воскресают, чтобы вновь быть убитыми, их разрубают на части, сжигают в пламени, кипятят в котлах. В холодных адах мучают холодом, и тела грешников рассыпаются на части, как лепестки лотоса. Все повторяется бесконечное число раз, пока не исчерпается накопленная злая карма.

Владыка подземного мира Яма изображен здесь в облике человека в монгольской княжеской одежде. В руках у него медное зеркало, в котором отражаются все совершенные при жизни поступки — и добрые, и дурные. Помощники Ямы кладут на чаши весов черные и белые камешки, в зависимости от соотношения которых решается участь прибывшего в подземный мир.

Пребывание в любом из перечисленных миров не вечно. Рано или поздно живое существо умирает и может родиться в другой сфере. Наилучшим считается рождение в мире людей, так как оно дает возможность духовного совершенствования и полного освобождения от страданий. В буддийских текстах всегда подчеркивается драгоценность человеческого рождения. Воплощение в мире богов не освобождает от страданий — боги живут долго и счастливо, но умирают в страшных муках, чтобы затем родиться в одной из более низких сфер.

Воплощение в одном из шести миров определяется кармой данного живого существа. Считается, что любой поступок, благой или не благой, будет иметь свои последствия в этой жизни, в следующей или через несколько рождений. Утверждается, что суда земного можно избежать, но закон кармы неумолим. В известном смысле его можно выразить поговоркой «Что посеешь, то и пожнешь». При этом плод кармы может во много раз превышать семя.

Человек неизбежно совершает опрометчивые поступки, поэтому ему нужно стремиться делать как можно больше добра, чтобы нейтрализовать черную карму. Следует избегать Десяти черных деяний: убийства, воровства, прелюбодеяния (поступки, совершаемые телом); лжи, клеветы, оскорбления и пустой болтовни или сплетен (поступки, совершаемые словом); страсти-привязанности, отвращения-злобы и ложных взглядов (неведения) — это поступки, совершаемые мыслью.

Последние три являются определяющими по отношению к деяниям, совершаемым словом и телом. Они служат причиной круговращения в сансаре. Их изображения можно видеть в центре колеса: петух, змея и свинья, кусающие друг друга за хвост. Петух символизирует страсть, привязанность, жадность, цепляние. Змея — символ ненависти, злобы, ярости, отвращения. Причиной раскачивания человеческой психики между двумя крайними полосами положительных и отрицательных эмоций является неведение, изображенное в виде свиньи или кабана. Страсть, ненависть и неведение называются клешами и трактуются как помрачение сознания, или три яда, его отравляющие. Основной клешей является неведение, или ложные взгляды (иногда эту клешу называют просто «глупость»). Дается различная классификация клеш, их насчитывают до двадцати. Чаще всего к трем основным добавляют еще две — зависть и гордыню.

Очистившийся от загрязнений сознания человек достигает просветления, или пробуждения, становится буддой. Он достигает освобождения от страданий, внутреннего покоя, гармонии, блаженства, называемого нирваной. Нирвана считается не определимой, не выразимой словами, она находится за пределами понимания обычного сознания. На танке нирвана изображена в центре вверху в виде белого круга, в ореоле радужного сияния. Утверждается, что просветление, пробуждение, нирвана (это понятия, которые можно поставить в один ряд) достижимы при жизни. Будда Шакьямуни достиг нирваны в возрасте тридцати пяти лет в результате созерцания под деревом Бодхи в Бодхгайя, когда ему открылись Четыре Благородные Истины, составившие основу буддийской проповеди.

Сюжет рассматриваемой танки раскрывает учение о Четырех Благородных Истинах. Шесть миров сансары — это Истина страдания, поскольку рождение в любом из них сопряжено с большей или меньшей степенью мучений или неудовлетворенности. Три животных в центре выражают Истину причины страдания, которая видится в эгоистических желаниях человека (попросту говоря, в эгоизме), порождаемых неведением. Третья благородная истина — освобождение от страдания — представлена в виде радужного сияния за пределами круга бытия, так как достижение нирваны означает прекращение перерождений.

Четвертая Благородная Истина — Истина пути — записана внизу танки в виде текста на тибетском и старомонгольском языках. Текст, в частности, гласит: «Тот, кто осмотрителен, учится и дисциплинирует себя в Дхарме, так как погружение в круг рождений в конце концов порождает страдание». Учение Будды (Дхарма) рассматривается как Путь освобождения от страданий. Он трактуется как Восьмеричный благородный путь, который включает в себя: 1) правильное воззрение, 2) правильные мысли или стремления, 3) правильную речь, 4) правильные поступки, 5) правильный образ жизни, 6) правильное усилие, 7) правильное внимание, 8) правильную концентрацию (самадхи).

Первое и второе звенья представляют мудрость, праджню. Третье, четвертое и пятое — нравственность. К этой ступени может быть отнесено и второе звено — правильное мышление, поскольку поступки совершаются телом, речью и мыслью. Правильный образ жизни (пятое звено) подразумевает такие условия существования, которые позволяют избегать безнравственных поступков. Рекомендуется отказаться в первую очередь от занятий, связанных с убийством, продажей алкогольных напитков и т. п. Шестое, седьмое и восьмое звенья относятся к овладению медитацией.

Мудрость, нравственность и медитация — три составляющие буддийского пути духовного совершенствования. Они взаимно поддерживают друг друга. В результате правильного воззрения развивается представление о морали. Однако подлинная нравственность оказывается возможной только при успокоении сознания, достигаемого посредством медитации. Мудрость, раскрывающаяся как интуитивное прозрение, также рождается в процессе медитации, но концентрация внимания доступна только для человека, нравственно уравновешенного. Благодаря одновременному развитию мудрости, нравственности и медитации человек достигает пробуждения, становится буддой. Считается, что это достижимо для всех людей, если люди последуют по Пути, указанному и пройденному Буддой Шакьямуни. В результате человек освобождается от страданий сансары и достигает нирваны.

Следует отметить, что шесть миров сансары — это и онтологические миры, в которых можно оказаться в процессе новых рождений, и одновременно психологические миры. Каждый человек в течение одной своей жизни переживает указанные шесть психологических состояний: он может пребывать на вершине успеха, процветания (в мире богов); может сражаться за свое счастье, стремясь к новым достижениям и победам, не будучи способным насладиться плодами своих прежних усилий (в мире асуров); он может проводить жизнь в труде и заботах или посвятить ее духовному пробуждению (мир людей); находиться в полном бездействии, лености и самодовольстве (мир животных); в ненасытных желаниях, как голодный прет (а удовлетворение желаний подобно питью морской воды); или испытывать муки совести, обид, разочарований (ад).

Каждая личность тяготеет преимущественно к одному из этих психологических состояний, которое становится для нее постоянной доминантой. Те муки, которые она переживает, пребывая в этом состоянии или теряя его (как в случае падения из мира богов), объясняются не внешними условиями существования, а главным образом внутренней установкой сознания, которая и окрашивает окружающий мир в определенный цвет и создает новые жизненные ситуации. Человек сам выбирает свой «ад» или «рай».

Анализ сознания человеческой личности является основным в понимании буддийской доктрины. Буддизм не делит мир на субъективный и объективный, он рассматривает единый психофизический процесс, основной единицей которого является дхарма. Теория дхарм составляет основу буддийской философии. Она исследована в трудах классиков российского востоковедения О. О. Розенберга и Ф. И. Щербатского, а также в работах современных ученых В. И. Рудого и Е. П. Островской.

Слово дхарма имеет несколько основных смыслов. Буквально оно означает «носитель» или «то, что служит опорой, основанием своих признаков». Дхарма — элементарное, далее неразложимое психологическое состояние. Дхармы не являются ни объективной, ни субъективной единицей, поскольку объединяют в себе и тот и другой аспекты, будучи мгновенной составляющей потока сознания, воспринимающего мир. Окружающий мир не отрицается, но он не исследуется сам по себе, а только как включенный в процесс бытия личности.

Дхармы, составляющие личность, группируются в пять скандх, или групп:

рупа скандха — форма, телесное, но не сама по себе, а воспринимаемая сознанием;

ведана скандха — чувство приятного, неприятного, нейтрального;

санджня — различение, перцепция, восприятие;

санскара — процессы, связанные с волевыми импульсами, с мотивацией;

виджняна — эмпирическое сознание, формирующееся на основе восприятия внешних объектов.

Личность, состоящая из пяти скандх, не сводима ни к одной из них. Вместе с тем их связанность не есть некая постоянная данность, но континуум, поток сознания, ежемгновенно меняющийся. Буддизм, таким образом, имеет дело не с застывшими сущностями, а с процессами.

Дхармы группируются также по базам и элементам, которые соответствуют шести воспринимающим способностям человека: зрению, слуху, обонянию, осязанию, вкусу и манасу (ментальным способностям, рассудку). Без манаса невозможно действие органов чувств, поскольку он синтезирует их данные и одновременно составляет некую предрасположенность, установку сознания, определяющую характер восприятия.

Соответственно шести способностям выделяются двенадцать баз: 1), 2) зрение и его объект, видимое, 3),4) слух и его объект, слышимое, 5),6) осязание и осязаемое, 7),8) обоняние и обоняемое, 9),10) вкус и вкушаемое, 11),12) мышление и мыслимое. В результате взаимодействия перечисленных пар возникает шесть форм сознания: зрительное сознание, слуховое, осязательное, обонятельное, вкусовое и ментальное (мыслительное, рассудочное). Эти шесть форм сознания вместе с двенадцатью базами образуют восемнадцать элементов.

Знание, получаемое в результате действия указанных способностей, всегда субъективно (иллюзорно). Оно зависит не только от функционирования органов чувств, но и от объединяющего их манаса, который имеет внутреннюю диспозицию, готовность воспринимать определенным образом, что влияет на характер синтеза и интерпретации чувствительных данных. Эта априорная установка (осознанная или неосознанная) является либо благой, либо неблагой в том смысле, что она может способствовать духовному освобождению или, наоборот, привязывать индивида к миру иллюзий, к сансаре.

Характер установки определяется наличием или отсутствием психических свойств, называемых «клеша» (неведение и порождаемые им страсть, ненависть, зависть и гордыня). В зависимости от них установка может быть подвержена эмоциональным взрывам или свободна от них. Только при благой установке достигаются концентрация и медитация, успокоение сознания, дающее подлинное знание и понимание.

Набор дхарм у всех личностей одинаков, философские школы насчитывают их семьдесят пять или сто, но их комбинации у индивидов могут быть различны. Для объяснения этого приводятся следующие примеры. При поворачивании калейдоскопа мы видим разные узоры, хотя их составляющие всегда одни и те же. Точно так же разнообразные узоры могут быть вытканы или вышиты нитями одних и тех же цветов. Подобно этому, рисунки, образуемые набором одних и тех же психофизических составляющих, бесконечно варьируются. Их структура — структура сознания личности — определяется внутренним импульсом, мотивом, установкой сознания, то есть кармой в ее психологическом толковании.

В философско-психологическом аспекте карма тождественна понятию «четана», которое трактуется как «мотивация». Карму человек творит не только конкретными делами, но и словом, и мыслью. Поэтому индивиду рекомендуется прежде всего очистить свои мысли, поскольку неблагие помыслы неизбежно выливаются в соответствующие поступки. Определенные психологические структуры, свойственные данному типу личности, вновь и вновь воспроизводят сходные жизненные ситуации. Поэтому, если человек хочет изменить свою жизнь, ему следует преобразовать свое сознание и изменить внутреннюю установку, сделать ее благой, не подверженной эмоциональным взрывам. Говорится, что мир, в котором человек себя вновь и вновь обнаруживает, — это его собственное творение.

Основным источником внутренней мотивации у сансарического существа является неведение (авидья), иллюзия (майя). В этом смысле утверждается, что люди находятся в состоянии сна: они не воспринимают реальность такой, какова она есть, а ограничены собственными представлениями и фантазиями о ней. Происходит это из-за того, что поток сознания (дхарм) искажается эмоциональными эффектами-клешами (на танке — петух, змея и свинья) и зеркало сознания замутнено. Для объяснения этого явления приводится также сравнение с гладью озера: до тех пор, пока на ней волны, она не отражает окружающий мир.

Это волнующееся бытие и определяется как сансара. Известный буддолог Г. Гюнтер описал сансару как реагирование на реальность эмоциональными взрывами, в противоположность спокойному самообладанию нирваны. Понятия ада и рая также трактуются в психологическом аспекте как термины, символически передающие определенные эмоциональные состояния.

Основная иллюзия, основное заблуждение и ложная концепция, из-за которой страдает человек, состоит в представлении, что мир и каждый отдельный индивид имеет некую постоянную сущность, вечную и неизменную. Это представление фиксируется в понятии «я», «эго», что отделяет индивида от бесконечного потока бытия. Поэтому представление о «я» уподобляется темнице, тюрьме, в которой человек добровольно себя заключает. Отказ от этого основного заблуждения достигается осознанием бесконечной взаимосвязи и взаимообусловленности всего в мире.

Учение о дхармах, существующих лишь мгновенно, является основой такого осознания. Все преходяще, все изменчиво. «То, что имеет начало, имеет и конец. То, что составлено из частей, распадается на части. Стремитесь к освобождению с усердием» — вот слова, сказанные Буддой, когда он покидал этот мир. Однако сансарическое существо склонно привязываться к тому, что невечно, испытывать жажду, стремление, цепляние, считать что-либо своей собственностью, страдать при невозможности достичь желаемого или при невозможности удержать достигнутое, одновременно оно испытывает отвращение и злобу по отношению к тому, что неприятно, но тоже невечно.

Неведение, порождающее страсть, ненависть, зависть и гордыню, и карма считаются главными причинами бытия и новых рождений. Процесс становления в сансаре изображен на ободе колеса в виде Двенадцатичленной цепи взаимозависимого происхождения (Пратитья самутпада). Здесь объясняется формирование сознания личности и вытекающий из этого характер ее бытия:

1) первое звено этой цепи — авидья — неведение, иллюзия, ложные взгляды, волнение дхарм. Изображается в виде бредущей слепой старухи;

2) второе звено — санскара — кармические формообразующие силы, мотивация, определенная направленность потока дхарм. Изображается в образе гончара;

3) неведение и санскара обычно рассматриваются как составляющие прошлой жизни, определяющие жизнь настоящую. Вместе с тем они являются постоянными источниками творения разнообразных ситуаций и в текущей жизни.

Неведение и санскара формируют тип сознания личности — виджняну, которую можно рассматривать как определенную структурированность потока дхарм. Обычно виджняна изображается как прыгающая обезьяна. На танке она представлена в виде обезьяны, держащей цветок лотоса. Эмпирическое сознание весьма ограниченно, волнуемо аффектами-клешами, крайне неустойчиво, подобно обезьяне, хватается то за один предмет, то за другой, поэтому не дает истинного знания. Однако сознание может быть трансформировано путем замены неблагой установки на благую. Об этом говорит цветок в руке у обезьяны — лотос, произрастающий из грязи илистого дна, но тянущийся к Солнцу, выступает символом стремления к истине и чистоте;

4) сознание проявляет себя разделением мира на мыслимый и материальный, оно называется «нама-рупа» — «имя-форма». Вещественное, воспринимаемое сознанием, рассматривается в единстве. Обычно изображается в виде двух людей, плывущих в лодке. На нашей танке — один человек в лодке;

5) эмпирическое сознание, разделяющее бытие на субъективное и объективное, функционирует как шесть баз — шадаятана, а именно: зрение, слух, обоняние, осязание, вкус, манас. Изображается в виде дома с шестью окнами;

6) благодаря шести органам чувств происходит контакт индивида с внешним миром — спарша (любовная пара);

7) в результате появляется мешающее правильному восприятию чувство приятного, неприятного, нейтрального — ведана (стрела, пронзающая глаз человека);

8) чувство порождает желание, жажду — тришну (человек с кувшином вина);

9) из жажды появляется цепляние, хватание — упадеша (человек, срывающий плод);

10) все эти звенья являются причиной созревания бытия (бхава) и новых рождений (курица, высиживающая яйца; может быть изображена беременная женщина);

Звенья 3–10 рассматриваются как характеристика нынешнего существования. Последующие 11-е и 12-е звенья — это элементы будущего:

11) новое рождение — джати (рожающая женщина);

12) старость и смерть — джара-марана (старик, смотрящий на умершего).

И снова бредущая слепая старуха, горшечник и т. д. Где же выход из этого круговорота рождений и смертей?

Чтобы разрушить Двенадцатичленную цепь взаимозависимого происхождения, необходимо «изъять» из нее первые два звена — неведение и кармические силы. Отказ от иллюзий и достижение правильного воззрения создают новую, благую установку сознания, в результате чего человек освобождается от закона причины и следствия, то есть кармы. Достигается победа над клешами. Они трансформируются в пять мудростей.

Ненависть превращается в зерцалоподобную мудрость: сознание начинает отражать реальность такой, какая она есть, не испытывая при этом отвращения. Гордыня вытесняется мудростью равного отношения ко всем: человек перестает оценивать себя выше или ниже других, а воспринимает всех непредвзято. На смену страсти приходит всеразличающая мудрость сострадания: пламя перестает бушевать и дает ровное свечение и мягкое тепло. Зависть трансформируется во всеосуществляющую энергию, а неведение — во всеохватывающую мудрость полного просветления, или пробуждения. На танке победа над клешами представлена в виде пяти черепов в короне чудовища, держащего круг сансары.

За пределами круга бытия можно видеть следующие образы. В верхнем правом углу изображен Будда Касьяпа, в левом верхнем — Шакьямуни, читающий первую проповедь о Четырех Благородных Истинах. Согласно буддийской мифологии, Шакьямуни был четвертым проповедовавшим на Земле буддой. Ему предшествовали Кракучханда, Канакамуни и Касьяпа. Пятым будет Майтрея, а всего на Землю в данную кальпу (мировую эпоху) придут тысяча будд.

Сюжет «Бхава чакра» может включать в себя изображения Будды Шакьямуни в каждом из шести миров сансары. Богам Будда проповедует, играя на лютне. В мире асуров он появляется с мечом, среди людей — с чашей для сбора подаяний. К животным он приходит с книгой. К претам — с сосудом. В ады он спускается, освещая их ярким светом. На рассматриваемой танке эти образы отсутствуют. Изображенные вверху Солнце и Луна выступают как символы противоположных начал, или энергий, заключенных как во Вселенной, так и в каждом человеке. Их соединение происходит в момент достижения просветления.

В нижней части «Колеса бытия» художник изобразил символы мира, покоя и гармонии, не являющиеся обязательной принадлежностью данного сюжета. Слева представлена распространенная в буддийских странах индийская сказка «Четверо дружных». В ней повествуется о том, как слон, обезьяна, заяц и куропатка поспорили, кто из них старше, чтобы оказывать друг другу должное уважение. Куропатка предложила каждому вспомнить, каким он был, когда впервые увидел растущее рядом дерево. Слон и обезьяна сказали, что впервые каждый из них увидел дерево, когда оно было размером с него. Заяц вспомнил, что пил росу, когда на дереве было всего два листика. Куропатка заявила, что когда-то она съела несколько семян, в результате чего из ее помета и произросло это дерево.

Выяснив, кто самый старший, животные установили соответствующий порядок: «самый молодой» слон оказался внизу, на нем обезьяна, на ней заяц, а на зайце — «самая старшая» куропатка. Таким образом, тот, кто сильнее, стал поддерживать более слабых. Поэтому их стали называть «Четверо дружных».

В правом нижнем углу изображены животные-символы: крылатый лев (лев — птица гаруда), макара — водное чудовище с головой крокодила, живущее в морской раковине, и существо с головой выдры и туловищем рыбы. В соединении несоединимого, объединении антагонистов выражена идея преодоления разногласий и противоречий. Фольклорный сюжет и мифологические образы как бы обрамляют основное содержание танки «Колесо сансары», посвященной учению Будды об освобождении, которое может быть достигнуто и при жизни, и в бардо (промежуточное состояние между жизнью законченной и появлением новой.#160;— А. С.).

Танка «Бхава чакра» в зримой форме выражает основные доктринальные положения буддизма. Они могут быть объяснены на популярном уровне и на философском. В первом случае учение предстает в образах, которые могут быть восприняты буквально, чувственно-конкретно. В таком варианте новые рождения понимаются как переселение некоего «я» из одной материальной оболочки в другую, согласно совершенным ранее поступкам.

При философском подходе новые рождения трактуются не как трансмиграция души, но как трансформация потока дхарм, а карма — не как сверхъестественный закон, а как психологический, осуществляющий свое действие через сознание личности посредством определенной его структурированности и направленности. При такой трактовке доктрины становится понятной условность чувственных образов ее выражения. Шесть миров предстают символами определенных состояний, психологических переживаний, энергетических уровней бытия.

Символизм танки особенно очевиден при рассмотрении Двенадцатичленной цепи взаимозависимого происхождения, изображенной на ободе колеса, при этом символизм вполне соотносится с натурализмом — последовательными ступенями естественного развития человека. Условность всех определений и способов выражения Истины как через слово, так и через образ подчеркивается буддийскими философами, что находит свое объяснение в учении о мире как единстве формы и пустоты, пустоты и формы.

Дискретное, не статичное описание реальности дает основание для объяснения возможности ее целенаправленного изменения: поскольку нечто не имеет постоянной и неизменной сущности, оно может быть преобразовано. Буддийский путь духовного совершенствования подразумевает сознательную трансформацию личности.

«Шесть миров сансары» — сюжет, повествующий как о страданиях новых рождений, так и о возможности избавления от них[406]{5}.

Глава десятая. Община Будды и остальные монашествующие

О мирских соблазнах и их преодолении, о том, как отшельничать и остаться порядочным человеком, а также о других трудностях монашеской жизни

Уже сам дух проповедей Гаутамы Будды не мог не насторожить жреческое сословие. Особенно раздражало, я думаю, не показное, а действительное пренебрежение со стороны Просветленного и его последователей образом жизни священнослужителей. Как постоянно демонстрируемая жрецами обжорливость, так и существовавшая в их сословии многоступенчатая иерархия. Буддийские монахи при жизни Гаутамы Будды не осуждали этот традиционный уклад жреческой жизни, однако решительно не собирались ему потакать и подражать. Вместе с тем мало кому удается надолго устоять перед повседневными радостями жизни. Тем более когда ты оказываешься окруженным ими со всех сторон. К тому же в таких случаях искусители не заставляют себя ждать и расставляют ловушки в самых неожиданных местах.

Тогда же, в самом начале пути, соблазнов было мало, а те, что были, легко преодолевались. В окружении Первоучителя монахи духовно ожили и душевно отогрелись. Впрочем, слово «душевно» тоже не из словаря Гаутамы Будды, отрицавшего в человеке присутствие души. Я употребил его исключительно ради того, чтобы читатель понял, как уютно почувствовали себя люди рядом с Первоучителем, покоренные простотой его отношений с ними, оказавшимися под его заботливой опекой. Теперь это была их общая нищета, общее отщепенство, общее страдание. И общее освобождение от нищеты, отщепенства и страдания!

Первых буддистов, по-видимому, привлекла мысль Первоучителя о присутствии в каждом человеке в неразвитом виде состояния будды. В какой-то степени это уже было первым приобщением к нему, надеждой стать такими, как он. Для успешного развития этого «зародыша» необходимо было приложить собственные усилия, используя метод Гаутамы Будды — созерцание и размышление о Четырех Благородных Истинах.

Гаутама Будда психологически точно выстраивал как свои паломнические маршруты, так и формы общения с местным населением. Отношения к чужакам в то время у людей было настороженное. Каждый незнакомец, неизвестно откуда взявшийся, воспринимался как потенциальный враг, как лазутчик из другого племени. Его могли убить без всяких на то серьезных оснований, исходя из одних подозрений — на всякий случай. К тому же недоброжелательство по отношению к чужакам появилось не на пустом месте[407].

На торговых путях, идущих с северо-востока на северо-запад Индии и с северо-запада на северо-восток, действительно разбойничали лихие люди, по внешнему виду мало чем отличающиеся от последователей Гаутамы Будды. По своей сути, разумеется, они были их антиподами. В то время зверские инстинкты людей проявлялись в полной мере — меньшинство стремительно богатело за счет повсеместно разоряемого большинства. Шел передел собственности. Понятно, что не все из этого ущемленного ходом жизни большинства безропотно смирялись со своим новым положением.

Гаутама Будда учитывал все эти обстоятельства. Потому-то в его путешествующей общине обязательно должны были находиться люди из тех мест, куда он направлялся. Исходя из присутствия в своем окружении таких людей, он пролагал свои паломнические маршруты. Милостыню у незнакомого человека рекомендовалось брать единожды. К тому же ее монахи не выпрашивали. С чашей для подаяния в руках они стояли молча и с достоинством. Предпочтение отдавалось посещению городов и больших деревень. Безопасность общине и перспективы ее развития гарантировала крепкая и устойчивая царская власть. Гаутама Будда триумфально выстроил добрые отношения с правителями, вознесенными на трон победами в региональных войнах и военно-родовой верхушкой.

Вся эта описываемая мною экономическая и социально-политическая ситуация существовала именно в период 50–40-х годов IV века до н. э., а не в VI или V веках до н. э.

Протяженность жизни Гаутамы Будды обозначается восьмьюдесятью годами и является общепринятой. Вообще же, хронологический принцип для того времени — бросающееся в глаза новшество. Впервые, пусть робко, путано и противоречиво, в буддийских текстах прочерчивается линейное, обозначенное хронологическими рамками развитие судьбы конкретного человека — от его рождения и до ухода в Паринирвану, в вечную жизнь, откуда он уже не возвращается. Другое дело, что этот принцип дает о себе знать не при жизни Первоучителя, а значительно позднее. У индийцев появилось едва осознаваемое ощущение истории как линейной, а не круговой череды событий. Обратим внимание, что жизнь императора Ашоки, как и живших до него индийских царей, тоже имеет не мифологические, а исторически реальные хронологические датировки их царствований.

Это веское свидетельство существования «исторического» Будды и подтверждение «революционности» быстро развивающегося буддийского мироощущения. Широко известная установка буддизма, заключающаяся в формуле «здесь и сейчас», появилась как оппозиция ощущению индийцами «слиянности» прошлого, настоящего и будущего. В повседневной деятельности буддиста — современника Гаутамы Шакьямуни Будды прежнее «круговое» восприятие времени уже не играет доминирующей роли. Он поступает в рамках принципиально новой системы координат пространства и времени, резко отличающейся от прежней традиционной — ведической. Как жить в отшельничестве? Этот вопрос всерьез занимал Гаутаму Будду, как только образовалась община — его сангха. Пребывание в коллективном отъединении от мирян не было каким-то новшеством. Оно существовало на севере Индии намного раньше его проповеднической деятельности. Человек устраивается, как может, приспосабливаясь к самым неблагоприятным условиям жизни.

Неудивительно, что довольно-таки быстро появились во множестве крепко сплоченные группы отшельников с инициативными и умелыми людьми во главе. Среди уважаемых народом ниспровергателей старых авторитетов вскоре начались размежевание и борьба за привилегированное положение в своей группе — обычная участь ветеранов любого протестного движения. Абсолютно не важно, каким был этот протест — духовным или политическим.

Первоучитель, побуждая монахов к самоусовершенствованию, наставляя и поддерживая их, определил основные правила как их личного поведения, так и монашеского общежития. Он понимал, какие опасности ждут общину в будущем, и пытался их предотвратить.

По тому, что запрещалось Гаутамой Буддой в его общине, нетрудно составить по контрасту общее представление о том, как в его времена удавалось широко жить другим отшельникам. Разумеется, их пища была простой, не отличалась гастрономическим разнообразием, одежда не напоминала роскошные одеяния, а место их ночлега было далеко не царским дворцом. Однако в сравнении с тем, как жили монахи в буддийской общине, разница представляется огромной. О достаточно светской жизни отшельников и брахманов, не входящих в буддийскую общину, повествуется в десятом разделе Субха-сутта одного из самых старых текстов Палийского свода — Дигха-Никая, Сборник длинных наставлений, первом сборнике Сутта-питаке.

Встреча Ананды с юношей по имени Субха относится ко времени после Паринирваны Гаутамы Будды. Встреча произошла в Джетовой роще, в окрестностях Шравасти (палийский вариант: Саваттхи). На подходе были три месяца проливных дождей — лучшее время для уединения в кругу размышляющих монахов. Купец Анатхапиндада из Шравасти подарил эту рощу Первоучителю и построил в ней достойную для него и монахов вихару. До самой своей кончины Гаутама Будда провел в Джетовой роще девятнадцать ритритов из двадцати пяти, проведенных в Шравасти. Еще раз напомню, что ритрит — время затворничества в кругу монахов, посвященное духовной практике.

Юноша по имени Субха передал через молодого монаха, что он беспокоится о здоровье приболевшего Ананды и, как только достопочтенный выздоровеет, просит оказать ему милость и посетить его дом. На следующий день Ананда, взяв глиняную чашу для подаяний, вместе за идущим за ним монахом по имени Четака подошли к жилищу ждущего их у порога юного Субхи, и после необходимых в этой ситуации взаимных приветствий все они разместились на лужайке перед домом. Юный Субха попросил Ананду рассказать, что́ Первоучитель поощрял, что́ отвергал, в каких добродетелях и достоинствах укреплял людей. Ананда с радостью согласился выполнить просьбу молодого человека, сказав, что существует три свода предписаний со стороны Гаутамы Будды, которого он называл Блаженным: праведный свод нравственных предписаний, праведный свод предписаний о сосредоточенности, праведный свод предписаний о постижении. Вслед за этим Ананда изложил юному Субхе все обозначенные в трех сводах предписания Первоучителя.

Для воссоздания духа того времени и характеристики эпохи этому материалу цены нет. В принципе со времени жизни Гаутамы Будды мир мало изменился. Перед нами возникает огромная толпа его современников, его антиподов, беззастенчивых себялюбцев, жадных до жизненных удовольствий. Все они до ужаса похожи друг на друга своими пороками: гордыней, самомнением и самонадеянностью, словоблудием, пересудами, неправедной жизнью, мерзкими привычками, постыдными поступками и мыслями, внутренними соблазнами, алчностью и ненасытностью, стремлением к стяжательству и роскоши.

Основной смысл поучений Первоучителя, которые запомнил Ананда: «Не поступайте и не живите, как они!» Гаутама Будда исходил от противного: «в то время как некоторые почтенные отшельники и брахманы» делают то-то и то-то, буддийский монах подобных вещей избегает, и «это есть часть его нравственности» (пер. с яз. пали А. Я. Сыркина).

Посмотрим, чем разнообразили и утешали свою отшельническую жизнь эти уважаемые люди, одновременно имея в виду, что некоторые факты их аморального бытового поведения явно преувеличены буддистами. Прежде всего бросается в глаза патологическая прожорливость этих «аскетов». Каждое новое наставление начинается с фразы: «В то время как некоторые почтенные отшельники и брахманы, поедая пищу, поданную верующими…» (пер. с пали А. Я. Сыркина).

Игра в кости для «почтенных отшельников и брахманов» вовсе не считалась чем-то зазорным, впрочем, как и все остальные азартные игры на деньги или на что-нибудь другое. Они предпочитали во время трапезы удобно размещаться на широком ложе, ножки которого обычно украшались замысловатой резьбой с изображением различных диких животных. Это ложе было застлано либо одеялами (стеганым, шерстяным), либо покрывалами, расшитыми драгоценными нитями.

Склонность «почтенных отшельников и брахманов» франтовато или помпезно наряжаться — это еще можно понять и простить. Но заниматься всякими притираниями, пользоваться зеркалом, глазной мазью, массажем, пудрой, всевозможными кремами — это уже явный перебор.

Ананда перечислил среди других аксессуаров, принадлежащих оппонентам буддистов, пестрые (!) сандалии, тюрбан, диадему, опахало из хвоста буйвола, браслеты и трость для прогулок. При упоминании этих предметов возникает портрет не святых людей, а щеголей и вертопрахов. Хотя нетрудно представить, что заставляло народ щедро одаривать отшельников и брахманов — его простодушное суеверие. Ведь «почтенные отшельники и брахманы» ловко манипулировали людьми, будучи искусными мастерами в прорицательстве и магии.

Трудно, однако, поверить, что беседы «почтенных отшельников и брахманов» состояли из праздных разговоров и ограничивались обыденными темами. Ученикам Гаутамы Будды было важно показать скудость их ума. Они якобы часами говорили о царе, ворах, о родственниках, о женщинах, о дорогах, о всякой всячине и ни о чем важном для человека, серьезном и достойном внимания. Вряд ли это было именно так.

Профессор В. К. Шохин объясняет негативное отношение буддистов к публичным диспутам: «Будда неоднократно утверждал, что ни чистоты, ни успокоения не может достичь тот, кто предан дискуссиям». Далее российский индолог отмечает, что буддисты «проявили немалую интуицию», советуя своим сторонникам не следовать учению индийских диалектиков — локаяте, «которая не способствует совершенству и добродетели». В этом они оказались правы. Позднее учение локаятиков стало обозначением материалистической и атеистической школ индийской философии[408].

Дискуссии Ананда называет уничижительным словом, употреблявшимся Гаутамой Буддой, — «пререкания». В оппонентах буддистов отсутствовало уважение к собеседнику и назойливо выпирало превознесение самих себя. Они пытались взять верх напором и безапелляционными утверждениями типа «ты следуешь ложной дорогой, я следую верной дорогой», «ты не знаешь дхарму, я знаю дхарму», «я последователен, ты непоследователен» и т. п. И продолжали спорить до хрипоты в том же духе по принципу «я умный, ты дурак». Гаутама Будда советовал монахам избегать подобного рода бессмысленных и тупых препирательств. Не считал он также нравственным поступком вечную готовность «почтенных брахманов и отшельников» быть на посылках у царей, царедворцев, кшатриев, брахманов и других людей.

Наконец, в Субха-сутте появляется деликатная тема добывания средств к существованию. Для жизни на широкую ногу их требуется немало. Разнообразны найденные «почтенными брахманами и отшельниками» пути и приемы, с помощью которых они без всякого стеснения обирали людей. Неправедная жизнь обогащалась путем низменных знаний. Это истолкование знаков, которые проступали на драгоценностях, палках, одежде, оружии, женщинах, мужчинах, рабах, рабынях, слонах, конях, буйволах… На всем том, что можно было увидеть глазами и ощупать руками. За истолкованием знаков следовало множество предсказаний: затмения Луны и Солнца, землетрясения, падение метеоритов и другие природные катаклизмы. Помимо глобальных катастроф «почтенные брахманы и отшельники» предсказывали и что-то попроще: виды на урожай, приход вовремя или задержку дождей, эпидемии и много чего другого. Темы предсказаний зависели от желания клиентов. К тому же они заклинали духов умерших, чтобы они не пугали своим появлением живых, договаривались с богами, насылали порчу на кого угодно, повышали всякими снадобьями тестостерон у мужчин, могли по заказу превратить их в импотентов, а также совершали множество других медицинских и ритуальных действий. Всех этих манипуляций с людьми последователи Гаутамы Будды избегали. Это была «часть их нравственности».

Не брезговали «почтенные отшельники и брахманы» зарабатывать на хлеб насущный взысканием долгов, заговорами, объяснением благоприятных и неблагоприятных примет, установлением подходящего времени для свадебной церемонии, для проведения мирных переговоров и многими другими сомнительными вещами.

Нет нужды еще раз подчеркивать, что Гаутама Будда призывал своих последователей держаться подальше от подобных «почтенных отшельников и брахманов» и ни в коем случае не брать с них пример. Буддийский монах, наделенный праведным самосознанием, в отличие от этих пройдох, говоря по-русски, — прощелыг, должен был «вдумчиво действовать», опираясь на «способность ясного воззрения», во всех случаях жизни, во всех своих умственных и физиологических проявлениях. Он обязан был довольствоваться малым — простой одеждой, чашей для подаяния и еще какой-то мелочовкой, вроде расчески и ножа для бритья. Место его уединения находилось в лесу у подножия дерева, в горах — в пещере, на холме, в открытом поле. Постелью ему служила охапка соломы. Сосредоточенно размышлять, пребывать в доброте и сочувствии к живым существам, вытряхивая из памяти обрывки услышанных в людской толчее пустых разговоров, — в этом заключался новый смысл его жизни, состоял его монашеский долг. Добавьте к этому его желание повиноваться в своих действиях бескорыстным мыслям, сердцу, свободному от алчности, а также не забудьте о его обретенной способности быть внутренне умиротворенным, стойким, готовым к действию, о его освобождении от сомнений — и портрет благочестивого буддийского монаха будет готов. Гаутама Будда предлагал монахам переключить внимание с незначительных и призрачных объектов к познанию самих себя.

Добиться осознания буддийскими монахами суверенности человека, как мне представляется, составило основную цель его методов воспитания. Это был поворот от покорности и подчинения к духовной свободе. Между тем эта свобода не означала свободы волеизъявления, а предполагала делать тот или иной социально-политический выбор в соответствии со сложившимися обстоятельствами.

Вот такой праведный Свод правил и предписаний оставил Первоучитель перед уходом в Паринирвану.

Наставления наставлениями, а что получили монахи взамен большого числа запретов? Многое. Выражаясь высоким слогом буддийских сутр, они научились, как охранять «врата жизненных способностей», то есть овладели методом Гаутамы Будды, как развивать в себе и сохранять богоподобные способности.

Глава одиннадцатая. Что переварили учителя, тем питаются ученики

О незавидном положении учеников великих учителей, о том, что при определенных обстоятельствах мудрость имеет свойство превращаться в глупость, о вечных распрях между ветеранами и новобранцами

Название этой главы я позаимствовал у французского философа-просветителя Шарля Луи Монтескье (1689–1755). В прямолинейности его высказывания меня привлекла мысль, что тем ученикам, кто, к несчастью для самих себя, пережил своих великих учителей, ничего не остается делать, кроме как паразитировать на их знаниях и мудрости и до самой своей смерти толковать несведущим людям о их открытиях. Толковать, но не перетолковывать! Получается, что для того, чтобы остаться в памяти потомков учениками верными и благодарными, они обязаны переродиться в попугаев с хорошей памятью.

Была ли уготована подобная участь ученикам Гаутамы Будды? Вряд ли. Само его учение к попугайничанью не располагает. Оно должно было сплотить людей, раскрепостить их сознание — направить в сторону углубления, а не искажения основных мыслей Первоучителя. Но, как говорят, человек предполагает, а Бог располагает.

Я убежден, что единственное, от чего уставал Гаутама Будда, это от того, что как бы он часто ни повторял одну и ту же свою основную мысль-наставление, его последователи ее упрямо пропускали и до сих пор пропускают мимо ушей: «Будьте светочами сами себе!»

Причину такого беспокойства Первоучителя объяснил выдающийся немецкий писатель Герман Гессе (1877–1962) в своей проницательной книге «Сиддхартха»: «Мудрость, которую мудрец пытается передать другому, всегда смахивает на глупость»[409]. Эти слова вложены писателем в уста Гаутамы Будды. Я убежден, что они точно передают своеобразие его собственной первоначальной доктрины, а не ее последующих трактовок.

После ухода Гаутамы Будды в Паринирвану в Индии появится множество буддийских школ. Некоторые из них вскоре распадутся, а оставшиеся оформятся «в религиозные течения со своими Писаниями»[410].

Монахи новообразованных школ будут укреплять свою веру априорным признанием за Гаутамой Буддой божественной природы и существования в нем чудодейственной силы, способной сворачивать горы. Вместе с тем останутся о Первоучителе предания, более или менее достоверные. В первую очередь те, которые затрагивают тайну его Просветления и подготовки к нему.

Идеи, высказанные Первоучителем, требовали дальнейшего развития и философского толкования. Большинство из непосредственных учеников Гаутамы Будды стояли горой против любых попыток внести что-то новое в буддийское учение. К тому же в духовной практике общины существовали многие явные или мнимые противоречия, требующие толкового объяснения или полного отказа от вызвавших их догматических правил. Например, не получалось соединять вместе эгоистический идеал архата, заключающийся в освобождении самого себя собственными силами с помощью созерцания и размышления, и сострадательный образ Будды, сердце которого буквально разрывалось от жалости и сочувствия к живым существам. Архатом в буддийской общине называется монах, достигший просветления, безупречно соблюдающий многие годы монашеские обеты и ставший достойным войти в состояние нирваны.

Уже через сто лет после ухода Гаутамы Будды в Паринирвану со старейшинами Тхеравады вступили в полемику их молодые товарищи по общине, первые многочисленные приверженцы «разговоров начистоту». Они усомнились в априорном признании абсолютной святости архата. Может быть, все сошло бы молодым наглецам с рук, если бы за их заявлением не стояло покушение на основы основ. Ведь сам Гаутама Будда называл себя архатом. Он был первым, кто обрел ясное видение реальности, необходимое для обретения мудрости и достижения конечного результата, — состояния Просветления. За этот символ веры стояли насмерть престарелые монахи, ветераны буддийского движения. Пришлось молодежи прибегнуть к соответствующему поведению в пределах общины. Спустя два тысячелетия с «пушистым хвостиком» о такой внутренней защите своих убеждений написал Федор Тютчев: «Молчи, скрывайся и таи / И чувства и мечты свои…»[411]

Идеи Махаяны, Большой колесницы, изначально зарождались как тайное учение, на что обращает внимание профессор В. П. Андросов[412]. Высказываться в открытую не получалось. Смельчаков тут же выгоняли из общины.

В Махаяне путь человека к бессмертию состоит из трех этапов: состояние архата, затем бодхисаттвы и, наконец, будды. Обретение нирваны для приверженца этой традиции возможно через бесконечный ряд перевоплощений. Это не одномоментное действие, а долгий по времени процесс, в который включены люди и животные. Акцент с исторического Гаутамы Будды переносится в Махаяне на будд трех времен — прошлого, настоящего и будущего. В определенном смысле такая интерпретация времени представляет собой возвращение к добуддийской традиции.

После Гаутамы Будды последует нескончаемое количество будд. Его ближайшим преемником обозначен Майтрейя. В Махаяне Будда предстает как высший принцип всего сущего. Он везде, всегда и во всем. Он присутствует в бесчисленных созданиях тварной жизни. В этом значении понятие будда сближается с понятием брахман — первоосновой всех вещей и феноменов.

Согласно махаянской традиции, даже самый мерзопакостный человек, но избравший путь духовного совершенствования, сострадания к живым существам, прошедший через многократные перерождения, неминуемо приобщается к состоянию просветленного сознания и навечно вырывается, как говорили в старину, из юдоли скорби и плача. Другими словами, каждый человек может стать буддой. Для этого, однако, мало умерщвлять плоть, неистово молиться, соблюдать целомудрие, спать на голой земле, не заниматься чревоугодием и подвизаться в покаянии. Необходимо жить таким образом, чтобы быть достойным счастья. Главное, не попадать в мутный и зловонный поток обыденности с его водоворотами страстей — стяжательства, алчности, любострастия.

Мудрые, как проповедовал Будда, высушивают до дна этот беспокойный поток в себе, отказавшись от злостных намерений и постыдных желаний, и создают поток новый, чистый и живой, спокойно текущий по другому руслу. Они прочерчивают своим поведением новую линию жизни, олицетворяющую абсолютную нравственную и моральную чистоту. Содержание дхармы (дхаммы) в трактовке и поведении Будды в большей степени синонимично понятиям добра и справедливости, чем представлению о религиозном долге.

Отношение к Будде в традиции Хинаяны совсем не такое, как в традициях Махаяны и Ваджраяны. Последователи традиции Хинаяны считают Будду конкретным историческим лицом. Его духовный облик в их представлении не размыт, а вполне определенен. Они убеждены, что именно этот человек с определенной земной биографией достиг Просветления и Паринирваны.

При взгляде на жизненный путь Будды Шакьямуни и обретение им другой, непривычной реальности (нирваны) у его последователей возникает желание повторить то, что сделал он. Учение Будды они воспринимают как руководство к действию. Оно помогает им глубже разобраться в самих себе и освободиться от оков навязываемых ритуалов, которые в современном мире приняли форму идеологических клише.

Во времена Будды это было отречение от всего преходящего, преодоление в себе привязанности к кому-то или чему-то, очищение своего сознания от «загрязнения» (клеша) теми или другими искушениями.

В традициях Махаяны и Ваджраяны очертания земного Будды туманны и размыты. Он воспринимается как метафизическая реальность, а архатов, тех людей, которые достигли освобождения от «загрязнений» сознания и существуют вне колеса перерождений, называют шраваками — «слушающими голос». Их упрекают, что они слышали то, не зная что, и шли туда, незнамо куда. Поэтому достижение ими нирваны как индивидуального освобождения — не более чем трагическое заблуждение. Ведь для последователей Махаяны и Ваджраяны нет разницы между сансарой и нирваной. Для них стремление к личному освобождению — не самый благородный путь. Их идеал — стать бодхисаттвой и иметь возможность принести благо окружающему миру. Главное в их практике не действие, а намерение, рожденное чувством великого сострадания ко всем живым существам.

Современные ученые объясняют в своих исследованиях, как проходила и чем вызывалась эволюция буддийского учения[413].

Поначалу я наивно предполагал, что также попытаюсь обозреть с высоты птичьего полета буддизм во всех его широких потоках, речушках и ручьях, но вскоре от этого намерения отказался, признав его невыполнимым.

Эта книга не об истории буддизма, а о человеке, благодаря идеям и опыту подвижнической жизни которого человечество получило новый импульс к самосовершенствованию. Ни в одной из мировых религий не найти такого многообразия идей, свободы в подходах к осуществлению поставленной цели — избавиться от страданий.

Гаутаме Будде докучали брахманское высокомерие и пустословие. Прежде всего они выражались в бесконечных поучениях «дваждырожденных». Он, несомненно, ценил брахманскую ученость, но схоластические рассуждения, от кого бы они ни исходили, провоцировали его волю и развитый ум на достойные и убедительные по используемой аргументации ответы. В них чувствовалась осведомленность Первоучителя о той повседневной жизни, которую он словно бы не замечал. Как свидетельствуют сутры (сутты) из Трех Корзин, видеть в Гаутаме Будде человека не от мира сего означает поддаться поверхностным впечатлениям. Как правило, все его ответы отличались ироничностью и остротой по стилю и смыслу. Приведу одну историю, некоторыми сюжетными линиями дополняющую рассказанные в восьмой главе предыдущие предания о мытарствах рода шакьев, взятые мною из старейших буддийских текстов Дигха-Никая (яз. пали — Собрание пространных учений) и Махавасту (санскр. — Великая история). К тому же они в какой-то степени представляют комментарий Гаутамы Будды к теме «инцеста» и его взгляды на жизнь отшельников и брахманов. Эта история излагается в Дигха-Никае, первой книги из Второй Корзины, в уже упомянутом мною разделе Амбаттха-сутта (санскр. — Сутра) (пер. с пали А. Я. Сыркина).

Обсуждение в брахманских кругах темы, распространенного среди незваных гостей инцеста, и трактуемого как свидетельство их низкого происхождения, с течением времени приобрело еще большую остроту. Требовались убедительные доводы и соображения, почему такие возмутительные, неприглядные и аморальные отношения вообще имели место среди шакьев. В буддийской литературе этому явлению дается всестороннее объяснение. К тому же во многих случаях самим Гаутамой Шакьямуни Буддой, как уже убедился читатель, выявляются и анализируются причины появления инцеста среди его сородичей. Ведь он учил смотреть спокойно даже на более удручающие и безнравственные вещи и находить ответ на вопрос, почему это произошло. Некоторые из таких историй припишут сакское происхождение Гаутаме Будде.

В них будет утверждаться, что род шакьев, или сакьев, по-видимому, пошел от правителей, царей, избираемых Советом вождей могущественных союзов сакских племен, набеги которых оставили след в древней истории человечества.

Различия между разными версиями об изгнании пращуров Сиддхартхи Гаутамы слишком велики и, как объясняет Эдвард Томас, «свидетельствуют об отсутствии единого варианта генеалогии»[414].

Более того, он исключает всякую вероятность того, что у генеалогии шакьев была историческая основа[415]. С этим его утверждением трудно согласиться.

Нам повезло, что сохранилась Дикха-Никая с ее разделами, названными именами определенных людей. Вероятно, это были конкретные персонажи, существовавшие в окружении Гаутамы Будды или пришедшие в общину после его кончины..

Раздел Амбаттха-сутта (сутра) повествует о пребывании Гаутамы Будды с пятьюстами монахами в густой роще Иччхананкала, расположенной в царстве Кошала, и о его встрече с Амбаттхой, юным учеником брахмана Поккхарасади, известного своей мудростью и добродетельным нравом.

Обожествление Первоучителя достигло апогея. Вот что услышал престарелый брахман Поккхарасади о Гаутаме Будде: «Он — Блаженный, архат, всецело просветленный, наделенный знанием и добродетелью, счастливый, знаток мира, несравненный вожатый людей, нуждающихся в узде, учитель богов и людей, Будда, Блаженный. Он возглашает об этом мироздании с мирами богов, Мары, Брахмы, с миром отшельников и брахманов, с богами и людьми, познав и увидев их собственными глазами. Он проповедует истину — превосходную в начале, превосходную в конце, в ее духе и букве, наставляет в единственно совершенном чистом целомудрии. Поистине, хорошо лицезреть архатов, подобных ему» (пер. с пали А. Я. Сыркина). Вот какие славословия услышал брахман Поккхарасади в адрес Гаутамы Будды.

Эта гроздь восхваляющих эпитетов, изрядно увядшая от частого использования, не должна вводить нас в заблуждение. От перебора пышных и громоподобных титулов, как известно, пестрит в глазах и закладывает уши. Могу представить, как Первоучитель, несмотря на выработанную им бесстрастность, услышав подобные дифирамбы, поморщился бы и направил свои стопы в другую сторону от своего хорошо обученного риторическим фигурам последователя. А может быть, остался бы, как всегда, бесстрастным. По правде сказать, к лести он относился, как к пылающему солнцу в пустыне. Стойко ее переносил.

Как бы там ни было, брахман Поккхарасади заинтересовался Гаутамой Буддой и послал на встречу с ним своего юного ученика по имени Амбаттха, несмотря на молодость, уже изрядно преуспевшего в знании ведийских ритуалов, грамматики, брахманского этикета и прочих науках. К тому же Амбаттха принадлежал к знатному семейству. Поккхарасади было любопытно узнать, соответствуют ли в самом деле Гаутама Будда и его деяния неувядаемой и бессмертной славе или его слава — быстро рассеивающийся дым, не более того.

Судя по всему, брахман Поккхарасади не был высокого мнения о Гаутаме Будде. Это нетрудно заключить по поведению Амбаттхи в буддийской общине.

Появившийся там посланец брахмана повел себя вызывающе. Первоучитель, которому в то время было близко к восьмидесяти, сидел на полу в окружении молодых монахов в обычной йоговской позе. Амбаттха, скороговоркой произнеся какие-то дежурные приветствия, принялся расхаживать по помещению взад и вперед, изредка останавливаясь с таким видом, словно его приход — щедрый дар буддийской общине, который она едва ли заслужила. Гаутама Будда, заинтересовавшись вольным поведением незваного гостя, переменил позу йога на позу возлежащего человека. Голова Первоучителя оперлась на правую руку, левая нога легла на правую, а левая рука простерлась вдоль тела. Эта поза в буддийской иконографии называется «возлежащий Будда в ожидании нирваны».

Самовлюбленного юношу, нервно и агрессивно вышагивающего перед Гаутамой Буддой, остановили слова Первоучителя, спросившего, почему тот так бесцеремонно ведет себя. Правила этикета того времени требовали от беседовавших друг с другом людей, чтобы они находились при разговоре в одинаковом лежачем, сидячем или стоячем положении. В таком уважительном отношении к собеседнику проявлялись хорошие манеры, которые культивировали представители варны брахманов.

Гаутама Будда предполагал, что ему ответит Амбаттха. Он сознательно загонял юношу в западню. Первоучитель хотел узнать, зачем он к нему явился, с какой целью. Это с одной стороны, а с другой — подталкивал юношу к щекотливой теме разговора о варнах. Не подозревающий подвоха Амбаттха с наглой ухмылкой объяснил Гаутаме Будде, что, будь тот брахманом, он вел бы себя соответственно установленному этикету. А поскольку его собеседник из числа «негодных бритоголовых отшельников, прислужников, нечистых, происшедших из стоп родичей» (то есть по варне шудра. — А. С.), то к чему с ним церемониться? (Дикха-Никая 3: Амбаттха-сутта — пер. с пали А. Я. Сыркина.) Обращение «почтенный Готама», которое употреблял Амбаттха в разговоре с Первоучителем, в контексте сказанных грубостей только подчеркивало пренебрежительное к Первоучителю отношение.

Гаутама Будда слегка попенял Амбаттхе, что тот дурно воспитан. Со стороны юноши его деликатное замечание вызвало поток еще большей брани по адресу шакьев (сакьев). В чем только не обвинял их ученик брахмана Поккхарасади! И в том, что шакьи необузданны, грубы, раздражительны, дики, заносчивы. Обязанные по своему низкому положению слуг оказывать внимание и уважение брахманам, они пренебрегают своим долгом. Не ценят их и не чтут, как подобает это делать ничтожным людям, находящимся чуть ли не на самом дне общества.

Во всех этих обвинениях сквозила личная обида юноши. Явно чем-то шакьи ему не угодили, чем-то его оскорбили.

Оказалось, что по поручению брахмана Поккхарасади Амбаттха недавно побывал в Капилавасту и оказался на собрании жителей города. Вероятно, в работе собрания был объявлен перерыв, и сидевшие на высоких лавках взрослые шакьи и их юные сыновья, не обращая внимания на чужого человека, шумно общались друг с другом. Смеялись, толкались в шутку локтями, словом, как могли, расслаблялись после обсуждения какой-то сложной проблемы. К тому же никто даже не предложил Амбаттхе присесть. Ученик брахмана Поккхарасади счел такое поведение шакьев неприличным и дерзким по отношению к нему самому и ко всем брахманам.

Ответ Гаутамы Будды на высказанные Амбаттхой обиды был краток и опирался на наблюдение из жизни природы: «Даже перепелка, Амбаттха, маленькая птичка, и та щебечет, как хочет, в своем гнезде»[416] (пер. с пали А. Я. Сыркина).

Здесь подходим к самому главному, ради чего написана эта сутра, — к происхождению рода Амбаттхи и Гаутамы Будды. Одаренный редкой проницательностью, Первоучитель понял, что вся аргументация его оппонента зиждется на одном утверждении — на априорном превосходстве брахманов над всеми другими варнами. Чтобы получить доступ к сердцу Амбаттхи, необходимо было взять под сомнение его брахманское происхождение. Может быть, тогда до него дошло бы, что высокомерие брахманов ни на чем не основано. Оно всего лишь мертворожденное детище неразвитого и темного ума.

Тут я подхожу к центральному эпизоду в разговоре Гаутамы Будды с Амбаттхой. Первоучитель спросил юношу, из какого он рода. Тот с гордостью ответил, что происходит из благородного рода Канхаяна. (Этот ответ послужил возвращением к исходному пункту в легенде, которую я изложил на предыдущих страницах, — о царском происхождении шакьев.)

Обратимся к речи Гаутамы Будды в Амбаттха-сутте (сутре): «Если можно вспомнить, Амбаттха, с самого начала твое происхождение по матери и отцу, то оказывается, что сакья — дети господ, а ты — сын рабыни сакьев, ведь сакьи, Амбаттха, считают своим предком царя Оккаку. Когда-то давно, Амбаттха, царь Оккака, желая передать царство своей любимой и дорогой первой супруге, побудил оставить страну старших сыновей Оккамукху, Каранду, Хиттхиния, Синипуру. Оставив страну, они нашли прибежище на склонах Гималаев на берегу лотосного пруда, в большой роще деревьев сака. Из боязни нарушить чистоту рода они вступили в сожительство со своими сестрами. (…) И вот с тех пор, Амбаттха, они известны как сакьи. (…) А у царя Оккаки, Амбаттха, была рабыня по имени Диса. Она родила черного ребенка. Едва родившись, Канха заговорил: „Омой меня, мама, искупай меня, мама, освободи меня, мама, от нечистоты, я принесу вам пользу“. И вот, подобно тому, Амбаттха, как люди называют теперь демонов демонами, так же точно, Амбаттха, люди называли в то время демонов „черными“. И вот с тех пор, Амбаттха, его потомки известны как род Канхаяна. Итак, Амбаттха, если вспомнить с самого начала твое происхождение по матери и отцу, то оказывается, что сакьи — дети господ, а ты — сын рабыни сакьев» (пер. с пали А. Я. Сыркина).

Стоит еще добавить, что Гаутама Будда спросил без всяких обиняков Амбаттху, не слышал ли он из разговора старших, престарелых брахманов, наставников его наставников, откуда происходит род Канхаяна и кто предок рода Канхаяна. Задавая этот вопрос, Первоучитель окончательно загоняет Амбаттху в западню.

История о низком происхождении Амбаттхи всполошила монахов. Они встали на защиту незваного гостя и ожидали от него немедленного опровержения сказанного Первоучителем. Короче говоря, они верили, что юноша найдет весомые контраргументы для опровержения ложных слухов о своем низком происхождении. Три раза монахи обращались к искусному в речах юному Амбаттхе с просьбой честно ответить: ошибается Гаутама Будда или нет. Если же Амбаттха уйдет в гордом молчании, говорили они, то ему не поздоровится — его голова расколется на семь частей от горящей и сверкающей, как молния, булавы якши Ваджрапани. Несмотря на эту угрозу и призывы монахов прояснить истину, юноша стоял, наклонив голову и не проронив ни слова, до тех пор, пока над его головой действительно не появился со своей булавой грозный воин Ваджрапани — охранитель Будды и воплощение его могущества.

Дойдя до этого места в Амбаттха-сутте, понимаешь, как быстро эволюционировало учение Гаутамы Будды после его ухода в Паринирвану. Силы слова для его последователей оказалось недостаточно, потребовались более устрашающие средства принуждения к правде и добру.

Булава, естественно, подействовала на Амбаттху, и он немедленно подтвердил правдивость слов Первоучителя, припал к его стопам и признал себя человеком «подлого» происхождения. Интересно отметить, что молодые монахи, многие из которых были из брахманов, после такого признания почувствовали себя оскорбленными в лучших чувствах и набросились на своего сверстника с упреками и оскорблениями.

Гаутама Будда тут же остановил их нападки на Амбаттху, немедленно взял юношу под свою защиту и продолжил рассказ о его предке по имени Канха. То, что он поведал, повернуло ход разговора в нужное ему русло: «Не надо вам, юноши, чрезмерно унижать юного Амбаттху, говоря, что он сын рабыни. Этот Канха был великим мудрецом. Уйдя в южную страну и изучив священные брахманские тексты, он предстал перед царем Оккакой и попросил в жены его дочь Кхуддарупи. Тогда воскликнув: „Кто же это такой, будучи сыном рабыни, просит в жены мою дочь Кхуддарупи!“ — царь Оккака, разгневавшись и выйдя из себя, наложил стрелу на тетиву. И вот он не смог снять ее с тетивы. Тогда юноши, приближенные, советники, подойдя к мудрецу Канхе, сказали так: „Господин, да будет благополучие царю, да будет благополучие царю!“» (пер. с пали А. Я. Сыркина). Царь Оккака вообще потерял дар речи и с ужасом вытаращился на наглого и незваного гостя. Что уж тут говорить о его приближенных — магнетизм Канхи ввел их в замешательство.

Таким вот оригинальным образом представился будущему тестю и его клевретам пришедший свататься мудрец Канха. Он предложил царю не направлять стрелу ни вниз, ни вверх. В первом случае — разверзнется земля, а во втором — семь лет не будет дождя. Он посоветовал направить стрелу в старшего сына, наследного принца. В этом случае, как уверил всех присутствующих Канха, мальчик не пострадает, но страна будет процветать и пройдут в нужное время обильные дожди. Все так и произошло, как сказал Канха, — и получил в жены от оторопевшего и напуганного царя его дочь.

Вывод Будды Шакьямуни был неожиданным для монахов: «Не надо вам, юноши, чрезмерно унижать юного Амбаттху, говоря, что он сын рабыни. Этот Канха был великим мудрецом».

Глава двенадцатая. Мистерия, или Литургическая драма

О том, как достичь мировой гармонии, о выборе эффективных средств для достижения этой цели, о причинах интереса к учению Будды у жителей небуддийских стран, о различных путях искупления смерти с их плюсами и минусами, о гуманизации мира по-буддийски, о Восьмеричном пути к нирване и последнем месяце жизни Просветленного в сансаре

В брахманизме и индуизме высшая из целей человеческого существования — мокша, освобождение, избавление от всех страданий, выход из круга или колеса сансары — круговорота рождений и смертей и ограничений материального существования. В самом деле, индус относится к жизни, которая снова и снова возобновляется в новых телах, в новых веках и в новом пространстве, как к непрекращающейся череде страданий. Это, согласитесь, для человека малоприятная и устрашающая перспектива. Парадокс состоит в том, что его волю к выживанию в любых условиях питает страсть постоянно и терпеливо улучшать свое телесное обличье и социальное положение в будущих рождениях ради окончательного избавления от этой же земной жизни.

Чем не захватывающий спектакль с бесконечной сменой декораций и разнообразием масок, длящийся целую вечность? С той лишь разницей, что индусы обращаются к историям о приключениях богов, их потомства и окружения, а Будда черпает примеры для своих поучений и максим из обычной повседневности. Потому-то возникают незначительные жанровые расхождения: у индусов появляется мистерия, а у буддистов — литургическая драма. Между тем одни и другие рассматривают поступательное развитие земной жизни как движение от лучшего к самому худшему.

Существуют, однако, принципиальные и глубокие расхождения между индусами и буддистами. Они отвергают земной мир по разным причинам.

Индусы признают его априорно ненастоящим, иллюзорным. Его невозможно изменить в лучшую сторону. Любое действие человека по исправлению мира ни к чему хорошему не приводит и даже греховно.

Буддисты исходят из утверждения, что все во Вселенной взаимосвязано и взаимообусловлено. Поэтому в орбиту сансары входят и небесные миры. Для раннего буддизма это очевидная истина. Так думают и индусы. А вот дальше — расхождения.

Поле битвы за освобождение от сансары перенесено буддистами из внешней среды в их собственный ум, вовнутрь их индивидуального сознания. Будда Шакьямуни своим Учением, сняв ответственность с богов за печальную участь живых существ, томящихся в пределах сансары, произвел настоящий переворот в головах не только своих соплеменников, но и миллионов людей во всех концах света.

Ведь еще при его жизни мудрейшие из мудрых доходчиво и аргументированно доказывали, что быть ассенизатором собственных мозгов — дело не столько неблагодарное, сколько бессмысленное. В то же время они соглашались с тем, что «разруха в жизни начинается с разрухи в голове».

Гаутамой Буддой было предложено и впрямь невообразимое по оригинальности учение, предлагающее эффективный метод гуманизации окружающего мира. Суть его подхода к осуществлению задуманного заключалась в том, что каждый человек начинает радикальные преобразования с самого себя, считая себя частью тленного всеобщего. Между тем личностное спасение от рутинного, неправедного и абсурдного существования происходит в буддизме в содружестве с единомышленниками, с теми, кто принял идеи учителя. Так появляется буддийская община, сангха, первоначально состоящая не только из одних монахов, но и мирян, согласных придерживаться строгих правил общежития и скромного образа жизни. Будда также запрещал своим бхикшу сексуальные контакты с женщинами. Среди его первых новобранцев преобладали те, кого не пощадила жизнь, кто оказался на обочине общества. Но рядом с ним были и вполне благополучные юноши из высших варн. Как правило, люди соглашались на подобные условия совместного проживания либо от безысходности, либо томимые духовной жаждой, либо просто бежали от пресыщения прежней разгульной жизнью.

Через несколько веков границы добра и зла, обозначенные Гаутамой Буддой, приобрели более четкие и рельефные очертания. Происходящие в Индии и в сопредельных ей странах эпохальные события, связанные с созданием империй, приводили к непрекращающимся войнам с огромными человеческими жертвами. Естественно, в этой угнетающей сознание социально-психологической ситуации от буддистов потребовались большая определенность и четкость в этических и моральных оценках. Именно это обстоятельство стремительно увеличило до невероятного объема количество буддийских сочинений — сутт и джатак.

В основе этих произведений, явно тяготеющих к назидательной мудрости и лишенных двусмысленности в советах, как следует выстраивать свою жизнь, торжествуют идеи смирения, терпеливости и самообладания. Представления о мудрости и добродетельности обретают буддийский смысл. Быть мудрым и добродетельным означает милосердное и сострадательное отношение к живым существам, обуздание ложно направленных мыслей, сохранение серьезности в рассуждениях и поступках, умеренность в желаниях вплоть до самоограничения и воздержания, безразличие к чувственным удовольствиям, отсутствие привязанности к чему-либо и суетности в действиях, умение сохранять бесстрастность в любых ситуациях.

Прошли века. Но особенно после двух мировых войн двадцатого столетия неизреченная мысль Будды, заявившая о себе в поступках Первоучителя и составляющая сердцевину его учения, настолько мощно выделилась среди других его откровений, что стала видна всем, как солнце на небосводе. Мысль эта непосредственно затрагивает судьбу нашей популяции. Вот ее незатейливое содержание: как только идеи Будды о всечеловеческом единстве и братстве войдут в массовое сознание, появится хоть какая-то, пусть и слабая, надежда, что поступь истории человечества наконец-то навсегда распрощается со своей давящей тяжестью и не будет безжалостной к людям, как это обычно происходит.

И снова перед нами очередной парадокс буддизма — апология полного равнодушия к внешнему миру и такая трогательная о нем забота. В этой мысли заявляет о себе характерное для проповедей Сиддхартхи Гаутамы Будды яростное вторжение реальности в мир бесстрастной нирваны.

С осознания несовершенства жизни и страстного желания найти ответ, как преодолеть страдание и обрести вечную полноту бытия, начался путь Сиддхартхи Гаутамы к пробуждению, к Просветлению. Путем проб и ошибок он выработал собственную систему взглядов. Парадокс в том, что по мере движения его мысли к Четырем Благородным Истинам Будда пришел к «развеличиванию» своей прежней личности, своего эго. Подобная ригористическая позиция соответствовала духу его учения.

Сиддхартха Гаутама, сделавшись Просветленным и претерпев глубокое духовное преображение в пучине жизненных страданий, был решительно против культа собственной личности. Ведь он дал метод, следуя которому любой из его учеников и почитателей смог бы достичь собственными усилиями такого же результата — обрести состояние Просветления. Человек, добивающийся нравственного самоусовершенствования, не нуждается в поводыре. Его товарищи по общине своим отношением к нему оценивают его духовные успехи и неудачи. Он ни от кого не зависит в достижении поставленной цели. Он не позволяет манипулировать собой, не перекладывает ответственность на кого-то еще и не возводит в культ человеческую судьбу Гаутамы Будды.

Никто не сказал о своем учении лучше, чем сам Гаутама Будда. Теми мыслями, которые я сейчас приведу, кроме него, не делился со своими последователями ни один Первоучитель за всю историю человечества. Эти рассуждения прозвучали в городе Кесапутте в обращении Гаутамы Будды к каламам — народности или сообществу людей, живших на севере Индии: «Не следуйте тому, что обретено в силу предания, или повторным повествованием, или тому, что содержится в священном писании, ни особым рассуждениям; не следуйте тому, что обретено в силу кажущейся способности другого человека, ни соображениям: „Этот бхикку — наш учитель“. Каламы, когда вы сами знаете: „Эти вещи не заслуживают порицания; эти вещи хороши; эти вещи одобряют мудрые люди; обдуманно предпринятые и исследованные; и соблюдаемые эти вещи ведут к пользе и счастью“, — приступайте к ним и пребывайте в них»[417].

Разве что Фридрих Энгельс (1820–1895) в письме к Ф. А. Зорге подошел с формальной точки зрения ближе всего к Гаутаме Будде. Я имею в виду высказывание Энгельса, что марксизм рассматривается переехавшими в Америку немецкими социал-демократами «доктринерски и догматически, как нечто такое, что надо выучить наизусть, и тогда уж этого достаточно на все случаи жизни. Для них это догма, а не руководство к действию»[418]. По существу же, я думаю, нет более удаленных друг от друга учений, чем буддизм и марксизм, творчески переработанный В. И. Лениным, И. В. Сталиным и другими последователями К. Маркса и Ф. Энгельса.

Представим себе причины появления учения Будды в психологическом аспекте. Его доктрину вполне возможно рассматривать как интеллектуальную и бескомпромиссную реакцию на личные переживания благородного и совестливого в своих помыслах и действиях человека. Не по нутру Сиддхартхе Гаутаме была жизнь, до мелочей регламентированная ритуалом, в который входили кровавые требы — забой животных, жизнь, которая освящалась непререкаемым авторитетом и всевластием брахманов. Подобные жертвоприношения объяснялись брахманами как радикальное средство очищения. Такими же благотворными и богоугодными жертвоприношениями были войны, которые вели правители-кшатрии с целью захвата соседних земель и охраны от врагов своей территории и подданных. И вот что в связи с этим бросается в глаза.

Перед нами предстает рефлексирующая романтическая натура с эгоцентрическим характером и аналитическим складом ума. Для нее уже неприемлем кастовый, категорический императив служения интересам брахманского сословия.

Сын правителя небольшой республики не собирался находиться в потоке бессмысленной и неправедной жизни. Ведь она, по точному наблюдению выдающегося русского ученого Владимира Николаевича Топорова, «услужливо подсовывала готовые ответы в виде старых догм исчерпавшей себя ведийской мифологии, в виде ритуальных клише, жестоких жертвоприношений, изнуряющего аскетизма, в котором истинное подвижничество переплеталось с фокусничеством и саморекламой»[419].

Этот всепроникающий принцип подчинения личных и клановых интересов духовному диктату брахманов ограничивал бытовую свободу Сиддхартхи Гаутамы и мешал вольному движению его мысли. Ему были также малоинтересны схоластические, спекулятивные рассуждения о мире и человеке. Он желал оставаться свободно мыслящим человеком. Это означало наслаждение уединением. В нем он испытывал благоговение перед многообразием жизни. Перед людьми, зверушками, птицами, деревьями, цветами, небом, реками и ручьями. Перед всем, что радовалось, страдало и, как он вскоре выяснил, со временем неминуемо умирало вокруг него.

Все началось в тот достопамятный день, когда Гаутама Шакьямуни, став Буддой, «повернул колесо дхармы», то есть начал проповедовать свое учение, предлагая людям новый путь освобождения из круговорота обусловленных причиной и следствием рождений и смертей. Согласно буддийской традиции, это случилось в 558 году до н. э. Ученые между тем предлагают другую дату — 388 год до н. э.

Буддизм в его первоначальном виде был встречен сильными мира сего как эффективное лекарство и как благотворная сила, способные смягчить последствия распада родового уклада. От него ждали снижения температуры напряженности между «благородными» и «низкими» сословиями. Большие надежды вызывала также его способность мирным путем ввести в берега разбушевавшуюся народную стихию, состоящую из бездомных людей, выброшенных за пределы привычной и налаженной жизни. Ведь стратегия «злом злых погублю» себя не оправдывала, а только усиливала разлад и хаос в обществе.

Гаутама Будда, добившись авторитета лидера, сплотил многочисленную социальную группу обездоленных людей «общей программой действий и идей»[420]. Именно эта программа эффективно содействовала социальной адаптации нищих бродяг и разбойников через создание многолюдной общины просящих подаяние монахов. Разумеется, для достижения такой благородной цели ему понадобились сподвижники недюжинного ума и твердого характера.

Почему эти несчастные люди пошли за Гаутамой Буддой? Не потому ли, что их отщепенство он оформил созданием монашеского ордена? В этом ордене скитальцы, разрозненные, павшие духом, униженные нищетой, вновь обрели Семью и Отчий Дом. Именно авторитет, который они неуклонно приобретали в народе, изменил содержание слова бхикшу, бхиккху. До Гаутамы Будды оно относилось к побродяжкам, к тем, кто ходил от деревни к деревне, от города к городу и попрошайничал. Теперь же так называли монахов ордена, созданного Первоучителем. Гаутама Будда вернул этим людям чувство собственного достоинства и «узаконил» их свободу. На первых порах они воспринимались населением, среди которого появлялись как монахи одной из многочисленных индуистских сект. Такой взгляд на последователей буддийского учения просуществовал, однако, недолго.

Гаутама Будда предложил каждому из нас смотреть на окружающий мир не под каким-то особым углом зрения, а видеть его стереоскопически — объемно. Воспринимать мир осознанно, без предубеждений и иллюзий. С Совершенного Воззрения (санскр. — самьяк дришти) начинается предложенный буддизмом Восьмеричный путь, ведущий к нирване. Значение понятия самьяк шире, чем значение слова совершенный. Это и вся полнота, целостность и совершенство производимого действия, и альтернатива чему-то несовершенному и одностороннему. И главное — это не умственное, отстраненное признание Четырех Благородных Истин, а переживание их всем своим существом.

За Совершенным Воззрением следует Совершенная Мысль (санскр. — самьяк самкальпа). Человек, вступивший на буддийский путь, производит полную ревизию всего того, что содержится в его сознании. Он устраняет омрачения (клеши) рассудка, вызванные необузданными чувствами и ненавистью к окружающему миру, ко всему тому, что в нем находится.

Третий решительный шаг, сделанный буддистом, это Совершенная Речь (санскр. — самьяк вака). В ней отсутствуют ложь, клевета, грубость и ненормативная лексика.

Четвертое условие, содействующее обретению состояния нирваны, — Совершенное Действие (санскр. — самьяк карманта). Это действие избавлено от пяти грехов: от причинения вреда живым существам, воровства, порочного сексуального поведения, злоупотребления доверием путем лжи и обмана, пьянства и принятия наркотиков, приводящих к потере человеком самоконтроля.

Пятым условием является Совершенная Жизнь, или Образ Жизни (санскр. — самьяк аджива). Это жизнь, в которой ради ее улучшения не уничтожают и не гнобят себе подобных. Это жизнь, направленная к Просветлению и освобождению из сансары.

Шестое необходимое условие для достижения благой цели — Современное Усилие (санскр. — самьяк въяяна). Оно состоит из усилий человека уничтожить зло в собственном сознании, создать возможности для появления в нем благих качеств и развития их. Благие качества человека в буддийском учении также четко обозначены. Это собранный ум, умение распознать истинное, сохранение в себе энергичности, вдохновения, безмятежной ясности в действиях, сосредоточенности, а также равностности, то есть сохранения сбалансированности мыслей и действий и внутреннего баланса.

Седьмое условие — Совершенное Памятование (санскр. — самьяк смрити). Это постоянный самоанализ, способствующий преобразованию сознания, переходу его на более высокий уровень.

И, наконец, наступает Совершенное Самадхи (санскр. — самьяк самадхи). Благодаря ему преодолеваются в человеческом сознании существующие в нем понятийные представления. Человек достигает высшей мудрости. А дальше — нирвана.

Последние годы жизни Гаутамы Будды проходили в дороге, в движении и встречах со многими людьми. Он не представлял себя в роли домоседа. Истинносущий не задумывался о том, где закончится его земной путь. С подобным образом жизни он давно сроднился и ничего другого себе не желал. Его многолетний маршрут «Раджагриха — Шравасти» разнообразили частые посещения шести главных городов племен личчхавов, були, колийев, маллов, шакьев. Это были Вайшали, Аллакапа, Рамаграма, Пава, Кушинагар, Капилавасту и множество деревень в стороне от главных дорог. Наиболее известные из этих деревень — Наланда, родина Шарипутры и Маугальяяны, и Махатиттха, родина Махакассапы, или Кассапы Великого. О деревенских жителях Просветленный никогда не забывал.

Гаутама Будда особенно ждал, когда с юга, со стороны Индийского океана придет муссон. Очередной сезон дождей означал благословенное время ритрита, когда Первоучитель щедро делился мудростью со своими последователями. Трехмесячное уединение, сопровождаемое непрекращающимся ливнем, создавало благоприятные условия для медитации и способствовало размышлениям.

После воцарения Вирудхака в Кошале оставаться Просветленному в Шравасти было небезопасно, и он опять перебрался в Раджагриху. После смерти Дэвадатты царь Магадхи Аджаташатру относился к Гаутаме Будде с подчеркнутым уважением, стал его мирским последователем.

Истинносущий в последние два года перед уходом в Паринирвану основательно уставал не от длительных пеших переходов, а от общения с большим количеством монахов. Силы у него были на исходе, не те, что прежде. Он в шутку сравнивал себя с разбитой телегой. Все чаще и чаще Просветленный предпочитал путешествие в сопровождении трех-четырех бхикшу, но обязательно среди этих людей должен был находиться его двоюродный брат и секретарь Ананда.

Ступа поклонения Сангхе (деталь композиции). I–II вв. до н. э. Штат Мадхья-Прадеш. Индия

Первоучителя тревожили планы царя Магадхи Аджаташатру захватить находящиеся к востоку от него независимые республики. Маллы, Видехи, Личчхавы, Колийи и Вадджи знали о грозящей им опасности и создали оборонительный союз. Но все-таки они были не настолько едины и сильны, как царство Магадха с его изо дня в день крепнущей военной мощью. Он видел, как растут среди его жителей неприязнь и агрессивность к другим племенам, как одна за другой появляются хорошо укрепленные крепости.

Гаутаме Будде становилось в тягость находиться среди этих жаждущих крови, жадных до военных трофеев беспринципных и корыстолюбивых людей! Не лучше обстояли дела и в Кошале. Люди в этих царствах в течение сорока пяти лет его проповеднической деятельности определенно менялись в худшую сторону.

Карен Армстронг права в своем объяснении желания Истинносущего найти для себя «края, лежащие в стороне от жестоких страстей новой жизни»[421]. Недаром свой последний, сорок пятый ритрит он провел не в Раджагрихе, не в Шравасти, а в Вайшали, у личчхавов. Он помнил, какую радушную встречу устроил ему этот народ, когда он гостил в Манговой роще у Амбапали. Личчхавы не забыли, что Гаутама Будда и врач Дживака остановили эпидемию чумы, свирепствовавшую в их городе.

В середине ритрита Просветленный тяжело заболел. Возможно, это была дизентерия, но он болел мучительно и долго. Ананда уже не надеялся на его выздоровление. К счастью, Истинносущий преодолел свою хворь, к нему вернулись силы, и к концу сезона дождей он уже был на ногах. Неподалеку от Вайшали в Великом Лесу Просветленный произнес свою последнюю проповедь. Ее лейтмотивом была мысль: «Монахи и монахини! Продолжайте жить в духе Пути, чтобы наделять всех существ покоем, радостью и счастьем»[422]. После этого ритрита Гаутама Будда продолжил свое путешествие.

Истинносущий симпатизировал обреченным племенным республикам личчхавов, були, колийев, маллов. Не забывал он и о своем народе — шакьях. Но как это обычно бывает, внутренние раздоры сделали свое дело, и вскоре все эти государственные образования потеряли свою относительную независимость.

Гаутаму Будду, при всей его бесстрастности, глубоко затронула гибель земляков. Согласно преданию, резня, которую устроил Вирудхака, новый царь Кошалы, поражала изощренной и бессмысленной жестокостью. Детская обида нового царя созревала так долго, что превратилась в беспредельную месть. Его воины не пощадили даже грудных младенцев. Вирудхака сохранил жизнь лишь пятистам девушкам из Капилавасту с единственной целью — украсить ими свой гарем. Когда же они начали насмехаться над ним, выкрикивая ему, кто он есть на самом деле, этот злодей приказал своим воинам умертвить бесстрашных красавиц самым мучительным способом. Им подрезали короткими мечами сухожилия рук и ног и сбросили в широкий ров. Умирая в течение несколько дней, они в своих невероятных страданиях взывали к Истинносущему, но не в его силах было им помочь, ведь карма бесстрастна и справедлива. Приговор живому существу определяют не эмоции судьи и защитника, а последствия благих и дурных деяний, чувств и мыслей подсудимых в их предыдущих рождениях. Что же такого ужасного когда-то совершили шакьи, что судьба обошлась с ними настолько сурово? Предание свидетельствует, что Первоучитель узрел в деяниях шакьев прежних времен отравление ими реки ядом.

Все преходяще и ничто не вечно.

Самому же Вирудхаке недолго оставалось наслаждаться жизнью. Гаутама Будда предсказал ему гибель в огне через семь дней и мучения в адском пекле. Что вскоре и произошло. Кошальский царь плыл в лодке по озеру, как вдруг из толщи воды вырвался столб пламени и сжег его дотла. Через несколько мгновений он оказался в авичи, в самом страшном и последнем уровне преисподней, где преступники с крошечной надеждой на спасение беспрестанно умирают и опять рождаются[423].

В окружении Просветленного почти никого не оставалось из прежних друзей и сородичей. Даже постоянно при нем находившийся прежде врач Дживака стал странствующим монахом. Он дал ему посвящение и духовное имя Вимала Конданна в память о том, кто при его рождении предсказал ему духовное поприще. После болезни и последнего проведенного им ритрита Гаутаму Будду сопровождал только Ананда. Просветленный готовился к уходу, на этот раз — в вечность. Из его семьи оставались сын Рахула и совсем немолодые двоюродные братья Анураддха и Ананда. Его приемная мать Паджапати и жена Яшодхара умерли, достигли полного освобождения.

Очевидно, Гаутамой Буддой двигало инстинктивное желание перед уходом в Паринирвану вдохнуть в себя горный воздух свободных Гималаев. Радоваться жизни и в то же время к ней не привязываться — не в этом ли состоит суть мироощущения буддиста?!

Из Вайшали он и Ананда пошли в Кушинагар, столицу маллов. По пути они остановились в местечке Пава в манговой роще кузнеца Чунды (по другой версии — ювелира). Там был обед, на котором хозяин щедро угощал гостей. Среди всяческих яств в качестве главного блюда было предложено мясо дикого кабана, приготовленное специально для Просветленного. Никто, кроме него, это мясо не ел. Было ли мясо отравленным? На этот вопрос впоследствии никто определенно не ответил.

Случилось так, что через день после злополучного обеда Гаутама Будда ушел в Паринирвану. Событие это произошло на окраине города Кушинагара. Здесь прошла кремация тела Истинносущего. Совершение печального обряда, однако, задержалось на несколько дней, поскольку большая группа монахов находилась в путешествии во главе с Махакассапой.

Что мне написать в последних строчках этой книги? На мой взгляд, самое главное и мудрое в своей простоте, что нам оставил Гаутама Будда, это его духовное наследие. Оно принадлежит всем людям, независимо от их религиозной принадлежности.

Гаутама Будда Шакьямуни открыл нам, что есть весть, то есть истина, и что есть не-весть, то есть ложь. Так постараемся по мере наших сил не говорить хоть изредка друг другу невесть что.

Основные даты жизни Гаутамы Шакьямуни Будды

423 г. до н. э. — рождение Сиддхартхи Гаутамы.

407 г. до н. э. — женитьба на Яшодхаре.

394 г. до н. э. — Великое отречение и рождение сына Рахула.

394–388 г. до н. э. — годы самоистязания.

388 г. до н. э. — Просветление.

381 г. до н. э. — Первый поворот Колеса Закона. Проповедь в Оленьем парке. Основание общины (сангхи).

343 г. до н. э. — Великая Нирвана.

Время жизни Гаутамы Шакьямуни Будды дается согласно хронологии Х. Бехерта, В. П. Андросова и других ученых конца ХХ — начала XXI в. (+ 10 лет), которая подтверждается данными археологии, культурологии, древними китайскими жизнеописаниями последующих буддийских мыслителей.

Краткая библиография

Андросов В. П. Индо-тибетский буддизм. Энциклопедический словарь. М., 2011.

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001.

Армстронг К. Будда/ Пер. с англ. М., 2008.

Ашвагхоша. Жизнь Будды. Калидаса. Драмы/ Пер. К. Бальмонта. М., 1990.

Боги и смертные. Индийская миниатюра и скульптура из собрания Национального музея. Нью-Дели. М., 2009.

Бодхидхарма. Трактат о созерцании ума. М., 1996.

Бонгард-Левин Г. М. Древнеиндийская цивилизация. Философия. Наука. Религия. М., 1980.

Буддийские сутты/ Пер. с пали Т. Рис-Дэвидса / Рус. пер. Н. И. Герасимова. М., 1900.

Буланже П. А. Будда. Конфуций. Жизнь и учение. М., 1995.

Бутромеев В. Мир в картинках. Жизнь Будды. М., 2011.

Буддийский взгляд на мир. СПб., 1994.

Бэшем А. Чудо, которым была Индия. М., 2000.

Бэшем А. Цивилизация Древней Индии/ Пер. с фр. Е. Гавриловой. Екатеринбург, 2007.

Вопросы Милинды/ Пер. с пали, иссл. и коммент. А. В. Парибка. М., 1989.

Гессе Г. Сиддхарта. Нарцисс и Гольдмунд. Киев, 1993.

Говинда Лама Анагарика. Психология раннего буддизма. Основы тибетского мистицизма. СПб., 1993.

Джатаки. Из первой книги «Джатак»/ Пер. с пали Б. Захарьина. М., 1979.

Дхаммапада/ Пер. с пали, введ., коммент. В. Н. Топорова. М., 1960.

Ермакова Т. В., Островская Е. П. Классический буддизм. СПб., 2004.

Жоль К. К. Индуизм в истории Индии. М., 2006.

Законы Ману/ Пер. с санскр. С. Д. Эльмановича, провер. и испр. Г. Ф. Ильиным. М., 1960.

История и культура Древней Индии. Тексты. М., 1990.

Индийская философия: энциклопедия/ Отв. ред. М. Т. Степанянц; Ин-т философии РАН. М.: Восточная литература, 2009.

Кожевников В. А. Буддизм в сравнении с христианством. Т. 1–2. Пг., 1916.

Лысенко В. Г. Опыт введения в буддизм: ранняя буддийская философия. М., 1994.

Минаев И. П. Буддизм: исследования и материалы. Т.1. Вып. 1, 2. СПб., 1887.

Минаев И. П. Община буддийских монахов. 1-е изд. 1879 г., 1998.

Ольденберг Г. Будда. Его жизнь, учение и община/ Пер. А. Николаева. М., 1898.

Ольденбург С. Ф. Буддийские легенды. Ч. 1. СПб., 1894.

Ошо. Будда: его жизнь и учение. М., 2004.

Пишель Р. Будда, его жизнь и учение/ Пер. с нем. под ред. Д. Н. Анучина. М., 1911.

Пятигорский А. М. О психологическом содержании учения раннего буддизма. Труды по востоковедению. Ученые записки ТГУ. Вып. 201. Тарту, 1968.

Радхакришнан С. Индийская философия. Т. 1–2. М., 1956–1957.

Рис-Дэвидс Т. Буддизм/ Пер. с англ. О. П. Семеновой. СПб., 1899.

Свааб Д. Мы — это наш мозг. От матки до Альцгеймера/ Пер. с нидерл. Д. Сильвестрова. СПб., 2014.

Сидоров С. Буддизм: история, каноны, культура, при участии С. Рябова. М., 2005.

Символы буддизма, индуизма, тантризма. М., 1999.

Сыркин А. Я. Некоторые проблемы изучения упанишад. М., 1971.

Теро Н., Геккер Г. Великие ученики Будды. Предисловие Бхикху Бодхи/ Пер. с англ. В. С. Устенко, О. В. Карповской, Н. В. Юрьевой. М., 2016.

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака/ Пер. с англ. А. В. Архипов. В 2 т. М., 2007.

Тик Нат Хан. Дорога домой. Иисус и Будда как братья/ Пер. с англ. М., 2006.

Томас Э. Будда. История и легенды. М., 2003.

Торопцев А. П. Мировая история крепостей и замков. М., 2008.

Тэннэхилл Р. Секс в истории. М., 1995.

Фа Сянь. Записки о буддийских странах/ Пер. с кит. Н. В. Самозванцевой. История и культура Древней Индии. Тексты. М., 1990.

Хижняк О. С. Ступа: начало формирования буддийского культа. СПбГУ, 2008.

Шведовский Ф. По миру с барабаном. Дневник буддийского монаха. М., 2014.

Шохин В. К. Первые философы Индии. М., 1997.

Шохин В. К. Индийская философия. Шраманский период (середина I тысячелетия до н. э.). СПб., 2007.

Щербатской Ф. И. Избранные труды по буддизму. М., 1988.

Элиаде М. История веры и религиозных идей. От Гаутамы Будды до триумфа христианства. М., 2014.

Basanta B. Lumbini. A Haven of Sacred Refuge. Fourth publication. Lumbini, 2007.

Nigel C. The Buddha in life and art. Hong Kong, 2004.

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. B 2 т. / Пер. G. Serimori. Tokyo, 2002.

Dowson J. Hindu mythology and religion. New Delhi, 1984.

Seth K. N., Chaturvedi B. K. Gods and goddesses of India. New Delhi, 2012.

Elinor R. Buddha and Christ. England, 2000.

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004.

Thapar R. The Pengvin history of early India. New Delhi, 2002.

Wilkins W. J. Hindu mythology. Vedic and puranic. Second edition. Calcutta. Allahabad. Bombay. New Delhi, 1983.

Woodville Rockhill W. The life of the Buddha. And the early history of his order. Derived from Tibetan works in the BRAH-HGYUR and BSTAN-HGYUR. Varanasi, India, 2004.

Над книгой работали

16+

Редактор Л. А. Барыкина

Художественный редактор А. В. Никитин

Технический редактор М. П. Качурина

Корректор Т. И. Маляренко

Издательство АО «Молодая гвардия»

http://gvardiya.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2023

Примечания редакции

1

Термин «индуизм», обозначающий религию «санатана дхарма», был предложен в первой половине XIX века. Через некоторое время он был принят последователями Мохандаса Карамчанда Ганди (1869–1948) в ходе борьбы за национальную независимость. Этот термин возник на основе слова «хинду» — персидского варианта санскритского имени реки Синду (Инда). Так в персидском языке называли людей, проживавших за рекой Инд. В настоящее время слово «индус» или «индуист» прилагается к любому жителю Индии, который не принадлежит ни к джайнам, ни к буддистам, ни к зороастрийцам, ни к мусульманам, ни к сикхам, ни к христианам.

2

Вирадж (санскр. — царящая, сияющая) — олицетворение женского творческого начала. Родилась от Пуруши, а Пуруша — от Вирадж. В эпоху Будды изображалась в виде двуполого чудовища.

3

Эпистемология (др. — греч. — научное знание, достоверное знание).

4

Кербер или Цербер — трехглавый пес со змеиным хвостом, из пастей которого каплет ядовитая слюна. Он неусыпный страж у входа в царство мертвых, дабы мертвые не вернулись в мир живых.

5

Эта глава написана О. С. Хижняк.

Примечания

1

Рис-Дэвидс Т. Буддизм. СПб., 1899. С. 10.

2

Пишель Р. Будда, его жизнь и учение. М., 1911. С. 11.

3

Гумилев Н. С. Память. Полн. собр. соч. Т.4. М., 2001. С. 90.

4

Горький М. Книга о русских людях. М., 2000. С. 413.

5

Миллер Г. Замри, как колибри. СПб., 2015. С. 88.

6

Кокто Ж. Портреты-воспоминания. 1900–1914. СПб., 2002. С. 107–108.

7

Einstain A. Religion and Science. In: The New York Times Magazine. 1930. 9 November.

8

Коненков К. С. Воспоминания об отце. В кн.: Коненков С. Т. Встречи. Воспоминания современников о скульпторе. М., 1980. С. 95.

9

Валери. Об искусстве. М., 1993. С. 243.

10

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 47.

11

Wilkins W. J. Hindu mythology. Second edition. New Delhi, 1983. P. 60–61, 177.

12

Андросов В. П. Жизнь Будды Шакьямуни. В кн.: Индо-тибетский буддизм. Энциклопедический словарь. М., 2011. С. 27.

13

Ошо. Будда: его жизнь и учение. М., 2004. С. 9.

14

Ошо. Будда: его жизнь и учение. М., 2004. С. 11.

15

Ошо. Будда: его жизнь и учение. М., 2004. С. 12.

16

Ошо. Будда: его жизнь и учение. М., 2004. С. 17–19.

17

Ольденберг Г. Будда. Его жизнь, учение и община. М., 1898. С. 101.

18

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 47.

19

Андросов В. П. Предисловие. В кн.: Индо-тибетский буддизм. Энциклопедический словарь. М., 2011. С. 9.

20

Армстронг К. Будда. М., 2008. С. 199–200.

21

Щербатской Ф. И. Избранные труды по буддизму. М., 1988. С. 218–219.

22

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 15.

23

Cousins L. S. The Dating of the Historical Buddha: A Review Article //Buddhism: Critical Concepts in Religious Studies. 2005. P. 105–112.

24

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 462.

25

Андросов В. П. Предисловие. В кн.: Индо-тибетский буддизм. Энциклопедический словарь. М., 2011. С. 9.

26

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 69–70.

27

Cousins L. S. The Dating of the Historical Buddha: A Review Article //Buddhism: Critical Concepts in Religious Studies. 2005. P. 105.

28

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 461.

29

Cousins L. S. The Dating of the Historical Buddha: A Review Article //Buddhism: Critical Concepts in Religious Studies. 2005. P. 105.

30

Андросов В. П. Предисловие. В кн.: Индо-тибетский буддизм. Энциклопедический словарь. М., 2011. С. 396.

31

Андросов В. П. Предисловие. В кн.: Индо-тибетский буддизм. Энциклопедический словарь. М., 2011. С. 16.

32

Бонгард-Левин Г. М., Ильин Г. Ф. Древняя Индия. М., 1969. С. 225.

33

Thapar R. Early India. From the origins to AD 1300. New Delhi, 2003. P. 144–145.

34

Thapar R. Early India. From the origins to AD 1300. New Delhi, 2003. P. 156–157.

35

https://www.ria.com/ekonomichna_istoriya_p_m_leonenko_p_i_yukhymenko-68862229.html

36

Бэшем А. Чудо, которым была Индия. 2-е изд. М., 2000. С. 56.

37

Бэшем А. Цивилизация Древней Индии. Екатеринбург, 2007. С. 95–96.

38

Thapar R. Early India. From the origins to AD 1300. New Delhi, 2003. P. 160–162.

39

http://RoyalLib.com/book/torchinov_vvedenie_v_buddologiyu_kurs_letsiy.html

40

Wilkins W. J. Hindu mythology. Second edition. New Delhi, 1983. P. 57.

41

Семенцов В. С. Проблемы интерпретации брахманической прозы. М., 1981. С. 8.

42

Шохин В. К. Индийская философия. Шраманский период. СПб., 2007. С. 48.

43

Тэннэхилл Р. Секс в истории. М., 1995. С. 186.

44

Бонгард-Левин Г. М., Ильин Г. Ф. Древняя Индия. М., 1969. С. 198.

45

Бонгард-Левин Г. М., Ильин Г. Ф. Древняя Индия. М., 1969. С. 199.

46

Шохин В. К. Первые философы Индии. М., 1997. С. 14.

47

Армстронг К. Будда. М., 2008. С. 50.

48

Бэшем А. Цивилизация Древней Индии. Екатеринбург, 2007. С. 205.

49

Бэшем А. Цивилизация Древней Индии. Екатеринбург, 2007. С. 220.

50

Косамби Д. Культура и цивилизация Древней Индии. М., 1968. С. 106.

51

Бэшем А. Цивилизация Древней Индии. Екатеринбург, 2007. С. 205.

52

Шохин В. К. Веды. В кн.: Индийская философия. Энциклопедия. М., 2009. С. 263.

53

Рыбаков Р. Индуизм: Космическая Дхарма // Наука и религия. 1997. № 6. С. 3–4.

54

Рыбаков Р. Индуизм: Космическая Дхарма // Наука и религия. 1997. № 6. С. 4.

55

Рыбаков Р. Индуизм: Космическая Дхарма // Наука и религия. 1997. № 6. С. 5.

56

Зегерс М. Термины буддизма. СПб., 2000. С. 50.

57

Бэшем А. Цивилизация Древней Индии. Екатеринбург, 2007. С. 221.

58

Кожевников В. А. Буддизм в сравнении с христианством. Т.1. Пг., 1916. С. 190.

59

Бэшем А. Цивилизация Древней Индии. Екатеринбург. 2007. С. 221.

60

Гумилев Н. С. Слово. Полн. собр. соч. В 10 т. Т. 4. М., 2001. С. 67.

61

Блок Р. Предисловие к французскому изданию. В кн.: Бэшем А. Цивилизация Древней Индии. Екатеринбург, 2007. С. 6.

62

Seth K. N., Chaturvedi B. K. Gods and goddesses of India. New Delhi, 2012. P. 173–175.

63

Dowson J. Hindu mythology and religion. New Delhi, 1984. P. 287.

64

Далджит. Богиня Ади Шакти — первая женская энергия. В кн.: Боги и смертные. М., 2009. С. 158–160.

65

Миллер Г. Замри, как колибри. СПб., 2015. С. 94.

66

http://www.advayta.org/binaries/file/news/f_545.pdf

67

Рис-Дэвидс Т. Буддизм. СПб., 1899.

68

Сутта-нипата. Сборник бесед и поучений / Пер. с пали на англ. яз. д-ра Фаусбелля; пер. с англ. Н. И. Герасимовой. М., 2014. С. 242.

69

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 11.

70

Андросов В. П. Индо-тибетский буддизм. Энциклопедический словарь. М., 2011. С. 93.

71

http://vbuddhisme.ru/wiki/Сарвастивада.

72

http://dhama.ru/lib/authors/gunsky/mahakassapa.Html

73

http://www.berzinarchives/approachingbuddhism_/teachers/lineage_masters/life_buddha_pali_canon.Html.

74

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 442.

75

Томас Э. Будда. История и легенды. М., 2003. С. 18.

76

Андросов В. П. Хронология. В кн.: Индо-тибетский буддизм. Энциклопедический словарь. М., 2011. С. 398.

77

http://RoyalLib.com/book/torchinov_vvedenie_v_buddologiyu_kurs_letsiy.html

78

Ольденберг Г. Будда. Его жизнь, учение и община. М., 1898. С.79–80.

79

Гой-лоцава Шоннупэл. Синяя летопись. Deb-ther sNgon-po. История буддизма в Тибете VI–XV вв. / Пер. с тибет. Ю. Н. Рериха; пер. с англ. О. В. Альбедиля, Е. Ю. Харьковой. СПб., 2001. С. 27–28.

80

Гой-лоцава Шоннупэл. Синяя летопись. Deb-ther sNgon-po. История буддизма в Тибете VI–XV вв. / Пер. с тибет. Ю. Н. Рериха; пер. с англ. О. В. Альбедиля, Е. Ю. Харьковой. СПб., 2001. С. 27.

81

Гой-лоцава Шоннупэл. Синяя летопись. Deb-ther sNgon-po. История буддизма в Тибете VI–XV вв. / Пер. с тибет. Ю. Н. Рериха; пер. с англ. О. В. Альбедиля, Е. Ю. Харьковой. СПб., 2001. С. 27.

82

Гой-лоцава Шоннупэл. Синяя летопись. Deb-ther sNgon-po. История буддизма в Тибете VI–XV вв. / Пер. с тибет. Ю. Н. Рериха; пер. с англ. О. В. Альбедиля, Е. Ю. Харьковой. СПб., 2001. С. 27.

83

Гой-лоцава Шоннупэл. Синяя летопись. Deb-ther sNgon-po. История буддизма в Тибете VI–XV вв. / Пер. с тибет. Ю. Н. Рериха; пер. с англ. О. В. Альбедиля, Е. Ю. Харьковой. СПб., 2001. С. 27.

84

Гой-лоцава Шоннупэл. Синяя летопись. Deb-ther sNgon-po. История буддизма в Тибете VI–XV вв. / Пер. с тибет. Ю. Н. Рериха; пер. с англ. О. В. Альбедиля, Е. Ю. Харьковой. СПб., 2001. С. 28.

85

Гой-лоцава Шоннупэл. Синяя летопись. Deb-ther sNgon-po. История буддизма в Тибете VI–XV вв. / Пер. с тибет. Ю. Н. Рериха; пер. с англ. О. В. Альбедиля, Е. Ю. Харьковой. СПб., 2001. С. 28.

86

Клеман О. Вопросы о человеке // Беседа. Религиозно-философский журнал. № 8. Л.-Париж, 1990. С. 19.

87

Серебряный С. Д. Многозначное откровение «Бхагавад-гиты». В кн.: Древо индуизма. М., 1999. С. 154.

88

Бунин И. Гегель, фрак, метель. М., 2014. С. 64.

89

Джатаки. Из первой книги «Джатак» (пер. с пали Б. А. Захарьина). М., 1979. С. 237–238.

90

Джатаки. Из первой книги «Джатак» (пер. с пали Б. А. Захарьина). М., 1979. С. 239.

91

Padel F. Sacrificing people. Invasions of a Tribal Landscape. New Delhi, 2011.

92

Джатаки. М., 1979. С. 237–245.

93

Миллер Г. Замри, как колибри. СПб., 2015. С. 114–115.

94

http://www.gumer.info/bogoslov_Buks/Relig/rel_trad/34.php

95

Андросов В. П. Индо-тибетский буддизм. Энциклопедический словарь // Шуньята. М., 2011. С. 391.

96

Андросов В. П. Индо-тибетский буддизм. Энциклопедический словарь // Шуньята. М., 2011. С. 391.

97

http://nperov.ru/schaste/siddxartxa-gautama-budda-kak-klinicheskij-sluchaj-depressii/.

98

Миллер Г. Замри, как колибри. СПб., 2015. С. 87.

99

https://tvtrain.ru//teleshow/medvedev/reformation-421182/

100

Эдель К. Как появилась Библия. Калининград, 1991. С. 37.

101

Бах А. История немецкого языка. М., 1956. С. 169.

102

Эдель К. Как появилась Библия. Калининград, 1991. С. 37–38.

103

The London Gazette. 1887, 15, February.

104

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. P. 102.

105

Лурье С. В. Российская и Британская империи: культурологический подход // Общественные науки и современность. М., 1996. № 4. С. 74.

106

Лурье С. В. Российская и Британская империи: культурологический подход // Общественные науки и современность. М., 1996. № 4. С. 74.

107

Лурье С. В. Российская и Британская империи: культурологический подход // Общественные науки и современность. М., 1996. № 4. С. 74.

108

Лурье С. В. Российская и Британская империи: культурологический подход // Общественные науки и современность. М., 1996. № 4. С. 75.

109

Wright L. B. Religion and Empire. New York, 1968. P. 57.

110

Мейер-Стабли Б. Повседневная жизнь Букингемского дворца при Елизавете II. М., 2007. С. 115.

111

Фридрих И. История письма / Пер. с нем. М., 1979. С. 154.

112

Фридрих И. История письма / Пер. с нем. М., 1979. С. 154.

113

Imam Abu. Sir Alexander Cunningham (1814–1893): The First Phase of Indian archaeology. In: Journal of Royal Society of Great Britain and Ireland. No. 3/4. Oct. 1963. P. 195.

114

Барахоева А. А. Атрибуция перильной скульптуры первого буддийского храма Махабодхи в Индии // Известия Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена. Вып. 130. 2011. С. 287.

115

Imam Abu. Sir Alexander Cunningem (1814–1893): The First Phase of Indian аrchaeology. In: Journal of Royal Society of Great Britain and Ireland. No. 3/4. Oct. 1963. P. 196, 199.

116

Imam Abu. Sir Alexander Cunningem (1814–1893): The First Phase of Indian аrchaeology. In: Journal of Royal Society of Great Britain and Ireland. No. 3/4. Oct. 1963. P. 199.

117

Самозванцева Н. В. Индия и окружающий мир в записках китайского паломника Фа Сяня. В кн.: История и культура Древней Индии: тексты// № 89. Сост. А. А. Вигасин. М., 1990.

118

Мейер-Стабли Б. Повседневная жизнь Букингемского дворца при Елизавете II. М., 2007. С. 116.

119

Столяров А. А. Археологическое управление Индии: история и современность // Россия и Восток: Взаимодействие стран и народов. Труды X Всероссийского съезда востоковедов, посвященного 125-летию со дня рождения выдающегося востоковеда Ахмет-Заки Валиди Тогана. Кн. I. Уфа, 2015. С. 49.

120

Zolfagharifard E. Can you crack the Indus Code? // Daily mail. 2015. 22 October.

121

Стайн Г. Автобиография каждого. М., 2014. С. 113.

122

Столяров А. А. Археологическое управление Индии: история и современность // Россия и Восток: Взаимодействие стран и народов. Труды X Всероссийского съезда востоковедов, посвященного 125-летию со дня рождения выдающегося востоковеда Ахмет-Заки Валиди Тогана. Кн. I. Уфа, 2015. С. 49.

123

Элиаде М. История веры и религиозных идей. От Гаутамы Будды до триумфа христианства. М., 2014. С. 63.

124

Миллер Г. Дети земли. В кн.: Замри, как колибри. СПб., 2015. С. 90.

125

Поло М. Книга Марко Поло. М., 1956. С. 192–193.

126

Knox R. An Historical Relation of the Island Ceylon, in the East-Indies: together, with an Account of the Detaining in Captivity the Author and divers other Englishmen now Living there, and of the Author,s Miraculous Escape. London, 1660.

127

The Mahavamsa. The Great Chronicle of Lanka from 6th Century BC to 4th Century AD. Translated from Pali by Wilhelm Geiger. Web version by Rhajiv Ratnatunga. Pitsburgh, PA, August 2002.

128

Томас Э. Будда. История и легенды. М., 2003. С. 12–13.

129

Более подробно см.: Шапошникова Л. В. Жизнь и смерть Чома де Кереша // Мир Огненный. 1997. № 1 (12).

130

Томас Э. Будда. История и легенды. М., 2003. С 12–13.

131

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 16.

132

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 17.

133

Буддизм. Словарь. М., 1992. С. 119.

134

Топоров В. Н. Дхаммапада и буддийская литература // Дхаммапада. М., 1960. С. 28.

135

Томас Э. Будда. История и легенды. М., 2003. С. 13.

136

Кузнецов Б. И. Ранний буддизм и философия индуизма по ранним источникам. С. 19.

137

Кузнецов Б. И. Ранний буддизм и философия индуизма по ранним источникам. С. 19.

138

Рис-Дэвидс Т. Буддизм / Пер. с англ. О. П. Семеновой. СПб., 1899.

139

Томас Э. Будда. История и легенды. М., 2003. С. 15.

140

Топоров В. Н. Дхаммапада и буддийская литература // Дхаммапада. М., 1960. С. 12.

141

Немировский А. И. Мифы древности. Индия. М., 2001. С. 10–11.

142

Шохин В. К. Брахман. В кн.: Индийская философия. Энциклопедия. М., 2009. С. 156.

143

http://www.bharatiya.ru/india/zakonmanu.html

144

http://www.bharatiya.ru/india/zakonmanu.html

145

См.: Бэшем А. Цивилизация Древней Индии. Екатеринбург, 2007. С. 140–143.

146

Кожевников В. А. Буддизм в сравнении с христианством. Т. I. Пг., 1916. С. 15–16.

147

Томас Э. Будда. История и легенды. М., 2003. С. 306–310.

148

Кузнецов Б. И. Ранний буддизм и философия индуизма по тибетским источникам. СПб., 2002. С. 87–88.

149

Seth K. N., Chaturvedi B. K. Gods and goddesses of India. New Delhi, 2012. P. 32–33.

150

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 18.

151

Цит. по: Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 34–35.

152

Томас Э. Будда. История и легенды. М., 2003. С. 36–40.

153

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 33.

154

Руденко Е. И. Центральноазиатские Саки и индийские Шаки. В кн.: Фундаментальные и инновационные проблемы востоковедного образования и науки. Алматы, 2009. С. 435–441.

155

Рис-Дэвидс Т. Буддизм. СПб., 1899. С. 47.

156

Рис-Дэвидс Т. Буддизм. СПб., 1899. С. 47.

157

Дзюнсей Т. Территория бессмертия. Львов, 2014. С. 72–73.

158

Цит. по: Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 31.

159

Бэшем А. Чудо, которым была Индия. 2-е изд. М., 2000. С. 54.

160

https://www.e-reading.by/bookreader.php/1013662/Zakony_Manu.html

161

Шохин В. К. Индийская философия. Шраманский период. СПб., 2007. С. 48.

162

Шохин В. К. Индийская философия. Шраманский период. СПб., 2007. С. 53.

163

Шохин В. К. Индийская философия. Шраманский период. СПб., 2007. С. 48.

164

Канаева Н. А. Формальные аспекты индийской логики. В кн.: Познание запредельного. Пятые Торчиновские чтения. СПб., 2009. С. 168.

165

Шохин В. К. Первые философы Индии. М., 1997. С. 35.

166

Лысенко В. Аскетизм в Индии: его принципы и основные формы // Религиоведение. 2004. № 1. С. 122.

167

Шохин В. К. Индийская философия. Шраманский период. СПб., 2007. С. 61.

168

Лермонтов М. Ю. Смерть поэта. Собр. соч. В 4 т., испр. и доп. Т. I. Л., 1979. С. 374.

169

Шохин В. К., Степанянц М. Т. Индийская философия в исторической ретроспективе. В кн.: Индийская философия. Энциклопедия. М., 2009. С. 15.

170

Лысенко В. Г. Новая философская энциклопедия. В 4 т. Т. I. М., 2010. С. 55–56.

171

Шохин В. К., Степанянц М. Т. Индийская философия в исторической ретроспективе. В кн.: Индийская философия. Энциклопедия. М., 2009. С. 15.

172

Лысенко В. Г. Аскетизм. В кн.: Индийская философия. Энциклопедия. М., 2009. С. 109.

173

Блок Р. Предисловие к французскому изданию. В кн.: Бэшем А. Цивилизация Древней Индии. Екатеринбург, 2007. С. 7.

174

Шохин В. К. Санджая Белаттхипутта. В кн.: Индийская философия. Энциклопедия. М., 2009. С. 698–700.

175

Ригведа. Мандалы IX–X. М., 1999. С. 292–293.

176

Шохин В. К. Индийская философия. Шраманский период. СПб., 2007. С. 61.

177

Шохин В. К. Первые философы Индии. М., 1997. С. 51.

178

Мандельштам О. Полн. собр. соч. В 3 т. Т. I. М., 2009. С. 270.

179

http://dhamma.ru/canon/dn/digha.htm

180

Цит. по: Шохин В. К. Первые философы Индии. Учебное пособие для университетов и вузов. М., 1997. С. 83.

181

Чаттопадхъяя Д. Локаята Даршана. История индийского материализма. М., 1961. С. 2.

182

См.: Лысенко В. Г. Аскетизм // Индийская философия. Энциклопедия. М., 2009. С. 109.

183

Лысенко В. Аскетизм в Индии: его принципы и основные формы //Религиоведение. 2004. № 1. С. 122.

184

Бачинин В. А., Сандулов Ю. А. История западной социологии: Учебник. СПб., 2002. С. 265.

185

https://bookmate.com/reader/gJKqno1b.

186

Рис-Дэвидс Т. Буддизм. СПб., 1899. С. 5.

187

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 372.

188

Гомер. Одиссея / Пер. В. А. Жуковского. М., 2002. С. 121.

189

См.: Гомер. Илиада. М.-Л., 1949. С. 8.

190

Чанышев А. Н. Судьба души в загробном мире. Рукопись.

191

Кассюто Ф., Порхомовский В. Я. Поэзия и философия в Ветхом Завете. Книга Иова, глава «’otyot teluyot» // Философский и поэтический дискурсы: история взаимодействия и современное состояние. М.: Культурная революция, 2015. С. 24.

192

Ашвагхоша. Жизнь Будды. Калидаса. Драмы. М., 1990. С. 42.

193

http://RoyalLib.com/book/berzin_aleksandr/gizn_buddi_shakyamuni.html

194

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. C. 228.

195

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. Р. 6.

196

Томас Э. Будда. История и легенды. М., 2003. С. 61.

197

Калидаса. Избранное. Драмы и поэмы. М., 1974. С. 315.

198

Кассюто Ф., Порхомовский В. Я. Библия короля Иакова: о стратегии перевода в диахронической перспективе. В кн.: Библия короля Иакова: 1611–2011. Культурное и языковое наследие. М., 2013. С. 141.

199

Цит. по: Nakamura H. Gоtama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 54–56.

200

Nakamura H. Gоtama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 58.

201

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. P. 7–8.

202

Томас Э. Будда. История и легенды. М., 2003. С. 83.

203

Маяковский В. Разговор с фининспектором о поэзии. Полн. собр. соч. Т. 7. М., 1957. С. 121.

204

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. P. 22.

205

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. P. 22.

206

Цит. по: Кожевников В. А. Буддизм в сравнении с христианством. Т. I. Пг., 1916. С. 359.

207

Цит. по: Кожевников В. А. Буддизм в сравнении с христианством. Т. I. Пг., 1916. С. 360.

208

Цит. по: Кожевников В. А. Буддизм в сравнении с христианством. Т. I. Пг., 1916. С. 357.

209

Цит. по: Кожевников В. А. Буддизм в сравнении с христианством. Т. I. Пг., 1916. С. 358.

210

Цит. по: Кожевников В. А. Буддизм в сравнении с христианством. Т. I. Пг., 1916. С. 358.

211

Цит. по: Кожевников В. А. Буддизм в сравнении с христианством. Т. I. Пг., 1916. С. 359.

212

Цит. по: Кожевников В. А. Буддизм в сравнении с христианством. Т. I. Пг., 1916. С. 365.

213

http://RoyalLib.com/book/torchinov_vvedenie_v_buddologiyu_kurs_letsiy.html

214

Цит. по: Ольденберг Г. Будда. Его жизнь, учение и община. М., 1898. С. 102.

215

Цит. по: Ольденберг Г. Будда. Его жизнь, учение и община. М., 1898. С. 102.

216

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 54.

217

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. P. 18.

218

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. P. 18.

219

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. Р. 14.

220

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. Р. 21.

221

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. Р. 19.

222

https://www.ria.com/ekonomichna_istoriya_p_m_leonenko_p_i_yukhymenko-68862229.html

223

https://www.ria.com/ekonomichna_istoriya_p_m_leonenko_p_i_yukhymenko-68862229.html

224

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. P. 20.

225

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. Р. 21.

226

https://www.ria.com/ekonomichna_istoriya_p_m_leonenko_p_i_yukhymenko-68862229.html

227

https://www.ria.com/ekonomichna_istoriya_p_m_leonenko_p_i_yukhymenko-68862229.html

228

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. P. 14.

229

Армстронг К. Будда. М., 2008. С. 46–47.

230

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. P. 17.

231

Цит. по: Ольденберг Г. Будда. Его жизнь, учение и община. М., 1898. С. 110.

232

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 101.

233

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 100.

234

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. I. М., 2007. С. 36–37.

235

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. I. М., 2007. С. 38.

236

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. I. М., 2007. С. 38.

237

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. I. М., 2007. С. 40.

238

Армстронг К. Будда. М., 2008. С. 51–52.

239

http://civiceducation.ru/library/materials/open/28165

240

http://RoyalLib.com/book/torchinov_vvedenie_v_buddologiyu_kurs_letsiy.html

241

http://RoyalLib.com/book/torchinov_vvedenie_v_buddologiyu_kurs_letsiy.html

242

Миллер Г. Время убийц. СПб., 2005. С. 128.

243

Ильин В. Н. Война с красотой и власть тьмы //Беседа. Л.-Париж, 1984. С. 117.

244

http://RoyalLib.com/book/torchinov_vvedenie_v_buddologiyu_kurs_letsiy.html

245

Кузнецов Б. И. Ранний буддизм и философия индуизма по тибетским источникам. СПб., 2002. С. 58.

246

Цит. по: Кузнецов Б. И. Ранний буддизм и философия индуизма по тибетским источникам. СПб., 2002. С. 60–61.

247

https://www.BerzinArchives.com

248

Цит. по: Кузнецов Б. И. Ранний буддизм и философия индуизма по тибетским источникам. СПб., 2002. С. 32.

249

Цит. по: Кузнецов Б. И. Ранний буддизм и философия индуизма по тибетским источникам. СПб., 2002. С. 32.

250

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. P. 46.

251

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. I. М., 2007. С. 71.

252

Пишель Р. Будда, его жизнь и учение. М., 1911. С. 29.

253

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 117.

254

Армстронг К. Будда. М., 2008. С. 47.

255

Армстронг К. Будда. М., 2008. С. 62–65.

256

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 117.

257

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. 1. М., 2007. С. 129–130.

258

Армстронг К. Будда. М., 2008. С. 173.

259

Армстронг К. Будда. М., 2008. С. 51.

260

Бэшем А. Чудо, которым была Индия. 2-е изд. М., 2000. С. 55.

261

Thapar R. Early India. From origins to AD 1300. New Delhi. 2002. P.152–153.

262

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 118.

263

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 118.

264

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 121.

265

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 121.

266

Ольденберг Г. Будда. Его жизнь, учение и община. М., 1898. С. 114–115.

267

Цит. по: Кузнецов Б. И. Ранний буддизм и философия индуизма по тибетским источникам. СПб., 2002. С. 31.

268

Бэшем А. Чудо, которым была Индия. 2-е изд. М., 2000. С. 55.

269

Шохин В. К. Первые философы Индии. М., 1997. С. 92.

270

Шохин В. К. Первые философы Индии. М., 1997. С. 100.

271

Буланже П. А. Будда. Конфуций. Жизнь и учение. М., 1995. С. 12–13.

272

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 74.

273

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. P. 48.

274

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 74.

275

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. I. М. 2007. С. 58–59.

276

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. I. М. 2007. С. 58.

277

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 129.

278

Шохин В. К. Первые философы Индии. М., 1997. С. 101.

279

Шохин В. К. Первые философы Индии. М., 1997. С. 92.

280

Шохин В. К. Первые философы Индии. М., 1997. С. 100.

281

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 81.

282

Nakamura H. Gotama Buddha. A Вiography Вased on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 130.

283

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. I. М., 2007. С. 63–64.

284

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 81.

285

http://www.theravada.ru/Teaching/Canon/Suttanta/majjhima.htm.

286

Рокотова Н. Основы буддизма. Новосибирск, 2010. С. 29.

287

Анненков Ю. (Б. Темирязев). Повесть о пустяках. СПб., 2001. С. 304.

288

Никитенко А. В. Дневник. Т. II. М., 1955. С. 445.

289

Армстронг К. Будда. М., 2008. С. 60.

290

Островская-младшая Е. А. Тибетский буддизм. СПб., 2002. С.11.

291

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 3.

292

Рерих Ю. Н. Введение. В кн.: Гой-лоцава Шоннупэл. Синяя летопись. Deb-ther sNgon-po. История буддизма в Тибете VI–XV вв. /Пер. с тибет. Ю. Н. Рериха/ Пер. с англ. О. В. Альбедиля, Е. Ю. Харьковой. СПб., 2001. С.27–28.

293

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 20–21.

294

https://misstits.co/dalaj-lama-edinstvennoe-prednaznachenie-cheloveka-byt-schastlivym/

295

Слова Будды. М., 2012. С. 43.

296

Слова Будды. М., 2012. С. 43.

297

Слова Будды. М., 2012. С. 45.

298

Слова Будды. М., 2012. С. 43.

299

Слова Будды. М., 2012. С. 44–45.

300

Слова Будды. М., 2012. С. 46.

301

Слова Будды. М., 2012. С. 48.

302

Слова Будды. М., 2012. С. 52.

303

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. I. М., 2007. С. 66.

304

Слова Будды. М., 2012. С. 50–51.

305

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 84.

306

Пастернак Б. Соч. Т. 2. Жизнь. СПб., 2010. С. 619.

307

Миллер Г. Замри, как колибри. СПб., 2015. С. 93.

308

Слова Будды. М., 2012. С. 51.

309

Армстронг К. Будда. М., 2008. С. 90.

310

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. I. М., 2007. С. 66.

311

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. I. М., 2007. С. 67.

312

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 142–144.

313

Цит. по: Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 87.

314

Ольденберг Г. Будда. Его жизнь, учение и община. М., 1898. С. 91.

315

Ольденберг Г. Будда. Его жизнь, учение и община. М., 1898. С. 91.

316

Пишель Р. Будда, его жизнь и учение. М., 1911. С. 35.

317

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 89.

318

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 89.

319

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. I. М., 2007. С. 68.

320

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. I. М., 2007. С. 68.

321

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 90.

322

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 90–91.

323

Лысенко В. Г. Пралая. В кн.: Индийская философия. Энциклопедия. М., 2009. С. 627.

324

Лысенко В. Г. Пралая. В кн.: Индийская философия. Энциклопедия. М., 2009. С. 627.

325

Слова Будды. М., 2012. С. 54.

326

Лысенко В. Г. Будда Шакьямуни. В кн.: Индийская философия. Энциклопедия. М., 2009. С. 166.

327

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 88.

328

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 88.

329

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 89.

330

http://www.theravada.su/node/124

331

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 92.

332

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 92.

333

Улиг Г. Будда. Ростов н/Д., 1998. С. 77.

334

Ольденберг Г. Будда. Его жизнь, учение и община. М., 1898. С. 122.

335

Тютчев Ф. И. Соч. В 2 т. Т. 2. Silentium. М., 1980. С. 63.

336

Ольденберг Г. Будда. Его жизнь, учение и община. М., 1898. С. 122.

337

Ольденберг Г. Будда. Его жизнь, учение и община. М., 1898. С. 119.

338

Цит. по: Свааб Д. Мы — это наш мозг. От матки до Альцгеймера. СПб., 2014. С. 26.

339

Радищев А. Н. Путешествие из Петербурга в Москву. Л., 1984. С. 3.

340

Цит. по: Улиг Г. Будда. Ростов н/Д., 1998. С. 4.

341

http://magazines.russ.ru/novyimi/1995/5/vernads-pr.html

342

http://magazines.russ.ru/novyimi/1995/5/vernads-pr.html

343

Осоргин М. Письма о незначительном. В кн.: Русский Париж. М., 1998. С. 351.

344

Осоргин М. Письма о незначительном. В кн.: Русский Париж. М., 1998. С. 350.

345

http://magazines.russ.ru/novyimi/1995/5/vernads-pr.html

346

Путешествие из Элисты в Москву. Беседа с В. Г. Лысенко // Хора. Журнал современной зарубежной философии и философской компративистики. Курск, 2010. № 1/2 (11/12). С. 137.

347

Бердяев Н. Миросозерцание Достоевского. Paris, 1968. С. 156.

348

Улиг Г. Будда. Ростов н/Д., 1998. С. 70.

349

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 105.

350

Ольденберг Г. Будда. Его жизнь, учение и община. М., 1898. С. 120.

351

Провозвестие Будды / Сост. П. Карус / Пер. с англ. М., 2014. С. 51–52.

352

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 112.

353

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. 1. М., 2007. С. 91.

354

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 114–116.

355

Слова Будды. М., 2012. С. 55.

356

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование священных текстов. М., 2001. С. 118.

357

Армстронг К. Будда. М., 2008. С. 121.

358

Армстронг К. Будда. М., 2008. С. 121.

359

Улиг Г. Будда. Ростов н/Д., 1998. С. 93.

360

Улиг Г. Будда. Ростов н/Д., 1998. С. 93.

361

Провозвестие Будды / Сост. П. Карус / Пер. с англ. М., 2014. С. 62.

362

Улиг Г. Будда. Ростов н/Д., 1998. С. 111.

363

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. P. 71.

364

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. P. 71.

365

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. P. 72.

366

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. 1. М., 2007. С. 100.

367

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. 1. М., 2007. С. 100.

368

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 120.

369

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 120–121.

370

Кожевников В. А. Буддизм в сравнении с христианством. Т. I. Пг.,1916. С. 372.

371

Улиг Г. Будда. Ростов н/Д., 1998. С. 118.

372

Армстронг К. Будда. М., 2008. С. 143.

373

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 292–293.

374

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. 1. М., 2007. С. 105.

375

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. 1. М., 2007. С. 105.

376

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. 1. М., 2007. С. 105.

377

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. 1. М., 2007. С. 106.

378

Армстронг К. Будда. М., 2008. С. 144.

379

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. 1. М., 2007. С. 111.

380

http://www.theravada.ru/Teaching/Canon/Suttanta/Texts/an8-64-gaysisa-sutta-sv.htm

381

Пятигорский А. П. Введение в изучение буддийской философии. М., 2007. С. 30.

382

Армстронг К. Будда. М., 2008. С. 145.

383

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. Р. 89–98.

384

http://www.rulit.me/books/zhizn-buddy-shakyamuni-read-173852-1/html

385

Теро Н., Геккер Г. Великие ученики Будды. М., 2016. С. 50.

386

Армстронг К. Будда. М., 2008. С. 149.

387

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. 1. М., 2007. С. 118.

388

Ошо. Будда, его жизнь и учение. М., 2004. С. 48.

389

Теро Н., Геккер Г. Великие ученики Будды. М., 2016. С. 190.

390

Теро Н., Геккер Г. Великие ученики Будды. М., 2016. С. 191.

391

Теро Н., Геккер Г. Великие ученики Будды. М., 2016. С. 224.

392

Теро Н., Геккер Г. Великие ученики Будды. М., 2016. С. 226.

393

Улиг Г. Будда. Ростов н/Д., 1998. С. 122.

394

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. Р. 99.

395

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. P. 99–100.

396

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. P. 100.

397

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 122.

398

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 122–123.

399

Лысенко В. Г. Ранняя буддийская философия. М., 1994. С. 126.

400

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. P. 102.

401

Schumann H. W. The Historical Buddha. The Times, Life and Teaching of the Founder of Buddhism. Delhi, 2004. P. 102.

402

http://www.oum.Ru/literature/buddhizm/sutra-o-cvetre-lotosa-oglavlenie/

403

Теро Н., Геккер Г. Великие ученики Будды. М., 2016. С. 591.

404

Теро Н., Геккер Г. Великие ученики Будды. М., 2016. С. 592–597.

405

Теро Н., Геккер Г. Великие ученики Будды. М., 2016. С. 562.

406

Хижняк О. С. Шесть миров сансары. (По экспозициям, выставкам, фондам Государственного музея истории религии.) В кн.: Аватара. М., 1996. С. 164–171.

407

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 434–435.

408

Шохин В. К. Индийская философия. Шраманский период. СПб., 2007. С. 94.

409

Гессе Г. Сиддхарта. Нарцисс и Гольмунд. Киев, 1993. С. 128.

410

Томас Э. Будда. История и легенды. М., 2003. С. 6.

411

Тютчев Ф. И. Соч. В 2 т. Т.2. Silentium. М., 1980. С. 63.

412

Андросов В. П. Индо-тибетский буддизм. Энциклопедический словарь. М., 2011. С. 285.

413

Игнатович А. Н. Буддизм в Японии. М., 1987; Буддийский взгляд на мир. СПб., 1994; Категории буддийской культуры. СПб., 2000; Буддизм и литература. М., 2003.

414

Томас Э. Будда. История и легенды. М., 2003. С. 43–48.

415

Томас Э. Будда. История и легенды. М., 2003. С. 18.

416

Пер. с пали А. Я. Сыркина.

417

Цит. по: Слова Будды. М., 2012. С. 18.

418

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 36. М., 1964. С. 488.

419

Топоров В. Н. Дхаммапада и буддийская литература. В кн.: Дхаммапада. М., 1960. С. 5.

420

Андросов В. П. Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов. М., 2001. С. 460.

421

Армстронг К. Будда. М., 2008. С. 190.

422

Тик Нат Хан. Прежний путь, белые облака. Т. 2. М., 2007. С. 168.

423

Nakamura H. Gotama Buddha. A Biography Based on the Most Reliable Texts. Second printing. Vol. I. Tokyo, 2002. P. 383.

Content

Александр Сенкевич
БУДДА
Издание второе, исправленное

Дыхание Будды (вместо предисловия)

Часть первая. Предыстория

Глава первая. Сиддхартха Гаутама Шакьямуни Будда и его освобождение из древних хронологических застенков

Глава вторая. Жизнь в системе координат ведийской мудрости

Глава третья. У каждого вымысла есть свое начало и конец

Глава четвертая. О том, что окончательная смерть — апофеоз жизни, а мысль действеннее меча

Глава пятая. О первопроходцах, шагнувших в прошлое Индии и подтвердивших историческую правду

Глава шестая. Будда и его учение в первоначальных пересказах и открытиях европейцев

Глава седьмая. Корзины, заполненные доверху неоскудевающей мудростью

Глава восьмая. Табель о рангах — открытие ведийской эпохи

Глава девятая. Слухами земля полнится

Глава десятая. В преддверии ожидаемых перемен, или Через «дискуссионные клубы» к новым верованиям

Глава одиннадцатая. Глас народа — глас божий

Глава двенадцатая. Об осевом времени и еще о том, что в Греции все есть

Часть вторая. Истоки

Глава первая. На свете все найдешь, кроме отца и матери

Глава вторая. Детство, юность Гаутамы Будды и его малая родина

Глава третья. Священный союз, прививающий дикарям добродетель

Глава четвертая. Слабая память поколений укрепляет легенды

Глава пятая. Уход

Глава шестая. На равных говорить с царем и нищим

Глава седьмая. В обучении у Арады Каламы и Удраки Рамапутры

Глава восьмая. В нескончаемых метаморфозах жизни — смерти — жизни

Часть третья. Жизнь наперегонки с вечностью

Глава первая. Кто голоден, тот и холоден

Глава вторая. Накануне Просветления

Глава третья. Просветление

Глава четвертая. Взятие неприступной крепости — мозга человека и пути эволюции духа

Глава пятая. Первая проповедь в Оленьем парке и основание общины

Глава шестая. Община Гаутамы Будды на подъеме

Глава седьмая. Плох мир огня с водой

Глава восьмая. В воде встречаются и лотосы, и крокодилы

Глава девятая. По эту сторону земного мира и бренности

Глава десятая. Община Будды и остальные монашествующие

Глава одиннадцатая. Что переварили учителя, тем питаются ученики

Глава двенадцатая. Мистерия, или Литургическая драма

Основные даты жизни Гаутамы Шакьямуни Будды

Краткая библиография

Над книгой работали

Примечания редакции

Примечания