Б. Григорьев

Шпион смерти

Григорьев Борис Николаевич — писатель, переводчик, сотрудник Главного управления КГБ, затем СВР РФ. Рядовой сотрудник резидентур в Дании, Швеции, руководитель резидентуры в Шпицбергене. Владеет немецким, английским, шведским, норвежским и датским языками. Автор остросюжетных книг «Перебежчик», «Иуда из Ясенева», «Шпион жизни».

Пояснение к заголовку

Сунь-цзы, то ли мудрый философ, то ли глава тайной службы древнего Китая, говорил:

Знание наперед нельзя получить ни путем умозаключений по сходству, ни путем всяких вычислений. Знание о положении противника можно получить только от людей.

Такие знания могут добыть только шпионы, добавлял он, и делил их на местных, внутренних, обратных, шпионов смерти и шпионов жизни. Шпионы местный и внутренний находятся в собственной стране проживания, они отличаются друг от друга только тем, что первый из них — чистый абориген, а второй — иностранец. Обратный шпион — это шпион-двойник, он засылается в стан врага под видом доброжелателя или становится таковым под воздействием врага. Шпион смерти — это тот агент, который будет неминуемо убит при выполнении своего задания.

Шпионы жизни — это, согласно Сунь-цзы, те, кто возвращаются с донесением. Больше всего под это определение подходят разведчики-нелегалы. Они засылаются в разведываемые страны как шпионы жизни, но обстоятельства зачастую складываются для них самым неблагоприятным образом, и они становятся шпионами смерти.

Но бывает и наоборот.

Автор

Пролог

Чужие в городе

Слоняться по прекрасному Парижу в банальном качестве туриста — это не только глупость, это преступление.

М. Бражелонов

Заходящее солнце медной вспышкой на мгновение озарило серые, обрамленные в холодную сталь окна высотного здания, но скоро его слабые лучи стали один за другим, снизу вверх, гаснуть, как будто по стене размашисто прошелся гигантский старательный ластик-невидимка, оставивший после себя одни мертвые темно-свинцовые глазницы.

Над городом сразу стали опускаться сумерки.

В сквере повеяло сыростью, чувствовалось близкое дыхание остывшего моря. Он приподнял воротник плаща и зябко поежился. Часы на ратуше справа глухо пробили четверть девятого. Где-то сзади призывно зазвенел трамвай, по прилегающим улицам нескончаемым потоком двигались автомобили, со всех сторон слышалось мерное шуршание шин да изредка доносился сдержанный скрежет тормозов. Рабочий день уже давно кончился, но люди со своими хлопотами все еще беспрестанно сновали по городу.

Наконец сквер, в который он забрел отдохнуть после длинного и утомительного дня, стал быстро, словно по команде, пустеть. Первыми поднялись со скамеек чистенькие, ухоженные и как-то благопристойно упакованные старички и старушки. За ними последовали чопорные, полные достоинства няньки, волочившие за собой, как на буксире, сердитых и раскормленных детей, которые до смерти устали от их бесконечных нотаций и назиданий. Последней сквер покинула молодая, отчаянно целующаяся парочка — они так и ушли, не разрывая сомкнувшихся уст и поддерживая друг друга своими телами.

Свежий ветерок ворвался на аллею, заметая под скамейки последние пожухшие листья и, словно ночной сторож перед закрытием парка, напоминая последним посетителям, что пора уходить.

…Он прибыл в эту северную столицу рано утром. Огромный многоэтажный паром, вместивший в свое чрево, кроме людей, автобусы, грузовики и легковые автомобили, доставил его в Свободную гавань точно по расписанию. Он сошел на берег вместе с другими пассажирами, в основном туристами из Америки, без всякого таможенного и пограничного контроля, взял такси и попросил отвезти на Центральный вокзал. Там сдал чемодан в камеру хранения и приобрел билет на вечерний поезд. Впереди оставался целый день, и он решил посвятить его знакомству с городом. Это всегда было для него источником дополнительной энергии: радость открытия неизведанного органично сочеталась со служебной необходимостью, и он никогда не чувствовал при этом каких-либо неудобств.

Но в этом городе он сразу почувствовал себя иначе. Город странным опосредованным образом не принимал его, оставаясь чужим и холодным. Он осознал это не вдруг, но по мере того, как смешавшись с толпой туристов, бродил по залам королевского дворца, а потом блуждал по тесным улочкам Старого города, им все более овладевало ощущение неприкаянности, пустоты и тревоги. Было такое впечатление, что внутри поселился невидимый и коварный хищник, который исподволь, не причиняя физической боли, пожирал внутренности.

Когда он плотно перекусил в итальянской пиццерии «Quatro Staggioni» и потом пришел в этот скверик, чтобы перевести дух и разобраться в своих смутных ощущениях перед дальней дорогой, то окончательно понял, что дело не в городе, а в нем самом. Это открытие насторожило его в большей степени, чем если оно было вызвано посторонними причинами, например обнаружением «хвоста»…

Вот то-то и странно, что с этой точки зрения все было спокойно. В первой стране своего маршрута, естественно, пришлось попотеть, чтобы как следует провериться и убедиться, что местная контрразведка интереса к его персоне не проявляет. Это внушало уверенность и в том, что в следующей стране шансы попасть в поле зрения спецслужб по крайней мере не увеличивались. Так оно и оказалось, и теперь можно было слегка расслабиться.

Но расслабление не наступало.

Ранее ему не приходилось заниматься самокопанием — свои аналитические способности он употреблял большей частью в служебных целях и тратил их на сугубо посторонние обстоятельства и факты, которые формировали его окружение и создавали рабочий микроклимат. Тут все было ясно. Другое дело — внутренний мир. Им заниматься до сих пор было незачем и некогда: полуголодное детство в глухой черноземной деревушке, преждевременные для его возраста заботы о хлебе насущном, «десятилетка» в соседней деревне, в которую он бегал шесть лет подряд, проделывая каждый день по несколько километров в один конец, такие же полуголодные студенческие годы и работа, которая завертела сразу вихрем, не оставляли времени на такую непозволительную роскошь, как самоанализ.

И вот теперь, сидя на скамейке в пустынном сквере чужого города и находясь в самом начале своего пути, он вдруг сталкивается с необходимостью разобраться в самом себе, необходимостью настолько настоятельной, что грозит вытеснить из сознания другие приоритеты, а это никак не вписывалось в его намерения. Сейчас нужно было полностью сосредоточиться на полученном в Москве задании, к выполнению которого надо будет еще приступать, а тут такие дела. Да, все это не ко времени…

Он закрыл глаза и вытянул ноги, чтобы размять окоченевшие члены. Приятная дрема стала незаметно подкрадываться к нему, но усилием тренированной воли он сумел подавить ее и заставить себя думать о деле. Перед глазами встала казенная конспиративная квартира с функционально расставленной мебелью, стол с бутербродами и бутылкой «армянского», куратор Александр Петрович вместе с начальником отдела Виктором Николаевичем, последние напутствия перед дальней дорогой. Сколько таких проводов было в его оперативной биографии, а вот в памяти всплыли почему-то эти, последние.

Запомнились все подробности этой мужской посиделки: необычно проникновенное, отеческое слово, сказанное Михаилом Ивановичем на прощание, крепкое объятие в прихожей, терпкий ядреный запах «Явы» пополам с коньяком, рапорт о переводе с накоплений денег для матери, оставшейся в деревне, и беседа о неожиданной встрече с Наташей, подругой детства и юношества, которая произошла во время последнего его наезда на родину…

Как нелепо все тогда получилось! Каким глупым несмышленышем казался он себе теперь! Зачем он наговорил ей столько резких слов? Жизнь оказалась намного сложней, чем он себе представлял ее по книгам Островского и Фадеева. Если бы он не оттолкнул ее, разобрался, понял и, наконец, простил ее ошибку, может, сейчас не пришлось бы раскаиваться? Понадобились годы, чтобы прийти вот к такому выводу. Ах, этот юношеский максимализм, который облачается в тогу принципиальности!

А может, не все еще потеряно? Ведь тогда, на улице районного центра, где он столкнулся с ней нос к носу, Наташа искренне обрадовалась встрече! Ее глаза и улыбка на усталом лице были почти прежними. Почти… Она теперь свободна, одна воспитывает сынишку, работает инспектором гороно и, вероятно, страшно одинока. А ведь им всего по тридцать пять, все еще можно исправить, вся жизнь еще впереди.

И правда, хватит ошибок! Вот вернется в отпуск и съездит к ней, поговорит обо всем. Ну какой же он дурак, что ничего путного не сказал ей на прощание! Нес какую-то чушь об интересной работе, о хороших друзьях в Москве, а главного так и не сказал. Ну ничего, теперь-то он непременно все спросит и решит. Только когда это будет? Надеяться на отпуск раньше, чем через полгода, нельзя — так сказали ему на проводах начальники. И действительно, что это он размечтался! Надо еще добраться до намеченной страны, выполнить несколько поручений Центра, вернуться назад… За это время Наташа опять замуж выскочит. С какой стати она его будет ждать, если она даже и не знает о его намерениях?

Под скамейкой послышалась какая-то возня, кто-то мягкий и по-домашнему теплый терся о штанину. Он нагнулся, чтобы посмотреть, кто пожаловал к нему в гости, и почувствовал, как что-то шершавое и влажное погладило его по носу.

— Ну-ка вылезай давай на свет божий! Кто это еще тут лижется?

Он нашарил под скамейкой туловище и двумя руками ухватился за него. На свет божий вылезла хитрая лисья мордочка, а затем, упираясь для вида, появилась рыжая дворняжка. Она усиленно завиляла пушистым хвостом, умиленно заглядывая ему в глаза. Взгляд собаки выражал такую гамму чувств — смущение, просьбу, тоску, одиночество и неприкаянность, что у него самого невольно защипало в глазах.

— Ах, дурашка, откуда ты такой взялся? — Он запнулся, потому что поймал себя на мысли, что последнюю фразу произнес по-русски. Ругнув себя за невольное нарушение конспирации, он перешел на «родной» английский — и тут же был ошеломлен новой страстной попыткой собаки достать языком лицо. — Что ты, что ты, малыш, успокойся. Ты потерялся, наверное? А где же ты оставил своего хозяина?

Псу вряд ли были известны русский и английский языки, но он, тем не менее, внимательно прислушивался к голосу незнакомца, наклоняя свою умную мордаху то на один бок, то на другой. Приветливая людская интонация его не обманывала, пес почувствовал в незнакомце родственную душу и опять подпрыгнул, норовя отплатить за внимание лаской.

— Ну хорошо, хорошо, оставайся, я тебя не гоню, не волнуйся. Да ты, наверное, голодный, бедняжка? Что ж тебе дать? — Он пошарил в карманах, но ничего съестного не нашел. — Что же мне с тобой делать? Ага, погоди-ка, пойдем со мной. Да идем, идем, не сомневайся!

Он встал со скамейки, оглянулся по сторонам и пошел на светлое электрическое пятно тротуара. Посреди этого пятна стояла будка торговца с сосисками. Время было позднее, основной потребитель сосисок давно уже прошел, и теперь по улице текла празднично одетая толпа. Разряженные в клубные пиджаки породистые мужчины вели под руки женщин в вечерних туалетах, от которых за версту пахло дорогими французскими духами. Вокруг слышались смех, радостные возбужденные голоса, шум от колес длинных лимузинов, хлопанье дверей.

Продавец, эмигрант из Югославии, собирался уже уходить и закрывать свое заведение, когда обнаружил, что из темноты к нему направляется какой-то человек с собакой.

— Что угодно господину?

Поскольку господин не ответил, он перешел на английский язык и задал вопрос снова:

— Чем могу служить, мистер?

— Мне, то есть не мне… а впрочем, все равно. Дайте, пожалуйста, пару сосисок и булочку.

— С кетчупом или томатным соусом? — механически спросил югослав.

— Ни то, ни другое. Просто две сосиски и булочку, если вас не затруднит.

— Конечно, не затруднит, мистер. Айн момент.

Югослав ловко завернул сосиски в разрезанную пополам булочку и подал их покупателю. Тот нагнулся и исчез под окошком. Любопытный продавец высунулся наружу и глянул вниз: там он увидел, что иностранец сидит на корточках и кормит сосисками собаку.

— Это ваша собака, мистер?

— Нет, то есть да… моя.

— Приблудная?

— Похоже на это.

— Да, и в этой богатой стране есть бедные люди и бездомные собаки, — вздохнул югослав и стал закрывать изнутри окошко будки. — Всего хорошего, мистер. Мне пора домой. О-хо-хо…

— До свидания. Пошли, дружок, обратно.

Ставни закрылись, и югослав стал возиться внутри, сворачивая свою скудную торговлю.

Они вернулись в сквер и устроились на той же скамейке. Пес сидел у него в ногах и преданно смотрел в глаза, как бы пытаясь понять, о чем думает его новый хозяин. А тот, помолчав некоторое время, распахнул полу плаща и пригласил собаку к себе. Та не заставила себя долго упрашивать, прыгнула под бок, свернулась клубочком и умиротворенно закрыла глаза. Он накрыл ее полою плаща:

— Так-то вдвоем будет теплее.

Трудно сказать, сколько времени они просидели так, тесно прижавшись друг к другу и думая каждый о своем.

Он опять вспомнил свое детство, мать, так и не устроившую свою личную жизнь, возвращавшихся на грузовике после работы на колхозном поле таких же горемычных молодых баб, оставшихся без мужиков. Как наяву услышал их протяжную песню о казаке, уехавшем на войну и не вернувшемся с поля боя, увидел себя, идущим по огороду к речке, чтобы смыть прилипшую за трудовой день грязь и усталость. Вот он, сняв одежду, пробует ногой теплую, как парное молоко, воду и в предвкушении приятной прохлады замирает на мгновение, прежде чем нырнуть в речку. В этот момент из-за небольшого перелеска возникала песня. Сначала она звучала совсем слабо, временами пропадала в неглубоких овражках, но потом появлялась снова, набирала силу, подпрыгивала вместе с певцами и прерывалась на ухабах, словно на неловко подвинутом патефоне, постепенно заполняла понадречный просторный луг и вдруг сразу вырывалась на затихшую гладь зазоревавшейся речки, как бы завораживая ее своей печалью.

Как тогда много пели, несмотря на безрадостную и серую жизнь!

А собака видела свои собачьи сны, в которых главное место занимал новый хозяин, вкуснейшие сосиски с пшеничной булкой и, конечно же, ее новое место рядом с ним, в его доме. Глядишь, и кончится ее бездомное бродяжничество по перенаселенному, но такому пустому городу! Какая же собачья жизнь возможна без доброго и любящего хозяина?

На башенных часах городской ратуши пробило десять. До отхода поезда оставалось чуть больше часа, и надо было собираться в дорогу. Собака мирно дремала. Сон ее только изредка прерывался надрывными вздохами, словно у человека, пережившего тяжелое горе.

Он долго не решался встать, но время неумолимо отсчитывало секунды, минуты. Пора!

Он приподнялся со скамейки, и животное инстинктивно вздрогнуло от испуга и спрыгнуло на землю. Пес в недоумении посмотрел на человека и сразу прочитал в глазах неумолимый приговор.

— Извини, малыш, мне надо идти. Я не могу тебя взять с собой, понимаешь? Так уж получилось, ты тут ни при чем.

Живой блеск в глазах собаки потух, она вся как-то опустилась, поблекла, потускнела, но надежда еще не насовсем покинула ее.

— Прощай, дружок, не поминай лихом.

Он застегнул плащ на все пуговицы и бросил на плечо ремень сумки.

— Иди, иди, я уже опаздываю.

Собака медленно развернулась и пошла прочь. Сделав несколько нерешительных шагов, она снова оглянулась назад. Человек удалялся от нее по дорожке сквера, освещенного скупым муниципальным электричеством. Перед поворотом налево он остановился, развернулся и бросил на нее последний взгляд. Она хотела было уже броситься вслед, но человек свернул уже на боковую дорожку и пропал в темноте. Она постояла в раздумье несколько секунд и заковыляла прочь, опустив хвост.

Вскоре темнота поглотила и ее.

…Вагон медленно тронулся с места, загремев сцеплениями. В окне поплыли неясные очертания платформы, одинокие фигуры провожающих, железнодорожник в мундире, носильщик, толкающий перед собой пустую тележку. Через минуту поезд уже втягивался в южные пригороды и, быстро набрав скорость, начал отбивать колесами стальную чечетку, пожирая шпалы и рельсы, унося сонных пассажиров прочь от сутолоки одного города в кутерьму другого.

Часть первая

Нелегалы

Лениво постукивая по стыкам рельсов, поезд нехотя вползал в пригороды большого города.

Город спал. На востоке, словно сквозь закопченное стекло, которым пользуются во время солнечного затмения, появились сомнамбулические очертания бледного шара. За окном вагона было по-осеннему сумрачно и пустынно, словно на планете, придуманной братьями Стругацкими или Рэем Брэдбери. Он открыл дверь купе и выглянул в проход. Бр-р-р-р! Из открытого кем-то тамбура пахнуло утренним холодом.

Сон так и не пришел в эту ночь, и непривычное состояние разбитости неприятно раздражало нервы. Перед глазами всю ночь стоял рыжий бомж с пушистым хвостом, заслоняя своими умными глазами целый список проблем, полученных при отъезде из Центра.

В купе стало совсем темно, потому что вагон накрыла крыша дебаркадера. Послышались звуки просыпающихся и шаркающих вещами пассажиров. Они, словно ночные привидения, сонно потянулись к выходу в город. Невостребованный никем одинокий эмигрант-носильщик маленьким островком стоял посередине платформы, обтекаемый равнодушными, почти прозрачными людскими оболочками.

Следуя правилу оставлять позади себя как можно меньше лишних, зябко поеживаясь, он вышел на перрон и, не оглядываясь, поспешил на привокзальную площадь. Как ни странно, такси было полно, и небольшая очередь быстро рассасывалась, рассаживалась в желто-шашечные клетки и исчезала в расходившихся веером уличных каньонах.

— Куда желаете, мистер? — спросил по-английски шофер, распахивая дверь клетки в форме «мерседеса». Таксисты, как и гостиничные клерки, консьержки и официанты, оправдывали репутацию проницательных наблюдателей, угадывая по только им одним известным признакам иностранцев.

— Гостиница «Викинг».

— Будет исполнено.

Город стал подавать признаки жизни: засновали малолитражные грузовички розничных торговцев, спешащих к открытию оптовых складов; кое-где уже открылись газетные киоски; прошел первый трамвай, наполовину наполненный бледными лицами зарплатополучателей; на велосипеде проехал разносчик молочных продуктов.

Владельцы гостиницы, вероятно, не пожалели ни денег, ни усилий, чтобы соответствовать данному ей названию, потому что весь интерьер был увешан круглыми щитами, мечами, кинжалами и шлемами с огромными рогами. Сонный дежурный гостиницы — тщедушный и лысый человечек, жалкий потомок кровожадных и свирепых варягов — записал в книгу его паспортные данные и, зевая во весь рот, выдал ключи от номера.

Он разделся, принял душ и лег спать.

Проснулся он около часу дня. В окно проникали яркие лучи солнца — погода все-таки разгулялась, с крыши доносилось гуртование голубей, а с улицы проникал запах пережаренного мяса вперемежку с прелой листвой. Из распахнутых окон дома напротив над своей несчастной любовью надрывался Том Джоунс. Он дослушал до конца, как не повезло коварной Дилайле, застигнутой врасплох со своим любовником, и стал медленно одеваться.

До проведения встречи оставалось около трех часов. Сон пошел на пользу, и опять вернулось нетерпеливое желание поскорее выйти на улицу. Уже давно он как-то обнаружил в себе особые признаки клаустрофобии, проявлявшейся исключительно накануне какой-нибудь ответственной встречи или операции. Его тянуло немедленно покинуть помещение и выйти из дома. Улица успокаивала и вносила определенную ясность в его умосостояние в отличие от замкнутого помещения, где все представлялось смутным, тревожным и неопределенным. Может, ему надо было бы пойти к какому-нибудь психиатру и пожаловаться на профессиональное заболевание? Интересно, под каким названием она вошла бы в анналы медицины? Клаустрофобиа интеллигенции? Клаустрофобия разведывательная? Или это обычный вульгарный нетерпеж гончей собаки?

Как бы то ни было, но мысль о психиатре взбодрила его. Мурлыкая под нос то ли «Волярэ», то ли «Бэ само мучо», он вышел в вестибюль, где сдал ключ новому дежурному и, галантно приподняв шляпу, сказал, что отправляется прогуляться по городу. Толстомордый швейцар, пряча плотоядную улыбку в усы, торопливо распахнул перед гостем дверь, словно убрал стартовый барьер перед рвущейся вперед скаковой лошадью.

Нырнув в поток прохожих, он сразу утратил свою индивидуальность. Если бы его спросили, что он делает в данную минуту — знакомится с достопримечательностями или проверяется на предмет наличия наружного наблюдения, то затруднился бы ответить, потому что оба занятия у него органически сливались вместе и были неотделимы друг от друга. В этом-то и заключался кайф.

Это не означало, конечно, что он проверялся лишь тогда, когда имелась возможность изображать из себя прилежного туриста. Отнюдь нет. Оперативная необходимость заставляла делать это без совмещения с приятным. Но тогда это было уже чистой работой, а острое удовольствие от разведывательной работы испытывают, вероятно, одни только мазохисты.

Примерно через час он убедился, что «хвоста» нет, и тогда решил посидеть немного на свежем воздухе за кружкой пива и каким-нибудь легким блюдом. По карте он знал, что где-то поблизости есть летний парк с озером или прудом. Там он спокойно скоротает оставшееся время, чтобы потом на метро сделать бросок до места проведения операции.

Он не ошибся, место было уютное и в меру малолюдное. За немногочисленными столиками кафе под выцветшими за лето зонтиками сидели такие же, как он, туристы, одна мамаша с девочкой — кажется, местная — и чинная пожилая дама с окрашенными в розовый цвет буклями. Он заказал себе филе камбалы и большую кружку бочкового «туборга». Дама с буклями одобрительно кивнула головой в его сторону, с подчеркнутым кокетством поправила прическу, поднялась и ушла.

Расплатившись с официанткой, он откинулся на спинку стула и закрыл глаза, проигрывая в уме план предстоящей беседы. На сегодня была запланирована явка с парой нелегалов, у которых возникли какие-то неотложные проблемы, требующие консультации с представителем Центра, а на завтра — встреча с ценным источником, на которой нужно было обсудить условия его консервации в связи с временной утерей им разведывательных возможностей.

После метро он сел в автобус и с удовлетворением отметил, что никто из отмеченных на маршруте пассажиров с ним вместе на остановку не вышел. Пригородное шоссе было пусто — ни одной машины впереди или сзади автобуса. Ну что ж, теперь надо сосредоточиться на самой встрече.

В небольшом скверике того, кого он ждал, пока не было. Но и время до вступления в личный контакт еще оставалось. Молодая женщина прогуливала на поводке миттельшнауцера, который сразу насторожил острые купированные уши и недоверчиво покосился в сторону пришельца. Впрочем, пес быстро вернулся к своим собачьим делам, стал проворно «утюжить» носом дорожку и, несмотря на свои скромные размеры, легко увлек за собой хозяйку и скрылся в кустах то ли жасмина, то ли боярышника.

С противоположной стороны появилась пара. Даже посторонний обратил бы внимание на сосредоточенные лица молодых еще мужчины и женщины, отмеченные общей печатью тревоги. Если бы не единство времени и места, он ни за что бы не признал в них Фауста и Риту, фотографию которых ему показали перед отъездом из Москвы. Что же такое у них стряслось? Он поднялся им навстречу и произнес на английском языке пароль. Фауст отозвался условной фразой, но как-то не уверенно, с оглядкой на Риту, как бы рассчитывая на ее подсказку.

Атмосфера натянутости и искусственности, всегда присутствующая в начале встречи с незнакомыми людьми и усугубленная условностями опознавания, немного разрядилась, когда он преддожил им присесть на скамейку. Они устало опустились по обе стороны от него.

— Я рад вам сообщить, — начал он бодрым голосом, — что ваши друзья и коллеги довольны вашей работой. Все они шлют вам сердечные приветы и пожелания всего наилучшего. Особые приветы просил передать Александр Петрович и Михаил Иванович. Они очень сожалеют, что пришлось отменить ваш отпуск в Союз, но интересы дела… Придется вам провести его либо в своей стране, либо, если захотите, в любом другом месте. Через год вы можете рассчитывать на свидание с родиной.

— Спасибо. — Слово застряло у Фауста в горле, он прокашлялся и повторил его снова. Рита сосредоточенно смотрела перед собой и молчала.

— В чем дело, ребята? Вы не рады встрече?

— Нет-нет, что вы… — поспешила заверить Рита и отвернулась в сторону. — Вы не обращайте на нас внимания… Мы… мы просто устали.

— Понимаю. Вы здорово потрудились последние месяцы. Надо хорошенько отдохнуть. Поезжайте на Майорку или на…

— Никуда мы не поедем, — зло произнесла Рита и, закусив нижнюю губу, готовая вот-вот расплакаться, вскочила со скамейки. Фауст нервно теребил пуговицу плаща.

— Что это с ней?

— С ней — ничего, а вот с нами…

— А что с вами?

— Плохо с нами, дорогой коллега, плохо.

Фауст тоже поднялся с места и, сунув руки в карманы, начал ходить вокруг скамейки. Рита порывисто вскочила и прошла в дальний угол скверика, где, повернувшись к ним спиной, достала из сумочки носовой платок и стала вытирать глаза. Он вопросительно посмотрел на Фауста.

— Видишь ли, — начал тот, — все началось еще, вероятно, в Москве. Мы с Ритой готовились в командировку поодиночке, но когда стало приближаться время отъезда, у нас встал вопрос о напарнике. Без напарника длительная командировка практически исключается. Сам знаешь, какие трудности нужно преодолеть, чтобы дойти до финиша и как можно «перегореть» после подготовки в бесплодном ожидании старта. Не отказываться же от своей мечты только из-за того, что напарница или напарник может оказаться не в твоем вкусе! Это такие мелочи. Естественно, я тогда старался отгонять от себя мысли о возможной несовместимости.

Еще бы ему не знать этой проблемы! В свое время ему тоже предлагали напарницу и не одну, потому что оказался упрямым и разборчивым. Он вспомнил, как по его требованию на Патриарших прудах ему предлагали одну из них и как трепетно он собирался на место «визуального свидания» с ней. Она, как он почему-то сразу догадался, сидела на той же скамейке, что и бедолага Берлиоз. Рядом с ней скучал его (и ее тоже?) оперативный руководитель. Судя по всему, он «пудрил» ей мозги какой-то наскоро придуманной легендой, а на самом деле с нетерпением ждал, когда же на месте «визуалки» объявится потенциальный жених.

Жених же, начитавшись накануне Булгакова, стоял у киоска с мороженым и наблюдал за ними, а вернее, за девушкой, пытаясь отыскать в ней хоть что-то привлекательное, что он считал необходимым увидеть в девушке своей мечты. Но увы, спутница чекиста была так же далека от его идеала, как Квазимодо от Париса. Он все стоял и смотрел, не решаясь на то, чтобы пройти мимо и рассмотреть «квазимодку» с близкого расстояния. Он поймал себя на мысли о том, что вот сейчас подойдет трамвай, Аннушка, как полагается, уже разольет на остановке подсолнечное масло, а кандидатка на роль боевой подруги, всем своим внешним видом напоминавшая злосчастного литератора, встанет и пойдет к трамваю…

В общем, он так и не двинулся с места, а когда подошел трамвай, он пришел в себя, развернулся и ушел на Бронную улицу.

Из-за своей впечатлительности он так и пошел в «нелегалку» одиноким волком.

Фауст закурил и сел рядом.

— Так вот. По большому счету я шел на брак по расчету. Но разве мало в мире таких счастливых браков? Стерпится — слюбится, думал я тогда. И очень хотел, чтобы мы были не только коллеги по работе, но и настоящей супружеской парой. Примерно так же рассуждала и Рита. Кстати, первое время совместной жизни с ней ничего не обещало тревожного. Она — хороший, симпатичный человек, отзывчива, внимательна, — ну, словом, все при ней. И мы здорово «врубились» в работу, создали базу для легализации, обзавелись связями, Рита кончила курсы стенографии, я — бухгалтерии, нашли компаньонов и основали свою фирму. Потом пошли интересные связи, информация. Центр нашей работой, как я понимаю, доволен, сделаны солидные заделы на будущее. Казалось бы, что теперь нам надо? Реализуй результаты труда, «стриги купоны» и радуйся жизни. Но не тут-то было. Именно тогда, когда мы с облегчением вздохнули, расправили плечи и должны были спокойно и уверенно идти вперед, она и настигла нас.

— Кто — она?

— Беда. Наша несовместимость. Пока мы боролись с трудностями, были с утра до вечера заняты и вертелись, как белка в колесе, мы ее не ощущали, но она была рядом. И вот… что-то у нас дома стало разваливаться. Рита затосковала, я стал злиться. Вероятно, когда у нас стало больше личного времени, мы более пристально взглянули друг на друга и обнаружили, что мы — чужие люди. В такой атмосфере и работа перестала ладиться, все валится из рук и теряет смысл. Я заканчиваю, — сказал Фауст, предупреждая его нетерпеливый жест, тебе и так уже стало ясно: мы пришли к выводу, что нас необходимо отозвать.

— Отозвать? Ты в своем уме? Свернуть работу, когда она стала приносить ощутимые результаты! Какие глупости! Ради этого можно и потерпеть друг друга.

— Пошел ты… Понял? — Русское бранное слово резко ударило по ушам. — Извини, сорвался, — уже спокойно сказал Фауст, возвращаясь к английскому и оглядываясь по сторонам. Рита посмотрела в их сторону и укоризненно покачала головой. Хорошо, что вокруг никого посторонних не было.

— Ты когда-нибудь сам был в подобной ситуации, чтобы судить о ней? — спросил Фауст.

— Нет, не приходилось. Но признайся, что можно было бы попытаться «склеить» ваши отношения ради дела. Мне кажется, что дело не только в несовместимости… Послушай, а что если вам завести ребенка? Старые люди говорят, что…

— Ребенок для нас — большая обуза. Риту из работы придется выключить, — неуверенно возразил Фауст.

— Ну и что? Выключить, временно. Найдете сиделку, няньку, но это выход. Вы сохраните семью, боевую точку и обзаведетесь ребенком. — Ему понравилась эта мысль и он горячо стал доказывать, как это было бы хорошо для всех. — Ты имеешь какие-нибудь принципиальные возражения против ребенка? Нет. Вот видишь! А Рита? Тоже нет. Тогда в чем же дело? Хочешь я поговорю с ней?

— А Центр? Центр согласится? — зацепился Фауст еще за один аргумент.

— Ну Центр я беру на себя. Я почти гарантирую его поддержку в создавшейся ситуации. Ты согласен?

Лицо Фауста отображало глубокую внутреннюю борьбу, в ходе которой он взвешивал все «за» и «против», понимая, что в конечном итоге принимать решение будет он и многое будет зависеть от него.

— Хорошо. Иди поговори с Ритой. — Впервые за встречу Фауст улыбнулся.

— Старик, ты любишь ее, я убежден, — горячо сказал он и пошел — нет, полетел — к Рите.

Надо же что его надоумило подсказать такой умный и правильный ход? Правильный для них и для работы, черт побери! Скорее всего ребята просто слегка «закисли» в отрыве от своих, такое часто бывает. Брак и в нормальных условиях требует постоянного внимания, а тут… В общем, Риту он уж наверняка убедит. Он это чувствовал нутром и торопился к ней побыстрее выплеснуть на нее свое вдохновение. Таким он себя еще не знал. Роль спасителя семейных ячеек ему очень импонировала.

…Через пятнадцать минут, обговорив остальные детали работы нелегалов, они расстались. На прощание тепло обнялись, а Рита уткнулась ему носом в грудь и всплакнула.

Когда уходя обернулся назад, они стояли рядом. И хотя лица их были в тени, они не казались ему мрачными.

Он помахал им рукой.

Все будет хорошо! Все будет хорошо!

Довольный удачным завершением беседы, он направился к выходу, как вдруг почувствовал мягкий, но достаточно сильный удар по двум точкам поясницы, от которого он невольно споткнулся и чуть не потерял равновесие. Он оглянулся, чтобы узнать, кто это его так бесцеремонно толкает в спину, но какой-то серый комок — соль с перцем — мячиком подпрыгнул вверх и так же бесцеремонно ткнулся в живот.

— Ради бога, извините, — услышал он где-то сбоку запыхавшийся женский голос. — Она негодница сорвалась с поводка. Бонни, ко мне!

Из-за кустов появилась молодая женщина, которую он видел час тому назад — та самая особа, выгуливавшая миттелъшнауцера. Бонни сделала еще одну попытку достать его лицо языком, но в это время щелкнул замок, и поводок соединился с ошейником. Раскрасневшаяся от быстрого бега особа смущенно поправила прядь густых темно-русых волос, упавшую на лоб, и на него в упор взглянули чистые синие глаза.

— Извините еще раз, что моя собака причинила вам неудобство. Это такой сорванец…

— Ничего страшного! Пожалуйста, не извиняйтесь. — Он почувствовал, как в нем пробуждается былая галантность, которой он когда-то так небезуспешно пользовался в стенах иняза. Окинув взглядом ладную фигурку хозяйки Бонни, обтянутую джинсами и желтым свитером, он попутно успел рассмотреть также высокий лоб, прямой узкий нос, большой красивый рот, и невольно подумал о том, что было бы неплохо приударить за девицей, но тут же прогнал от себя эту крамольную мысль. Что за распущенность! Не известно еще, что за девица появилась вдруг на месте явки, да и вообще — когда ему заниматься амурными делами!

— Бонни — это по фильму «Бонни и Клайд»? — поинтересовался он ни с того ни с сего. На него явно нашел «стих» — тот самый, студенческий.

— И да и нет, — ответила девушка. — У меня еще в детстве была кошка Бонни, а потом, когда папа подарил щенка миттелъшнауцера, я назвала ее тоже Бонни, рассчитывая и на то, что на следующий год папа подарит мне и Клайда.

— Понятно. Так где же Клайд? (Черт побери, мне же надо сматываться отсюда как можно скорее!)

— Клайда нет. Папа не успел сделать мне подарок, потому что… потому что его уже нет в живых.

— О простите, ради бога, я не хотел…

— Да нет, все в порядке.

Бонни, словно благовоспитанная девочка из хорошего пансиона, смирно сидела у их ног и по очереди переводила свою хитрую, почти с человеческим выражением мордаху то на него, то на свою хозяйку и, казалось, говорила: «Да бросьте вы, ребята, дурака валять! Возьмитесь за руки, а еще лучше поцелуйтесь да и пойдем вместе вон по той дорожке!»

— А вы знаете, почему она на вас прыгнула? — спросила вдруг хозяйка Бонни.

— Нет. А почему?

— Потому что вы очень похожи на моего папу.

— Правда? А кто он был? (Час от часу не легче!)

— Он был русский. Русский военнопленный.

— Что… что вы говорите?

— Да, да, русский. И я наполовину русская. Мама шведка, а папа — русский.

— Не может этого быть, — глупо произнес он. — Не может…

— Почему не может? Это правда. Что вам в этом показалось странным? — заинтересовалась вдруг девушка.

— Нет, нет, ничего. Просто… — Он взял себя в руки и ответил: — Просто у меня с отцом… В общем, это длинная история, она покажется вам не интересной.

В это время за кустами кто-то зашуршал, Бонни рванула с места, вырвала поводок из рук хозяйки и во всю прыть, словно заяц, припустила по дорожке сквера. Она сделала круг и остановилась перед ними, как бы приглашая побегать вместе.

— Бонни, иди ко мне!

Миттельшнауцер в ответ только повертел обрубком хвоста и смешно пошевелил ушами. На его собачьем языке это, вероятно, означало: «Как бы не так! Попробуй догони!»

Шутливо раскинув руки, словно пытаясь поймать собаку, хозяйка побежала навстречу Бонни, а та только того и ждала. Она снова опрометью бросилась по кругу, а завершив его, снова остановилась перед ними.

— Ах ты, баловница, — вдруг по-русски произнесла она фразу с милым скандинавским акцентом. — А ну-ка иди ко мне!

Миттельшнауцер, успокоившийся и умиротворенный, позволил ей приблизиться к себе и взяться за поводок. Хорошо, что она была занята собакой и не видела выражения его лица.

— Извините, это вы произнесли по-русски? — спросил он ее, когда она вместе с Бонни подошла к нему.

— Да. Папа научил меня говорить на его родном языке. А по-английски вы говорите с южным акцентом, — заметила девушка, поглядывая на него снизу вверх. Она села на корточки и чесала собаке спину.

— Вы очень проницательны, — недовольным тоном ответил он, поглядывая на часы. — Мне пора. Извините.

От его благодушного настроения не осталось и следа. Ему вряд ли стоило ввязываться в пустой и праздный разговор с малознакомой персоной. Расслабляться было вредно и рано.

— И нам тоже пора домой. Бонни, домой! — Девушка спустила с поводка собаку и, помахав ему на прощание рукой, отправилась вслед за ней по направлению к стоявшей на углу улицы вилле. Он видел, как Бонни, обогнав хозяйку на добрые двести метров и нетерпеливо оглядываясь назад — не исчезла ли она из вида, юлой нырнула в открытую калитку, а потом услышал ее радостный лай. Через минуту калитка закрылась и за хозяйкой собаки.

«Интересное кино! Собаку знаю как звать, а девушку забыл спросить», — констатировал он автоматически, садясь в подошедший автобус. Всю дорогу перед ним стояли голубые чистые глаза девушки, а в ушах звучала мелодичная норвежская интонация: «Мама шведка, а папа — русский».

Папа русский.

Папа.

Русский.

Он задремал и чуть не проехал свою остановку.

Часть вторая

Свой в деревне

Что нужно мне до града?

В деревне я живу…

Г. Р. Державин

Они сидели вместе с двоюродным братом Митькой, который был старше на целых три года, и неумело пытались разжечь подобранные на улице «бычки». Окурки не принадлежали щедрым курильщикам «метр курим, два бросаем» — деревенские парни и мужики старательно высасывали все, что содержалось в «дукате» и «астре», а потому они неприятно обжигали губы.

Когда наконец удалось вдохнуть вонючий дым в легкие, он почувствовал легкое головокружение, а потому вероятно потерял бдительность.

— Вот вы где, антихристы окаянные! — раздался у них над самой головой голос бабки. — Ишь, нашлись курильщики! Вот вам! Вот вам!

В воздухе противно свистнуло, и плечо больно загорелось от хлесткого удара ивового прута. Митька напролом рванулся сквозь кусты и исчез на соседнем огороде, а он беспомощно барахтался, безуспешно пытаясь проскользнуть между бабкой и стволом толстенного ясеня.

— Ах ты безотцовщина! — продолжала возмущаться бабка, не переставая махать прутом. — Ишь, ведь чего надумали — курить. Я вот из тебя дурь-то выбью!

Хотелось плакать — не столько от боли, сколько от обиды: он считал себя уже далеко не маленьким, наравне с бабкой поднимал огород и вообще помогал по хозяйству — тут-то мать с бабкой называли его единственным мужчиной в доме. А тут, видите, прут да еще ругательное слово «безотцовщина». Это было обиднее, чем прилипшее к нему ни с того ни с сего прозвище Гудок! Да и какой он безотцовщина? У Митьки отец пропал без вести на войне, а у него отец был жив.

Он наконец вырвался на волю — благо бабка уже слегка поостыла и поубавила силу ударов — и, вытирая слезы, не спеша направился к речке. Речка утолит его боль и примет как своего.

Митька сидел на берегу и ждал его появления.

— Ну ты чего там замешкался? Не мог удрать, что ли, от бабки?

— Не мог! — Плечи и спина еще ныли от боли. Он снял рубашонку, и Митька при виде красных рубцов уважительно присвистнул:

— Ничего себе! Здорово она тебя отделала.

— Да уж…

— Да ты не дрейфь. Давай искупнемся, и все пройдет.

— Давай.

— А потом смотаемся на огород к Степанихе. Кажись, у нее огурцы завязались.

— К ней лучше идти вечером, когда коров пригоняют из стада.

— Ничего. Можно и сейчас. Она ушла на «мотанью».

Из-под крутого косогора ветер донес переливчатые трели тальянки и обрывки звонкой частушки. Все Кунаково справляло престольный праздник Казанской Божьей Матери, и на площади рядом с разрушенным храмом собралась большая толпа гуляющих.

— Ишь, «мотанью» свою пляшут, — определил Митька.

«Мотанья», как заразная болезнь, неожиданно появилась на селе и моментально заразила всю молодежь, став такой же популярной частью местного фольклора, как «елецкий», «страдания» или «семеновна». Говорили, что привезли ее девчата с торфоразработок, на которые они в военные годы были мобилизованы властью.

«Мотанью» плясали парой или вчетвером — обычно двое на двое, но возможны были любые варианты. Движения этого танца с частушками были совершенно неинтересные: исполнители ходили по кругу и по очереди пели частушки — своеобразный диалог на «страдательные» в основном темы, в котором девушки попытались «задеть за живое» парней, а те им отвечали такой же монетой. Прокричав частушку, плясун отбивал что-то вроде двух притопов, трех пришлепов и довольный продолжал ходить по кругу, пока очередь петь частушку не подходила к следующему танцору и певцу.

Солнце уже начинало склоняться к верхней кромке аллеи совхозного сада, стоявшего плотной стеной на противоположном берегу Красивой Мечи, плавно катившей свои воды на восток, где, как утверждали взрослые, в нескольких километрах от села она впадала в Дон. Они с Митькой уже искупались — в седьмой или восьмой раз за этот день — и лежали на травке, наблюдая за плывущими над ними облаками. Если хорошенько присмотреться, то можно увидеть на небе самые фантастические картины. Вон там злой чародей с длинной бородой несет в руках богатыря, а вон смешное облако, очень похожее на горбатую бабку Степаниху, а вон на всех парусах несется парусник, его догоняет огромный ватный медведь с ведром в руке.

— Митьк, а Митьк?

— Чего? — лениво отзывается брат.

— А ты не хотел бы сбежать из дома?

— Не-а. Мне и дома хорошо. Да и куда бежать-то?

— Куда-нибудь. В какую-нибудь дальнюю страну. Страну, где живут дикари, где тепло и везде растут бананы…

— Бананы? А что это такое? — Митька привстал и удивленно посмотрел на брата. Сам-то он никогда ничего не читал, хотя ходил уже в третий класс.

— Фрукт такой, понимаешь?

— Как яблоки?

— Лучше. Намного вкуснее.

— А мне «буравинка» нравится.

Да, с Митькой не помечтаешь. Он весь такой практичный, приземленный, незатейливый. Зато большой мастер по части лазания в чужие огороды и на другие выдумки. Он всегда в курсе того, что у кого где произрастает, в какие сроки поспевает и с какой стороны безопаснее всего можно подобраться к чужой «грушовке» или крыжовнику. Им, восьми-десятилетним мальчишкам, почему-то всегда хотелось есть.

— Ну ладно, пора идти. Бориска, ты как: идешь к Степанихе или нет?

— Нет, что-то неохота.

— Ну смотри, как знаешь. Я тогда с Толькой-Арбузом наведаюсь. Пока.

— Пока.

Он дождался, когда солнце скрылось за аллеей, и пошел огородом домой. На завалинке сидела бабка со своей соседкой. Они глазели на проходивших мимо них принаряженных селян и заинтересованно обсуждали их одежду или поведение.

— Нет, ты глянь, Семениха, Розка-то сегодня разрядилась. Ну прямо королевна!

— Ага, королевна. Утром ее пьяную вытащили из колодца. Смех и горе. До чего же женщины перестали блюсти себя. А это кто же такой с цигаркой? Ты чего, Борюшка, есть хочешь?

— Нет, баб. — Он несмело приблизился к ней и остановился на всякий случай на почтительном расстоянии. — Ты это… знаешь, ты больше не называй меня безотцовщиной. — Он смущенно вертел носком ботинка в земле дырку и старался не смотреть на бабку. — Я что, виноват что ли, что… А курить я больше никогда не буду.

— Ладно, ладно, внучек. Не бери в голову. Мало ли что старая наболтает. Иди, голубь мой, домой. Там я молочка тебе приготовила. Иди.

Он зашел в горницу, пахнущую сеном, сыростью и чем-то затхлым. Летом эта комната принадлежала ему, а зимой являлась кладовкой. На грубо сколоченном столе стояла большая кружка молока, накрытая толстым ломтем ржаного домашнего хлеба.

Матери дома не было. Наверное, она вместе с тетей Шурой пошла на гулянку. Тетя Шура была старше ее на восемь лет, и кроме Митьки, у нее была еще дочь Зинаида. Она работала в колхозе, а мать была сельской учительницей. У них обеих не было мужей: у тетки муж был убит на войне, а у матери… а у матери — еще хуже: отец вроде был жив, а куда-то исчез. Мать, как единственный представитель интеллигенции, была у всех на виду, и ее неопределенное положение то ли вдовы, то ли мужней жены было основной темой для обсуждения у досужих деревенских сплетниц. В домах жгли керосин, радио и газеты были большой редкостью, поэтому бесперебойную циркуляцию новостей обеспечивала сплетня.

Вообще-то, отец где-то был, но мать с бабкой таинственно умалчивали о его местонахождении. Из обрывков их разговора он понял, что он связался с какой-то женщиной и устроился в Москве, но потом почему-то уехал из первопрестольной на Дальний Восток и сгинул с концами. Мать грозилась «подать на алименты». Что это такое, Борька не представлял. Наверное, что-то вроде тяжкого наказания, предназначенного для беглых мужьев и отцов.

— Мало ему фашистских колотушек! — укоризненно восклицала мать. — Надо было бы еще добавить ему плена.

Из этого Борька заключил, что отец, военный моряк, во время войны каким-то образом попал в плен. Плен в глазах всех ребятишек был самым позорным делом. Играя в «войну», все предпочитали «погибнуть», но не сдаваться в «плен». Большинству сверстников повезло больше, их отцы погибли в бою, и они ничего о них не скрывали. Борька же о своем отце предпочитал отмалчиваться.

Но если честно признаться, то он особенно-то не страдал от отсутствия в доме отца, потому что не представлял, что это такое и с чем его едят. Дружки, у которых отцы вернулись с войны, рассказывали, что отцы постоянно наказывают их солдатскими ремнями. Борька же изредка получал от матери подзатыльники. Поди, сравни женскую руку с гибким ремнем! На фига вообще нужны эти отцы?

Он хорошо помнил, как неуютно себя ощущал тогда в апреле 1946-го. Ему исполнилось четыре с хвостиком года, когда в погожий апрельский день настежь растворилась калитка и во дворе появился высокий, слегка сутулый мужчина в выцветшей солдатской гимнастерке без всяких отличий и погон. Не успел Борька даже и опомниться, как мужчина подхватил его на руки и подбросил чуть ли не выше сливы. И так повторилось несколько раз: вниз — вверх, вниз — вверх.

Эта бесцеремонность ему сразу пришлась не по душе. Так с ним обращалась только строптивая коза Кирка. Ему запомнились родинка на левой щеке, поросшая волосами, жесткая щетина и запах спиртного изо рта отца. Никаких родственных чувств к этому человеку он, естественно, не испытывал. Несмотря на уговоры и приказы матери, он так и ни разу не назвал отца «папой».

Пенелопа дождалась наконец своего Одиссея, но малолетний Телемах его никак не понял. Впрочем, странствия Одиссея на этом не кончились. Его почему-то отпустили на несколько дней на свидание с женой и сыном, после чего ему предстояло еще пройти унизительную ссылку в дальневосточную страну ГУЛАГ, после которой он уже никогда не вернется в родную Итаку. Но об этом Борька узнает слишком поздно.

Отец ходил с ним гулять на речку, постоянно что-то спрашивал, сажал к себе на шею, придумывал какие-то игры, шутил и смеялся, а Борька, после нескольких подбросов в воздух коснувшись земли ногами, насупился и, словно набрав в рот воды, хранил молчание, сопел носом, кряхтел и никак не мог справиться с чувством неловкости и какой-то искусственности. Он с облегчением вздохнул только тогда, когда отец наконец-то опять куда-то уехал. Мать стала говорить, что скоро они поедут к нему в Москву, но, слава Богу, никуда не уехали. Борьке нравилась его деревня и уезжать из нее он никуда не собирался.

Но потом, когда он научился читать и буквально проглатывая приносимые матерью из районной библиотеки книжки, он резко изменил свое отношение к селу, поняв, какой огромный мир скрывается по ту сторону Красивой Мечи, за тем колком на горизонте, за которым исчезали по воскресеньям жители села, отправляясь в Лебедянь на базар. Ему грезились теперь далекие экзотические страны, редкие животные, которых он видел только на картинке или рисовал в своем воображении. Он непременно должен вырваться из этого тесного и душного деревенского мирка и увидеть мир — огромный, таинственный, неизведанный мир! Он даже придумал, каким способом реализовать свою мечту: надо непременно стать моряком.

Прочитав повесть Ликстанова «Приключения юнги», он буквально заболел военно-морским флотом и стал читать все, что можно было достать по этому поводу в лебедянской библиотеке. Рисовальные блокноты, которые приносила ему мать из школы, Борька изрисовывал линкорами, крейсерами, эсминцами и тральщиками, а голова его была забита кабельтовыми, траверсами и бейдевиндами. А когда соседский Колька Зайцев приехал на побывку со службы из Балтийского флота, то он вообще чуть не умер от зависти. Матросская форма сразила его наповал, а лихие манеры Кольки, покорившего всех девчат на селе, не давали ему покоя ни днем ни ночью. Он окончательно утвердился в своем решении и стал планомерно готовить себя к службе во флоте. Какая жалость, что до призыва ему оставалось ждать целую вечность!

О том, что отец был военно-морским офицером и мог бы тоже стать предметом восхищения, ему даже и не приходило в голову. Отец был понятием абстрактным, а воспоминания о нем не были очень приятными, сравнимыми, возможно, с ощущениями от стрижки под тупую трофейную машинку у дяди Пети или прививками от оспы.

…О войне Борька сохранил всего несколько воспоминаний, причем одно из них запечатлелось в его памяти в тот момент, когда ему было полтора года.

Он четко видит себя стоящим на пороге дома, закутанным в какое-то пальтишко и вместо шапки повязанным женским шерстяным платком, так что может шевелиться сразу всем телом, в то время как по раскисшей от осенних дождей улице идут строем солдаты с винтовками за плечами. Как потом он узнал, в Кунакове стояла воинская часть, готовящаяся к наступлению 1943 года. Линия фронта проходила всего в двадцати километрах от села, «немец» на короткое время взял Елец, но дальше продвинуться уже не смог — застрял в черноземной грязи.

Второй эпизод относится к осени 1945 года. Борька в меру своих сил помогает бабке и матери убирать капусту. Делянка с капустой спускается почти к самой реке. На другом берегу внимание Борьки привлекает длинный обоз, спускающийся по оврагу.

— Кажется, солдатики возвращаются домой, — высказывает предположение бабка.

И тут же раздается взрыв, потом другой, третий. Взрывы поднимают фонтаны воды на поверхности речки. Потом наступает странная тишина, плеск воды, и Борька видит, как к берегу подплывает мужчина с оглушенной рыбой в зубах. Еще несколько пловцов плавают и подбирают всплывшую на поверхность рыбу. Мать пояснила, что для глушения рыбы солдаты использовали гранаты.

Так что войну Борька практически не видел, но последствия ее он испытает в полную меру. Об этом он, естественно, не подозревал.

…Первая фаза «козырного» праздника завершалась, и народ, наплясавшись-нагулявшись, потянулся домой, чтобы накормить скотину и самим подкрепиться на ночь. После ужина праздник продолжится, молодежь будет гулять почти до утра, чтобы с гулянки пойти сразу на ферму, в поле или на ток. Если, конечно, хмель не уложит их в первых попавшихся кустах и если не помешает рассеченная жердью или колом из изгороди голова в драке, являвшейся непременным атрибутом всех таких праздников.

В окно горницы кто-то постучал. Борька выглянул и увидел лицо Кольки-Седана.

— Пойдем играть в казаки-разбойники!

— Сейчас. Я мигом.

Он допил впопыхах молоко, открыл створку рамы и выпрыгнул на улицу.

— Боря, долго не гуляй. Стемнеет — возвращайся! — успела прокричать ему вслед бабка Семениха.

— Ладно!

— Ты сколько сегодня номеров записал? — спросил Колька, в нетерпении срываясь с места.

— Ни одного.

— А я целых два. Теперь я впереди всех, у меня их уже восемнадцать штук.

Везет же Седану! И как он только успевает все делать.

Некоторое время назад их компания придумала себе новое занятие — записывать номера всех машин, которые только попадутся им на глаза. У Борьки их набралось не больше десятка. Правда, через пару лет это занятие пришлось бросить, потому что редкие в послевоенные годы «полуторки», «козлики» и «газики» быстро исчезли, и им на смену пришли многочисленные «Уралы», ЗИСы, самосвалы. Привкус охоты сразу пропал.

Седан был парень что надо, с фантазией. В отличие от прочих друзей-товарищей Борьки, фантазия эта не была направлена на то, чтобы причинять кому-то боль, напакостить, навредить, как это было, например, у Митьки. У Кольки она носила не разрушительный, а созидательный, можно сказать, прогрессивный характер. Он мог загореться идеей смастерить из подручных средств телефон, и нереальная, казалось на первый взгляд, задумка претворялась в жизнь. В течение всей зимы они с Седаном поддерживали телефонную связь, пока их линию, проходившую мимо трех дворов, не оборвала какая-то то ли корова, то ли лошадь. Он предлагал сногсшибательную идею совершить стокилометровое паломничество к истоку Красивой Мечи и сразу приступал к сборам: шитью палатки, покупке компаса, изъятию из кухонного арсенала матери сковородок, котелков и прочей необходимой в дороге утвари. Они вместе с Колькой купили волейбольный и футбольный мячи, научились сами и научили других играть в волейбол и футбол и организовали товарищеские встречи с доморощенными спортсменами соседних деревень. Позже Колька предложил ребятам «не ждать милости от колхозного председателя», а самим попытаться приспособить пустовавшее здание полуразрушенной церкви под сельский клуб, и через полгода в клубе колхоза «Путь Сталина» состоялся первый концерт художественной самодеятельности.

С Седаном дружить было легко и интересно, жалко только, что ему, как и другим деревенским ребятишкам, оставшимся без отца, приходилось много помогать матери по дому и на огороде. Колька был старше Борьки на два года, но он тянулся к нему, потому что Борька много читал и много знал, а главное — беспрекословно поддерживал все его начинания.

У Борьки вообще друзья были, как правило, на несколько лет старше. С одногодками и тем более младшими по возрасту ему «водиться» было совсем неинтересно.

…Апрельское солнышко пригревает все сильнее, снег почернел, и кое-где уже проглядывает черная земля. Село прорезала целая сеть весенних ручьев и потоков. Овраги забеременели полой водой и вот-вот разродятся мощным выбросом в Красивую Мечу. Лед на реке вздулся, посинел, и ходить по нему уже довольно небезопасно. Окраины ушли под воду.

Борька с Митькой и Толькой-Арбузом каждый день пропадают на речке, чтобы не пропустить ледохода. Надо во что бы то ни стало не пропустить момента, когда по реке раздастся мощный гул, лед тронется и начнет колоться на огромные сегменты. Сначала он медленно поплывет по течению, шурша и задевая краями о берег, потом вдруг упрется в мост, начнет под напором крошиться, подниматься, словно живой, на дыбы, вода хлынет на поверхность и зальет все вокруг. Тысячи тонн напирают на жалкое строение колхозных инвалидов, и стихия побеждает. Мост издает слабый треск, и ледовый броненосец возобновляет свой плавный бег к Дону. На такое зрелище можно смотреть часами, не отрывая зачарованного взгляда от стихии!

— Лед поше-о-о-л! Лед пошел!

На крики сбегается чуть ли не все население, и стар и млад стараются не пропустить ледохода. Все стоят на самом краю берега и оживленно комментируют:

— Смотри, смотри, что он делает!

— А вон кто-то солому оставил на льду!

— А это что? Ребята, гляньте! Кто это там мечется? Никак чья-то собака?

— Какая собака! Это лиса. Ничего, она из любой ситуации выкрутится.

— Мишка, отойди от берега! Свалишься в воду!

Мужики прибежали с саками — длинными рогатками, снабженными сетью, — и бросают их в промоину с берега, стараясь выдернуть их из воды раньше, нежели их затрет льдинами. В мутной воде попадаются огромные рыбины — голавли, подусты, окуни, плотва, пескари и «попы» — местное название бычков. Сегодня вечером рыбаки пойдут по селу предлагать рыбу.

В течение одного-двух дней лед идет сплошным потоком, а потом появятся полыньи, пока, наконец, на третий день на водной, стремительно текущей глади останутся только редкие льдины и льдинки.

Вода поднимается метров на пять-шесть выше номинала, заливает огороды и растекается чуть ли не до самого подворья. Часто, копая огород, Борька находил в земле скелеты рыбин.

…Первые четыре года в школе Борька откровенно скучал — настолько он перерос программу всеобуча. Еще двух-трехлетним карапузом мать брала его с собой в школу, сажала на «камчатку» к какому-нибудь второгоднику, и Борька к семи годам незаметно для всех прошел всю науку с детьми старше его лет на пять или шесть. Бывало, что ему приходилось шептать правильный ответ соседу по парте, и тогда неумолимая указка матери довольно больно била его по макушке: «Веди себя прилично! Не подсказывай».

Свою первую учительницу Борька запомнил надолго, потому что ею стала его мать. Она по-родственному не пропускала ни одного его проступка и непременно «награждала» указкой по лбу. Ему страшно хотелось поучиться у другой учительницы, но так уж случилось, что коллега матери в 1949 году вела 2 и 4 классы, а матери в порядке очередности пришлось набирать первый класс и продолжать третий.

Начальная школа не оставила у него никаких ярких или радостных впечатлений. Даже святое и долгожданное для него время — лето — мать умудрялась испортить тем, что отдавала его на срок или два в пионерский лагерь. Самое смешное или грустное в этом было то, что лагерь располагался в родном селе в здании той же начальной школы. И пока Борька с чужими «городскими» ходил в строю по улицам деревни, его дружки носились как угорелые по огородам, купались по семь-восемь раз в речке, играли в «чижа», в «войну» или «казаки-разбойники», веселились во всю силу своей необузданной детской энергии и с сочувствием, как на заключенного, смотрели на него. Борька был готов сгореть со стыда перед односельчанами, бабка Семениха вступалась было за внука, но мать была непреклонна и каждый июнь определяла его в лагерь.

Донимали и сельскохозяйственные работы. Ладно, если бы на них «выгоняли» в учебное время, а то норовили отобрать для этого часть каникул. Он и так выматывался с бабкой и матерью на огороде.

Первое соприкосновение с сельскохозяйственной компанейщиной Борька получил в первом классе, когда они всей школой вышли на сбор кок-сагыза. Что это за культура и как ее выращивать, никто в деревне не знал, но занимала она на другом берегу реки огромные площади. Урожай выглядел в виде созревших и распушившихся одуванчиков. Пух, который, оказывается, должен был пойти на изготовление резины («Даешь стране резиновые покрышки!») уродился в настолько ничтожных количествах, что он весь с нескольких гектаров вместился в небольшой мешочек, прихваченный учительницей.

Несколько лет подряд проводились выходы на уничтожение сусликов — вредных грызунов, уничтожавших якобы чуть ли не весь колхозный урожай. Никто не удосужился, однако, подсчитать, в какой пропорции находилось количество съеденного этими довольно безобидными зверьками зерна с теми потерями, которые были вызваны нарушением агротехники и прочими головотяпствами хлеборобов. Но борьба с сусликами занимала не одну райкомовскую голову. С другой стороны, если учесть, что урожай зерновых еле превышал количество затраченного посевного материала, то и съеденное сусликами представлялось величиной не такой уж и малой. При этом администрация колхоза категорически запрещала колхозникам собирать на полях для себя колоски, которые в огромных количествах, срезанные несовершенными комбайнами, оставались гнить под снегом или запахивались плугом.

Охотникам на сусликов председатель выделял лошадь с повозкой, на которой стояла бочка с водой. Ребята выливали воду в нору суслика и ждали, когда захлебнувшийся вредитель вылезет наружу, чтобы тут же прикончить его палками. Шкурки с убитых зверьков снимали и сдавали в «Заготсырье» по двадцать копеек за штуку. У Борьки эта охота на беззащитных зверьков вызывала отвращение.

Но тяжелее всего давалась уборка картофеля и свеклы. Как правило, к этому времени начинали лить дожди, и черноземное поле превращалось в один большой и крутой замес, из которого не то что корнеплод, а ногу вытащить было невозможно. «Уборщики» представляли собой жалкое зрелище: учительница, словно наседка, застряла на километровой грядке, а вокруг нее сгрудились нахохлившиеся промокшие и прозябшие цыплята.

Все полевые работы лежали на плечах женщин и подростков. Недаром самая популярная частушка на селе была посвящена горемычным вдовам, с утра и до вечера пропадавшим в поле и еле зарабатывавшим один трудодень, на который выдавали по 200 граммов зерна. Прожить на это с двумя-тремя детьми было практически невозможно, если бы не выручал огородик и кое-какая скотинка, на которые власти то и дело угрожающе замахивались и грозились отобрать, отрезать, конфисковать, потому что частная собственность мешала с полной отдачей трудиться в колхозе.

В какой-нибудь праздник или застолье охмелевшая с рюмки самогона женщина с присущим всем русским стоическим отношением к горю звонко запевала:

Вот и кончилась война,

И осталась я одна.

Я и лошадь, я и бык,

Я и баба и мужик.

Из ста двадцати призванных на фронт мужчин вернулись десятка полтора, да и то почти все инвалиды. Основным мужским подспорьем стали подростки, принявшие на себя нагрузку погибших на войне отцов с десяти-двенадцати лет. Вернувшиеся с фронта мужики использовались в основном на плотницких и кровельных работах.

Безотцовщина сидела в каждом доме, выглядывала из каждого темного угла, печально смотрела на мир из каждой пары детских, слишком рано повзрослевших глаз.

Символом бессмысленности и тщетности колхозного труда было ежегодное строительство моста через Красивую Мечу. Каждое половодье мост сносило паводком, и каждое лето мост восстанавливался заново. На строительстве задействовалось почти все мужское население. Как только река входила в свои берега, на речке появлялась бригада плотников с топорами, пилам и неизменной «бабой» — огромным толстенным бревном, приспособленным для забития в дно реки свай. Мужики не торопились со сдачей моста, им был обеспечен постоянный «магарыч» от председателя колхоза, и они размеренно, не торопясь, с перекурами и байками трудились над ним весь май и июнь. Борька часто приходил на речку убедиться, как продвигается строительство моста, и слышал заунывное пение мужиков:

Как по нашей речке

Плыли две дощечки.

Гоп-хлоп, тра-та-та,

Плыли две дощечки.

На предпоследнем слоге каждой строки «баба» гулко ударялась о сваю.

Бичом всех женщин на селе был председатель сельсовета Масальский, бывший эсер, но вовремя переметнувшийся на сторону победивших большевиков. Он бессменно выполнял эту должность на протяжении двух десятков лет. На селе всегда не хватало грамотных людей, а когда они появились, и Масальского с должности прогнали, он пристроился в райфо работать налоговым инспектором и стал притеснять налогоплательщиков еще больше, нежели когда он был у власти.

Когда он с замасленным портфелем появлялся в Кунакове, все двери на селе запирались на замки, дети прятались в сарае, а козу или овцу выгоняли в огород. Горе той нерасторопной крестьянке, которая замешкалась и дала ему застать себя в хате! Масальский без приглашения вальяжно рассаживался за столом, клал нога на ногу, доставал из кармана пачку «беломора» или «севера» и, не глядя на хозяйку, еле слышно цедил сквозь прокуренные зубы:

— Ну что, хозяйка, платить налоги собираешься?

— Ой, да откуда же мне, Пал Василич, достать такие деньги? Вот погоди-тко, к осени зарежу барана, продам на рынке…

— Так у тебя и баран есть? Ну-ка глянем, значится он у меня. — Он доставал из портфеля книги, папки, шуршал листами и недовольно продолжал: — Так ты его и не заявила мне. Как же это так получается? Утаила от государства?

— Да что ты, что ты, Пал Васильч, как можно?

— Молчать! — Тут он выдерживал паузу. — Что там у тебя в печке? Мечи на стол.

Обрадованная хозяйка суетилась и складывала на стол скудную еду, которую она приготовила на ужин своим ребятишкам. Они уже выглядывали из-за занавески и голодными глазами наблюдали, как Масальский брезгливо тыкал вилкой в картошку и руками доставал из миски квашеную капусту.

— А что ж ты мне все сухомятку предлагаешь? — недовольно спрашивала власть.

— Так водочки-то у меня нет, сам знаешь…

— Давай свою табуретовку. Давай, давай, не бойся. Так и быть уж, я никому не скажу, — миролюбиво приговаривал председатель.

Спрятавшиеся в глубоких глазницах зрачки жадно и хищно блестели при виде початой бутылки самогона, припасенной хозяйкой для какой-нибудь нужды. Принципиальный борец с самогоноварением до поры до времени складывал свои принципы в портфель.

— Лет-то тебе сколько? — благодушно спрашивал Павел Васильевич, закончив трапезу и ковыряясь в зубах.

— Двадцать девять, — настороженно отвечала хозяйка.

— Так ты молодуха у нас! Ну-ка подойди ко мне поближе. Иди, иди, не съем я тебя, — плотоядно приговаривал он, не сходя с места. — Уважу я тебя, подожду до осени, когда зарежешь своего барана. А пока… пока договоримся с тобой полюбовно. Надо и меня уважить — жены-то у меня нет. Бобыль я.

— Окстись, Пал Василич, у меня вон дети… Как не стыдно!

— Ладно, ладно, молчи.

Уходил Масальский навеселе, покачиваясь из стороны в сторону и мурлыкая какую-то песню, когда на улице было темно. Каждый дом провожал его суровыми ненавистными взорами. Женщины крестились и шептали:

— Слава Богу, миновала нас нынче чаша сия.

…А потом, словно эпидемия, опустилась над Кунаковом очередная многолетняя кампания по подписке на государственные займы. Крестьяне, не имевшие никаких денежных доходов, принуждались к покупке облигаций на суммы, которые они не только никогда не держали в руках, но и не видели во сне.

Деревню обирали, грабили, душили, выжимали из нее последние соки, чтобы восстановить города, промышленность, накормить рабочих. И народ не выдерживал и убегал из деревни в города. Бежали, конечно, молодые. Поскольку паспортов на селе принципиально не выдавали, то молодежь запасалась справками, записывалась на торфоразработки и в шахты, ремесленные училища и бежала без оглядки вон из родных мест. После службы в армии ни один демобилизованный не вернулся в село — это был самый удобный момент в биографии сельского парня, чтобы сделать хоть какой-то выбор, помимо безрадостного и безнадежного колхоза, за которым человек закреплялся на всю жизнь.

Зимы стояли снежные и морозные, весны — многоводные и дружные, а лето выпадало жаркое и душное, с проливными дождями и грозами. Одно лето на всю жизнь запомнилось Борьке своими бедами и несчастьями. Ни одна гроза не обходилась без пожара или гибели человека. Жутко было вскакивать с постели ночью под частый перебив набата и наблюдать пляску огня на окнах дома. Как правило, подожженный молнией дом был обречен на сгорание, и хорошо, если удавалось общими усилиями отстоять соседнее подворье. Избы, покрытые соломой, горели как свечки. Людей, пораженных молнией, спасать не успевали, потому что телефона и машин в селе не было. Раненых закапывали в сырую землю, и как ни странно, многие этим спасались и выживали.

Пожары стали случаться и сами по себе, и Борька впервые увидел опаленное в огне тело человека — бабки Степанихи, которая еще вчера гонялась за ними с Митькой с хворостиной, застав их на не зрелой еще смородине. Деревню охватил суеверный страх, бабы рассказывали жуткие истории о видениях и пришельцах в белом на коне с косою в руках. Заканчивалась первая половина столетия, а черноземная область, находящаяся всего в 400 километрах от Москвы, погибала в грязи, нищете и средневековом суеверии.

Мать Борьки, как работник народного образования, в колхозе не состояла, а потому ему не грозила кабала колхозной оседлости. Но он жил в селе, а потому должен был делить со своими сельчанами все или почти все тяготы деревенской жизни. Он был у всех на виду, и при малейшей оплошности с его стороны на селе укоризненно говорили:

— А еще сын учительницы.

Звание сына учительницы обязывало. А потому он старался вести себя осмотрительно, не участвовать в слишком разнузданных шалостях, избегать драк. Драки на селе были своеобразным видом спорта, особенно в пьяном виде, законным выходом из тяжелого беспросветного быта.

По дореволюционной традиции село Кунаково было поделено на два лагеря: в одном была Иншаковка — восточная половина села, населенная в прошлом совершенной беднотой, жители которой в большинстве своем носили фамилию Иншаков, а в другом были Зайцевы, исправные середняки (в основном под фамилией Зайцев), содержавшие крепкие по черноземным меркам хозяйства и имевшие отходы в Москву, и «барские» — потомки работавших когда-то на барина Шилова. С незапамятных времен в селе, насчитывавшем около 200 дворов, существовали недоверие и неприязнь между этими лагерями, выливавшиеся в ссоры, коллективные драки, а временами и в настоящие побоища. До укрупнения колхозов на селе существовали три разные артели — отдельно для Иншаковки («Красный пахарь»), для Зайцевых («Путь Сталина») и для Барских («Пролетарий»), и последователи вождя всех времен и народов на селе вместе с «пролетариями» в противостоянии с «пахарями» всегда были заодно и дружно поддерживали другу друга против «иншаковских».

«Иншаковские» отличались дерзким характером, неудержимой жаждой стычек, неутомимыми мастерами организации засад, разборок и актов мести. Мальчишки редко появлялись на территории «вражеской» стороны в одиночку. В школе, как правило, наступало перемирие, но только в стенах школы, где противники только петухами наскакивали друг на друга, пускали в ход вербальные выражения далеко не мирного и дипломатического характера, угрожали, но рукам воли не давали. После уроков же военные действия возобновлялись с неукротимой последовательностью и энергией.

Больше всего драк и потасовок случалось на масленицу. На селе еще сохранилась старинная традиция коллективных кулачных выступлений, известных под названием «кулачки».

Сразу после школы, не успев как следует пообедать, первый эшелон «кулачников» выбегал на улицу. Его участники, в соответствии со своей весовой категорией, являлись мальчишки от восьми до двенадцати лет.

«Кулачки» начинались на границе Иншаковки и Зайцевых напротив магазина и церкви. Бойцы с той и другой стороны выстраивались в линию — стенку — и начинали биться, то бишь боксовать, кто как умел. Впрочем, правила «кулачек» были довольно строгие: наносить удары по голове и ниже пояса, а также ногами и посторонними предметами запрещалось категорически. При малейшем подозрении бой немедленно останавливался, и подозреваемый должен был предъявить противникам свои варежки или рукавицы, чтобы те могли убедиться, не спрятан ли там свинцовый или железный «биток».

В том случае, если подручное средство обнаруживалось, виновному предлагалось «биться» один на один с самым сильным бойцом противной стороны, при этом никто из его команды за него вступиться не имел права. Если «нарушитель конвенции» от единоборства отказывался, то он изгонялся с «кулачек» на весь «спортивный сезон», то есть до конца масленицы. Это было позорно и невыгодно: команда лишалась одного бойца, поэтому он покорно обрекал себя на избиение, но зато никто уже никаких претензий к нему предъявить не смог.

Бой часто бывал такой ожесточенный, что стенка под напором противной стороны иногда трещала по швам, разламывалась, а ее участники были вынуждены отступать, чтобы, отбежав на какое-то расстояние, остановиться, вновь выстроиться и организовать оборону. Если отпор организовать не удавалось, то проигравшие разбегались по домам, а победители, горделиво выпячивая грудь, разгуливали по чужой территории.

Борька, как житель Зайцева, вопреки наказам матери, тоже участвовал в «кулачках» и часто возбужденный возвращался домой и хвастался бабке:

— Сегодня мы гнали «иншаковских» до самого оврага!

Бабка удовлетворенно кивала головой и обещала матери ничего не рассказывать.

Когда счастье было на стороне Иншаковки, то он помалкивал, и бабка Семениха спрашивала его:

— Чтой-то ты, внучек, рано пришел домой?

— Да… нас там… это… «иншаки» потеснили.

Когда наступали сумерки, то в бой вступал второй эшелон «кулачников», подростков четырнадцати-пятнадцати лет, учеников «семилетки», а уж когда возвращались с работы и ужинали взрослые, на улицу выходил третий, последний эшелон. И тогда подростки уходили с «подмостков» и уступали «сцену» своим старшим братьям и отцам. Некоторые женатые мужики любили вспомнить молодость и тоже иногда выходили «размяться» на морозе. Многим из них не терпелось скорее вступить в дело, и они стояли рядом и давали рекомендации своим сыновьям и младшим братьям, как лучше «ухандакать» противника.

Когда дрались взрослые, улица наполнялась характерным уханьем, кряхтеньем, сопеньем, вскрикиванием и тупыми приглушенными ударами кулаков по телу, что напоминало впечатлительному Борьке Куликовское побоище. Иногда «кулачники», «подогретые» самогоном, увлекались боем и входили в такой раж, что забывали о правилах, и начиналась форменная потасовка. Тогда старались запомнить виновного, отловить его где-нибудь одного, застигнуть врасплох и отомстить. Вражда между лагерями тлела и поддерживалась еще несколько лет, пока из села в город не перебрался последний обидчик и обиженный. Но Борька к тому времени уже был за тридевять земель от своего села.

Странно, но когда речь шла о выступлении на «кулачки» против другого, соседнего села, то и «иншаки», и «зайцы», и «баре» выступали одной дружной командой, и на почве противостояния с Троекурово или Тютчево у кунаковцев происходили умилительные братания бывших противников. Это только свидетельствовало об искусственности причин их междоусобицы.

«Кулачки» на уровне сел и деревень организовывались на льду Красивой Мечи. В них участвовало исключительно взрослое мужское население, а ребятишки принимали участие в качестве рьяных болельщиков, разведчиков и курьеров:

— Дядя Миша, а вон там один троекуровский, мы видели, положил что-то себе в рукавицу!

— А ну покажи, который.

— Братан, братан! Да слушай же, тебе говорю! К тютчевским идет подмога!

— Да что ты говоришь? Беги в село, кличь ребят!

— Бегу!

От большого скопления людей лед под ногами бойцов гудел, трещал и грозил провалиться.

Застал Борька и другие сохранившиеся еще старинные русские обычаи, к примеру, такие, как совершение по всем правилам свадьбы, празднование Троицы и Пасхи, гадания под старый Новый год с помощью жженой бумаги, прославление Христа в ночь перед Рождеством, угадывание жениха для девушек. На селе еще были живы «старинные» люди, кое-что успевшие передать своим детям. Потом все это, под видом борьбы с пережитками прошлого и советизации уклада, куда-то уйдет, канет в Лету, умрет вместе с людьми, забудется, прорастет татарником и репейником, исчезнет доброта, и село превратится в сборище не помнящих родства убогих и сирых людишек, где будет праздновать пьянство, безверие, злоба и зависть.

Кунаково как село умирало на глазах Борьки. Когда он вернется в него лет через двадцать, то он его не узнает.

В Кунаково была только начальная школа, и для продолжения своего образования кунаковским школьникам надо было ходить в соседнее село Троекурово. Зимой, когда Красивая Меча замерзала, расстояние до средней школы сокращалось до двух с половиной километров, в остальное время надо было пользоваться мостом, и тогда путь увеличивался чуть ли не вдвое.

Пятый класс Троекуровской школы коренным образом изменил образ жизни Бориса. Чтобы успеть на занятия к восьми часам утра, надо было вставать в шесть, успеть позавтракать и минут за тридцать пять добежать в любую стужу и метель до деревянного здания монастырского общежития, в котором располагалась школа. В разграбленном и разрушенном женском монастыре располагались клуб, совхозные мастерские, небольшой плодово-ягодный и винный заводик. После шести уроков домой приходили в сумерки, когда в окнах Кунаково мерцали огоньки керосиновых ламп.

Вместо одного учителя в пятом классе появилось целое множество. Среди них выделялся математик Григорий Федорович — горбун, не замечавший своего физического недостатка, большой любитель посмеяться над ошибками и недостатками других. Впрочем, смеялся он по-доброму, и никто на него не обижался. Его жена Надежда Николаевна, высокая, статная, красивая подлинной русской красотой женщина, преподавала русский язык и литературу и тоже отличалась острым язычком. Пришедший с фронта Василий Тихонович, преподаватель физкультуры, с энтузиазмом выискивал таланты и к каждому районному смотру спортивных достижений готовил команду лыжников, легкоатлетов, гимнастов и пловцов. Борька хотел тоже стать сильным и ловким, и благодаря своим стараниям скоро был взят физруком на заметку. Он теперь часто задерживался после уроков на тренировках, и приходил домой к вечеру. Немка Мария Васильевна сначала ему не понравилась: молодая, нервная женщина часто «срывалась» и «отыгрывалась» за свое затянувшееся девичество на учениках — правда, в основном на нерадивых. Но потом он по достоинству оценил ее профессиональные качества, и перестал замечать в ней какие бы то ни было недостатки.

Учился Борька легко по всем предметам, отдавая предпочтение литературе, истории и немецкому языку. Скоро он стал отличником, хотя давалось это не всегда легко, особенно по части физики, химии и тригонометрии, которые он откровенно не любил, а потому требовали больше усилий. Особыми достижениями Троекуровская средняя школа не отличалась, но учителя во главе с директором Николаем Федоровичем Ветловским в тяжелые послевоенные годы делали все от них зависящее, чтобы программа выполнялась, чтобы способные получали максимум возможностей для своего развития, чтобы остальные ребята не отставали и подтягивались до их уровня, чтобы всем все было понятно, а уж остальное зависело от самих учеников.

Неожиданно Борька захотел научиться играть на аккордеоне. Когда он услышал и увидел, как играет на этом инструменте пришедший недавно в школу новый преподаватель математики Сергей Абрамович, он буквально заболел, и мать подарила ему новенький тульский баян. Аккордеона в лебедянском культторге в тот момент не оказалось. Но он был счастлив и так, так что часами занимался теперь по самоучителю, разбирал нотную грамоту, отрабатывал «пальцовку» и разучивал простенькие мелодии. Он долго не решался со своим небогатым репертуаром появляться на публике, но деревенские девчата и парни были не очень разборчивы в отношении техники исполнения, и скоро гурьбой ходили за Борькой, умоляя сыграть то «страдания», то «елецкого», то «мотанью», которые он подобрал на слух, а то и просили покружиться под звуки «Березки» или «Сопок Манчжурии», «потоптаться» под «Брызги шампанского» или «Рио-Риты». Каждая новая разученная вещь несла на себе миссию музыкального просвещения.

Борька стал «первым парнем на деревне», и теперь часто приглашался на всякие сходки: проводы парней в армию («Последний нонешний дене-о-о-чек гуляю с вами я, друзья»), дни рождения («Не могу я тебе в день рождения дорогие подарки дарить»), свадьбы, вечеринки, которые девчата и парни в длинные зимние ночи по очереди устраивали в своих домах. Это было обременительно, но почетно. Мать иногда запрещала ему идти в ту или другую компанию, и тут уж ничего нельзя было поделать.

Борька быстро взрослел. Он уже попробовал самогона, который в Кунаково гнали исключительно из сахарной свеклы, знал, кто по ком «страдает», кто с кем «гуляет» и кто кому изменяет. Признаться, ему было приятно ощущать себя на равных с каким-нибудь двадцатилетним Серегой, беззаветно отплясывавшим «мотанью» и искренне предлагавшим сопливому баянисту довольно завидную жизненную перспективу:

Ах ты, Боря, дорогой,

Мы с тобой на пару

Руки-ноги оторвем

Любому татару.

От некоторых смелых девичьих частушек его бросало в жар:

Ох ты, Боря, дорогой,

Хорошо играешь.

Почему же ты домой

Нас не провожаешь?

Игра на баяне привела его в художественную самодеятельность. Теперь он соло и вместе с Сергеем Абрамовичем исполнял в Троекуровском клубе «Полонез Огинского», венгерские танцы Брамса или карельскую польку, аккомпанировал певцам и танцорам, выезжал с концертами в окрестные села. Он неожиданно открыл в себе «артистические» данные, и теперь на пару с товарищем по классу Сашкой Лукашиным часто выступал в роли ведущего или конферансье. Они довольно удачно подражали популярным тогда Тарапуньке и Штепселю. Они и вправду выглядели достаточно правдоподобно: длинный и нескладный Борис, стеснявшийся своего роста, и короткий толстенький Сашок. Они неизменно срывали аплодисменты у неизбалованной публики и стали знамениты на весь сельсовет, как минимум.

Было такое время, когда все торопились жить.

«И жить торопится, и чувствовать спешит…»

Быстрей, быстрей, а то не успеешь!

Страна торопилась перевыполнить пятилетку, перегнать Америку и еще что-нибудь «пере».

И общий стремительный бег не мог не захватить Борьку. И он рвался в манящую бездну событий и романтическую дымку будущего, как молодой жеребенок, старающийся не отстать от несущегося по вольному лугу табуна. Отрочество открыло всю прелесть открывающейся перед ним бесконечной дороги, и он перестал замечать серые деревенские будни — настолько его собственные интересы и переживания заслонили неприглядные детали существования. Вот только как жаль, что ему всего четырнадцать, а не хотя бы восемнадцать! Как медленно идут годы!

Когда же, наконец, он увидит себя на мостике красивого и изящного эсминца, подставляя грудь свежему ветру, бороздя моря и океаны, изредка возвращаясь к родным берегам, где, конечно же, его будет ждать девушка. Какая она должна быть, он представлял еще очень смутно, ни в Кунаково, ни в Троекурово, ни в районном центре Лебедяни он ни разу не видел своего идеала, но, как у каждого отважного путешественника и моржа, она будет непременно. Его воображение рисовало то романтический образ Ассоли в «Алых парусах» Грина, то статную великосветскую диву типа княжны Мэри из «Героя нашего времени» Лермонтова, а то и кроткую безвольную крошку Джульетту из «Тружеников моря» Гюго. Как бы то ни было, но она будет терпеливо его ждать на берегу, а он всю жизнь посвятит морю, потому что без моря он свою жизнь не представляет, а потому только изредка будет навещать ее. Они будут жить долго и счастливо…

В восьмом классе он стал более пристально смотреть на своих соклассниц, хотя бедная, простая одежда пятнадцатилетних деревенских девочек мешала ему разглядеть Ассоль или Джульетту. Потом скоро настало время, когда это наконец свершилось — у него появилась подружка по имени Надежда! И тут неоценимую дружескую услугу оказал верный оруженосец Сашка Лукашин. Это он выступил в классической роли посредника между молодыми любовниками и с успехом доставил в оба конца записки: от него — приглашение выйти на улицу и погулять, а от нее — согласие на это приглашение.

Надя была видной и заметной девочкой в школе, не блиставшей красотой, но хорошо сложенной и физически развитой. Она более была известна тем, что в легкой атлетике не имела себе равной во всей Липецкой области, и потому считалась любимицей Василия Тихоновича и всей школы. У нее рано умерла мать, и воспитывала ее бабушка. Борис долго размышлял наедине с собой, кого же отметить своим вниманием (вон троекуровский корешок Володька Зюзин уже во всю «крутил» любовь с Валентиной, а он все чего-то медлит!), пока не остановил свой выбор на Наде, с которой иногда вместе выезжал на соревнования в Лебедянь, а один раз даже в Липецк.

Представился благоприятный случай. В клубе молодежь устроила вечер по случаю какого-то комсомольского события, и восьмиклассники приняли в нем участие на равных правах со старшими комсомольцами школы и совхоза. Надя была в окружении девчонок из восьмых же классов, и Борис стеснялся пригласить ее на танец. Вот тут-то и подвернулся верный Санчо Панса. Услышав от Бориса, в чем состояла его проблема, он тут же вызвался отнести Наде записку.

…На землю медленно и плавно опускались бабочки-снежинки, отражаясь в свете единственного фонаря рядом с клубом. Где-то лаяли собаки, из соседнего дома женский голос позвал какого-то Петьку — вероятно, Москвичева — ужинать. Пять минут, на которые «оруженосец» исчез с запиской в клубе, показались Борису целой вечностью. Наконец Штепсель-Лукашин выкатился из дверей и победоносно доложил:

— Порядок, Боб! Не журись. Надюха сейчас придет.

— Что она сказала?

— А ничего. Прочитала записку и сказала, чтоб я передал тебе, чтоб ты ждал у бюста Ленину.

— Как она реагировала?

— Нормально.

— Другие ничего не заподозрили?

— Нет.

— Ты уверен?

— На все сто. Ну ладно, Боб, я пошел. А то Надежда вот-вот подойдет. Пока. Желаю успеха. Домой в Кунаково вместе?

— Конечно. Подожди меня немного у автомастерских.

— Заметано.

Лукашин ушел, а Боб опять остался один. Он прислушался к тишине, и услышал, как громко стучит в его груди нетерпеливое сердце. Ведь он часто в школьном коридоре сталкивался с ней, вступал в разговор, буднично шутил, смеялся, а теперь ее появление приобретало совершенно жуткую по своей таинственности окраску.

Надя возникла за его спиной тихо и незаметно, и он вздрогнул от ее легкого прикосновения:

— Привет.

— Привет.

— Ты что-то хотел мне сказать?

— Я? Нет… То есть да… Давай прогуляемся?

— Давай. — Девушка искоса взглянула на него, загадочно улыбнулась и смахнула с выбившегося из-под красной вязаной шапочки локона снег. Они пошли по слабо освещенному селу, которое уже готовилось отойти ко сну. Было пусто и красиво — совсем не так, как днем. Они молча шли одни по улице, пока она не спросила:

— Ну что, будем молчать?

— Нет, почему же… Слушай, давай дружить?

— А как?

— Ну, это… будем встречаться, разговаривать, ходить вместе в… — Борька хотел сказать «в кино», но сразу представил любопытствующие взоры соклассников, укоризненные замечания взрослых и осекся на полуслове.

— В гости? На комсомольские собрания? — иронично переспросила Надя.

— Да нет, вообще…

Она помолчала с минутку а потом сказала:

— Я согласна, только давай не демонстрировать нашу дружбу для посторонних. На людях будем делать вид, что между нами ничего нет.

— Почему? Что в этом плохого?

— А вот увидишь. Давай погуляем по парку.

В бывшем парке барской усадьбы Шилова было еще темней. Они шли по большой аллее, за которой угадывались очертания пекарни, построенной на месте разбомбленного немцами дома. Из трубы к небу поднимался дымок, а от самой пекарни вкусно пахло свежеиспеченным хлебом — совсем как дома, когда бабушка пекла свои знаменитые ржаные караваи.

Они постепенно разговорились. Борис рассказал ей о своей сокровенной мечте, о том, что хотел бы пойти учиться в военно-морское училище. Наде эта идея понравилась, и она тоже посвятила его в свои планы поступить в пединститут на отделение иностранного языка, и он тоже одобрил ее решение.

Время приближалось к десяти, и он вспомнил о том, что где-то на морозе его ждет Сашка.

— Ты знаешь, извини, но мне пора.

— Да, конечно. Мне тоже. Ты меня не провожай, я сама дойду, а то тебе еще топать до Кунаково.

— Хорошо. До свидания. До завтра.

— До завтра в школе.

Они помахали друг другу руками и при выходе из парка разошлись в разные стороны. Уже на подходе к автомастерским Борис увидел смешную фигурку Лукашина, обутого в легкие ботинки и припрыгивавшего для сугрева.

— Ну ты даешь! Я тут чуть дуба не дал. Где ты запропастился? — встретил он Бориса недовольным голосом.

— Ты же знаешь где.

— Ну ты хоть не зря проторчал на морозе?

— Что значит «не зря»?

— Ну поцеловал хоть ее?

— Ты что? Разве можно с первой встречи? Да и вообще, какое твое дело? — Он уже начал жалеть о том, что посвятил Лукашина в свои сугубо личные дела.

— Ага, как записки носить, так ко мне, а теперь «какое твое дело?»

— Да ладно, Сашк, не обижайся. Догоняй!

Борька пребывал в благодушном настроении и прощал всем, кому был должен. Он пустился вприпрыжку по еле угадываемой в темноте и чуть протоптанной дорожке. Лукашин с гиканьем и свистом пустился вслед:

— Стой, говорю! Грабят!

Остановились они уже на барской окраине Кунакова.

Они дружили до самого окончания десятого класса. Жизнь была прекрасна и удивительна. Потом она развела их в разные стороны.

…Товарищи по учебе тоже обзавелись все подружками, и они вместе отмечали свои дни рождения, ходили в кино, устраивали вечера танцев в школе, участвовали в соревнованиях, ссорились, мирились. Женька Соколов, приехавший с родителями из Корсакова, что на Сахалине, женился на своей сокласснице и остался работать в совхозе. Володька Зюзин, не дожидаясь аттестата зрелости, втихомолку сводил свою Валентину в ЗАГС, через пень колоду сдал выпускные экзамены, а после школы поступил в пограничное училище и увез жену на Дальний Восток. Через два года она вернулась в Троекурово с маленьким сыном вдовой: Вовка сорвался с обрыва на какой-то сопке и разбился насмерть.

Об отце Борис больше почти не вспоминал. Чаще мать заводила о нем разговор с бабкой, и если он при нем присутствовал, то мать непременно предупреждала:

— Смотри, если позволишь себе общаться с ним! Я прокляну тебя и откажусь как от сына.

Борису было жалко видеть, как мучается и переживает мать, и дал ей обещание непременно выполнить наказ. Он прожил без отца пятнадцать лет и прекрасно обходился без него. Если отец ни разу с того 1946 года не вспомнил о сыне, так зачем он вообще ему нужен?

Слезы матери, замешанные на обиде за свою неудавшуюся женскую долю, помноженные на безбожную несправедливость государства по отношению к своим солдатам, жестоко отомстят Борьке и оставят в его душе глубокую незаживающую рану. Настоящая безотцовщина проявляется тогда, когда человек забывает о своей крови.

— Помнишь, друг, как по утренним росам, нас с тобой провожали в Москву? И казалось, что сам Ломоносов… — раздался над притихшей речкой дружный дуэт не окрепших еще мужских голосов.

— Боря, Саша, будьте там повнимательней. Глядите, чтобы не украли чего.

Мать с Марьяной Лукашиной стояли на мосту и прощались со своими сыновьями. Позади остались десять лет учебы в школе, экзамены на аттестат зрелости, учителя, деревня с ее горестями и радостями, друзья, знакомые. Впереди — столица нашей родины, институт, интересная работа.

Сашка готовился поступать в МАИ, а Борис наметил для себя иняз. В начале десятого класса он сдался на уговоры Марьи Васильевны и твердо решил поступать учиться на переводчика. В армии началась повальная демобилизация офицеров. Правительство переквалифицировало их в специалистов сельского хозяйства — скотников, конюхов, птичников. Армия в эпоху развивающегося социализма и наметившейся международной разрядки оказывалась лишней. В такой ситуации поступать в военно-морское училище было бессмысленно.

На экзаменах на аттестат зрелости Борис получил «четверку» по сочинению, и вместо золотой мог претендовать только на серебряную медаль. Он нисколько от этого не расстраивался и потихоньку стал собираться в Москву. В один из последних дней июня в Кунаково неожиданно появился директор школы Ветловский. Он-то очень рассчитывал на то, чтобы отчитаться в РОНО о двух «золотых» выпускниках, а Борис своей «четверкой» по сочинению досадно снизил этот показатель. Николай Федорович вместе с матерью «насели» на Бориса и заставили переписать «четверочную» работу без ошибок. В результате он получил тоже золотую медаль, которая при прочих равных условиях давала ему лишний шанс поступить в институт…

— Ну мама, до свиданья. Не беспокойся, все будет в порядке. Как приеду к дяде Коле, сообщу.

Сашка тоже стал прощаться со своей матерью.

Когда они перешли через мост, поднялись на крутой правый берег Красивой Мечи и оглянулись назад, то в горле у него запершило, а в глазах возникла пелена. На том берегу стояли маленькие, сгорбленные фигурки матери и Марьяны, все еще машущие руками им вслед.

— Ого-го-о-о! Прощай Кунаково! Не забывай нас! — прокричал Сашка.

Он не пройдет по конкурсу в МАИ и начнет работать на заводе «Калибр». Борису повезет больше: он успешно выдержит приемные экзамены в Институт иностранных языков имени французского коммуниста и станет переводчиком немецкого и английского языков. Он пойдет прямой дорогой к своей цели, никуда не сворачивая и нигде не останавливаясь.

Часть третья

Центр меняет планы

К одним паспортам — улыбка у рта.

К другим — отношение плевое…

В. Маяковский

Радиосигнал, словно солнечный зайчик, легко соскочил с электромагнитной ленты передатчика, в ноль секунд вырвался из рук оператора и стремительно понесся ввысь, огибая поверхность земного шарика. Он только на секунду коснулся прикованного, как раб цепями, к постоянной орбите спутника, получил от него новую энергию и полетел дальше, обгоняя человеческую мысль. Он точно и мягко вошел в плоть разговорной речи, синтезируемой на приемнике типа «Сателлит», вернулся к своей первоначальной невидимой, но уже ощутимой человеческим ухом ипостаси, и тут же мгновенно испарился в воздухе, оставив после себя группы цифр.

Принимавшему радиосигнал человеку понадобилось некоторое время, прежде чем перевести эти цифры в удобочитаемый текст, апеллирующий к сознанию:

«Фраму, № 2, 19 сентября.

Подтверждаем получение отчета о встрече с Фаустом и Ритой. Ваши действия одобряем. Возможно, Вам будет необходимо встретиться с ними еще раз, о чем заблаговременно проинформируем. На выполнение задания в отношении Кассио отпускаем месяц — от силы полтора. По завершении этой работы просим выехать в Копенгаген и выйти там по известным вам условиям явки „Вяз“ на встречу с нашим представителем для получения дальнейших инструкций. Предваряя ваши оправданные вопросы по этому поводу, сообщаем, что мы планируем — естественно, с вашего согласия — продлить вашу командировку. Именно об этом пойдет речь на упомянутой встрече. Повторяем: это не приказ, а просьба, обусловленная некоторыми непредвиденными трудностями.

Надеемся на взаимопонимание.

Как нас слышите?

Дома у вас все в порядке. Товарищи и мама шлют приветы. Подробности при личной встрече. Успехов. Девятый. Конец. № 2».

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

А он-то расслабился-размечтался о плановом возвращении на «базу». Как же теперь Наташа? Прощай отпуск, здравствуй неизвестность.

Он прочитал еще раз текст телеграммы, пытаясь угадать, кто был ее автором и что это за непредвиденные трудности, которые вынудили Центр на принятие такого необычного решения, но ни к чему определенному так и не пришел. Текст выглядел довольно казенно, и чья за ним скрывалась рука, узнать было невозможно. Еще неблагодарней было занятие с разгадкой мотивов, которыми Центр руководствуется при принятии своих решений. Пути Центра не исповедимы, о господи!

Фрам задумался на мгновение, пока чей-то резкий голос за дверью не вернул его к действительности. Тогда он вышел в туалет, поджег спичкой бумагу и спустил пепел в унитаз. Так-то будет спокойней.

Итак, бег на короткую дистанцию отменяется. По радио объявили новый забег, требующий уже стайерской сноровки. Теперь надо сбавить темп и экономить силы до финиша. Он открыл дверцу холодильника и вытащил оттуда бутылку «бифитера» и банку с тоником «швеппс». Он редко пользовался спиртным в качестве транквилизатора, но сейчас как раз был тот случай, когда без него не обойтись. Тем более что после бессонной ночи слегка побаливала голова.

Вот, кажется, эта особа опять проявляет какую-то активность за стеной. Ну точно, она опять вооружилась против кого-то телефонной трубкой, и теперь хоть съезжай из-за нее из гостиницы. Он проснулся где-то часа в два ночи от резкого женского крика, доносившегося из соседнего номера слева, но впечатление было такое, что соседка сидела в одной с ним комнате и визжала таким противным голосом, как будто ее поджаривали на костре или облили скипидаром. Он прислушался и понял, что, судя по акценту, какая-то американка безуспешно пыталась дозвониться через океан.

— Оператор! Оператор! — непрерывно повторяла она на самых высоких тонах. — Я просила тебя связать меня с гостиницей «Мирабу», а ты что дал мне, козел вонючий?

— Это «Мирабу»? — возобновила она попытку дозвониться минут через десять, когда он опять погрузился в сон. — Как не «Мирабу»? А что же это, черт вас побери? Я жду. Ну наконец-то! Мне нужен мистер Шелби! Кто? Шелби, глухая тетеря! Говорю по буквам: Шератон, Эдинбург, Лондон, Бостон, Иллинойс. — Дамочка демонстрировала неплохое знание географии. — Как нет на месте? А где он? Когда будет?

Из соседнего номера справа послышались звуки недовольства, хлопанье дверями и шарканье ног в коридоре. «Некто» тоже проснулся и решил призвать нарушительницу спокойствия к порядку. Было слышно, как мужской голос пытался что-то объяснить американке («Бу-бу-бу-бу»), но в ответ до ушей Фрама донеслись такие вопли, что мужчина поспешил вернуться в свой номер восвояси. Затем в коридоре появился дежурный портье и тоже предпринял попытку утихомирить соседку слева, но и его переговоры закончились неудачей.

Он лежал в постели и слушал, какими безуспешными путями и тропами американка пробиралась по телефонному проводу к мистеру Шелби. Где-то через час она наконец радостно вскрикнула:

— Это ты, Рональд? Наконец-то! Так слушай, дорогой: никогда — запомни, никогда в жизни я говорить с тобой не буду!

После этой тирады в гостинице наконец-то воцарилась тишина. Все вокруг заснули, в том числе и соседка слева, а он ворочался в постели и не мог сомкнуть глаз до самого рассвета.

«Центр что-то торопится, если отпускает всего месяц-полтора на проверку агента, — подумал он, еще раз мысленно восстанавливая перед собой сожженный текст. Если бы речь шла о простом продлении командировки, вряд ли бы он стал ставить меня в такие жесткие временные рамки. Значит, имеется в виду качественно новый этап работы, а перед предыдущим надо побыстрей подвести черту».

В его мозгу отчетливо и наглядно возникла схема рассуждений и мотивов, которую, возможно, использовали его руководители в Ясенево. И как ему сразу не пришло в голову, что товарищи приняли решение оставить его здесь на длительный срок или, попросту говоря, на «постоянку». Значит, там, в далекой Москве, действительно произошло что-то экстраординарное, что заставило «оголить» один участок и «закрыть» Фрамом другой. Ну что ж, Фрам, оправдывай свой псевдоним, вперед![1]

Конечно, он в тайне всегда мечтал попробовать свои силы на этом поприще. Одно дело «покрасоваться» перед контрразведкой в качестве туриста, не очень-то заботясь о глубине легендирования, надеясь на эффект «штурма унд дранга»[2], потому что через неделю-другую все равно придется исчезнуть со сцены, и совсем другое, когда нужно годами жить на виду у всевозможных служб, играть роль постоянного жителя страны, добропорядочного бюргера-соседа, ходить по лезвию ножа и тщательно следить за тем, чтобы не свалиться в пропасть. Такая работа требует напряжения всех сил и умения.

На «постоянку» его не взяли потому, что за годы подготовки к нелегальной работе ему так и не подобрали напарницу, а отправлять без оной начальство посчитало нецелесообразным: слишком сложно стало работать в особых условиях в одиночку, слишком велика стала цена провала. Вот и определили его на участок «коротких» командировок, участок интересный, почетный, благодарный во всех отношениях, которым со знанием дела руководил опытный нелегал — хитрый и мудрый, как лис, строгий, как украинский старшина, но добрый и справедливый, как аксакал. Он и был аксакалом, этот обрусевший сын кавказских гор.

Сумеет ли он слиться с окружением настолько, чтобы не вызвать опасных подозрений у близких друзей и знакомых, которые непременно должны появиться, у контрразведки наконец? Конечно, кое-чему он научился за время работы на Западе. Во всяком случае, за русского, за славянина его уже никто не мог принять. А как было вначале? Стыдно вспомнить!

Он тогда выехал в обкаточную поездку и мандражил, как осиновый лист на ветру. Самое большое опасение вызывал паспорт. Он знал, что сеньора Санчеса Рамиреса Гонсалеса с его отпечатками пальцев и генетическим кодом в мире не существует, и потому на каждом шагу ожидал разоблачения. Вот как-то странно взглянул на него австрийский таможенник; а вот почему-то долго листает паспорт пограничник в афинском аэропорту; и с какой стати в миланской гостинице дежурный администратор отобрал паспорт и держал его до самого вечера!

Но все опасения оказались напрасными, паспорт выдержал все необходимые для такой поездки проверки, и он благополучно прошел заданный маршрут, выполнил учебно-боевое задание и вернулся в целости и сохранности домой. Прокол получился совсем в другом месте.

Однажды в Вене он вышел из гостиницы прогуляться и посмотреть на город и забрел на какую-то улицу, на которой обитали жители, явно не отличавшиеся высоким жизненным стандартом. Когда он рассматривал витрину магазина со скобяными товарами, кто-то подошел сзади и обратился с вопросом на русском языке:

— Слушай, кореш, где тут можно пос…ть?

От неожиданности он повернулся и увидел перед собой небритого, взъерошенного типа в джинсах,

— Что ты сказал? — переспросил он, не веря своим ушам.

— Да я спрашиваю, где тут можно облегчиться.

— Не знаю. Я не местный.

Парень постоял минутку в нерешительности и нырнул в подворотню.

Отойдя на приличное расстояние от злосчастной улицы, он вдруг осознал, что разговаривал с терпевшим естественную нужду на русском языке! Его прошиб холодный пот. Надо же так осрамиться в такой простенькой ситуации! Так недолго и до провала. Проклятый врожденный инстинкт, не позволивший переключить мозги на испанский язык!

Но главное-то было вот в чем: почему тот парень обратился к нему на родном языке? Он что, сразу распознал в нем своего земляка? Выходит, так.

И это его очень огорчило. Значит, в нем за версту видно русского, советского, славянина! Значит, надо приобретать какой-то внешний вид, манеры, походку, привычки, соответствующим образом одеваться, причесываться, а не только владеть иностранным языком и деталями оперативной обстановки.

Эпизод в Вене запомнился ему надолго и послужил хорошим уроком на будущее.

* * *

Кассио, британский подданный, шотландец по национальности, был ценным источником-документалистом, приобретенным местной легальной резидентурой. Он на регулярной основе добывал важные секретные сведения в британском посольстве и передавал их за деньги советской разведке.

Дело это было, однако, окружено странными обстоятельствами. Как выяснилось уже после вербовки, вопросов там было больше, чем ответов. Резидентура в погоне за результатами явно допустила поспешность и халатность, поддавшись соблазну завербовать агента в стане НАТО. Не проверив как следует, она сразу наладила с ним деловые отношения. Но аналитическая служба Центра давала материалам Кассио самые лестные оценки, и это тоже сразу подкупило руководство регионального отдела разведки и не позволило ему на первых порах отнестись к делу со всей придирчивой строгостью.

Понять все это было можно. Кассио снабжал разведку докладами посла, военного атташе, консула, ориентировками Форин Офис, аналитическими документами посольства по различным политическим и экономическим вопросам, записями бесед английских дипломатов со своими коллегами в дипломатическом корпусе и с представителями местного МИД. Информация действительно была очень важной и актуальной и пренебречь ею было не так просто. Но все-таки Центр, хотя и запоздало, дал указания резидентуре хотя бы прояснить личность Кассио.

Когда резидентура через свои возможности навела запоздалые справки о персонале загранучреждения ее королевского величества, то обнаружила, что Кассио в списках административного или технического состава нет. Правда, выяснилось, что он там работал на контрактной основе в канцелярии, но по неизвестным причинам был уволен за два года до своей вербовки. На прямой вопрос по этому поводу агент ответил, что он действительно больше не служит в посольстве, но получает информацию через свои конфиденциальные связи, которые копируют имеющиеся в их распоряжении документы и за деньги же продают их ему. Назвать эти источники Кассио наотрез отказался.

— Я не имею права подвергать их безопасность лишнему риску, — заявил он встречавшемуся с ним сотруднику ПГУ. — Какая для вас разница, от кого поступает информация? Главное, что она поступает. За достоверность материалов я ручаюсь. Думаю, и Москва довольна их качеством.

— Но позвольте, нам ведь тоже не безразлична судьба ваших подысточников, — пытался возразить оперработник. — Важно знать, при каких обстоятельствах они получают к ней доступ, не нарушают ли они правила обращения с секретными документами, каков режим секретности в посольстве…

— Могу вас заверить, что все эти моменты мы держим под контролем. И им, и мне больше нравится жить на свободе, чем за «шведскими гардинами». Давайте не будем настаивать на раскрытии моих людей, и все будет в порядке.

— Знают ли они о том, кому вы передаете их материалы?

— Гмм… В общей форме.

— Если не секрет, скажите, сколько вы им платите?

— Это мой маленький секрет. Могу только сказать, что обижать их ни мне, ни вам не выгодно.

Единственное, на что согласился Кассио, так это назвать их условными псевдонимами и сообщать, от кого из них поступил тот или иной материал. Источников оказалось двое: Праймер и Гарлик.

Получалось, что резидентура в лице Кассио завербовала готовую агентурную сеть во главе с групповодом. Об этом можно было только мечтать. Сознание свершенного подвига позволило резидентуре нести тяжесть упреков из Москвы с еще большим достоинством.

Центр, давая Фраму задание по делу Кассио, очевидно, исходил из того, что агент, несмотря на склонность к мистификации (какой же англичанин не обладает подобной слабостью!), в конечном итоге достоин его доверия. Нужно только развеять вокруг него туман таинственности, снять все формальные неувязки и уже более уверенно продолжать с ним сотрудничество. В пользу этого свидетельствовало и полученное из Англии агентурное донесение о том, что английский посол, под носом у которого работали Праймер и Гарлик, заподозрил утечку информации, о чем якобы немедленно доложил в Лондон. Это означало, что к проверке этого сигнала, возможно, подключились МИ-5 и МИ-6, а потому проверку Кассио московский Центр решил поручить нелегалу. Легальная резидентура могла слишком «наследить» в этом деликатном деле.

Фраму было не впервой заниматься подобными делами, и он не стал дожидаться, когда истечет месяц, предоставленный Центром на проверку англичанина. Тем более что в его распоряжении имелись только имя и фамилия проверяемого, примерный возраст и весьма поверхностное описание его внешности.

Городское справочное бюро располагалось в южной части столицы вместе с налоговым ведомством. Еще в Москве перед отъездом в командировку Фрам попросил у Александра Петровича справочный материал о порядке работы этой службы и выдачи справок населению. Оперативный руководитель принес отксерокопированный вариант куцей справочки, составленной каким-то опером во времена Берии и Сталина. Полезной информации в ней содержалось столько же, сколько в инструкции по уничтожению тараканов.

Он вышел на станции метро с длинным и непонятным названием и прошел к многоэтажному зданию из стекла и бетона, подавляющему своей безликой функциональностью. Через центральный портал дома входили и выходили редкие посетители — робкие, скрюченные, подавленные: при входе — казенным безразличием, а при выходе — вероятно, от бремени полученной информации. Налоговое и справочное учреждения не являлись каким-то исключением — все государственные институты страны почему-то отдавали холодом, высокомерием, превосходством.

«А еще один наш классик говорил, что Россия — страна казенная», — подумал он, пытаясь проскользнуть через вращающуюся стеклянную дверь с минимальными потерями для себя, однако удара по мягкой части тела избежать все равно не удалось. В просторном холле было безлюдно. Он изучил висящую на стене табличку с указанием служб и кабинетов, и оглядевшись, пошел влево по длинному коридору, пока он не привел его в тупик, в котором и находилось справочное бюро.

В небольшом холле вдоль стены стояло несколько стульев, обитых искусственной кожей, и пара конторок с бланками — очевидно, для заполнения запросов. Молодой человек, просунув голову в окошко, оформлял заказ, оживленно разговаривая с клерком.

Фрам взял листок бланка и обнаружил, что он снабжен параллельным текстом на английском языке. «Очень предусмотрительно с их стороны», — отметил он про себя и стал читать. Фамилия и все имена лица, о котором наводится справка, его точный или примерный возраст, пол и предполагаемые профессия или занятие, какая нужна справка и для чего, фамилия, все имена и адрес в данной стране лица, заполнившего бланк, а также документ, удостоверяющий личность. Ну что ж, все бы было и не так уж плохо, если бы не последний пункт — документ, удостоверяющий личность. Но Центр предусмотрел и такой вариант. В отдельном кармане его пиджака лежало водительское удостоверение гражданина США, выписанное на данные, совершенно неимеющие никакого отношения к основной легенде Фрама. Береженого бог бережет!

Молодой человек закончил наконец свою беседу с дежурным чиновником, и Фрам подал заполненный бланк в окошко. Клерк, используя очки, как лупу, внимательно ознакомился с заказом и с победоносным видом произнес, старательно выговаривая английские слова:

— Господин Майснер, вы заполнили не все пункты бланка. — Как дико звучала в ушах Фрама эта фамилия! И кто только их придумывает в Центре?

— Что вы говорите? Ради бога, извините. Что я сделал не так?

Суровое выражение лица за окошком смягчилось. Клиент оказался покладистым, так что можно сменить гнев на милость и объяснить ему его обязанность:

— Вы не указали, для каких целей вы наводите справку о мистере Мак-Интайре.

— А разве это вам так важно знать? Представьте, что я наемный убийца, так что, я так и должен написать, что разыскиваю его адрес, чтобы отправить его на тот свет?

Клерк остолбенел от неожиданности, а потом громко расхохотался.

— Ну, на наемного убийцу вы не очень-то похожи. Я бы скорее принял вас за частного детектива, действующего по поручению какой-нибудь фирмы.

— Вы чрезвычайно проницательны. Если вы не возражаете, я так и укажу в соответствующем пункте.

— Будьте любезны. — Клерк окончательно сбросил с себя маску непроницаемости и оказался обычным собеседником, скучающим без пищи для мозга. Но долг все равно преобладал над желанием развеять скуку:

— И второе, не откажите в любезности сообщить нам ваш адрес в этой стране. Ведь вы здесь постоянно не живете?

(«Ну, это вообще семечки!»)

— Нет. Но я только что прибыл с вокзала и нигде пока не остановился.

— Напишите тогда «проездом».

— Спасибо, я так и сделаю.

Клерк еще раз проверил правильность заполнения и закрыл окошко:

— Ждите. Я вас вызову, херр Майснер.

Ждать пришлось минут десять. Фрам сразу заподозрил подвох. Для того чтобы просто найти карточку в архиве, вряд ли требовалось больше трех — максимум пяти минут. Карточка на Кассио могла иметь какие-нибудь пометки, например, ограничения или запрет на выдачу о нем сведений посторонним лицам. Так оно и оказалось.

— Херр Майснер, подойдите к окошку, — раздался наконец голос в громкоговорителе.

— Я сожалею, но адрес мистера Мак-Интайра я вам выдать не могу, — объявил служащий и поспешил успокоить: — Но вы можете обжаловать наше решение в суде.

— Да нет, я в суд подавать не собираюсь. Вы можете хотя бы в общем виде объяснить характер причины, по которой я получаю отказ?

— Мммда, пожалуй. Такова была личная просьба самого мистера Мак-Интайра.

— А если не секрет, то где он работает?

— Это секрет.

«Отлично, что и требовалось внушить. Пусть он думает, что место работы Кассио мне не известно», — с удовлетворением подумал про себя Фрам, а вслух произнес:

— А когда было сделано ограничение на выдачу информации?

— Вы чрезвычайно настойчивый молодой человек. — Клерк засмеялся. — Я понимаю, что вы не хотите уезжать из страны с пустыми руками. Служба есть служба. Так и быть, я вам отвечу, но больше вопросов попрошу не задавать. Если бы вы обратились к нам месяца три тому назад, то беспрепятственно получили бы сведения об адресе искомого господина.

— Благодарю вас. Я чрезвычайно признателен вам за ответы. До свидания. Хотя постойте. Как я понимаю, ограничения на выдачу информации касаются и телефона?

— Совершенно верно Это было сделано одновременно.

— Следовательно… («Три месяца… Это примерно совпадает по времени с беседой, проведенной оперработником легальной резидентуры относительно происхождения информации Кассио!»)

— Следовательно, молодой человек, вы на правильном пути. Прежде чем идти к нам, вам следовало бы полистать телефонные справочники за прошлый и позапрошлый годы. Но я вам ничего не говорил, а вы ничего не слышали. До свидания.

Окошко захлопнулось, и Фрам, отнюдь не расстроенный отказом, пошел быстрым шагом на выход. Надо было найти ближайшую районную библиотеку и покопаться в справочниках. Неужели и этого не сделали «легальные» разведчики?

Через час он сидел в читальном зале библиотеки и листал телефонные справочники… Еще через двадцать минут адрес Кассио и его телефон были у него в записной книжке. В действующий справочник проверяемый, как он и того желал, естественно, не попал, но зато его имя украшало двести пятьдесят шестую страницу предыдущего издания. Возможно, это были устарелые сведения, но нить Ариадны была уже в руках!

Решение самых сложных вопросов может оказаться до чрезвычайности простым. С этой истиной в голове он ринулся на установку Кассио.

Агент, как он понял по справочнику, проживал в отдельном доме. Так оно и оказалось, когда он приехал на место. Означенный в справочнике дом находился в районе вилл, в который, по понятиям установщика, после трудов праведных в центре столицы приезжали отсыпаться представители верхней прослойки среднего класса: белые воротнички, профессора и доценты вузов, представители творческой интеллигенции, средней руки чиновники.

«Место для наблюдения малоуютное, — констатировал Фрам еще задолго до того, как приблизился к дому. — Придется брать на прокат машину».

Но ему повезло. Проходя по тротуару с противоположной стороны улочки, он обнаружил в саду мужчину лет пятидесяти в вязаной фуфайке и джинсах, поливавшего клумбу с цветами. Ему ассистировала старательная моложавая дама с маленькими грабельками в руках. Судя по описанию, мужчина здорово смахивал на Кассио. Семейная идиллия не была нарушена случайным прохожим, и Фрам, словно тень, продефилировал до угла и свернул на боковую улицу.

Все. Полдела сделано. Если клерк в справочном бюро не доложил о визите господина Майснера в полицию, то все сошло довольно удачно. А если и доложил, то возможные поиски Мейснера займут как раз примерно столько времени, которого как раз должно хватить на то, чтобы закончить проверку Кассио и исчезнуть из этой страны. Тем более, что господин Майснер не только ногой, но и духом своим не нарушил ее паспортного режима.

Последующие две недели Фрам метался по городу, отслеживая каждый выход Кассио в город, фиксируя его контакты с посторонними лицами, которые бы свидетельствовали о его деловых связях с британским посольством. Но никаких явных или тайных признаков интенсивной работы групповода со своей агентурой он не заметил. А между тем приближалась дата очередной встречи Кассио с сотрудником легальной резидентуры, и то ли Праймер, то ли Гарлик должны бы были передать «боссу» очередную порцию информации.

Но никто за это время ни разу не посетил объекта на дому; жена Кассио три раза ездила на велосипеде в местный супермаркет, а сам он по утрам выходил на прогулки в парк, дважды выезжал в центр города и по несколько часов проводил в читальном зале Королевской библиотеки. По вечерам из дома вообще никто не отлучался, и в мансардном окне до полуночи горел свет. Тени за занавеской давали основание предполагать, что Кассио, склонившись над столом, что-то печатал на машинке, в то время как тень его жены перемещалась по комнате, приближаясь временами к тени мужа.

Через две недели он составил подробный тайнописный отчет о результатах своих наблюдений и отправил его почтой на конспиративный почтовый адрес. Через пять-семь дней письмо вместе с отчетом легальной резидентуры ляжет на стол руководства.

…Встреча Кассио с легальным разведчиком проходила в загородном ресторане всего в нескольких сотнях метрах от виллы агента, так что на встречу он пришел пешком, держа, как всегда, подмышкой папку, в которой, судя по всему, лежали секреты из британского посольства. Фрам «вел» Кассио от дома до ресторана и удивлялся беспечности агента, не предпринявшего на маршруте ни одной попытки провериться. Он как-то беспечно буднично вышел из калитки, словно шел в паб на свидание со старыми друзьями, помахал рукой жене, стоявшей на балконе мансарды, и неторопливым шагом пошел по направлению к ресторану.

Центр попросил нелегала проконтролировать выход агента на встречу, предполагая, что Праймер или Гарлик передадут материалы прямо на маршруте. Но этого не случилось. Либо подысточники успели встретиться с групповодом ночью, после того как Фрам прекращал наблюдение, либо… Центр и легальная резидентура имели дело с предприятием, которое в ЦРУ называют «бумажной фабрикой». Иначе говоря, шотландец мог быть откровенным «липачем», фабрикующим «секретную информацию» у себя на дому. Уличить такого «секрето-носителя» было чрезвычайно трудно.

Сразу после ресторана Кассио вернулся домой.

Реакция Центра не заставила себя долго ждать.

«Фраму, № 3, 5 октября.

Для того чтобы окончательно разобраться с Кассио, понадобится время, значительно превышающее срок, который мы оговаривали ранее. Полагаем, что работу по делу Кассио вы сможете продолжить позже, а пока просим вас подготовиться к проведению явки „Вяз“. Наш представитель на „Вязе“ проинструктирован о вариантах оставления вас на длительное оседание, но было бы полезно выслушать на этот счет и ваши встречные предложения. Девятый. № 3. Конец».

Ну что ж, пусть «бумажная мельница» пока повертится — глядишь, кто-нибудь из легальной резидентуры успеет получить орден. Встречный план — это, конечно, очень хорошо, если бы встречающиеся стороны или, во всяком случае хотя бы он, что-то имели за пазухой. А так, что он может предложить «встречного», если ему даже не известна страна назначения? Его настоящее положение не позволяет заводить никаких прочных связей, если, конечно, он не хочет навредить своей легализации в будущем. А без связей какая информация?

…Место встречи «Вяз» располагалось на углу двух улиц, выходящих на небольшую круглую площадь, неподалеку от центра города. Тот, кто подбирал это место, должен был либо обладать большой фантазией, для того чтобы каменные джунгли назвать таким романтическим названием, либо находиться под сильным впечатлением небезызвестного романа английского классика Гарди. Впрочем, место было действительно уютное и обладало тем достоинством, что позволяло незаметно появиться на нем и так же дискретно исчезнуть.

Он вышел на площадь с противоположной стороны и убедился, что витрина магазина спортивных товаров существует на самом деле, что дом на углу не снесли, а площадь не перегорожена строителями, так что доступ к телу представителя Центра свободен. Главное, чтобы он не привел за собой «хвост».

Выход на встречу с представителями «легального» мира был для него событием и приятным, и тревожным. Беседа с родным человеком, несомненно, смягчает истосковавшееся сердце разведчика, вынужденного вести образ одинокого волка в чужой стае. Но она таит в себе опасность расшифровки. Каждый раз, собираясь на такое рандеву, он невольно вспоминал о несчастном инженере Щукине, муже Элочки-людоедки, с которым судьба-злодейка сыграла злую шутку, оставив на лестничной клетке в костюме Адама. Вот и сейчас он не мог избавиться от ощущения выставленного на всеобщее обозрение экспоната, так уютно и безопасно чувствовавшего себя в укромных подвалах запасника.

До встречи оставалось пять минут, и можно было бы подтягиваться к витрине и разыгрывать из себя потенциального потребителя спортивных товаров, как вдруг из-за угла дома появился господин в серо-зеленой ветровке, светлых брюках и мягких спортивных туфлях. Он выходил на площадь наперерез Фраму, и они буквально столкнулись друг с другом, что называется, носом к носу.

— Beg your pardon! — с оксфордским прононсом сказал господин и, изящно обогнув Фрама по дуге, удалился восвояси.

— Not at all, — машинально ответил он, соображая, где же видел этого человека раньше, пока его не пронзила догадка: «Так это тот самый представитель резидентуры, с которым я встречался в прошлом году!»

И правда, серо-зеленая ветровка дисциплинированно обогнула по кругу площадь, бросила небрежный скользящий взгляд на «Вяз» и благоразумно свернула за угол: до вступления в контакт оставалось две-три минуты, и их можно было «убить» на соседней улице. Площадь была почти пустой, если не считать двух мальчишек, выскочивших на велосипедах из подворотни и тут же скрывшихся во дворе дома.

Ровно в 17.00 Фрам встал на место, и в то же мгновение он почуял приближение ветровки, возникшей где-то из-за угла.

— Прошу прощения, мне кажется, я видел вас в Лондоне на спектакле «Макбет», — услышал он за своей спиной оксфордский английский.

— С Лоуренсом Оливье в главной роли? — отозвался Фрам, повернувшись к представителю оксфордской школы лицом.

— И Джейн Сеймур.

— Возможно. Здравствуйте.

— Здравствуйте. — «Ветровка» крепко пожала протянутую им руку.

— А вам не кажутся странными все эти формальности, после того как пять минут тому назад мы уже были в контакте друг с другом?

— Кажутся. Тем более что мы уже знакомы.

— Так что же помешало нам вступить в контакт вон на той стороне?

— А черт знает что.

Они посмотрели друг другу в глаза и расхохотались. Неловкость первых минут встречи прошла, и они оба почувствовали себя в своей тарелке.

— Признайтесь, со стороны все это выглядело бы подозрительно, — напомнил об эпизоде «легальный» коллега. — Но я никак не ожидал вас встретить именно в том месте, а потому инстинктивно отпрянул назад и ушел. А когда понял, что произошло, то было уже поздно.

— Да, да, именно так чувствовал себя и я в тот момент, — признался Фрам.

— Давайте пройдем вон в ту рощицу и побеседуем на ходу, — предложил сотрудник резидентуры, переводя разговор в деловое русло и беря Фрама под локоток. — Вы уже знаете о том, что Центр принял решение о том, чтобы оставить вас на длительное оседание.

— Да, только не сообщил, в какой стране.

— В одной из стран этого региона. Причем, в какой из них, не имеет принципиального значения. Достаточно будет закрепиться в одной из них, чтобы закрыть скандинавскую «амбразуру». Нам кажется, что Швеция наиболее оптимально подходит для наших планов.

— Задание?

— Мы можем сформулировать его пока в общем виде: на первом этапе необходимо будет прочно закрепиться и легализоваться — скорее всего под видом иностранного гражданина.

— А кого конкретно?

— Наши возможности, к сожалению, ограничены, так что выбор будет не очень богатым. С учетом вашей подготовки и владения языками мы прорабатываем канадский, английский и ирландский варианты. Наиболее перспективно получение для вас канадских документов, но потребуется ваше личное участие.

— Понятно. Амплуа, то бишь прикрытие?

— На ваш выбор. Мы склоняемся к «крыше» бизнесмена.

— Я мало что смыслю в этих делах… Вы же знаете, я…

— Это не страшно, — перебил его коллега. — Не боги горшки обжигают. Надо будет подыскать подходящего компаньона из местных, который бы тянул за вас весь воз. Наличие местного компаньона поможет вам безболезненно обосноваться в стране, получить вид на жительство. Конечно, придется подучиться, поступить на какие-нибудь курсы менеджеров.

— Капитал?

— Центр готов обсудить этот вопрос на более поздней стадии, когда у вас что-то начнет вырисовываться с проектом учреждения собственной фирмы. Не скрою, политика местных властей, направленная на ограничение притока иностранцев, представит для вас основное препятствие, и его можно обойти либо путем привлечения в дело местного гражданина, либо…

— Либо путем заключения брака с местной гражданкой, не так ли?

— Так, — осторожно согласился представитель Центра.

— И руководство согласно на такой вариант?

— Мгмм… В целом да.

— А в частности?

— В частности, вы можете вступить в фиктивный брак, если этот вариант покажется более подходящим.

Фрам достал из кармана пачку «уинстона» и сделал длинную затяжку. Морально он был подготовлен к любому варианту, но только слова собеседника окончательно раскрыли перед ним всю глубину переворота в его судьбе, перед которым его поставило решение Москвы. Итак, будет порвана еще одна живая нить, питательная артерия, которой он был до сих пор связан с далеким, глубоким, но таким надежным тылом. Теперь этот тыл отодвинется, практически исчезнет, и холодное дыхание контрразведки будет более осязаемым, чем теплый дымок от русских щей.

— Вас что-то смущает или у вас возникли вопросы? — насторожился легальный разведчик.

— Да нет, все ясно. Когда планируется начать проработку варианта моей легализации?

— Кое-что мы можем обсудить уже сейчас.

— Хорошо. Передайте в Центр, что я согласен. Сообщите, чтобы товарищи не забывали о матери и… Впрочем, это все. Я слушаю вас.

Конкретных наработок по варианту было не так уж много, и через пятнадцать минут они закончили обсуждение, оговорив условия связи на будущее.

— А теперь вам на десерт подарок из Москвы. — Представитель Центра достал из бокового кармана ветровки конверт и передал его Фраму: — Читайте.

Фрам извлек из незаклеенного конверта лист бумаги, исписанный знакомым почерком матери.

— Спасибо. Это действительно подарок.

Мать сообщала, что ее часто стала посещать гипертония, что огород бросила, потому что не в силах его обрабатывать, что скоро собирается на пенсию. В конце письма было известие о смерти бабки Семенихи. Глаза затуманились, к горлу подкатил комок. Он смотрел невидящими глазами на бумагу, а в мозгу возникали забытые картинки деревенской жизни, мудрая рассудительность бабушки, ее хлопоты вокруг печки, старинные песни. Мать все свое время отдавала школе и общественной работе, а бабушка была с ним с утра до вечера. Она опекала его до самого отъезда в Москву.

— Примите мое искреннее соболезнование. — Рука коллеги легла на его плечо. — Москва предупредила нас о содержании письма, — добавил он извиняющимся голосом.

— Да, да. Все в порядке.

Он уже взял себя в руки и вернул письмо обратно:

— Товарищи по работе ничего не написали?

— Нет. Просили только передать на словах, что они верят в вас и надеются, что вы оправдаете их доверие.

— Спасибо. Я постараюсь. Ну что ж, у меня вопросов больше нет.

— Тогда давайте попрощаемся. До свидания. Желаю вам успехов.

— И вам тоже. Всего хорошего.

Они вышли из рощицы в разные стороны, как того требовала от них конспирация.

* * *

Природа безразлична к оперативным перепитиям разведчика. Она не вникает в его состояние души, когда он вчитывается в расшифрованные строчки московской телеграммы; не интересуется сменой настроений, вызванной сбоем в условиях связи; не замечает повышенного содержания адреналина в крови, когда ему в спину дышит контрразведка. Все наносное в человеке ей чуждо. Она лишь скрупулезно следит за выполнением своей программы, огорчается и делает хорошую мину, когда люди слишком бесцеремонно вторгаются в ее функции, но зато жестоко мстит им за это, ловко манипулируя все еще действующим на Земле законом круговорота и сохранения энергии.

За суетой и переездами из страны в страну Фрам не заметил, как слегка затянувшаяся мягкая осень плавно перешла в капризную, робкую и нерешительную зиму, и место легкой куртки на его плечах заняло подобающее сезону швейное изделие. Последним писком в «Оленсе», «Пубе» и «НК» стали английского пошива расширяющиеся книзу шерстяные пальто-накидки болотного цвета и шляпы с опущенными вниз полями, сделанные на манер головных уборов лондонских бобби. Кажется, их звали «здравствуй-и-прощай». Вальяжная, неторопливая походка туриста уступила место собранным, упругим и рассчитанным движениям тела. Фрама теперь можно было принять за сотрудника местного госучреждения, преуспевающего бизнесмена или третьего секретаря датского посольства.

Как бывший деревенский житель, он в глубинах мозга фиксировал картину неизбежной смены декораций, но мысли были заняты совершенно другими вещами. Он переживал чрезвычайно критический и щекотливый период перехода из одного личностного состояния в другое. Персона мистера Майснера навсегда исчезала из этой грешной юдоли, а шляпа «здравствуй-и-прощай» только символически подводила черту под его существованием.

После встречи с представителем Центра события в соответствии с принятым в Лубянской штаб-квартире решением стали принимать стремительный и необратимый характер. В ближайшие дни предстояло сделать решительный бросок навстречу новой идентификации личности, новой рабочей оболочке, в которую придется болезненно и мучительно вживаться, а потом долго носить, прилаживать к изгибам своей души и тела, слегка перекраивать, чтобы не жала подмышками, снабжать новыми пуговицами, обшлагами, воротником, пока не будет сидеть на нем, как вылитая.

Сейчас наступило время первой примерки.

С английской, южно-африканской и ирландской «одежкой» ничего не вышло. Что-то в Центре сорвалось, поломалось, не получилось. Вместо них совершенно непредвиденно выплыл канадский вариант, для реализации которого нужно было выехать то ли в Лондон, то ли в Париж. Центр был верен своим традициям и «темнил» до самого конца.

…Он шел вниз по Шеппсбрун от Королевского замка к Шлюзу и рассеянно смотрел на Соленое озеро, из глубин которого не так уж давно в целости и сохранности подняли на поверхность затонувшее при каком-то Карле судно, на остров Шеппсхольмен с остатками крепостных сооружений, когда-то защищавших с моря шведскую столицу, на стоявшие у причала Статсгорден огромные корпуса паромов. Где-то за спиной находился тесный переулочек, по которому сто лет тому назад на свидание со своим богатым братом шел сверхштатный нотариус и литератор Арвид Фальк[3], такой же одинокий и полный тревог и сомнений, теснивших грудь.

Он вспомнил, как пару месяцев тому назад был здесь проездом и встретил городского дворнягу. Где он сейчас? Обрел ли пристанище или так же бродит по городским скверам и задворкам в поисках пищи и хозяина? Над ним с криком пролетела огромная сытая чайка и своим криком вывела его из оцепенения. Его взгляд упал на вывеску «Шеппсбрун Чэлларен», он зябко поежился и пошел к средневековому зданию, под крышей которого разместился ресторан.

За толстенными стенами скрывался стилизованный под старину интерьер, массивные бронзовые люстры и бра, предметы утвари и образцы холодного и огнестрельного оружия, развешанные под тесными сводами, гравюры и масляные холсты с видами на Старый город, дубовые столы. Было время ленча, и ресторан, словно улей, гудел от мелодичных мужских голосов, звона посуды вперемежку с колокольчиком от входной двери и шарканья отодвигаемых стульев.

Он спустился по крутой лестнице в подвал и по узкому коридору прошел в бар, несколько диссонирующий с остальной обстановкой своим современным оснащением. Он снял пальто и шляпу, повесил на вешалку и уселся на высокий стул. Молодой и проворный бармен в темно-вишневой жилетке, закончивший обслуживать двух молодых людей на другом конце длинной овальной стойки, возник перед ним:

— Что угодно господину?

— Рюмку водки. Двойную порцию.

— У нас есть «смирнофф», «столичная», финская, аквавит шведский, датский…

— «Столичной», пожалуйста.

— Сию минуту.

Бармен вытряс через узкую насадку литровой (экспортной!) бутылки положенные сорок граммов в изящную, с тонкой талией на высокой ножке, рюмку и поставил на стойку. Фрам опрокинул родной напиток в рот и проглотил холодную масляную жидкость в один прием.

— Повторите.

Бармен, не моргнув глазом, тут же вытряс еще одну порцию.

Он не стал впечатлять служителя местного Бахуса русской сноровкой обращаться с алкогольными напитками. Напиток огненным ручейком пробежал через пищевод, достиг желудка и начал вырабатывать необходимые теплокалории. Вторую рюмку он пил не торопясь, по глоточку, как и было положено в этом городе. Тепло разлилось по всему организму, и ему захотелось теперь есть.

— Хей, Юхан! Хюр штор дет тилль?[4] — раздался раскатистый молодой баритон, и рядом с Фрамом оказался молодой симпатичный швед. Он был одет как все шведские служащие: строгая темно-серая тройка в умеренную полоску, белоснежная рубашка, вишневый галстук с платочком того же цвета, ловко и пышно заправленным в нагрудный карман.

— Такк, бра. Хюр гор дет фер дэй шельв?

— Оксо бра. Е мэй дет ванлига.

— Ска ске[5].

Бармен потряс из той же бутылки, из которой пил Фрам, и поставил перед шведом точно такую же рюмку, но вслед за водкой последовал стакан пива. В отличие от Фрама, швед не торопился поглотить весь напиток залпом, а смаковал его маленькими глотками и запивал пивом. Это был классический «ерш», от которого Фрама всегда предостерегали и родственники, и товарищи по институту, и опытные коллеги по работе. Здесь же это было обычным добавлением, как на Руси соленый огурец. Только огурец играл роль нейтрализатора, а пиво — катализатора. Чтобы крепче «забрало». Водка в Швеции слишком дорога, чтобы ею напиться до нужного состояния, поэтому шведские мужики делают себе «прицеп» из пива. Лучше не придумаешь.

Швед закурил сигарету и стал пускать дым кольцами в потолок. На первый взгляд он не производил впечатление обремененного заботами человека и, в отличие от остальной ленчующей публики, явно не спешил уходить из теплого помещения на промозглую улицу. Он заказал себе еще пару «в упряжке» и время от времени стал постреливать глазами в сторону Фрама. Когда человеку хорошо, то у него появляется навязчивая потребность в общении с ближним.

— Я сер, атт херрн оксо фередрар рюск водка?[6] — услышал Фрам.

— Сорри, ай доунт спик суидиш[7].

— Вы, я вижу, тоже предпочитаете русскую водку? — повторил швед вопрос по-английски.

— Да, в такую погоду это подходит лучше всего.

— Господин у нас недавно в стране?

— Да.

— Как вам нравится Швеция?

— Спасибо. Чувствую себя неплохо.

— Вы первый иностранец, от которого я слышу нечто вроде комплимента. Обычно люди жалуются на холод, на угрюмый нрав шведов…

— Я не успел еще как следует познакомиться с местным населением, но здешний климат меня не пугает.

— Вот как?

— Да, я родился и вырос… вырос в стране, где морозы покрепче здешних, а снегу и того больше.

— И что же это за страна? Бьюсь об заклад, это Россия. Ха-ха-ха!

— («Устами невинного глаголет истина!») Вы… вы не совсем угадали. Я родом из Канады.

— Ах, ну тогда конечно. Если не секрет, что вас привело в Стокгольм?

— Поиски возможностей приложения капитала.

— Что вы говорите? — Либо швед был исключением из правил, либо на него подействовала наконец, «столичная» с «туборгом», но вел он себя прямо как восторженный гимназист. — Но Швеция очень трудная страна для этих целей. Наше правительство приняло ряд мер по недопущению иностранного капитала в страну и защите шведского предпринимателя. Вам лучше направить свои стопы в развивающиеся страны. Там дешевая рабочая сила, либеральное законодательство.

— Мне не нравится ни Азия, ни Африка. Я предпочитаю иметь дело с цивилизованными людьми. Кроме того, ваша страна мне больше подходит по климату. Я плохо переношу жару.

— Я вас понимаю. И что же, каковы ваши успехи?

— А никаких. Я только в начале пути.

— У вас есть друзья, помощники, консультанты и вообще связи, которые помогают вам обосноваться здесь?

— («А как же, целая свита!») Да так, знаете, есть кое-кто на примете. А почему вы так заинтересованно и подробно спрашиваете?

— Дело в том, что мне кажется, что я именно тот человек, который бы мог оказаться вам полезным.

— («Он совсем не дурак, этот хлыщ!») Скажите, а в Швеции так принято вот в такой неформальной обстановке наниматься на работу к незнакомым людям?

Швед засмущался и заказал Юхану стакан пива.

«А он контролирует себя», — с удовлетворением отметил про себя Фрам.

Швед отхлебнул глоток пива, достал сигарету и закурил жадно, делая частые затяжки и выпуская дым уже безо всяких украшений.

— Вы правы. В Швеции это не очень-то принято. Но я, вероятно, исключение из общего правила. А если честно, то я действительно нуждаюсь в работе.

При этих словах он помрачнел, обмяк и уже больше не был похож на жизнерадостного и беспечного прожигателя жизни.

— Давайте знакомиться. Магнус. Магнус Линдквист.

— Стивен Брайант.

— В какой сфере вы намереваетесь открыть дело?

— Ну, например, построить автомобильный завод!

— Ха-ха-ха! Обожаю людей с юмором. А если серьезно?

— А если серьезно, то пока окончательного решения я не принял.

— И правильно делаете. Такие дела надо хорошенько обдумать.

— Вы упомянули, что можете быть мне полезным. В чем конкретно?

— Я окончил коммерческое училище, работал в одной торговой фирме, потом снова учился на курсах менеджеров, владею маркетингом, сейчас работаю в банке «Ландманнсбанкен», но собираюсь уходить оттуда. Я знаю, какие действия надо предпринять иностранцу в Швеции для учреждения фирмы. Но хочу сразу предупредить, что без местного компаньона ничего не получится.

— Это мне известно. Какую область бизнеса вы порекомендовали бы на первых порах?

— Выгоднее всего учредить экспортно-импортную фирму. Правда, процент доходов, по сравнению с производством, будет не так уж высок, но зато можно обойтись без крупных инвестиций и многочисленного персонала.

— Мне кажется, что в этом есть какой-то смысл, и я бы с удовольствием обсудил эту идею более подробно. Знаете что, я сейчас тороплюсь, но готов встретиться с вами в другое время. Как с вами связаться?

— Вот моя визитка. Я напишу также и домашний адрес. Живу один в однокомнатной квартире. Я не стокгольмец, и вынужден снимать жилье. Пожалуйста.

— Благодарю. Я вам обязательно позвоню.

— Рад был познакомиться. Хей до.

— Хей.

«Фраму, № 4, 10 декабря.

Магнус Линдквист, в дальнейшем Хольм, по учетам проверен. Данными на него не располагаем. Первое впечатление о нем вполне положительное, но торопиться вступать с ним в деловые отношения не следует. Нужно убедиться в его порядочности и компетентности. Покопайтесь хорошенько в его биографии, повстречайтесь в городе и составьте окончательное мнение. Параллельно ищите других людей, которые так же могли бы вам оказаться полезными. Руководство службы еще раз проанализировало предложения относительно вашей документации и остановилось на канадском варианте. Там, безусловно, есть риск, но мы надеемся на ваш опыт и хладнокровие. Немедленно выезжайте в Лондон. Наш местный товарищ подробно проинструктирует вас о предстоящей операции. Явка по условиям „Нельсон“. Мама и товарищи шлют вам приветы. Успеха. Девятый. № 4. Конец».

***

По пустынной улице пронеслась бронированная машина пехоты, занимая почти всю уличную полосу и разгоняя по сторонам редкие попадающиеся навстречу автомобили гражданских. Уже неделю в городе было относительно тихо, потому что выплеснувшейся на поверхность средневековой религиозной распре, словно внезапно разбуженной внутри вулкана лаве, по счастливой случайности не хватило мощности, и она осталась бурлить и набухать в глубине кратера — за изрешеченными пулями стенами и разбитыми слепыми глазницами окон.

Люди здесь уже привыкли к прифронтовой обстановке, и как только наступало затишье, жизнь возобновлялась с прежней силой и темпераментом. Мусорщики легко и буднично выполняли свой сизифов труд, на отсутствие работы не жаловались и стекольщики, штукатуры и врачи. К патрулировавшим днем улицы города «томми» относились так же, как к фонарным столбам, но вечером они превращались в отличные мишени.

В отличие от представителей этих почтенных профессий, вице-консул Канады мистер Лукач с утра до вечера пытался придумать себе хоть какое-нибудь занятие, но лучшего, чем трик-трак или покер, придумать не мог. Для того чтобы скоротать время, он вызывал к себе привратника вице-консульства, местного католика Патрика О'Нила, и часами не отпускал его от себя, благо и этот служащий тоже не умирал от избытка обязанностей.

Белфаст был городом неутоленных страстей, вскипавших ежеминутно на каждом углу, но консульско-дипломатическая деятельность немногочисленных иностранных представительств была практически на «нуле». В городе остались — вероятно, из солидарности к своим старшим братьям — в основном лишь консульства стран Британского Сообщества и США. Другие страны не страдали проявлениями таких старомодных чувств и давно уже закрыли свои учреждения в Северной Ирландии, полагая, что жизнь дипломата все-таки дороже самых искренних эмоций. В штате и австралийского, и канадского, и новозеландского вице-консульств оставалось по одному оперативному сотруднику, потому что объем работы упал настолько, что и эти люди слонялись без работы. Местное население больше было озабочено тем, чтобы добыть автомат Калашникова или попытаться как-то уцелеть, и ни протестантов, ни католиков не волновали визовые и паспортные вопросы. Только консульство США было укомплектовано полностью, а его сотрудники проявляли завидную активность и в городе, и в рабочих кабинетах.

Мистер Питер Лукач, родители которого эмигрировали в Канаду в начале века из Львова и носили фамилию Лукашенко, считал себя истинным канадцем, потому что родился, вырос и получил образование в Монреале, и полагал, что заслуживает лучшей участи, чем должность вице-консула в этой проклятой дыре. Свою дипломатическую карьеру он начинал в должности курьера, и ему пришлось употребить много сил и старания на то, чтобы сдать необходимые экзамены и пройти многочисленные аттестационные комиссии на получение первого дипломатического ранга. Один знакомый кадровик в Оттаве намекнул ему однажды, что основным препятствием для его продвижения по службе было наличие родственников в Советском Союзе. Один только папаша Лукашенко, уезжая из царской России, оставил там двух братьев и трех сестер, а ведь мать тоже не была единственным ребенком у своих родителей.

Мистеру Лукачу стукнуло недавно пятьдесят, и никаких иллюзий относительно своего будущего он уже давно не испытывал. Раз он уж никогда не станет послом или на худой конец генеральным консулом, то нужно было самому позаботиться о своей старости. На одну только пенсию рассчитывать было трудновато. Поэтому он уже до назначения в Белфаст, пользуясь своим служебным положением, стал находить побочные приработки.

Он пять лет просидел в Западном Берлине в канадском представительстве Союзнической контрольной комиссии и сумел «провернуть» несколько небезопасных, но весьма прибыльных афер. Он действовал достаточно осторожно, вступив в сделки с местными дельцами-контрабандистами алкогольных напитков, но начальство, вероятно, что-то пронюхало о его неблаговидной деятельности, потому что в самый разгар одного начатого дельца он был внезапно отозван обратно в Оттаву. Понадобилось нажать на все свои связи в МИДе, чтобы добиться хоть какого-то назначения на загранработу. Вот уже три года он отсиживался в Белфасте, питая черную зависть к своим коллегам из лондонского посольства. Им там, поди, как неплохо, на Трафальгарской площади, а он тут ежечасно подвергается смертельной опасности!

Впрочем, совесть мистера Лукача была успокоена на этот счет актом достойной мести с его стороны. Мести за все унижения по службе, за украинское происхождение, за утраченные иллюзии, — за все несправедливое в жизни. Потому что в Белфасте он нашел такую золотую жилу, что узнав о ней, эти щелкоперы под тенью Нельсона[8] умерли бы от зависти! И все благодаря этому старому пропойцу Патрику О'Нилу. Вот никогда не знаешь, что потеряешь, а что найдешь. И кто бы мог подумать, что никчемный ирландец, у которого за душой ни гроша, может свести его с такими лихими ребятами!

В столице Северной Ирландии и международного терроризма в мистере Лукаче проснулась гордость за своих карпатских предков, и он даже стал вынашивать идею вернуться к фамилии Лукашенко.

— Чем Лукашенко хуже Лукача? — спрашивал он свою супругу, дочь фермера из Саскечевана, для которой Белфаст и стабильный европейский уклад жизни был пределом мечтаний.

— Что ты мелешь, старый болтун? Кому и что ты этим докажешь? Нашел чем трясти на старости лет — какими-то славянскими мощами! Попробуй только, я мигом приведу тебя в чувство.

Вице-консул знал, что Матильда слов на ветер не бросает, потому что в течение супружеской жизни мог неоднократно убедиться в силе ее костлявых кулачков. В семье Матильды кулачное право входило в одну из привилегий матери, и она не преминула воспользоваться им, став женой Питера Лукашенко.

В сейфе у мистера Лукача скучала стопка новеньких канадских паспортов, присланных из Оттавы на случай, если какому-то гражданину Канады придется обменять свой просроченный документ. Но постоянная колония канадских бизнесменов мгновенно рассеялась, после того как местные католики перестали делать разницу между ирландскими и канадскими протестантами, а заезжих туристов здесь давно появлялось не больше, чем на каком-нибудь Шпицбергене. Вот и лежали эти паспорта, не имея никаких шансов обрести новых хозяев.

Однажды Патрик О'Нил за партией трик-трака задал мистеру Лукачу неожиданный вопрос:

— Мистер Лукач, а это правда, что вон в том сейфе у вас лежат бланки паспортов?

— Это не твоего ума дело, что там у меня лежит, — поморщился вице-консул. — Откуда ты это знаешь?

— Видите ли, мистер Лукач, я один раз подглядел, как вы открывали сейф.

— Ну ты негодяй, Патрик! Смотри, я не потерплю такой наглости и уволю тебя с работы. Не зазнавайся, ирландец! Помни, кто ты, а кто — я. Если ты возомнил, что если играешь со мной в карты, то можешь…

— Что вы, мистер Лукач, у меня и в голове таких мыслей нет. Просто я подумал…

— Что ты подумал, старый хрыч?

В черных глазах привратника мелькнул огонек, но тут же погас, а на лице появилось безразлично-постное выражение:

— Я подумал: а что они лежат без толку?

— То есть как это «без толку»?

— А так. Кому-то они могли бы сослужить хорошую службу, спасти, например, жизнь или уберечь хорошего человека от тюрьмы. А то лежат они, словно неприкаянные.

— Постой, постой, ты на что намекаешь? — От возмущения мистер Лукач смешал фишки на доске и грозно навис над щуплой фигуркой своего партнера. — Ты говори, да не заговаривайся! Ты что, думаешь я на это способен?

— Мистер Лукач! Да разве я не знаю, какой вы праведный человек? Я до конца своих дней буду помнить, как вы помогли отправить моего сыночка на каникулы в Канаду. Но ведь, мистер Лукач, обидно, что такой человек, как вы, не имеете с этого никакой пользы.

Идея пройдохи О'Нила была опасной, но мистер Лукач, поразмышляв над ней хорошенько одну бессонную ночь под противное похрапывание дражайшей половины, пришел к выводу, что риск будет оправдан, и на следующее утро готов был наградить ее автора сотней фунтов. Он уже придумал, как организовать отчетность за истраченные бланки и какую цену за них назначить. Ай да Патрик, сукин сын!

Придя на работу, он тут же вызвал к себе О'Нила и заперся с ним в кабинете и не выходил оттуда несколько часов. Только после обеда ирландец с масляной улыбочкой на лице вышел от мистера Лукача и тут же отправился в город. К вечеру он привел в вице-консульство молодого и прилично одетого джентльмена и незаметно от постороннего глаза ввел его в здание. Парень был чуть ли не на полметра выше своего проводника, и тот, как верная собачонка, шел рядом вприпрыжку, заглядывая ему в глаза снизу вверх. Джентльмен прошел прямо в кабинет вице-консула, а привратник остался в приемной ждать его возвращения.

В этот вечер Матильда встретила своего мужа подозрительным взглядом:

— Ты где это так долго задержался, старый греховодник?

— Работа, Матильдочка, работа!

— Какая работа? Ты сам мне жаловался, что сходишь с ума от безделья?

— Пришел большой циркуляр из Оттавы, пришлось немного потрудиться.

— А-а-а… Ну да ладно… Садись за стол, рагу уже остывает.

После этого вечера стопка с паспортами в сейфе мистера Лукача уменьшилась на три книжечки. В новеньком журнале учета выданных паспортов появилась одна запись, но зато в журнале регистрации испорченных и уничтоженных бланков рукою вице-консула было удостоверено сразу два досадных факта. Сказывалось отсутствие практики, вот и пришлось испортить сразу два бланка при обслуживании одного посетителя. В трех отделениях «Чейз Манхэттен» города Белфаста были открыты счета на имя мистера Питера Лукача, гражданина Канады, каждый достоинством в десять тысяч долларов.

Дело с организацией пенсионного фонда для уважаемого канадского дипломата стронулось наконец с места. Не был обижен и мастер игры в трик-трак Патрик О'Нил: он получал пусть не большие, но свои комиссионные. Впрочем, мысли игроков были заняты теперь другим, и собирались они теперь исключительно по делу.

…В одно прекрасное январское утро мистер Лукач был разбужен звонком в дверь. Его служебная квартира помещалась над офисом, и на работу он мог спуститься в домашних тапочках и халате. Протирая заспанные глаза, он открыл дверь и увидел перед собой О'Нила.

— Который час? — спросил он недовольным голосом.

— Уже десять, мистер Лукач.

— Зачем ты меня разбудил?

— Там посетитель, — таинственным шепотом сообщил ему привратник. Матильда заворочалась на кровати, и Лукач прикрыл за собой дверь:

— Какой еще там посетитель?

— Не знаю, мистер Лукач. Он утверждает, что хочет видеть вице-консула по паспортному вопросу.

— Ладно. Я сейчас оденусь и спущусь. Пусть подождет.

Через десять минут, кое-как приведя себя в надлежащий «присутственный» вид, мистер Лукач вошел в приемную залу. Навстречу ему поднялся господин в модном зеленом пальто:

— Мистер Лукач?

— Да, чем могу служить?

— Я по делу. Мне нужно оформить паспорт.

— Паспорт? — Мистер Лукач сначала не нашел слов, чтобы выразить свое удивление. Он был бы меньше удивлен, если бы к нему пришли купить мешок картошки. — Ах да, паспорт. Прошу в мой кабинет.

Он сделал широкий жест, приглашая посетителя пройти в свои апартаменты. Мистер Лукач водрузил свое пышное украинское тело в кресло по одну сторону огромного дубового стола, в то время как посетитель скромно уселся на единственный стул по другую.

— Пишите заявление по существу вашей просьбы. — Вице-консул извлек из ящика стола бланк заявления и передал его молодому господину.

Тот не заставил себя ждать и начал писать.

— Написали? Давайте сюда. Так, посмотрим, что тут у вас получилось. «Ваше превосходительство…» Гмм… Вообще-то, я не имею права на такой титул, ну да ладно, сойдет. «Прошу не отказать в любезности выдать паспорт вашему соотечественнику, ставшему жертвой гнусной, провокационной по своей сути кражи, в результате которой у него, то есть у меня, пропал паспорт…» Что за стиль у вас, мистер…

— …Брайант, мистер Лукач. Стивен Брайант, если вы не будете возражать.

— Что за стиль у вас, мистер Брайант! Ничего не пойму. Какой соотечественник?

— Ваш, мистер вице-консул, соотечественник. Я тоже канадский гражданин, и по странному совпадению мои родители — упокой бог их душу! — как и ваши, прибыли в Канаду из Западной Украины. Мы были когда-то Брайновские.

Молодой человек нагло смотрел в глаза мистеру Лукачу и улыбался.

— Хорошо, это очень приятно, — произнес мистер Лукач холодным тоном, не до конца осознавая, как могли Брайновские соприкасаться с Лукашенками. — Давайте ваше свидетельство о рождении.

— Увы, мистер Лукач, оно сгорело при пожаре.

Мистер Лукач удивленно приподнял брови:

— Где был выдан ваш паспорт?

— В канадском консульстве в Никарагуа.

«Там после землетрясения погибли все архивы. Кажется, Оттава меня как-то об этом информировала, — подумал про себя вице-консул. — Сейчас он скажет, что вся его семья осталась под руинами Манагуа».

— В каком консульском учреждении нашей страны вы состоите на учете?

— К сожалению, ни в каком. Сознаюсь, это не умышленно, дорогой мистер Лукач, — исключительно по легкомыслию. — Улыбка на лице ходатайствующего стала еще более невинной и лучезарной.

— А в самой Канаде — кто вас там знает?

— Увы, мистер Лукач, я давно лишен счастья лицезреть родину. — Выражение лица ходатайствующего о паспорте приняло такое скорбное выражение, что, казалось, его не могли бы утешить и десять канадских вице-консулов.

— В таком случае я должен заявить, что паспорт вам выдан быть не может, — холодно ответил вице-консул. — Вы сами утверждаете, что нет никого, кто бы мог подтвердить вашу личность. Соответствующими документами вы тоже не располагаете. До свидания!

Мистер Лукач решительно поднялся с кресла, давая понять, что аудиенция окончена. Но мистер Брайант продолжал сидеть и как ни в чем не бывало улыбаться. Не убирая с лица улыбки, он полез в карман пиджака и аккуратно положил на стол пять или шесть стодолларовых ассигнаций.

— Это что… такое? — изобразил мистер Лукач вполне искреннее возмущение.

— Это мой взнос в пользу бедных сирот города Белфаста, оставшихся без родителей.

— Но я не занимаюсь благотворительством! Уберите ваши деньги! Повторяю, я ничем не могу вам помочь и… прощайте.

Улыбка на лице мистера Брайанта, или как там его звать, исчезла. Он приподнялся со стула, вынул из кармана пальто пачку «уинстона», ловко бросил сигарету в рот и чиркнул зажигалкой перед самым носом вице-консула. Мистер Лукач оторопел и упал в кресло.

— Что это значит? — охрипшим голосом спросил он.

— Это значит, мистер Лукач, что без паспорта я не покину этого кабинета, — так же негромко и с неприкрытой угрозой в голосе ответил Брайант.

— Я сейчас вызову полицию! — Дрожащая рука Лукача протянулась было к телефону, но на нее тут же легла твердая ладонь Брайанта:

— Не советую. Я не думаю, что встреча с полицией будет в ваших интересах.

— Позвольте, как вы смеете!

— Я смею, потому что знаю, мистер Лукач. Я знаю, что вы торгуете паспортами, знаю кому и за сколько вы их продаете, но у меня десяти тысяч долларов нет, да я бы никогда вам их и не выложил. Но я придерживаюсь того принципа в жизни, что каждый труд должен быть вознагражден. Ваши труды и молчание тоже имеют цену. Так что довольствуйтесь пятьюстами и давайте мне быстренько паспорт.

— Это… это ложь! Это наглая, чудовищная ложь!

— Оставим наши споры по этому поводу, мистер Лукач. Вы читаете местные газеты?

— Да, иногда.

— Я советую вам читать их регулярно — ведь вы же хоть и хреновый, но дипломат. Так вот, вы читали на днях, что в Мадриде в заложники взят американский консул?

— Да, читал.

— И вы знаете, кто это сделал?

— Нет, не знаю.

— И не догадываетесь?

— Нет. Как я могу знать?

— Ну так я вам подскажу. Это организовал и осуществил ваш покорный слуга. Надеюсь, вы не захотите разделить участь вашего американского коллеги?

Мистера Лукача прошиб пот, и он полез за платком в карман брюк.

— Так вот, доставайте скорей бланк паспорта и заполняйте. Вот мои паспортные данные. — Мистер Брайант бросил на стол листок бумаги с напечатанным на машинке текстом.

Вице-консул достал из кармана ключи и полез в сейф. Пока он заполнял бланк паспорта, мистер Брайант ходил по кабинету и фальшиво напевал песню Фрэнка Синатра «Чужой в ночи».

Через семь минут мистер Лукач протянул ему паспорт:

— Держите мистер Брайант, желаю вам удачи. Надеюсь, вы не имеете больше ко мне претензий?

Новоиспеченный мистер Брайант внимательно пролистал документ и удовлетворенно кивнул:

— Все в порядке. Не забудьте провести выдачу по всем своим журналам и сообщить о ней в консульский департамент МИД Канады в Оттаве.

— Да, да. Непременно.

— Я закрываю глаза на ваши маленькие проделки, мистер Лукашенко. Очень хочу, чтобы все происшедшее осталось между нами. До свидания.

— До свидания, мистер Брайант.

Человек ушел, а мистер Лукач еще долю оставался в кресле, вытирая пот и шепча проклятия. Минут через десять в двери показалась черная голова О'Нила. К такой фамильярности своего подчиненного мистер Лукач давно уже привык, но на сей раз реакция шефа была самой непредсказуемой:

— Закрой за собой дверь, черная образина! И без стука чтобы больше ко мне не входил!

Патрик О'Нил удивленно поднял брови и с достоинством удалился.

Такого мистера Лукача он видел первый раз. О господи, как меняются люди. Вот и делай им добро.

После этого инцидента цены на канадские паспорта в Белфасте резко пошли вверх. Оскорбленное самолюбие вице-консула Питера Лукача не могло смириться с тем, что на последней выдаче он потерял аж девяносто пять процентов причитающегося вознаграждения.

Часть четвертая

Первопрестольная

Москва стоит под лаком.

Кто в ней не был, тот не плакал.

Кунаковская поговорка.

— Ти, ти и ти будити учитися на машинном переводе!

Хосе Мария Браво, сын испанского коммуниста-республиканца, вывезенный в СССР после прихода в Испании к власти Франко, по-русски говорил бойко и темпераментно, но с сильным акцентом. Русский звук «ы» ему никак не давался. Впрочем, это не мешало ему занимать престижную должность декана переводческого факультета, готовившего кадры для многих центральных ведомств Союза.

Группа бывших абитуриентов, а ныне уже полноправных студентов переводческого факультета Первого Московского педагогического института иностранных языков имени Мориса Тореза безмолвно сгрудилась в небольшом «предбаннике» деканата и смотрела, как перед ними брызгал слюной и суетился, словно уговаривал поехать на целину или на Магнитку, лысенький, маленький, пузатенький Санчо Панса.

Что такое машинный перевод, никто из них и понятия не имел, но они были счастливы и на все согласны. Их было двадцать четыре: восемь «немцев», среди которых оказался и Борис, восемь «англичан» и восемь «французов» — все пришли со школьной скамьи и, по предположениям деканата, еще не забыли алгебру, геометрию и тригонометрию, которая вдруг понадобилась в стенах иняза. Борису такой поворот событий не понравился, но все молчали, не возражали, молчал и он. Было только ясно, что отделение машинного перевода готовило специалистов для науки, прикладной лингвистики, а к науке его что-то не очень тянуло.

Опасения Бориса скоро оправдались: чем дальше продвигался учебный процесс, тем глубже они врезались в дебри новых научных и псевдонаучных теорий, тем дальше они отходили от стандартной программы переводчиков. Учиться было не интересно, сложно и хлопотно, и если бы не традиционные занятия по освоению немецкого языка, можно было бы вообще пожалеть, что он оказался в стенах иняза.

Он все больше и больше понимал, что «машинисты», как их все называли на факультете, стали заложниками небольшой группки лингвистов-авангардистов, восторженно воспринявших модные постулаты американцев и западных европейцев о возможности осуществления переводов с языка на язык с помощью стандартных компьютерных программ. Уже на втором курсе Борис пришел к выводу о бесперспективности этого направления. Ему, как и многим сокурсникам, стало очевидно, что язык не может быть уложен в прокрустово ложе алгоритма. Вряд ли такой вывод не посещал умные головы маститых языковедов, но они продолжали тянуть отделение в «светлое будущее», потому что в это будущее въезжали на собственной кафедре, на профессорских и доцентских должностях, на солидных зарплатах и гонорарах.

К подготовке «элитной» прослойки машинных лингвистов привлекли весь цвет московской науки. Запомнились сын известного советского писателя В. В. Иванов, читавший обзорные лекции по общему языкознанию, программист Ляпунова, физик Ливанов, вдалбливающий понятия дисперсии и энтропии, так необходимые для лингвистов, профессоры Розенцвейг — организатор всей затеи — и Ревзин, старший преподаватель МГУ математик А. Шиханович, сотрудники института русского языка И. Мельчук и К. Бабицкий. А. Шиханович, тщедушный человечек в возрасте Иисуса Христа, отличался диктаторскими замашками и навел на всех страха тем, что принимал экзамены по математической логике и математическому анализу по десять-двенадцать часов. Кроме набора формул, в его голове ничего не было. Вершиной математических достижений по этому предмету явилось доказательство того, что дважды два будет четыре.

Учебных пособий по математической лингвистике не было, приходилось полагаться на свои записи и библиотеку иностранной литературы, где шедевры западной научной мысли хранились в единственном экземпляре и, как правило, на английском языке. Их, естественно, не хватало, поэтому нервотрепка перед каждой сессией царила невообразимая.

Борис вместе со своими однокашниками Геной Гуляевым и Сережкой Чукановым давно уже для себя решил, сосредоточиться на практическом изучении языков, благо такой возможности несчастных «машинистов» не лишили. Приходилось в течение шести лет делать вид и притворяться, что они являются добропорядочными «структуралистами», а в душе проклинали каждый день, каждую лекцию, прочитанную очередным эпигоном от науки. Более дальновидные, сославшись на неспособность к математике, «сошли с дистанции» еще на втором курсе, но бывшие школьные отличники, привыкшие к тяглу, добросовестно и до конца несли свой чемодан. Лицемерию можно было не учиться, потому что им был пронизан весь воздух столицы, оно вошло в поры каждого советского гражданина и считалось непременным атрибутом образа жизни.

…А Москва встретила Бориса прохладно.

На время сдачи вступительных экзаменов он остановился в Тарасовке у своего дяди Николая и вместе со своей кузиной, младшей дочерью дяди, все дни проводил на берегу мелководной, но тогда еще чистой Клязьмы. Кузина держала экзамен на географическое отделение пединститута им. Ленина, поэтому часть сдаваемых предметов у них совпадала. К своему удивлению, он убедился, что уровень его «деревенских» знаний в целом не уступал «московским».

Июль-август 1959-го окончательно сделали Бориса взрослым. Речь шла о будущем, а проклятая неизвестность экзаменационной лотереи неотступно висела над ним мрачной тучей. Он не представлял, что будет делать, если провалится на экзаменах.

Среди абитуриентов были в основном москвичи и дети обеспеченных родителей. Хорошо одетые, крикливые и самоуверенные, они держались обособленно, всюду задавали тон, бесцеремонно расталкивали «провинциалов» и лезли везде без очереди. Было много суворовцев из Закавказья, а также демобилизованных солдат, которые шли вне конкурса. Тем было достаточно сдать все экзамены на «тройки». Борис в застиранной рубашонке и полотняных брючках казался себе самому настоящей деревенщиной, робел при виде столичных «штучек» в юбках-колоколах и взбитых «бабетах», держался от всех в стороне, присматривался ко всему с благоговением и страшно переживал.

Перед огромной анкетой, в которой содержались странные вопросы о членстве в других, кроме КПСС, партиях, о смене фамилий, нахождении на территории, занятой немцами, о пребывании в плену, а также о родственниках за границей, он совсем спасовал и долго думал над формулировками, чтобы не ошибиться. Особенно пришлось попотеть над вопросом, касающимся отца. Мать его проинструктировала, чтобы он указал, что с отцом никогда не жил (что соответствовало действительности), потому что тот развелся с матерью в 1954 году, и адрес его не известен (что не соответствовало действительности: мать рассказала Борису, что он проживает теперь в Москве с другой женщиной). О том, что отец был в плену, лучше умолчать. Ведь укажи он, что отец четыре года кормил вшей в Норвегии на каменоломне, и прощай иняз, прощай мечты об интересной работе! Ни один приличный вуз не примет у такого гражданина документы, а если и примет, то на приличное распределение после окончания рассчитывать будет трудно.

Среди абитуриентов ходили всевозможные страшные слухи о том, что конкурс в этом году составлял пять человек на место, что преподаватели безбожно «резали» на экзаменах по языку, что к знанию истории страны и партии предъявляли непомерные требования, что по русскому языку и литературе предлагали странные «вольные» темы. Борис боялся в основном за немецкий, потому что обнаружил, что, при всем знании лексики и грамматики, произношением блеснуть никак не мог. Он с трудом понимал речь молоденьких преподавательниц иняза, проводивших консультации, и приходил в ужас при мысли о том, чтобы открыть рот в их присутствии.

Хорошо, что первый экзамен был письменный русский, и Борис за сочинение на вольную тему получил «четверку». Устный русский и литературу, а потом и историю сдал на «отлично», и это, вероятно, решило все дело. Отсев на трех экзаменах был такой большой, что на иностранном языке приемная комиссия решила самых лучших пощадить, поэтому он легко сдал немецкий на «хорошо» и даже без учета золотой медали свободно прошел по конкурсу. Трудно было предугадать исход сессии, если бы первым пришлось сдавать немецкий.

Как бы то ни было, в середине августа Борис смог прочесть свою фамилию в списках принятых и тут же стал устраиваться в общежитие в Петроверигском переулке. Всех новеньких студентов мобилизовали на стройку. Они где-то с неделю рыли какие-то траншеи в конце только что отстроенного Комсомольского проспекта, и он еле успел съездить в Кунаково, чтобы забрать вещи.

…Первые два года учебы в институте потребовали от него максимального напряжения, особенно по немецкому языку. Полученные в школе знания все-таки были недостаточными для иняза, и приходилось «нажимать» во всю силу. Зато в эти годы им была заложена солидная база, и скоро он оказался в передовых. Сокурсники, блиставшие отличным знанием языка при поступлении, почили на лаврах и увлеклись соблазнами, в обилии предлагавшимися столицей и самостоятельной жизнью, за что скоро были наказаны. «Салаги» из провинции — Сережка Чуканов из Благовещенска, Генка Гуляев из Магнитогорска и Борис Зайцев из Липецкой области — догнали и перегнали их на третьем курсе и, набрав скорость, мощно финишировали на шестом. Абитуриентам 1959-го года не повезло: иняз по каким-то соображениям предложил им шестигодичную программу обучения, но уже на следующий год опять вернулся к пятигодичной.

Общежитие в глухом Петроверигском переулке — в двух шагах от улицы Богдана Хмельницкого — Борису понравилось. Кастелянша Маша и дежурный комендант тетя Варя тепло относились к иногородним, потому что сами были из подмосковных деревень и всей душой разделяли со студентами их академические треволнения, строго следили за их нравственностью, выручали деньгами, когда было совсем туго.

Общежитие размещалось в одном здании с училищем медсестер и поликлиникой Министерства высшего образования. Молоденькие медики хорошо знали, какие перспективные женихи поселились рядом и с удовольствием принимали приглашения на танцы в «голубом» зале — на лестничной площадке седьмого этажа. Переводчики, побывавшие на практике за «бугром», ходили гоголями по общежитию и под песни Пэта Буна, Элвиса Пресли, а потом и «битлов» отплясывали буги-вуги и рок-н-ролл с таким акробатическим артистизмом, что Борису временами было страшно за их партнерш. Председатель студсовета Генка Анчифоров каждую субботу надевал белую рубашку с «бабочкой» и выносил на площадку огромный отечественный магнитофон «Днепр». Скоро под сень лампочки Ильича, окрашенной в синий цвет, из комнат выходили будущие переводчики с дамами, и начинался праздник молодости. Скоро места на площадке для танцующих становилось мало, но это абсолютно никого не смущало — теснота считалась большим преимуществом для разгоряченных тел.

На бирже московских общежитий «голубой» зал на Петроверигском котировался весьма высоко, и тете Варе приходилось стоять грудью на проходной, чтобы преградить нескончаемый поток желающих попасть внутрь. Борис с Генкой участвовали в праздниках в основном в качестве зрителей, зато их кореш Чуканов, постоянно влюбляющийся то в одну девицу, то в другую, уже на первом курсе обзавелся подружками и активно приглашал их к себе в гости. В такие вечера Генка с Борисом уходили либо в кино, либо в библиотеку, либо коротали время у соседей, если, конечно, и соседи не пригласили к себе студентку медучилища.

Свобода — понятие диалектическое. Классики марксизма-ленинизма исписали кучу бумаги на эту тему, но как-то никто из них не заметил разницы между свободой мужской и женской. Свобода выбора, как правило, остается за слабой половиной человечества, сильная же ее половина только тешит себя иллюзией обладания таковой. Для нее это завоевание человеческой цивилизации на практике оборачивалось выбором между вступлением в брачный союз со случайной подружкой или участием в партийно-комсомольской разборке. Физическая акселерация значительно опережала социальную зрелость современных Адамов, в то время как ни родители, ни общество не было в состоянии хоть как-то скорректировать эти «роковые» ножницы. На третьем и четвертом курсах многие ребята переженились, и если жена была тоже иногородняя, то молодоженам в общежитии выделялась отдельная комната. До окончания института все или почти все эти матримониальные союзы разрушились.

Нагрянула первая — зимняя — сессия, на которой следовало подтвердить высокое звание студента переводческого факультета иняза, и Борис с утра до вечера занимался фонетикой, грамматикой, пропадал в читальных залах, бегал на консультации. Он одновременно с Сережкой сдал последний экзамен, и они на радостях решили отметить это событие торжественным обедом-ужином.

В этот день, как и в другие, они шли по графику двухразового питания: заставив пролежать себя в постели аж до полудня (занятия в институте начинались после обеда), они перед экзаменом «позавтракали» в пельменной, чтобы потом оставить на вечернюю трапезу целых шестьдесят копеек! Нужно было с наибольшей отдачей для голодных желудков распорядиться выделенным на сутки рублем. Опыт подтвердил, что лучше дважды наесться досыта, чем при трехразовом питании оставаться полуголодным.

По пути Борис и Сергей зашли в магазин и в складчину разорились на бутылку водки и полкилограмма «отдельной». Придя к себе в комнату, они тут же приняли по полстакана «московской», закусили любительской и тут же от тепла, сытости и полного освобождения от предэкзаменационного стресса сомлели и повалились на кровати. Когда состоявшийся же студент и сосед по «нарам» Генка Гуляев вернулся с экзамена в общежитие, то обнаружил, что дверь комнаты заперта изнутри. Он постучал раз, два, но никто на стук не отреагировал. Тогда он замолотил по двери сильнее, но в ответ лишь раздавался мощный храп двух состоявшихся студенческих носоглоток. Он долго стучал, кричал, просил и взывал к совести, но результат был тот же. Тогда он решился на крайнюю меру и сходил к тете Варе за резервным ключом. Тетя Варя при виде двух богатырей укоризненно покачала головой, но будить их не стала, оставив за собой возможность устроить им разнос на следующее утро. Разнос был устроен по всем правилам жанра, тетя Варя обещала написать письмо и пожаловаться родителям, но делать этого по доброте своей не стала.

Так трое друзей встретили известный на Западе студенческий праздник Валентина, о существовании которого они тогда и не подозревали.

Столичная и институтская жизнь постепенно затягивала в свой кипучий водоворот Бориса. Он пообвыкся, пообтерся и напропалую ушел с головой в художественную самодеятельность, занятия плаванием и бегом на коньках. Афиши театров приглашали на новые спектакли, на площади Маяковского заработал «Современник», молодежь толпами валила в лекторий Политехнического музея на Рождественского, Вознесенского, Евтушенко и Окуджаву, радио и газеты каждый день приносили сообщение о победах в космосе, на улицах Москвы в розлив продавали шампанское, в магазинах свободно лежали икра, балыки, миноги и копченые угри, Никита Хрущев провозгласил курс на достижение уже через двадцать лет вожделенного коммунистического рая, и вся страна побежала догонять Америку.

Наступили знаменитые шестидесятые годы. Казалось, светлое и беззаботное будущее безмятежно улыбалось всем, и люди, в первую очередь студенчество, ринулись ему навстречу.

Ничего, что не хватает денег на приличную еду и одежду. Надо только преодолеть поставленный перед собой барьер знаний, и интересная, полноценная, наполненная свершениями жизнь будет обеспечена. Страна предоставила им возможность учиться, и они не останутся у нее в долгу!

Между тем первая юношеская любовь Бориса не выдержала первого испытания разлукой. Он регулярно переписывался с Надей, но с каждым днем все сильнее ощущал, что их связь становилась для него обременительной. Он пытался гнать от себя мысль о том, что дело неминуемо идет к расставанию, но она навязчиво преследовала его, как только он оставался наедине с самим собой. Столичная жизнь все дальше уводила его от первого восторженного чувства к Наде, пока, наконец, в один прекрасный день их отношения не прервались окончательно. Они встретились в деревне во время первых летних каникул и обнаружили, что в их отношениях исчезла былая непосредственность. Они как бы снова посмотрели друг на друга со стороны и увидели, что стали чужими. При этом ни у него, ни у нее никаких других привязанностей за прошедший год не появилось.

Возвратившись в Москву, он почувствовал огромное облегчение от произошедшего в последний день каникул объяснения. Он больше никогда не видел Надю; не писал ей и надолго забыл о ее существовании. Жизнь резвым скакуном мчала его вперед, не оставляя времени на раздумья, сожаления, воспоминания.

…В «голубом» зале Борис как-то познакомился с одним парнем, студентом пединститута имени Ленина, и тот пригласил его к себе домой на вечеринку. Лебедев — так звали будущего педагога — жил вместе со своей теткой, профессором того же института, поддерживавшей какие-то связи с английскими учебными заведениями. Лебедев был страшным лентяем и типичным прожигателем жизни, которого давно бы выперли за неуспеваемость из института, если бы не сильная рука тетушки. Его интересовал только английский язык, поскольку он давал ему возможность «клеиться» к иностранцам и покупать у них пластинки с записями Пресли, Синатры и прочих популярных на Западе певцов.

Впрочем, о том, что из себя представлял новый знакомый, Борис поймет попозже, а пока он с энтузиазмом принял первое в своей жизни приглашение в московскую квартиру и без опозданий явился по адресу с оттопыренным от бутылки вина карманом.

Квартира поразила Бориса высокими лепными потолками, блестящей мебелью и развешанными по стенам картинами. Лебедев, уже облысевший к двадцати годам блондин, встретил его с распростертыми объятиями и провел в комнату, где уже было несколько гостей. Среди них бросились в глаза развязная девица в мини-юбке и какой-то хлыщ при ней, одетый явно не по-нашему. Посредине комнаты был накрыт фуршет — первый фуршет в жизни Бориса! В углу стояло пианино, за которым длинный и нескладный молодой человек наигрывал буги-вуги и упоенно, словно кот после съеденной сметаны, завывал нечто английское и очень буржуазное.

— Что будем пить? — Лебедев подвел Бориса к столу. — Вот виски, вот джин, а это — молочный ликер.

— Не знаю, может, попробовать виски? — неуверенно произнес он.

— Нет проблем. Держи стакан. Вот так. Содовой добавить?

Борис видел фильм с участием Богарта Хэмфри, в котором герой употреблял виски исключительно в чистом виде. Так должны были пить настоящие мужчины.

— Нет, давай «стрэйт».

— Вот это по-нашему! — К столу подошел пианист, он тоже налил себе виски и протянул руку: — Соколов. Владимир Соколов.

— Борис Зайцев.

— Очень приятно. Я гляжу, у нас тут собралась вся российская фауна. Из каких краев?

— Из иняза. А ты?

— Я обретаюсь тут вместе с Лебедевым. Ну будь здоров.

Соколов ловко опрокинул в рот содержимое стакана, взял с тарелки бутерброд с ветчиной и поспешил опять к пианино. Хозяин с джином в руке подошел к Соколову и стал мурлыкать вместе с ним, задрав ослиную «морду лица» к потолку. Теперь это было похоже на хор бременских музыкантов или, если закрыть глаза, сборище котов в мартовскую оттепель. Девица в мини-юбке задрыгала в такт ножкой на высоченной «платформе», а ее кавалер плотоядно улыбался и благосклонно наблюдал за всем происходящим, словно французский танцмейстер на первой ассамблее Петра Первого.

В проеме двери появилась позднего бальзаковского возраста дама в черном, с длинной дымящейся сигаретой в руке. Ее томный взгляд слишком красноречиво свидетельствовал о неудовлетворенной молодости и бессонных ночах, и потому ее слова самым наглым образом диссонировали с тем слащаво-приветливым тоном, с которым она проворковала свое приветствие:

— Мальчики! Ну как вы тут устроились?

Лебедев с Соколовым продолжали завывать какой-то невероятный блюз «водосточных труб» и не обращали на даму никакого внимания. Впрочем, и сама дама под мальчиками подразумевала, вероятно, только одного из всех присутствующих. Она врубелевской павой подплыла к одетому во все иностранное и, небрежно артикулируя слова, с нарочитым американским прононсом обратилась к нему по-английски:

— Питер, ты, надеюсь, не скучаешь?

— О нет, мэдэм, ни в коем случае! Мне жутко интересно! — Хлыщ бросился навстречу профессорше — а это, несомненно, была влиятельная профессорша главной кузницы педагогических кадров одной шестой земного шара — и поспешил засвидетельствовать ей свое искреннее почтение. Почтение выразилось в подобострастном прикладывании к ее еще пухлой ручке.

— Ах, Питер, ты такой галантный кавалер… — Губки мадам Лебедевой чувственно вздрогнули, весь ее величественный стан колыхнулся, но она подавила клокотавший внутри вулкан переполнявших ее эмоций и рассеянным взглядом обвела общество:

— Валерий, что же ты бросил гостей и не забавляешь их?

Лебедев оторвался от кошачьего дуэта и недовольно буркнул:

— Ма шер тант, ну не мешай же нам с Вольдемаром музицировать!

Девица в мини-юбке захихикала, Соколов прекратил играть и вопросительно поглядел на всех, но увидев хозяйку дома, вскочил, расплылся в улыбке и тоже поспешил приложиться к ручке:

— Карелия Яковлевна! Извините, мы тут и не заметили, что вы…

— Не обращай на меня внимания, Вольдемар, продолжай! Я так люблю, когда вы импровизируете! Что это было?

— Каунт Бэйси, Карелия Яковлевна.

— Ах, вы тут с ума посходили по всем этим графьям и королям[9]. Мы в свое время любили Утесова, Шульженко… Впрочем, мне очень нравится Нэт Кинг Коул, особенно его очаровательная «Мона Лиза».

Профессорша явно желала показать, что идет в ногу со временем и знает, чем увлекается вверенная ей в обучение студенческая поросль.

Соколов тут же стал наигрывать мелодию, а Лебедев с готовностью подхватил слова песни. Профессорша пошепталась с минутку с Питером и торжественно объявила:

— Ну, я не буду вам мешать, мальчики! — Девицу в мини-юбке она явно игнорировала. — Мне нужно еще прочитать парочку диссертаций перед сном, а вы тут веселитесь на здоровье.

Мадам Лебедева чинно удалилась. Соколов тут же прекратил играть и вместе с Лебедевым подошел к Борису:

— Хозяйка борделя поприветствовала гостей и удалилась в свои покои, — громко прокомментировал он ее уход со сцены. Борис не знал, как реагировать на такое циничное замечание, сделанное к тому же в присутствии ближайшего родственника. Родственник разразился громким смехом и добавил:

— Вечно она лезет туда, куда ее не просят!

В это время раздался звонок в прихожей. Лебедев пошел открывать и через пару минут привел с собой двух девушек. Обе брюнетки, не худые, пышущие здоровьем и то ли армянской, то ли еврейской красотой.

— Знакомьтесь: это Джульетта, а это…

— …Бэлла, — помогла хозяину сама девушка.

Соколов тут же увел Джульетту в угол и стал наседать на нее с вопросами относительно причин ее опоздания. Он весь вечер не отпускал ее от себя, и очень нервничал, когда Лебедев, явно не равнодушный к ней, приглашал ее танцевать. Владимир вообще всем свои видом показывал свое пренебрежительное отношение к Валерию, высказывал в его адрес довольно оскорбительные вещи, но тот только похохатывал и делал вид, что его это ничуть не задевает.

Борис не заметил, как Питер, бросавший на него весь вечер оценивающие взгляды, подошел и представился:

— Питер Реддауэй. Английский аспирант.

Борису было интересно поговорить с первым в своей жизни «песиголовцем», и хотя только начал изучать английский, предложил ему перейти на его родной язык. Но инициативу перехватил английский аспирант:

— Откуда приехал в Москву? Кто родители? Какие предметы изучает? Где будет работать по окончании института? Как относится к Кубинскому кризису? Что знает о Великобритании? Любит ли Галича?

Вопросы сыпались один за другим, и Борис не успевал на них отвечать. Он несколько раз попытался задать такие же вопросы собеседнику, но тот старался их не замечать и продолжал допрашивать по всем правилам искусства. То, что разговор носил характер допроса, Борис нисколько не сомневался.

Хорошо, что во время подошел Соколов и бесцеремонно прервал Реддауэя:

— Питер, оставь парня в покое! Мало тебе студентов Ленинского, так ты еще набрасываешься на иняз.

Реддауэй зло стрельнул бледно-голубыми глазами в сторону Соколова, но сделал над собой усилие, улыбнулся и отошел к своей девице. В течение всего вечера он не разговаривал ни с Борисом, ни с Владимиром и ушел по-английски, ни с кем не попрощавшись.

— А ты что потакаешь этому альбионцу? — возмущался Соколов. — На нем пробы ставить негде. Пригрели его тут Лебедевы, а его гнать надо из института и из страны.

— За что ты так на него? — поинтересовался Борис.

— А за то. Сдается, не зря он тут у нас вертится. Заслала его к нам СИС.

— СИС? Это что такое?

— Ну, Боб, ты даешь! Ты что, с луны свалился? А еще в инязе учишься. СИС — это Сикрет Интеллидженс Сервис, то бишь разведка.

— Что ты говоришь!

— Раз говорю, значит, знаю. Мой папахен мне много о них рассказывал.

И Соколов рассказал, что его отец — сотрудник МИД, специализирующийся по странам Скандинавии, что на летние каникулы он выезжал к нему в Стокгольм, Копенгаген и Осло.

— Так ты говоришь на шведском или датском?

— Немного на шведском. Сейчас изучаю в качестве второго языка. Клевый язык, я тебе скажу. А с Лебедевым ты тоже будь поосторожней. Нечистоплотная личность.

Борис хотел было спросить, почему же тогда он ходит к нему в гости, но постеснялся, отложив вопрос на потом. Соколов тем не менее понравился Борису, и, кажется, его симпатия была взаимной. Они обменялись координатами, и Владимир просил звонить.

Когда он на следующий день сидел на семинаре по истории КПСС, в аудиторию заглянула секретарша из деканата и спросила:

— Зайцев здесь?

— Здесь.

— На перерыве зайди к Олегу Николаевичу.

Олег Николаевич Николаев, известный в студенческих кругах под прозвищем Краб, был заместителем декана по учебной части и иностранным студентам. Прозвище он получил за то, что при ходьбе приволакивал правую ногу, раненную во время войны, и действительно был очень похож на ползущего краба. Впрочем, студенты его любили и прозвище употребляли беззлобно — больше по привычке. Почти всех преподавателей и сотрудников деканата было принято за глаза называть не по именам и фамилиям, а по кличкам.

— Ты что там натворил? — был первый вопрос, с которым Краб обратился к Борису?

— Я? Где? Когда?

— А где ты был вчера вечером?

— В гостях у одного знакомого москвича.

— Надо быть осмотрительней при выборе знакомых. Ну да ладно, я, надеюсь, ты ничего особенного не говорил в гостях?

— Да нет, Олег Николаевич, не говорил.

Краб испытующим взглядом окинул Бориса и подобрел:

— Вот держи номер телефона и позвони по нему сейчас же. — Николаев протянул листок бумажки.

Борис подошел к столу и набрал номер.

— Алло, вас слушают, — взяли трубку на том конце.

— Здравствуйте, моя фамилия Зайцев. Студент второго курса иняза. Мне сказали, чтобы я позвонил…

— Да, да, все правильно. Товарищ Зайцев, вы не могли бы зайти в приемную Комитета на Кузнецком мосту. Мне хотелось бы поговорить с вами по одному интересующему меня вопросу.

— Могу. Когда и во сколько?

— Ну, например, завтра часиков в десять. Ведь после обеда у вас занятия?

— Да. Хорошо. А с кем…

— Меня зовут Анатолий Васильевич. Я вас встречу в приемной.

Анатолий Васильевич положил трубку, и Борис не успел спросить, что за Комитет он имел в виду и где на Кузнецком мосту находится его приемная.

— Ну что, договорились? — спросил Краб.

— Да, только я не совсем понял, куда и зачем я пойду.

— Ну зачем, тебе объяснят, а вот куда… Ты что, никогда не видел бюро пропусков и приемную КГБ?

— Кэ-Гэ-Бэ-э-э?

— А ты что думал? Комитет по решению сексуальных проблем? — Краб был доволен своей шуткой, заимствованной, кажется, у Ильфа и Петрова, и расхохотался. — В том-то и дело, милый, что тобой интересуется КГБ!

Об этой таинственной организации он слышал пару раз и краем уха и понял, что она занимается всякими врагами народа и ловит иностранных шпионов. При чем тут студент Зайцев?

— Завтра мне доложишь, зачем тебя вызывали и как пройдет беседа. Понял?

— Понял.

Приемная КГБ была битком набита народом. Некоторые сидели на стульях с торжественными и бледными от ожидания лицами, на которых читалась плохо скрытая тревога. Другие стояли, нервно переступая с ноги на ногу. В кабину с внутренним телефоном стояла очередь. Металлический голос в динамике то и дело вызывал кого-нибудь по имени и отчеству и приглашал зайти в кабину номер такой-то. Человек опрометью бросался в деревянный бокс и через минуты две вполне успокоенный выходил оттуда, показывая всем заложенный в паспорт пропуск.

— Борис Андреевич, пройдите в приемную, — произнес голос в динамике. Он не сразу сообразил, что обращение адресовано к нему, и стал глазами искать вход в приемную. Услужливый старшина, стоявший на проходе, спросил:

— Вы Борис Андреевич? Давайте ваш паспорт.

— А я не взял паспорт с собой. У меня студенческий билет.

— Давайте тогда студенческий. Так. Проходите.

Анатолий Васильевич, среднего возраста мужчина с невыразительным, как у манекена, лицом встретил его в большой зале, отделанной деревом, и пригласил за большой стол, накрытый зеленым сукном. То ли он торопился куда-то, то ли так было принято, но он без всяких предисловий приступил к делу:

— Давно вы знаете Питера Реддауэя?

— Нет. Я познакомился с ним позавчера в гостях у моего знакомого.

— А где вы познакомились с Лебедевым Валерием Иннокентьевичем?

— С Иннокентьевичем… Валерием? У себя в общежитии.

— И какое впечатление он на вас произвел?

— Никакого. Я с ним знаком совсем недавно и видел всего два раза в жизни. По-моему, он помешан только на западной музыке.

— Это вы точно подметили. Как вел себя Реддауэй?

— Держался он вполне скромно, если не считать наглых вопросов, с которыми приставал ко мне.

— О чем он вас спрашивал?

Борис подробно рассказал о содержании беседы с англичанином.

— Понятно. Он не предлагал вам продолжить знакомство?

— Нет. Может быть, он не успел, потому что нас прервали.

Анатолий Васильевич задал еще несколько вопросов о том, как прошла вечеринка и кто как себя вел на ней, а потом так же неожиданно, как начал, закончил:

— Хорошо. Спасибо. Вы свободны.

— А что же дальше? — пролепетал Борис.

— Дальше? А ничего. Занимайтесь своими делами. Учитесь.

— И все?

— Все. До свидания.

Несколько разочарованный и обескураженный Борис вышел на улицу и пошел пешком в общежитие. Стоило ли из-за такой мелочи искать его в Москве, отлавливать в институте, говорить по телефону, приглашать в бюро пропусков, чтобы отпустить через пять минут малосодержательной беседы! А еще все вокруг в один голос утверждали, что КГБ — чрезвычайно солидная организация и пустяками не занимается. Но когда он обо всем доложил Крабу, тот, судя по реакции, был доволен результатами его похода на Кузнецкий мост, потому что облегченно вздохнул и благосклонным мановением руки отпустил его на занятия.

* * *

Девятнадцатилетний возраст — это самый подходящий период в жизни молодого человека, для того чтобы наделать кучу неисправимых ошибок. Они поджидают не только в темных закоулках легкомыслия и в подворотнях пагубных склонностей, но и на людных и хорошо освещенных проспектах благонравия и самоограничения.

Борис не участвовал в дружеских попойках, не просиживал ночи за преферансом, избегал случайных знакомых, не «крутил» напропалую с девчонками, не одалживал денег, стараясь во что бы то ни стало уложиться в отведенную на месяц сумму. Нет, он не был сухарем и типичным книжным червяком, ничто человеческое не было ему чуждо. Он просто-напросто решил не отвлекаться от учебы настолько, чтобы в ней могли возникнуть необратимые процессы отставания, поэтому он упорно грыз гранит науки и шел к своей цели, казалось, уверенно обходя расставляемые на каждом шагу ловушки и приманки.

Но вот что интересно: он не имел никакого успеха у девушек, и это обстоятельство его беспокоило. Возможно, он не прилагал особых усилий, для того чтобы понравиться, — вероятно, на его пути еще не встретилась та единственная, которая зажгла бы его сердце. Как бы то ни было, проколы на любовном фронте случались не только с серьезными, положительными особами, которые в общем-то нравились Борису, а и с легкомысленными «пчелками», порхающими по жизни и собирающими нектар со всех пахучих цветов. Вероятно, «основательным» девицам он казался слишком «зеленым» и малоперспективным, а для легкомысленных — слишком робким и порядочным. Он пришел к печальному заключению, что женщины предпочитали почему-то прохиндеев.

Итак, физиология шла впереди телеги опыта, а крестьянская осмотрительность на каждой версте вставляла палки в колеса.

…Лариса была бойкой и симпатичной девушкой, заканчивающей медучилище и готовящейся к самостоятельной жизни. Борису нравился ее задорный характер, острый язычок и манера перескакивать с одного предмета на другой. Она явно была избалована многочисленными поклонниками, и в свои девятнадцать с половиной выглядела опытней и старше Бориса.

Он с большим трудом познакомился с ней на совместном с медучилищем вечере, потому что она была сразу замечена, обласкана и заангажирована на все танцы. Он долго подбирался к ней, стараясь оказаться поближе в момент, когда заиграет музыка, и когда наконец это ему удалось, он покраснел до кончиков ушей и не знал, с чего начать разговор.

Они танцевали танго, и поэтому он скоро более-менее успокоился и то ли спросил, то ли прокомментировал:

— Вы, я вижу, пользуетесь у нас успехом.

— На том стоим. А вы считаете, это плохо?

— Да нет, почему…

— А мне кажется, что вы меня осуждаете. — Карие глаза Ларисы задорно сверкнули, а короткие волосы кокетливо легли на бок.

— Нисколько. — Борису было почему-то обидно признаться в том, что девушка его выбора пользуется успехом, и он замолчал.

— Что же вы молчите и не развлекаете даму? — прервала молчание партнерша.

— Давайте сначала познакомимся. Меня зовут Борис. А вас?

— Лариса. А можно задать вам нескромный вопрос?

— Конечно.

— Почему вы такой важный, словно… словно…

— Вы так считаете? Я просто очень скромный.

— Ой-ой-ой! Держите меня. У вас все такие… несамокритичные?

— Не знаю, но я, во всяком случае.

— Это плохо. Я вам говорю как будущий врач.

— А каким врачом вы хотите стать?

Разговор незаметно оживился, они немного рассказали о себе, об учебе и планах на будущее. Когда танец закончился, они как-то естественно остались вместе и продолжили беседу под звуки вальса.

— Ну, Боб, хорошенькую девушку ты подхватил, — одобрил сокурсник Лева Белозеров, когда Борис отпустил наконец Ларису и подошел к ребятам со своего этажа. — Держи крепче, не отпускай.

— Да ладно вам… — засмущался он.

— Чего — ладно? Тут надо действовать смелее! Бери пример с Сережки.

К мнению Льва можно было прислушаться. Он отслужил в армии, несколько лет проработал на производстве и как старший товарищ постоянно опекал их «немецкую» троицу.

В конце вечера Лариса неожиданно пригласила Бориса на «белый» танец, и он предложил проводить ее до дома. Она жила в начале шоссе Энтузиастов, и пришлось дважды менять вид транспорта, пока они не добрались до ее дома. У подъезда Лариса как-то сразу посерьезнела, вся подобралась и замолчала, теребя снятую с руки перчатку.

— Ну что ж, спасибо за вечер, — произнесла она наконец. — Мне пора.

— Подождите минутку. Что вы делаете по вечерам?

— А то же самое, что и вы: учу уроки.

— Ну не каждый же вечер. Может, сходим завтра или послезавтра в кино?

— Позвоните мне. Может, сходим. — И она назвала номер своего домашнего телефона. — Спокойной ночи.

Она открыла дверь и исчезла в подъезде. Всю дорогу до общежития он твердил заветные цифры, а перед тем как лечь спать, аккуратно записал их в записную книжку. Но дозвониться до нее ему удалось только через неделю: то ее не было дома, то он сам был занят. Теперь надо было еще подобрать подходящий фильм и сеанс, а главное — достать на него билет. Для тогдашней молодежи поход в кино был настоящим праздником, и поездка в какой-нибудь «Факел» или «Зарю» через весь город отнюдь не считался крюком.

Они встретились на кольцевой на станции «Парк культуры» и поехали в Лужники смотреть «Девять дней одного года» с Баталовым. В этот вечер они много и оживленно болтали, рассказывали о своих товарищах и подругах, вспоминали детство, и когда они опять приехали на шоссе Энтузиастов, то ему показалось, что они знают друг друга уже не один год.

Следующий раз они встретились дней через десять. Еще когда Лариса показалась из-за поворота, он сразу почуял неладное. И точно: возникшая было между ними психологическая близость, за это время куда-то исчезла. Лариса была неразговорчивой, казалась уставшей и погруженной в какие-то свои мысли. Она не захотела никуда идти и предложила прогуляться по Покровскому и Чистому бульварам.

На Чистом горели яркие огни, у «Колизея» толпился народ, а с замерзшего пруда доносился звон и шарканье коньков по льду, крики, смех. Тихо падали снежинки, и Борисом завладело грустное настроение. Он взял Ларису за руку и заглянул в ее глаза, но она опустила их вниз, избегая взгляда.

— Скажи мне, пожалуйста, почему ты такая грустная сегодня?

— Есть причины, Боря.

— Какие?

— Не скажу. — Она глубоко вздохнула, остановилась, взяла его за плечи и внимательно посмотрела снизу вверх. Он, недоумевая, попытался неловко ее обнять, но она выскользнула из его рук и звонко крикнула:

— Догоняй!

Он не успел сообразить, как она уже исчезла в веретене снежных хлопьев. Он еле догнал ее и попытался схватить ее за пальто, но она ловко увернулась и спряталась за ствол толстого дерева:

— Поймай попробуй!

Он начал делать обманные движения, чтобы выманить ее из-за дерева, и это ему скоро удалось. Она податливо ткнулась ему в грудь, он обнял ее за талию и притянул к себе. Зажмурившись в сладостном ожидании, она слегка отбросила голову назад. И тогда он поцеловал ее прямо в губы. Она слабо вскрикнула, обмякла, а он стал целовать ее раскрасневшиеся щеки, лоб и шептать на ухо:

— Милая, милая…

Неожиданно она резко высвободилась и сердито произнесла:

— Не надо было этого делать.

Но он был счастлив, что это наконец-то удалось с ней сделать. Кроме того, он был горд собой, а потому и не заметил, что печаль в ее глазах не была наигранной. Впрочем, он еще плохо разбирался в людях, а в женщинах особенно, и на волне своей маленькой победы не придал ее словам особого значения.

Он позвонил ей на следующий день, сгорая от нетерпения услышать ее ставший родным голос, но к телефону подошла ее мать и строгим голосом ответила:

— Это Борис? Борис, Лариса попросила вам передать, чтобы вы ей больше не звонили.

— А в чем дело? Почему она сама не может мне сказать об этом?

— Борис, я тоже попрошу вас не тревожить Ларису. Считайте себя свободным. Она выходит замуж.

— Как… замуж? З-зачем?

— Все. До свидания.

— Минуточку, постойте!

В трубке раздались частые гудки.

Он не поверил тому, что услышал и позвонил снова. Но телефон был все время занят — вероятно, трубка не была положена на место, а может, телефон был в этот вечер занят матримониальными переговорами. Он решил попытаться перехватить Ларису в училище и спросить ее лично, что все это значит. Это удалось сделать лишь на пятый день «дежурства». Лариса появилась в раздевалке и при виде Бориса попыталась бежать. Он догнал ее и остановил:

— Лариса, что все это значит?

— Тебе же сказали? Что тебе еще надо?

— Но почему так скоропостижно?

— Почему скоропостижно? Я знаю жениха с первого класса.

— Ах вон оно что! «Но я другому отдана и буду век ему верна!»

Вероятно, ему не следовало цитировать классика, потому что Лариса всхлипнула и с окаменелым лицом решительно подвинула его в сторону и двинулась к раздевалке. Он шел за ней следом, но она уже не обращала на него никакого внимания. Одевшись, она обернулась к нему лицом и сказала:

— Эх, ты! Ничегошеньки ты не понимаешь.

— Скажи мне, это все мать?

— Да. Я дала ему и ей слово.

— И ничего нельзя сделать?

— Но ты же не возьмешь меня замуж?

— Ну знаешь. Такие дела не решают с бухты-барахты.

— Вот то-то и оно! Прощай, Боря.

Она ушла, а он, постояв некоторое время в раздевалке, побрел к себе в общежитие. Он был уязвлен до глубины души происшествием с замужеством, но больше всего неожиданным предложением Ларисы. Как она могла подумать, что он уже на третьей встрече сделает ей предложение? Да, она нравилась ему, несомненно, но это вовсе не означало, что он готов бежать сию минуту в ЗАГС. Все это походило на шантаж и никак не вписывалось в его представление о строительстве семейного счастья.

«Если любишь, не размышляй! Позвони ей и скажи: я согласен!» — где-то глубоко нашептывал ему внутренний голос, но его зов был слаб, и скоро он перестал звучать совсем. Возникла спонтанная мысль посоветоваться с Белозеровым или еще с кем-нибудь из ребят, но представив, как кто-то посторонний будет копаться в его интимных переживаниях, еще больше замкнулся в себе. Бурно вспыхнувшее было чувство зачахло в зародыше и оставило после себя горькую щепотку полыни. Он больше никем не интересовался серьезно и надолго, к возникающим спорадическим связям с девушками относился с изрядной долей потребительства, и они платили ему той же монетой. Иногда в полутемных коридорах института глаза случайно натыкались на знакомую фигурку Ларисы, но каждый раз это оказывалась другая посторонняя девушка, и он равнодушно проходил мимо, даже не пытаясь рассмотреть, какое у нее лицо — красивое или страшненькое.

Скоротечная связь с Ларисой напугала его своим грубым женским эгоизмом. Оказалось, для девушки самое главное — выскочить замуж, не обязательно по любви. Он встречал все больше примеров, подтверждающих это наблюдение, и наглухо закрылся броней неприступности. Тот идеал возлюбленной, который он нарисовал себе в восьмом классе Троекуровской школы, развеялся, и он больше уже не мечтал о нем. Если бы его спросили, каких женщин он предпочитает, он бы не смог ответить.

Однажды вечером, возвращаясь из института в общежитие, он лицом к лицу столкнулся с какой-то девушкой, выбежавшей из двора.

— Извините, — механически произнес он, и вдруг его словно током пронзила догадка. Он обернулся назад, и увидел, что девушка тоже остановила свой бег и смотрит ему вслед.

— Лариса, это ты? — спросил он изумленно.

Это была она. Но она тут же развернулась и побежала по «кривоколенному» Петроверигскому переулку по направлению к синагоге. Напряжение тут же спало, и он спокойно отворил дверь.

— Боря, где ж ты пропадаешь, дорогой? — встретила его тетя Варя.

— Как где — на занятиях.

— Ой, ой, — заголосила вахтерша, — ну надо же так случиться! Когда надобно увидеть человека, судьба выносит другую резолюцию.

— А что произошло, тетя Варя? Какая резолюция.

Тетя Варя огляделась по сторонам и, убедившись, что никого поблизости нет, громко зашептала ему на ухо:

— Да как же, Боря! С полчаса тому назад к тебе приходили. Ждали долго — два, а может, и три часа, а вот не дождались и ушли. Ох горе-то какое!

— В чем дело, тетя Варя. Говорите же, кому я понадобился!

«Это Лариса», — мелькнуло в голове.

— Как же, как же… Солидные такие мужчины, хорошо одетые, чисто выбритые. Правда, от одного-то слегка несет перегаром, но обходительные такие… Очень мне понравились. Одного зовут Митрием Ивановичем, а другого — Василием Ивановичем.

— Не Чапаев ли это был? — пошутил он.

— Что ты, что ты, какой Чапай. Дядья это твои приходили. Родные дядья. Так и сказали.

— Дядь…я?

— Вот именно. Братья твоего отца.

— И что им было надо от меня?

— Отец твой их послал. Самому-то, видишь, ему вроде бы как-то неловко, вот и попросил он братьев своих поговорить с тобой, помириться, чтоб все было чин-чином, как у людей.

— Послы, значит, приходили?

— Ага, послы. Вот они и адрес, и телефон оставили. Просили связаться. Отец, сказали, живет теперь в Москве и желает, значит, встретиться с сыном. Вот так.

Тетя Варя достала из выдвижного ящика стола вырванный из тетради лист, на котором простым карандашом кривым почерком был написан телефон и название улицы. Он сунул бумагу в карман и хотел было уже идти, но тетю Варю охватило любопытство, и она схватила его за лацкан и спросила:

— Ну, что ты делать-то думаешь, а?

— Не знаю, тетя Варя. Надо подумать.

— А ты не думай, милай! Отец родной — не дядя чужой. Как бы ты ни был на него сердит, а надо простить. Такой закон.

Он молча освободился из старческих рук вахтерши и пошел к себе в комнату.

Вечером, проходя в общую ванну чистить на сон грядущий зубы, он зашел в туалет, бросил листок в унитаз и спустил воду.

Молодые прощать не умеют.

Часть пятая

Тайник

За броским внешним видом Хольма и его расфранченностью скрывался полезный советник и неплохой организатор. Он на самом деле владел достоверной и точной информацией о том, как иностранцу начать свое дело в Швеции, а главное, располагал для этого нужными связями. К тому же он был трудолюбив и хотел найти применение своим способностям.

По согласованию с Центром Фрам остановился на импортно-экспортной фирме, специализировавшейся на купле и продаже бытовой техники. Москва выделила под это дело средства, а все формальности по учреждению фирмы взял на себя все тот же Хольм. Пришлось взять его в компаньоны, да без участия в деле все предприятие было бы обречено на неудачу. Швед в самом центре столицы, на Сенной площади, подобрал помещение для офиса, оформил аренду, закупил мебель, поставил телефон, факс, и через два месяца фирма начала свою коммерческую деятельность.

Фрам под руководством Хольма постепенно овладевал азами коммерции, по его рекомендации поступил на вечерние курсы менеджеров, но все равно всей текущей деятельностью он поручил заниматься соучредителю, вложившему в дело десять процентов уставного капитала. Это позволяло ему более-менее свободно распоряжаться своим временем и приступать к разведывательной деятельности, ради которой и был послан в эту страну.

С легкой руки Хольма фирма начала быстро «раскручиваться», но они по-прежнему делали всю работу сами, воздерживаясь от найма дополнительного персонала. Основным орудием труда была телефонная трубка, а основным источником доходов комиссионные. Покупаемый и перепродаваемый товар Фрам с Хольмом практически не видели в глаза, все совершалось по телефону, по почте и с использованием телекса. Конечно, каждой конкретной сделке предшествовал процесс изучения товара, спроса на него и предложения, поиска покупателя, маркетинг. Постепенно фирма обзавелась постоянной клиентурой, сетью поставщиков холодильников, пылесосов, утюгов и прочей бытовой аппаратуры, увеличила оборот, но продолжала оставаться в том же офисе и в том же составе.

Наличие собственного дела автоматически решило проблему разрешения на пребывание в стране, так что первоначальный, самый трудный, процесс легализации Фрама прошел безболезненно и без потерь. В своем отчете в Москву он доложил о том, что готов приступить к оперативной работе, и напомнил о деле Кассио.

Из Центра пришел ответ, в котором Фрам уведомлялся, что проведенная им в прошлом работа и кое-какие дополнительные проверочные мероприятия окончательно разоблачили его, как «липача», а потому всякая работа с ним прекращена. Москва давала добро на активную оперативную работу и ориентировала Фрама на приобретение новых полезных связей.

Основным направлением работы определялась добыча шифров иностранных посольств и разведывательных служб НАТО. Так что дело оставалось теперь за самым малым: навербовать человек пять иностранных шифровальщиков и проникнуть во все секретные планы Североатлантического блока. Швеция рассматривалась только в качестве трамплина для достижения результатов в этой работе.

…На улицах Стокгольма бушевала весна. В центре города, в том числе и в Норрмальме, во всю таял снег, и вдоль тротуаров бежали бурные и мутные потоки вешней воды. Самые нетерпеливые стокгольмцы уже повесили теплую одежду в гардероб и надели яркие демисезонные куртки, хотя к вечеру прихватывали еще крепкие морозы, как и дома в Москве.

Фрам ехал на тайниковую операцию, которая по случайному совпадению оказалась запланированной Центром в том же районе, где чуть менее года тому назад встречался с Ритой и Фаустом. Интересно, что с ними? Как работают и решили ли все свои личные проблемы? Может быть, Рита уже родила ребенка и сняла мешавшее им работать и жить противоречие.

В соответствии с новыми веяниями и установками внешней контрразведки, в оперативную практику последнее время стали внедряться бросовые тайники и сигналы. Контейнер для тайника мог представлять собой безобидный кусок кирпича, кусок штукатурки, пустую банку из-под кока-колы, которые можно подобрать на ходу, не привлекая внимания посторонних, а сигнал о закладке — любой предмет, оставленный за ненадобностью в обусловленном месте как мусор. Кому-то в Центре показалось, что старый, испытанный поколениями разведчиков способ нанесения графических сигналов безнадежно устарел, опасен для разведчика, и поэтому был предложен на вооружение самый надежный и безуликовый способ сигнализации — бросовые предметы.

Тот, кто изобретал этот способ передачи информации, вероятно, видел жизнь в основном из окна кабинета и не мог даже представить, что одно дело — оставить без присмотра банку из-под пива в каком-нибудь замусоренном Тегеране, а другое — в прилизанном и причесанном Стокгольме. Но дело не только в этом — жизнь иногда преподносит такие сюрпризы, о которых кабинетный теоретик не может увидеть и в самом фантастическом сне.

Фрам, получив описание тайника по радио, сразу понял, что фантазия сотрудника легальной резидентуры, подбиравшего тайник, разыгрывалась в диапазоне самых банальных представлений о понятии «бросовый». Но делать было нечего, Центр передавал ему важные оперативно-технические средства, и иного выбора, кроме как выходить на операцию, у него не оставалось.

Первый сюрприз с тайником был преподнесен ему около места постановки сигнала. Еще на подходе к щиту, на котором висело объявление о правилах поведения в парке (среди объявлений обращало на себя одно за номером один, в котором категорически запрещалось мусорить), Фрам понял, что сигнала о закладке тайника на месте нет. Кожура от банана должна была быть оставлена на земле прямо под щитом с объявлениями, но ее там не было. Он продефилировал мимо щита, потом вернулся, еще раз бросил взгляд под щит — нет, там по-прежнему было чисто, что, впрочем, находилось в полном соответствии с первым пунктом регламента поведения посетителя парка.

Теоретически могло произойти одно из двух: либо сигнал вообще не ставился, следовательно, тайник тоже не закладывался, либо сигнал сдуло ветром, подобрал сверхбдительный пенсионер, съело какое-нибудь голодное животное, наконец.

Животное! Прямо перед Фрамом стояло это животное и держало банановую кожуру в зубах! Но оно и не собиралось поедать кожуру, а только подобрало ее, чтобы поиграть. А вдруг это другая кожура? Мало ли в Стокгольме, помимо сотрудников советского посольства, любителей помусорить в общественных парках, которые никогда не читают объявлений!

Животное имело обличье миттельшнауцера, и если правда, что европейцу дана способность отличать друг от друга даже японцев и китайцев, то уж наверняка он наделен даром узнавать знакомую собачью морду. А перед Фрамом стояла не кто иная, как Бонни собственной собачьей персоной. За прошедшее время она слегка заматерела и подросла, но выражение «морды лица», озорной блеск в глазах, стойка спортсмена на старте, готового вот-вот сорваться с места, нетерпеливое виляние обрубком хвоста, любопытное разглядывание собеседника, сопровождаемое верчением головой, — все напоминало ту самую бестию, которую он видел здесь несколько месяцев тому назад. А где же ее симпатичная хозяйка?

— Бонни, это ты? Ну-ка подойди ко мне!

Миттельшнауцер завилял хвостом, упруго подпрыгнул вверх и чувствительно ткнул Фрама носом в живот. На собачьем языке это означало примерно следующее:

— Привет, старина! Рада тебя видеть.

Он сделал попытку погладить ее, но пес быстро увильнул в сторону, однако не ушел, а завилял задом, отчаянно затряс головой, оживился, словно средневековый рыцарь перед дамой сердца — осталось только взять в лапу шляпу и сделать широкий подобострастный реверанс.

Фрам рассмеялся:

— А где же твоя хозяйка? Ты убежала от нее? И где, скажи на милость, ты подобрала банановую кожуру, маленькая негодяйка?

Хозяйки между тем не было видно, и он пошел по направлению к тайнику. Бонни бежала впереди, нимало не беспокоясь по поводу ее отсутствия. По всей видимости, она была где-то рядом. Когда до заветной скамейки оставалось метров десять, Бонни с радостным лаем рванулась в кусты, откуда сначала раздался знакомый мелодичный женский голос, а потом появилась и сама хозяйка с неизменным поводком в руках.

— Бонни, не приставай к незнакомым! Ну-ка пойди ко мне.

Но собака и не думала ее слушаться, а опять упругим мячиком отскочила от земли и прыгнула на Фрама.

— Извините, пожалуйста, — начала было она, но осеклась, не закончив фразы. — Ой, это опять вы?

— Здравствуйте. — Фрам снял кепку и с легка наклонил голову. — А я уж думал, Бонни гуляет одна.

— Нет, что вы, я ее одну не отпускаю.

До скамейки было метра два-три, и под ней лежал обрезок деревянного бруска, взывая, словно гриб-боровик посреди голой поляны, о немедленном своем изъятии. Значит, тайник все-таки был заложен, а сигнал, вместо нелегала советской разведки, за несколько минут до его появления «сняла» замечательная собачка из породы средних шнауцеров. Оставлять контейнер без присмотра было бы неразумным. Нужно было как-то изловчиться и незаметно переместить его из-под скамейки в карман плаща. Лучше всего для этого было, конечно, присесть на скамейку, и он сказал с фальшивым радушием в голосе:

— Какая неожиданная встреча! Не желаете присесть?

— С удовольствием! Я так устала сегодня на работе, а потом, придя домой, сразу пошла прогуливать Бонни.

Они сели, а собака легла под скамейкой. Когда Фрам улучил момент и заглянул вниз, то увидел, что Бонни улеглась прямо рядом с бесхозным контейнером. Злосчастный бросовый сигнал она успела уже где-то обронить.

— Вы здесь часто бываете? — спросила девушка.

— Да так, знаете, иногда, — неопределенно ответил он. — Когда есть время, я с удовольствием приезжаю сюда подышать свежим воздухом, развеяться…

— Признаться, встреча с вами для меня была большой неожиданностью.

— И для меня тоже.

Беседа как-то не клеилась, потому что Фрам был все время сосредоточен на этом дурацком куске дерева, и говорил невпопад.

— Вы давно уже живете в Швеции?

— Месяцев семь. Когда мы встретились здесь в первый раз, я только что приехал. Теперь здесь у меня свое дело.

— Ах вот как.

Фрам опустил руку под скамейку, но тут же с криком отдернул ее назад. Под скамейкой раздалось злобное рычанье Бонни, не пожелавшей отдавать тайник законному владельцу. Тыльная сторона ладони была в крови, и Фрам держал ее перед собой, ничего не понимая.

— Боже мой, она вас укусила! — всполошилась девушка. — Ах ты негодница, вот я сейчас тебя накажу!

Девушка попыталась достать свою питомицу из-под скамейки, но в ответ оттуда донеслось глухое злобное рычанье.

— Извините, ради бога, это все потому, что она чувствует себя под скамейкой как в собственном убежище и не любит, когда кто-то туда вторгается.

Она достала из кармана куртки носовой платок и вытерла с его руки кровь, но она все равно продолжала сочиться из рваной раны и капать на землю.

— Да, Бонни, ты постаралась на славу. Знаете, я здесь живу рядом, прошу вас, пойдемте ко мне, я вам обработаю рану и перевяжу. Мне так неловко…

— Я, право, не знаю, стоит ли… — Фрам поднялся и бросил тоскливый взгляд под скамейку: Бонни на всякий случай взяла контейнер в пасть. «Попробуй возьми», — послала она ему из своего убежища недвусмысленный взгляд.

— Пойдемте, пойдемте, не стесняйтесь.

Поддерживая левой рукой платок на ране, он покорно пошел рядом с девушкой, а Бонни — слава Богу — бежала рядом и не выпускала свою добычу из зубов. Это вселяло определенную надежду на то, что тайниковая операции найдет, наконец свой благоприятный исход.

Проходя мимо щита с объявлениями, Фрам извлек из кармана здоровенную гайку — свидетельство того, что тайник изъят, и незаметно бросил ее на землю. «Будем надеяться, что какому-то мальчишке в ближайшие полчаса не придет в голову пройти мимо», — подумал Фрам, не выпуская из вида миттельшнауцера. Бонни дернулась было при виде металлического предмета, но, вероятно, ей показалось, что на сегодня шпионских аксессуаров выпало на ее долю и так предостаточно, так что гайка осталась лежать в ожидании другого полноправного участника секретной операции.

— Меня зовут Мария, — представилась по пути девушка, — а вас?

— А меня Стивен. Стивен Брайант, бизнесмен из Канады.

— Ну вот мы и знакомы. — Мария открыла калитку, и по выложенной цементными плитами дорожке они прошли на веранду, представлявшей собой комнату отдыха. Посредине стоял большой круглый стол, накрытый белой скатертью, а вокруг него — плетеные кресла. На столе стоял настоящий тульский самовар! Это было потрясающе, появилось ощущение, что он зашел не в шведский коттедж в пригороде Стокгольма, а попал на подмосковную дачу в Валентиновке или Загорянке!

— Вы постойте тут, а я сейчас приду. Присаживаетесь.

Он сел в кресло, все еще придерживая набухший кровью платок. Бонни подошла к нему, бросила кусок дерева под ноги и убежала внутрь дома. Ну и ну! Последнюю сцену в тайниковом действе собака придумала поставить у себя дома. Он не заставил себя долго ждать, нагнулся и положил контейнер в карман. Ни от одного оперативного мероприятия никогда он не испытывал еще такого огромного морального удовлетворения, как сейчас.

— Давайте вашу руку сюда.

Мария принесла медикаменты, стала промывать рану, дезинфицировать ее, а потом наложила бинт.

— Вот все. Вы не беспокойтесь, Бонни — здоровая собачка, и никаких последствий от ее укуса не будет.

— Спасибо. Раньше мне как-то не приходилось иметь дело с собаками, а вот сегодня получил хороший урок.

— Вы имеете в виду укус?

— И это тоже. — Он загадочно улыбнулся, похлопывая здоровой рукой по карману. Контейнер был на месте и буквально согревал его сердце.

— Не хотите ли кофе? — предложила Мария. — Я сейчас.

Она опять ушла, а на веранду вышла преклонных лет женщина в черном. Фрам поднялся при ее виде и назвал себя.

— Марта Полякофф, — назвала она себя. — Мама Марии. Вы давно знаете ее? — Женщина пытливо и внимательно заглянула ему снизу вверх в лицо.

— О нет, мы случайно познакомились в парке, ваша собачка укусила меня, и я…

— Бонни чрезвычайно умная собака. Обычно она лает на незнакомцев, а вас она признала за своего, — сказала госпожа Полякова, не обращая внимания на его объяснение. — Вы, как я вижу, иностранец?

— Да, я из… Канады.

— И давно вы здесь?

— Нет, меньше года.

— А мой покойный муж был тоже иностранцем.

— Мне Мария говорила…

— Он умер несколько лет тому назад. Врачи сказали, что он мог бы жить дольше, если бы не слабое сердце.

— Я очень сожалею…

— Он был русский военнопленный, сидел в концлагере на севере Норвегии. Они работали там в каменоломнях, их там били, унижали, расстреливали, а главное — держали впроголодь, вот он и надорвал там свое сердце.

Госпожа Полякова стояла к нему вполоборота и, казалось, разговаривала не с ним, а с кем-то другим, стоявшим у окна. Фрам тоже не садился, пока она не сказала ему об этом.

— Он бежал с несколькими товарищами из лагеря. Им удалось перейти норвежско-шведскую границу, они долго блуждали в горах, и все, кроме будущего мужа, погибли от голода, а его случайно подобрал охотник, мой папа. Мы тогда жили в Норрботтене, это уж после войны мы с мужем перебрались в Стокгольм. Я помню, как папа привез его полуживого на повозке в тот июньский вечер. — При этих словах морщинистое лицо женщины разгладилось и помолодело.

— А потом вы вышли за него замуж? — спросил Фрам.

— Да, вопреки уговорам матери и отца. Они считали, что брак с иностранцем, особенно с русским, не принесет мне счастья. Но я настояла на своем. Мы были очень счастливы.

— А он никогда не хотел вернуться домой?

— Конечно, хотел. Но когда узнал, что все его родные погибли во время войны и что Сталин мог посадить его опять в тюрьму, он прекратил все свои попытки репатриироваться на родину и умер как шведский подданный. Да. Мы были вместе с ним в советском посольстве на Виллагатан, сама мадам Коллонтай разговаривала с нами. Ее тоже уж нет в живых, мне говорили, она уехала в Советский Союз и умерла там сразу после войны.

Она замолчала. Молчал и Фрам, но сердце его так сильно гоняло кровь, что он чувствовал, как она стучит в висках. Он вспомнил, как мать рассказывала ему в детстве, что отец находился в германском плену в Норвегии.

На веранду вышла Мария с подносом в руках.

— Мама, ты опять рассказывала об этом? Тебе вредно волноваться. Она каждому, кто к нам заходит, рассказывает историю своего замужества, — извиняющимся тоном пояснила Мария Фраму.

— Я сама знаю, что мне вредно, а что — полезно. Вы садитесь пить кофе, господин Брайант, а ты, Мария, принеси-ка тот альбом с фотографиями.

— Ну мама!

— Неси, неси.

Наступили сумерки, и госпожа Полякова включила свет.

Альбом был в вишневом сафьяновом переплете — таких сейчас уже не делают, и все черно-белые фотографии в нем выцвели от времени и были слегка попорчены клеем.

— Вот мой муж, а это его товарищи по лагерю, — ткнула мать Марии в первую же попавшуюся фотографию.

Фрам нагнулся, чтобы получше рассмотреть снимок. На нем были изображены несколько человек в полосатых рваных робах. Поляков стоял в центре объектива и обнимал своих товарищей за плечи. Странно, но пленные улыбались. Слева от Полякова стоял высокий костлявый мужчина. Это… это был его отец! У Фрама замельтешило от неожиданности в глазах. Он протер их пальцем здоровой руки, но отец не исчезал со снимка, он стоял, молодой и веселый, чему-то улыбался и смотрел прямо на своего сына.

— Этот снимок сделали норвежцы. Отец нашел его при муже, когда его нашли умирающим в горах. Кроме снимка, осталась еще одежда заключенного. Хотите, я покажу?

— Ну мама, может, достаточно? Господину Брайанту совсем это неинтересно, — взмолилась дочь.

— Ну хорошо, хорошо. Потом как-нибудь. Вы ведь зайдете к нам еще, господин Брайант?

— Да, да, непременно.

— Обязательно заходите, а то моя дочь ведет довольно замкнутую для молодой девушки жизнь. Ей нужно больше общаться с молодыми мужчинами. Слишком глубоко закопалась в своей науке. Ладно, ладно, молчу, — сказала госпожа Полякова, увидев возмущенное лицо дочери.

— Спасибо за угощение. Мне пора.

Он вышел на улицу. Свежий мартовский морозец уже успел сковать ледком растаявшие днем лужицы воды, и он бодро похрустывал под ногами. Мария вышла его проводить.

— Вы найдете дорогу до автобусной остановки?

— Конечно, конечно. Какой у вас номер телефона? Я вам позвоню.

— 745-38-98. Я дома обычно после пяти.

— До свидания. Я обязательно позвоню.

Он ехал в автобусе, потом пересел на метро, и пока добрался до своей квартирки в Норрмальме, перед глазами неотступно стоял отец в полосатой и рваной робе и чему-то улыбался. Улыбка совсем была непохожа на ту измученную и усталую гримасу, которую он видел на его лице потом, в 1946 году, во дворе деревенского дома. В ней не было надежды.

Теперь он понимал почему. Сразу после приезда в Кунаково отец пропал. Ему дали возможность увидеться с семьей, а потом отправили этапом в один из лагерей на Дальнем Востоке. Только вместо норвежских камней ему пришлось несколько лет ворочать стволы деревьев. Поляков предпочел остаться на Западе и избежал ГУЛАГа. Но и тот и другой так и не заслужили на своей родине ни одного слова благодарности в свой адрес. Вокруг их имен образовался ряд выжженных клеймом слов: военнопленный, предатель, безотцовщина.

…В анкете при поступлении на работу в разведку он, как и при поступлении в институт, указал, что никто из его близких родственников в плену не находился, а об отце уже давно не имеет никаких сведений, потому что он с матерью развелся.

Разобрав присланные из Центра средства тайнописи и расписание радиосеансов, он тут же написал отчет в Центр. В конце послания он хотел было попросить московское руководство разыскать отца и установить с ним контакт, но передумал. Лучше заняться этим самому, когда приедет в отпуск.

Часть шестая

Трава забвения

Не говори с тоской: их нет,

Но с благодарностию: были.

В. А. Жуковский

Он никогда еще не бывал в таких широтах и с любопытством рассматривал через иллюминатор голые горные кряжи, перерезаемые бурными ручьями и реками, топкие заболоченные долины, покрытые мхом и мелким кустарником, голубые блюдца многочисленных озер и редкие признаки присутствия человека в виде тоненьких линий шоссе, притулившихся к морю разноцветных домиков или небольших поселков городского типа. Иногда по тундре пробегали кучки серо-коричневых букашек — это саамы, коренное население этих мест, перегоняли стада оленей на новые пастбища.

В Стокгольме было еще довольно тепло, а тут уже чувствовалось дыхание зимы. Говорят, что именно в этих местах живет Дед Мороз, в нужный час выезжающий на лихой тройке в более южные края, чтобы раздать там заготовленные заранее подарки. Возможно, это так и было на самом деле, только вряд ли это загадочное существо могло поселиться в Кируне — в этом самом крупном в Заполярье городе. Это место больше подходило пещерным гномам — злым и немытым карликам-уродцам, владеющим подземной тайной железной руды.

Но люди оказались хитрее и сильнее гномов — это Фрам понял сразу, как только самолет, сделав вираж вокруг какой-то горы, резко упал вниз, чтобы не промахнуться и попасть на посадочную полосу. Все в этом городе напоминало о постоянной битве с природой, каждый дом, каждый кусок дороги свидетельствовал о победе человеческого гения над природой.

Впрочем, Фрам торопился и вникать в перипетии этой борьбы не собирался. Главная цель его поездки находилась дальше, за шведско-норвежской границей, а Кируна, что в переводе с финского языка означает «полярная куропатка», была всего лишь промежуточным пунктом на его маршруте. Да, на маршруте. У разведчиков не бывает путей или дорог в обычном понимании этого слова. Любое передвижение, в том числе и не обусловленное служебной необходимостью, все равно происходило в соответствии с заранее намеченным, привязанным к местности и согласованным по времени планом. Дороги созданы для туристов и для праздношатающихся по свету.

Лапландия… Вряд ли бы он забрался в такую даль, если бы миттельшнауцер Бонни не выскочила на него именно в тот момент, когда он вышел на тайниковую операцию. Он улыбнулся при воспоминании о том, как эта хитрая тварь опередила его с тайником и привела в дом к Марии. Везет же ему последнее время на собак! Интересно, что стало с тем бедолагой, которого он встретил год назад еще на одном из своих маршрутов? Обрел ли он в конце концов хозяина?

Тайниковая операция неожиданно всколыхнула нечто сокровенное и обнажила его собственный тайник, запрятанный в глубине души. В принципе он всегда знал о его существовании, но «изымать» его на свет божий не собирался. Теперь это уже не остановить. Из-за этого он, собственно, и покинул Стокгольм, выкроив из плотного рабочего графика неделю отпуска.

— Стивен, — удивился Линдквист, когда услышал, что Фраму нужно отлучиться на недельку в Норвегию по личным делам, — никак ты влюбился?

Он не стал ему отвечать и попросил к приезду подготовить финансовый баланс фирмы. Ничего, Магнус справится и без него, а в делах оперативных наметилась короткая пауза.

Город оказался шедевром человеческой мысли в плане приспособления к условиям суровой заполярной природы и с точки зрения удобств практически ничем не отличался от любых других шведских городов, а то мог дать им и фору. То тут, то там появляющиеся в национальных одеждах саамы придавали улицам своеобразный праздничный вид, в то время как шведы вносили элемент упорядоченности и скуки.

В гостинице он поднялся к себе в номер, разделся, забросил саквояж в шкаф и выглянул в окно. Город уже успел погрузиться в сумерки, и везде зажглись фонари. Непрерывными цепочками гирлянд они опутали весь город, расположенный между двумя горами — Луоссаваара (гора Лосось) и Кирунаваара (Куропатка). Под горами с романтичными названиями залегает знаменитая кирунская руда, важнейший источник благосостояния шведов, стоившая соседним народам много крови и слез. Каждый третий советский солдат был сражен на полях Великой Отечественной пулей, миной или снарядом, сделанными из этой руды. Норвежцам эта руда тоже стоила много жертв и страданий, потому что из-за нее, этой проклятой руды, в Нарвике разыгралась битва между англичанами и немцами: кто владел Нарвиком, тот владел и кирунской рудой. Кируна вообще стала Кируной, благодаря портовым причалам Нарвика. Немцы в конечном итоге победили, они захватили незамерзающий норвежский порт и захлопнули перед Англией двери к подземным сокровищам Лосося и Куропатки.

Выходить в город не захотелось. Фрам спустился в ресторан, наскоро поужинал и, попросив дежурного администратора пораньше разбудить его на следующий день, пошел спать.

Наутро он взял на прокат «опель-кадет» и по нарвикскому шоссе выехал по направлению к норвежской границе. До границы было что-то около сорока километров, и вся эта территория принадлежала Железному Городу. Дорога, сначала пролегающая вдоль Трясины Торне, постепенно пошла на подъем, прорезая кое-где горы длинными тоннелями. Шоссе было почти пусто, только изредка навстречу попадались огромные самосвалы и контейнеровозы.

Пересечение границы произошло совершенно буднично, словно он перебрался из одного шведского лена в другой — никакого тебе паспортного контроля, никаких пограничников или таможенников! Тогда, тридцать лет назад, никакого скандинавского паспортно-визового союза и в помине не было. С обеих сторон тут стояли вооруженные до зубов солдаты, выставлены пограничные и секретные дозоры, натянута колючая проволока, врыты столбы с шлагбаумами, и пересекать границу официально могли только военнослужащие вермахта.

…Час спустя перед ним открылся Уфугинский фиорд, и скоро он въехал в Нарвик. По эту сторону гор зимой еще не пахло — чувствовалось дыхание Гольфстрима. Люди ходили совершенно раздетые, светило яркое и мягкое солнышко, и кругом бушевала зелень. Хотя город был небольшой, но пришлось попетлять по незнакомым улочкам, прежде чем он смог найти свою гостиницу. Магнус должен был забронировать ему в ней номер.

Гостиница носила странное название «Голова спящей королевы». Когда он, заполняя регистрационную карточку, поинтересовался у администратора происхождением этого названия, тот охотно пояснил:

— Вот видите там в окне гору слева? Разве ее вершина не напоминает вам женскую головку, лежащую на снежной подушке?

Фрам должен был согласиться, что напоминает, но вспомнил при этом о Марии. Последнее время он ловил себя на мысли, что все чаще думал о ней. Ее отец вместе с его отцом где-то здесь под Нарвиком сидели в концентрационном лагере. Поляков не выдержал заключения и бежал, а отца освобождали англичане, и ему тоже удалось выжить и вернуться домой здоровым и невредимым. Впрочем, повреждения какие-то были — иначе из-за чего он потом бросил сына, развелся с женой и надолго — практически навсегда — выпал из их жизни?

«Голова спящей королевы» занимала стратегическое положение. Она была построена на высоком холме, под ней внизу расстилался весь город, и сразу было видно, что и люди, и улицы, и порт, поднявший в небо стрелы кранов, давно перестали жить теми событиями более чем тридцатилетней давности, ради которых Фрам сюда приехал. Все здесь дышало благополучием, умиротворенностью и уютом, а порт без отдыха отгружал привозную шведскую руду, в том числе и германским судам под черно-красно-желтым флагом. Ради чего тогда этот городок несколько раз переходил от англичан к немцам и от немцев к англичанам, пока, наконец, не был полностью разрушен? И зачем он приехал ворошить прошлое, поросшее травой забвения? Да и что он может узнать об отце? Здесь были тысячи русских военнопленных и десятки концентрационных лагерей и кто из норвежцев мог знать или сохранить память об одном пленном? Не лучше ли поиски прошлого начать там, в России?

Опять наступил вечер, и поиски теперь следовало отложить до утра. Прошло уже два дня из отпущенной себе недели отпуска, а он все так же далеко находился от цели, как много лет назад. Впрочем, если бы его спросили, какова цель его поездки в Норвегию, он вряд ли смог бы сформулировать свое желание. Узнать подробности плена? Подробности побега? Об этом можно было расспросить мать Марии или, если очень захотеть, самого отца, когда вернется в Москву. Посмотреть собственными глазами стены бараков, в которых жили пленные? Может быть, но чем эти бараки отличались от тысяч подобных в других местах и что они могут рассказать ему об отце?

Сидя вечером в баре за кружкой пива, он разговорился с пожилым барменом и узнал, что лагерь для русских военнопленных находился не в самом городе, а в десяти километрах отсюда. Туда ходит автобус, там есть небольшой музей и кое-что можно узнать.

— А вы — русский? — спросил его бармен.

— Нет, я — канадец, — ответил Фрам.

— Канадец? Я что-то не слышал, чтобы в наших местах работали канадские пленные. Было несколько англичан, но канадцев…

— Мой отец и дядя русские. Отец до войны переехал в Канаду, а его брат воевал в Красной Армии. Я здесь, собственно, по просьбе отца. У него никого в России не осталось.

— Да, русских пленных здесь было много, очень много. Бедняги, не всем пришлось вернуться домой. Я видел собственными глазами, как по городу вели пленных. Они были голодны и худы, как вяленая треска, а мы, мальчишки, совали им в руки хлеб.

«Значит, еще не все поросло здесь травой забвения, — отметил он про себя. — Хорошо, что я загодя запасся легендой — расспросы о русских военнопленных не так уж и безопасны».

Бармен начал рассказывать ему различные истории времен оккупации. В словах норвежца сквозила явная гордость за своих предков и за свою страну. Значит, не все еще потеряно.

— Кроме названного, был еще один лагерь, но это уже для штрафников, — рассказал бармен. — Он будет немного подальше — на Лофотенских островах. Слыхали о таких?

— Признаться, нет, — смущенно сказал Фрам.

— Ну как же! Сам Эдгар По написал о них рассказ под названием «Низвержение в Мальстрем», — оживился бармен. — Мальстрем — это гигантский водоворот, известный своим коварством и необычайной силой. Жертвами Мальстрема очень часто являются не только лодки и баркасы, но и крупные корабли. Их просто в течение нескольких секунд, словно щепку, затягивает в огромную воронку.

— А с Лофотенами есть сообщение?

— Естественно! От причала порта ежедневно отходят несколько пароходов на самые крупные острова архипелага. Между самими островами уже снуют посудины поменьше.

На следующий день он сел в автобус и уже через полчаса был на месте.

Это был, вероятно, типичный рыбацкий поселок на берегу все того же Уфутенского фиорда: небольшой магазинчик, почта, газетный киоск — все в одном крашеном деревянном домике. У пристани стаи разнокалиберных лодок и баркасов, развешанные для просушки сети и для вяления — связки трески. Ветер и на расстоянии доносил до него гниловатый запах рыбы.

Музей он нашел сразу. Он тоже, как все дома в поселке, был выстроен из дерева и выкрашен в распространенный здесь повсюду терракотовый цвет кирпича. При входе в домик он заплатил несколько крон и прошел внутрь. В этот ранний час он оказался единственным посетителем, и его одинокие шаги по крашеному деревянному полу гулко раздавались по пустому залу.

Вся экспозиция музея была посвящена норвежскому Сопротивлению и представляла собой собрание каких-то документов, любительских фотографий, флагов, оружия, одежды и некоторых предметов личного обихода, принадлежавших отдельным бойцам. Собственно лагерям военнопленных был посвящен один стенд, на котором были выставлены полосатые арестантские одежды, истлевшие то ли от времени, то ли от интенсивного ношения, столовые приборы, которыми пользовались пленные (если так можно было назвать изломанные, изогнутые алюминиевые предметы, мало напоминавшие ложку и вилку), орудия труда — лопаты, мотыги, тачки — и многочисленные фотографии. Центр экспозиции занимала любовно, но достаточно кустарно сделанная панорама Уфутенского морского сражения. Впрочем, это только свидетельствовало о скромности тех средств, которыми располагали организаторы музея.

Фотографий было много, и сначала он на них свое внимание не зафиксировал. Но обойдя экспозицию и получив общее представление о ее содержании, он вернулся к ним снова и стал всматриваться более пристально. Со всех снимков смотрели молодые и одухотворенные лица, очень похожие на те, что он видел у себя на родине. И парни и девушки улыбались в объектив, обнимали друг друга за плечи и чему-то радовались.

Но что это? Не ошибся ли он? Среди выцветших позитивов он увидел знакомый снимок. Один раз он его уже видел у фру Поляковой, только на этом снимке ее мужа не было. Отец и все остальные были запечатлены в том же порядке и в тех же самых позах, а Полякова на снимке не было — отца обнимал какой-то другой человек, явно постарше других и на военнопленного не похожий. Значит, этот снимок делал Поляков, а тот, который находится в Стокгольме, — тот самый норвежец, о котором говорила фру Полякова?

Это была удача. Он прошел к билетной кассе и спросил:

— У вас есть экскурсовод?

— О нет, мы далеко не Лувр или какая-нибудь там Глиптотека[10]. — Кассирша, белокурая норвежка средних лет, в очках, мягко улыбнулась. — Мы все делаем сами. Вам нужна помощь?

— Да, меня заинтересовала тут одна фотография.

— Пойдемте вы мне покажете.

Кассирша закрыла каморку и прошла вместе с ним к экспозиции.

— Как эта фотография попала к вам в музей?

— Вот эта? Гммм… Трудно сказать сразу, но если нужно, я узнаю. Вы можете подождать, пока я пороюсь в кое-каких книгах?

— Конечно, конечно.

Странно, что не только свободные норвежцы, но и все запечатленные на снимках пленные улыбались. На фоне изможденных, морщинистых лиц и застывшей в глубине глаз печали эти улыбки выглядели жалкими и — если хорошенько всмотреться — производили жуткое впечатление.

Он бесцельно еще походил по залу, каждый раз останавливаясь перед фотографией отца и находя в ней все новые и не увиденные до сих пор детали. Когда отец приехал в деревню, он обратил внимание, что правое надбровье у него было рассечено шрамом. Шрам был не очень глубоким и длинным, но довольно заметным. На этой фотографии, несмотря на не очень высокое качество снимка, никакого шрама видно не было. Значит, он появился после того, как был сделан этот снимок.

Служительницу музея пришлось ждать минут пятнадцать, однако Фраму показалось, что с тех пор как она оставила его одного, прошла целая вечность. Наконец он услышал ее легкие шаги.

— Как хорошо, что в свое время папа все записывал, — сообщила она ему, радостно улыбаясь. — Эту фотографию ему подарил один норвежец, участник Сопротивления.

— У вас есть его фамилия, адрес?

— Да, его звали Лауритс Хейберг.

— Звали?

— Он умер несколько лет тому назад.

— Это он изображен в центре снимка?

— Да, он самый. Справа и слева от него — два русских военнопленных, которые с его помощью пытались совершить побег, но которые, к сожалению, были пойманы немцами и уже вместе с Хейбергом снова водворены в лагерь.

«Ага! Значит, у Полякова была еще одна попытка побега!» — подумал он.

— А вас кто интересует на снимке?

— Вот этот человек. — Он указал пальцем на отца.

— Вы — русский? — спросила норвежка.

— Да. Это… это мой отец.

— О-о-о! — сочувственно произнесла. — Русские были тогда очень популярны.

— А сейчас?

— Сейчас наступили другие времена.

Она замолчала, в то время как он размышлял о последствиях своего неожиданного поступка. Почему он признался ей и отступил от заготовленной легенды? Рационального объяснения этому опрометчивому шагу не находилось. Вероятно, его загипнотизировала улыбка отца, его пытливый и, как показалось, укоряющий взгляд с фотографии, которые говорили о многом, в том числе и о том, чего его сыну испытать не удалось и вряд ли удастся. На миг ему показалось, что если он будет стоять на своей дурацкой легенде, то предаст отца, как он уже его предавал неоднократно. Впервые он с досадой подумал об обещании вычеркнуть отца из своей жизни, которое подростком дал матери.

— А у вас есть хоть какие-то сведения на пленных?

— Нет, и вряд ли они есть в других музеях. После войны русских репатриировали в Россию, и всю документацию отправили вместе с ними. А вы разве не пытались собрать сведения у себя в стране?

— Нет, знаете, раньше это было табу, а теперь… — теперь появились другие обстоятельства.

Норвежка не стала задавать вопросов, какие это были обстоятельства, и направилась было опять на свое рабочее место, но на полпути остановилась и сказала:

— Авы знаете, попытайтесь разыскать фру Хейберг, возможно, она еще жива. После смерти мужа ее забрал к себе сын, и теперь она живет неподалеку в местечке Балланген.

— Спасибо, я попробую.

До Баллангена никакой транспорт не ходил, и ему пришлось возвращаться в гостиницу, где он оставил арендованный в Кируне «опель». Наскоро перекусив и приняв душ, он немедля тронулся на нем в путь. Времени было три часа пополудни, но световой день здесь был еще достаточно долог, чтобы успеть добраться до местечка, где проживала фру Хейберг — единственный, возможно, на всем свете человек, который хоть что-то мог рассказать об отце. Он пожалел, что не догадался договориться с музеем о том, чтобы организовать перефотографирование снимка, который он смог бы показать старой женщине, но времени на это у него теперь уже не было. Вполне возможно, что дубликат фотографии сохранился в семье Хейбергов.

Шестьдесят километров по живописной дороге, серпантином петляющей по берегу фиорда, он преодолел за час с небольшим. Все прелести природы — низвергающиеся водопады, глубокие захватывающие дух пропасти, живописные мосты, открывающаяся местами панорама моря с нарисованными на ней белыми пароходами, — все проходило мимо его сознания. Он гнал машину, как будто кто ему сообщил, что фру Хейберг находится при смерти и с минуты на минуту навсегда унесет с собой все тайны.

Домик, где жила фру Хейберг, указали ему сразу. Местные жители хорошо знали друг друга, и это напоминало ему родную липецкую деревню. Когда он подъехал к стоявшему в стороне от дороги деревянному красному домику с двумя верандами и черепичной крышей, он вдруг стал сомневаться в целесообразности своей поездки. Нет, он не стеснялся вступать в контакт с незнакомыми людьми, не боялся опасности расшифровки, которую он мог бы навлечь на себя. Ему стало страшно оттого, что он соприкоснется с людьми, которые знали отца й станут рассказывать о нем такое, чего он, может быть, вовсе не хотел бы услышать.

Так сидел он в нерешительности несколько минут. Потом открыл дверь, вышел из машины и по уложенной цементными плитами дорожке пошел к дому. Вокруг никого не было, он поднялся на веранду и нажал кнопку электрического звонка. Никто на его звонок не откликался. Он нажал еще раз, но результат был все тот же: кажется, в доме никого не было. Только после третьего звонка он услышал в доме какое-то шевеленье и слабый старческий голос, говорящий что-то по-норвежски.

Дверь медленно отворилась, и он увидел старую, сгорбленную возрастом женщину, одетую в национальную норвежскую одежду. Она острым бегающим взглядом измерила его с головы до ног и спросила без всякого удивления:

— Тебе кого?

— Мне фру Хейберг, — ответил он по-шведски.

— Ты — швед?

— Нет, я иностранец и приехал из России.

— Из России? Вон как? А зачем тебе понадобилась фру Хейберг?

— Это долгая история. Мне сказали, что вы должны знать моего отца.

Она опять внимательно посмотрела на него, улыбнулась и исчезла в доме. Он не знал как расценивать этот поступок старушки и в нерешительности застыл на пороге. Ждать пришлось недолго: старуха опять появилась, с трудом волоча за собой два венских стула. Он бросился ей помогать, а она засмеялась и сказала:

— Поставь их вон за тот стол на веранде, а я скоро приду.

Он сделал, как она велела и напрягся от ожидания и нетерпения. Старушка замешкалась, но появилась снова — теперь уже с огромным пледом в руках. Она постелила плед на один из стульев, села и плотно закутала свое тщедушное тельце его длинными концами.

— Это мое любимое место. Люблю здесь сидеть и думать. Только сын с невесткой не разрешают мне выходить на веранду, боятся, что я простужусь. — Фру Хейберг захихикала. — Дурачки, как будто простуда — это самое страшное в жизни. Тебя как зовут-то?

— Борис.

— А меня Дагни. Дагни Хейберг.

— Очень приятно.

— Ты где так хорошо выучился шведскому?

— Работаю в Швеции.

— И где же ты работаешь?

— В торговом представительстве. Инженером.

— Надо же — инженером! — удивилась фру Хейберг. — А мои дети так и не выучились ничему. Их было у нас семеро: пятеро мальчиков и две девочки. Они все, как один, остались здесь, а чему здесь можно выучиться? Двоих сыновей выучило море: один рыбачит, другой плавает матросом на пассажирском судне, а третий выбрал в учителя землю. Он — фермер, у фермера я, значит, и живу теперь. Да, вот так-то.

— Вы упомянули только троих…

— Это так. Двое мальчиков погибли здесь, когда высадились вместе с союзниками на наш берег. А две дочки… Девочки они и есть девочки: вышли замуж и живут себе отдельно. У них все хорошо, — поспешила она добавить.

Неожиданно она перестала улыбаться, ее личико, и без того морщинистое, превратилось в сморщенную тряпочку. Она какое-то время сосредоточенно смотрела мимо него и думала о чем-то своем.

— Пока был жив муж, а дети со мной, я жила, а теперь… — Она махнула рукой. — Ты не думай, что все дело в старческой немощи. Нет, просто осталась совершенно одна. Дети очень хорошие, они часто меня навещают, но у них своя жизнь. А Лауритс… Без Лауритса я просто осиротела. Не годы давят на меня — хотя я уж и не такая молодая…

— А сколько вам лет, фру Хейберг?

— Мне-то? А уж восемьдесят второй недавно пошел. Но хватит жаловаться. Давай рассказывай, зачем приехал.

Фру Хейберг явно импонировал сам факт того, что она могла еще кому-то понадобиться и что вот нашелся человек, который не поленился приехать к ней аж из самой Швеции, и внимательно выслушала его краткую историю.

— Да, я помню, как приезжали какие-то люди из Нарвика, беседовали с мужем, а он рассказывал им, как воевал, как сидел в концлагере. Мы, конечно, не смогли смириться с немцами. Все наши сыновья бежали на рыбацкой шхуне в Англию и там записались в войско нашего короля. А Лауритс стал помогать делу освобождения здесь. Вслед за сыновьями он отправил в Англию еще несколько человек. В нашем доме постоянно кто-то скрывался: сначала норвежцы, пробиравшиеся в Англию, а потом партизаны или иностранцы из лагерей. Были среди них и русские. Так продолжалось два года.

Послышалось урчание мотора подъезжающей машины. В ворота въехал «фордик» с кузовом пикапа. Из него вышли пожилые, за пятьдесят, мужчина с женщиной — оба в комбинезонах, слегка запыленные и уставшие. Они вели за руки двух детишек: мальчишка держался рукой за мужчину, а девочка льнула к женщине. Увидев фру Хейберг на веранде, они вырвались и с громкими криками устремились на веранду. Фру Хейберг встала им навстречу и с довольной усмешкой встретила их на пороге.

— Бабушка, а мы сегодня видели в поле зайца! — похвастался внук.

— Он испугался и убежал в кусты. Потом его выслеживал коршун, — добавила внучка.

— А ну-ка умываться, марш! — приказала им женщина. — Мама, ты зачем вышла на веранду? — обратилась к фру Хейберг невестка. — Здравствуйте. — Это уже к Фраму.

— Да, мама, скажи, пожалуйста, почему ты нас не слушаешься? — сказал сын, обнимая мать и заворачивая ее в плед.

— У нас гость из Стокгольма по имени Борис, и мы с ним очень мило беседуем, — ответила фру Хейберг, не обращая внимания на упреки. — Сигрид, ты устала, я знаю, но сделай милость и свари-ка гостю крепкого кофе.

— Сейчас, мама.

Все ушли, и Фрам опять остался наедине со старой норвежкой.

— Это мои правнуки, приехали в гости из Осло — похвасталась фру Хейберг. — Дети у сына все разъехались. Сейчас стало модно уезжать в город, а в наше время…

Невестка принесла кофе с домашним печеньем и поставила поднос на стол:

— Угощайтесь, пожалуйста.

— Спасибо, Сигрид, ты очень добра. Потом, когда Лейф переоденется, позови его ко мне.

— Хорошо, мама. Тебе не холодно?

— Нет-нет, иди. На чем это я кончила? Ах да, на русских. Однажды Лауритс привел в дом троих пленных русских. Он помог им бежать из лагеря, и теперь они должны были подготовиться к переходу шведской границы. Боже мой, до чего худы и голодны оказались эти бедняги — кожа да кости, кожа да кости. Правда, они скоро пошли на поправку — молодые все были. Мы их откормили, отмыли, переодели и на память сфотографировались. Пленные захотели предстать перед камерой в своей арестантской одежде. Лауритс принес свой фотоаппарат, и они сделали несколько снимков.

— А вы не помните, как их звали?

— Как не помнить? Помню хорошо! Одного звали Иваном, другого Николаем, а третьего… Третьего не помню, — смущенно призналась фру Хейберг.

Фрам почувствовал, как у него заколотилось от волнения сердце. Отца звали Николаем, но ведь были еще двое: Поляков и неизвестный. Кого из них звали Николаем, было пока не ясно.

— А потом? — спросил он старушку.

— А потом, как сейчас помню, это было тридцатого мая 1943 года, я сидела с дочкой на кухне и вдруг услышала снаружи громкий крик на немецком: «Открывайте! Гестапо!» Я не успела предупредить Лауритса, который в это время был с пленными на чердаке, как солдаты выбили дверь пинками и ворвались в дом. Один гестаповец поставил нас с дочкой к стенке, а остальные стали шарить в доме. Обыск был не долгий, скоро они забрались на чердак и обнаружили там всех четверых. Хорошо, что за несколько дней до этого Лауритсу удалось переправить в нужные руки оружие, которое тоже хранилось у нас на чердаке, а то бы его расстреляли на месте. Лауритса и беглецов на наших глазах тут же избили до потери сознания, погрузили в машину и отвезли в гестапо в Нарвик. Я думала, они всех расстреляют, но бог миловал. Пленные умирали как мухи, а немцам нужна была дармовая рабочая сила. Впрочем, если бы не скорое освобождение, муж бы умер там от голода. Держали их на одном из островов. Там были все штрафники. В 1944 году на Лофотены высадились союзники и освободили всех сидевших в лагере.

На веранду вышел сын в чистой клетчатой рубашке и джинсах.

— Лейф, принеси мне тот альбом с фотографиями.

Лейф ушел и скоро вернулся с толстым фолиантом в руках. Он бережно положил альбом на стол и стал за спину матери. Фру Хейберг открыла старый альбом и стала комментировать некоторые важные, на ее взгляд, снимки:

— Вот Лауритс молодой, когда ухаживал за мной. А вот мы накануне свадьбы. Вот наш первенец, а вот мы сидим все вместе за столом после войны.

Фотографии мелькали перед глазами, как крылья птицы. Фрам, собственно, и не очень-то всматривался в то, что там на них было изображено. Он ждал свою фотографию — ту, знакомую. Ему показалось, что муж фру Хейберг вроде не очень-то и похож на того человека в центре снимка, и в глубине души у него уже закрадывалось сомнение, но он решительно отогнал его прочь.

Наконец старушка перестала листать и остановилась:

— Вот Лауритс с теми русскими ребятами.

Сердце Фрама сжалось, как у преступника при вынесении приговора Он наклонился поближе, чтобы как следует рассмотреть снимок. С пожелтевшего клочка плотной бумаги на него смотрели чужие люди. И никто из них не улыбался.

— Но… но это не та фотография! — услышал он свой хриплый голос.

— Как не та, дорогой Борис? Это та самая. Мне-то уж лучше знать.

— Но на ней нет моего отца.

— Вот Иван, вот Николай, а этот третий… Сергей! Я вспомнила, как зовут третьего — Сергей! — победоносно закричала фру Хейберг. Но она тут же осеклась, бросив взгляд на гостя. Гость, бледный как полотно, искал руками опору, чтобы не упасть.

— Вам плохо? — вскричал Лейф, подхватывая его за локоть.

— Нет-нет, сейчас пройдет, — устало сказал Фрам и опустился на стул. — Сейчас пройдет.

— Лейф, может, вызвать врача? — всполошилась старушка Хейберг.

— Нет-нет, ни в коем случае, — испугался Фрам. — Это все пустяки. Переживания.

— Выпейте стакан воды, вам станет легче, — предложил Лейф.

Он выпил воды и встал.

— Спасибо за гостеприимство. Мне так неловко, что я вас напрасно побеспокоил. Вышла ошибка. Извините.

— Не беспокойтесь, ради Бога, — сказал Лейф. — Может быть, вам остаться у нас?

— Спасибо, но мне нужно ехать. Вам особое спасибо.

Он наклонился к фру Хейберг и поцеловал ей руку.

На веранду выскочила невестка с внуками и тоже стала упрашивать гостя остаться хотя бы на ужин. Но он был неумолим и остаться в доме не захотел.

Он быстро прошел к машине. Все стояли на крыльце и махали ему руками.

Отъехав от дома на некоторое расстояние, он остановил машину, выключил мотор и упал на баранку. И только тут он дал полную волю обуревавшим его чувствам.

На следующий вечер он вернулся в Стокгольм, а утром Магнус Линдквист встретил его удивленным возгласом:

— Стивен! Ты уже здесь! Почему так рано?

— Так получилось.

— Послушай, тебя просто не узнать. Ты стал какой-то…

— Какой?

— Какой-то встрепанный, не такой, как раньше.

— Разве? — Он посмотрел на себя в зеркало. — Тебе показалось. Что нового?

Часть седьмая

Шифры

«Фраму, № 5, 3 марта.

Направляем вам краткую ориентировку на Крупье.

1 февраля с. г. Крупье обратился в наше посольство в Стокгольме с инициативным предложением продать нашей службе имевшиеся у него шифры госдепартамента США. Инициативник запросил за них крупную сумму в долларах, не оставляя нашим разведчикам времени на его проверку и согласование своих действий с Центром. С трудом его удалось уговорить на то, чтобы оставить шифры на один день в резидентуре, чтобы удостовериться, что „товар не липовый“. Перефотографировав их, резидентура послала на следующий день своего оперработника на встречу с Крупье в городе, чтобы вернуть ему шифры без всякого вознаграждения, объяснив, что они якобы не представили для нас интереса. По сообщению резидентуры, Крупье был взбешен таким оборотом дела и поклялся, что больше никогда в своей жизни с русскими дела иметь не будет.

Таким образом „экономия“ легальной резидентуры обошлась нам потерей серьезного источника информации. Крупье, к сожалению, отказался назвать свои имя и фамилию, но создается впечатление, что он постоянно проживает в Швеции и, следовательно, может быть сотрудником американского посольства. Сообщаем его приметы: рост 175–177 см, возраст около сорока, брюнет, телосложение нормальное, глаза карие или черные, нос прямой, губы полные, стрижка короткая, одет был в вишневую куртку на синтепоне и джинсы, на ногах полусапоги на толстой рифленой подошве, говорит басом.

Просим вас попытаться установить Крупье и в положительном случае принять меры по его разработке. Девятый. № 5. Конец».

Ну вот и первое задание по шифровальщикам.

Фрам почесал затылок и задумался. В принципе, если инициативник на самом деле работает в посольстве, то вычислить его все-таки было можно. У шифровальщиков особый режим работы и образ жизни, которые существенно отличаются от режима работы и образа жизни остальных сотрудников. Значит, надо только установить наблюдение за входящими и выходящими из посольства сотрудниками и смотреть, кто по указанным в ориентировке Центра признакам больше других подходит под описание Крупье. Вот только посольство США — это не магазин «Обс» в Ротебру, за которым можно наблюдать с утра и до вечера, не опасаясь быть в чем-то заподозренным. Подсобной агентуры у него пока нет, следовательно, выполнять задание Центра придется самому.

Когда он проехал в район Юргордена, в котором располагалось одно из дипломатических «гетто» Стокгольма, то сразу понял, что осуществлять слежку за американским посольством было равносильно самоубийству. Здание из стекла и бетона, которое госдеп построил во всех странах чуть ли не по одному проекту, находилось на небольшом удалении от Страндвэген. Поставить машину, найти какое-нибудь укрытие или залегендировать свое присутствие хотя бы на пять минут в пределах видимости от входа в посольство не представлялось возможным, потому что вокруг находились посольства других стран. Все они охранялись государственным охранным бюро АБАБ, которое брало на заметку любого подозрительного прохожего и тут же «передавало» его СЭПО.

Итак, внешнее наблюдение за посольством со стороны улицы отпадало. Какие варианты были для того, чтобы получить постоянный доступ на территорию комплекса? Рядом с административным корпусом посольства располагалось здание ЮСИА. Там наверняка должна быть библиотека, ему, как гражданину дружественного соседнего государства, можно попытаться записаться в библиотеку и понаблюдать за персоналом посольства оттуда.

Через пару дней он стал читателем библиотеки информационного агентства США в Стокгольме и под легендой изучения конъюнктуры американского рынка бытовой аппаратуры углубился в подшивки газет и журналов. А еще через два дня он понял, что можно будет ходить в библиотеку и месяц, и год, стать специалистом по маркетингу, но к поставленной цели ни на йоту не приблизиться. В здании агентства шифровальщикам делать было нечего, потому что это не та категория сотрудников, которая обеспокоена проблемой повышения своего общеобразовательного уровня, да и времени у них на это, как правило, не бывает. Из окна библиотеки вход в посольство не был виден, так что отслеживать оттуда поток посетителей и сотрудников было невозможно. Он попытался несколько раз приезжать в библиотеку утром, когда люди приходят на работу, выходил из библиотеки вечером, когда все уходят домой, но Крупье среди них обнаружить не удалось.

Потом он понял, что если шифровальщик заступает в смену утром, то вряд ли его смена кончается вместе со всеми в пять вечера. Он мог заканчивать работу либо поздно ночью, либо следующим утром. Это еще больше ограничивало рамки наблюдения и обрекало все предприятие на неудачу. Так в бесплодной беготне прошел месяц, но обнаружить след Крупье так и не удалось.

Человек для дела «созревает» постепенно, так и Фраму однажды пришла в голову мысль попробовать походить по близлежащим кафе и ресторанам, в которых могли «ленчевать» сотрудники американского посольства. Строить предположение на том, что Крупье откажется от посольской столовой и выйдет перекусить в город, было большой натяжкой. Но, с другой стороны, почему инициативник должен быть обязательно шифровальщиком? Им мог оказаться любой клерк или сотрудник.

Удача пришла на второй неделе, когда Фрам уже составил более-менее уверенное представление Об излюбленных местах гурманов с дипломатическим иммунитетом. Самым популярным местом оказался ресторан «Марко Поло» на Нарвской улице по соседству с французским посольством.

В один прекрасный день, запарковав машину у исторического музея на улице Линнея, Фрам направлялся в указанный ресторан и, пересекая бульвар, обратил внимание на мужчину в вишневой куртке, двигавшегося со стороны церкви св. Оскара. Вишневая куртка была без головного убора и, кажется, удовлетворяла тому описанию заявителя-инициативника, которым Фрама снабдил Центр. Объект опередил нелегала на минутку и, открыв дверь, исчез внутри. Когда Фрам сдавал свое пальто гардеробщику, человек с наружностью Крупье мелькнул между столиками в зале. Он явно кого-то искал, потому что внимательно рассматривал клиентов ресторана, оглядывался по сторонам, но потом, убедившись, вероятно, что контакт еще не пришел, сел за столиком в углу. Место он выбрал профессионально, так как столик занимал стратегическое положение, при котором он мог контролировать вход в зал.

Столик рядом оказался свободным, и Фрам занял за ним место, имея возможность боковым зрением и левым ухом фиксировать поведение объекта. С близкого расстояния Фрам убедился, что он не ошибся и что человек, похожий на грека, является, по всей видимости, тем инициативником, которого легальная резидентура вместе с Центром назвала Крупье.

Крупье сидел и ждал и пока ничего, кроме стакана сока, не заказывал. Фрам заказал себе легкое рыбное блюдо с салатом и расплатился с официантом заранее, чтобы развязать себе потом руки.

Контакт Крупье показался через пятнадцать-двадцать минут. То ли он не отличался пунктуальностью, то ли Крупье пришел на встречу слишком рано. Обличие появившегося в ресторане нового клиента показалось Фраму до боли в глазах знакомым. Перебрать в уме круг стокгольмских связей было делом несложным, потому что он еще не успел обрасти ими до такой степени, чтобы в них можно было бы запутаться. Сомнений быть не могло: Крупье ждал не кого иного, как старого знакомца советской разведки Кассио! Вот это сюрприз! Что могло связывать «липача» Мак-Интайра, бывшего сотрудника британского посольства, с новым объектом интересов КГБ, обладателем шифров дипломатической службы США?

Кассио поприветствовал Крупье как старого знакомого. Он покровительственно похлопал инициативника по плечу, и Фрам услышал его вопрос о том, как Крупье себя чувствует. Какая трогательная картина!

Судя по полученному ответу, чувствовал себя Крупье неважно, потому что Кассио нахмурился, бросил что-то вскользь неразборчивое и углубился в изучение меню. Со стороны было заметно, что Крупье не чувствовал себя хозяином положения и находился от Кассио в какой-то зависимости. Такое наблюдение не располагало к оптимизму. Уж не являлся ли заявитель сотрудником все той же разоблаченной однажды «бумажной фабрики»?

Крупье в течение получасового разговора тщетно пытался что-то объяснить Кассио, но тот с холодным блеском в глазах парировал все его попытки. Несчастный обладатель шифров выглядел так, словно сидел на скамье подсудимых и выслушивал от свидетеля обвинения уничтожающие улики. В конце встречи владелец «бумажной фабрики» перешел на зловещий шепот и выдал длинную тираду, после которой Крупье окончательно сник, обмяк и притих. Теперь вид на столик не располагал к умилению. В то время как Кассио жадно поглощал остывший бифштекс, Крупье оставил свое блюдо не тронутым и сидел, погрузив голову в ладони. Наконец он встал и бледный, как полотно, направился к выходу. Кассио даже не повернул в его сторону голову и продолжал есть.

Фрам выждал пару минут и тоже пошел к выходу. Он быстренько оделся и выскочил на улицу — Крупье, словно пьяный, медленно ковылял по направлению к Страндвэген, откуда и пришел. Не останавливаясь и не обращая внимания на идущий автотранспорт, он, вместо того чтобы повернуть налево, к посольству, пошел прямо, пересек оживленную Страндвэген и двинулся по Юргорденскому мосту по направлению к увеселительному парку «Скансен».

Фрам шел за ним на удалении примерно метрах в сорока-пятидесяти, не предпринимая никаких мер маскировки, потому что объект находился в прострации и шел, ничего вокруг не замечая. Так они прошли все увеселительные заведения, еще не открывшиеся после зимы, оставили позади Биологический музей, цирк, аквариум, табачный музей и пошли по извилистой дороге дальше. Скансен был пуст, их обгоняли редкие машины, а когда они поравнялись с кварталом частных вилл, то кое-где стали попадаться и редкие прохожие.

А Крупье все брел и брел по дороге, пока она не привела в какую-то рощицу, которую пересекала то ли замерзшая речка, то ли искусственная протока. Он споткнулся о поваленное дерево и чуть не упал в снег. Тогда он оперся рукой на дерево и тяжело опустился на пенек, уставившись перед собой невидящим взором.

Фрам стоял теперь от него в метрах десяти и ждал, что будет. Крупье сидел неподвижным минут пять, а может быть и десять, а потом достал из-за пазухи пистолет и поиграл им перед собой, как бы определяя его тяжесть. Фрам замер: не может же человек вот так просто посреди белого дня, в двух километрах от центра города свести счеты с жизнью! Но Крупье, похоже, имел на этот счет другое мнение, потому что передернул затвор и медленно начал описывать правой рукой характерную дугу к виску.

— Стойте! Не делайте этого! — закричал Фрам по-английски и что есть силы бросился к самоубийце.

Рука Крупье на секунду дрогнула и остановилась. Он повернулся на крик одной только головой и замер с поднятым к голове пистолетом, дуло которого смотрело теперь прямо в лоб, и страдальческим выражением лица, не понимая, кто это мог помешать ему в самый последний и неподходящий момент. Но Фрам уже находился рядом и резко ударил по руке объекта. Пистолет выпал из ослабевших после мучительной внутренней борьбы пальцев и упал в сугроб.

— Что вы делаете? Опомнитесь! — закричал опять Фрам.

Кровь вновь прихлынула к лицу самоубийцы, он уже смотрел на пришельца осмысленным, хоть и не совсем еще трезвым взглядом. Крупье попытался встать, но не смог и разрыдался. Рыдания долго сотрясали его тело, но Фрам знал, что это пойдет бедолаге только на пользу, и терпеливо ждал, пока он не выплачется и не успокоится окончательно.

— Ну, хватит, хватит. Все хорошо. Успокойтесь. — Фрам поднял пистолет и спросил: — Мне его оставить пока у себя или вернуть вам?

Крупье слабо махнул рукой, давая понять, что ему сейчас все равно. Фрам спрятал оружие в карман и поднял его на ноги:

— Сами идти можете?

Крупье утвердительно кивнул головой и сделал несколько шагов по дороге, которой пришел, но уже в обратную сторону.

— Зачем вы это сделали? Лучше бы мне умереть? — задал он Фраму вопрос.

— Я не уверен в этом. И не уверен, что вы этого хотели.

— Кто вы такой?

— Стивен Брайант. Канадский бизнесмен. А вы?

— Меня зовут Христос. Христос Попадопулос.

— Вы грек?

— Да, гражданин США.

— Где вы живете? Я вам помогу добраться до дома.

— А почему вы шли за мной? — встрепенулся вдруг Крупье. — Я вас узнал, вы были там, в ресторане, и сидели за соседним столиком. Точно. Вы следили за мной? Вы — шпион! Отдайте мой пистолет!

— Спокойно, мистер Попадопулос. Я не шпион и не причиню вам вреда. Так получилось, что я еще в «Марко Поло» обратил внимание, что вы попали в затруднительную ситуацию. Ваш собеседник в ресторане, признаться, произвел на меня не самое приятное впечатление…

— Какое вам дело до меня? Что вам от меня нужно?

— Мне от вас ничего не нужно, и не кричите, пожалуйста, так громко, а то нас услышат.

— Ну и пусть слушают. Мне нечего бояться или стыдиться.

— Ой ли, мистер Попадопулос? Но я не хочу сейчас заострять на этом ваше внимание. Сейчас вам нужно добраться до дома, выпить рюмку хорошего бренди с чаем и лечь в постель. Ну что — пошли?

Попадопулос глубоко вздохнули пошел. Всю дорогу до улицы Линнея Крупье упорно молчал, а когда сел в машину, назвал только свой адрес в Норрмальме, где он снимал квартиру.

Домой Фрам вернулся поздно и тут же сел писать отчет в Центр:

«Девятому, № 2, 10 апреля.

Крупье найден и установлен мною сегодня. Его зовут Христос Попадопулос, грек по национальности и гражданин США по натурализации. Работает заведующим референтурой посольства США в Стокгольме. Не знаю пока, как и при каких обстоятельствах, но он попал в зависимость от небезызвестного нам Кассио. Положение для Крупье создалось настолько безвыходное, что он даже сделал попытку покончить с собой. Мне удалось удержать его от этого поступка и спасти ему жизнь. Полагаю, что это позволит мне в самое ближайшее время установить с пострадавшим доверительные отношения и приобрести в его лице хорошего помощника, но для этого нам на первых порах придется поддержать его материально. Первоочередная задача — выяснить, что общего он имеет с Кассио и располагает ли он по-прежнему разведывательными возможностями. Фрам, № 2. Конец».

— И как только я смог подумать об этом, а не только сделать попытку. Оставить маму одну, наедине с безысходностью — это было бы просто подло с моей стороны. Ты, Стив, вовремя подвернулся и остановил меня от поспешного шага, и за это я тебе благодарен.

Попадопулос налил солидную порцию виски в стакан и выпил залпом. За прошедшие два дня он уже отошел от пережитого потрясения и охотно разглагольствовал на занимавшую его до сих пор тему. Он позвонил в посольство и, сказавшись больным, попросил дать ему пару дней неиспользованных отгулов.

— Да ладно тебе, чего уж там. Я должен был это сделать. — Фрам тоже пил за компанию виски и находился в благодушном настроении, которое он давно уже не испытывал с того самого момента, когда выступал в роли спасителя нелегальной пары Фауст―Рита. Видно, на роду ему написано быть утешителем всех страждущих мира сего!

— Нет, дорогой Стив, ты не знаешь греков. Если ты спас греку жизнь, то он навеки считает себя твоим должником и обязан отплатить тебе той же монетой.

— Но я же не собираюсь пока кончать жизнь самоубийством! Скажи лучше, как ты познакомился с Мак-Интайром и почему ты так его боишься?

Крупье опять наполнил свой стакан и выпил.

— Я не боюсь его, хотя он очень опасный человек. Будь проклят тот час, когда я решился связаться с ним! — Крупье картинно поднял руки вверх. Южная натура в порыве чувства часто прибегает к патетике и искренне верит в то, что говорит.

— Так и быть, тебе я расскажу всю правду. Это случилось пару месяцев тому назад. Мои знакомые в Нью-Йорке позвонили мне и сообщили, что маму неожиданно положили в больницу и что она срочно нуждается в лекарствах, которые стоят бешеные деньги. Они назвали такую сумму, что у меня чуть не отнялся дар речи. Знаешь, у меня водились деньги, но перед командировкой в Швецию я развелся с женой и оставил ей с дочерью все, что у меня было: дом, обстановку, машину, а сам подался сюда на заработки.

Я долго думал, где достать деньги, но ничего путного придумать не мог, кроме… кроме одной возможности: совершить должностное преступление. В один из отгулов я взял из сейфа комплект шифров и отправился с ним в советское посольство. Это, по моим понятиям, был наиболее надежный и быстрый способ получить деньги. Русские должны были купить у меня шифры, если они, конечно, не дураки. Но они оказались жуликами. Под предлогом изучения материала они взяли у меня шифры на одну ночь, перефотографировали их и вернули, заявив, что материал не представил интереса. От злости я чуть не избил того дипломата, который пришел на встречу. Что делать?

Я вспомнил один разговор на работе — офицер безопасности доверительно рассказал нам, как один сотрудник британского посольства был заподозрен в торговле секретами и уволен со службы и что после увольнения он по-прежнему не бросил свои старые дела, только материалы ему поставляют доверенные лица из числа технических служащих и административного состава посольств. Я осторожно навел кое-какие справки и узнал его фамилию и адрес.

Мак-Интайр встретил меня с распростертыми объятиями, только запросил огромные комиссионные. Я согласился, потому что у меня не было ни времени, ни нужных связей, и отдал ему шифры, отвергнутые советским посольством. Мак-Интайр расплатился со мной, но денег хватило на покупку самого необходимого для матери, а потом понадобились еще и еще баксы. Я отнес ему еще одни шифры — Мак-Интайр заплатил за них и того меньше, сославшись на плохую конъюнктуру. Я понял, что он меня обманывает, и попросил добавить к уже выплаченным суммам хотя бы тысяч двадцать, но он сказал, что таких денег у него нет и прогнал. Наконец я вызвал его в ресторан и попытался уговорить еще раз, но шотландец был неумолим и пригрозил даже, что если я буду к нему приставать, то он выдаст меня офицеру безопасности. Я был в таком состоянии, что не знал, что делать: денег для матери по-прежнему не хватало, я нарушил закон и рискую попасть в тюрьму, а мой подельник обещает сдать меня властям. Вот тут-то я и смалодушничал и… Остальное ты знаешь.

— А ты не знаешь, кому Мак-Интайр предложил твои шифры?

— Понятия не имею. Но думаю, кому-нибудь из коммунистического лагеря. В противном случае ему давно бы уже не поздоровилось.

— А ты, случайно, не догадался, перед тем как их сбывать, снимать копии?

— Так я и отдавал их не «живьем», а в копиях. Не такой уж греки глупый народ!

— А сколько, если не секрет, осталось собрать денег на лечение матери?

— Тысяч пятнадцать-двадцать… долларов. А ты мог бы помочь мне? — В глазах Попадопулоса засветилась надежда.

— Не обещаю, но попробую.

— А я мог бы расплатиться с тобой — ну теми же штучками. Они у меня здесь, припрятаны в квартире. Я их уже списал, и возвращать их обратно нет никакой необходимости.

— А что я с ними буду делать? Они для меня никакой ценности не представляют. Так, бумага… Я попробую, конечно, найти на них покупателя, но не обещаю.

— Да что там, бери их, треклятые, чтобы они мне не бередили больше душу.

— Ну хорошо. А сколько, по-твоему, они стоят?

— Тысяч шестьдесят-семьдесят — не меньше. Но ты не беспокойся: если дашь мне за них двадцать, я буду доволен. Главное, я расплачусь за лекарства, а лишнего мне и не надо с тебя.

— Договорились. Неси их сюда.

Фрам постарался напустить на себя как можно больше скепсиса.

Попадопулос удалился в спальню и скоро вернулся с большим конвертом.

— Вот, держи.

— Деньги ты получишь дня через два-три. Устраивает?

— Еще как. Спасибо, ты меня выручил. Больше я этим заниматься не буду. Все завязал. Ты не веришь? Вот увидишь. Клянусь здоровьем мамы!

— Ладно, ладно, не надо клятв. С Мак-Интайром у тебя все кончено?

— Я ему ничего не должен.

— Это ты так считаешь. Если что, не давай себя больше втягивать в его делишки. Но будь осторожен и не делай резких движений. Сдается мне, он может пойти на самые крайние меры. Постарайся договориться с ним миром. В крайнем случае дай знать мне, мы вместе что-нибудь придумаем. Ты меня понял, Христос?

— Железно, Стив. Можешь на меня положиться. Греки слов на ветер не бросают.

* * *

Джефф Мак-Интайр был на самом деле человеком принципа и никогда не останавливался на полпути. Он не любил оставлять свои дела на волю капризных обстоятельств и старался доводить их до конца. Тяжелое детство во время войны, полуголодные послевоенные годы, работа на фабрике, служба в армии научили его полагаться только на свои собственные силы. И даже тогда, когда после службы в оккупационных войсках в Германии ему повезло и его взяли на административную службу в Форин Офис, он не давал себе никаких послаблений, благодаря чему стал тем, кем есть: человеком с достатком, уверенно смотрящим навстречу будущему.

Теперь настало время подумать и о том, чтобы вернуться в родную Шотландию и осесть на берегу какого-нибудь живописного озера, окруженного со всех сторон горами. Подданные британских королей рано или поздно, но всегда возвращаются в родные пенаты — прежде с обширных просторов Британской империи, на территории которой никогда не заходило солнце, а теперь из бывших колониальных владений и вообще из-за границы, которая по-прежнему является для многих источником накопления средств и утехи на старости. Шотландец может скитаться по всему свету без штанов и служить хоть самому дьяволу, но умереть он должен дома — так говорил когда-то глава могущественного клана Мак-Интайров.

Подвернувшийся неожиданно бизнес с шифрами был как нельзя кстати. Он ускорил приближение давней мечты, Джефф Мак-Интайр заработал на нем почти столько же, сколько за все предыдущие годы каторжной и опасной работы. Он сумел развернуть все свои скромные способности, продав каждый шифр дважды, а один — даже трижды! Он представил себе, какой ажиотаж произвел своими действиями в штаб-квартирах разведывательных служб Берлина, Варшавы, Праги, Софии, Будапешта, Пекина и даже Албании! Вот дурачки! Довольны, наверное, до смерти и не нарадуются такому везению! Москва, конечно, быстро наложит лапу на все эти приобретения и немедленно догадается, что кто-то неплохо нажился на одном и том же товаре, но что с того? Попробуй, возьми его с маслом или без!

При мысли об этом на губах Джеффа Мак-Интайра пробегала сладострастная улыбка.

Все отлично, некоторое беспокойство вызывал у него, правда, Христос Попадопулос. Этот отуреченный грек так и не приобрел в Штатах никакого вкуса к жизни. Как был деревенским простаком, так им и остался. И как только он попал на такое денежное место в госдепе? Дуракам везет. Видите ли, он считает, что ему недоплатили! Да что бы он сделал без него, Мак-Интайра, и без его налаженных связей! Сидел бы, простофиля, на своих шифрах и сосал палец. Сунулся вон к русским и ушел с побитой мордой. Такие дела должны делать профессионалы. Они идут на риск и получают за это деньги. Так уж устроен этот мир: хочешь жить, умей рисковать.

А нищим с протянутой рукой пусть помогают коммунисты. Для этого они и создали бесклассовое общество и объединяют всех пролетариев в один большой колхоз. Нет, ну надо же! Набрался наглости, вызвал на встречу в ресторан и стал приставать буквально с ножом к горлу: дай деньги, и все тут. Как бы не так! Договор дороже денег. Пусть только высунется еще один раз, уж он найдет на него управу. Стоит только шепнуть кое-кому на ухо, как это сразу будет известно мистеру Уайтхеду, офицеру безопасности в посольстве у янки. Он-то быстренько разберется, чего заслуживает Христос Попадопулос: двадцати тысяч долларов или одиночной камеры в Синг-Синг.

Встреча в «Марко Поло» оставила у Мак-Интайра чувство незавершенности. Вроде все было сделано грамотно, но червь сомнения шевелился внутри старого пройдохи и будоражил его чрезвычайно развитое чувство интуиции. Сам вид, с которым грек ушел со встречи, чем-то не понравился ему. Нет, это так оставлять нельзя, нужно вернуться к этому делу и понаблюдать за ним еще раз издалека, со стороны. Где-то у меня был его адрес? У посольства торчать опасно, а вот у дома мы его покараулим, посмотрим, чем, с кем он живет и дышит.

Он набрал номер телефона и сказал кому-то в трубку:

— Гарлик? Это ты? А почему у тебя такой голос? Ах, ты простудился! Слушай, быстро катись ко мне, нужно срочно обсудить одно дельце. Что значит, температура? Сколько? Не умрешь. Не забывайся, кто тебе платит, оболтус несчастный! Я жду. Все.

Гарлик, зарегистрированный своими родителями в Йоркширском графстве под именем Хэмфри Дэйл, тоже был когда-то на службе в Форин Офисе и перед ним открывалась великолепная карьера, потому что, в отличие от полуграмотного клерка Мак-Интайра, он кончил Итон и происходил из весьма зажиточной и благородной семьи.

Дэйл начал работать в Париже при сэре Уимблдорте, зарекомендовал себя с самой лучшей стороны, а потом с повышением был переведен на работу в посольство ее королевского величества в Стокгольме. Но в Северной Пальмире его карьере пришел конец. Первый секретарь Дэйл отчаянно и безнадежно влюбился в одну замужнюю шведку, забросил всю дипломатическую работу, перестал ходить на работу и посвятил себя обожанию любимого предмета. Предмет совершенно не отвечал дипломату взаимностью, из чего всякий здравый человек сделал бы соответствующий вывод, но только не Дэйл. Ясно, что все это не сулило бедному влюбленному ничего хорошего.

Так оно и получилось: Дэйл потерял работу, уважение коллег по профессии, поддержку родителей, совершенно опустился в Стокгольме, где, кстати, проживал полулегально, и, вероятно, вообще бы кончил плохо, если бы не Мак-Интайр. О, Мак-Интайр не бросил бедного коллегу в беде! Он подобрал его на улице, дал ему кусок хлеба и одежду, снабдил работой, достойной его образования и опыта. Да, да, бывший первый секретарь с лихвой отрабатывал свой хлеб у своего бывшего подчиненного, сочиняя ему справки, меморандумы, заявления, обзоры и прочие опусы на заданные актуальные политические, экономические, военно-политические и военно-экономические темы, которые бывший клерк с успехом сбывал не самым проницательным представителям разведслужб. Дэйл выполнял всякие другие поручения Мак-Интайра, но лучше всего у него получалось составление информационных документов.

Мак-Интайр вызвал к себе и второго помощника — Прайма, бывшего завхоза посольства, умевшего обделывать всякие дела, но Мак-Интайр использовал его в в основном в качестве курьера, шофера и сыщика. Прайм, в отличие от Гарлика, был человеком практическим, своего не упускал и, кроме работы на «бумажную фабрику», успевал где-то подрабатывать на стороне. Он целый день колесил на своем «моррисе маскоте» по городу и был в курсе всех происшествий.

Инструктаж у шефа был коротким и категоричным: нужно было взять под наблюдение некоего Христоса Попадопулоса, проживавшего по Томтебугатан, 18, зафиксировать все его передвижения по городу, исключая работу в американском посольстве, установить его контакты и, по возможности, мотивы его общения с ними.

Помощники молча выслушали приказ шефа и покорно удалились.

«Девятому, № 3, 12 апреля.

Крупье рассказал, что после неудачной попытки продать шифры в нашем посольстве он вышел на дельца, которым оказался Кассио. Последний охотно взялся помочь Крупье сбыть материал, но под грабительские комиссионные проценты. В результате трех сделок с мошенником Крупье не удалось собрать необходимой суммы на лечение заболевшей в Штатах матери, и он попытался договориться с ним о дополнительной выплате двадцати тысяч долларов, которых ему не хватало.

Кассио наотрез отказался пойти на это, пригрозил Крупье, что если он продолжит „попытки вымогательства“, то выдаст его офицеру безопасности, и прогнал со встречи. Все это частично я видел сам, и Крупье мне рассказал сегодня. Во время беседы он спросил, не могу ли я оказать ему помощь. Дело в том, что Кассио получил от него не оригиналы шифров, а дубликаты. Оригиналы шифров хранились у него в квартире, и он предложил их мне за двадцать тысяч долларов. Я сделал вид, что шифры для меня не представляют никакой ценности, но он был так рад представившейся возможности от них избавиться, что мне пришлось их „нехотя“ взять. Планирую подать Крупье выплату указанной суммы исключительно под знаком моего доброго к нему расположения, и буду при этом легендировать, что шифры никем пока не востребованы и лежат на мне „мертвым грузом“. Полагаю, что эта маленькая хитрость позволит мне потом вернуться к обсуждению с ним вопроса о получении новых шифрокомплектов.

Полученные от Крупье материалы могу передать представителюлегальной резидентуры на ближайшей моментальной встрече по условиям „Аякс“. Итак, с Крупье, кажется, удалось установить доверительные отношения, которые могут позволить нам воспользоваться его разведывательными возможностями в будущем. О результатах работы с ним буду информировать. Фрам, № 3. Конец».

* * *

Фрам ехал на моментальную встречу, но мысли его были заняты другим. С того памятного вечера, проведенного у Марии и ее матери, его не отпускала боль невосполнимой потери, случившейся исключительно по его вине. Он много раз пытался себя успокоить, что стал жертвой обстоятельств, которые оказались выше его сил и возможностей. В конце концов, отец сам обошелся с ним и с матерью не самым лучшим образом.

Но каждый раз, как он представлял себе мрачные норвежские каменоломни, нечеловеческие условия концлагеря, голодную смерть совершивших побег из лагеря где-то в диких шведских горах, новую несправедливость и унижения для тех, кому удалось вернуться живыми на родину, обещание, данное матери, и трусливую ложь об отце в анкетах, отказ встретиться с ним, когда он послал к нему в общежитие своих братьев, то на душе становилось так муторно и тошно, что хотелось бросить все, куда-то бежать, взывать о помощи, прощении.

Но поделиться настигнувшим его горем было не с кем, рядом были чужие люди, и никто из них, даже если он и расскажет, не поймет всю горечь его положения. Да и был ли на всем свете хоть один человек, который сумел бы облегчить бремя его вины и душевных мук? Вряд ли. Это он уже начал понимать. За все в жизни приходится расплачиваться самому, — и за свои ошибки тоже.

Он не заметил, как за стеклом машины повалил густой и мокрый снег — последние проделки цепляющейся за время зимы, и непогода свела видимость чуть ли не к нулю. Зеркало заднего обзора вообще не давало никакой картины происходившего сзади, да и до наступления метели он как-то механически пропустил через себя весь проверочный маршрут и сейчас, если честно признаться, не очень то отдавал себе отчет в том, была за ним слежка или нет. Контрразведка последние месяцы не отмечала его своим вниманием, так что в данном случае придется положиться на статистические законы больших чисел.

Он запарковал машину на общественной парковке и вошел внутрь супермаркета. Через десять минут в кафетерии магазина он должен будет передать сотруднику легальной резидентуры шифры от Крупье. Он остановился у стенда со спортивной обувью и увидел, как в секцию спортивной одежды напротив зашел джентльмен в коричневой куртке, среднего возраста и неброской наружности. Он остановился, переложил из кармана в карман журнал «Тайм», спросил что-то у продавца и вышел. Опознавательный признак был предъявлен, и теперь надо было подтягиваться в кафетерий.

Когда Фрам вошел в зал кафетерия, мужчина в коричневой куртке стоял за круглым высоким столиком, развертывал пакет с картофелем фри и снимал с пластмассового подноса стаканчик дымящегося кофе. Фрам прошелся вдоль стойки самообслуживания, положил на поднос каких-то бутербродов, заплатил у кассы и вышел в зал, выбирая место для перекусона. Наиболее подходящим оказался столик, за которым стоял человек в куртке и уже заканчивал свою нехитрую трапезу.

— Вы не возражаете? — спросил его Фрам и поставил поднос на столик.

— Нет, нет, пожалуйста.

— Жарко что-то сегодня, — сказал Фрам и вытер платком лоб.

— Весна, — многозначительно ответила коричневая куртка, допивая кофе.

Фрам достал из кармана пакет с шифрами и незаметно для окружающих положил его на подставку под крышкой стола. Человек в куртке сделал встречное движение, на пару секунд задержал под столом свою правую руку, а потом, не говоря больше ни слова, пошел к выходу. Фрам пошарил, нащупал на подставке почти такой же пакет, который сам принес на встречу, и опустил его в карман.

Моменталка состоялась, теперь можно было заняться бутербродами. Шифры в это время благополучно «плыли» по направлению к советскому посольству, а карман Фрама «грели» очередные инструкции Центра и предназначенные для Крупье деньги.

…Когда он через час вернулся в офис на Сенную площадь, его встретил Магнус Линдквист и сообщил, что в его отсутствие звонил некто Христос Попадопулос и просил мистера Брайанта срочно связаться с ним по телефону.

— Человек был чем-то явно взволнован, — добавил Хольм к своему сообщению.

Прошла уже неделя после того, как Фрам последний раз встречался с Крупье, и как-то получилось, что он ни разу не позвонил и не поинтересовался, как идут дела у подопечного. А надо бы было!

Он прошел в свой кабинет и набрал номер, но на том конце провода никто не брал трубку. Через пятнадцать минут Фрам повторил попытку, но на звонок по-прежнему никто не отвечал. Подумав, что Крупье нет дома, он хотел было уже ехать домой, но вдруг в голову пришла шальная мысль: а не случилось ли чего с ним? Если грек звонил днем и просил срочно связаться, значит, он был дома, а не на работе, потому что номера служебного телефона он Фраму не давал.

Чем ближе Фрам подъезжал к Томтебугатан, тем тревожней становилось у него на сердце. От Сенной площади до Томтебугатан можно доехать минут за десять. Когда он поравнялся с восемнадцатым подъездом, то обнаружил там пустую полицейскую машину. Пока он оценивал обстановку, с противоположного конца улицы показалась карета «скорой помощи». Она неслась с включенной сиреной и резко остановилась рядом с полицейской «вольво». Из нее вышли двое санитаров с носилками и исчезли в подъезде.

Фрам проехал не останавливаясь мимо, припарковался в метрах пятидесяти и, выключив мотор, стал наблюдать за происходящим через боковое зеркало. Через минут пятнадцать санитары вынесли на улицу носилки с телом, накрытым белой простыней, и погрузили их в карету. Потом вышли полицейские, с ними штатский с саквояжиком в руках — вероятно, врач. Они тоже сели в машину и уехали.

Когда он спустя минут десять поднялся на третий этаж, где находилась квартира Крупье, то на входной двери увидел пломбу. Тут же приоткрылась дверь квартиры напротив, и наружу высунулась пожилая женщина.

— Вы туда? — Она кивнула головой на дверь с пломбой. — Ах вы выше, — догадалась она, увидев, что Фрам сделал движение подняться по лестнице. — Там такое произошло — ужас! Я так перепугалась. И надо же, спокойный и солидный господин, а вот взял и застрелился!

— Застрелился?

— Да, около двух часов тому назад.

— И что же послужило причиной?

— Все теряются в догадках. Жилец был иностранцем, работал, кажется, в каком-то посольстве… Вы извините, я думала, что кто-то пришел к нему… Мне страшно. До свидания.

— До свидания, — откликнулся машинально Фрам и пошел наверх.

Гибель Крупье была полной неожиданностью. Неужели человек, которого только что вынули из петли, опять впал в отчаяние и не нашел иного решения своих проблем? Это плохо вязалось с тем настроением и состоянием духа, в котором он оставил Крупье неделю тому назад. Шифровальщик знал, что получит свои двадцать тысяч, так зачем же ему было уходить из жизни? И почему он звонил и просил срочно встретиться?

Как бы то ни было, но сотрудничество с Крупье оборвалось в самом начале пути.

Часть восьмая

Шантаж

Первое письмо пришло три дня спустя после смерти Крупье.

Фрам, как всегда, разбирал утреннюю почту и обратил на него внимание, потому что, в отличие от других писем, адресованных на фирму, на этом конверте была указана его фамилия. Он тут же вскрыл конверт и извлек из него лист обычной бумаги. Текст письма был лаконичен и тревожен:

«Мы знаем Кто ты есть и Чем самом деле занимаешься Готовься».

Аноним вырезал из какой-то английской газеты отдельные слова и буквы и, не заботясь о предлогах и знаках препинания, наклеил их на бумагу.

Если бы Фрам не был нелегальным разведчиком, то такое дурацкое послание он с успехом, не задумываясь, сразу бы отправил в корзину для мусора — подумаешь, какому-то чудаку пришла мысль устроить розыгрыш! Но как разведчик, скрывающий свое амплуа и истинные установочные данные, Фрам не мог так просто отделаться от него. Он сразу почувствовал, что это не розыгрыш, а что-то более серьезное. Кто послал ему это письмо и с какой целью, было пока не ясно. Доброжелатель, вознамерившийся, к примеру, предупредить его об опасности, дал бы понять о своем позитивном к нему отношении, а тут доброжелательством вроде и не пахло. Исходя из загадочной концовки, надо было рассчитывать на какое-то продолжение всей этой истории.

Естественно, никакого обратного адреса таинственный аноним не оставил. Судя по штемпелю на конверте, письмо было опущено в Стокгольме, его накануне обработало почтовое отделение номер такой-то и в тот же день переслало в центр. Конечно, если бы он опять же был обычным гражданином, можно было бы заявить в полицию, но вряд ли это было в интересах канадского бизнесмена Стивена Брайанта. Создавалось впечатление, что аноним — то ли швед, то ли иностранец — имел в виду именно этот аспект личности Фрама, когда вырезал ножницами фрагменты из газеты.

Повертев письмо в руках и так и не придя к какому бы то ни было мнению, Фрам сунул его в карман, чтобы подумать над ним еще раз на досуге. Хольма в историю с письмом он решил не посвящать — пока было не ясно, какие в результате этого могут возникнуть последствия.

Прошла неделя, и Фрам начал уже забывать об этом происшествии, лелея в уголках сознания мысль, что все это случайно, несерьезно и достаточно неправдоподобно. Почта на фирму продолжала исправно поступать, но аноним в ней больше не проявлялся. Однако на восьмой день в ворохе корреспонденции опять вынырнул конверт с характерным шрифтом пишущей машинки типа «курьер», и опять письмо было адресовано лично ему.

Все было то же самое: стандартные конверт и бумага, те же вырезанные из газеты слова, тот же запах клея, — только содержание текста было еще лаконичней прежнего:

«Ну что ты готов? Скоро получишь приглашение».

Это уже походило на черт знает что! Если аноним хотел вывести его из терпения, то он достиг своего. Похоже, кто-то поставил своей целью методично и издевательски терпеливо капать на его психику, нагнетать обстановку и выводить из душевного равновесия, чтобы потом предъявить, наконец, какое-нибудь требование. Деньги?

Через три дня аноним сообщил:

«Надеемся ты уже Созрел беседы мы знаем Ты не побежишь полицию На всякий случай предупреждаем Если хочешь жить не делай этого».

Итак, скоро поступит приглашение на встречу. Идти или игнорировать? Что лучше? Фрам не исключал возможность насилия по отношению к себе, однако считал ее все-таки маловероятной. Шантажист все равно не отстанет от него просто так, поэтому есть смысл пойти и все выяснить. Только, может быть, на всякий пожарный случай подстраховаться, например, привлечь к этому Хольма — разумеется, под благовидным предлогом.

Разрыв между третьим и четвертым письмом составил всего один день.

«Приходи завтра Входу музея игрушек седермальм 18.30 Cадись бежевый опель Не вздумай шутить».

Наконец-то хоть какая-то определенность! Более-менее становилось ясно, что автор или авторы письма не хотели его немедленной гибели, а рассчитывали на получение какой-то выгоды. Деньги. Ну конечно же, деньги, что еще? Или вербовка? Но тогда какой-то странный подход у этой разведывательной службы. Да и служба ли это? Если он вычислен какой-то разведкой, то ей куда проще перехватить его в городе и сделать предложение. Взятие в заложники? Не исключается. Но тогда террорист не стал бы ввязываться в длинную и сложную игру по почте, а просто выкрал бы его посреди дня, увез в укрытие и только тогда строчил бы вымогательские письма и названивал по телефону Хольму.

Странно, очень все это странно.

Музей игрушек в Сёдермальме. Он не представлял, где именно в Сёдермальме он располагался, но найти его проблем не будет. В 18.30 музей уже будет закрыт. Аноним не боится показать ему свой «опель» и своих сообщников — ведь хоть какие-то регистрационные номера и идентификационные знаки на нем будут присутствовать. Потом его куда-нибудь повезут. Может, они рассчитывают, что у Фрама уже больше не будет возможности воспользоваться этой информацией? А может быть, его никуда и не повезут и вся беседа пройдет в салоне машины, а в ней будет сидеть только один человек — автор писем?

Как бы то ни было, но отступать он был не намерен. Он пойдет на свидание к музею игрушек и во что бы то ни стало попытается покончить со всей этой непонятной тягомотиной!

Целый день он находился под впечатлением гнетущей неизвестности. Придя домой, он решил позвонить Марии, чтобы хоть немного отвлечься. Он уже был у нее один раз в гостях, Мария с матерью приготовились к его визиту, устроили праздничный обед с вином и при свечах, оказывали ему всякие знаки внимания, расспрашивали о его прошлом. Если бы такой интерес к его личности был проявлен несколько лет тому назад, например в Москве, он сразу бы заподозрил в нем неприкрытый умысел, воспринял как назойливое ухаживание, сватовство, но сейчас ему это даже нравилось и казалось заурядным, естественным явлением.

«Может, я уже старею?» — горько подумал он про себя.

Мария сообщила ему, что Фрам произвел на ее мать неизгладимое впечатление, сказала, что он чем-то напоминает ей покойного мужа и очень хотела бы, чтобы он почаще заходил к ним в гости.

— В общем, ты ее очаровал полностью и можешь вить из нее веревки, — прокомментировала Мария его успех в доме.

— Это, конечно, очень приятно, и я с удовольствием буду забегать к вам на чай, если ты, конечно, тоже не возражаешь. Ты что молчишь?

— Я не возражаю.

— Не слышу в голосе энтузиазма.

— Я, наверное, слишком старомодна.

— А мне нравятся старомодные люди.

Они еще поболтали некоторое время и договорились в ближайшее время встретиться в городе.

Всю ночь он не спал и проворочался в постели до тех пор, пока к городу с востока не подкралось утро — обычное, безмятежное, тихое, располагающее больше к спокойной и размеренной работе на фирму или на разведывательную службу и отнюдь не к опасному предприятию, связанному с поиском скрывающегося за почтовым забором подлого шантажиста. Надо было хоть как-то предупредить обо всем Центр. Случись что… Но делать это надо было раньше, сейчас уже не успеет.

Но когда он умылся, оделся и позавтракал, то ему уже не казалось, что с ним может что-то случиться. Случается все обычно с другими. Настроение окончательно улучшилось, когда он сел в машину и поехал на Сенную площадь. Вот и компаньон — как всегда, выбритый, выглаженный и одетый с иголочки. Это тоже вселяло уверенность в том, что ему предстояло сделать сегодня вечером. Разве может что произойти с тобой, когда у тебя такой прекрасный партер, который никогда не подведет, каждую проблему обмозгует и обоснует со всех сторон, знает, что к чему, и всегда примет правильное решение. Нет, с Хольмом ему определенно повезло! Да и вообще, если разобраться, есть ли у него основания жаловаться на жизнь? В чем и с кем ему не везло? С Крупье? Так это еще как посмотреть на это дело.

— Стив, ты сегодня необычайно возбужден, — заметил за ленчем Хольм. — Уж не принял ли ты решение жениться?

— Я что — так похож на жениха?

— По моим понятиям, да. Или получил от канадского дядюшки наследство.

— Может, и получил. Скоро об этом узнаешь.

— Вот тогда мы и расширим наше дело, — сразу взял быка за рога швед.

— Магнус, ты слишком честолюбив. Неужели тебя не устраивает наше маленькое прибыльное дельце?

— Какой солдат не хочет быть генералом?

— Всему свое время, дорогой Магнус. Кстати, ты что сегодня вечером делаешь?

— Приглашен на вечеринку. Будут девочки. Хочешь, присоединяйся.

— Нет, у меня сегодня важная встреча.

— Уж не по этому ли поводу ты так возбудился?

— А как же. Я тебе потом обо всем расскажу.

— Не торопись с решением. Посоветуйся с компаньоном, а потом уж соглашайся. — На уме у Хольма были только фирма, переговоры, контракты и успех. Успех во что бы то ни стало. Ну что ж, это ничуть не противоречило представлениям московского Центра о рентабельности прикрытий для сотрудников нелегальной разведки.

…В четверть седьмого он появился на площади св. Марии и прошел в кондитерскую, расположенную рядом с церковью св. Павла, взял кофе с пирожным и уселся за столик, наблюдая за противоположной стороной площади. Из окна кондитерской хорошо просматривался музей игрушек, и он стал ждать.

Бежевый «опель-спектра» появился, словно на экране, со стороны улицы св. Павла, медленно проплыл справа налево и в 18.25 остановился прямо напротив музея. Внутри салона находился только водитель. С расстояния пятидесяти метров и в лучах поблескивающего на стеклах вечернего солнца Фрам не смог разглядеть его как следует, но что-то в его фигуре показалось знакомым. Мотор машины продолжал работать на холостых оборотах, и водитель наружу не показывался.

Фрам глянул на часы — до назначенного времени оставалась одна минута. Он допил кофе и вышел на улицу. Он пересек проезжую часть и через сквер, где в песочнице копошились дети, пошел к «опелю» наискосок, чтобы его нельзя было наблюдать через зеркала бокового и заднего обозрения. Дрожь, поднявшаяся было при выходе из кондитерской, унялась. Он хладнокровно, не глядя на водителя, обогнул машину со стороны капота и открыл правую переднюю дверь.

— Садитесь, мистер Брайант. Вы попали по адресу.

Фрам с трудом подавил чувство изумления. За рулем восседал не кто иной, как его старый знакомый Кассио собственной персоной! Почти год тому назад бывший агент стокгольмской резидентуры являлся для Фрама объектом наблюдения и проверки, а теперь он выступал в роли автора собственного сценария, в котором действующие лица резко поменяли свое амплуа.

Стараясь не подавать своего замешательства, Фрам сел рядом с шотландцем и захлопнул дверь.

— Прежде чем мы начнем наш разговор, я поменяю, если вы не возражаете, место дислокации. — Не дожидаясь согласия, Кассио включил сцепление и выехал на Хурнсгатан.

— Кто вы и куда мы едем? — поинтересовался на всякий случай Фрам, пристегивая ремень безопасности. Он окончательно успокоился и уже прикинул в уме, для чего бывший липач затеял всю эту историю.

— Всему свое время, мистер Брайант, всему свое время. Кстати, ваш акцент не типичен для канадца.

Фрам пропустил мимо ушей свидетельство незаурядной наблюдательности мошенника и только чертыхнулся про себя. Он и сам знал об этом своем недостатке, когда во времена оны сдавал выпускной экзамен по английскому Николаю Петровичу. Канадский диалект был схож с американским, но не настолько, чтобы какой-нибудь знаток не заметил разницы.

Они ехали по Ётгатан на юг, потом свернули на Ошту, с Оштавэген повернули направо и припарковались на какой-то улице, за которой стеной возвышался хвойный лес. Фрам представлял, куда завез его Кассио и терпеливо ждал, что последует с его стороны дальше.

— Может быть, пройдемся? — Кассио махнул рукой в сторону леса. — Там нам никто не помешает.

— Вы все-таки не ответили на мой вопрос, — напомнил Фрам.

Они подошли к небольшому стадиону, по которому бегали переодетые в футболистов сотрудники двух фирм и тщетно пытались закатить мяч в ворота противника. С трибун игроков подбадривали коллеги, жены и дети, но это мало помогало — мяч упрямо не шел в ворота. Пока они с Кассио обогнули стадион и по вытоптанной дорожке углубились в лес, ни одного гола забить никому так и не удалось. Странно устроено внимание человека: в самый ответственный момент зрение фиксирует внимание на совершенно посторонних, не имеющих отношения к делу деталях.

Судя по всему, Кассио на встречу приехал тоже один, и это вселяло надежду на то, что игра будет проходить в равных для обоих участников условиях. Значит, шантажист или имеет на руках сильные козыри, не нуждающиеся в дополнительной поддержке, или само дело не терпит свидетелей.

— Мое имя в данном случае не существенно, оно вам, дорогой мистер Брайант, ничего не даст. Да и если даже я и скажу, как меня зовут, вы ведь все равно не поверите.

— Допустим, и все-таки джентльменские правила предполагают…

— Оставим эти правила для людей с предрассудками, — высокомерно перебил его спутник. — Но так и быть, зовите меня Мак-Брайдом.

— (Ага, яблоко от яблони недалеко падает!) Вы шотландец?

— Да, именно так.

— Ну что ж, я вас слушаю.

Солнце скрылось за деревьями, и в лесу стало сумеречно и прохладно. С севера, со стороны залива, подуло свежим ветерком, и Фрам зябко поежился, приподняв воротник куртки. Было начало мая, а весна все тащилась по раскисшей грязи на жалкой двуколке, влекомой тощей клячей. Позолоченная карета, в которую запряжены кони-птицы и в которой восседает румяная, улыбающаяся, олицетворяющая стремительное наступление лета, дева, разбрасывающая по пути цветы, где-то задержалась.

— А вы не догадываетесь, мистер Брайант, зачем я вас вызвал?

— Признаться, нет.

— И вы, несмотря на это, решились вот так запросто встретиться с неизвестным автором писем?

— Вы так разожгли мое любопытство, мистер Мак-Брайд, что я решил рискнуть.

Кассио неестественно рассмеялся.

— А мне, кажется, вы знаете, в чем дело, только не хотите мне признаться в этом.

— Мистер Мак-Брайд, не кажется ли вам, что вам самому уже наскучило бить палкой вокруг кустов? Говорите прямо, что вам от меня нужно и для чего вы затеяли со мной душещипательную переписку, делающую честь незабвенному вашему соотечественнику Вальтеру Скотту.

— Ну что ж, раз вам не терпится приступить к делу— я готов. Признаться, это настолько неприятное для меня и для вас дело, что я невольно оттягивал этот момент. — Отрезкой фальши в голосе Фрам невольно поморщился, и у него во рту заныла давно не болевшая пломба. — Итак, что вы скажете, мистер Брайант, если я вам сообщу, что мы с вами коллеги.

— В таком случае, я вам оказываю несомненную честь.

— Но, позвольте, мистер…

— Не позволю. Я — честный и добропорядочный бизнесмен и не пользуюсь таким низкопробным способом ведения дел, как шантаж.

— Зря вы так, уважаемый мистер Брайант. Я вам искренне сочувствую и не завидую вашей участи.

— Избавьте меня, пожалуйста, от вашего сочувствия — я в нем меньше всего нуждаюсь.

— Как сказать, как сказать.

— Вы постоянно увиливаете от ответа. Может, скажете, наконец, что вам нужно, или я сейчас уйду.

— Хорошо, хорошо, мистер Брайант. Да и Брайант ли вы? Как вас там на самом деле величают?

— Что вы имеете в виду? (Наконец-то, вот оно!)

— Ведь никакой вы не канадец. Я теперь еще больше убедился в этом, хотя и до встречи с вами у меня были исчерпывающие доказательства.

— Извольте говорить конкретней.

— Во-первых, ваш английский выдает вас, мнимый мистер Брайант. У вас небольшой славянский акцент. Какой: рязанский или нижегородский?

— У вас больная фантазия, мистер Мак-Брайд. Я больше не намерен вас выслушивать. Прощайте.

Фраму оставалось только облачиться в спасительную тогу возмущенного праведника. Конечно, он пока не собирался прерывать беседу, ему во что бы то ни стало нужно было вытянуть из Кассио информацию о том, не стоит ли за его действиями чья-нибудь служба и как далеко он может пойти в своих разоблачениях. Вот только он был не совсем уверен, что гуляющий с ним по темным дорожкам пройдоха принимает эту игру за чистую монету. Одно обнадеживало его во всей этой передряге: можно было не опасаться, что Кассио втихомолку сунет ему под ребро нож или вытащит из кармана пистолет с глушителем. Это был отчаянный подлец и мошенник, но без задатков убийцы. Этакий хладнокровный интеллектуальный разбойник от шпионажа, западный образчик Остапа Бендера середины 80-х.

— Ну почему же больная? А скажите мне, мистер Брайант — за неимением точной информации я буду продолжать вас так называть — какие такие дела вы, честный бизнесмен, имели с покойным мистером Попадопулосом?

— Я не обязан вам давать в этом отчет.

— Тогда я вам сам напомню, что 12 апреля в его квартире он передал вам пакет, в котором находились служебные материалы, иначе говоря, секретную собственность госдепартамента Соединенных Штатов Америки.

«Теперь ясно, что этот негодяй встречался-таки с Крупье перед смертью и каким-то образом сумел вытащить из него эту информацию и опять столкнуть его в могилу!»

Они подошли к обрыву, с которого был виден противоположный берег, зажигающиеся огни Сёдермальма, и остановились.

— Представим на минутку, что это так. Какое вам до этого дело?

— Представим. — Фрам видел, как хищно осклабилось удовлетворенное лицо Кассио. — Мне, как патриоту и честному гражданину страны, являющейся верным союзником США, весьма прискорбно наблюдать за тем, как упомянутые служебные материалы уплывают в руки недружественной нам державы.

— Это исключительно личное дело совести мистера Попадопулоса.

— Вот тут вы заблуждаетесь, достопочтенный мистер Брайант. Открою вам маленькую тайну: я не просто подданный ее величества королевы Елизаветы, а представляю интересы службы, призванной регулировать подобные вопросы.

— Вы хотите сказать, что вы сотрудничаете с английской разведкой или контрразведкой?

— Я именно это хотел до вас донести.

«Ну и фрукт! Здорово играет! Ну ничего, сейчас мы собьем с него спесь!»

— А может быть, мистер Мак-Интайр, наступила моя очередь снять с вас фиговый листок МИ-5 или МИ-6, к которым вы никогда не имели ни малейшего касательства?

Кассио как-то запнулся, поперхнулся и полез в карман за носовым платком. Он долго и натужно сморкался, так что, казалось, его карие глаза вылезут из орбит. Удар попал в цель, и он оттягивал время, чтобы собраться с мыслями и ответить на неожиданный ход противника. Наконец он натянуто улыбнулся:

— Ну что ж, мистер, Брайант, вот вы и раскрылись окончательно. Откуда, из каких источников вы получили такую точную информацию о моей скромной личности? Ваш ход только усиливает мои подозрения.

— Я не отвечаю за логику ваших рассуждений, мистер Мак-Интайр. Не буду увлекаться и отнимать хлеб у тех, кто обязан разоблачать вашу вредную деятельность, малосовместимую с позицией патриота Великобритании, как вы имели честь только что высказаться. Мне тоже кое-что известно о ваших проделках и чрезмерной активности в некоторых дипломатических кругах. У меня нет доказательств, но я знаю также, что мистер Попадопулос ушел из жизни не без вашей помощи, причем я не исключаю, что и пистолет в его руку вложили вы или ваши люди.

— Ну-ну-ну-ну-ну! — заверещал, как ужаленный Кассио. — Тут вы, мистер Брайант, явно хватили через край! Попадопулос слабак и преступник, он сам запутался в своих махинациях, и винить в его смерти других было бы кощунством. Ну да бог с ним, Попадопулосом, вернемся к нашим баранам. — Кассио оправился от удара и не собирался сдаваться.

— Мне доподлинно известно, — начал он тихо и вкрадчиво, с победоносными нотками в голосе, — что вы получили от него за какие-то жалкие двадцать тысяч три комплекта шифров госдепа и через несколько дней передали их на явке одному джентльмену в универмаге «Б и В» в Бромме. Указанный джентльмен после встречи с вами сел в машину с дипломатическим номером, принадлежащим советскому посольству. Как вы думаете, какие мысли должны были прийти мне в голову после того, как я получил об этом информацию?

— Что указанный джентльмен, даже если он и советский дипломат, имеет право посещать универмаг и приобретать там любые товары.

— Ха-ха-ха! Вы мне нравитесь, мистер Брайант.

— А вы мне нет. Все, Мак-Интайр, вы мне надоели. До свидания.

— Постойте, постойте, мистер Брайант. Неужели вы полагаете, что, если уйдете сейчас, я оставлю все это без последствий? А между тем я мог бы все это оставить между нами, — при условии, конечно, что вы мне заплатите. Должен же я получить компенсацию за подавленное в глубине моего скорбящего сердца чувство гражданского долга!

— А сколько вы хотите?

— А во сколько оценивает свою безопасность разведчик КГБ?

— Я принципиально не желаю обсуждать эту тему, но знаю, что русские в таких случаях деньги за эквивалент жизни не принимают.

— Ну, это вы напрасно сгущаете краски! Принимают и еще как принимают! Я бы, к примеру, согласился на минимальное вознаграждение. Скажем, в пределах ста тысяч долларов.

— Мистер Мак-Интайр, вы не получите от меня и цента.

— Но это неумно с вашей стороны. Я завтра же пойду к…

— Не советую. Это не в ваших интересах. Если вы меня оклевещете, я расскажу о ваших собственных похождениях. Посмотрим, где вы больше приобретете, а где потеряете. Подумайте хорошенько. И лучше не попадайтесь мне больше на пути. Я сейчас не испытываю к вам кровожадности, но кто знает, в следующий раз я могу оказаться менее сдержанным.

Фрам развернулся и оставил Кассио в темноте. Кажется, этот подонок не посмеет больше причинить ему вреда. Кажется, он достаточно уверенно и успешно провел беседу с ним. К сожалению, пришлось разыгрывать те же карты, которыми пользовался и владелец «бумажной фабрики». Конечно, римляне учат, что по отношению к врагу все дозволено, а в его случае вряд ли можно было поступить иначе, но полного морального удовлетворения от этого все-таки не было.

Победа над гадюкой не может не оставить после себя чувство гадливости.

Часть девятая

Локализация

На покорно притихшие улицы города хулиганом ворвался смерч, опрокидывая на тротуарах урны с мусором, поднимая в воздух воронки пыли и клочья бумаги и загоняя все живое по домам.

Испуганные уличные торговцы, подхватив свои нехитрые товары, как попало, в беспорядке торопились рассовывать их по коробкам и ящикам и убрать в безопасное место. Владельцы магазинов выскочили наружу и, с трудом справляясь с порывами ветра, бросились закрывать ставни и складывать непослушные зонтики и навесы. Где-то во дворе закричал ребенок.

Из-за угла выбежал ошалевший то ли от суматохи, то ли от упавшего атмосферного давления жирный черный кот и заметался по тротуару, издавая гнусавое мяуканье и тщетно пытаясь проникнуть в какую-нибудь щель. Что-то крича на ходу, вытаращив глаза, подгоняемый ветром, на велосипеде промчался посыльный из бюро услуг. Почему-то сразу не известно куда исчезли завсегдатаи улиц — автомашины, как будто почуяв для себя неожиданную опасность.

Громадная свинцовая туча наплывала с запада и, несмотря на встречный ветер, стремительно приближалась к изнывавшему от духоты городу. Раскаты ухавшей за горизонтом громобойной артиллерии все чаще синхронизировались со зловещей пляской молнии, разрезавшей своими длинными огненными кинжалами сизое масло сгустившихся сумерек.

С шумом распахнулось, не выдержав напора воздуха, окно, и в номер ворвалась упругая струя прохлады. Она раскачала тяжелую хрустальную люстру «баккара» под потолком, перепутала страницы оставленной на прикроватной тумбочке книги, сбросила на пол повешенную на спинку стула пижаму. Фрам бросился к окну и, с трудом справляясь с ветром, закрыл обе его половинки на защелку. В комнате мгновенно наступила тревожная, как в идущем на посадку самолете, тишина. Она покалывала в ушах, сжимала тисками голову и отупляюще действовала на сознание.

Ветер утих так же неожиданно, как и возник из ниоткуда несколько минут тому назад. Город затаился, готовый покорно принять любые условия капитуляции от наступавшей неумолимой стихии. Прошла одна тягостная минута, другая, прежде чем по оконным стеклам бесцеремонно смачно зашлепали первые крупные пристрелочные капли дождя. Потом капли застучали чаще, дождь усиливался с немилосердной методичностью планомерного обстрела крепости, которую предстояло взять штурмом, пока, наконец, его пулеметное стаккато и непрерывный гром не обратились в сплошной ровный осадный гул, заполнивший собой все видимое и невидимое пространство.

Фрам стоял у окна и смотрел, как мутные потоки пенящейся воды, смывая грязь и забивая стоки, мчались по улице. Когда дождь закончился, он снова открыл окно и с наслаждением вдохнул в себя несколько целительных свежих глотков воздуха. Туча громыхала и полыхала уже где-то на восточных окраинах, она уже утратила свое устрашающее воздействие и на расстоянии воспринималась как хитроумное дополнение к воздвигнутой над городом красочной декорации, основным несущим элементом которой была накрывшая весь город огромная арка радуги.

«Трам-там-та-там!» — победно звучали в проозонированном насквозь воздухе последние аккорды героическо-какофонической симфонии.

От асфальта, как на модной эстраде, поднимались клубы пара. На улице появились первые прохожие. Это еще больше усиливало впечатление от прошедшей грозы как от только что сыгранного концерта, после которого зрители разбредаются по домам. Надышавшись вдосталь озоном, Фрам вернулся за стол, в задумчивости облокотил свою голову на обе ладони и стал тщательно растирать виски, чтобы заставить получше работать мозг, загипнотизированный естественным проявлением природы.

…Он прибыл в этот город три дня тому назад, строго следуя инструкции, которой его снабдил в свое время заботливый Центр. Москва, как всегда руководствуясь благородным желанием оказать помощь, попыталась втиснуть в прокрустово ложе сухих, но несомненно здравых рекомендаций все многообразие житейских ситуаций, которые постоянно подбрасывает оперативная деятельность нелегала. Вероятно осознавая все-таки несостоятельность такого подхода, составители инструкции закончили ее скромной фразой о том, что разведчик в конечном итоге должен сам оценить степень угрозы своей безопасности и действовать, «сообразуясь со складывающейся вокруг него обстановкой».

В начале своей карьеры, когда перед отъездом за «бугор» его знакомили с текстом инструкции, он не очень-то заострял свое внимание на деталях — главное, было усвоить и запомнить основные ее положения. А вот теперь конечная ее фраза ясно всплыла в сознании, вцепилась в него своей кажущейся банальной невинностью и простотой и не отпускала ни на минуту. Она-то и несла теперь для него главную смысловую нагрузку и составляла основной императив будущего поведения. В остальном, по своему содержанию, инструкция уже исчерпала себя, и он подошел к последней черте, отделяющей его запутанное прошлое от смутно-тревожного будущего.

«Жизнь — это миг между прошлым и будущим», — вспомнились ему слова популярной песни в исполнении Олега Ануфриева.

До сих пор, следуя рекомендациям Центра, он не располагал слишком уж большой свободой действий. Москва все за него продумывала и обо всем заботилась. Так и должно было быть: он всего лишь скромный актер на подмостках провинциальной оперативной сцены. Помимо него, в постановке участвует много людей, а он посвящен в замысел режиссера только в основных чертах. Но зато он хорошо выучил свою роль. Как играют другие актеры и что получается в целом на сцене, ему знать не положено. Это входит в компетенцию постановщиков Центра, к ним стекается информация со всех концов света, и только они обладают наиболее полной и достоверной информацией. Поэтому-то он не может подвергать сомнению указания Москвы и должен безусловно следовать ее инструкциям.

Все это так, но, однако, наступают ситуации, в которых нелегал должен принимать самостоятельные решения даже в очерченных рекомендациями Центра жестких рамках. Некоторые нюансы недоступны и всезнающему Центру, да Центр и не должен их знать, ибо они могут просто увести его далеко в сторону от заданного курса. Центр в этом смысле — это всего лишь обычный компас, учитывающий только основные параметры магнитного спряжения.

Еще неделю тому назад жизнь вращалась по заведенному кругу и, казалось, не предвещала никаких сюрпризов. Инцидент с Кассио был улажен, и можно было по-прежнему заниматься работой. Но беда пришла с другого конца.

Фрам, как всегда, в половине девятого пришел в офис и, усевшись за стол, по установленному им самим распорядку дня стал разбирать почту. Среди десятка писем и пакетов в глаза бросился характерный манильский конверт, на котором четким почерком были написаны его имя и фамилия. Письмо было отправлено из соседней страны. Отправитель сначала показался ему незнакомым — он явно не принадлежал к кругу немногочисленной клиентуры их фирмы. Все свои личные и деловые контакты он знал наизусть. Он вертел конверт в руках, не решаясь его вскрывать, а одновременно где-то от живота вверх стала комом подкатываться противная тошнота, вызывая обильное слюновыделение и спазмы в горле.

Письмо не имело никакого отношения к делам фирмы, но касалось самого животрепещущего для него вопроса. Это он понял, как только разорвал конверт и начал читать содержащееся внутри него послание. Условная фраза «конъюнктура на пластмассы на внутреннем рынке Скандинавии последнее время складывается не в пользу фирм-посредников» в сочетании с некоторыми другими ключевыми словами текста не оставляли никакого сомнения в том, что письмо отправили по указанию Центра и что повод, по которому оно было послано Фраму, не предвещал ему ничего хорошего.

Речь шла о его личной безопасности. Центр предупреждал его, что он не может больше оставаться в этой стране и должен немедленно покинуть ее, если, конечно, не хочет очутиться в руках противника.

Фрам почти на сто процентов был уверен, что не совершил никаких безрассудных действий и вряд ли своим поведением мог привлечь к себе внимание местной контрразведки. Значит, причина немедленного отзыва из командировки заключалась в неблагоприятном для него стечении внешних обстоятельств, в ошибках или просчетах других лиц, или, например, в злоумышленных действиях затесавшегося в оперативные ряды какого-нибудь очередного мерзавца. Уж слишком много их расплодилось последнее время! Хотя, если хорошенько проанализировать, сбой мог произойти и по вине мистера Лукача, канадского вице-консула в Белфасте. Он тогда здорово нажал на него.

О предательстве думать не хотелось, хотя он знал, что вероятность такого события отнюдь не стремится к нулю, а является вполне ощутимой математической величиной, которую не стоило сбрасывать со счетов. Как бы там ни было, но нужно было все бросать и срочно «сматываться» из страны.

«Грузите апельсины бочками. Братья Карамазовы» — неожиданно пришел ему на ум телеграфный перл Ильфа и Петрова. Он усмехнулся про себя и снова пробежал глазами по тексту. Сходство с ситуацией, описанной в свое время двумя классиками юмористического жанра, показалось ему, несмотря на драматизм собственного положения, тем не менее, забавным.

За стеной послышалась певучая шведская речь Хольма, разговаривавшего с кем-то по телефону. Это помогло выйти из невольного оцепенения, овладевшего им на несколько минут, взять себя в руки и заставить мыслить здраво и реально. Первым делом надо было как-то подготовить компаньона, объяснить ему причину неожиданного отъезда и во что бы то ни стало отвести любые подозрения в том, что он исчезает из его поля зрения навсегда. Ну что ж, Магнус привык верить ему на слово, так что это будет сделать не так уж и сложно. Хуже всего дело обстояло с деньгами. Что можно было бы предпринять, для того чтобы попытаться изъять из фирмы свою долю и спасти вложенные в фирму деньги Центра, не настораживая ни компаньона, ни фискальные власти?

Он понимал, что чрезвычайная ситуация не позволяла ему даже и думать об этом, да в Центре и не рассчитывали на такую возможность, но все-таки бросать все «чужому дяде» было чрезвычайно жалко и обидно. Сколько было вложено труда и пота в это прикрытие, а теперь дарить результаты своего труда противнику было бы глупо.

В самом начале своего пути он знал, что Центр в качестве прикрытия определил ему коммерческую деятельность. Все понимали, что стать капиталистом ему будет нелегко. Сколько коллег до него пытались освоить это ремесло, и только немногие из них держались на поверхности, взывая в трудные минуты к помощи Москвы, а те, которые добивались рентабельности своего бизнеса или даже приносили прибыль и финансировали свою оперативную деятельность, были вообще исключениями из правила.

Помнится, перед отъездом из Москвы он добросовестно проштудировал «Капитал» К. Маркса и мог бы после этого запросто преподавать политэкономию в любом вузе страны. Каким же наивным был он тогда! «Капитал» ему даже и не понадобился. Потребовались здравый смысл, упорство, счастливый случай и пособие Дэйла Карнеги «Как приобретать друзей и оказывать на них влияние».

В комнату вошел компаньон и прервал его мысли.

— Что-нибудь случилось, Магнус? — Компаньон выглядел как-то необычно напряженно и тревожно.

— Звонили только что из налогового ведомства. Они хотели бы, чтобы ты подъехал к ним и сообщил некоторые интересующие их сведения.

— Но ведь, насколько я помню, мы ничего им не должны?

— Да, я им тоже сказал, что фирма пунктуально выполняет свои налоговые обязательства и что если у них есть вопросы, то могли бы проверить нашу документацию в любое время сами и убедиться в том, что у нас все в порядке. Но инспектор Валленберг — ты его знаешь, он занимается исключительно серьезными делами — настаивает, чтобы ты выбрал время и побеседовал с ним лично. Просит не забыть захватить с собой все документы, связанные с регистрацией фирмы.

«Ну вот, пожалуйста, они уже начинают протягивать свои щупальца. Сдается, Ёста Валленберг не по своей воле захотел побеседовать со мной, иначе с какой стати он стал бы вызывать меня к себе в офис?»

— Ладно, скажи ему, что я позвоню в течение дня. Как у нас с наличностью?

— В сейфе около трех миллионов крон.

— А на счетах?

— С учетом предстоящей оплаты сделки с «Болтик Трэйдинг» должно остаться миллионов пятьдесят-пятьдесят пять.

— Попрошу тебя, не задерживай перевод денег датчанам, сделай это сегодня же. И принеси мне наличные деньги, я напишу тебе расписку.

— Хорошо, босс. Какие еще будут указания?

Магнус Линдквист был хорош тем, что никогда не задавал лишних вопросов и с присущей всем шведам корректностью и щепетильностью не совал нос в личные планы Фрама, не пытался знать больше того, что было положено и не подвергал решения своего руководителя сомнению. Компаньоном он числился только на бумаге, и фактически почти всеми акциями владел Фрам, а Хольм, сын потомственного бухгалтера и обладатель диплома торгового служащего, работал у него на правах обычного сотрудника. Впрочем, компаньону были даны права распоряжаться счетами фирмы наравне с Фрамом, когда речь шла о текущих финансовых операциях и расчетах с клиентами и поставщиками. Тут Фрам полностью полагался на него. За полтора года существования фирмы и сотрудничества с Магнусом Линдквистом он убедился, что тот не подведет его и не обманет.

— Прикрой меня в офисе, а мне надо срочно отлучиться в город.

Линдквист пошел в кассу и принес с собой пачку денег. Фрам, не считая, написал ему расписку и бросил деньги в кейс.

— Буду на месте часа через три — не раньше, так что на ленч иди один.

Линдквист ушел в свой кабинет, а Фрам остался сидеть за столом, пытаясь обдумать последовательность своих действий в городе. Снять деньги со счета в банке будет практически невозможно — этот шаг немедленно будет доложен руководству банка, а значит, станет достоянием налогового ведомства, некоторой части клиентуры и в конце концов контрразведки. Судя по всему, она и так уже насторожена, и такие действия были бы для него роковыми. Надо придумать что-то такое, что выглядело бы для всех как рутинная финансовая операция, например, оплата какой-нибудь сделки или вложение денег в какое-то дело. А лучше всего было бы перевести всю сумму сразу или частями в другую страну — тоже под каким-нибудь благовидным предлогом. Но на этом пути надо будет тоже обходить ограничения, наложенные местным законодательством на размеры переводов за границу.

Нет, этот путь одинаково чреват для него осложнениями. А что, если… Да, конечно, надо попробовать привлечь к этому Бъёрна — ведущего клерка банка, в котором у него открыт счет. С Бъёрном он поддерживал в основном деловые отношения, слегка и время от времени «подкармливая» его то подарками к рождественским праздникам, то приглашениями в ресторан и вообще оказывая ему знаки внимания. Тот мог бы, вероятно, помочь ему. Надо пригласить его на ленч.

Он тут же снял трубку, набрал номер телефона и, дождавшись ответа, сказал:

— Доброе утро. Будьте добры позвать к телефону господина Бру. Спасибо. Бъёрн, это ты? Привет, это Стивен. Как дела? Спасибо, хорошо. Как жена, как дети? Прекрасно… Рад за тебя. Бъёрн. Что ты скажешь, если я предложил бы тебе поленчевать вместе? Где? Ну, скажем, в «Самурае». Часиков в двенадцать. Да. Хорошо. До встречи.

На часах было половина десятого, и уже пора было ехать в город, если он хотел успеть сделать хоть что-то до встречи в ресторане. Нужно было убирать за собой следы своей невидимой деятельности: уничтожить кое-какие подсобные и справочные материалы, которыми он, вопреки требованиям конспирации, постепенно оброс за эти два года; избавиться от ставших теперь ненужными оперативно-технических средств; «законсервировать» агента и оговорить с ним условия связи на будущее — мало ли чего еще предстояло успеть сделать. В первую очередь нужно было съездить к тайнику, располагавшемуся за городом в снятом им у одних пенсионеров небольшом летнем домике, в котором он устроил нечто вроде второго рабочего места: писал отчеты в Центр, слушал радио, хранил копирки, шифровальные таблицы, расписание радиосеансов и тому подобное. Заодно по дороге провериться, пустили ли они за ним слежку.

На общей для нескольких фирм парковке он отыскал свой темно-синий «пежо» и выехал на улицу. Откуда-то сбоку выскочил красный с белыми продольными полосами «гольф», принадлежавший недавно появившемуся в городе частному агентству по предоставлению курьерских услуг. Юркие вездесущие «фольксвагены» резко изменили оперативную обстановку в городе, попадаясь на каждом шагу и перекрыв своим мгновенно разросшимся сервисом весь город. Служба наружного наблюдения допустила бы непростительную глупость, если бы не воспользовалась таким удобным и к тому же бесплатным прикрытием. Снабженные радиотелефоном, они могли бы совершенно открыто вести слежку за любым объектом, передавая его по маршруту своим коллегам и не вызывая ни у кого ни малейших подозрений. Сколько раз «курьеры» демонстративно пристраивались за ним, уходили в сторону, появлялись впереди, снова исчезали, так и не давая ему возможности сделать хоть какие-то мало-мальски значимые выводы.

«Гольф» проехал несколько кварталов и припарковался у какого-то дома. Когда Фрам уже пересекал границу города, перед самым его носом на кольцевой развилке возник еще один «курьер» и умчался по направлению к центру. За городом этим машинам делать было нечего, и его появление означало только одно: «хвост» был. Так что нужно было теперь искать другие варианты проверки.

Он проехал по шоссе около километра, но ничего подозрительного так и не обнаружил. Но ведь у них, возможно, и не было необходимости «вести» его по всему маршруту, они могли вычислить цель поездки и ждать его где-нибудь поблизости от летнего домика.

Опять неизвестность — бесплатное приложение всякой оперативной деятельности! Неизвестность, создающая тот тревожно-возбужденный фон работы разведчика, который, с одной стороны, стимулирует работу его серого вещества и способствует достижению нужных результатов, а с другой — неизбежно вызывает гибель нервных клеток в организме, существенно укорачивая ему жизнь.

За городом ждал сюрприз. Уже на подходе к дому, как только открыл калитку забора, он увидел, что входная дверь была настежь распахнута. Английский замок оказался грубо сломанным — по всей видимости, дверь просто вышибли, не потрудившись открыть ее с помощью отмычки или хотя бы простейшей стамески.

В комнатах все было перевернуто вверх дном. На полу валялись осколки посуды, белье, предметы одежды, книги, перевернутые стулья. Ящики письменного стола и буфета были выдвинуты, а постель на кровати раскурочена. Телефонная розетка вырвана вместе с крепящими ее шурупами, а шнур предупредительно обрезан.

Кто-то бесцеремонно рылся в его вещах со специальной установкой оставить после себя как можно больше беспорядка. Обычному вору вряд ли было нужно так усердствовать, чтобы увести с собой пару-тройку ценных для себя предметов. Кстати, что же унесли с собой эти воры, если это были именно они? Особых ценностей он тут не хранил, дачные кражи в этой стране были большой редкостью. Почему все это происходит именно в тот момент, когда… Ага, кажется, исчез его «Сателлит» — полупрофессиональный радиоприемник, на котором он принимал передачи Центра и иногда слушал обычное радио Москвы. Что ж, за приемник можно выручить хорошую сумму, и он мог бы оправдать тот риск, на который пошел вор, взламывая дверь. И это все? Кажется, да. Но зачем нужно было переворачивать все вверх дном, если «Сателлит» стоял на виду? Достаточно было взять его и незаметно, как можно быстрее исчезнуть.

За всем этим крылась явная нарочитость, все было похоже не на действия вора, пусть даже неопытного, а скорее на инсценировку кражи. Что и следовало доказать. Они побывали и здесь — вероятно, вчера поздно вечером или сегодня рано утром. Что ж, он не доставит им удовольствия и не побоится сделать в полицию официальную заявку о «краже». Он покажет им, что совесть его чиста и что он ничем не отличается от других проживающих здесь добропорядочных иностранцев!

Тайник, к счастью, не был обнаружен. Он хорошо сделал, что в свое время не поленился посвятить его оборудованию и время и фантазию. Все это сейчас окупилось. Он выдвинул до конца верхний ящик стола, засунул руку в нишу и нащупал нужное место в крышке. Через минуту он держал в руке небольшой пакетик. Фрам подошел к камину и зажег спичку. Еще через минуту ничего от содержимого тайника, кроме запаха жженой пленки, в комнате не осталось. Теперь можно было еще раз осмотреть сцену «кражи» и ехать обратно в город. Стрелка на часах склонялась к полудню, пора было ехать на встречу с Бъёрном Бру, а Валленберг мог пока подождать.

Ничего подозрительного по дороге на встречу с Бру он не заметил. Это могло быть и хорошим признаком, а могло быть и наоборот. Контрразведке ведь незачем было тратить время и бензин на то, чтобы «засечь» его встречу в «Самурае», если она заблаговременно подключилась к его рабочему телефону и зафиксировала беседу с банковским служащим. Она была полновластным хозяином в собственной стране и в этом городе и была способна выставить против него целый комплекс оперативно-технических сюрпризов, бросить на его разработку практически неограниченные людские и материальные ресурсы, перекрыть ему все ходы и выходы, если бы… ей было позволено пренебречь при этом принципами скрытности — а до этого, как мог оценить ситуацию Фрам, дело еще не дошло. И, конечно, за ним было огромное преимущество — инициатива, которая обрекала спецслужбу на то, чтобы только адекватно реагировать на его шаги и поступки. В умелых руках это эфемерное, казалось бы, оружие могло вполне нейтрализовать усилия целой службы и позволить вести борьбу на равных. Почти на равных.

* * *

«Самурай» гудел голосами своих посетителей, как разбуженный улей. Время было самое горячее, пиковое, когда «белые воротнички» из близлежащих офисов собирались здесь не только подкрепиться, но и провести деловые переговоры или обменяться последними новостями. Всех к тому же привлекала экзотическая японская кухня и безупречное обслуживание.

Когда Фрам открыл дверь в зал, ему остро шибануло в нос восточными пряностями и запахом паленого мяса с табаком. Официанты, как угорелые, сновали по залу, стараясь предупредить малейшее желание клиентов. Те из них, которые располагали большим временем, заказывали на стол японское фундю — двухъярусное нехитрое сооружение со спиртовой горелкой и чашкой с растительным маслом — и за вполне приличную сумму удовлетворяли скрытую в каждом мужчине мальчишескую страсть к неизведанному, одновременно становясь соавторами собственного угощения. Маленькой вилочкой нужно было наколоть с тарелочек кусочек обработанного специями мяса или рыбы и опустить его в кипящее масло, чтобы через пару минут положить ароматный фритюр в рот.

Фрам остановился в дверях, пытаясь отыскать свободный столик. Он уже хотел подозвать мэтра, но тут увидел в конце зала поднятую вверх руку. Бъёрн Бру пришел раньше его и теперь приглашал присоединиться. Он прошел к нему, обмениваясь по пути приветствиями с знакомыми бизнесменами, и на какое-то мгновение погружение в привычную атмосферу дружелюбной корпоративности придало ему впервые за последние часы нечто вроде уверенности.

— Извини, Бъёрн, я немного опоздал. — Фрам протянул ему руку, присаживаясь за маленький столик.

— Ничего страшного, я только что появился. Как дела?

— Спасибо, хорошо, хотя и есть проблемы.

— У кого их не бывает, Стив? Проблемы возникают, чтобы их решать. Что я могу сделать для тебя?

Бру не питал иллюзий относительно мотивов, которыми руководствовался Фрам, приглашая его в «Самурай», но находил это в порядке вещей. Так уж люди устроены, что на бескорыстную дружбу в наше время способен далеко не каждый. А Фрам, хоть и иностранец, представлял собой не самый худший тип рода человеческого и даже был ему чем-то симпатичен. Вероятно, тем, что не любил прикидываться другим человеком, держал себя с достоинством, но без высокомерия, не был жадным, любил посидеть за рюмкой «аквавита» или «смирновской», владел чувством юмора — то есть обладал качествами, которые не всегда можно было найти у своих сограждан. Бру считал себя человеком с широким взглядом на жизнь. Он достаточно критически оценивал своих соплеменников, их холодную расчетливость, жесткую деловитость, скучный нрав и неумолимую прижимистость, находя у Фрама неподдельное человеческое тепло и открытость характера. Этот канадец, что бы там ни говорили, был интересным парнем.

— Твоя проницательность удивительна, Бъёрн, — смущенно улыбнулся он, раскрывая меню. — Мне неловко, что вспоминаю о тебе тогда, когда нужен твой совет или помощь… Тем не менее давай сначала поедим, а потом уж я изложу свою проблему.

— Не возражаю, Стив. — Бру дружески похлопал его по колену и принялся изучать меню.

Как всегда, когда Фрам находился под стрессом, у него пропадал аппетит, поэтому он с трудом справился с каким-то замысловатым японским блюдом, в котором был смело нарушен европейский кулинарный закон несовместимости мяса с рыбой. Бъёрн же был полностью поглощен едой, смаковал каждый кусок и со спокойной совестью пользовался возможностью вкусно поесть. Впрочем, горячее «саке» ему не понравилось, о чем он громко заявил вслух:

— Наш «аквавит» куда лучше!

Когда принесли кофе, они закурили.

— Ну, Стив, я слушаю тебя, — напомнил предупредительный швед о цели встречи, запустив кольцо дыма в потолок.

— Дело, с которым я к тебе обращаюсь, весьма банально: мне нужны деньги.

Такое начало слегка рассмешило собеседника и спровоцировало на легкую ответную колкость:

— Ха-ха-ха! Было бы оригинально, если бы ко мне обращались по другому поводу. Но продолжай и не обращай на меня внимания.

— Мне срочно нужны деньги, но не здесь, а в другой стране.

— Сумма?

— Ну… в пределах той моей суммы, которая лежит в вашем банке.

— Так в чем же дело? Заходи к нам, выписывай чек и оформляй наличные. На другой день ты их забираешь в кассе и…

— К сожалению, так поступить не могу и не хочу. — Прочитав на лице Бру удивление, он поспешил исправиться: — Видишь ли, Бъёрн, я опасаюсь, что если я сниму со счета крупную сумму, это может не понравиться моим деловым партнерам. Они перестанут мне доверять, а мне не хотелось бы именно сейчас рисковать благополучием фирмы.

Бъёрн Бру внимательно посмотрел на Фрама своими серо-голубыми глазами и сказал:

— Знаешь, Стив, признаться, твои доводы звучат достаточно неубедительно, но меня это в конце концов мало волнует. Если ты не хочешь или не можешь назвать мне истинные причины, значит, так нужно.

— Я не преминул бы тебе рассказать все как есть, Бъёрн, но действительно не могу.

— Ладно-ладно, можешь не извиняться. Я ничуть не обижаюсь. Итак, забирать деньги из банка ты не хочешь.

— Под эту сумму, которую я мог бы оставить здесь в качестве гарантии или залога, я хотел бы получить кредит или заем — не имеет значения, как это все назвать — в эквивалентном размере, скажем, в Хельсинки или Копенгагене.

— То есть суть твоей просьбы состоит в том, чтобы сохраняя видимость статус-кво на твоем счете в банке, ты хочешь получить эквивалент в датских кронах или в финских марках.

— Валюта не имеет принципиального значения. Это возможно?

— Надо подумать.

— Могу подсказать решение, но не знаю, годится ли оно в твоем положении.

— Говори.

— Ты «ошибочно» снимаешь деньги со счета другого, постороннего клиента, даешь мне чек на предъявителя в копенгагенский банк и спустя неделю после того как я получу эти деньги, ты исправляешь свою «ошибку» и возвращаешь деньги клиенту, сняв их с моего счета.

— То есть через неделю после операции тебе уже не важно будет, что могут подумать об этом твои партнеры по фирме?

— Да.

— А если клиент, у которого мы временно одолжим деньги, обнаружит это раньше, чем пройдет неделя?

— Надо постараться выбрать такого, который… Это уж твоя проблема.

— А какую моральную компенсацию за мои страхи и переживания…

— О, об этом ты можешь не беспокоиться. Оставь для себя столько, сколько посчитаешь нужным.

Бъёрн Бру долго смотрел в глаза Фраму потом тихо сказал:

— Завтра позвони мне в банк. Спроси что-нибудь постороннее — курс доллара, котировка акций у Маркуса Валленберга или еще что. Если я в ответе упомяну слово «зеленый», это будет означать, что я готов выполнить твою просьбу, и тогда мы вечером встретимся у меня дома. Если же я использую слово «красный», то сделка не состоится. Желтый цвет означает, что я еще не готов дать ответ, и надо перезвонить мне на следующий день. Согласен?

— Согласен, — ответил ошеломленный Фрам. Такой готовности к конспиративной деятельности от банковского клерка он никак не ожидал. По всей видимости, когда речь идет о деньгах, то люди становятся на редкость изобретательными.

На следующий день Фрам мог убедиться в том, что Бъёрн Бру из предложенной им самим светофорной гаммы безошибочно выбрал нужный зеленый цвет. Он нашел на своем участке «спящий» банковский счет одного богатенького пенсионера, довольствующегося процентами со своего вклада, но запросил за свои услуги пять процентов с причитающейся Фраму суммы. Это было много, но Бру рисковал, а за риск нужно было платить.

Часть десятая

От СЭПО к ПЭТ

Фрам встал из-за стола и стал собирать свои вещи в чемодан. Необходимо было приобрести билет на вечерний поезд и оставить чемодан в камере хранения на вокзале. После этого можно будет обратиться в банк и снять переведенную из стокгольмского банка сумму. Вся операция должна была занять не более четверти часа, и потом он может целиком сосредоточиться на своем маршруте. Да, не. забыть бы купить специальный пояс, в который можно было бы рассовать деньги и более-менее безопасно провезти их через несколько европейских границ, прежде чем он доберется домой.

Он вызвал по телефону такси, еще раз осмотрел номер, чтобы не оставить в нем после себя какой-либо мелочи, посмотрел на часы и спустился вниз. Такси — желтый с черными шашечками «мерседес» — уже ждал его у подъезда. Шофер предупредительно выскочил из машины, взял у него чемодан и аккуратно положил в багажник. Он скользнул взглядом по улице и увидел припаркованный на противоположной стороне «сааб», в котором сидели трое. Когда такси тронулось и стало разворачиваться, Фрам увидел, что из кафе напротив выскочил еще один человек и, открыв заднюю дверцу «сааба», присоединился к тем троим. Машина сразу тронулась и уехала в противоположном от них направлении.

Потом он увидит ее еще один раз.

* * *

Старший криминаль-ассистент Йенс Динесен слыл человеком исполнительным, дисциплинированным, но слегка занудным. Начальство терпело его, потому что знало, что на него можно было во всем положиться, но, тем не менее, своим вниманием не баловало. Его въедливость и дотошность не у всех вызывала восторг, а коллеги и немногочисленные подчиненные Динесена вообще страдали от общения с ним и, заступая на дежурство в смене, которой он руководил, заранее испытывали легкий озноб и угрызения совести.

Впрочем, никто из них не мог пожаловаться, что старший криминаль-ассистент как-то злоупотреблял своим начальственным положением, например, пытался переложить груз ответственности на своих подчиненных или несправедливо относился к ним. Наоборот, он всегда прикрывал их перед вышестоящим начальством, брал, если было нужно, вину на себя и уводил их из-под удара. Но зато при выполнении оперативных заданий спуску никому не давал и проявлял неукоснительную требовательность и принципиальность. И никто не мог предположить, что педант и брюзга Динесен был заботливым отцом, нежно любящим супругом и внимательным сыном для своих двух престарелых родителей, проживавших в небольшом провинциальном городке Вордингборге.

Динесен возвращался с задания из города в Политигорден[11], когда по радио получил указание сразу по прибытии на рабочее место зайти к шефу. Поднявшись на пятый этаж, он прошел по длинному, темному коридору, сделал переход и очутился в аппендиксе, в котором располагался секретариат ПЭТ[12] и кабинеты руководящего состава службы. Секретарша шефа, как только он появился, нажала кнопку селектора и сообщила:

— Господин Динесен прибыл, господин комиссар!

— Пусть заходит, — отозвался за дверью шеф ПЭТ, и секретарша молчаливым жестом пригласила Динесена открыть обитую кожей массивную дверь.

— Входи, входи, Йенс, не стесняйся. — Начальник ПЭТ, комиссар Херлуф Естебю, высокий, спортивно сложенный мужчина лет пятидесяти пяти, с гладко зачесанными назад белесыми волосами, приятной улыбкой и мягкими манерами университетского преподавателя, поднялся из-за стола и протянул старшему криминаль-ассистенту тонкую холеную руку: — Как дела?

— Спасибо, шеф, дела идут нормально, только в следующий раз, если Петерсен опять подведет меня со своей оперативной техникой, пусть пеняет на себя.

— Ну-ну, Йенс, оставь Петерсена, я ему уже устроил изрядную нахлобучку… Как жена? Как дети?

— Нормально, шеф. Я полагаю, что вы не за тем меня вызвали, чтобы интересоваться моей семьей?

— Ну и типчик ты, Йенс. Недаром ребята на тебя жалуются.

— Это к делу не относится, господин Естебю. Я вас слушаю.

— Хорошо-хорошо, перехожу к делу, раз тебе не терпится. — Комиссар Естебю заложил руки за спину и стал ходить по кабинету, рассказывая суть дела, по которому ему понадобился Динесен. Он делал это в такой свободной и непринужденной манере, словно речь шла не о серьезном оперативном задании, а о творчестве датского сказочника X. К. Андерсена или о географических открытиях португальцев в шестнадцатом веке. — Видишь ли, дорогой коллега Динесен, я хочу вам дать поручение, которое может оказаться под силу только вам.

Комплимент начальника никоим образом не повлиял на Динесена, во всяком случае, ни один мускул на его лице не дрогнул, и он продолжал внимательно слушать комиссара, глядя прямо перед собой в крышку стола. Естебю даже показалось, что его неблагодарный слушатель сейчас зевнет от скуки и попросит опять говорить только по делу.

— Наши коллеги из СЭПО[13] направили нам ориентировку об одном подозрительном иностранце, который сегодня появится у нас в Копенгагене. А потом позвонил инспектор Ёста Валлен и попросил нас о разрешении послать сюда свою оперативную группу, чтобы понаблюдать за ним, но я ему вежливо отказал в этом.

— И правильно сделали, шеф. Прошлый раз, когда мы вели этого восточного немца, шведы самым подлым образом подставили нам в Стокгольме ножку и чуть не сорвали мероприятие по задержанию его с поличным.

— Так вот, я им предложил, если нужно, держать с нами связь на любом уровне, но оставить за собой возможность самим на собственной территории контролировать и проводить операции. Иностранец — назовем его Гастролер — появится у нас на несколько дней якобы для осуществления какой-то финансовой сделки. СЭПО скупо охарактеризовала объекта, но из того, что мне стало известно, складывается впечатление, что речь может идти о весьма важной птице. Надеюсь, ты слышал о таких людях, как нелегалы восточного блока?

— Ммм… да… Приходилось.

— Гастролер, по всей видимости, является одним из них. Наша задача внимательно проследить за каждым его шагом, но не предпринимать никаких действий без консультации шведов. Слежку надо провести так, чтобы Гастролер не мог даже и заподозрить, что твои ребята маячат у него за спиной. Вопросы есть?

— Да, конечно. Первый: какие силы и средства будут предоставлены в мое распоряжение?

— Выбирай любую бригаду или группу сотрудников на твое усмотрение. Сошлись на мое распоряжение.

— В мае, когда — вы помните — мне понадобились несколько человек, ваш заместитель послал меня куда подальше, хотя я и ссылался на ваше личное указание.

— Не беспокойся, я беру это на себя. — В голосе Естебю послышались нотки раздражения и железа. Комиссар был известен тем, что мягко стелил постель, но спать на ней было иногда жестковато. — Что еще?

— Договоритесь, пожалуйста, с полицией порядка[14], чтобы они более гибко подходили к нашей работе в городе и не придирались к нам по пустякам.

— Считай, что это тоже сделано.

— Внеурочные должны быть выплачены всем ребятам в полном объеме.

Естебю бросил на Динесена неприязненный взгляд. Динесен затронул самый больной вопрос: в полиции по указанию правительства начали проводиться меры по экономии денег, и до сих пор между Естебю и начальником всей полиции Эрегордом шли споры, распространять ли меры экономии и на контрразведку. Эрегорд был прямым вышестоящим административно-финансовым начальником Естебю, но по оперативным вопросам комиссар напрямую выходил на членов правительства, так что силы в споре были примерно равны.

— Не гарантирую, но обещаю, — нахмурившись ответил Естебю.

— Лучше, если бы вы и обещали, и гарантировали, — предложил Динесен, глядя ему в глаза и нагло улыбаясь.

— Это все? — Естебю дал понять, что он не намерен вступать в дискуссию по этому вопросу со своим подчиненным. — Тогда держи вот эту папку. Ознакомься с ориентировкой на Гастролера. Своим подчиненным лишнего о нем не болтай. Они должны знать только то, что необходимо.

— Хорошо, комиссар. Я пошел?

— Желаю успеха. Держи меня, и только меня, в курсе дела. Пока.

— До свидания.

* * *

Динесен встретил Гастролера во всеоружии в Хельсингёре, куда объект прибыл на пароме из Мальмё. Для опознания объекта из Стокгольма заблаговременно прибыл представитель СЭПО. Для Динесена его приезд послужил поводом поворчать на тему о том, что у шведских контрразведчиков, вероятно, некуда девать деньги, раз они с таким пустячным делом гоняют специального человека в другую страну. Впрочем, от услуг инспектора Валлена он отказываться не стал.

Гастролер сошел на берег в толпе шведских «челноков» за дешевыми продуктами, и был тут же взят под наблюдение бригадой Динесена. Слежка довела его до центра Копенгагена, где объект остановился в гостинице «Домус», и затаилась в ожидании шагов, которые должны будут последовать с его стороны. Йенс Динесен позаботился об установлении немедленного контроля за телефоном в номере объекта и задействовании имеющейся в гостинице агентуры.

Гастролер в первый день в город не вышел и просидел до следующего утра в своем номере. Он только позвонил в администраторскую, попросил принести в номер пива и бутербродов, а потом спустился вниз и в вестибюле купил несколько газет. Канадец вел себя так безобидно, как только может вести себя иностранец в чужой стране, и это Динесену почему-то не нравилось. За внешней безмятежностью и покоем, которые излучал объект, он интуитивно чувствовал сильную волю и большое внутреннее напряжение. Какое-то шестое чувство подсказывало ему, что такую выдержку и олимпийское спокойствие, граничащее с полным безразличием ко всему окружающему, он уже у кого-то где-то и когда-то наблюдал. Неуловимые, ускользающие от непредвзятого глаза мелкие детали поведения Гастролера настораживали аса контрразведки, съевшего не один пуд соли на увертках, финтах, приемах и подвохах, которыми его в избытке «попотчевали» советские, восточногерманские, польские и чешские разведчики.

Но то были люди посольские, они постоянно находились под колпаком у спецслужб и были вынуждены с утра до вечера заниматься мимикрией своих действий. Там была ежедневная игра, нудная, жесткая, противная, со своими собственными правилами и условностями. К ней Динесен уже привык за долгие годы службы в ПЭТ. Здесь же он сталкивался с неизвестным доселе феноменом: ведь в принципе личность объекта априори считалась не установленной, а это предполагало ведение игры «втемную», на ощупь и заставляло его до предела напрягать все органы чувств и нервную систему. Динесен впервые пожалел о том, что упустил возможность покалякать с коллегой Валленом об особенностях поведения Гастролера в Швеции. Такая информация могла бы им сейчас пригодиться.

Динесен не ошибся, ибо уже на следующее утро он мог удостовериться, что Гастролер что-то замышляет. Канадец не стал пользоваться услугами телефонной сети, чтобы заказать себе билет на поезд до Гамбурга, а предпочел самолично прогуляться до Центрального вокзала и приобрести там билет на вечерний поезд следующего дня. Он тут же доложил об этом Естебю, а через полчаса получил от него указание не спускать с объекта глаз и следить за каждым его шагом. Похоже, Гастролер задумал исчезнуть в южном направлении, но ведь не для покупки же билета на гамбургский поезд приехал он в датскую столицу! Что за финансовую операцию предстояло ему прокрутить?

Гастролер целый день протаскал их по улицам Копенгагена и музейным залам, но ничем не проявил своих дальнейших намерений. При анализе результатов слежки за день сотрудник бригады Поульсен, хитрый увалень с Фюна, сказал ему:

— Сдается, шеф, мы вытащили дохлый номер. Это чистый турист, и мы только зря с ним возимся.

Мнение Поульсена поддержали другие сотрудники бригады, но только не Динесен. Он выслушал их всех по очереди, а потом задумчиво прищурил правый глаз и решительно произнес:

— Ладно, парни, спасибо за откровенный разговор. Завтра посмотрим, что приготовил нам этот турист. — И поехал в Политигорден отчитываться за работу в течение дня.

Комиссар Естебю, сославшись на только что проведенные консультации с шефом СЭПО, передал Динесену рекомендацию шведов:

— Йенс, наши партнеры просят больше не рисковать операцией и настаивают на том, чтобы мы изыскали легитимный предлог для задержания Гастролера.

— Шеф, это легко советовать, но вы же знаете, чтобы это выполнить, нужна серьезная подготовка, а главное — время. У нас-то его как раз может и не быть. Объект в любое время может закончить свои дела в Копенгагене и отправиться восвояси дальше.

— Конечно, я знаю все это, — раздраженно ответил руководитель ПЭТ. Ему было досадно за то, что шведы поставили его в щекотливое положение своей просьбой, а он не смог им достойно и аргументированно возразить. Создавалось впечатление, что СЭПО как будто мстила датчанам за то, что те не пустили их на свою территорию для продолжения слежки за своим объектом. — Придумай что-нибудь, ты у нас всегда отличался изобретательностью.

— А если мы только спугнем объект, насторожим его и он примет меры? Что мы можем ему инкриминировать?

— А мы и не будем ничего придумывать. Объявим ему, что у шведов к нему есть вопросы, например, у налогового ведомства и передадим его спокойненько в Стокгольм.

— Не нравится мне вся эта спешка, шеф.

— Мне тоже, Йенс, но мы здесь не вольны принимать решения, мы только выполняем волю его «хозяев».

— Ну-ну, как знаете. Вам, начальникам, виднее сверху.

Динесен ушел от комиссара словно из кабинета неумелого дантиста, вырвавшего у пациента не тот зуб.

* * *

Отделение банка «Ландсманнсбанкен», в котором ему предстояло получить деньги, находилось у черта на куличках. Он долго искал нужную улицу по карте города, пока не наткнулся на нее почти у самого ее обреза. Банк располагался в восточной части Аматера, южного пригорода датской столицы, по дороге в аэропорт Каструп. Рядом с банком значился кемпинг, чуть южнее его — форт Каструп, а через дорогу от окруженного водой форта — Амагерский парк и море. Рядом Агнетевай, то бишь улица Агнеты. Кто такая была эта Агнета и чем она отличилась, что ее именем названа улица, на которой располагался банк, в котором ему предстояло совершить пустяковую с виду, но такую важную по существу операцию? Лучше будет осмотреть сначала форт, убедиться, что все в порядке, а потом уж топать на улицу Агнеты.

Вчерашний выход в город слегка насторожил его. Во-первых, этот «сааб» с тремя или четырьмя мужиками почти одного возраста. Во-вторых, это странное ощущение вакуума вокруг себя: вроде кто-то незримо присутствует, но глазу уцепиться не за что. Конечно, шведы могли «передать» его своим датским коллегам (вероятность события девяносто процентов). Конечно, и сами датчане могли пустить за ним слежку как за иностранцем, намерения которого им пока не известны (вероятность события не более десяти процентов). Но дело уже сделано, и отступать или менять планы было поздно. В конце концов, это его законное право получить законным путем причитающиеся ему по закону деньги. Все остальное им еще надо доказать.

Сначала он решил пройтись пешком по центру города, а потом сесть в автобус и доехать до нужного района. Бродя по пешеходной улице, он старательно осматривал витрины, заходил внутрь магазинов, вертел в руках всякие сувениры и безделушки и, увлекшись, чуть не купил в одном киоске лохматого, завернутого в козью шкуру, деревянного, с пьяными глазами, рогатого викинга. Он стоял у витрины посудного магазина и любовался синей росписью датского королевского фарфора, когда сзади его послышалась знакомая родная речь. Он с трудом удержался, чтобы не оглянуться и продолжал — теперь уже бессмысленно — рассматривать узор на каком-то молочнике.

— Ну мамочка, ну я прошу тебя, ну, пожалуйста, купи вон того тролля! — упрашивал хнычущий детский голос, принадлежащий, вероятно, девочке.

— И не приставай, у тебя уже есть два, — отвечал низкий грудной голос матери. Фраму сразу представилась тучная и знойная дама средних лет, уроженка Кубани или Полтавы, впервые попавшая в загранкомандировку с мужем, а потому считавшая себя избранной богом.

— Ну так те не считаются, они совсем другие, — продолжала капризничать дочка.

— У нас нет денег, ты хорошо об этом знаешь, — резким голосом отвечала мать.

— Да-а-а, не-е-ту… Как на машину, так у вас есть, а мне жалко купить игрушку, — захныкала девочка.

— Перестань ныть, — вмешался мужской голос (ага, и папаша здесь!), — вот приедем в Москву, купим тебе столько игрушек, сколько захочешь.

— Не хочу в Москве, хочу здесь!

— Рая, утихомирь свое чадо, с ней стало стыдно появляться на улице, — обратился мужской голос к жене.

— Оно такое же мое, как и твое, — неприязненно отпарировала жена.

— Ох и надоели вы мне со своими заскоками, — простонал мужчина. — Пойдемте отсюда.

Препирающиеся голоса супругов стали удаляться, и Фрам наконец оторвался от молочника и глянул в их сторону. Он не ошибся в своих представлениях относительно габаритов дамы и с каким-то пустым чувством в груди проводил всю троицу взглядом, пока та не скрылась в соседнем магазине кожаных товаров. С одной стороны, встреча с земляками обострила его подспудно тлеющее чувство ностальгии по дому — он его ощущал почти физически. А с другой стороны, эта троица неприятно напомнила ему о реалиях жизни на родине и отравила это чистое и высокое чувство ядом стяжательства и жлобства. Он почти на автопилоте дошел до нужной остановки автобуса и поехал на Амагер.

В автобусе ему пришла в голову навеянная нечаянной сценкой на улице крамольная мысль о том, как русские не умеют жить сиюминутной жизнью, а откладывают все на потом. «Русский за границей, если не шпион, то дурак», — вспомнил он высказывание одного русского классика, кажется, Чехова. «Впрочем, и шпионы не все умные», — грустно признался он, подавляя неожиданно нахлынувшее на него чувство жалости к себе. Он ведь тоже считал свое пребывание за границей временным — настоящая жизнь рисовалась ему там, в России, где у него дом, мать, друзья, коллеги, а здесь была только работа. А между тем жизнь проходила, и когда наступит та, настоящая, было не ясно. Да и наступит ли вообще? Опять возникнут какие-нибудь уважительные причины для того, чтобы не замечать настоящее и мечтать лишь о прекрасном будущем. Что интересно, он, как преуспевающий делец, по советским стандартам буквально купался в деньгах, но с трудом мог вспомнить случай, когда бы мог «расслабиться» и позволить себе пошиковать за счет фирмы. Он ввел для себя жесткие правила пользования средствами и обходился самым малым, регулярно направляя в Центр скрупулезные финансовые отчеты о своей коммерческой и оперативной деятельности. Нет, миллионерских соблазнов он старательно избегал! А нужно ли это было? Вот упадет бутерброд маслом на пол, что-нибудь не сработает в цепочке клерк Бру — амагерское отделение «Ландсманнсбанка» — и ставь крест на всех трудах и усилиях, плакали денежки Центра! Может, он напрасно уподобился тому упрямому хохлу-запорожцу, не пожелавшему оставить врагу даже своей люльки?

Когда автобус вырулил на Амагер Страндвай, крамольные мысли сами собой исчезли. Он сошел на следующей остановке и пошел к форту мимо улицы Агнеты. Впереди замаячил знакомый то ли светло-коричневый, то ли бежевый силуэт узкой хищной автомашины. Он опять не успел как следует разглядеть ее, потому что та сразу свернула направо и исчезла на боковой улочке.

Фортом Каструп, судя по всему, кроме него, мало кто интересовался, потому что из посетителей он обнаружил там только одну супружескую пару пенсионеров, громко разговаривавших между собой на гортанном местном наречии, да мужчину средних лет с фотоаппаратом, сновавшего туда-сюда и старательно выискивавшего нужные ракурсы для снимков. Когда Фрам поднялся на заросшие травой и кустарником крепостные стены, он увидел слепящее серебром, облитое лучами солнца море и силуэт огромного сухогруза, вероятно лежавшего в дрейфе, словно туловище исполинского кита, выброшенного на мель. Чайки долетали до стен форта, делали круг, дико вскрикивали и опять возвращались на море.

Он посмотрел на часы — до перерыва на обед оставалось тридцать пять минут. Если он сейчас тронется к банку, то будет там минут через пятнадцать. Оставшихся двадцати минут будет достаточно для того, чтобы совершить запланированную операцию. Надо появиться там не раньше, но и не позже этого времени. Он исходил из своего опыта, согласно которому в присутственные места лучше всего надо было появляться непосредственно перед их закрытием: чиновник ни за что на свете не захочет задерживаться на рабочем месте лишнюю минуту или переносить решение вопроса на следующий день. Вместе с тем, находясь в цейтноте, он не сумеет вникнуть в некоторые нежелательные для визитера детали дела и примет, как правило, благоприятное решение.

* * *

Йенс Динесен нетерпеливо заворочался в салоне «сааба» и попросил у Поульсена бинокль.

— Шеф, смотри не выдай себя биноклем: солнце падает прямо на нас, и объект может заметить характерный блеск, — предупредил его Поульсен.

— Яйца курицу начали учить… Дай, говорю, сюда бинокль.

— Битте-дритте, майн херр. — Поульсен, сидевший на заднем сиденье, протянул шефу изделие Цейса. — Ну что видишь, шеф? У объекта не выросли еще крылья, чтобы смочь улететь от нас в далекие края?

— Я вижу, что он стоит на крепостной стене и любуется видом на море.

— А наш Калле?

— Калле делает свое дело. Бегает как угорелый вокруг и портит казенную фотопленку.

— Ни хрена серьезного не будет, помяните мои слова. Напрасно мы…

— А ну-ка заткнись, щенок! — заорал на Поульсена всегда сдержанный Динесен. — Что ты знаешь об этом деле?

— А мне и знать не нужно — я вижу по его поведению: типичный турист, — не сдавался Поульсен.

— А ты типичный верхогляд. Все, дискуссия закончена. — Динесен взял лежащий на коленях микрофон: — Четвертый, здесь первый, здесь первый. Как слышишь меня? Прием!

— Четвертый слышит хорошо. Обстановка статус-кво. Обстановка статус-кво, — прохрипело в микрофоне.

— Вас понял. Не жмут ли ботинки? Четвертый, не жмут ли ботинки?

— На правой ноге мозоль. Надо бы наложить пластырь, — ответила трубка.

— Вас понял, четвертый. Посылаю пару кроссовок, посылаю пару новых кроссовок. Прием.

— Первый, вас понял. Экзит. Жду квитанции.

— Четвертый, здесь первый. Экзит принят. Конец. — Динесен положил микрофон. — Ну, теперь ты иди, самый умный из нас, — обратился он к Поульсену. — Калле уже невмоготу, надо его сменить.

— Есть, сэр, — иронично отозвался Поульсен и полез из машины. Он был одет в спортивный костюм и должен был изображать спортсмена на тренировке. Ленивой трусцой он двинулся вокруг бастиона, поправляя на ходу замаскированную под курткой и штанами сложную оперативную технику: микрофон с приемником справа от подбородка и антенну — длинный шнур от плеча в правую штанину.

В машине, кроме Динесена, оставалась еще Кирстен Монсен — молодая, миловидная девушка лет двадцати пяти, козырная карта старшего криминаль-ассистента, которую он пускал в ход в самых критических ситуациях. Монсен, дочь инспектора полиции, бросившая университет ради карьеры в ПЭТ, виртуозно исполняла свою роль агента наружного наблюдения. Она, если нужно было, даже вступала в личный контакт с объектом наблюдения, не возбуждая у него при этом ни малейшей тени сомнения относительно своего истинного амплуа.

— Шеф, надо было бы мне туда пойти, — предложила Монсен.

— Рано, Кирстен, рано, девочка. Твое время наступит. Уточни пока положение второй машины, а я покурю. Попроси их занять позицию в квадрате Чарли-Виски-15. — Динесен протянул ей микрофон и закурил свою любимую «черутту». Метрах в пятидесяти показался Калле с фотоаппаратом. Усевшись на заднем сиденье, он немедленно стал переодеваться: сменил ботинки и верхнюю куртку, а из прически с пробором начал делать хипповатый начес.

— Этого будет мало, — сказала наблюдавшая за ним Кирстен. — Возьми-ка вот это. — Она протянула ему рыжий парик.

Калле беспрекословно натянул парик на голову, потому что знал, что Кирстен никогда не ошибается и обладает колоссальным чутьем на такие вещи.

— Ну как теперь?

— Великолепно. Можно опять отдавать на «съеденье».

— Калле, пока вокруг никого нет, поменяй-ка номера на машине. Чую, скоро придется трогаться. — Динесен протянул ему две таблички со специальными приспособлениями для быстрого и надежного крепления.

Неожиданно в трубке раздалось шипение и послышался взволнованный голос Поульсена:

— Первый, здесь третий! Здесь третий, как слышишь меня? Прием!

— Здесь первый, слышу хорошо. Прием.

— Шнурок завязан, шнурок завязан. Прием.

— Вас понял, третий. Движение десять, движение десять. Прием.

— Вас понял. Конец.

Динесен завел мотор и медленно тронулся к бульвару, успев предупредить вторую машину о том, чтобы она была в полной готовности. Через пять минут они обнаружили Гастролера, удалявшегося размеренным шагом от форта на север.

— Направление Нора, направление Нора, — сориентировал Динесен вторую бригаду, нетерпеливо высматривая запропастившегося где-то Поульсена. Наконец тот появился на пешеходной дорожке, степенно выдерживая темп, так нужный для поддержания здорового духа в его теле. Он поравнялся с «саабом» и сел рядом с Кирстен, с трудом переводя дух.

— Почаще делай пробежки, да не увлекайся «Карлсбергом» — ишь брюхо отрастил, — успел сделать ему замечание Динесен, выруливая на параллельную бульвару улицу. — Кирстен, твоя очередь.

Монсен выскочила из машины и быстрым шагом стала нагонять объект. Пристроившись за ним на расстоянии около пятидесяти метров, она уверенно и независимо двигалась по малолюдной улице, как-то сразу превратившись в необходимую составляющую уличного ландшафта.

— Объект прошел мимо, — доложила вторая бригада.

«Сааб» медленно полз по параллельной улице, стараясь не показываться на глаза объекту и держаться сзади него и рядом со вторым номером — Кирстен. Идущая впереди другая бригада доложила, что на пути объекта находится филиал «Ландсманнсбанкен» — вероятный пункт посещения.

— Не мандражи, я знаю, — ответил ей Динесен, не меняя заданного темпа и порядка.

Через пять минут в эфир вышла Кирстен Монсен и сообщила, что объект направляется к филиалу банка.

— Перекройте Агнетевай к западу от филиала, — скомандовал Динесен и резко нажал на газ. Он быстро догнал Монсен, дав ей указания подтягиваться к банку, и промчался мимо.

— Шеф, он заходит в банк, — сообщил с заднего сиденья Поульсен.

— Вижу, не слепой.

Динесен резко затормозил, въехав на Агнетевай с восточной стороны и остановил оперативную машину за углом соседней с филиалом банка виллы. Больше спрятаться было негде — район был сплошь застроен частными небольшими коттеджами, а филиал банка располагался в таком же одноэтажном строении.

— Калле, ты остаешься за старшего. Я хочу сам посмотреть, что делает объект в банке.

— Стоит ли рисковать, шеф? — возразил спокойно Калле. — Ну ясно, что предстоит какая-нибудь финансовая операция, о ее содержании мы узнаем через пять минут после того, как объект покинет банк.

— Через пять минут банк закрывается на обеденный перерыв, а нам, возможно, раньше понадобится знать, зачем объект выбрал банк на самой окраине города. Все, времени на дискуссию нет. Я пошел.

Динесен хлопнул дверью и решительным шагом направился к банку. По привычке он бросил взгляд на часы: было без восемнадцати два. На ходу он придумал легенду своего визита: надо будет задать вопрос о том, как оформить кредит на строительство летнего домика.

Открыв входную дверь с колокольчиком, он сразу очутился в небольшом холле с зарешеченными окнами на улицу с одной стороны и стойкой с несколькими окошками с противоположной. Работали окна кассира и бухгалтера. В холле, кроме него и Гастролера, никого не было. Канадец, не реагируя на его появление, на английском языке разговаривал с клерком, а тот слушал, любезно улыбался и наклонял при этом свою белобрысую прилизанную голову набок. Кассирша, не молодая уже женщина, с ярко накрашенными губами, скучала в одиночестве. Йенс Динесен с заготовленным вопросом, который, как он теперь осознал, лучше было бы задать бухгалтеру, пошел к накрашенной даме. Ничего, сгодится и этот, новый придумывать было некогда.

Часть одиннадцатая

В заложниках

Фрам был вынужден признать, что Бъёрн Бру как нельзя лучше выбрал место для предстоящей операции: тихий малолюдный район, отсутствие посетителей, любезный клерк, прилагающий все усилия для того, чтобы угодить клиенту. Рекомендация господина Бру является безупречной рекомендацией для «Ландсманнсбанкен». Не угодно ли будет мистеру Брайанту подождать несколько минут, которые необходимы для выполнения некоторых технических деталей?

Мистеру Брайанту, конечно же, было угодно подождать эти несколько минут, хотя он должен был признаться себе, что каждая секунда ожидания по своему разрушительному воздействию на нервные клетки могла вполне сравниться с минутой, а минута — с часом. Улыбающийся клерк ушел, забрав с собой его загранпаспорт, а Фрам остался стоять у окошка, нетерпеливо барабаня пальцами по стойке. Сзади себя он услышал разговор кассирши, терпеливо объясняющей что-то на датском языке господину средних лет. Увлекшись своим делом, он не заметил, как тот очутился в зале.

Наконец улыбающаяся физиономия клерка опять появилась за стеклом. В руках служащий банка торжественно держал долгожданный чек. Он не торопясь сел на стул, достал какой-то гроссбух, набрал комбинацию на компьютере и протянул Фраму чек, вложенный в паспорт:

— Будьте добры, мистер Брайант, распишитесь вот в этой графе и после этого подойдите в кассу — окошко номер один.

— Благодарю вас.

С ликующим сердцем он поставил свою подпись и развернулся, намереваясь последовать любезному совету клерка.

То, что произошло в следующую минуту, смахивало на дурной детектив. Впрочем, по всей видимости, сказывалась нелюбовь Фрамак этому жанру, потому что все было исполнено в лучших традициях кинобоевика: четко, гладко, без всяких шероховатостей, можно сказать, профессионально, — во всяком случае, не хуже, чем в хорошо отрепетированном дубле Голливуда.

Снаружи послышался страшный визг тормозов, и почти одновременно с этим в кассовый зал ворвались двое. Первое, что бросилось в глаза Фраму, это темные средневековые черные маски, натянутые на их головы, и зловещее дуло «Узи», направленное прямо на него.

— Всем оставаться на местах! Руки за голову!

Фрам не заставил себя долго ждать и замер на полпути к кассе с поднятым вверх паспортом и драгоценным чеком стоимостью в десять тысяч долларов. Господин у кассы на секунду было замешкался, но удар пинком ниже спины заставил его сразу принять требуемую позу.

— А вы какого черта? — заорала маска, обращаясь к побледневшей даме с накрашенными губами и все еще улыбающемуся клерку. — Кто еще из сотрудников есть в банке?

— Н…н…ник…кого… — пролепетал клерк.

— Это мы сейчас проверим. Выходите оба сюда, — приказал то ли грабитель, то ли террорист обоим. Когда они вышли из-за стойки в зал и, присоединившись к Фраму и незнакомому господину, создали требуемую мизансцену, последовала команда: «Всем ложиться на пол!» Не снимая пальца со спускового крючка, направив дуло автомата на Фрама, один террорист закрыл входную дверь на засов, в то время как другой прошел в служебные комнаты банка, чтобы проверить наличие других служащих. Скоро он появился и, пошептавшись о чем-то с сообщником — Фрам услышал, обрывки нескольких слов, сказанных на немецком языке, — сделал наконец заявление:

— Господа, вы находитесь в качестве заложников у группы «Красной Армии». Прошу беспрекословно подчиняться нам вплоть до того момента, когда местное правительство выполнит все наши условия, и мы сможем выпустить вас на свободу.

Террорист говорил по-английски с типичным немецким акцентом, но довольно чисто и без ошибок. Даже сквозь черный капрон у него на голове просвечивали белокуро-золотистые волосы. Он был гармонично, почти атлетически сложен, с сильными гибкими ногами альпиниста-скалолаза и хорошо развитыми плечами. Второй был пониже ростом, коренаст и силен и, судя по всему, английским языком вовсе не владел либо владел слабо.

Кассирша при этих словах вскрикнула и потеряла сознание. Незнакомый господин попытался было ей помочь, но опять получил пинок в бок от коренастого, и со стоном повалился на пол.

— Noch eine Ruhrung und ich schiesse![15] — заорал коренастый по-немецки, передернув затвором автомата. Его предупреждение поняли все однозначно — таких типов было много в американских и английских фильмах про последнюю войну.

Белокурый же прошел за стойку банка, нашел там телефонный аппарат, уверенно набрал нужный номер и стал медленно говорить по-английски:

— Говорит представитель фракции «Красной Армии». Мы находимся в банке «Ландсманнсбанкен» на Агнетевай, 26. С нами находятся несколько заложников. Мы предъявляем следующие политические требования к датскому правительству: освобождение наших двух товарищей, находящихся в датской тюрьме, предоставление вертолета и возможности всем беспрепятственно покинуть королевство. На обдумывание ситуации даем шесть часов. В 18.00 мы расстреляем первого заложника, если наши требования будут отвергнуты. Затем заложники будут ликвидироваться по одному каждый час. В том случае, если правительство пойдет навстречу нашим требованиям, то часть заложников будет немедленно выпущена, а остальные освобождены на территории другой страны, после того как мы и наши товарищи будут в безопасности. Все. — Он слово в слово повторил свое заявление и положил трубку.

Вернувшись в зал, белокурый подошел к соседу Фрама, приказал ему встать, потом отвел в сторону и начал обыскивать.

— Вот это да! Вот это сюрприз! — возбужденно сообщил он своему напарнику, помахивая отобранным у господина бумажником — Мы взяли датского «фараона», и не простого, а из контрразведки! Ты что — за нами следил? — обратился он уже по-английски.

— Н…нет, я зашел в банк по личному делу.

— Не надо пудрить мозги! Ты живешь совсем в другом районе. Признайся, подлая полицейская легавая, что ты шел за нами по следу!

— Я уже сказал, что…

— Заткнись, гнида, капиталистический прихвостень! Ложись вон в том углу, мы еще к тебе вернемся.

— А ну-ка ты, — белокурый указал дулом автомата на Фрама, — теперь ты поди сюда. Что это у тебя в руках? Паспорт и чек? Чек ты можешь забрать с собой, вы ведь без денег жить не можете, поганцы, а паспорт… Ну и ну, так ты не местный? Noch eine Uberraschung, Klotz, ein Kanadier ist in unser Netz geraten! Halt einen Augenblick, hat nicht jener Herr dich verfolgt? Komisch, Klotz, nicht wahr? Wir haben den Jager und den Hasen mit einem Schlag gefangen! So was erlebe ich zum ersten Mal![16]

Фрам молчал, прислушиваясь к звукам, доносившимся с улицы. Там творилось что-то невообразимое. Оттуда доносились звуки полицейских сирен, урчание моторов, скрежет тормозов и крики людей — официальные власти на террористическую акцию отреагировали необычно быстро. Террористы вряд ли могли ожидать подобной оперативности, но откуда им было знать, что стоявшим в засаде рядом с банком двум бригадам слежки понадобилось всего одна минута, чтобы оповестить свой Центр о случившемся у них прямо на глазах.

Предотвратить проникновение в банк террористов они никак не могли: ведь те прибыли на автомашине как обычные посетители, и им понадобилось всего несколько секунд для того, чтобы надеть на себя маски и пройти десять метров от машины до двери банка. Пока Калле дрожащим от волнения голосом докладывал в ПЭТ, Поульсен всплескивал от удивления руками, а Монсен выла от злости и бессилия. Агенты наружного наблюдения датской контрразведки выходят на задание, как правило, бей оружия. Если, конечно, их не включают в группу захвата, но это бывает весьма редко и распространяется далеко не на всех сотрудников, а только на самых опытных и самых храбрых.

Местность вокруг банка была оцеплена и блокирована полицией через пятнадцать минут, то есть к моменту закрытия банка на обеденный перерыв. Вокруг оцепления постепенно стали собираться зеваки. Первыми подъехали журналисты газеты «Экстра — бладет», куда террористы обратились со своими требованиями, и сходу приступили к созданию сенсационного репортажа для вечернего номера. Потом прибыли высшие полицейские чины, а к четырем часам явился министр юстиции Дальгорд, которому правительство поручило вступить в переговоры с террористами.

«Красноармейцы», уже заявившие о себе в мире несколькими жестокими и дерзкими акциями, действовали спокойно, точно и расчетливо с присущим им немецким педантизмом. Пока белокурый, осуществлявший, вероятно, руководство акцией, караулил заложников, которые были переведены в одну из задних комнат банка, коренастый Клотц пошел проверять планировку здания, слазил даже на чердак и осмотрел все ходы и выходы. Белокурый сидел на стуле, положив автомат на колени и курил, не спуская глаз с кучки людей, разместившихся напротив него на диване. На всех заложников надели наручники, предусмотрительно припасенные террористами и извлеченные ими из большой спортивной сумки. Дама из кассы постепенно пришла в себя от первого шока и, как кролик, обреченный на ужин удаву, ждала своей участи. Ее коллега, старший клерк банка, с досадой думал о допущенной им час тому назад непростительной оплошности: заведующий филиалом предложил ему съездить в центральное отделение по одному срочному делу, но он попросил время подумать, а потом шеф не стал ждать и уехал в город сам.

Фрам оказался рядом с полицейским и искоса бросал на него изучающий взгляд. Он вполне прилично владел немецким языком и из разговора белокурого с Клотцем понял, почему этот датчанин оказался с ним рядом в банке. Так значит, они его все-таки взяли в серьезную разработку и передали датчанам. Это был еще не провал, не арест, но опасность была совсем рядом. Олицетворенная опасность сидела на диване и тоже мучительно сосредоточенно думала о том, как найти выход из создавшегося положения.

Пришел коренастый и тоже закурил. Оба террориста теперь пускали дым и тихо переговаривались между собой, словно проводили время на очередном дежурстве на каком-нибудь продовольственном складе, который им поручили охранять отцы-командиры от зловредных партизан. «Здорово все-таки у немцев получаются роли охранников, надсмотрщиков и надзирателей», — подумал Фрам.

— Вот так они тридцать пять лет тому назад караулили, наверное, моего отца, попавшего в плен во Франции, — произнес он вслух как бы про себя. У него чуть не вырвалось, что отец был взят в плен в 1941 году у эстонского острова Сааремаа во время перехода Балтийского флота из Таллина в Ленинград и четыре года провел в концентрационном лагере на севере Норвегии.

Датчанин, не поворачивая головы, тоже, как бы размышляя вслух, произнес:

— А мой отец был насильно завербован ими в датский батальон, но по дороге на восточный фронт дезертировал, был пойман и отдан под трибунал.

Наступило тягостное молчание, прерванное резким телефонным звонком. Белокурый подошел к аппарату, взял трубку, внимательно выслушал, что говорили на другом конце провода, и ответил:

— Нет, наше требование остается прежним: освобождение товарищей, вертолет, беспрепятственный вылет из Дании. — Он посмотрел на часы: — До критического часа осталось четыре с половиной часа, — и бросил трубку. — Они предложили нам освободить заложников, обещая взамен выпустить нас из страны, — сообщил он содержание разговора своему напарнику. Тот в ответ только ухмыльнулся.

— Мне нужно в туалет, — произнесла вдруг первое за полтора часа слово кассирша.

— Клотц, проводи ее быстренько и начинай обход. Я тебя сменю через пятнадцать минут.

Коренастый повел даму в туалет; в комнате опять повисла тягостная тишина. Клотц вернулся с дамой обратно, защелкнул на ней наручники и ушел.

— Как же вы так неосмотрительно дали себя заманить в ловушку? — спросил Фрам соседа, не поворачивая головы. — Вы ведь, как я понимаю, профессиональный полицейский.

— Профессиональное, знаете ли, любопытство и подвело меня. — По губам датчанина пробежала усмешка. — Да и вы, сдается мне, не планировали такой поворот событий. Кстати, что вас-то привело в эту тихую заводь? Неужели для уважаемого иностранца не нашлось банка поближе к центру города?

— Давайте знакомиться. Меня зовут Стивен Брайант, канадский бизнесмен.

— Очень приятно, к вашим услугам старший криминаль-ассистент датской полиции Йенс Динесен, — с подчеркнутым сарказмом представился датчанин.

— Что будем-делать?

— В нашем положении остается только ждать, что придумает наше полицейское начальство.

— А оно что-нибудь придумает?

Вместо ответа Динесен пожал презрительно плечами и замолчал.

— А что вам про меня рассказали шведы?

Динесен недоуменно вскинул брови:

— Что вы имеете в виду, мистер Брайант?

— Не притворяйтесь, инспектор Динесен, ведь вы попали в заложники из-за меня. Признайтесь в этом на этом свете, пока не поздно. Ведь на том свете мне все будет безразлично. — Канадец нахально улыбался во все свое лунообразное курносое лицо и ждал ответа.

— А вы случайно не были когда-то проповедником? — ехидно спросил его Динесен.

— Нет, я убежденный атеист.

— Гмм… Ничего я вам не скажу, потому что ничего не знаю.

— Воля ваша, господин инспектор, воля ваша, — как можно более безразличным голосом ответил Фрам.

— Что вы меня все называете инспектором? Я же сказал вам, что я всего-навсего старший криминаль-ассистент, — возмутился датчанин.

— У нас в Канаде это соответствует инспектору, господин Динесен. А потом инспектором вы все равно скоро станете, как только закончится вот все это.

— Надо еще дожить до всего этого, — философски заметил Динесен.

— Это не имеет значения. Инспектора полиции можете получить и посмертно. Надеюсь, уставом полицейской службы Дании этот шанс предусмотрен?

— На кой черт мне этот чин в том мире!

— Вот и я говорю вам, что интересного есть для нас в том мире? Ничего.

Динесен посмотрел на своего собеседника, соображая, говорит тот на полном серьезе или издевается над ним, но потом не выдержал и расхохотался. Белокурый недоуменно посмотрел на полоумного датчанина, но ничего не сказал.

Где-то прямо над головой пролетел вертолет, и в комнату сразу прибежал взбудораженный Клотц. Он стал что-то шепотом объяснять белокурому, тот два раза кивнул головой в знак согласия и уступил ему место охранника, а сам ушел на дежурство.

— Достаточно одного из них отвлечь каким-то образом, например, втянуть в переговоры по телефону, чтобы предпринять попытку штурма через черный ход, — прошептал Динесен Фраму.

— Да, вы правы, количество террористов должно быть известно полиции — ведь, надеюсь, вы не одни оказались около банка, и у ваших коллег, должно быть, хорошее зрение, — согласился с ним Фрам.

Старший криминаль-ассистент сделал вид, что наблюдательность канадца его мало касается. Во всяком случае, он не стал отрицать справедливость высказывания бывшего объекта, который искусно ходил перед ним по острию ножа, пытаясь, вероятно, добыть для себя хоть какую-то оперативно значимую информацию. Но с чисто формальной точки зрения канадец не выходил за рамки благоразумного поведения, присущего всякому интеллигентному и неглупому человеку, и Динесен пока не мог однозначно сказать, что Гастролер как-то разоблачил себя и дал повод принимать его за другого человека, нежели канадского дельца мистера Брайанта. В конце концов, сейчас это не так уж и важно, сейчас надо вместе думать, как выбраться из дерьма, в которое они оба так глупо попали.

— Странно, что я вспомнил про отца в такой момент, — опять вернулся к больному вопросу Фрам.

— Ничего странного, в такие моменты человек всегда возвращается мыслями к близким, и почему-то возникает чувство вины перед ними, — возразил датчанин. — Мне, казалось, и вспоминать-то его не за что. Ведь он бросил нас с матерью, когда я лежал в пеленках. Ушел к другой женщине, и ни разу не вспомнил о нас. А вот во время войны неожиданно проявил себя как порядочный человек. Теперь хожу на его могилу. Чудное животное — человек.

Динесен повернулся к Фраму и увидел, что тот замер и внимательно слушает его. Чего-то канадец так всполошился? Ведь он говорил о самых прозаических вещах. Нервы, вероятно, на пределе. А может, он невольно затронул какую-то тайную созвучную струну в его душе?

— Да, над всеми над нами тяготеет прошлое, — заключил канадец и смолк.

Снаружи раздались слова обращения в рупор. Кто-то, кажется представитель посольства ФРГ, повторял уже известное условие датского правительства, увещевая террористов отпустить заложников взамен на личную свободу.

— Вряд ли эти ребята пойдут на это, — заметил Фрам, показывая большим пальцем на улицу.

— Да, это ничего не даст, надо готовить штурм, — ответил Динесен. — А вы знаете немецкий?

— Немного.

— Не очень-то типично для канадца, как я понимаю.

— Да, так уж получилось. Торговая школа, потом бизнес.

— А семья у вас есть? Дети, жена?

— Нет, не успел обзавестись.

— Успеете, вы еще так молоды, у вас все впереди. А у меня двое сорванцов. Представляю, как жена сейчас с ума сходит.

— Вот они преимущества холостяцкого положения. Обо мне ни у кого не болит голова.

Они замолчали, каждый думая о своем.

— И зачем только я не согласился выполнить поручение шефа! — с надрывом нарушил тишину клерк, пытаясь вызвать к себе сочувствие соседей. — Оттуда, — он указал пальцем на улицу, — намного спокойней можно было бы наблюдать за развитием событий.

— Кто знает, — мрачно усмехнулся Динесен, — может быть, вы уже давно лежали бы под колесами какого-нибудь автомобиля. В городе значительно больше шансов угодить под автомобиль, нежели в банке под пулю террориста.

Над головой опять пролетел вертолет, с улицы послышалось движение транспорта, хлопанье дверьми и топот ног. Вслед за этим в комнату вбежал возбужденный чем-то белокурый террорист и крикнул:

— Клотц, ко мне живо.

Коренастый стремглав сорвался со стула и исчез за дверью. Через минуту в комнату зашел белокурый и объявил:

— Всем оставаться на своих местах! Сидите тихо, пока не понадобитесь.

Он исчез за дверью. Послышалось лязганье ключа в скважине замка и удаляющийся топот двух пар ног по коридору.

— Что-то произошло, раз они вынуждены бросить нас одних, — констатировал Фрам, бросая вопросительный взгляд на Динесена.

— Скорее всего они ждут нападения с улицы и перекрыли возможные места штурма, — ответил датчанин. — Господин бухгалтер, что вы можете сказать о двери с черного хода?

— Обычная металлическая дверь с засовом, подстрахованная металлическими прутьями, — ответил клерк.

— Гмм… такую дверь придется взорвать, прежде чем через нее можно проникнуть внутрь, — предположил Фрам.

— Да уж сделать это будет непросто, — проворчал недовольно старший криминаль-ассистент. — А есть ли люк на чердак?

— Да, конечно.

— Это уже лучше. Вместе с окнами и дверью на улицу двум террористам нужно будет держать под неусыпным контролем еще два возможных пути проникновения внутрь здания. При умелых отвлекающих действиях штурмующих шансов продержаться у «фрицев» практически нет.

В это время раздался первый выстрел. Стреляли из пистолета где-то рядом.

— Это стрелял один из террористов. Вероятно, на место прибыл антитеррористический отряд, который приступил к операции. Сейчас начнется, — предположил сотрудник ПЭТ.

Но снаружи ответных выстрелов они не услышали. В тревожной тишине опять раздался голос из мегафона:

— Члены организации «Красной Армии»! Обращаемся к вам с предложением о том, чтобы мирно разрешить создавшуюся ситуацию. Повторяем: если вы выпустите на улицу заложников, мы гарантируем вам жизнь и свободный выезд из страны. Мы знаем, что вас всего двое и что у вас практически нет шансов, чтобы противостоять штурму здания, который начнется через несколько минут.

В ответ раздалась автоматная очередь. Вероятно, нападающие, пользуясь моментом, стали занимать удобные для штурма исходные позиции. Они по-прежнему не отвечали на огонь террористов.

В этот момент заложники услышали крик белокурого:

— Господа полицейские! Если вы начнете штурм, то мы немедленно расстреляем одного из заложников. Повторяю: как только мы подвергнемся нападению извне, мы приступаем к ликвидации заложников.

В здании и за его пределами наступила тревожная тишина. В этой тишине раздался телефонный звонок. Власти не упускали ни одного шанса для того, чтобы убедить террористов в бесполезности предпринятой ими акции. Во всяком случае, использование телефонного канала могло служить и отвлекающим моментом. Телефон звонил и звонил, а террористы все не брали трубку. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они услышали характерный голос белокурого. Они, правда, не разобрали, о чем шла речь, но по тону разговора поняли, что немцы продолжают настаивать на своих требованиях.

Переговоры прервал сильный взрыв, потрясший все здание банка. Наверное, штурмующим удалось заложить фугас под дверь черного хода. Сразу вслед за взрывом послышались гортанные крики на немецком языке, и отчаянно застрекотали автоматы «красноармейцев». Им отвечали тем же снаружи. Все это продолжалось около двух-трех минут, когда раздался еще один взрыв — теперь откуда-то сверху.

— Это на чердаке, — прошептал клерк.

Заложники тревожно вслушивались в перестрелку, ожидая своей участи. Фрам четко представлял себе, что в этой ситуации в любую минуту может открыться дверь, и Клотц уведет кого-нибудь из них с собой, чтобы продемонстрировать властям серьезность своих намерений.

— Давайте попробуем ошеломить террориста, — прошептал Фрам Динесену. — Когда он начнет открывать дверь, вы станете с одной стороны, я — по другую сторону проема, и как только он покажет свою физиономию, мы бьем его по кумполу и…

— А если он будет не один? И наш удар окажется не… не очень чувствительным? Что мы в наручниках можем противопоставить автомату «Узи»? — засомневался датчанин.

— Наши ноги.

— Чтобы убежать?

— Зачем бежать? Ногами будем драться. И наручниками тоже.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением покачал головой Динесен.

В доме на некоторое время все стихло и затаилось. Снаружи тоже не было слышно признаков какой-либо активности. Заложники недоуменно вслушивались в тишину, пытаясь угадать, что за ней может скрываться.

— Может быть, они все уже убиты? — высказал предположение клерк.

Ему никто не ответил, хотя каждый суеверно подумал именно об этом. Надежда тлеет слабой искоркой глубоко в душе, а если ее выпустить наружу, то она может и не сбыться. В подтверждение этого за дверью раздались тяжелые шаги — так уверенно могли ходить только террористы. Проникшие в дом полицейские при передвижении по дому соблюдали бы известную осторожность.

— Это Клотц, вперед! — прошептал Фрам и стал по левую стороны двери, кивком головы приглашая Динесена занять место напротив. Старший криминаль-ассистент, привыкший подчиняться только своему начальству, беспрекословно выполнил команду, исходившую от иностранца, считавшегося всего несколько часов тому назад объектом слежки его бригады. Мысль об этом аномальном явлении мелькнула у него в голове, но тут же пропала. Он весь напрягся в томительном ожидании, занеся, как и канадец, руки над головой. В его сознании запечатлелось посуровевшее лицо Брайанта и застывшие в испуге бледные маски кассирши и клерка.

Как во сне он услышал лязганье замка и увидел показавшегося в дверном проеме Клотца. Почти одновременно канадец исторг то ли татарский, то ли индейский душераздирающий клич и обрушил на голову террориста удар обеих рук. Раздался слабый характерный хлопок, напоминающий выстрел из детского пистолета, и тело Брайанта стало медленно оседать на пол. Ничего не помня, дрожа всем телом, Динесен навалился на пошатнувшегося от неожиданного нападения террориста и со всей силой нанес ему удар в темя. Немец со стоном рухнул мешком наземь и выронил из рук тяжелый пистолет с глушителем. Динесен, издавая жалобные крики, задыхаясь от охватившей все его существо злости, начал без разбора молотить обмякшее тело ногами, пока не выдохся и не упал рядом с ним на пол, закрыв в изнеможении глаза.

Он слышал, как где-то рядом за стеной возобновилась короткая перестрелка, как в банк ворвались наконец спецназовцы. Потом возникли несколько знакомых лиц в полицейской форме, которые заполнили комнату с заложниками и стали хлопать его по плечу, пытаясь то ли подбодрить, то ли утешить. Какой-то полицейский чин стал деловитым тоном отдавать распоряжения, чтобы вызвать врача. Перед глазами мелькнуло радостное лицо Калле, но Йенс Динесен безучастным, невидящим взором наблюдал за всем происходящим со стула, на который его кто-то посадил. Над распластавшимися на полу телами Брайанта и Клотца склонился врач. Он пощупал пульс у того и другого и что-то сказал полицейскому.

Пришли санитары и унесли на носилках Клотца.

— Это ты так здорово его отделал? — осведомился полицейский чин, показывая пальцем на удалявшихся санитаров. — Йенс, да очнись же ты, наконец! Все хорошо, ты жив, и радуйся, что все для тебя закончилось благополучно, — возмутился полицейский молчанием Динесена.

— Что с ним? — хриплым голосом спросил Динесен, еле заметно кивая в сторону своего недавнего подопечного.

— Ранен в брюшную полость, потерял много крови… — начал было полицейский.

— Так какого же черта вы медлите? — закричал Динесен. — Вы для чего здесь находитесь? Чтобы вытереть нам слезы и сопли?

— Позвольте, господин… господин Динесен, что вы себе позволяете? — фальцетом вскрикнул чин, но старший криминаль-ассистент уже не слушал его. Он подошел к Брайанту, стал на колени и прислонил ухо к сердцу. В этом положении его застали санитары «скорой помощи», которые пришли с носилками, чтобы забрать с собой тяжело раненного.

Динесен позволил им поднять себя с пола и осторожно положить Брайанта на носилки. Но он не поддался ни на какие уговоры, чтобы оставить раненого. Он взял Брайанта за вялую руку и пошел вместе с носилками к выходу. На Агнетевай стояла толпа зевак и журналистов. Многочисленные полицейские вышагивали перед налогоплательщиками с горделиво поднятыми головами и чувством исполненного долга. Кто-то из толпы крикнул: «Молодцы!» Динесен, не выпуская руки канадца из своей, хотел было разразиться в их адрес сердитым замечанием, но потом махнул рукой и сел в машину «скорой помощи».

По дороге в госпиталь Брайант пришел в сознание и, вероятно, захотел что-то сказать, едва шевеля запекшимися, серыми губами. Он узнал Динесена и попытался улыбнуться, но вместо улыбки вышла кривая гримаса.

В госпиталь доехали быстро. Санитары открыли заднюю дверь, чтобы взять носилки с раненым.

— Держись, Брайант, я не дам им тебя укокошить, — кивнул Динесен в сторону притихших санитаров, не осознавая, что впервые в своей оперативной жизни перешел со своим объектом на «ты».

Фрам, бледный, как полотно, в знак согласия закрыл веки, а когда снова открыл их, то увидел, что датчанин плачет.

— Не плачь, инспектор, — еле слышно, одними губами, прошептал Фрам. Криминаль-ассистент низко наклонился к нему, чтобы услышать. Фрам помолчал, а потом, напрягаясь изо всех сил, добавил: — Ты знаешь… я все думаю про наш разговор… там, в банке… Вспомнил одно изречение… Кто-то сказал, что в юности отец казался ему дураком, но когда… когда повзрослел, то обнаружил… что отец… здорово поумнел.

…В госпитале Сундбю Стивена Брайанта сразу направили в операционную, а Динесен остался сидеть в коридоре и ждать. Он на минутку отлучился в холл, чтобы позвонить домой и сообщить, что с ним все в порядке.

— Йенс, ты где? Почему ты не едешь домой? — тревожным голосом допытывалась у него жена.

— Хельга, дорогая, не волнуйся. У меня срочное служебное дело. Обедайте без меня.

Через два часа к нему вышла медсестра и сообщила, что операция продлится еще некоторое время и что ему лучше поехать домой и позвонить им оттуда. Динесен с недоверием посмотрел в ее сторону, но ничего не сказал, развернулся и пошел на выход.

Поздно вечером он узнал, что Брайант скончался на операционном столе, не приходя в сознание. Перед смертью он несколько раз произнес по-английски слово «деньги», чем спровоцировал присутствовавшего на операции анестезиолога Педерсена на едкое замечание:

— Ох уж эти мне североамериканцы! Они и на смертном одре не перестают считать деньги!

…Месяц спустя состоялось заседание окружного суда города Стокгольма, на котором рассматривался вопрос о судьбе капитала, принадлежавшего погибшему в Копенагене канадскому бизнесмену Стивену Брайанту. Переведенные в Копенгаген Бъёрном Бру деньги были возвращены в лоно шведской фирмы. Поскольку у мистера Брайанта ни в Швеции, ни в Канаде никаких наследников не оказалось, то во владение фирмой был введен его компаньон Магнус Линдквист.

Бъёрн Бру был уволен с работы с «волчьим» билетом.

Йенс Динесен получил повышение и теперь в качестве инспектора королевской датской полиции возглавляет всю службу наблюдения в контрразведке. Однажды подчиненные ему доложили, что на кладбище Сундбю Киркегорд на могиле неизвестного канадского гражданина Стивена Брайанта состоялось возложение венков.

Безымянные венки возлагали два сотрудника советского посольства, которые были известны Динесену как установленные разведчики.

Эпизод с возложением венка не имел для них никаких последствий.

Москва — Всеволожск, декабрь 1997 г. — апрель 1998 г.

Примечания

1

В переводе со шведского и норвежского языков «фрам» означает «вперед».

2

В переводе с немецкого означает «штурм и натиск».

3

Персонаж из романа А. Стриндберга «Красная комната».

4

Привет, Юхан! Как дела? (шв.).

5

Спасибо, неплохо. Как у тебя самого?

— Тоже хорошо. Сделай мне, как обычно.

— Будет сделано (шв.).

6

Я вижу, господин тоже предпочитает русскую водку? (шв.).

7

Прошу прощения, я не говорю по-шведски, (англ.)

8

На Трафальгарской площади Лондона установлен памятник адмиралу Нельсону.

9

Имена К. Бэйси и Н. К. Коула в дословном переводе с английского означают «граф» и «король».

10

Музей в Копенгагене.

11

Буквально — Полицейский двор, штаб-квартира полиции Дании.

12

Контрразведывательная служба Дании.

13

Контрразведка Швеции.

14

Аналог российского ГАИ.

15

Еще одно движение — и я стреляю! (нем.).

16

Еще сюрприз, Клотц, в нашу сеть попал канадец! Постой, это не тебя ли преследовал вон тот господин? Одним ударом мы поймали охотника и зайца. Такого со мной еще не было! (нем.).

Content

Б. Григорьев
Шпион смерти

Пролог Чужие в городе

Часть первая Нелегалы

Часть вторая Свой в деревне

Часть третья Центр меняет планы

Часть четвертая Первопрестольная

Часть пятая Тайник

Часть шестая Трава забвения

Часть седьмая Шифры

Часть восьмая Шантаж

Часть девятая Локализация

Часть десятая От СЭПО к ПЭТ

Часть одиннадцатая В заложниках

Примечания