Ксавье Элари

Армия короля Франции

Войны от Людовика до Филиппа Красивого

Введение

В первые дни июля 1304 года, Филипп IV Красивый готовясь вести в поход свою армию посетил аббатство Сен-Дени. Именно там, где было похоронено большинство его предшественников, Филипп поднял Орифламму, древнее знамя, которое, как утверждали монахи, хранилось там со времен Карла Великого. На самом деле эта традиция возникла совсем недавно. Только в начале XII века у Капетингов вошло в привычку предварять свое выступление в поход этой торжественной церемонией. Но со времен Людовика VI все короли приезжали, чтобы поднять Орифламму в Сен-Дени. После этой церемонии через полные дичи леса Нормандии, которые ему особенно нравились, Филипп Красивый добрался до Арраса. С 1297 года этот город стал обычным местом сосредоточения королевской армии, когда она намеревалась выступить в поход против фламандцев. В конце июня 1302 года граф Артуа отправился из Арраса в свой последний поход. Его целью было подавить восстание в Брюгге, которое грозило изгнанием королевских чиновников, управлявших оккупированным графством Фландрия. Но 11 июля под стенами Куртре (Кортрейка) французская армия была рассечена на части и разгромлена фламандцами. Роберт д'Артуа, коннетабль Франции и великие офицеры армии, несколько самых опытных баронов и рыцарей пали вместе с сотнями своих боевых товарищей. В течение двух лет король и его дворяне не могли отомстить за унижение, нанесенное им фламандскими ремесленниками. В сентябре 1302 года и снова летом 1303 года собирались большие армии, но были распущены так ничего и не сделав. Престиж французского рыцарства, авторитет и честь короля были под угрозой. Прибыв в Аррас 22 июля 1304 года, Филипп Красивый знал, что у него нет другого выбора, кроме как сражаться. С мая перед бальи и сенешалями — эквивалентом нынешних префектов — стояла задача мобилизовать вассалов и дворян, а также все контингенты, причитающиеся с городов, епископов и аббатов. Сборщики субсидий на войну были поставлены в известность о необходимости как можно быстрее внести причитающиеся суммы. Тем не менее, для покрытия расходов, связанных с войной, пришлось брать займы. В Аррасе король увидел большую армию. Там находились два его брата, Карл де Валуа и Людовик д'Эврё, как и другие великие феодалы, герцог Бургундии, герцог Бретани и граф Сен-Поль. Несколько баронов с юга пересекли королевство, чтобы присоединиться к королю. Собралась вся аристократия. 29 июля Филипп Красивый во главе армии направился к Турне, осторожно продвигалась вперед в поисках врага. В окружении короля, однако, существовали мнения о бесперспективности продолжения войны, и даже были предприняты попытки вести переговоры. Однако 11 августа фламандский флот в результате морского сражения при Зерикзее потерпел сокрушительное поражение. Это было хорошим предзнаменованием. При Монс-ан-Певель, неделю спустя, 18 августа, после нескольких дней, в течение которых французы и фламандцы осторожничали, они наконец сошлись в полевом сражении. Долгое исход битвы был неопределенным, но в итоге французы все же одержали победу. Катастрофа при Куртре была отомщена, но и королевская армия понесла тяжелые потери. Во время битвы Филипп сам оказался в смертельно опасной ситуации. Знаменосец Орифламмы Ансельм де Шеврёз, был убит, как и многие из тех, кто окружал короля. В результате фламандцы потерпели лишь поражение, но они были далеки от окончательного разгрома. Чтобы показать всем, что он действительно выиграл битву, Филипп Красивый отправился в паломничество к Нотр-Дам-де-Булонь и преподнес статую, изображающую его в доспехах на коне, Нотр-Дам-де-Пари, а другую — Нотр-Дам-де-Шартр. Все королевство должно было знать, что Дева Мария даровала королю победу и защитила его от врагов. В следующем году Филипп поспешил заключить с фламандцами мир, поскольку продолжать войну было слишком рискованно и дорого.

Кампания лета 1304 года — прекрасный пример того, о чем эта книга. Цели, поставленные перед армией, ее формирование и состав, влияние короля на дворянство и Церковь, развитие королевской администрации и налогообложения, характер боевых действий и судьба сражающихся, значение символов и мастерство коммуникации — вот те вопросы, о которых пойдет речь в данном исследовании. Выбранный период охватывает "долгий XIII век", от воцарения Людовика IX Святого в 1226 году до воцарения Филиппа VI Валуа, с особым акцентом на правление Филиппа III (1270–1285) и Филиппа IV Красивого (1285–1314). Во многих отношениях, между великими завоеваниями Филиппа II Августа и началом Столетней войны, этот век стал апогеем династии Капетингов. Нам предстоит понять, какую роль сыграла война в наступлении этого золотого века.

1

Войны королей из династии Капетингов

Вообще говоря, короли из династии Капетингов не были ни великими воинами, ни великими стратегами. Правда, о первом из них, Гуго Капете, мы знаем весьма немного. Второй, Роберт II, своим прозвищем Благочестивый обязан монаху аббатства Флёри, Эльго, который оставил потомкам лишь восхваление добродетелей своего короля. "Что касается остального, то есть его сражений, его побед над врагами, почестей, которые он приобрел благодаря своей храбрости и таланту, мы оставляем это на усмотрение историков. Если они найдут что-то и напишут длинный рассказ о нем, то увидят, что отец и его сыновья отличились в войнах и блистали несомненной славой". Следующего короля, Генриха I, Андре де Флёри назвал Шателеном за его способность захватывать крепости и замки, но его правление (1031–1060) не было отмечено великими завоеваниями. Не имея возможности участвовать в кампании из-за избыточного веса, Филипп I проявил больше умения политического лавирования, чем военного гения. Аббат Сугерий воспевает беспрестанные походы Людовика VI Толстого, но круг интересов его героя не выходил за пределы Иль-де-Франс. Будущий Людовик VII стал наследником трона только после смерти своего старшего брата, а его военные способности, подвергшиеся серьезному испытанию во время Второго крестового похода, похоже, были весьма ограниченными. Филипп II Август был более склонен к войне, но ему пришлось дождаться смерти своего соперника Ричарда I Львиное Сердце, чтобы начать демонтаж комплекса владений, созданного Плантагенетами: Нормандия, Анжу и Мэн, а затем Пуату перешли под королевский контроль. Его триумф в битве при Бувине 27 июля 1214 года произвел сильнейшее впечатление на современников. Но, несомненно, в обществе преобладало чувство облегчения, так как победа была не очень уверенной. Из всех этих первых Капетингов, Людовик VIII был, пожалуй, самым воинственным. В 1214 году под Ла-Рош-о-Муане он обратил в бегство английского короля Иоанна I Безземельного. Помимо Людовика VII и Филиппа II Августа, которые отправились в Святую землю, он был первым Капетингом, который вел войну за пределами королевства, так в 1216–1217 годах он пытался добиться признания себя королем Англии, а в 1215 и 1219 годах предпринял два похода на юг королевства для войны с альбигойцами. Его слишком короткое правление (1223–1226 гг.) закончилось успехом, взятием Авиньона, впрочем достигнутым с большим трудом. Однако возвращаясь домой, на север, он заболел и умер в ноябре 1226 года[1].

Когда историки говорят о росте власти Капетингов, они обычно выделяют три преимущества этой династии: семейную преемственность, в результате которой от Гуго Капета до Филиппа Красивого царствующий король всегда имел наследника мужского пола; компактность небольшого, но относительно богатого королевского домена; и, наконец, престиж коронации, которая неразрывно связывала короля и Церковь, обеспечивая Капетингам поддержку епископов. Ни один историк не станет объяснять успех династии мощью ее армий или военной компетентностью ее королей. Среди них не было "завоевателей", но были скорее ревностные христиане, или те, кого выдавали за таковых. В этом отношении, как и в других, короли XIII века действительно являются их наследниками[2].

От одного крестового похода к другому

С детства Людовик IX был приучен носить оружие[3]. Он стал королем в возрасте двенадцати лет, в 1226 году, и сразу же был посвящен в рыцари и коронован. Сначала ему пришлось добиться признания своей власти великими баронами, которые стремились вернуть себе положение, которое они занимали до правления Филиппа II Августа. Многочисленные, но ограниченные и сумбурные военные операции обернулись к выгоде молодого короля и его матери Бланки Кастильской. Несколько лет спустя, весной 1242 года, английский король Генрих III предпринял попытку отвоевать земли, которых Филипп II Август лишил его отца Иоанна I Безземельного. Однако 21 июля Людовик одержал большую победу при Тальебуре, которая завершила последнюю войну которую он вел на территории своего королевства. Это было также последнее сражение, в котором французский король лично принял участие, вплоть до Монс-ан-Певель, шестьдесят лет спустя.

Для Людовика единственной законной войной теперь был крестовый поход. На короткое время вновь захваченный христианами в 1229 году, Иерусалим снова перешел в руки турок в 1244 году. Вскоре после того, как эта новость дошла до него, будучи тяжело больным, Людовик принял крест. Следующие годы были посвящены подготовке экспедиции. Для этого были мобилизованы обычные доходы королевского домена и налоги, предоставленные королю Папой на доходы Церкви (децимы, дясятина). Необходимо было закупить лошадей и оружие, собрать припасы и доставить все это в порт Эг-Морт, основанный в 1241 году и ставший первым королевским портом на Средиземном море. 25 августа 1248 года флот крестоносцев отправился в плавание. Через несколько недель король был на Кипре. Наступила осень и сезон штормов, поэтому было решено зазимовать на острове. К тому же необходимо было дождаться отставшие отряды. Только в мае 1249 года армия снова отправилась в путь, в направлении Египта, который в то время был главной державой мусульманского мира. 6 июня крестоносцы взяли крепость Дамиетту. За этим многообещающим успехом последовал ряд стратегических ошибок. Будучи плохо осведомленными о климате, топографии и силах противника, король и его бароны двинулись на Каир. При селении Мансура (8 февраля 1250 года) авангард армии крестоносцев, которым командовал один из братьев короля, Роберт д'Артуа, был уничтожен. Отступление, которое приказал начать Людовик, в конце концов превратилось в разгром. 6 апреля у короля не осталось другого выхода, кроме как капитулировать. Большая часть крестоносцев была уничтожена, а король и главные предводители армии попали в плен. Выжившие были освобождены через несколько недель за колоссальный выкуп. Сдача Дамиетты была ценой, которую потребовали за освобождение самого короля. Отплыв из Эг-Морта с 2.800 рыцарями, Людовик имел всего сотню или около того, когда покинул Египет… Несмотря на гибель почти всей своей армии, Людовик отказался возвращаться во Францию и остался на четыре года в Сирии, в том, что осталось от христианских поселений в Святой Земле[4].

Только летом 1254 года Людовик вернулся в свое королевство. В декабре он обнародовал указ о масштабной реформе. Чтобы подготовиться к новой экспедиции, о которой он, несомненно, уже подумывал, Людовик намеревался улучшить управление королевством и в то же время обеспечить мир между христианскими государствами. Парижский договор, заключенный в 1258 году, закрепил отказ короля Генриха III от претензий на утраченное наследие его предков Плантагенетов. В том же году Корбейский договор позволил примириться с Арагонским королевством после напряженности, возникшей в результате захвата Капетингами Юга (Midi) Франции. По просьбе сторон Людовик также вмешивался в ссоры за пределами королевства, например, в конфликт между двумя соперничающими родами Авенов и Дампьеров, которые боролись за графство Фландрия (Пероннский арбитраж, 1256) или между Генрихом III Английским и его мятежными баронами (Амьенская миза, 1264). В 1267 году король Франции почувствовал, что готов снова принять крест. Энтузиазм рыцарства на этот раз был относительным, но Людовик умел убеждать. Когда он снова покинул Эг-Морт в начале июля 1270 года, он возглавлял большую армию, в которую входила элита рыцарства его королевства.

На этот раз флот крестоносцев отправился не в восточное Средиземноморье. По неизвестной причине, Людовик решил высадиться в Тунисе (18 июля). Султан Туниса, который был в хороших отношениях с христианами, был удивлен нападением крестоносцев. После взятия Карфагена (24 июля) военные действия застопорились. Людовик ждал, пока его брат, Карл Анжуйский, ставший королем Сицилии в 1265 году, присоединится к нему. Жара спровоцировала эпидемию, вызвавшую в армии хаос. Папский легат Рауль де Гроспарми, Жан Тристан, один из сыновей короля, а затем и сам король заболели. 25 августа, когда его брат только что испустил дух, Карл Анжуйский, наконец, высадился на берег. Новый король Франции, Филипп III, также был болен и возглавить армию выпало на долю его дяди.

Карл Анжуйский не намеревался затягивать поход. Несколько спонтанных сражений обернулись в пользу крестоносцев. Честь была спасена, пора было уходить. Заключенный осенью договор, в целом благоприятный для крестоносцев, позволил им в середине ноября в полном порядке отправиться на Сицилию, до которой было всего несколько десятков километров. Но в сицилийском порту Трапани шторм уничтожил большую часть флота, нанятого Людовиком за большие деньги. Если они все еще и планировали это сделать, крестоносцы больше не могли отправиться в Святую Землю. Возвращение во Францию было единственным решением. Армия крестоносцев пересекла Сицилию, перебралась через Мессинский пролив и оказалась в Калабрии. Несчастья продолжали преследовать нового короля. Филипп III потерял в Тунисе своего отца и одного из своих братьев, а недалеко от Козенцы его беременная жена упала с лошади и умерла при преждевременных родах 28 января 1271 года. После долгого путешествия по Италии Филипп III пересек Альпы, а затем реку Рона. В мае, после остановки в Лионе, тогда еще городе Империи, он вернулся в свое королевство. 15 августа он был коронован в Реймсе.

Королевская армия против графа Фуа (1272 год)

Через несколько дней Филипп получил известие о смерти своего дяди, Альфонса де Пуатье, 21 августа 1271 года[5]. Оставшись на Сицилии после фиаско Тунисского крестового похода в надежде вернуться в Святую Землю, Альфонс умер не оставив прямых наследников. Его владения были огромны. От своего брата Людовика он получил в апанаж графство Пуатье, в соответствии с распоряжениями, сделанными их отцом Людовиком VIII. Кроме того, брачный союз позволил ему стать преемником своего тестя, графа Тулузы Раймунда VII. Филипп III не собирался упускать такое огромное наследство. В соответствии со средневековой традицией, он сразу же "наложил руки" на владения своего дяди, которыми теперь от его имени должны были управлять королевские офицеры.

Во время длительного объезда, деревня за деревней, представители короля приводили к присяге дворян, церковников и общины графства Тулуза. Но связь с короной все еще была шаткой, почти абстрактной. Вскоре появилась возможность заставить Юг почувствовать всю тяжесть королевской власти. В течение долгого времени Жерар де Казобон, сеньор де Семпи, и Жеро VI, граф Арманьяк, ненавидели друг друга. В конце 1271 или начале 1272 года, в столкновении, был убит брат графа Арманьяка. Граф, жаждущий мести, обратился к своим родственникам и союзникам, среди которых был граф Фуа, Роже-Бернар III. Жерар де Казобон испугался и отдался под защиту короля Франции, заявив, что готов принять приговор, который тот вынесет. Представитель короля в регионе, сенешаль Тулузы, немедленно воспользовался предоставившейся ему возможностью, на практике продемонстрировать силу королевской власти. Он разослал знаки с геральдическими лилиями (флер-де-лис) по замкам и землям Жерара де Казобона. Теоретически, королевская защита была абсолютной гарантией. Нападение на земли, отмеченные флер-де-лис, было нападением на короля. Тем не менее, графы Арманьяк и Фуа без колебаний осадили замок своего противника. При обороне замка погибли люди Жерара де Казобона, но, похоже, что также и слуги короля. Дело приняло очень серьезный оборот: это было преступление — lèse-majesté (оскорбление величества).

Филипп III решил лично наказать возмутителей спокойствия. Не дожидаясь назначенной им даты сбора своих вассалов в Туре, 8 мая 1272 года, он лично отправился на Юг. Король находился в Ла-Рошели, когда граф Арманьяк благоразумно явился туда, чтобы выказать покорность. Позже Парламент приговорит его к крупному штрафу, но граф избежал худшего. Граф Фуа, со своей стороны, не собирался идти на соглашение и даже усугубил свое положение, напав на сенешаля Тулузы, Эсташа де Бомарше. Собравшись в Туре в начале мая, контингенты с севера королевства объединились в Тулузе с контингентами с юга. Граф Фуа призвал на помощь короля Арагона Хайме I Завоевателя. Последнему удалось заключить соглашение с Филиппом III, но Роже-Бернар отказался ратифицировать его (2 июня). На следующий день королевская армия расположилась в Памье, откуда рабочим было поручено проложить хорошую дорогу до Фуа. 5 июня граф решил подчиниться, но король не захотел его слушать и заключил в тюрьму в Каркассоне, а затем в Бокере. До освобождения графа в 1275 году его землями управляли королевские офицеры. Удовлетворенный тем, что продемонстрировал свою силу, Филипп III покинул Памье, но все же предоставив жителям города и региона компенсацию за ущерб, причиненный проходом армии: от его имени аббат Беллеперш раздал более 2.000 турских ливров[6].

Советеррская армия (1276 год)

С военной точки зрения экспедиция была почти ничтожной: осада Фуа едва началась, когда Роже-Бернар поспешил покориться. Тем не менее, Филипп III собрал большую армию, которую он повел на юг своего королевства, на новые территории, присоединенные к его владениям. Созыв вассалов прошел не без трудностей и кампания 1272 года ознаменовала собой осознание королем и его советниками несоответствия феодального ополчения новым задачам государственной политики — наблюдение, повлекшее серьезные последствия.

Четыре года спустя Филипп III снова отправился на Юг. На этот раз целью было не усмирить мятежного барона, а пересечь Пиренеи и восстановить порядок в Наварре, а затем вторгнуться в Кастилию. В 1275 году Филипп III согласился взять на себя управление королевством Наварра. Король Генрих I Толстый Наваррский, умерший в 1274 году, был также, и прежде всего, графом Шампани и Бри. От брака с Бланкой д'Артуа, кузиной Филиппа III, он оставил только одну дочь, Жанну — будущую супругу Филиппа Красивого. Жанна — наследница Наварры и Шампани, в это время была всего лишь ребенком. Ни она, ни ее мать не смогли навязать свою волю наваррцам. У Бланки д'Артуа не было другого выхода, кроме как укрыться у своего кузена, короля Франции, и поручить ему управление Наваррой (май 1275 года). Тогда Филипп III поручил Эсташу де Бомарше, сенешалю Тулузы, представлять его в Памплоне с титулом губернатора Наварры. Прибытие французского офицера обеспокоило две соседние с Наваррой державы, Кастилию и Арагон, которые надеялись получить в свои руки королевство оставшееся без главы. Арагонский король, кроме того, был обеспокоен французскими амбициями, поскольку вся область Юга, которая когда-то была зоной влияния его предков, уже перешла под власть Капетингов.

В первые месяцы 1276 года несколько наваррских баронов и некоторые жители Памплоны восстали против Эсташа де Бомарше. Филипп III был вынужден вмешаться, тем более что ухудшение ситуации в Наварре было не единственной причиной. В соседнем королевстве Кастилия разворачивалась другая драма. Людовик IX выдал одну из своих дочерей, Бланку (ее называли Бланка Французская, чтобы отличить от ее кузины Бланки д'Артуа), замуж за старшего сына короля Кастилии, Фернандо де Ла Серда. В июле 1275 года Фернандо умер. Его отец, король Альфонсо X Кастильский, назначил своего младшего сына Санчо наследником короны в ущерб двум своим внукам, рожденным в браке Фернандо и Бланки Французской. От имени своих племянников Филипп III выразил протест, но безрезультатно. Когда Альфонсо X отказался отпустить принцев вместе с их матерью во Францию, королю Франции не оставалось ничего другого, как готовиться к войне, тем более что король Кастилии в Наварре подстрекал своих сторонников к восстанию против губернатора Филиппа III. В конце весны 1276 года король Франции решил созвать армию. Но время поджимало, и чтобы помочь Эсташу де Бомарше, осажденному в Памплоне, Филипп III послал туда своего кузена Роберта, графа Артуа. Последний поспешно созвал вассалов короля в сенешальствах Юга и во главе этой небольшой армии вскоре разгромил повстанцев. Со своей стороны, король собрал большую армию в течение лета. Экспедиция, плохо подготовленная и начавшаяся только в начале осени, была обречена на провал. В ноябре, не имея припасов, королевская армия была вынуждена повернуть назад, так и не перейдя Пиренеи, и поскольку она остановилась в Советерр-ан-Беарне, эта армия стала известна как "Советеррская армия"[7].

Новый крестовый поход?

В годы, последовавшие за неудачей 1276 года, отношения между дворами Франции и Кастилии оставались очень напряженными. До 1280 года преобладало мнение, что война может возобновиться в любой момент. В этих условиях организация нового крестового похода была невозможна. Филипп III, однако, похоже, имел твердое намерение в него отправиться. Новый Папа Григорий X, избранный в 1271 году, считал, что крестоносцы не свободны от клятвы, данной в ходе Тунисской экспедиции, поскольку она не привела их в Святую Землю. В Карфагене, перед отплытием из Туниса, а затем в Трапани, после уничтожения их флота, лидеры крестоносцев обещали отправиться в поход в июле 1274 года. В последующие годы Папа Григорий X не жалел на это дело своих средств. В начале лета 1274 года, во время проведения Лионского собора, он поздравил Филиппа III с его приготовлениями и даровал ему децим, то есть налог в размере 10 % от церковных доходов его королевства, который должен был взиматься в течение шести лет подряд. 24 июня 1275 года новая королева Франции, Мария Брабантская, была коронована в парижской церкви Сент-Шапель, которую Людовик построил для хранения самой драгоценной реликвии христианства — Тернового венца. Именно в этой торжественной обстановке Филипп III торжественно принял крест. Многие бароны обязались следовать за ним. Брат королевы, Иоганн, герцог Брабантский, герцог Бургундский и граф Фландрский навербовали рыцарей. Начался сбор денег. Филипп III связался со своим дядей, Карлом Анжуйским, королем Сицилии, а также с Магнусом VI, королем Норвегии. Но готовился ли великий европейский крестовый поход, "генеральный переход", по выражению того времени, на самом деле? Есть все основания полагать, что король Франции действительно отправился бы в путь снова, если бы осложнения вокруг Наварры окончательно не помешали ему это сделать. Но Филипп III так и не отправился в Святую Землю как и его преемники. Он лишь продолжил дело своего отца, сохранив французский контингент в Акко (Сен-Жан-д'Акр, Акра), столице того, что осталось от королевства крестоносцев в Святой Земле. Правда, эти несколько десятков рыцарей и оруженосцев, внесли значительный вклад в оборону последних христианских поселений на востоке[8].

Войны за Романию и Сицилию

Долго откладываемое примирение с Кастилией наконец состоялось в 1280 году. Но вскоре перед Филиппом III открылись два новых фронта военных действий, на этот раз в Италии. В 1281 году Симон де Бри, бывший хранитель королевской печати при Людовике IX, а затем почти постоянный папский легат в королевстве Франция, был избран Папой под именем Мартина IV. В конце следующего года он обратился к Филиппу III за помощью в борьбе с беспорядками на северо-востоке Италии в провинции Романья, которая принадлежала Святому Престолу. В 1283 и 1284 годах король Франции отправлял свои воинские контингент в Романью на несколько месяцев, наряду с другими войсками, собранными Папой.

В марте 1282 года произошло восстание на острове Сицилия, ставшее известным как Сицилийская вечерня. В 1265 году Карл Анжуйский, самый младший из братьев Людовика IX, получил корону Сицилии, которой Святой Престол лишил Манфреда, внебрачного сына императора Фридриха II. В то время Сицилийское королевство включало в себя и остров Сицилия, и южную треть итальянского полуострова — то, что позже назовут Королевством Обеих Сицилий. Манфред был убит в феврале 1266 года в ходе битвы при Беневенто, закончившейся триумфальной победой Карла Анжуйского и следовавшего за ним французского рыцарства. Но два года спустя последний из Гогенштауфенов, Конрадин, внук Фридриха II, собрал войска в Германии, пересек Италию и бросил вызов Карлу Анжуйскому. Последние вновь оказались сильнее в битве при Тальякоццо (август 1268 года). Выиграв два сражения в течение двух лет друг с другом, Карл Анжуйский приобрел огромный престиж. Но его амбиции оказались ненасытными. В 1277 году он заполучил титул короля Иерусалима и отправил войска в Акко, которые присоединились к войскам, которые содержал Филипп III. В начале 1282 года Карл готовился к походу на Константинополь, чтобы захватить столицу Восточной (Византийской) империи, когда разразилась Сицилийская вечерня. Сначала в Палермо 30 марта 1282 года, а затем по всему острову Сицилия, французы подверглись резне. Призванный сицилийцами на помощь, Педро III, король Арагона, высадился на острове и провозгласил себя королем Сицилии. Отказавшись от своих планов относительно Константинополя, Карл Анжуйский вынужден был вести войну против своих собственных сицилийских подданных и их союзников, в то время как лояльность остальной части его королевства вызывала сильные сомнения. Карлу ничего не оставалось, как обратиться за помощью к своему племяннику Филиппу III, который мобилизовал для этого французскую аристократию. Под командованием графа Артуа и графа Алансонского, двух других его племянников, к армии Карла Анжуйского присоединилось несколько сотен воинов. Пьер Алансонский скончался от болезни в апреле 1283 года, но Роберт д'Артуа играл основополагающую роль в обороне и управлении Анжуйским королевством вплоть до своего отъезда во Францию в 1291 году[9].

Арагонский крестовый поход (1285 год)

Ни Папа Римский, ни король Франции не могли позволить Педро Арагонскому безнаказанно поддерживать сицилийских повстанцев. Долгое время предпочтение отдавалось дипломатическому пути, в формах, соответствующих той эпохи: так, серьезно стоял вопрос о дуэли на огражденном поле, в Бордо, что позволило бы двум соперникам, Карлу Анжуйскому и Педро Арагонскому, уладить свою ссору под арбитражем короля Англии, как герцога Аквитанского. В последний момент король Арагона предпочел уклониться от решения этого вопроса таким способом. Он не позволил себе так ошибиться, так как король Франции сопровождал своего дядю с настоящей армией, известной в источниках как "Бордоская армия" (июнь 1283 года). Другой решительный союзник Карла Анжуйского, Папа Мартин IV, вскоре объявил о низложении короля Арагона и предложил его корону Карлу, второму по старшинству из сыновей Филиппа III. Главное, конечно, еще предстояло сделать: завоевать земли Арагонской короны, состоящие в основном из бывшего королевства Арагон и графства Барселона, то есть Каталонии. Начавшаяся война, благословленная Папой и финансируемая за счет децима, взимаемого с доходов духовенства, была объявлена крестовым походом. Это был не первый случай, когда принцип крестового похода был использован не по назначению, чтобы служить интересам папства в войне между христианами. Но в целом Папа и король Франции могли с полным основанием считать, что действия Педро Арагонского наносят вред обороне христианских поселений в Святой Земле, опорой которых был Карл Анжуйский, король Иерусалима с 1277 года. Когда остров Сицилия вновь обретет своего законного господина, когда королем Арагона станет принц из династии Капетингов, великий крестовый поход, объединивший бы главные средиземноморские державы, смог бы вновь завоевать Иерусалим. 5 марта 1285 года король Франции поднял Орифламму в Сен-Дени. Монахи также дали ему посох и сумку паломника, так как именно в качестве крестоносца король отправился на юг. 30 апреля королевская армия находилась в Тулузе, где уже были собраны контингенты из южных сенешальств. Затем крестоносцы достигли Нарбона и вошли в графство Руссильон, которое принадлежало королю Майорки Хайме I. Последний был братом Педро Арагонского, но у этих двух королей были очень плохие отношения, и Хайме не собирался препятствовать Филиппу III. Взятие Эльна 25 мая открыло проход через Пиренеи, которые были пересечены в начале июня. Север Каталонии был завоеван за несколько недель. Только перед городом Жирона, в конце июня, армия крестоносцев остановила свое стремительное продвижение. Осада Жироны в разгар лета оказалась столь же катастрофичной, как и осада Туниса пятнадцатью годами ранее. Город мужественно сопротивлялся. В армии вспыхнули болезни. 4 сентября французский флот, снабжавший крестоносцев, был уничтожен каталонским. Теперь, несмотря на капитуляцию Жироны (7 сентября), французам было невозможно удержаться в Каталонии. 12 сентября им пришлось начать отступление на север, которое было очень тяжелым. Жара сменилась дождями. Арагонские и каталонские отряды преследовали французскую армию. Для Филиппа III, который был тяжело болен и не мог ехать верхом, были сделаны носилки. 30 сентября крестоносцы снова пересекли Пиренеи. Король Франции умер в Перпиньяне 5 октября. Как и в 1250, в 1270 году огромные приготовления и хорошее начало кампании закончилось катастрофой[10].

Филипп Красивый: выбор войны[11]

Новый король Франции родился в 1269 году. Хронисты утверждают, что Филипп отличился во время Каталонской кампании, где он оказался в шестнадцать лет во главе отступающей армии. К счастью, Педро Арагонский был ранен или болен, и умер в ноябре. Поэтому на юге королевства не было риска арагонского контрнаступления. Со своей стороны, Филиппа Красивого не интересовала корона Арагона, обещанная его брату. В течение десяти лет хрупкий "вооруженный мир" прерывался отдельными локальными стычками. Но, очевидно, интересы нового короля лежали в другом месте. С первых же лет царствования Филипп Красивый начал проводить политику, которой он будет придерживаться на протяжении всего своего правления, независимо от смены советников: укреплять свою власть во всем королевстве и, исходя из этого, уничтожать те силы, которые могли соперничать с его собственной. В средствах, которые Филипп поставил на службу своим амбициям, произошел полный разрыв с линией, которой следовал его отец. Если уж и проводить сравнение, то скорее с Филиппом Августом, но за столетие обстановка полностью изменилась и капетингская Франция стала главной европейской державой.

Первым противником, с которым решил разобраться Филипп, был король Англии Эдуард I. Вопреки тому, что часто думают некоторые историки, речь шла не о гегемонии в Европе. Филиппа Красивого беспокоил тот факт, что Эдуард владел герцогством Аквитания во Французском королевстве. Юридически, Эдуард был вассалом Филиппа, но вассалом очень могущественным. Парижский договор, заключенный в 1258 году, безусловно, улучшил отношения между Капетингами и Плантагенетами. Но тот факт, что один король был вассалом другого, увековечил сложную ситуацию, которую трудно было примирить с развитием государственности, как во Франции, так и в Англии. В 1293 году произошли столкновения между моряками из Нормандии и Байонны. Все они были подданными короля Франции, но байоннцы в первую очередь зависели от короля Англии, как герцога Аквитании. Вероятно, это был не первый случай, когда возникали подобные проблемы. Но на этот раз за дело взялся Филипп Красивый и вызвал герцога Аквитанского к своему двору. В ходе переговоров Филипп добился от Эдмунда Ланкастера, брата Эдуарда I, временной передачи герцогства под свое прямое управление, до окончательного разрешения оставшихся споров. Коннетабль Франции Рауль де Клермон был назначен представителем короля в Аквитании. Было решено, что он направит одного или двух человек в каждый город герцогства. Но на самом деле, Рауль де Клермон весной 1294 года во главе настоящей армии, Аквитанию оккупировал. 19 мая, в нарушение обязательств, взятых перед Эдмундом Ланкастером, Филипп Красивый объявил о конфискации герцогства. Эдуард I немедленно отказался от оммажа, который он принес Филиппу несколькими годами ранее. Началась война. Вассалы герцога и небольшой английский контингент, высадившийся несколько месяцев спустя, приступили к отвоеванию герцогства, и не без успеха. В начале следующего года Карлу де Валуа пришлось объединить усилия с коннетаблем, чтобы остановить англо-гасконское наступление. В январе 1296 года в Аквитании высадилась вторая английская армия. На этот англичанам противостоял Роберт д'Артуа, которому Филипп Красивый поручил командование (апрель 1296 года). 2 февраля 1297 года англо-гасконская армия была застигнута врасплох и разбита под Бельгард-Сент-Мари. До окончательного заключения мира в мае 1303 года большая часть Аквитании была занята французскими гарнизонами, а англичане удерживали только Байонну, Блай и Бург. Однако ничто не указывает на то, что Филипп Красивый хотел, чтобы герцогство стало частью его домена. Его оккупация, для короля, была лишь временной мерой, проявлением его суверенитета[12].

Оккупация Фландрии (1297–1300 годы)[13]

Филипп Красивый не остановился на достигнутом. Его новым врагом стал Ги де Дампьер, граф Фландрии. Ги был вассалом французского короля: своим титулом он был обязан Людовику IX и всегда был образцовым вассалом. Но сама Фландрия была совсем другим делом Графство было расположено между французским королевством, где находилась большая его часть, и Империей, к востоку от Шельды, таким образом Ги де Дампьер одновременно является вассалом короля Франции, но также и князем (фюрстом, fürst) Империи. Кроме того, Фландрия экономически зависела от Англии, которая поставляла ей шерсть, необходимую ремесленникам для изготовления тканей, которые богатые купцы затем экспортировали по всей Европе. В отличие от остальной части королевства, которая в подавляющем большинстве случаев оставалась сельской, Фландрия была регионом городов. Гент, Брюгге и Лилль насчитывали десятки тысяч жителей. Властные и богатые, города стремились к самоуправлению без вмешательства графа. Однако Ги де Дампьера часто призывали вмешаться в противостояние между городскими патрициями, состоящими из самых старых и глубоко укоренившихся семей, и "простым народом", то есть, прежде всего, массой ремесленников, в соответствии с процедурами, характерными для каждого города. По традиции патриции считали себя единственными, кто имеет право управлять городом, но "простые" не желали платить налоги, размер и использование которых они не контролировали. В зависимости от обстоятельств, граф склоняется то на одну, то на другую сторону. Это была опасная игра, тем более что обе стороны без колебаний прибегали к помощи короля Франции. В отличие от своих предшественников, сохранявших определенный нейтралитет, Филипп Красивый охотно вмешивался в дела графства. Более того, благодаря торговым связям между Фландрией и Англией, Ги де Дампьер был связан с Эдуардом I, чего было достаточно, чтобы Филипп Красивый усомнился в его лояльности или, по крайней мере так он утверждал. После трех лет напряженности, отмеченных несколькими отказами, Ги де Дампьер наконец заключил официальный союз с королем Англии (январь 1297 года). В ответ Филипп Красивый немедленно конфисковал его графство. В июне 1297 года королевская армия вторглась во Фландрию. Фламандцы, 20 августа, были разбиты при Фюрне графом Артуа, который вернулся из Аквитании. Через несколько дней английский король Эдуард I с небольшой армией высадился во Фландрии. Но его вмешательство потерпело полный провал. Перемирие в Виве-Сен-Бавоне, заключенное 9 октября, оставило половину графства Фландрия в руках французского короля.

Но военные действия были лишь приостановлены. В первых числах января 1300 года, по окончании перемирия, длившегося два с половиной года, Карл де Валуа завершил оккупацию Фландрии. В городах и опорных пунктах были размещены небольшие гарнизоны а управление графством от имени короля было поручено губернатору. С 1297 по 1300 год это был Рауль де Клермон, коннетабль Франции, а затем, с 1300 по 1302 год, Жак де Шатийон, дядя королевы Жанны. Поначалу Ги де Дампьер почти не сопротивлялся. Однако с лета 1301 года волнения охватили два главных города графства — Гент и особенно Брюгге. О "национальном" восстании против французской оккупации еще не было и речи. Фландрия всегда была частью королевства, и фламандцы привыкли подавать апелляции на решения графа в Парижский Парламент. И они были не единственными в огромном королевстве Франция, кто не говорил на языке короля. Первые волнения были вызваны в основном налоговыми вопросами, внутренними для городов. Беспорядки вспыхнули в Брюгге, когда встал вопрос о распределении налогов, необходимых для оплаты расходов, связанных с пребыванием там короля, весной 1301 года. Благодаря своей энергичности и харизме простой ткач Питер де Конинк стал лидером движения, которое изначально было враждебно настроено только по отношению к городскому патрициату. Губернатор, Жак де Шатийон, попытался стать посредником между двумя лагерями. В мае 1302 года умиротворение казалось вполне достижимым. Де Конинк был изгнан из Брюгге, а жители Гента также проявили готовность подчиниться. 17 мая Жак де Шатийон вошел в Брюгге. Ситуация казалась ему достаточно спокойной, чтобы разместить несколько сотен своих воинов, сопровождавших его, на ночлег у местных жителей. Оказалось, что это была плохая идея. Разбросанные по всему городу, французы стали легкой добычей, когда рано утром сторонники Питера де Конинка тайно проникли в Брюгге. Десятки французов были убиты во время этой Брюггской заутрени.

Куртре (11 июля 1302 года)

Зимой 1301–1302 годов Жан и Ги де Намюр, два сына Ги де Дампьера, и Вильгельм фон Юлих, один из внуков графа, попытались воспользоваться беспорядками в Брюгге, чтобы ослабить королевскую власть во всей Фландрии. Но, в начале мая, они были вынуждены бежать и вернулись в Брюгге только после Брюггской заутрени. На тот момент восстали только Брюгге и часть голландскоязычной Фландрии. Гент, самый густонаселенный город, восстание не поддержал.

Извещенный о восстании в Брюгге, Филипп Красивый приказал созвать армию. Мобилизация дворянства требовала времени, и начать кампанию можно было не раньше лета. Для решения самых насущных проблем король поручил своему двоюродному брату Роберту, графу Артуа, собрать некоторое количество войск и отправиться во Фландрию. Возможно, считал король, этого авангарда будет достаточно для восстановления порядка.

В течение июня Роберт д'Артуа собирал свою небольшую армию. В самом конце месяца он покинул Аррас и вступил в графство Фландрия. Лилль и франкоязычная часть графства (примерно современный департамент Нор) остались верны королю. Однако в голландскоязычном регионе королевские гарнизоны находились в тяжелом положении. В Куртре (Кортрейке) французам пришлось оставить город и отступить в замок, где они были осаждены фламандским ополчением. Роберт д'Артуа намеревался начать свою кампанию с захвата Куртре. 8 июля армия, которой он командовал, подошла к городу. А утром 11 июля обе армии выстроились в боевой порядок на равнине под стенами Куртре.

Состав двух армий сильно различался. Граф Артуа возглавлял армию, состоящую из хорошо экипированных всадников, рыцарей, оруженосцев и солдат: вероятно, от 2.000 до 3.000 человек. Их сопровождали несколько тысяч пехотинцев (4.000 или 5.000), но в тактической организации королевской армии они играли лишь второстепенную роль. Фламандская армия была совершенно другой. Ги де Намюра и Вильгельма фон Юлиха сопровождали несколько сотен всадников, но все они разошлись, чтобы сразиться в строю ополчения Брюгге. На самом деле именно Брюгге предоставил основную часть войск, возможно, 4.000 хорошо экипированных ремесленников, вооруженных страшными годендагами (goedendag) — дубиной с железным острием на одном конце. Из остальной Фландрии прибыло еще около 4.000 бойцов. В целом, несмотря на различия, обе армии казались равными по численности — около 8.000 человек с каждой стороны. С обеих сторон были опытные бойцы. Профессиональным воинам, рыцарям и оруженосцам графа Артуа, противостояли ремесленники, которые привыкли тренироваться и сражаться вместе в составе городских ополчений. Невозможно было заранее предсказать исход битвы.

Ополчение Брюгге и их союзники выстроились за каналами, пересекавшими эту влажную равнину. Однако французские разведчики признали поле боя пригодным для сражения. В дошедших до нас рассказах граф Артуа приказал своей пехоте первой вступить в бой. Французские пехотинцы-стрелки, добились некоторого преимущества, но именно кавалерия должна решить дело. Пехота отступила и оставила поле боя для рыцарей.

Французские рыцари ринулись в атаку. Их цель была проста. Используя свой темп атаки, они должны были пересечь каналы, чтобы прорвать линию обороны фламандского ополчения. Но французы, вероятно, недооценили стойкость своих противников. Перебравшись через каналы, рыцари не смогли прорваться через фламандские ряды, которые образовали живую стену. В некоторых местах фламандскому резерву пришлось вмешаться, чтобы восстановить линию построения. Однако, как только темп их атаки иссяк, рыцари, имея в тылу каналы, которые они не могли пересечь в обратном направлении, потеряли пространство для маневра. Фламандцы смогли просто оттеснить французов к каналам. Граф Артуа, который оставался в тылу со своей свитой, попытался последним решительным натиском переломить ход битвы. Пересекши каналы в свою очередь, он пробился глубоко в строй фламандцев. Но было уже слишком поздно и потери французов были уже слишком велики. Окруженный со всех сторон, граф Артуа был сброшен с коня и предан смерти. Арьергард французской армии предпочел бежать. С трупов французов фламандцы собрали сотни позолоченных шпор, ношение которых являлось отличительным знаком рыцарства. Шпоры, принесенные в дар главной церкви города, дали название этому дню 11 июля ― Битва золотых шпор.

Исход сражения и судьба французской знати поразили современников, которые иногда преувеличивали диспропорцию между силами двух армий, которая была скорее кажущейся, чем реальной. Согласно хронистам, повествующим о битве, французы были не только конными, но и гораздо многочисленнее фламандцев, а последние были почти безоружны против тяжелой кавалерии графа Артуа. Реальность, как мы видели, была совершенно иной. Но факт остается фактом: фламандские лидеры проявили больше тактического мастерства, чем граф Артуа.

Монс-ан-Певель (18 августа 1304 года)

Победа над французами выкристаллизовала настоящее чувство общности среди фламандцев, особенно в голландскоязычной части графства, до такой степени, что фламандский язык в многочисленных рассказах о битве, которые широко распространялись, стал очень сильным элементом идентификации против французского, языка короля и знати. Со своей стороны, Филипп Красивый был, безусловно, ошеломлен поражением армии графа Артуа. Однако военный потенциал королевства был далек от исчерпания. В сентябре 1302 года король даже смог собрать самую большую армию за все время своего правления. К сожалению, все офицеры короны и некоторые из наиболее опытных бойцов погибли при Куртре. На протяжении всего сентября король колебался, не решаясь начать новую кампанию, а затем сдался. Собранная им большая армия была распущена. Тем не менее, разрозненные военные действия на границах продолжались. Сообщается лишь о нескольких ограниченных столкновениях, которые, очевидно, обернулись в пользу французов: при Касселе в октябре и декабре 1302 года, затем при Арке в апреле 1303 года. Длительное перемирие прервало боевые действия с осени 1303 до лета 1304 года. Сбор новой армии несколько раз откладывался, но в конце концов был назначен на конец июля 1304 года. И снова Филипп Красивый лично возглавил свое рыцарство, которое собралось в большом количестве. 10 и 11 августа французский флот в морском сражении при Зерикзее уничтожил фламандский флот. Это был первый успех. 18 августа 1304 года королевская армия вступила в сражение с фламандцами при Монс-ан-Певель. Битва протекала с переменным успехом. Сам Филипп Красивый оказался в опасной для жизни ситуации, окруженный врагом. Несколько рыцарей, находившиеся рядом с королем, были убиты, прежде чем последовавшая контратака французов переломила ход событий. Но если самый харизматичный лидер фламандцев, Вильгельм фон Юлих, оказался среди погибших, то фламандская армия уничтожена не была и оставалась такой же опасной.

После Монс-ан-Певель Филипп Красивый решил отказаться от войны. Последовательные кампании по оккупации Аквитании, а затем Фландрии истощили королевские финансы. Катастрофа при Куртре и трудная победа при Монс-ан-Певель показали иное лицо войны, чем операции в Аквитании, которые были короткими и не сопровождались большими потерями. Восстановив свой престиж, Филипп Красивый теперь думал только о том, как заключить с фламандцами мир. Это было сделано в результате Атисского договора, заключенного в июне 1305 года. Внешне договор стал триумфом для короля. В действительности условия были настолько суровыми для фламандцев, что могли привести лишь к дальнейшему сопротивлению. Французским королям не удалось покончить с Фландрией. Почти каждый год, с 1312 по 1319 год и снова в 1325 году, Филипп Красивый и его сыновья Людовик X, Филипп V и Карл IV собирали армию против Фландрии. Впрочем, королевская армия не стремилась вступать в полевое сражение. Воспоминания о Куртре оставались слишком яркими. Вступивший, 29 мая 1328 года, на французский трон Филипп VI Валуа, племянник Филиппа Красивого, поставил на кон свою легитимность, сражаясь при Касселе против фламандских крестьян, восставших против своего графа. К счастью, для нового короля, это была сокрушительная победа[14]. В дальнейшем Филипп VI был менее удачлив на поле боя.

Оценка

Это краткое перечисление кампаний, проведенных Капетингами, начиная с Людовика IX и заканчивая сыновьями Филиппа Красивого, приводит к очевидному выводу. Все короли были рыцарями. Все они возглавляли свои армии. Все они сражались лично. Но у каждого из них было свое видение войны, как в ее формах, так и в ее целях.

После того, как улеглись проблемы, связанные с его несовершеннолетием, как только был урегулирован конфликт с Плантагенетами, Людовик IX не переставал бороться за мир в Западной Европе в надежде спокойно возглавить великие усилия по отвоеванию Святой Земли. Две его неудачи, приведшие к большим людским и финансовым потерям, не уменьшили его престижа в сознании современников, которые сразу после его смерти, а возможно, и при жизни, считали его святым.

Без сомнения, искренне желая продолжить навязчивую идею отца, Филипп III долго готовился к крестовому походу. Обстоятельства решили иначе. Сначала ему пришлось позаботиться о поглощение владений своего дяди, Альфонса де Пуатье, включая простую военную демонстрацию в графстве Фуа, в 1272 году. Затем королю пришлось столкнуться с последствиями брачной политики Людовика IX. Предназначенные для установления неразрывных связей между различными правящими семьями Западной Европы, браки, заключенные Людовиком, вместо этого привели к открытой войне (Советерская армия, 1276 год), а затем к годам скрытой конфронтации. Конец царствования был полностью посвящен новой ситуации, созданной восстанием на Сицилии и вмешательством в него Педро Арагонского. Филиппу III не оставалось ничего другого, как поддержать своего дядю Карла Анжуйского, не только отправив войска на помощь, но и организовав завоевание королевства Арагон (Арагонский поход, 1285 год). Как отмечает американский историк Уильям Джордан, Филипп III любил "театр военных действий". Этот рыцарственный государь, любитель турниров, наслаждался военными приготовлениями, атмосферой лагерей, рыцарскими торжествами, так что, можно представить его любителем рыцарских романов[15].

Филипп Красивый полностью порвал с политикой своего отца, не вернувшись и к политике своего деда. Падение Акко в мае 1291 года и конец государства крестоносцев, похоже, почти его не тронули. Его амбиции были совершенно иными. Для него сила имела приоритет над законом, и сила создавала закон. Филипп проводил политику, которая намеренно и безжалостно подавляла противников королевской власти. Эдуард I и Ги де Дампьер имели не больше намерений против Филиппа, чем Бонифаций VIII или рыцари-тамплиеры. Но само их существование беспокоило этого "приверженца королевской религии", по выражению Роберта Фотье. Первоначально победоносные и недорогие, военные операции быстро оказались неоднозначными и дорогостоящими. После Монс-ан-Певель вопрос о том, чтобы Филипп Красивый желал войны, больше не стоял, разве что по принуждению, как во Фландрии, еще раз между 1312 и 1314 годами — но ни в 1313, ни в 1314 годах король не выезжал на место боевых действий лично.

С военной точки зрения, сыновья Филиппа Красивого, Людовик X, Филипп V и Карл IV должны были ограничиться тем, что в течение своих коротких царствований по мере сил справлялись с последствиями предыдущего правления[16]. Людовик X (1314–1316) был поглощен урегулированием восстаний знати, вспыхнувших в различных регионах еще до смерти Филиппа Красивого[17]. В конце лета 1315 года он еще успел возглавить "грязевой поход", увязший во Фландрии. Его брат Филипп V (1316–1322), чья административная деятельность была столь важна, также посвятил большую часть своего правления Фландрии. Единственной экспедицией, которую он возглавил, был поход в конце 1316 года, когда он был еще только регентом королевства, чтобы положить конец восстанию в Артуа против графини Маго, дочери убитого под Куртре Роберта д'Артуа. Правление брата Филиппа V, Карла IV (1322–1328), кроме нового Фландрского похода осенью 1325 года, наиболее примечателен тем, что он повторил конфискацию герцогства Аквитания, как это сделал его отец в 1294 году. Поводом, а возможно даже предлогом, послужил конфликт, возникший из-за желания короля Франции построить бастиду в Сен-Сардо, в Ажене, области, где права короля Франции и герцога-короля Англии были тесно переплетены. По поручению Эдуарда II сенешаль Гиени занял Сен-Сардо и повесил пойманных там королевских офицеров. 1 июля 1324 года Карл IV конфисковал герцогство и отправил туда армию под командованием своего дяди Карла де Валуа — как и тридцатью годами ранее. В течение нескольких недель Аквитания была полностью оккупирована, и только два главных города, Бордо и Байонна, избежали этой участи. Герцогство было восстановлено в следующем году (1325) и вновь захвачено в 1326 году. Сразу же после свержения Эдуарда II его сын, Эдуард III, оказавшийся в сложной политической ситуации, все же себе герцогство, но лишился провинции Ажене[18]. Но впоследствии он проявил себя во всей красе.

Людовик IX попал в плен к мамлюкам, Филипп III умер на самодельных носилках, Филипп Красивый был окружен фламандцами при Монс-ан-Певель, и если посмотреть на столетие с 1223 по 1328 год, нельзя не прийти к выводу, что Капетинги были явно неудачливыми военачальниками. Череда неудач, даже катастроф, перемежающаяся несколькими успехами, которых было так трудно достичь, что они казались почти чудесными: так выглядит военная история "долгого XIII века". И все же! Несмотря на неудачи, королевская власть в государстве не переставала усиливаться. Одним словом, зачастую неудачный или неопределенный исход великих крестовых походов, кампаний в Аквитании или Фландрии был менее важен, чем постоянно повышающаяся эффективность их подготовки и успех мобилизации рыцарства. Хотя Капетинги одерживали мало военных побед, их власть над королевством продолжала расти.

2

Воины

Рыцари и оруженосцы

Армии Капетингов состояли в основном из людей, сражавшихся верхом на лошадях. Из них, по нашим источникам, только рыцари подвергались учету. В своем рассказе о сражениях Египетского крестового похода Жуанвиль, за редким исключением, упоминает по именам только рыцарей. В счетах и других документах, как правило, наблюдается такая же картина. Правило заключается в том, что перед именем рыцаря ставится квалификатор dominus (господин), который во французских текстах переводится как monseigneur (монсеньёр).

В XII веке благородство и рыцарство были синонимами[19]. Каждый молодой дворянин, каждый сын рыцаря, должен был стать рыцарем по достижении совершеннолетия, в возрасте восемнадцати или двадцати лет. В течение XIII века ситуация существенно изменилась. Во многих семьях низшего дворянства мужчины получали рыцарское звание все позже и позже, в возрасте тридцати-сорока лет. Некоторые даже отказывались от него. Причины такого отношения к рыцарству понять непросто. Традиционно в этом винят обеднение низших слоев дворянства, вызванное разделом наследства с каждым поколением, а также увеличение стоимости рыцарского снаряжения и лошадей: при вызове сюзерена рыцарь должен был явиться с полным набором оружия, несколькими лошадьми и несколькими людьми в свите. Но рыцарство также было закрытой корпорацией. Существовал страх перед самозванством, и за происхождением кандидатов в рыцари следили все более пристально. Споры по этим вопросам рассматривались в королевском суде. В конце правления Людовика IX мог ли некий Пьер, известный как aux Massues, законно называть себя рыцарем? Некоторые в этом сомневались. Но ему удалось доказать в Парламенте, что его дед был рыцарем и магистры приняли решение в его пользу. В 1285 году, когда королевская армия, собранная для вторжения в Арагон, заканчивала свое сосредоточение в Тулузе, ничто не казалось более неуместным, чем начать расследование, чтобы определить, действительно ли Жиль де Компьень, как он утверждал, является дворянином. Почему возник вопрос о человеке, который, будучи прево Парижа, безусловно, был хорошо известен королю? Какие аргументы были выдвинуты, чтобы поставить под сомнение статус, который Жиль так высоко оценивал? Мы не знаем. Свидетельства, которые он представил, в любом случае спасли его от бесчестья: несколько кузенов, рыцарей или сыновей рыцарей, подтвердили, что он действительно происходит от брака дамы и рыцаря[20].

В конце XIII века во Франции никто не мог стать дворянином, не будучи рыцарем: единственные "облагораживания", дарованные королем, были фактически разрешениями на посвящение в рыцари. Поэтому отношения между дворянством и рыцарством по-прежнему были очень тесные. Однако среди всех взрослых мужчин, чья принадлежность к дворянству была давней и неоспоримой, многие уже не были посвящены в рыцари. На самом деле, это уже было не ново. В XII веке в хрониках часто упоминаются "конные сержанты", некоторые из которых явно были дворянами, не получившими рыцарского звания[21]. В Нормандии с конца XII века выделялось несколько категорий феодалов: владельцы фьефов (feodum lorice) были обязаны служить своему сюзерену полностью вооруженными; ниже их по рангу стояли мелкие вассалы, известные как вальвассоры (vavasseurs): они тоже служили лично, но с менее дорогим вооружением, чем у рыцарей, и поэтому уступающим им по качеству — в зависимости от дохода, хауберк (petit haubert или haubergeon), копье и меч, или даже просто стеганый гамбезон (gamboison), шлем, копье и меч. Эволюция должна была проходить одинаково во всех регионах. Во второй половине XIII века это явление приобрело такое значение, что для их обозначения появился специальный термин: оруженосцы, по-латыни armigeri или scutiferi, которых также называли, в зависимости от региона, валетами (valleti, в Пикардии) или дамуазо (domicelli, к югу от Луары). Но в 1274 году, в ордонансе, которым Филипп III установил штраф, причитающийся с его вассалов, которые не явились в армию для похода в Фуа двумя годами ранее, упоминается, что должны различные категории: бароны, баннереты, простые рыцари; последнюю категорию составляли сержанты или оруженосцы (servientes seu armigeri), что означает, что в то время, эти два термина все еще являлись синонимами[22]. В 1290 году в решении Парламента, касающемся жалования дворян Оверни, наиболее хорошо вооруженный кавалерист, стоящий сразу за рыцарем, называется: сержант на коне при оружии (serviens cum equo in armis)[23].

Но, так ли существенна была разница между рыцарем и оруженосцем, на поле боя? Теоретически, конечно, рыцарь должен был быть лучше экипирован, лучше вооружен и иметь лучшего коня. Но в начале кампании или в утро битвы мы видим, как оруженосцев массово посвящают в рыцари: становятся ли они лучшими воинами, потому что в один момент стали рыцарями? В 1269 году некий Перро де Вайли, оруженосец, обязался служить в контингенте, который граф Артуа собрал для подготовки к крестовому походу в Тунис. В соглашении, регулирующем их взаимные обязательства, граф обещает дать Перро свое благословение перед первым столкновением с врагом[24]. В этом случае членство в рыцарстве кажется не столько следствием определенного уровня состояния, сколько признанием добродетелей, традиционно связанных с этим состоянием: храбрости и защиты христианской веры. Для этого Перро де Вайли, как и для всех тех, кто посвящался в рыцари рукой короля или командующего армии, обстоятельства, при которых они получали рыцарское звание, и качества рыцаря имели немаловажное значение. В конце концов, разве Перро не мог поставить свои обязательства перед графом Артуа в зависимость от того, будет ли он посвящен в рыцари еще до начала крестового похода? Другие примеры указывают в том же направлении. В списках армии для похода в Фуа, в 1272 году, имена нескольких вассалов, откликнувшихся на призыв короля, сопровождаются словами: "erit miles in Tholosa, si regi placuerit", "он станет рыцарем в Тулузе [место сосредоточения армии], если это будет угодно королю" (что является важной деталью)[25]. В конце 1299 года, когда истекал срок перемирия, заключенного в 1297 году, армия под командованием графа Карла де Валуа собиралась завершить оккупацию графства Фландрия. На обратной стороне пергаментного свитка, содержащего список войск, находится список новых рыцарей, которые были посвящены в рыцари в начале кампании. Некоторые из них были молодыми людьми из высшего дворянства: Жан, граф Жуаньи, Гишар де Боже, Беро де Меркер. Другие, менее знатного происхождения, были рекомендованы знатными людьми: двое королевой Англии Маргаритой (сестрой Филиппа Красивого) и двое "королевой Марией", то есть Марией Брабантской, вдовой Филиппа III. Коннетабль, Рауль де Клермон, дядя королевы Жанны Наваррской, Жак де Шатийон, и Ансо Ле Бутейлер — каждый из них ходатайствовал о посвящении какого-либо кандидата в рыцари. Последние десять посвященных представлены как "люди короля", которых можно рассматривать как достойных молодых вассалов из королевского домена. В этот день, несомненно, сам Филипп Красивый посвятил их в рыцари. Их посвящение в рыцари рукой короля, по рекомендации знатного лица и накануне отъезда в поход, несомненно, поднимало боевой дух этих молодых людей[26]. Нельзя исключать и определенную мистику рыцарства в самом широком смысле этого слова. В их социальной и семейной среде, в их вере, в их системе мышления, возможно, также благодаря чтению литературы, рыцарство не было пустым словом[27].

В самом конце XIII века угасание стремления к рыцарству стало настолько тревожным, что Филипп Красивый счел необходимым принять принудительные меры, направленные против тех, кто не хотел или медлил принять "рыцарское звание", даже если у них было на это право и достаточный доход. В мае 1293 года король приказал бальи Кана заставить всех благородных оруженосцев (обратите внимание на точность), в возрасте от двадцати четырех лет и старше, обладающих определенным доходом, принять рыцарское звание до следующих Рождественских праздников, а если они не подчинятся, все, чем они владели сверх установленного уровня дохода, будет конфисковано. Важно отметить, что имущество, которое считалось необходимым для содержания рыцаря, определялось в соответствии с двумя взаимодополняющими критериями: во-первых, требовалось иметь земли приносящие доход в 200 ливров в год, во-вторых ⅘ этих владений (то есть доход в 160 ливров) должны были быть получены из семейного наследства[28]. Первое условие, несомненно, преследовало цель исключить из претендентов в рыцари слишком бедных оруженосцев, но также, и привлечь, тех, кто разбогател. Наследственное же владение землей гарантировало благородное происхождение рыцаря.

Угрозам конфискации, которые король приложил к своим приказам, не суждено было остаться мертвой буквой. Менее чем через год после этого первого приказа, 22 марта 1294 года, бальи Ко было приказано конфисковать земли дворян, не получивших рыцарского звания в предыдущее Рождество, в соответствии с приказом предыдущего года. Эта мера касалась не только Нормандии. 25 июля 1294 года, на другом конце королевства, сенешалю Бокера было приказано вернуть дамуазо Гийому де Пуатье, его земли, которые были переданы в руки короля, поскольку он не получил рыцарского звания вовремя и король дал ему на это год[29]. Тому же сенешалю Бокера было поручено проверить серьезность болезни ног, которую некий дамуазо Остор де Пейре, выдвинул в качестве причины отказа от рыцарского звания (подробности этого дела отсутствуют)[30]. Если препятствием для рыцарства была бедность, король мог назначить кандидату пенсию. 4 октября 1294 года сенешаля Бокера попросили выплатить виконту Юзесу два суммы ежегодной пенсии в размере 250 турских ливров, назначенной ему королем, "чтобы он мог принять рыцарство"[31]. Если в рыцари посвящал король или принц, то, по-видимому, часто, а возможно, и обычно, новый рыцарь получал вознаграждение, чтобы покрыть все или часть расходов на снаряжение. Так, 3 июня 1297 года Филипп Красивый приказал бальи Руана как можно скорее выплатить рыцарю Роберту де Жиронкуру, 100 парижских ливров, которые были назначены ему из королевской казны за его великолепного коня и жалование за прием в рыцари[32]. Незадолго до битвы при Куртре Роберт д'Артуа подарил Эсташу де Берль, "за его новое рыцарское звание", "большую гнедую лошадь"[33].

Более обширная, чем за ранний период, документация за 1290-е годы показывает, с какой тщательностью Филипп Красивый заботился о том, чтобы у него было достаточно большое рыцарство, особенно около 1293–1294 годов, когда было принято решение о войне с Англией. В это же время и Эдуард I принял аналогичные меры. Но в обоих случаях озабоченность этим вопросом имела давние традиции, так в еще 1181 году Генрих II Плантагенет установил уровень дохода, при превышении которого дворянин обязан был получить рыцарское звание. По словам одного из хронистов, его примеру последовали Филипп II Август и граф Фландрии Филипп Эльзасский[34]. Во Франции документальные подтверждения по этой теме отсутствуют, но в Англии точно известно, что Плантагенеты на протяжении всего XIII века продолжали периодически принуждать молодых дворян к получению рыцарского звания[35].

"Люди при оружии" и "латники"

По оценкам Филиппа Контамина, около 1300 года королевство Франция, в границах того времени, насчитывало от 5.000 до 10.000 рыцарей. Однако, меры, направленные на то, чтобы сделать рыцарство обязательным, не смогли остановить рост доли оруженосцев среди военнообязанного дворянства в ущерб рыцарям. Конечно, трудно оперировать статистикой, поскольку источники не дают такой возможности. Однако состав некоторых армий, собранных Филиппом III и Филиппом Красивым, известен довольно подробно. Среди кавалеристов на каждые пять "людей при оружии" (armati или homines armorum) в среднем приходился один рыцарь. Некоторые из категории "людей при оружии", должно быть, были благородными оруженосцами и в этом качестве они были призваны на службу королю. Но, в пропорции, которую невозможно определить, были также воины, чей статус, несомненно, очень разнообразный, в значительной степени нам не ясен. В Нормандии, в частности, существовали сержантские фьефы или сержантерии и эти сержанты, включенные в феодальную иерархию, были обязаны служить своему сюзерену, как любой другой вассал а их статус соответствовал в некотором смысле самому низшему дворянству. В городах буржуа, то есть члены семей, имевших право занимать муниципальные должности, в некоторых случаях вели жизнь, близкую к дворянской, особенно если их богатство позволяло им покупать оружие и лошадей, и похоже их тоже могли причисляли к "людям при оружии". Наконец, другие, наиболее трудно идентифицируемые, но, вероятно, наиболее многочисленные, изначально были простыми воинами, которых предположительно набирали из простого народа за их силу, мужество и боевые навыки, но, к сожалению, подробностями мы не располагаем. В очень многих имеющихся расписках за сентябрь 1302 года приводится ряд имен. 11 сентября в Аррасе Жан де Креки, сеньор де Конте, рыцарь бальяжа Артуа, дал расписку на 75 турских ливров, которые он получил для себя и восьми своих солдат (soudoyers), Гийо де Конгри, Жака де Конгри, Жана Бролина, Жана Тезарта, Жана Куалетта, Адама Куалетта, Адама де Краменнила и Бодона д'Одакра. Поскольку частица де ни в коем случае не является признаком знатности, а категория солдаты не обязательно исключает оруженосцев, можем ли мы отнести их к представителям дворянства?[36]

Как показывают этот пример, выбранный из многих других, эти оруженосцы, сержанты и солдаты, как дворяне, так и не дворяне, были во всех армиях того времени. В сентябре 1269 года Карл Анжуйский поручил Жану де Клари, своему советнику и другу, набрать во Франции 1.000 рыцарей и солдат. Были ли эти люди только дворянами? Маловероятно. В своем отчете о Тунисском крестовом походе хронист Примат, монах из Сен-Дени, приводит имена трех "конных сержантов", погибших в бою (Пьер д'Отей, Жан де Суассон, Мартин де Трапп) — редкий случай, но его можно объяснить, если допустить, что эти три человека были дворянами. Для Арагонского крестового похода (1285 год) сохранился краткий отчет о понесенных расходах, в котором "пешие и конные солдаты", явно отличающиеся от рыцарей, прибывших из различных регионов, обошлись казне в 243.000 турских ливров, что составляло ⅕ от общей суммы расходов. Эти конные солдаты (stipendiarii equites), вероятно, не были дворянами. В некоторых источниках также упоминаются недворянские солдаты (stipendiarii ignobiles), что, вероятно, указывает на то, что в других контекстах солдат вполне мог принадлежать к дворянству[37].

Важно не смешивать благородных оруженосцев и других "людей при оружии" в одну категорию. Оруженосцы естественным образом включались в свиту или баталию своего сеньора. Некоторые конные солдаты, не дворяне, объединялись в десятки (dizaines), возглавляемые дизеньером (dizenier). Сохранилось несколько квитанций, выданных дизеньерами[38].

Все эти люди служили верхом на лошадях. Размер компенсации, выплачиваемой им в случае необходимости, отражал стоимость их лошадей, которые были разного качества, но иногда эквивалентны рыцарским. В целом, их снаряжение уступало рыцарскому, но конный солдат, нанятый королем или знатным аристократом, не обязательно был хуже экипирован, чем бедный оруженосец из далекой провинции. В целом, преобладало разнообразие, но к 1300 году все сражающиеся верхом — рыцари, оруженосцы и "люди при оружии" — стали называться общим термином, латники[39]. Внутри армии термин латник использовался для обозначения всех людей, сражающихся верхом, но, различия между этими категориями подпадавшими под этот термин, безусловно, были фундаментальными. В этом отношении показателен размер жалования, выплачиваемого королем. Рыцарю всегда платили в два раза больше, чем оруженосцу. С другой стороны, простому оруженосцу платили столько же, сколько и солдату. И здесь знатность происхождения была менее важна, чем качество бойца, которое предполагалось равным в обоих случаях. Когда размер жалования варьировался, это зависело не от качества воина (оруженосец или солдат), а от характера его снаряжения. В одном случае "оруженосцам с покрытыми лошадьми" (armigeri cum equis coopertis) платили 7 су 6 денье, "оруженосцам с непокрытыми лошадьми" (armigeri cum equis non coopertis) — 5 турских су[40]. В данном случае речь идет только об оруженосцах, но солдаты должны были быть в такой же ситуации. Можно предположить, что во время смотра воинов, когда каждому из них назначалось жалование, оценивалось снаряжение, имеющееся у всадников, благородных и неблагородных, чтобы отнести их к той или иной категории. Эта процедура, не очень хорошо задокументирована для этого периода, но хорошо засвидетельствована для Столетней войны. Кроме того, наряду с латниками должна была существовать легкая кавалерия, которая не отражена в источниках 1300-х годов, но которая несколько десятилетий спустя, в начале Столетней войны, приведет к явному различию между "людьми при оружии" (gens d'armes) и более легковооруженными "конными людьми" (gens de cheval)[41]. Так, что воины из знати были не единственными, кого можно найти в источниках.

Знали ли представители дворянства о возможном понижении статуса тех, кто оставался среди них оруженосцами? Это возможно. В договоре, подписанном в 1297 году рыцарем Коларом д'Эвери с графом Фландрии Ги де Дампьером, первый обязывался служить с "десятью вооруженными людьми, рыцарями и оруженосцами, сыновьями рыцарей"[42]. Здесь "оруженосцы, сыновья рыцарей" хоть и неявно считаются более ценными, вероятно, потому что они, в свой черед станут рыцарями. Следует признать, что это единственное сохранившееся свидетельство на эту тему (оно касается графа Фландрии, в то время врага Филиппа Красивого), в то время как документы, в которых различные категории кавалерии названы одним термином латники, изобилуют. Следует признать, что в зависимости от обстоятельств армия собиралась в соответствии с более или менее элитарными критериями. Так армия, завершившая оккупацию Фландрии в 1300 году под командованием Карла де Валуа, похоже, объединила высшее дворянство и лучшее рыцарство. Армии действовавшие в Аквитании, похоже, состояли из менее благородных людей, как и гарнизоны, размещенные на захваченных территориях.

Но когда наступал мир, разница между категориями латников могла быть решающей. Рыцарь и оруженосец возвращались в свой замок, вернее, для большинства из них — в свой укреплённый дом (maison forte). А как же множество рядовых воинов, солдат, которые, как следует из их названия, жили на свое жалование? Некоторые, несомненно, возвращались к той деятельности, которую оставили, чтобы вступить в формирующуюся армию, расформирование которой возвращало их к гражданской жизни. Другие следовали за принцем или сеньором, который обычно их нанимал. Можно представить, как такие люди от одной войны к другой искали очередную возможность заработать. Многие "люди при оружии" объединялись в ассоциации или компании (societates), в которые также входили оруженосцы и, в небольшом количестве, рыцари. В этом случае можно говорить почти о профессиональных солдатах, и почти о наемниках. Такие компании, особенно, были характерны для Юга Франции. Считается, что дворянство там было более многочисленным и более плодовитым: в некотором роде "кадеты Гаскони"[43]. Более того, война особенно сильно ударила по этим регионам. Не учитывая Альбигойские крестовые походы, мы должны вспомнить армию для Фуа (1272) и Советеррскую армию (1276), Арагонский крестовый поход (1285) и Аквитанские войны (с 1294 по 1297). Возможно, даже более важным, чем эти последовательные кампании, была скрытая вражда с королевствами Кастилии и Арагона. Во время правления Филиппа III почти каждый год королевские вассалы созывались сенешалями для коротких вылазок или для более длительных экспедиций на недружественную территорию. Даже когда военные действия были приостановлены, в королевских крепостях приходилось держать солидные гарнизоны, возможно, более крупные, чем при Людовике IX. Длительная оккупация Наварры, начиная с 1275 года, и, прежде всего, герцогства Аквитанского, в период с 1294 по 1303 год, в конечном итоге потребовала содержания достаточно большого количества войск — пусть даже всего в несколько сотен или несколько тысяч человек. Поэтому состояние войны продолжавшееся долгое время на большей части юго-запада королевства, позволяло решительным людям долго не бездействовать, будь то рыцарь, оруженосец или простой человек умеющий обращаться с оружием. Это тем более верно, что в регион часто наезжали люди королей или принцев в поисках людей для армий. Так во время Фландрских войн, особенно после Куртре, Филипп Красивый заставил контингенты с юга страны проехать через все королевство. Но были и другие примеры. В 1264 году, когда он готовился отправиться в Италию, чтобы завоевать Сицилийское королевство, Карл Анжуйский набирал солдат в Лимузене. В 1292 году часть армии, которую Карл де Валуа повел на Сен-Кантен, была набрана из сенешальств Юга. Прежде чем двинуться в Италию в 1301 году, он же, воспользовавшись субсидиями, предоставленными ему Папой, нанимал бойцов в Тулузе и Каркассоне[44]. Фактически, именно в последней трети XIII века французские солдаты начали массово появляться в Италии, служа амбициозной политике Анжуйского дома или папства. Среди них было очень мало рыцарей, а в основном простые оруженосцы, которые, в общем-то, были опытными бойцами[45].

Королевские сержанты-оруженосцы

Следует упомянуть последнюю, совершенно особую категорию — "королевские сержанты-оруженосцы". Часто набираемые из числа служащих королевского Двора, они составляли отряд, насчитывавший около тридцати человек. К ним могли быть прикреплены два или три придворных стражника. Знаком отличия каждого из королевских сержантов был жезл с навершием в виде геральдической лилии. Эти люди были зародышем королевской гвардии, а некоторые из них начали свою карьеру в качестве королевских арбалетчиков. Охрана покоев короля, вероятно, была возложена именно на них. Некоторые из них отличились в войнах Филиппа Красивого, например, Анри де Бофор или Анри де Бурж, которые были очень активны в Аквитании[46]. Но они также были ревностными слугами, которым король мог поручать самые разнообразные задания: командование крепостью, определение границ земельных владений, защиту прав короля на лес, покровительство колонии прокаженных, урегулирование частных войн, обнародование запрета на рыцарские турниры[47]. Одной из их постоянных задач была охрана знатных узников: в 1298 году Джон Сент-Джон, английский сенешаль Аквитании, захваченный в плен в предыдущем году в битве при Бельгард-Сент-Мари, содержался в парижском Шатле под надзором одного из них, Жана Бастеля, который в 1300 году стал стражем нескольких фламандских рыцарей, а затем, в 1305 году, самого Ги де Дампьера, который был помещен под домашний арест в бальяже Санлиса[48]. Кроме того, один из сержантов, Жан де Жанвиль, участвовал в конфискации имущества у евреев[49]. Необычным является случай Жана Беренжера, сенешаля Лиможа в 1309 году, которому в следующем году поручили деликатную миссию по конфискации имущества архиепископа Лиона, которого король считал непокорным своей власти[50]. Важность и разнообразие выполняемых ими миссий объясняют возвышение некоторых из них, таких как Пьер Батест, который сначала был королевским арбалетчиком, затем стал королевским сержантом, и, наконец, "королевским рыцарем". Очевидно, что, несмотря на свою малочисленность, королевские сержанты были важным органом в функционировании капетингской монархии[51].

Элитные рыцари: баннереты

Несмотря на неизбежные различия в происхождении, снаряжении и оплате, королевская армия состояла из людей, сражающихся верхом на лошадях. Элитой были баннереты, дворяне, достаточно могущественные, чтобы получить право "распускать знамя", то есть формировать вместе со своими вассалами тактическое подразделение под своим командованием. Великие бароны, такие как граф Валуа или граф Форез, были, с этой точки зрения, только баннеретами. Знамя являлось знаком командира, большим, чем вымпел простых рыцарей, и обозначало группу рыцарей, оруженосцев и солдат, собравшихся вокруг баннерета. Каждое из этих подразделений состояло из разного числа воинов. Если объявлялся феодальный призыв, баннереты обязаны были явиться с определенным количеством воинов. С другой стороны, если они заключали договор с главнокомандующим армии, то одним из условий соглашения являлся размер их свиты. Иногда, ближе к концу правления Филиппа Красивого, фигурируют "двузнаменные рыцари" (chevalier double banneret), как, например, Жан де Хейли, который служил во Фландрском армии 1314 года с тремя рыцарями и семнадцатью оруженосцами[52]. Поскольку контингент, который он возглавлял, был не больше, чем у простых баннеретов, можно предположить, что для него это было своего рода отличием, не только почетным, но прежде всего финансовым, поскольку его жалование было удвоено. В редких случаях встречались и баннереты-оруженосцы, но, скорее всего, это была лишь временная мера, поскольку баннерет, естественно, должен был быть рыцарем[53].

На поле боя или в походе различные подразделения, собранные каждым баннеретом, группировались в соответствии с их географическим происхождением. Жуанвиль объясняет успех баталии Ги де Мовуазена тем, что почти все, кто в ней участвовал, были "рыцарями его рода и рыцарями, бывшими его тесными вассалами"[54]. Поэтому несомненно, что дворяне были прикреплены к этим группам, что обеспечивало их командиру контроль над своим подразделением. Но даже если это лишь отражение структурирования дворянства, такая организация создает, по крайней мере, две проблемы. Первая заключается в том, что баннерет — высший сюзерен своего отряда, не обязательно был лучшим бойцом или лучшим командиром. Вторая проблема заключается в разной численности состава этих тактических единиц. Герцог Бургундский возглавлял десятки рыцарей и оруженосцев. Мелкий сеньор с ограниченными средствами, но имевший право "распускать знамя", мог явиться в армию только с несколькими бойцами. Ни тактическая организация, ни командование армией от этого не становилось легче.

Рыцарь и его снаряжение

Печати, скульптуры и книжные миниатюры, конкретизированные воспоминаниями Жуанвиля, дают довольно точное представление о внешнем виде участников сражений того времени. Надеваемый поверх акетона (стеганой хлопчатобумажной одежды) хауберк (или кольчуга) мог покрывать все тело, от макушки головы до ступней. Руки защищали кольчужные перчатки, плечи — наплечники, которые могли отводить удары меча. Голову защищал шлем с прорезью для глаз и отверстиями для дыхания. Кожаный стеганный подшлемник, должен был смягчать удары. Очень тяжелый и неудобный, шлем надевался только в преддверии битвы. В остальное время предпочтение отдавалось полусферическим шлемам (цервельерам) или простой "железной шляпе" (шапель-де-фер, капеллине). Жуанвиль рассказывает, что в конце дня сражения он "заставил короля снять шлем и отдал ему мой шлем с полями, чтобы его обдувало ветром". В конце XIII века также появилось подъемное забрало, которое позволяло рыцарю перевести дух, не снимая шлем с головы. Шлем и кольчуга имели значительный вес, так раненый Жуанвиль несколько дней не мог носить шлем и хауберк и вынужден был довольствоваться стеганой курткой (гамбезоном) и капеллиной[55].

Вне боя щит носили на перевязи или прикрепляли к седлу, чтобы освободить одну руку для удержания поводьев, а в другую брали копье с небольшим вымпелом. Меч носился на поясе и использоваться для рукопашного боя, как только заканчивалось первая фаза схватки происходившая на копьях. Также использовали топоры и булавы. При Монс-ан-Певель Филипп Красивый, как говорят, сражался топором, чтобы отбиться от окруживших его фламандцев[56].

Всадник обязательно носил шпоры. Если он был рыцарем, то они были золотыми или, что более вероятно, позолоченные: этот атрибуты рыцарства, фламандцы в большом количестве собрали с трупов французских рыцарей при Куртре. Поверх хауберков носили сюрко, просторный плащ-накидку, похожий по покрою на пончо и часто украшавшийся гербом владельца. Обычно сюрко был длиной чуть ниже колена, имел разрезы в передней и задней части. Одна из самых пикантных сцен в рассказе Жуанвиля — демонстрация египтянами герба графа Артуа, снятого с его трупа и выдаваемого за герб короля Людовика: для мамлюков герб с флер-де-лис, даже с дополнительным изображением замков, олицетворял короля Франции[57]. Герб также мог размещаться на щите и на чепраке лошади.

Стоимость этого снаряжения, естественно, зависела от его качества, и если оно было полным, то, несомненно, и цена его была довольно высокая, но каждый рыцарь или оруженосец снаряжался в соответствии со своими финансовыми возможностями. То же самое относится и к лошадям, цены на которых значительно варьировались в зависимости от того, являлись ли они соммье (sommier, простым вьючным или тягловым животным), ронси (roncin, обычной лошадью) или полфри (palefroi), разновидностью ездовой лошади. Для рыцаря самым важным средством передвижения является боевой конь дестрие (grand destrier или cheval d'armes). В рассказе о битве при Куртре, традиционно приписываемом Лодевику ван Велтему, Морель, конь графа Артуа, стоил более 1.000 ливров. Эта цифра, вероятно, преувеличена, но счета графских конюшен свидетельствуют о покупке трех коней стоимостью 300 парижских ливров, включая "большого коня Мореля" и "большую гнедую испанскую кобылицу", "по приказу графа, когда он узнал, что должен ехать во Фландрию". Эти лошади, вероятно, предназначались в первую очередь для Роберта д'Артуа, но одна из них была отдана Жану де Бюрла, Великому магистру королевских арбалетчиков. Кроме этих престижных животных, лошади, приобретенные в большом количестве по этому случаю, стоили от 10 ливров ("ронси с белым пятном на лбу") до 160 ливров ("серо-коричневая лошадь, с белой мордой и белым хвостом")[58].

Для армии, основу которой составляла кавалерия, вопрос обеспечения лошадьми был крайне важен. В 1279 году Филипп III издал указ, действовавший в течение пяти лет, по которому любой рыцарь, владеющий землями с доходом в 200 ливров, и любой горожанин, владеющий имуществом стоимостью 1.500 ливров, должен был содержать кобылицу, способную производить жеребят, а бароны, графы и прочие, владеющие пастбищами, должны содержать не менее шести племенных кобылиц[59]. Граф Артуа владел конным заводом в Донфроне, для которого регулярно закупались жеребцы и кобылицы[60].

Каждый раз, готовясь к войне, короли возобновляли запрет на вывоз лошадей за пределы королевства. Так было в 1282 году, когда неизбежность войны с Арагоном стала очевидной. 17 августа 1296 года Филипп Красивый запретил вывозить из королевства без его разрешения золото, серебро, драгоценные камни, продукты питания, оружие и лошадей, а также "все вещи, используемые на войне, какое бы название они ни носили" (bellica munimenta quocunque nomina censeantur). После Куртре был запрещен экспорт всех товаров, включая пшеницу и вино. В этом же духе в День всех святых 1296 года было принято решение, на время войны, запретить вывоз "боевых коней" (equi armorum)[61].

Пехота

В этой армии аристократов некоторые дворяне были слишком бедны, чтобы служить верхом на коне. В хрониках иногда упоминаются пешие господа (gentilshommes de pied) и пешие оруженосцы (écuyers de pied). Их жалование было низким, всего 2 су в день, по сравнению с 5 су для конных оруженосцев[62]. Масса пеших солдат, которых источники называют сержантами (sergents), пешцами (piétons) или пешими людьми (gens de pied), получала еще меньше: 1 турский денье в день, то есть в двадцать четыре раза меньше, чем пешие оруженосцы (1 су стоил 12 денье). Американский историк Джозеф Стрейер, отмечая, что меньше платили только женщинам и детям, делает вывод, что пешие солдаты должны были набираться из низших классов; но среди них, похоже, преобладало разнообразие, такое же как среди конных воинов[63].

Арбалетчики составляли элиту пехоты (некоторые даже передвигались верхом на лошадях). В постоянной гвардии короля их было 25 человек[64]. Когда готовилась кампания, сотни арбалетчиков нанимали на жалование, и в хрониках часто упоминается их присутствие в армии, как, например, в начале битвы при Куртре. Примечательно, что Великий магистр арбалетчиков был одним из высших должностных лиц королевства, наряду с коннетаблем и двумя маршалами.

Рисунок из знаменитой рукописи-альбома Виллара де Оннекура дает хорошее представление об экипировке сержанта[65]. Кольчуга покрывает голову, большую часть тела и рук. Ниже колена, кольчужные чулки. На голове — "железная шляпа", в руке — щит, который хронисты называют тарг (targe) или экю (écu). Его единственное оружие — копье. Но для пеших воинов, даже в большей степени, чем для всадников, снаряжение было очень разнообразным. Гийом Гийар тщательно отделяет сержантов — элиту, к которой он он сам принадлежал, — от бидо (bidaux) и рибо (ribauds). Считается, что бидо были выходцами с Пиренейского полуострова: многие из них наверняка были наваррцами, завербованными королевскими агентами, которые управляли королевством Наварра от имени Филиппа Красивого и его супруги Жанны. Рибо были бедными пехотинцами, без доспехов, которые сражались только самодельным оружием, пиками, ножами и рогатинами. Бидо же, напротив, "носят два дротика и копье / И нож на поясе / Им нет дела до другого оружия"[66]. Chronique artésienne (Артезианская или Артуасская хроника) высоко оценивает их эффективность[67]. Хронист-францисканец из Гента считает их "проворными, низкорослыми и легковооруженными людьми". Однако на поле боя они были не менее грозными бойцами, добивая своими кинжалами-мизерикордами (misericorde, кинжал милосердия) раненых и поверженных на землю всадников[68]. В целом, однако, репутация бидо была не очень хорошей, так как их часто обвиняли в жадности, которая заставляла их покидать поле боя и бросаться за добычей[69]. К тому же они часто грабили те регионы, через которые проходили маршем[70]. Согласно Жоффруа Парижскому, в 1312 году в Бурже были повешены 500 бидо, возвращавшихся из Фландрии, за грабежи, совершенные ими по дороге. Их считали виновниками беспорядков в Эг-Морт в 1270 году и в Фампу в октябре 1302 года[71].

Сержанты, выставленные городской коммуной, несомненно, вооружались за ее счет, поскольку на карту была поставлена честь города. Можно почувствовать гордость и эмоции Гийома Гийара, когда он описывает людей, служивших вместе с ним в контингенте из Орлеана:

Снаряженные доспехами

Плетеными хауберками,

Кольчужными перчатками,

Железными шлемами,

С горжетами и мечами.

Каждый владел, чем умел,

Один — арбалетом, другой — копьем,

И все были одеты, в этом походе,

В черные добротные плащи.

Каких не было ни у кого в армии.

У каждого было по два щита,

Один боевой, другой запасной,

С красивыми гербами города.

Я достоверно слышал,

Что герцог Орлеанский,

Раньше носил такое оружие,

Когда он уходил на войну[72].

Как и дворяне, орлеанские сержанты выступали в поход под гербом своего города, который и до сего дня остается неизменным ("Gules, three pebbles in the heart of a lily Argent"). Они собрались под своим знаменем, носителем которого, по всей вероятности, был не кто иной, как сам Гийом Гийар.

В приказе, изданном 7 октября 1303 года в Шато-Тьерри, определяется количество сержантов выставляемых общинами жителей: "Каждая община из ста очагов (домохозяйств) должна предоставить нам шесть пеших сержантов из числа наиболее подходящих и лучших, которых можно найти в приходах и в других местах, если те, что есть в приходах, не подходят. Они должны быть снаряжены пурпуэнами, хауберками или гамбезонами, бацинетами и копьями. И из шести двое должны быть арбалетчика, у которых должны быть исправные арбалеты"[73].

Для простых рибо, а также во время кампании, когда воинов нужно было довооружить, король или командующий армией должен был предоставить необходимое вооружение. Перед битвой при Монс-ан-Певель Филипп Красивый привез камни для пращей бидо, а также арбалеты, пики, копья, щиты-тарджеты, и то, что Гийом Гийар назвал повозками (charroi) или артиллерией (l’artillerie)[74]. Поэтому королевское правительство сделало огромные закупки[75]. Перед Тунисским крестовым походом некий Тома привез из Тулузы в Эг-Морт 191.300 арбалетных болтов[76]. 26 февраля 1295 года Филипп Красивый приказал сенешалю Бокера закупить 2.000 усиленных кольчугой гамбезонов, 2.000 бацинетов, 2.000 арбалетов и 2.000 железных горжетов. 7 июня следующего года король попросил сенешаля срочно отправить 500 арбалетов в парижский Лувр[77]. В отчете за 1296 год точно описаны закупки доспехов и арбалетов, сделанные в Тулузе для "морской армии", то есть той, которая должна была вторгнуться в Англию: некий клерк по имени Арно Леметр, ответственный за приобретение 1.000 туник, 1.000 горжетов и 1.000 бацинетов, идентичных моделям, которые король должен был ему прислать, подробно описывает сделанные им закупки. Поставщиками являлись как отдельные ремесленники, которые продавали ему всего одно-два изделия, так крупные корпорации, которые поставляли несколько десятков наименований. Стеганая котта стоила от 15 до 19 су; шлем-бацинет — 50 су; горжет — 21 денье (то есть один су и девять денье). Туники и горжеты были украшены гербами, возможно, с флер-де-лис, изготовленными специально для этого случая. Указано и сукно использованное для упаковки товаров, шерстяные покрывала для тюков и сено для амортизации тряски при перевозке. Счет также включает расходы на 50 или около того тягловых и вьючных животных двух обозов, которые доставили товары в Париж. Арно, должно быть, остался доволен, потому что через некоторое время король сделал ему второй заказ, который также подробно описан в отчете. В общей сложности покупки, сделанные им, составили 3.300 турских ливров[78].

Надзор за пешими солдатами, по-видимому, был более систематическим, чем за конными. Последние были сгруппированы по "десяткам", в то время как сержанты — по "коннетаблям"[79]. Коннетабль (не путать с коннетаблем Франции!) командовал 49 сержантами. Первое явное упоминание об этой организации в коннетаблях было сделано в 1285 году, по случаю Арагонского крестового похода, но, вероятно, она появилась раньше. В любом случае, впоследствии она регулярно встречается, особенно в связи с оккупацией при Филиппе Красивом герцогства Аквитания и графства Фландрия.

Специализированный корпус

Хотя источники того времени систематически преуменьшают их значение, пешие солдаты были незаменимы для бесперебойного функционирования армий. В редких сражениях, конечно, они играли лишь второстепенную роль, как это было, например, при Куртре. Но на огромном театре военных действий как можно было обойтись без пехотинцев? Они осаждали крепости, служили в гарнизонах, охраняли лагерь и пленных, сопровождали обозы снабжения. Строго бытовые или повседневные задачи выполнялись более или менее специализированными слугами, которые отвечали за обустройство лагеря, перевозку багажа, установку осадной техники и уход за лошадьми. Было место и для музыкантов, например, trompeurs (трубачей), часто упоминаемых Гийомом Гийаром[80]. Хотя это трудно представить, "звуковой сопровождение" войны (трубы, барабаны, боевые кличи, шелест знамен на ветру) заслуживает отдельного исследования, как это сделала Изабелла Гийо-Баши[81].

Для каждой кампании, инженеры проектировали и строили, метательные машины которые упоминаются в хрониках: так было в Египте в 1250 году, вокруг лагеря крестоносцев в Карфагене в 1270 году, при осаде Жероны в 1285 году и Лилля в 1297 году, и даже в битве при Монс-ан-Певель. Инженеры также могли строить, мосты, например, через Шельду во время кампании 1304 года. Некоторые из них известны по именам. Жуанвиль упоминает Жослина де Корнана, "мастера-инженера" короля во время египетской кампании, и Жана л'Эрмина (то есть армянина), "артиллериста" короля во время пребывания Людовика IX в Святой Земле (1250–1254). В 1269 году некий мастер Оноре, которого называли "плотником короля Франции", был послан в Сицилийское королевство, чтобы заготовить древесину, необходимую для создания военных машин. Приказы, отправленные королем Сицилии, Карлом Анжуйским, своим офицерам, позволяют проследить за ходом работы мастера Оноре. Во время кампании, поскольку осада Туниса так и не была предпринята, военные машины, по-видимому, играли лишь второстепенную роль. По словам Ибн Хальдуна, крестоносцы оставили после себя девяносто катапульт, когда покинули побережье. Тунисцы их сохранили и позже позволили Карлу Анжуйскому перевезти их в свое королевство[82].

Снабжение армии

Средневековую армию из тысяч людей, тысяч лошадей и тягловых животных необходимо было ежедневно кормить. Требовались тонны продовольствия. Поэтому военная кампания готовилась заблаговременно, особенно, когда это была заморская экспедиция. Перед своим первым крестовым походом Людовик IX собрал на Кипре большое количество пшеницы, ячменя и вина. В 1269 году Альфонс де Пуатье попросил трех своих слуг отправиться в Сицилийское королевство, чтобы закупить лошадей, мулов, солонину и все необходимое для следующей заморской экспедиции; все это было складировано там, так как Сицилия была первой запланированной остановкой крестоносцев (но в итоге они, перед нападением на Тунис, остановились на Сардинии). Войскам также нужно было платить: нам известен маршрут, по которому шел обоз с деньгами из Парижа в Каталонию, где в 1285 году действовала армия Филиппа III. Армия, собранная в сентябре 1302 года, была, без сомнения, самой многочисленной за весь исследуемый период. Когда в конце месяца армию распустили, огромные запасы продовольствия, собранные для ее снабжения, были брошены; времени хватило только на то, чтобы вскрыть бочки с вином. В следующем году армия была вновь распущена, так не успев начать боевые действия. Однако на этот раз коннетабль Гоше де Шатийон приказал вывезти все повозки с оружием и продовольствием. Редко случалось так, что запасов, собранных на стадии подготовки, оказывалось достаточно. Поэтому к сопровождению армии привлекались купцы. Находясь под защитой короля, они были освобождены от дорожных пошлин. Некоторые купцы даже выезжали за границу. Жуанвиль вспоминал, что во время Египетского крестового похода, люди короля сдавали захваченные ими товары купцам по слишком высокой цене, так что многие отказались от сопровождения армии. Во время Тунисской кампании корабли связывали Сицилию с армией в лагере под Карфагеном. Как это ни удивительно, но о снабжении армий, как правило, заботились хорошо. Когда этого не происходило, хронисты с готовностью объявляли это предательством, как в случае неудачи с Советеррской армией в 1276 году, которая стала неизбежной из-за отсутствия припасов и недостаточной подготовки, за которую мог отвечать Пьер де Ла Брос, всесильный, в то время, фаворит Филиппа III[83].

3

Командование и иерархия

Король и принцы

Хотя рыцари были не самым многочисленным сословием, но они лучше всех других отражены в исторических источниках, так как безусловно, являлись самыми ценными воинами. В определенной степени все рыцари были равны между собой. Когда они обращались к окружающим их рыцарям, то и баннерет, как Жуанвиль, и предводитель армии, как граф Артуа, и сам король называют их сеньорами[84]. Капетингская армия — это армия дворян.

Естественным командующим армией, конечно, был король. В каждой важной экспедиции Людовик IX и Филипп III лично возглавляли собранные ими войска. Так было с двумя крестовыми походами 1248 и 1270 годов, а при Филиппе III — с армиями собранными для походов в Фуа, Наварру и Бордо, а также с Арагонским крестовым походом. Филипп Красивый был более осторожен. Хотя он, по приказу отца, участвовал в Арагонском крестовом походе Филипп лично возглавлял только две фландрские кампании: триумфальную 1297 года и другую, гораздо более трудную, которая закончилась битвой при Монс-ан-Певель. Как правило, Филипп Красивый предпочитал доверять командование принцу из своей семьи. Его брат, Карл де Валуа, возглавлял военную демонстрацию против графа Эно (1292) и вторую Аквитанскую экспедицию (1295), сыграл важную роль во Фландрской войне 1297 года и завершил оккупацию графства (1300). Отсутствие графа Валуа, занятого в Италии оказанием помощи своему кузену Карлу II Хромому Анжуйскому, остро ощущалось после катастрофы при Куртре, настолько, что, возможно, Филипп Красивый ждал его возвращения, чтобы начать новую кампанию: и Карл вернувшись был рядом с королем при Монс-ан-Певель.

До своей гибели под Куртре главным военачальником рода Капетингов был Роберт II, граф Артуа. Вступив во владение графством в 1267 году, он вместе со своим кузеном, будущим Филиппом III, принял участие в Тунисском крестовом походе (1270) и восстановил порядок в Памплоне (1276). В 1282 году, после Сицилийской вечерни, он командовал войсками посланными Филиппом III на помощь Карлу I Анжуйскому. До 1291 года он вел войну против сицилийских повстанцев и их каталонских и арагонских союзников. По возвращении во Францию Роберт разгромил англо-гасконцев (1296–1297) и одержал победу над фламандцами при Фюрне (1297). Ему было поручено подавить восстание в Брюгге и части Фландрии, но он потерпел поражение и был убит при Куртре 11 июля 1302 года[85].

Роберт д'Артуа и Карл де Валуа провели значительную часть своих жизней в войнах. Насколько мы можем судить, им это было по вкусу. Другие капетингские принцы, напротив, принимали участие в сражениях только в случае крайней необходимости. Так было с Людовиком, графом Эврё, единокровным братом Филиппа Красивого, и Карла де Валуа, который участвовал в битве при Монс-ан-Певель, но которого чаще видели во главе посольств, чем в армии. То же самое, вероятно, можно сказать о Пьере, графе Алансонском, одном из братьев Филиппа III, и Альфонсе де Пуатье. Однако все капетингские принцы стали рыцарями. Так было не всегда: в первые десятилетия XIII века еще жива была традиция, согласно которой в церковники направляли по одному мужчине из поколение. Последнему сыну Людовика VIII и Бланке Кастильской, будущему Карлу Анжуйскому, была предназначена судьба священника, но он предпочел остаться в миру. Несколькими поколениями ранее будущий Людовик VII стал наследником короны в результате случайной смерти своего старшего брата, хотя до этого он готовился стать священником; другой его брат, Генрих, пошел по церковной стезе, став епископом Бове, а затем архиепископом Реймса[86]. Но Карл Анжуйский был последним принцем, кого предназначали для Церкви.

Возведение принцев в рыцарское достоинство отмечалось пышными празднествами, которые, пожалуй, являлись главными из тех, которые проводила строгая капетингская королевская власть: в Компьене для Роберта д'Артуа (1237), в Сомюре для Альфонса де Пуатье (1241), в Компьене для будущего Филиппа III (1267), в Париже для будущего Филиппа Красивого и его брата Карла де Валуа (1284), снова в Париже для сыновей Филиппа Красивого (1313)[87]. Празднование посвящения принцев в рыцарство могло быть связано и с другими событиями, так Пьер Алансонский был посвящен в рыцари по случаю коронации своего брата, Филиппа III, 15 августа 1271 года. Но наиболее значимым поводом для посвящения в рыцари являлось принятие или возобновление обета крестового похода, как в 1267 и 1313 годах. И это совпадение двух действ было вполне логичным. Какой новый рыцарь мог отказаться принять крест, не рискуя прослыть трусом и плохим христианином? С другой стороны, вполне вероятно, что в 1267 году Людовик IX, зная о нежелании баронства участвовать во втором крестовом походе, намеренно воспользовался атмосферой празднества, по поводу посвящения в рыцари старшего сына и нескольких десятков других дворян, чтобы идея нового обета крестового похода восторжествовала. В 1313 году, когда он посвятил в рыцари трех своих сыновей и несколько сотен других молодых дворян, намерения Филиппа Красивого, несомненно, были теми же, если только он не пытался укрепить сплоченность дворянства вокруг себя, так как в предыдущие годы не было недостатка в испытаниях. 15 августа 1284 года будущий Филипп Красивый, который в тот же день должен был стать королем Наварры в результате брака с наследницей королевства Жанной, и Карл де Валуа, который должен был стать королем Арагона, оба были посвящены в рыцари. Они были еще молоды (Филиппу было семнадцать, Карлу — пятнадцать), но будущий король обязательно должен был быть рыцарем; другой капетингский принц, их кузен Филипп Артуа, был посвящен в рыцари в тот же день[88]. Людовик д'Эврё, в свою очередь, стал рыцарем в июне 1297 года, когда королевская армия собиралась в Компьене перед началом кампании во Фландрии. Людовик де Клермон (будущий герцог Бурбонский), кузен короля, и сто двадцать молодых дворян были посвящены в рыцари по тому же случаю[89].

Для капетингских принцев, как и для любого нового рыцаря, день посвящения в рыцари является запоминающимся на всю жизнь моментом. К сожалению, мы не знаем, насколько военная подготовка была частью образования этих людей. Эти благочестивые принцы, безусловно, были обучены искусству верховой езды, обращению с оружием и основам командования войсками. Но источники ничего об этом не сообщают. В случае с Людовиком IX, который был посвящен в рыцари в возрасте двенадцати лет и сразу же столкнулся с мятежами баронов, можно предположить, что его способности к командованию поначалу были весьма ограниченными. Однако позже он принимал самое активное участие как в битве при Тайбуре, так и в боевых действиях Египетского крестового похода. "Я никогда не видел более красивого человека при оружии, ибо он выделялся высотой своих плеч над всеми своими людьми, с золотым шлемом на голове и немецким мечом в руке", — вспоминал Жуанвиль, рассказывая о сражениях в Египте в 1250 году. В какой-то момент во время сражения Людовик был на короткое время окружен турками схватившими его лошадь за уздечку, но ему удалось вырваться без посторонней помощи[90]. Внук Людовика IX, Филипп IV Красивый, также оказался окруженным врагами, вплоть до того, что его чуть не убили при Монс-ан-Певель. Довольно часто обязанности по командованию войсками возлагались на сыновей короля вполне намеренно. Во время Арагонского крестового похода, когда ему было всего шестнадцать лет, Филипп Красивый отличился командуя частью войск, а экспедиция в Наварру в 1307 году и Лионская армия в 1310 году были поручены Людовику Сварливому (родился в 1289 году) под присмотром коннетабля Гоше де Шатийона, а в 1310 году — его дяди Карла де Валуа; в августе 1314 года во Фландрии три сына Филиппа Красивого, Людовик, Филипп и Карл, командовали каждый своим отрядом.

Хотя из-за запрета, наложенного Церковью, королю не разрешалось принимать участие в турнирах, капетингские принцы разделяли эту великую страсть рыцарей своего времени. Когда он не участвовал в военном походе, Роберт д'Артуа не пропускал ни одного турнира. Также поступал и Карл де Валуа. Именно во время турнира Роберт, граф Клермонский, один из братьев Филиппа III, получил сильный удар по голове, который, похоже, навсегда лишил его рассудка[91]. Подобные происшествия, и прежде всего приоритет, который рыцари должны были отдавать защите Святой Земли, объясняют, почему Церковь запрещала практику турниров столь же последовательно, сколь и неэффективно. Филипп III сам испытывал сильное искушение принять участие в турнире и присоединиться к сражающимся, но Папа сурово упрекнул его за это[92].

Когда принц вставал во главе армии, это происходило не только по тому, что он был братом или кузеном короля. Так при Филиппе Красивом командующий армией получил титул "лейтенант короля", который следует понимать в этимологическом смысле "тот, кто занимает место короля". Один хронист отмечает, что в 1297 году, после победы над англичанами, граф Артуа вошел в Бордо и "сразу же город со всей Гасконью был отдан ему, так как он был вместо короля Франции"; в 1300 году жители Брюгге сдались графу Валуа, "который был вместо короля"; в 1302 году Роберт д'Артуа был назначен, по словам одного хрониста, "капитаном и представителем господина короля; и король издал ордонанс, предписывающий всем подчиняться графу и следовать за ним"[93]. Датированные 15 и 16 апреля 1296 года, семь писем короля подробно описывают полномочия, возложенные на графа Артуа, поскольку он собирался возглавить армию в Аквитании. Ему были предоставлены очень широкие полномочия, охватывающие военную (осмотр крепостей и поддержание в них порядка), административную (установление границ шателенств и бальяжей, заключение договоров, перемещение или увольнение офицеров короля), политическую (принятие присяги и оммажа от имени короля) и судебную (исправление нарушений и оскорблений, нанесенных офицерам и подданным короля) деятельность. Роберту д'Артуа даже были даны некоторые полномочия, которые, являлись только прерогативой короля: помилование, отмена штрафов, посвящение в рыцари недворян.

Деятельность графа Артуа в Аквитании оставила лишь отрывочные документальные следы. Тем не менее, в двадцати или около того сохранившихся актах мы видим его прежде всего как военачальника, приказывающего такому-то и такому-то барону или городу направить контингент в армию. Так, 5 мая 1296 года Роберт д'Артуа попросил бальи Ажена прислать ему 200 пеших сержантов (100 арбалетчиков, 100 копейщиков) в Мон-де-Марсан в течение пяти дней. Но он также выступал в качестве лейтенанта короля, отдавая приказы королевским офицерам (сенешалям, виконтам и т. д.), улаживая местные конфликты и предоставляя королевскую защиту религиозным учреждениям, таким как аббатство Муассак. К нему обратились жители Каркассона, подозреваемые инквизицией в ереси и он попросил сенешаля Каркассона отложить их арест. По его настоянию консулы города Сарла уступили право сбора пошлины на дороге монахам-кордельерам (францисканцам) города. Исследование этой темы необходимо продолжить, но то, что нам известно о деятельности Роберта д'Артуа, позволяет предположить, что он широко использовал предоставленные ему полномочия[94].

Однако следует подчеркнуть один момент. В этот период капетингские принцы были исключительно верны королю. Карл Анжуйский был единственным, кто посвятил себя личному проекту. Два поколения спустя Карл де Валуа попытался пойти по его стопам, планируя повторное завоевание Константинополя, а затем претендуя на императорскую корону на Западе. Но в отличие от Карла Анжуйского, которого Людовик IX скорее терпел, чем поощрял, каждый шаг Карла де Валуа, похоже, направлялся Филиппом Красивым. Другие принцы казались довольными своим положением и ролью, которую глава семьи готов был им отвести. Несмотря на несколько попыток выйти из под контроля со стороны короля, Роберт I д'Артуа и Альфонс де Пуатье так и остались в политической орбите Людовика IX, как и Пьер Алансонский и Роберт Клермонский, которые были еще более осторожны. Наиболее удивительным является случай Роберта II д'Артуа, выдающегося полководца, который, похоже, не имел собственных амбиций, хотя его харизма и военные таланты могли бы принести ему какую-нибудь корону, например в Империи. В частности, в период с 1282 по 1291 год он осуществлял реальную власть на юге Италии, в том что осталось от Сицилийского королевства. Но нет никаких указаний на то, что у него была мысль, надежда или план приобретения собственного княжества в пределах анжуйских владений. Мог бы он планировать захват Константинополя, оставленного латинянами в 1261 году? Надо сказать, что, как и другие капетингские принцы его времени, он был предан делу короля и верен царствующей династии. Его стремлением было служить.

Коннетабль Франции

Наряду с принцами, которые были связаны с королем кровными узами и инвеститурой, которую он им давал, стоят великие офицеры. Термин офицер не должен вводить в заблуждение. В то время он относился ко всем, кто находился на службе у короля, кто занимал должность, а не, как сегодня, к воинским званиям в армии. Бальи и сенешаль — это офицеры. В том смысле, в котором мы понимаем это слово сегодня, в королевских армиях не было офицеров как таковых, за исключением, высших, великих офицеров: коннетабля Франции, маршалов Франции, магистра арбалетчиков.

Во времена первых Капетингов, в XI веке, коннетабль был, прежде всего, членом ближайшего окружения короля. Сomes stabuli, "граф конюшни", преобразовавшийся в connétable, отвечал за лошадей короля и его свиты. Лишь постепенно коннетабль утратил эту придворную функцию и получил командование над королевской армией. Роль коннетабля напоминает роль начальника штаба, осуществляющего контроль над армией как социальным организмом, а не как боевой силой. Коннетабль, которому помогали маршалы, прежде всего, отвечал за материально-технические аспекты кампании: выплату жалования солдатам, снабжение провизией и походный порядок армии. Коннетабль, маршалы и магистр арбалетчиков составляли своего рода постоянный штаб, способный в случае необходимости быстро собрать армию в походный порядок. Все они были частью Королевского Двора (Hôtel, Отеля), и почти постоянно окружали короля, даже в мирное время. Когда армия была в походе, коннетабля сопровождала небольшая группа администраторов, архивы которой, к сожалению, если они вообще существовали как таковые, полностью исчезли — несомненно, они хранились в Счетной палате, которая сгорела в 1737 году. Не позднее середины XIII века в подчинении коннетабля появились "сержанты с жезлами" (sergents à masse), которые были похожи на королевских сержантов и отвечали за выполнение его приказов или распоряжений[95].

Как правило, коннетабль подчинялся назначенному королем главнокомандующему армии. В отсутствие короля и принцев коннетабль мог сам возглавить кампанию, как это сделали Рауль де Клермон в 1294 году в Аквитании и Гоше де Шатийон в 1303–1304 годах во Фландрии. Но это были довольно редкие случаи. Сам Рауль де Клермон был поставлен под начало Карла де Валуа в 1300 году, затем Роберта д'Артуа в 1302 году. Значение коннетабля было немаловажным, тем более что его эффективная роль не ограничивалась военными обязанностями. Коннетабль заседал в королевском Совете, и все последующие обладатели этой должности играли определенную роль в правительстве Капетингов, выполняя всевозможные миссии, и часто на переднем крае.

В конце XIII века коннетабль всегда назначался из высшего дворянства. Жиль Коричневый, назначенный Людовиком IX, был единственным коннетаблем происходившим не из королевства Франция (он был уроженцем графства Эно). По словам Жуанвиля, Людовик отличал его за его набожность[96]. Он также был хорошим воином и последовал за Робертом де Бетюном, в составе армии Карла Анжуйского, для завоевании Сицилийского королевства (1265). Эмбер де Божё был коннетаблем примерно с 1270 по 1285 год (не позднее). Его преемником стал Рауль де Клермон, коннетабль с 1285 по 1302 год. После его гибели при Куртре, он был заменен Гоше де Шатийоном, который занимал этот пост до своей смерти в 1329 году. У этих трех дворян было очень схожий статус. Божё и Шатийон были кузенами Капетингов. Рауль де Клермон, сеньор де Нель, происходил из династии древних графов Клермон-ан-Бовези. Служба и близость к королю уже были прочно закреплены в их семьях. Дядя Эмбера Гумберт де Божё был коннетаблем в 1248–1250 годах и погиб во время Египетского крестового похода. Отец Рауля де Клермона, Симон, был регентом французского королевства вместе с аббатом Сен-Дени в 1270, 1283 и 1285 годах, а дальний родственник, Рауль, граф Клермон-ан-Бовези, был коннетаблем при Людовике VII. Сам Рауль, до своего назначения коннетаблем, был с 1278 года камергером Франции. Его брат Ги, маршал Франции, погиб сражаясь рядом с Раулем в битве при Куртре. Что касается Гоше де Шатийона, сеньора де Креси, а затем графа Порсьена, то он был двоюродным братом трех братьев де Шатийонов, Гуго, графа Блуа, Ги, графа Сен-Поля и виночерпия Франции, и Жака, сеньора де Лёз, которые были дядями супруги Филиппа Красивого, Жанны Наваррской, и единоутробными братьями Роберта д'Артуа. Сам Гоше был первым коннетаблем Шампани. Старые семейные связи с Капетингами, традиция служить королю, богатый военный опыт — вот те общие моменты, которые объединяли сменявших друг друга коннетаблей.

Престиж должности и знатное происхождение объясняют разнообразие задач, которые ставились перед коннетаблями. Эмбер де Божё следовал за Филиппом III во всех его экспедициях и погиб во время Арагонского крестового похода, но его также направляли с миссией в Наварру. Рауль де Клермон был лейтенантом короля в Аквитании в 1287, 1293–1294 годах и губернатором графства Фландрия в 1297–1300. Гоше де Шатийон был, вероятно, тем, чья деятельность была наиболее разносторонней: его роль была решающей в месяцы после Куртре, как в военном отношении (охрана границ королевства), так и в дипломатическом(переговоры, которые все еще продолжались с фламандцами). Филипп Красивый был очень уверен в дипломатических способностях Гоше, поскольку отправил его к Бонифацию VIII, когда конфликт с Папой достиг своего пика. Коннетабль был настолько эффективен в своих различных миссиях, что его сеньория Шато-Порсьен была возведена, в 1303 году, в ранг графства — исключительное отличие. После окончания войны с фламандцами Гоше утвердился при дворе Филиппа Красивого, в том числе и в Парламенте, одним из магистров (maîtres) которого (мы бы сказали, одним из председателей) он стал в 1306 году. Тем не менее, он продолжал участвовать в военных предприятиях, а именно дважды под началом принца Людовика, военную подготовку которого он таким образом завершил. Вдвоем они подавили восстание в Наварре (1307 г.) и отбили желание у города Лиона выйти из-под контроля Капетингов (1310 г.). В последние годы правления Филиппа Красивого и при его преемниках Гоше, конечно же, участвовал во всех походах армии Франции, несмотря на то, что ему было уже более шестидесяти лет (он родился в 1249 году). Гоше де Шатийон умер только в 1329 году, в начале правления пятого короля, которому он служил в качестве коннетабля[97].

Маршалы Франции

Ниже коннетабля находились два маршала Франции. Эта должность является более позднего происхождения, чем должность коннетабля, поскольку ее, по-видимому, еще не существовало в период правления Филиппа II Августа. Коннетабль и маршалы выполняли схожий набор функций, фундаментально связанных с повседневной жизнью армии. Не было такой армии, которая не имела бы своего маршала. Даже довольно небольшие войска, состоящие из нескольких десятков или нескольких сотен солдат, имели своего маршала. В случае с различными армиями королей Франции необходимо провести различие между маршалом армии, термином, соответствующим его точной функции, и маршалом Франции, который являлся и титулом, и функцией. Среди жертв Брюггской заутрени в мае 1302 года был Готье де Сапиньи, которого хронист назвал маршалом: однако он не был маршалом Франции, а просто маршалом отряда, возглавляемого Жаком де Шатийоном, губернатором Фландрии[98].

Как и коннетабли, маршалы были профессиональными военными, служившими королю почти на постоянной основе. Под руководством коннетабля маршалы устраивали смотры солдатам, проверяя их вооружение и снаряжение. Они также могли распустить их, если потребуется, до официального окончания кампании. Первый хорошо задокументированный пример — это случай с Жоффруа де Вернёем, в Туре в мае 1272 года, во время сбора армии для похода в графство Фуа[99]. Маршалы следили за тем, чтобы вызванный вассал явился с тем количеством воинов, которое с него причиталось. Маршалы также должны были записать количество лошадей, с которыми явились вассалы. Если животные заболевали, были ранены или погибали во время похода, король возмещал владельцам понесенные убытки. Чтобы избежать мошенничества, необходимо предъявить шкуру павшей лошади. Нет необходимости подчеркивать важность этой задачи для армии по большей части состоящей из всадников.

Как уже было сказано, купцы, привозившие продовольствие для армии, находились под защитой короля и освобождались от пошлин, сборщиками которой были усеяны дороги королевства. Маршалы должны были обеспечить соблюдение исключительного положения, в котором находились эти купцы, например, предоставляя им пропуска, необходимые для проезда по платным дорогам[100]. Поэтому, как и коннетабли, маршалы обязательно имели в подчинении помощников, и несомненно, в довольно большом количестве в случае наиболее крупных армий.

Маршалы также отвечали за распространение приказов по армии. В конце 1270 года крестоносцы покинули Тунис и провели две недели в окрестностях Трапани, но город был слишком мал, чтобы вместить их всех и король приказал маршалам рассредоточить войска. Эта роль распространения приказов также могла выпасть и на долю коннетабля, так в июле 1303 года Гоше де Шатийон получил приказ короля объявить в армии новый курс парижского денье. Глава армии мог лично отдавать приказы, особенно в самых серьезных случаях, как например в 1276 году, когда пехотинцы начали грабить Памплону, граф Артуа отдал приказ по армии о запрете мародерства[101].

Маршалы также обеспечивали поддержание порядка в армии. Осенью 1302 года в лагере королевской армии в Фампу, недалеко от Арраса, произошла драка между контингентами из Сен-Кантена и Бокена[102]. В Chronique artésienne (Артезианской или Артуасской хронике) упоминается еще один такой случай. Маршалу пришлось отрубить одному из солдат руку, когда арбалетчики чуть не подняли в армии бунт[103].

Что касается французского маршала Фулька де Мерля, назначенного после битвы при Куртре, то сохранилось несколько актов, относящихся к его деятельности в 1303–1304 гг. Они свидетельствуют о его компетентности в определении компенсации за потерянных лошадей, охране военнопленных и выплате жалования солдатам. Фульк даже возглавлял дознание по установлению военного ущерба, понесенного городом Турне, который король обязался компенсировать[104].

Маршалы были зародышем постоянной структуры, настоящей военной администрации, а также имели право оперативного командования, хотя они редко появлялись во главе действительно автономных войск.

Для конца XIII века хронология маршалов Франции не вполне ясна. Задача осложняется тем, что, в отличие от коннетабля, чья должность являлась пожизненной, маршалы Франции занимают свои должности временно. Тем не менее, некоторые из них погибли в сражениях или во время кампании. Анри де Куранс был убит в битве при Тальякоццо, в сражаясь рядах армии Карла Анжуйского. Готье де Немур, из семьи, давшей много слуг королям из династии Капетингов, умер от болезни в Тунисе. Его непосредственный преемник, Рено де Прессиньи, был вскоре убит когда слишком увлекся преследованием противника. Находясь в Тунисе, Ланселот де Сен-Маар выжил после ранения в глаз и все еще занимал должность маршала в 1274 году. Симон де Мелён и Ги де Клермон были убиты при Куртре. Жан де Барр погиб во время осады Ла-Реоля летом 1324 года, главного эпизода кампании Карла де Валуа в Аквитании[105].

Не все маршалы были такого же знатного происхождения, как коннетабли — за исключением Ги де Клермона, маршала Франции с 1292 по 1302 год, который был не кем иным, как братом коннетабля Рауля де Клермона. Как правило, маршалы происходили из среды очень приближенных к королю людей, которые были "его" рыцарями, "рыцарями короля", чья зависимость от короля подтверждалась выплатой жалования. В этих семьях служба королю была наследственной: сын Ферри де Вернёя, Брюн, был убит при Монс-ан-Певель, когда защищал Филиппа Красивого.

Карьера некоторых маршалов хорошо известна. Рауль д'Эстре, сеньор де Буа-ле-Лиху, был типичным представителем рыцарства среднего класса, представителем семьи из старого королевского домена, возвышению которого способствовала служба у короля. Его брат был аббатом монастыря Сен-Корнель в Компьене. Его сыну, названному в честь отца, был обещан прекрасный брак с Маргаритой де Куртене, потомком короля Людовика VI. Но смерть молодого человека от ран, полученных во время турнира, положила конец его карьере. Рауль д'Эстре родился около 1220 года и был назначен Филиппом III маршалом Франции, вероятно, в первые годы своего правления. Сохранился лишь один след его сугубо военной роли: он умер в 1283 году, когда Филипп III находился в Бордо во главе небольшой армии в ожидании запланированной дуэли между Карлом Анжуйским и Педро Арагонским. Рауль явно пользовался доверием короля, совершив по меньшей мере два посольства к Святому Престолу, в 1278 и в 1282 годах, и контролируя в 1279 году возвращение Ажене королю Англии, как герцогу Аквитании[106].

Симон де Мелён представляет несколько иной случай. Его отец был младшим членом семьи виконтов Мелёнских а мать родственницей графов Сансера. По своему происхождению он был выше Рауля д'Эстре. Однако он никогда не появлялся среди баронов, а был прежде всего слугой капетингского государства. Он был первым сенешалем Лимузена (1277–1281), а в 1282 году стал магистром арбалетчиков, должность, которую он перестал занимать не позднее 1287 года. Около 1290 года Симон был назначен маршалом Франции, когда уже был важной фигурой при Филиппе III, о чем свидетельствуют многочисленные подарки, полученные им от короля. Особенно важную роль он играл в Лангедоке в 1282–1283 годах, в преддверии грядущей войны с Арагоном, отдавая приказы различным сенешалям. Естественно, он принял участие в Каталонской кампании в 1285 году. В 1289 году Симон был отправлен на Юг, опять же для надзора за действиями сенешалей. Он жил в непосредственном окружении короля, при его Дворе, и получал жалование. В то время как отношения между Филиппом Красивым и Ги де Дампьером ухудшались, он выполнил несколько миссий во Фландрии: как и Рауль д'Эстре, Симон де Мелён не ограничивался военной деятельностью, хотя начало десятилетней войны в 1294 году естественным образом поставило его в число командиров королевской армии. Между 1294 и 1297 годами он воевал в Аквитании и Фландрии, и по-видимому, непрерывно. За свои заслуги он был вознагражден пожалованием фьефа с доходом в 500 турских ливров. Затем Филипп IV назначил его арбитром в любых конфликтах, которые могли возникнуть во время перемирия с королем Англии. Дважды в период с 1297 по 1300 год он был назначен опекуном Брюгге, а между этими двумя датами засвидетельствовано его постоянное присутствие в войсках, удерживающих франкоязычную половину графства. В начале 1300 года Симон присоединился к армии, которая под командованием Карла де Валуа завершила оккупацию графства. Он был одним из тех, кто привез Ги де Дампьера и Роберта де Бетюна к Филиппу Красивому после их капитуляции. Как и многие другие, Симон был убит при Куртре. Его сын, Жиль де Мелён, хоть не получив высокого поста отца, являлся ревностным слугой короля в его войнах[107].

Примеры Рауля д'Эстре и Симона де Мелёна иллюстрируют разнообразие задач, выполняемых маршалом Франции, помимо простых военных обязанностей: посольства, арбитраж, расследования и специальные миссии. Как и коннетабль, маршалы были слугами короля и его доверенными людьми.

Магистр арбалетчиков

В отличие от коннетабля и маршалов, чьи должности были довольно древнего происхождения, магистр арбалетчиков был должностью созданной лишь в XIII веке, возможно, Людовиком IX. Во всяком случае, Жуанвиль упоминает первого известного магистра арбалетчиков, Симона де Монлеара, во время Египетского крестового похода. Трудно с точностью установить, кто первым занял эту должность. Тибо де Монлеар, несомненно, связанный с предыдущим, занимал этот пост в 1260 году и снова в 1270 году, во время Тунисского крестового похода[108]. В 1275 году его преемником стал Рено де Рувре. Этот человек, о значении которого в окружении Филиппа III можно лишь догадываться, был сенешалем Лимузена в 1272 году. С 1277 по 1279 год он был губернатором Наварры от имени короля Франции, выполняя очень рискованную миссию. После этого он оставался в свите Филиппа III и Филиппа IV и регулярно появлялся в счетах королевского Двора, сохранившихся в очень неполном виде, например, за май и октябрь 1301 года. Филипп Красивый по-прежнему поручал ему важные миссии, хотя и менее рискованными, так например, он отвечал за охрану Роберта де Бетюна, который был помещен под домашний арест вместе со своим отцом, графом Фландрским. В 1304 году он отвечал за сбор дворян в армию в Орлеанском бальяже[109].

Должность магистра арбалетчиков не являлась пожизненной. Это была даже не вершина карьеры. В 1277 году, когда Рено де Рувре стал губернатором Наварры, он, несомненно, оставил свою прежнюю должность, хотя единственный известный его преемник, Симон де Мелён, похоже, занимал этот пост только в 1282–1284 годах, после чего его сменил Жан де Бюрла. Помимо географического происхождения (он был родом из под Каркассона) карьера последнего очень похожа на карьеру двух предыдущих: сенешаль Каркассона в 1285–1287 годах (его отец уже занимал эту должность), он был назначен магистром арбалетчиков и одновременно исполнял другие серьезные обязанности, особенно в 1294–1298 годах, в качестве губернатора герцогства Аквитания, занятого королевской армией (затем он носил титул сенешаля Гаскони и Гиени). Между 1300 и 1302 годами он служил во Фландрии, но не имел другого титула, кроме магистра арбалетчиков. После его гибели при Куртре его сменил некий Пьер де Куртизо, рыцарь из Шампани, который тоже погиб в бою в мае 1303 года[110]. Его преемник, Тибо де Шепуа, вероятно, наиболее известен благодаря копии Livres des merveilles du monde (Книге чудес света), которую он попросил у Марко Поло. Став членом королевского Двора в конце правления Филиппа III, Тибо присоединился к свите Роберта д'Артуа, которого, вероятно, сопровождал в Италию, и отличился в Аквитанских войнах; богато вознагражденный за свою доблесть, он получил должность сенешаля Ажене. Тибо не участвовал в битве при Куртре, но, назначенный начальником арбалетчиков, он командовал пехотой при Монс-ан-Певель. В 1306 году он отправился в Венецию выполняя миссию по признанию прав, которые Карл де Валуа получил от своей жены, Екатерины Куртене, на Константинопольскую империю; там он познакомился с Марко Поло, после чего отправился в Грецию, откуда вернулся только в 1310 году[111].

Карьеры магистров арбалетчиков схожи с карьерами маршалов. Эти люди происходили из среднего слоя дворянства и посвящали себя служению королю, что часто было традицией в их семье. Возможно, из-за того, что эта должность появилась довольно поздно, она кажется менее престижной, чем должность маршала Франции. Но для некоторых из людей ее занимавших, это был лишь этап в карьере, которая по-прежнему была связана с военной службой. Симон де Мелён был магистром арбалетчиков, прежде чем стал маршалом Франции. Рено де Рувре оставил эту должность, чтобы стать губернатором Наварры, а Жан де Бюрла совмещал ее с должностью сенешаля герцогства Аквитания и в обоих случаях речь шла об управлении и защите захваченных территорий. Пьер де Галар, магистр арбалетчиков с 1310 по 1328 год, играл важную роль на границах с Фландрией в конце правления Филиппа Красивого. Тот факт, что он оставался магистром арбалетчиков до своей смерти в 1328 году, возможно, свидетельствует о том, что эта должность стала достаточно престижной, чтобы ее обладатель мог занимать ее всю жизнь.

Роль магистра королевских арбалетчиков теоретически определяется его титулом. Первоначально, вероятно, речь шла о назначении рыцаря для командования двадцати пятью арбалетчиками, которые вместе с королевскими сержантами занимались охраной королевского Двора. Но очень быстро магистр арбалетчиков получил командование над всей пехотой королевской армии в поле и, подобно маршалам, право осуществлять командование небольшой армией. По Жуанвилю Симон де Монлеар был занят защитой лагеря армии во главе сержантов, но в разгар сражения он также возглавил баталию, в которой участвовали не только сержанты, но и конные воины. В других кампаниях, магистр арбалетчиков иногда упоминается как капитан пеших воинов, но часто он осуществляет более общее командование. В 1270 году в Тунисе Тибо де Монлеар возглавил арбалетчиков Двора во время авантюрной вылазки, в конце которой им угрожало окружение, но он явно был одним из лидеров армии, к совету которого прислушался король Людовик. При Куртре магистр арбалетчиков Жан де Бюрла командовал первой баталией — пешей, но позже он участвовал в кавалерийской атаке. Во время битвы при Арке, 4 апреля 1303 года, произошло то же самое: согласно Гийому Гийару, магистр Пьер де Куртизо, в тот день стоял во главе первой баталии с конкретной задачей — руководить арбалетчиками. Поэтому существует органическая связь между титулом и функцией, но магистр арбалетчиков все же явно принадлежал к высшему командованию армии[112].

Как коннетабль и маршалы, магистр арбалетчиков имел свиту, размеры которой трудно определить. Мы знаем о рыцаре Жане де Мери, который описан как лейтенант магистра арбалетчиков в двух расписках, касающихся оплаты службы солдат и каменщиков во время второго похода в Аквитанию в 1295 году. Мы также знаем о клерке арбалетчиков (clerc des arbalétriers) по имени Дени д'Обиньи: еще одно свидетельство существования реальной администрации, по крайней мере, зачаточной, вокруг великих офицеров[113].

Адмиралы

В арабском языке термин адмирал обозначает начальника арсенала, а затем и флота. Существование титула адмирала Франции удивительно, учитывая, что Капетинги не содержали постоянного флота. В случае необходимости, для двух крестовых походов Людовика IX, для Арагонского крестового похода, для "морской армии" Филиппа Красивого, привлекались флотоводцы из итальянских республик. Однако в конце правления Людовика IX и во время правления его сына Флоран де Варенн регулярно носил титул адмирала Франции, не играя, насколько известно, никакой роли в командовании флотом, так как в источниках, касающихся Тунисского крестового похода, в качестве главы флота всегда упоминается Арнуль де Курферо. В 1285 году, во время Арагонского крестового похода, Ангерран де Байоль был адмиралом галер (amiral des galées). Вероятно, необходимо отличать должность адмирала флота, которая подразумевает оперативную ответственность, от более почетной должности адмирала Франции. Все эти люди достаточно хорошо известны. Сенешаль Бокера и Нима (1264–1265), а затем Каркассона, Арнуль де Курферо был особенно активен в подготовке крестового похода в сенешальствах Юга[114]. Флоран де Варенн, уроженец Пикардии, также был верным сторонником Людовика IX и Филиппа III: например, в 1271 году, после смерти Альфонса де Пуатье, он вместе с Гийомом де Нёвилем, каноником Шартра, принял присягу на верность от жителей графства Тулуза, перешедших под прямое управление короля — тогда он носил титул адмирала Франции[115]. Ангерран де Байоль, взятый в плен во время разгрома каталонцами флота крестоносцев, был выкуплен Филиппом III. Его пленение не лишило его благосклонности Филиппа Красивого, так как он все еще фигурирует в счетах Двора в 1288 годах[116].

Знаменосцы

В определенном смысле, к группе высших офицеров можно причислить знаменосцев. Каждый раз, отправляясь в поход, король Франции приезжал в аббатство Сен-Дени за Орифламмой. Нет никаких сведений о конкретной должности знаменосца до правления Филиппа Красивого, когда знаменосцем был Ансельм де Шеврёз. В 1297 и 1304 годах этот сеньор из Иль-де-Франс, уже достигший пожилого возраста, упоминается в хрониках как знаменосец, а тот факт, что он назван дважды, говорит о том, что это была пожизненная должность. Ансельм погиб при Монс-ан-Певель 18 августа 1304 года, и именно один из двух маршалов Франции, Миль де Нуайе, подхватил выпавшее из его рук знамя. В 1356 году в битве при Пуатье был убит и дальний преемник Ансельма де Шеврёза, Жоффруа де Шарни[117]. Для рассматриваемого периода известен только один другой знаменосец, Рауль (известный как Герпин) д'Эркери, который при Людовике X участвовал в "грязевом походе" во Фландрию[118].

Другие военачальники и бароны имели своих знаменосцев. Во время Египетского крестового похода знамя двоюродного брата Жуанвиля, Жоффруа д'Апремона, нес рыцарь по имени Готье де Ла Орнь[119]. У Роберта д'Артуа их было двое, Валь Пайеле и Симон де Синк-Орм, известные фигуры в его окружении. Эта должность, по-видимому, сопровождалась выплатой ежегодной ренты (60 ливров для первого и 50 для второго). Вале Пайеле был убит при Куртре, а Синк-Орм перешел на службу к королю, а затем вернулся на службу к Маго д'Артуа. Ожье де Молеон, знатный наваррский сеньор, отличившийся в войнах за Аквитанию и Фландрию, в 1310 году стал знаменосцем короля Наварры, будущего Людовика X[120].

Во главе капетингских армий

В отсутствие короля командование армиями Капетингов переходило к принцам его семьи, хотя на практике только двое из них, Роберт д'Артуа и Карл де Валуа, фактически его осуществляли. Несколько великих офицеров, коннетабль, два маршала, магистр арбалетчиков (не считая адмирала, чьи полномочия менее ясны, и знаменосца) составляли своего рода постоянный штаб, каждый из членов которого мог время от времени брать на себя командование частью армии. На практике, однако, только коннетабль получал право командовать целой армией. Маршалы и магистры арбалетчиков командовали лишь отдельными баталиями, как при Куртре или Монс-ан-Певель, или во время операций в Аквитании или Фландрии.

Очевидно, что другие люди могли время от времени командовать войсками или играть важную роль вместе с королем во время войны. Они всегда были знатными баронами. Граф Сен-Поль некоторое время командовал войсками, оккупировавшими Фландрию; его брат Жак де Шатийон был губернатором графства; граф Фуа получил очень важные полномочия во время войны в Аквитании. В различных случаях герцог Бургундский и граф Булонский также играли роль командующего армией. В целом, знатные бароны, естественно, были призваны участвовать в Совете, окружавшем короля или командующего армией в походе. В такой битве, как при Куртре, десять баталий перешли под командование великих баронов: помимо графа Артуа, предводителя армии, коннетабля Франции Рауля де Клермона, его брата Ги, маршала Франции, и магистра арбалетчиков Жана де Бюрла, это были Людовик Клермонский, кузен короля, Ги и Жак де Шатийоны, дяди королевы Жанны Наваррской, Жоффруа де Брабант, брат вдовствующей королевы Марии Брабантской, графы Омаля, Булони и Э. В своем рассказе о Египетском крестовом походе Жуанвиль неоднократно цитирует Жана де Бомона, камергера Франции, как одного из главных советников короля Людовика, особенно в военных вопросах[121]. Согласно Жуанвилю, король Людовик был окружен группой из "восьми человек и все они были добрыми рыцарями, прославившимися по сю и по ту сторону моря, и поэтому они заслужили того, чтоб назвать их добрыми рыцарями"[122]. Они образовывали своего рода личную охрану, а также военный Совет. Как всегда, нам не хватает Жуанвиля для последующих царствований: невозможно сказать, были ли у преемников Людовика IX в окружении "добрые рыцари".

Дисциплина

Одним из самых главных вопросов было поддержание в армии дисциплины. Каждый молодой рыцарь стремился к личной славе, даже в ущерб общему делу. В примерах нет недостатка: безрассудством первого графа Артуа, брата Людовика, обычно объясняют поражение при Мансуре, которое стало прелюдией к разгрому армии крестоносцев в Египте; роль второго графа Артуа в битве при Куртре также сурово осуждается, но можно предположить, что хронисты приписали сыну то, что знали об его отце. Впоследствии в великих поражениях Столетней войны, особенно при Креси (1346) и Азенкуре (1415), винили недисциплинированность рыцарей. Не имея возможности выработать общую тактику, они стремились, прежде всего, к личной славе. Хотя мы не можем быть полностью уверены, возможно, что в период с 1270 по 1330 год рыцари стали лучше контролироваться командованием, что мы склонны связывать с усилением власти короля над дворянством. Если оставить в стороне эпизод с графом Артуа при Мансуре, Египетский крестовый поход примечателен стремлением Людовика IX к соблюдению дисциплины в армии. Жуанвиль рассказывает следующую историю: рыцарь по имени Готье д'Авреш был убит в одиночном бою с турками и Людовик заявил, что ему не нужна тысяча таких, как он, поскольку ни один из них не сможет повиноваться. Этот эпизод особенно интересен тем, что мнение Людовика, кажется, идет вразрез с мнением рыцарей. Рыцари восхищались прежде всего прекрасным подвигом и отказывались осуждать одного из своих за храбрость. Людовик, напротив, видел только бедствия, вызванные недисциплинированностью. В остальных частях своего повествования Жуанвиль несколько раз показывает короля озабоченным наведением порядка среди рыцарей[123]. То же самое относится и к Тунисскому крестовому походу, где на враждебной территории, формально было запрещено отходить от лагеря или армии на марше[124]. В армиях Филиппа III и Филиппа IV о подобных трудностях уже не было и речи, видимо коннетаблю и маршалам удалось добиться большего послушания. Эволюция подчинения, если бы она была подтверждена более тщательным исследованием, подтвердила бы идею все более строгого надзора за дворянством, что являлось следствием обязательности службы королю.

4

Под знаком креста: армии Людовика Святого

От одной кампании к другой капетингские короли всегда возглавляли одну и ту же по своему составу армию. Из поколения в поколение одни и те же бароны и рыцари следовали за Людовиком IX в Тунис, Филиппом III в Арагон, Филиппом Красивым во Фландрию. Однако способ сбора каждой армии был разным. В зависимости от обстоятельств и людей, к которым обращались, они призывали, просили и соблазняли рыцарей и пеших воинов, которые могли зависеть от них, а могли и не зависеть. Жуанвиль последовал за Людовиком IX в 1248 году, отказался сопровождать его в 1270 году, а в 1304 году отправился по вызову Филиппа Красивого во Фландрию. Каждая из этих экспедиций имела свой собственный смысл, особенно с точки зрения права. Король, конечно, более или менее знал, кто должен ему служить и кто, не будучи принужденным, будь то уроженец королевства или нет, мог захотеть ему служить. Именно эти два фактора — феодальная обязанность нести военную службу и желание следовать за королем Франции в его походах — определяли формирование капетингских армий. Крестовый поход — это первый случай, который необходимо рассмотреть.

Крестовый поход

В XIII веке, трижды, в 1248, 1270 и 1285 годах, король Франции возглавлял крестовый поход. Но ранее Людовик VII, в 1147 году, и Филипп II Август, в 1189 году, уже участвовала в подомном предприятии. Сбор крестоносной армии осуществлялся не так, как это было принято в традиции феодального призыва. По крайней мере, теоретически, армия крестоносцев состояла только из добровольцев. Никого нельзя было заставить принять крест и отправиться воевать в Святую Землю. Принятие креста было прежде всего результатом духовного процесса, который каждый человек совершал ради собственного блага, даже если в дело естественным образом вмешивались другие факторы, такие как давние связи с королем или общественное давление. Когда король принимал крест, не было и речи о том, чтобы он требовал службы от своих вассалов. Он должен был убедить подданных, чтобы привлечь на свою сторону знатных баронов и рыцарей.

Идея крестового похода, постепенно оформившаяся после Клермонского собора в 1095 году, имела духовные и финансовые преимущества. Тот, кто принял крест, мог надеяться на отпущение грехов. Он также мог рассчитывать на приостановку выплаты своих долгов и, прежде всего, на деньги духовенства. Епископы и аббаты, монахи и каноники, приходские священники и светские священники, простые клирики, имевшие бенефиции — то есть, фиксированный доход, с принадлежавшего Церкви имущества — финансировали значительную часть расходов, связанных с подготовкой крестового похода, за счет децима — налога, взимание которого должно было быть санкционировано Папой и составляло 10 % от дохода каждой бенефиции. Крестовый поход также был одним из четырех традиционных случаев, когда сюзерен-крестоносец имел право требовать уплаты налога от своих вассалов, известного как эды или феодальная помощь (aide féodale). Поскольку, с одной стороны, он был прямым сюзереном огромного королевского домена, а с другой — Папа даровал ему децим, король получал большие суммы от своих вассалов и духовенства. Однако король не все оставлял себе. Часть средств выделялась знатным баронам, которые собирались отправиться в крестовый поход, чтобы помочь им подготовиться к странствиям. Остальные средства король использовал для покрытия расходов, общих для всей армии, особенно на флот и снабжение. Часть денег также использовалась для содержания рыцарей и слуг. Ведь даже если бы они все приняли крест, не могло быть и речи о том, чтобы тысячи рыцарей, оруженосцев, не говоря уже о пехотинцах, отправились в крестовый поход за свой счет.

Роль королевского Двора

Поскольку он был лидером крестового похода, король сначала должен был сформировать свой собственный контингент, который являлся бы ядром армии. Хотя о первом крестовом походе Людовика IX известно немного, метод вербовки крестоносцев для похода в Тунис задокументирован лучше. Главным местом действия был королевский Двор (Отель). Королевский Двор был, прежде всего, структурой, обеспечивающей повседневную жизнь короля, его семьи и свиты. При Дворе существовали различные службы, называемые ремеслами (métiers): кухня, фруктовая и хлебная лавки, каретная, конюшня, канцелярия и казна. От канцлера до последнего слуги при Дворе служили несколько сотен человек. Когда знатные бароны жили у короля, они получали из казны деньги на свое содержание. В обычное мирное время военные силы королевского Двора были весьма незначительными. Окружавшие короля рыцари, в среднем около дюжины, были скорее его советниками или приближенными, чем телохранителями. С другой стороны, слуги и сержанты, а также 25 арбалетчиков, несомненно, отвечали за обеспечение безопасности короля, к которому, по-прежнему, было легко попасть. Однако, когда король отправлялся в военный поход штат Двора быстро возрастал[125].

За период до конца XIII века сохранилось три списка рыцарей-крестоносцев. Долгое время считалось, что все три относятся к Тунисскому крестовому походу и таким образом дают представление о составе армии, собранной Людовиком IX в 1270 году. Однако при ближайшем рассмотрении эта датировка меняется: три списка, по-видимому, больше связаны с планами Филиппа III по организации нового крестового похода[126]. Для наших целей точная дата, плюс-минус несколько лет, не имеет особого значения. С другой стороны, характер документов говорит нам о многом.

Два из этих трех списков дают несколько десятков имен рыцарей, явно квалифицированных как "рыцари Двора". Третий — самый интересный. Это не столько список, сколько резюме нескольких десятков "удобств" (convenances), если использовать термин того времени — то, что позже будет названо "письмами почтения" (lettres de retenue). Это были своеобразные договора, каждый из которых устанавливал, с одной стороны, услуги, оказываемые конкретным сеньором в предстоящем крестовом походе, а с другой — сумму денег, выплачиваемую королем в обмен. В деталях условия специфичны для каждого, но все они следуют общей схеме, просто адаптированной к каждому случаю. Схема включает в себя следующую информацию: имя рыцаря, размер контингента (выраженный в количестве воинов), который он поведет за границу, сумма, выплачиваемая королем взамен; характер компенсации за лошадей, потерянных на службе у короля; способ, которым будет осуществляться "переход", то есть пересечение Средиземного моря; будет ли питание за счет короля; продолжительность службы, с какого числа, с возможностью зимовки; дата выплат, которые должен сделать король; количество лошадей и размер свиты. Первый договор в этом списке касается Эрара де Валлери. Он служит хорошей иллюстрацией договоров, заключенных королем со своими рыцарями:

Монсеньёр де Валери должен отправиться туда с тридцатью рыцарями [то есть с тридцатью рыцарями, включая его самого], и король должен дать ему восемь тысяч турских ливров, и должен возместить стоимость погибших и утерянных во время похода лошадей, но он и его рыцари не будут иметь стола при дворе [не будут питаться за счет короля], и останутся на один год, который начнется, как только они выйдут на сушу из моря; и если случится, что по соглашению или по погоде на море будет решено, что они должны зимовать на острове, где зимуют король и армия, при этом море будет пересечено, то год начнется, когда они прибудут на зимовку. И из того, что король дает рыцарям, он должен выплатить им половину в начавшемся году, а другую половину — по окончании первой половины полугодия. И он должен передать каждому баннерету двух лошадей, а каждому, кто не является баннеретом, одну лошадь, и лошадь для слуги, который вместе с ним [каждому баннерету полагается две лошади, простому рыцарю — одна, но "слуга", можно сказать конюх, тоже включен], и рыцарь-баннерет должен быть sixiesme de personne [с пятью другими лицами] а рыцарь-бедняк soy tiers [с двумя другими лицами].

Сохранилось тридцать восемь договоров такого типа, предусматривающих службу в общей сложности 363 рыцарей. Эрар де Валлери получил единовременную выплату в 8.000 турских ливров; в других случаях размер обещанной королем выплаты рассчитывался на основе дневного жалования. Некий Жерар де Капенду должен был служить вместе с 14 другими воинами, каждый из которых получал по 10 су в день; общая сумма, предусмотренная договором, достигла 2.730 ливров, что соответствует 15 воинам, получавшим по 10 су в день в течение 364 дней.

Эрар де Валлери должен был предоставить королю 30 воинов. Но, как это часто бывает, воин здесь является лишь расчетной единицей. Общая численность свиты Эрара на самом деле была гораздо больше. За каждым баннеретом следовало в среднем пять человек, а за каждым простым рыцарем (рыцарем-бедняком) — два. Мы не знаем, сколько баннеретов и простых рыцарей обязался набрать Эрар, но если мы предположим, что на одного рыцаря (баннерета или нет) приходится в среднем 3 человека, то получим 120 человек, то есть 30 рыцарей и 90 воинов. К этому следует добавить ближайшее окружение Эрара. Случайно сохранилось завещание, написанное этим могущественным господином 24 июня 1270 года, перед отплытием в Тунис: в нем подробно описываются подарки, которые он должен сделать своей свите, включающей только одного рыцаря, Жана де Ревейона, и восемь оруженосцев[127]. Эрар объявляет, что шести из этих восьми оруженосцев он должен 50 ливров, плюс лошадь; двум другим — 40 ливров, плюс лошади. Все они, по его словам, обязались служить ему в течение одного года. Если кто-то из них не дослужит до конца срока службы, он получит только 50 ливров или лошадь. Если его лошадь погибнет, оруженосец получит компенсацию в размере 50 ливров. Рыцарю, Жану де Ревейону, было обещано 200 ливров и компенсация в размере 60 ливров за каждую потерянную лошадь. Этот рыцарь и эти восемь оруженосцев составлявшие постоянную свиту Эрара де Валлери, были добавлены к контингенту, собранному для экспедиции (хотя сохранившийся договор не относится к Тунисскому крестовому походу, несомненно, что Эрар заключил такой же, и вероятно, на аналогичных условиях, с королем до 1270 года). В своем рассказе о Египетском крестовом походе Жуанвиль попутно отмечает присутствие рядом с ним камергера, священника, двух капелланов и слуг; несомненно, необходимо учитывать, что каждый барон и каждый рыцарь путешествовал со своей обычной свитой, пропорциональной важности его положения в обществе; более того, Жуанвиль очень тщательно проводит различие между "своими" рыцарями, которые окружали его ежедневно, и теми, кого он привлек на определенное время или кого король поставил под его командование[128]. Если Эрар действительно явился со своим отрядом из 30 рыцарей в соответствии с договором, заключенным с королем, мы должны заключить, что он вел за собой в общей сложности 120 человек. Если к этому добавить ближайшее окружение, слуг и ремесленников, можно предположить, что отряд из 30 рыцарей фактически эквивалентен группы из 150 или 160 человек, среди которых, вероятно, было 130 или 140 воинов.

Сохранившиеся 38 договоров предусматривали службу 363 рыцарей. Если мы примем тот же коэффициент умножения, мы можем предположить, что они фактически представляют собой 1.500 или 1.600 воинов из общего числа в 1.700 или 1.800 человек. Король заключал и другие договора, и возможно, в большом количестве, систематических сведений о которых не сохранилось. Например, в декабре 1269 года Роже де Безье, сын виконта Транкавиля, признал, что получил от короля 200 ливров "на наше жалование за следующий поход за границу", за что обязался служить с шестью рыцарями и четырьмя арбалетчиками[129]. В общей сложности, через систему таких договоров, король мог собрать тысячи воинов.

Все ли рыцари, собранные королем, входили в состав королевского Двора? Рыцари Эрара де Валлери, например, не имели "стол при дворе". Но действительно ли это можно считать критерием? При Людовике IX и Филиппе III в состав Двора, похоже, входили все рыцари состоявшие на жаловании у короля, независимо от того, питались они за его счет или нет. Примечательно, что современная английская хроника, говоря об участии в крестовом походе принца Эдуарда, наследника английского престола, сообщает, что он обещал Людовику следовать за ним "как один из его баронов и член его свиты (de sua familia)"[130]. Рыцарь, нанятый королем, вероятно, являлся частью контингента королевского Двора, независимо от того, питался он за счет короля или нет.

Участие принцев и баронов

Капетингские принцы, великие бароны и знатные сеньоры, желавшие показать свой статус, сопровождая короля в крестовом походе, набирали свой собственный контингент, следуя примеру государя. Это можно рассмотреть на примере Альфонса де Пуатье, который особенно хорошо задокументирован. В ноябре 1267 года Гийом де Шовиньи, сеньор де Шатору, который обещал Альфонсу "отправиться на службу Господу нашему в земли за морем и пойти, когда он пойдет или по его приказу", заключил с ним договор. Во главе двадцати рыцарей, включая четырех баннеретов (всего, вероятно, около десяти человек), он должен был служить целый год, начиная с того дня, когда он прибывал на место сбора. Со своей стороны Альфонс обязывался выплатить ему 3.000 ливров "за все, и за проезд, и за мясо, и за потери лошадей, и за все остальное, как бы это ни называлось". Эта сумма должна была быть выплачена следующим образом: 1.000 ливров перед выходом из дома, 500 по прибытии в место сбора, 500 по истечении шести месяцев, и остаток, 1.000 ливров, до истечения двенадцати месяцев. Трудно ли было убедить Гийома де Шовиньи? Хватало ли ему энтузиазма? В любом случае, в обмен на его службу граф Пуатье также выделил ему земли в шателенстве Облан и сюзеренитет над фьефами, принадлежавшими двум рыцарям[131]. Сикард де Монто, другой знатный сеньор, также обязался служить Альфонсу с двадцатью рыцарями. Каждый из рыцарей Сикарда должен был получить 160 ливров с премией в 10 или 20 ливров в случае заслуг. Сумма должна была быть выплачена пятью частями (за два месяца до отъезда, в день отъезда, в день прибытия, в середине года и в конце службы)[132]. За все это Альфонс заплатит Сикарду определенную сумму, к которой была добавлена сумма фуажа, взимаемого с земель последнего. Фуаж — это налог, взимаемый с каждого очага, то есть с каждого домохозяйства, с каждой семьи. Поскольку он отправлялся в крестовый поход, Альфонс имел право требовать фуаж в своем графстве Тулуза, в тех сеньориях, которыми он владел напрямую, а также в тех, которые были ему подвассальны. Сикард был одним из его вассалов, но чтобы лучше заручиться его услугами, Альфонс решил передать ему доходы от фуажа, взимаемого с его же земель.

Роберт, граф Артуа, был одним из первых, кто принял крест вместе со своим дядей Людовиком. Хотя он был еще очень молод (ему было всего двадцать лет), он тщательно стал набирать свой собственный контингент. Роберт заключил договор со своим тестем Ги де Шатийоном, графом Сен-Поль. В марте 1269 года последний пообещал служить Роберту с тридцатью рыцарями в течение целого года, начало которого, как было указано, будет тогда же, как и для рыцарей, поступивших на службу к королю. Роберт, со своей стороны, обязался выплатить Ги 15.000 турских ливров двумя частями: половину при посадке на корабли, другую половину — через шесть месяцев. Граф Артуа также обязался обеспечить проезд контингента Ги де Шатийона на следующих условиях: на каждого простого рыцаря — оруженосец (armiger), слуга (garcio, то есть конюх) и лошадь; на каждого рыцаря-баннерета — два оруженосца, двое слуг и лошадь; на самого Ги — десять человек плюс его капеллан и четыре лошади. Если Ги де Шатийон умер бы раньше графа Артуа, его рыцари должны был следовать за последним на тех же условиях; если кампания продлилась бы менее года, Ги должен был вернуть то, что было выплачено ему сверх фактически оказанной услуги. Если граф Артуа умер бы раньше Ги, последний и его контингент переходили на службу королю на тех же условиях, что и раньше[133].

Численность контингента графа Артуа неизвестна. Однако, покинув Эг-Морт, он отплыл на собственном корабле, что позволяет предположить, что он командовал контингентом внушительного размера. Кроме графа Сен-Поля, он нанял еще несколько отдельных рыцарей: некоего Роже де Сапиньи, за 300 парижских ливров, и Перро де Вайли[134]. Последний случай особенно интересен. В декабре 1269 года граф Артуа уведомил Перро о своем намерении "совершить вместе с ним путь Божий". Условия снова отличались от описанных выше. Перро должен был получить 80 парижских ливров pour soi enharnachier, то есть на снаряжение, плюс лошадь; путешествовать на графском нефе; быть членом mesnie (свиты) графа Артуа, с двумя слугами, которые будут его сопровождать. Граф добавляет: "и если случится так, что нам придется иметь дело с врагами Бога [мусульманами], мы обещаем сделать его рыцарем, или даже раньше, если что-то случится с одним из наших рыцарей, и мы должны содержать его в нашей свите, и дать ему и доставить ему все, что ему понадобится как рыцарю, или дать ему необходимые деньги, когда он вернется в свою страну". Пример Перро де Вайли показывает, что крестовый поход был не просто духовным обязательством, но и, для честолюбивого молодого человека, возможностью проявить себя, поступив на службу к принцу, расходы по которой будет нести последний.

Это лишь несколько примеров, но их вполне достаточно, чтобы показать разнообразие возможных случаев и величину денежных сумм, вложенных королем и принцами. Но действительно ли все те, кто обещал служить в крестовом походе, отправились за море? В отсутствие данных о численности крестоносцев это трудно определить. Но есть все основания полагать, что король, принцы и особенно их духовные лица следили за исполнением обязательств. В меморандуме, составленном непосредственно перед отъездом в Тунис, мы находим указание на то, что "все договора рыцарей и сержантов, которые должны отправиться с монсеньёром графом [Пуатье], помещены в сундук, который будет взят за границу"[135]. Альфонс постарался сохранить при себе договора, заключенных с рыцарями и сержантами, которые обязались его сопровождать. В его завещании также упоминается обязательство для его душеприказчиков выплатить "рыцарям, сержантам и другим людям, которые отправились с нами на помощь Святой Земле" то, что им причитается[136]. Хотя почти вся бухгалтерская документация исчезла, нет сомнений в том, что она была очень обширной.

Николя де Лален

О тринадцатом из чудес, произошедших благодаря заступничеству короля Людовика, о котором сообщает Гийом де Сен-Патюс, рассказал рыцарь из Эно Николя де Лален[137]. Этот молодой рыцарь решил последовать за королем Людовиком за море. Но он решил, что лучше путешествовать в компании. Поэтому он обратился к известному рыцарю из этого региона Готье де Хеннеси. По словам Гийома де Сен-Патюса, Николя де Лален "надеялся на доблесть, мудрость и благоразумие этого человека, ибо говорили, что упомянутый монсеньёр Готье был храбр и мудр". В присутствии свидетеля, другого рыцаря по имени Жан Буни де Френе, Николя де Лален принял Готье к себе на службу. Николя обещал Готье 300 ливров, в обмен на что Готье должен был "отправиться с вышеупомянутым монсеньором Николя и быть частью его свиты за границей". Когда приблизилась запланированная дата отъезда, Готье отказался от своих обязательств и решил договориться с другим работодателем. Николя де Лален пытался объяснить Готье, что тот связан с ним договором, но Готье нагло отрицал, что между ними было заключено какое-либо соглашение. Столкнувшись с таким недобросовестным человеком и ошеломленный тем, что не смог найти авторитетного спутника перед крестовым походом, Николя страдал "великой болезнью, а именно печалью, меланхолией, болью и унынием, так что он был печален и всегда хотел быть один, ничему не радовался, и ничто в мире его не занимало". Однако депрессия не помешала Лалену отправиться в крестовый поход и даже вернуться оттуда живым. Однако после возвращения он в течение пяти лет пребывал в состоянии уныния, которое Гийом де Сен-Патюс подробно описал. По настоянию приходского священника Лален совершил паломничество в Нотр-Дам-де-Булонь, но безрезультатно. Тогда, в отчаянии, Николя, зная заслуги короля Франции, который умер в Тунисе, "подумал в своем сердце, что Господь избавит его своими заслугами [то есть заслугами Людовика]". Приходской священник Лалена сначала был удивлен намерением Николя пойти и помолиться у гробницы короля Франции, который, конечно же, еще не был канонизирован, но в конце концов благословил его на это. В сопровождении приходского священника и членов своей семьи Николя отправился в Сен-Дени. Через несколько лет он засвидетельствовал свое мгновенное выздоровление перед комиссией, которой было поручено расследовать чудеса совершенные королем.

Помимо этой, само по себе занимательной истории, важным моментом является то, что, начиная с короля и принцев, и заканчивая простыми рыцарями, способ вербовки кажется удивительно схожим. С вершины и до низов феодальной лестницы заключаются договора, согласно которым один или несколько рыцарей или оруженосцев обязуются служить на определенных условиях. Эта система, строго говоря, не была пирамидальной. Король действительно является главой армии, на стратегическом и оперативном уровне, но он, похоже, не держал принцев на жалование. Он давал им деньги, взятые из собственных средств или из доходов от децима, не нанимая их в строгом смысле этого слова, таким образом, с этой точки зрения, у армии было несколько лидеров, и командование носило коллегиальный характер, который часто отображают и хроники. То же самое, очевидно, относилось и к таким рыцарям, как Николя де Лален: насколько мы можем судить, он не был призван королем, но ничто не говорит о том, что он не стремился к этому. В крайнем случае, можно предположить, что перевозка на кораблях была бесплатной. Но это не точно, так как в 1248 году Жуанвиль отплыл за свой счет.

Другой вывод, который можно сделать из дела Николя де Лалена, — это наличие в армии Людовика отдельных рыцарей, которые не были частью контингента, набранного королем или принцем. К сожалению, оценить количество таких людей невозможно. Поскольку они редко встречаются в источниках, возникает ощущение, что они не представляли в армии значительного числа. Для простого рыцаря, как принято считать, крестовый поход был слишком дорогим удовольствием. Но точно ли это так?

Король как гарант армии крестоносцев

Короче говоря, в 1270 году армия крестоносцев выглядела следующим образом: собственно королевский контингент, сформированный на базе королевского Двора; контингенты, возглавляемые принцами и великими баронами; более или менее самостоятельные лица, которые присоединились к армии и которых маршалы, несомненно, распределили между различными уже сформированными отрядами. Конечно же, исходная ситуация могла меняться в зависимости от обстоятельств. В отношении первого крестового похода Людовика Жуанвиль дает ценное свидетельство о его собственном положении в армии.

Когда он уезжал в 1248 году, Жуанвиль, будучи сенешалем Шампани, набрал с собой девять рыцарей, включая двух баннеретов. Детали договоров, которые он заключил с ними, неизвестны, но они, несомненно, носили тот же характер, что и те, которые мы рассмотрели выше. Для переправы по морю он договорился со своим кузеном, Жаном д'Апремоном, графом Саарбрюкенским, который также имел девять рыцарей, о найме корабля в Марселе. Армия отправилась в путь в конце лета 1248 года и сделала остановку на Кипре. Наступала осень, и нужно было подождать отставших, поэтому было решено зазимовать на острове. Но Жуанвиль уже исчерпал свои финансовые ресурсы. Рыцари из его свиты сообщили ему, что если он больше не сможет им платить, то они будут искать другого сеньора, из чего следует сделать вывод, что существовал рынок свободных рыцарей. Но король спас Жуанвиля от позора, выдав ему 800 ливров и приняв его на службу вместе с его рыцарями. Прошло несколько месяцев. Египетская кампания закончилась катастрофой. Король попал в плен, а большая часть армии была уничтожена. Выкупившись из плена и прибыв в Акко, Людовик решил на некоторое время остаться в Святой Земле. Но кто бы остался с ним? Король с трудом набирал рыцарей. Он объявил, что заплатит высокую цену, но выжившие в Египте, желая вернуться во Францию, подняли ставки в надежде, что король откажется от своего желания взять их к себе на службу и тогда они смогут вернуться домой. Жуанвиль был одним из них. Много позже он вспоминает разговор с королем. «"Сенешаль, вы знаете, что я вас всегда очень любил; а мои люди говорят, что находят вас дерзким; как это понимать?" — "Сир, — сказал я, — я тут ничего не могу поделать; ведь вам известно, что я был взят в плен на реке, и у меня не осталось ничего, я всего лишился". И он спросил меня, сколько я прошу. И я ему ответил, что прошу 2.000 ливров до Пасхи, в два приема за год. "Так скажите же мне, — продолжал он, — вы наняли кого-нибудь из рыцарей?" И я ответил: "Да, монсеньора Пьера де Понмолена, и еще двоих, каждый из них просит 400 ливров до Пасхи" И он сосчитав на пальцах сказал: "Значит, ваши новые рыцари, вам обойдутся в 1.200 ливров". "Посмотрите же, сир, — добавил я, — нужно ли мне 800 ливров, дабы обзавестись конем, вооружением и кормить своих рыцарей; ведь не хотите же вы, чтобы мы питались у вас". Тогда он сказал мне и своим людям: "В самом деле, я вовсе не вижу здесь излишка; и я вас оставляю вас у себя на службе"». Через несколько месяцев, когда приближалась Пасха (именно этот срок был установлен как окончание службы Жуанвиля), Людовик послал за Жуанвилем и спросил его, хочет ли он продолжать служить ему после Пасхи. Жуанвиль ответил, что ему не нужны деньги, а вместо этого он надеется, что, когда он попросит что-нибудь у короля, тот больше не будет сердиться на него, как это было в его обычае. "Услышав это, он весело рассмеялся и сказал мне, что на этом условии он оставит меня у себе на службе. Он взял меня под руку, подвел к легату и своим советникам и рассказал им о сделке, которую мы заключили. Они были очень рады этому, потому что я был самым богатым человеком в лагере".

Некоторое время спустя крестоносцы, которые попали в плен, египтянами были освобождены. Среди них были и выходцы из Шампани, которых король передал их под опеку Жуанвилю, как его земляков. Как уже упоминалось выше, король проводил различие между своими собственными рыцарями, рыцарями его свиты, и рыцарями его армии: первых кормили за его счет, вторых — нет[138].

Давайте подведем итоги. Жуанвиль принял крест, набрал за свой счет несколько рыцарей и присоединился к армии короля Людовика. Он оплатил перевозку своих войск, наняв корабль вместе со своим двоюродным братом, графом Саарбрюкенским. Когда он прибыл на Кипр, его финансы были исчерпаны, и он взял у короля взаймы. После египетской катастрофы, уже в Акко, когда рыцари, сопровождавшие его, погибли или вернулись во Францию, Жуанвиль договорился с другим рыцарем, Пьером де Понмуленом, которого он взял к себе на службу вместе с двумя рыцарями, набранными последним. Жуанвиль снова занял у короля, который также дал ему деньги на покупку лошадей и нового снаряжения и впоследствии организовал новую баталию. Так король смог удержать сеньора, который предварительно договорился с одним или несколькими рыцарями. Межличностный аспект договора между королем и сеньором более или менее высокого ранга, а возможно, даже между королем и простым рыцарем, играл очень важную роль.

Жуанвиль был не единственным, кто пользовался милостью короля. Во время своего пребывания в Святой Земле Людовик принял на службу и других рыцарей, таких как Аланер де Сененган и Наржо де Туей, с девятью рыцарями каждый. Рыцари, взятые в плен во время катастрофы и впоследствии освобожденные, также поступили на службу к королю. Так было, по крайней мере, с сорока или около того рыцарями из Шампани, за которых Жуанвиль, их соотечественник, ходатайствовал перед Людовиком[139]. В целом, создается ощущение, что то, что осталось от крестоносной армии, полностью или почти полностью зависело от короля. Людовик чувствовал ответственность за всю армию. После капитуляции король запретил рыцарям, находившимся с ним в плену, решать вопрос о собственном освобождении и освобождении своих людей и настаивал на том, чтобы заплатить весь выкуп самому[140].

Есть некоторые свидетельства того, что подобное развитие событий имело место и в Тунисе. Возможно, что с самого начала король осуществлял больший контроль над армией 1270 года, чем над армией 1248 года. Согласно хроникам, принятие креста Людовиком вызвало очень мало энтузиазма среди дворян. И чтобы поднять этот энтузиазм, король, конечно же, взял на себя обязательство финансово поддерживать тех, кто соглашался следовать за ним, либо напрямую, содержа их у себя на службе (мы уже видели несколько примеров), либо выплачивая им часть денег, собранных различными способами. Например, принц Эдуард Английский получил заем в размере 70.000 ливров. Более того, во время экспедиции Людовик, а затем Филипп III были вынуждены взять на себя обязательства командиров отдельных контингентов. Так, 11 и 15 ноября 1270 года некий рыцарь Оливье де Лиль получил по 200 ливров от финансистов короля Франции, Пьера Барбе и Пьера Мишеля, по договору, заключенному с графом Вандомским на службу за морем: последний умер в августе, и Филипп III взял на себя договоры, которые граф заключил со своими рыцарями[141]. Должно быть были и другие случаи такого рода, документальные следы о которых не сохранились. Впечатление, во всяком случае, остается прежним: постепенно вся армия, сократившаяся из-за боевых потерь и болезней, перешла под непосредственный контроль короля.

Конные и пешие арбалетчики

Хотя сохранившиеся документы очень сдержанны в этом вопросе, король и принцы нанимали и другие типы воинов. Помимо рыцарей, граф Альфонс де Пуатье нанял конных арбалетчиков. Сикард Аламан, один из главных советников Альфонса, получил очень точные инструкции по этому вопросу: каждый арбалетчик должен был быть обеспечен лошадью и ее снаряжением; он должен был получать 5 турских су жалования в день, которые должны были использоваться для оплаты его питания и других необходимых расходов; для него и его лошади должно было быть зарезервировано место на корабле; сумма компенсации за потерянных лошадей должна была соответствовать сумме, установленной королем Франции для его собственных конных сержантов[142]. Последний момент заслуживает отдельного внимания: как мы и предполагали, Людовик действительно держал в качестве своих приближенных конных воинов не дворян, сержантов или конных арбалетчиков, но в сохранившихся источниках они нигде не фигурируют. Хроники говорят только о корпусе "арбалетчиков Двора", безусловно, более многочисленном, чем 25 арбалетчиков, которые обычно служили при короле, так что создается впечатление, что элиту крестоносной пехоты составляли несколько сотен человек[143].

Среди пехотинцев были также каталонцы и провансальцы. Как они были завербованы? Для ответа на этот вопрос недостаточно свидетельств, но представляется вероятным, что сенешали Бокера и Каркассона получили от короля приказ набрать контингенты пехотинцев для будущего крестового похода, в том числе и за границами королевства (графство Прованс принадлежало Карлу Анжуйскому, а Каталония — Арагонской короне). По прибытии в Тунис генуэзские моряки также были задействованы в боевых действиях и именно они, например, взяли Карфаген, что стало первым подвигом кампании[144].

Иностранные контингенты

Генуэзские моряки были не единственными иностранцами в армии крестоносцев, но они были самыми многочисленными. В Annales de Gênes (Анналах Генуи), почти официальном источнике, упоминается цифра в 10.000 генуэзцев, служивших на 55 кораблях. Их число было настолько велико, что им пришлось избрать двух консулов, которые отправляли правосудие от имени генуэзской коммуны, а в начале сентября генуэзские власти отправили в Тунис некоего Франческо де Камила, которому было поручено взять генуэзцев в армии под свою власть. Что касается остальных, то пехотинцы, как мы видели, набирались, по крайней мере частично, в Каталонии и Провансе. Тибо, король Наварры, был французским принцем, поскольку он был прежде всего графом Шампани. Но в его контингент входили наваррские и кастильские сеньоры. Среди погибших во время кампании упоминается шотландец, граф Атолл — возможно, это тот "принц Шотландии", о котором упоминает Ибн Хальдун. Контингент из 500 фризов высадился в Тунисе уже после смерти Людовика. Будущий король Англии Эдуард и его дядя Уильям де Валенс (Гийом де Лузиньян) возглавляли небольшой отряд, который прибыл в Тунис только после того, как крестоносцы уже собрались уходить[145].

Цифры

Сколько воинов возглавлял Людовик в двух своих крестовых походах? Для Египетского крестового похода Жуанвиль оценивает количество рыцарей в 2.500 или 2.800 человек. В среднем, а поскольку это была заморская экспедиция, и место на кораблях было ограничено, на одного рыцаря приходилось два конных воина (оруженосца или сержанта), то есть 5.000 — 5.600 сержантов, и три или четыре пехотинца на одного рыцаря, то есть 8.000 — 10.000 пеших сержантов. Поэтому можно предположить, что армия, высадившаяся в Египте, насчитывала от 15.000 до 18.000 человек, из которых не больше половины были кавалерией. Тунисский крестовый поход должен был мобилизовать такое же количество людей. Во время переговоров о найме своего флота Венеция предложила 15 больших судов, которые могли перевозить 4.000 лошадей и 10.000 человек. В проекте договора между Венецией и послами короля Людовика каждого рыцаря должны были сопровождать два сержанта, конь и слуга, но в итоге договор был заключен с Генуей. Хроники того времени приводят цифры, которые зачастую завышены, или просто превозносят численность армии, как это делает Примат, согласно которому крестоносцев было так много, "что не было никого, кто мог бы их сосчитать". Возможно, самым правдоподобным свидетельством является хроника Пьера Корала, в которой говорится, что во время экспедиции погибло 340 баронов, имевших право распускать знамя. В целом, кажется несомненным, что две армии короля Людовика, в 1248 и в 1270 годах, были достаточно многочисленны для тех целей, которые ставил перед ними король, особенно если соотнести их численность с материально-техническими возможностями того времени. Вывод таков: значительная часть рыцарства королевства и его пограничья последовала за Людовик дважды, с разницей в двадцать лет, и ценой больших потерь[146].

Арагонский крестовый поход

Через пятнадцать лет после неудачи в Тунисе Филипп III возглавил новый крестовый поход. Армия, которую он привел в Каталонию, относительно хорошо известна. Наиболее ценным документом является Abrègement des despens faiz en la voye d'Arragon (Сводка расходов, понесенных на пути в Арагон). Составленный бухгалтерами короля, он дает нам представление о королевской армии, собранной в 1285 году, и ее стоимости: 1.230.000 турских ливров, то есть в два-три раза больше годового дохода капетингской монархии на тот момент.

Из этой суммы 170.000 ливров были использованы для выплаты рыцарям, входившим в составе королевского Двора, в виде ежедневного жалования, а не в виде помощи. Продолжительность пребывания рыцарей на службе у короля неизвестна, но, вероятно, она составляла около семи-восьми месяцев, с апреля по октябрь 1285 года. При жаловании 20 су в день для баннерета и 10 су для простого рыцаря, можно подсчитать, что во время кампании в королевском Дворе находилось от 600 до 1.000 рыцарей.

Помимо рыцарей Двора, были рыцари, которые, согласно записям, "не принадлежали к Двору". Они тоже получали от короля плату, но, как указывает наш документ, "их наняли, а не держали на жаловании": следуя схеме, рассмотренной выше в отношении Тунисского крестового похода, эти рыцари, таким образом, заключали договора, устанавливающие их обязательства и денежное вознаграждение, выплачиваемое королем. Они обошлись казне в 109.000 ливров, что позволяет оценить их количество в несколько сотен. В сохранившихся королевских счетах часто упоминается выплата денег рыцарям "в виде помощи" (ad conventiones).

Как и до Тунисского крестового похода, бароны и баннереты набирали своих собственных рыцарей. Герцог Брабантский, шурин Филиппа III, заключил договора с двумя рыцарями, Раесом де Гравес и Жераром де Люксембургом, каждый из которых согласился служить с четырьмя рыцарями, за плату в 3.000 ливров в первом случае и 3.500 во втором. Эти договора полностью аналогичны договорам для Тунисского крестового похода[147].

Abrègement указывает на несколько других категорий рыцарей. Рыцари "языка Франции", оплата которых составила около 10.600 ливров, возможно, были добровольцами, которым король должен был периодически выплачивать вознаграждение (общая сумма, выплаченная им, кажется, очень маленькой). Две статьи расходов относятся к жалованию, выплаченному "рыцарям, оруженосцам и слугам сенешалей Каркассона и Тулузы" (общей суммой 40.000 ливров). Будучи непосредственно граничащими с Арагонским королевством, эти два сенешальства были мобилизованы по приказу короля. Можно даже считать само собой разумеющимся, что дворянство, церкви и общины жителей были принуждены к службе сенешалями, причем особый характер экспедиции — крестовый поход — не учитывался. Есть свидетельства, что сенешаль Каркассона, Ги де Нантей, созвал seigneurs terriers, то есть главных сеньоров своего округа. Их статус восходил ко времени завоевания региона Симоном де Монфором, который вместо местных дворян разместил на этих землях сопровождавших его сеньоров в обмен на необычайно тяжелую военную службу — три месяца в году. Сенешаль Тулузы, вероятно, сделал то же самое. Дворяне были не единственными, кто был призван в армию. Епископы, аббаты и городские общины также должны были принять участие, выставив хотя контингенты пехотинцев, присутствие которых упоминается в Abrègement. В армии для Тунисского крестового похода было большое количество пеших и конных солдат, которые были набраны в Наварре, хотя подробности не очень ясны[148].

В армии для Тунисского крестового похода мы можем заметить лишь мельком упомянутое присутствие солдат не дворян, конных сержантов или пехотинцев. А вот в Abrègement они отражены весьма четко. Статья расходов, посвященная им, является самой важной (243.000 турских ливров): их, несомненно, было несколько тысяч, причем невозможно установить пропорцию между всадниками и пехотинцами. Все они были набраны в нескольких округах, вероятно, бальи и сенешалями. Во время экспедиции королевские бухгалтеры выплачивали жалование солдатам, прибывшим из бальяжа Овернь[149]. Но города также должны были предоставить контингенты или заплатить вместо этого определенную сумму денег[150].

Таким образом армия Арагонского крестового похода состояла из очень большого корпуса, насчитывавшего несколько сотен рыцарей, возможно даже около тысячи; группы из нескольких сотен рыцарей набранных по договорам; добровольцев с севера и юга королевства, более или менее взятых на оплату королем; вассалов из сенешальств Тулузы и Каркассона, служивших по феодальным обязательствам, и контингентов, предоставленных городами; конных и пеших солдаты, набранных в разных местах агентами короля. Разнообразные способы, которыми она была собрана, армия, возглавляемая Филиппом III в 1285 году, отражает как неоднозначный характер Арагонского крестового похода (крестоносная армия или королевская и феодальная армия?), так и важность усилий, предпринятых правительством по этому случаю.

Королевская армия в крестовом походе

Три крестовых похода менее чем за сорок лет. Во всех трех случаях король из династии Капетингов возглавлял французское рыцарство. Великие бароны, знатные сеньоры и простые рыцари привыкли объединяться под его руководством и служить за его счет. Некоторые служили королю в составе королевского Двора, фактически составляя часть его свиты на время кампании. Другие просто заключали с королем договора, в которых были прописаны обязательства обеих сторон. Но почти все они зависели от короля, помимо вассальных обязательств. В 1248 году Жуанвиль был вассалом не короля, а графа Шампани. Когда он вернулся из крестового похода, ситуация изменилась и теперь он был человеком короля, который назначил ему пенсию. Герцог Брабантский был князем Империи. Он сопровождал своего зятя Филиппа III в Арагон только потому, что сам этого захотел. Но он получал от короля деньги и признавал, что находится у него на службе. Армия, к которой присоединились все эти люди, конечно же, действовала под знаком креста. Но это была армия короля Франции.

5

Филипп III и изменения в феодальной армии

Крестовый поход был особенной экспедицией, когда в рамках своего Двора или вне его король собирал большое количество солдат, рыцарей, оруженосцев, конных и пеших сержантов. В 1272 году Филипп III созвал свою армию, чтобы подавить мятеж Роже-Бернара, графа Фуа. Впервые за последние десятилетия армия, возглавляемая королем Франции, состояла не из крестоносцев. Какие же силы мог собрать Филипп III и каким образом?

Служба владельцев фьефов

Отправляясь в поход, первые Капетинги созывали своих вассалов и зависимых людей, которые делились на несколько категорий. Великие бароны составляли первую категорию. Герцог Нормандии, граф Анжу, граф Фландрии и другие владельцы крупных фьефов несли военную службу, имея с собой определенное количество рыцарей, которое, похоже, не было твердо установлено. Около тридцати епископатов и десятки аббатств также предоставляли для королевской армии свои контингенты. В этих контингентах было много пеших воинов, но были и рыцари, потому что епископы и аббаты были не только священнослужителями, но и выполняли важные мирские обязанности. Наконец, король мог рассчитывать и на всех тех, кто владел фьефом на территории, которой он непосредственно управлял, "королевским доменом". От Компьеня и Санлиса на севере до Орлеана на юге многие рыцари были прямыми вассалами короля. Но до кампаний Людовика VI король практически их не контролировал. Прежде всего, у него не было возможности собрать вассалов великих баронов, которые не были ему ничем обязаны. Бретонский рыцарь не должен был служить королю, если только граф Бретани не давал на это согласия. Поэтому в XI и XII веках король мог собрать в армию лишь небольшую часть рыцарства своего королевства.

Поэтому долгое время военная мощь капетингского короля оставалась весьма скромной. Только после Филиппа Августа все изменилось. Артуа, Нормандия, Мэн, Анжу, Пуату и Овернь перешли под прямое управления короля. В начале правления Людовика IX, в конце альбигойских войн, часть Лангедока также была включена в королевский домен. В тоже время, Людовик предоставил своим братьям большую часть недавних приобретений в качестве апанажей. Но он позаботился о том, чтобы сохранить самую богатую из этих провинций, Нормандию, и самую стратегически важную, Лангедок, которая выходила на Средиземное море. В этих двух регионах те, кто был лишь его вассалами вассалов, стали его прямыми вассалами. Теперь они были обязаны ему военной службой. После великих завоеваний Филипп Август позаботился об инвентаризации своих новых приобретений — именно в этом "духе оценки" американский историк Джон Болдуин видит главный итог его правления. В нескольких последовательных реестрах, которые постепенно совершенствовались, королевские клерки записывали феодальные обязанности местных рыцарей. Что касается Нормандии, то вначале они довольствовались копированием реестра, который Генрих II Плантагенет, будучи герцогом Нормандии, составил в 1172 году. Оценки в 1204 и 1208 годах позволили обновить эту информацию. В 1207 году был создан новый полный реестр нормандских фьефов. Примерно в то же время был составлен реестр всех рыцарей-баннеретов северной половины королевства, классифицированных по регионам. Другой реестр содержит 34 королевских епископства с кратким упоминанием прав короля на каждое из них, и прежде всего, имеет ли он право требовать военной службы (exercitum). Цель составления этого реестра была проста: король должен был знать, кто должен был явиться и служить ему, когда он собирал свою армию[151].

Эта огромная работа, проведенная в течение нескольких лет, похоже, не получила продолжения. Возможно, документация, накопленная во времена Филиппа Августа, могла быть использована и в последующие царствования, учитывая наследование фьефов в рамках одних и тех же семей. В любом случае, Людовик IX мало использовал свои права сюзерена для вызова вассалов в армию. Во второй половине своего правления он уже не нуждался в этом, так как королевство находилось в мире со своими соседями. Два его крестовых похода были основаны на добровольной основе и привлечении наемных солдат, без каких-либо феодальных обязательств как таковых. Однако в первой половине правления ему неоднократно приходилось созывать своих вассалов, как, например, в 1236 и 1242 годах. В сентябре 1253 года, когда король еще находился в Святой Земле, Альфонс де Пуатье, правивший в отсутствие своего брата, собрал армию против английского короля Генриха III[152]. Но после возвращения Людовика, в 1254 году, войн, чтобы оправдать общий созыв вассалов, больше не было.

По определению феодального права в его бесчисленных местных вариациях, служба, которую вассалы обязаны были нести для своего сюзерена, не являлась для них непосильным бременем и как правило, ограничивалась сорока днями. В одних регионах она была обязательной только в том случае, если сюзерен вставал во главе армии. В других вассал должен был служить лишь для защиты своего сюзерена, но не обязан был участвовать в наступательных действиях. В Нормандии же вассалам часто приходилось служить по сорок дней без каких-либо оговорок. В большинстве регионов сюзерен имел право требовать с вассала деньги, вместо реальной службы[153]. Но, в конце концов, важен был сам принцип, когда вассал должен был служить своему сюзерену с оружием в руках. Точная форма, которую принимала эта обязанность, являлась вопросом личных отношений. Филипп Август регулярно созывал вассалов, которые являлись в армию беспрекословно, но его преемники были менее успешны в этом вопросе. Согласно английскому хронисту Матвею Парижскому, Людовику VIII, оказавшемуся в затруднительном положении под Авиньоном, граф Шампани пригрозил отъездом, заявив, что он отслужил положенные ему сорок дней и может считать себя свободным от своих обязательств. Что касается молодого Людовика IX, то, опять же согласно Матвею Парижскому, ему пришлось отложить экспедицию против графа Бретани из-за нежелания баронов служить (1230 г.)[154].

Некоторое время спустя, около 1270 года, в документе Les Établissements de Saint Louis (Установления Людовика Святого), составленном в Турени и Анжу в самом конце правления короля, по-прежнему говорится, что бароны и люди короля обязаны служить ему в его армии сорок дней и сорок ночей. По истечении этого срока они могут остаться только по своему желанию, если только речь не идет о защите королевства, но и тогда они обязаны оставаться на службе у короля, только за определенную плату. С другой стороны, если армия с самого начала предназначалась для действий за пределами королевства, вассалам разрешалось покинуть ее по истечении сорока дней, даже если им было обещано жалование[155]. Такое правило было в Турени и Анжу.

В Иль-де-Франс, Нормандии и, возможно, в других частях королевского домена, похоже, что даже рыцари, которые не владели своими фьефами непосредственно от короля, были обязаны ему служить, по крайней мере, через своего сюзерена, который, в свою очередь, был вассалом короля. Когда армия собиралась под началом Филиппа III, вассалы фаворита короля, Пьера де Ла Броса, были призваны последним на службу[156]. Если мы правильно понимаем Coustumes de Beauvoisis (Кутюмы Бовези) Филиппа де Бомануара, то это относилось и к графству Клермон-ан-Бовези, где теоретически, все рыцари могли быть призваны в королевскую армию, и если офицеры короля не могли призвать их напрямую, то вызов обязательно направлялся через их сюзерена — графа Клермонского[157]. С другой стороны, вассалы таких принцев, как герцог Бургундский или герцог Аквитанский (король Англии), всегда были для короля недосягаемыми. Таким образом, власть Капетингов над рыцарством была далеко не нулевой, но она была связана с множеством ограничений, часто запутанных и всегда разнообразных, не последним из которых была продолжительность обязательной службы. Но как можно было завершить крупную военную кампанию за сорок дней?

Созыв армии для вторжения в графство Фуа

Весной 1272 года мятеж, устроенный графом Фуа, дал Филиппу III повод созвать армию. Действительно ли только мятеж графа оправдывал личное участие короля Франции в его подавлении? Это сомнительно. Намерением короля, вероятно, было утвердить свою власть на землях, которые он недавно унаследовал от своего дяди, Альфонса де Пуатье, а именно, Пуату, Овернь и особенно графство Тулуза. Возможно, королю и его приближенным также было необходимо оценить общую военную мощь, которую мог обеспечить феодальный призыв в масштабах всего домена, спустя почти двадцать лет после последней кампании, проведенной в этом качестве. В любом случае, во всех округах, подвластных королевскому домену, бальи и сенешали созвали вассалов.

В отличие от предыдущих кампаний, включая крестовые походы, созыв армии для Фуа особенно хорошо задокументирован, в частности, благодаря трем реестрам, которые показывают усилия королевской администрации по отслеживанию этапов ее формирования.

Для вассалов были установлены два места сбора. Вассалы из бальяжей на севере королевства были созваны в Тур через две недели после Пасхи (8 мая 1272 года); вассалы из сенешальств Юга — в Тулузу через две недели (22 мая).

В первом реестре приводятся имена рыцарей и лиц, призванных в армию в нескольких районах королевского домена: в бальяжах Кутанс, Кан, Вермандуа, Орлеан, Ко, Жизор и в шателенстве Паси[158]. Этот реестр, безусловно, неполный. Даже не принимая во внимание вассалов из сенешальств Юга, вызванных в Тулузу, а не в Тур, очевидно, что несколько бальяжей в нем пропущены: парижское превотство, бальяжи Амьена, Буржа, Этампа, Макона, Руана, Санса, Санлиса, Вермандуа и Вернёя. Несомненно, что ответственные за эти округа не отправили королевским клеркам имена лиц, вызванных в армию в пределах их юрисдикции.

Этот первый реестр позволяет нам увидеть конкретную процедуру созыва армии. Роль бальи в ней имела решающее значение. Королевская канцелярия направляла персональный вызов небольшому числу наиболее важных вассалов, который им пересылали через бальи — по крайней мере, так происходило в бальяжах Кана и Орлеана[159]. Сам же бальи должен был позаботиться о созыве младших вассалов, всех тех простых рыцарей, которые владели фьефами от короля. Бальи и сенешали могли получать помощь для решения этого вопроса. Так в 1293 году два сержанта получили 40 су за десять дней, которые они потратили на созыв дворян сенешальства Тулузы в армию для вторжения в Аквитанию[160]. Можно также предположить, что существовали местные ассамблеи, по провинциям, виконтствам или шателенствам, в зависимости от региона (административная география была далеко не единой) перед которыми бальи объявляли призыв в армию. Последнее играло большую роль. Бальи сам должен был возглавлять контингент из своего округа, и эффективность его действий, несомненно, проверялась советниками короля. Его карьера зависела от его служебного рвения.

Имеющийся в нашем распоряжении реестр, по-видимому, был составлен из отчетов, присланных бальи. У каждого ли бальи был своевременно обновляемый реестр, вассалов короля? Или он полагался на информацию из реестра времен Филиппа Августа, копия которого у него была? К сожалению, это невозможно сказать, поскольку все или почти все, что могло составлять архивы местных администраций в XIII веке, безвозвратно утеряно[161].

Как видно из первого реестра 1272 года, вызванные в армию люди были разного статуса. Их вызывали не к конкретному человеку, а к владельцу данного фьефа. Многие из них являлись взрослыми мужчинами, которые, как можно предположить, были способны выполнять свои обязанности должным образом. Но не менее многочисленны и более сложные случаи. Наследники такого-то и такого-то вассала вызывались не лично, а как коллективные представители своего умершего отца или дяди. В этой феодальной системе женщины также получили вызовы, и в довольно большом количестве, так как являлись вдовами или дочерьми умершего вассала. Так например вызовы были направлены "мадемуазель д'Эбекур" и "вдове сеньора де Соммет"[162]. Очевидно, никто не ожидал, что эти дамы явятся в армию, вооруженные с головы до ног. Но они должны были вместо себя и за свой счет прислать для несения службы рыцарей из принадлежащего им фьефа. То же самое относится и к священнослужителям, которые являлись владельцами фьефов и обязаны были нести военную службу. Декан Парижа, Жоффруа де Поншеврон, был вызван в армию не в качестве сановника соборного капитула, а как владелец семейного фьефа, в превотстве Жьен, в Орлеанском бальяже. Призыв женщин и священнослужителей, не имеющих права носить оружие, был не единственным недостатком системы, основанной на владении фьефами. Если один и тот же сеньор владел несколькими фьефами, за которые он был обязан служить королю, то он должен был не только явиться лично, но и предоставить воинов, с каждого своего фьефа — в первом реестре один и тот же человек мог быть вызван в армию в нескольких разных бальяжах, если он владел там фьефами.

Второй реестр[163]

Второй реестр, также неполный, содержит имена тех вызванных, которые действительно явились, либо были представлены другими лицами или откупились. Прибыв в Тур, эти люди предстали перед Ферри де Вернёем, маршалом Франции, и заявили, что готовы служить. Именно об этих заявлениях сообщается во втором реестре. Если вассал был обязан служить с нескольким людьми, имена тех, кто его сопровождал, также были зафиксированы. Поражает бесконечное разнообразие возможных случаев. Один вассал должен был служить с одним воином, другой — с полутора, третий — предоставить только aide, то есть, денежную сумму. Срок службы варьировался от четырех дней до тридцати или сорока. Наконец, многие из призванных просто заявили, что они не обязаны нести военную службу. Но стоит отметить один момент: вассалы тщательно следили за своими обязанностями. Вызов короля не был воспринят легкомысленно. Насколько мы можем судить, агенты короля вынуждены были полагаться на заявления вассалов, не имея, очевидно, возможности их проверить. Недобросовестность, умственная ограниченность и откровенная ложь, должно быть, освобождали от службы многих рыцарей, которые были достаточно уверены в себе, чтобы лгать перед бальи или маршалом армии. Так испытывали ли вассалы короля гордость, от того что идут за него сражаться?

Оригинала этого второго реестра в нашем распоряжении нет, но есть все основания полагать, что сначала в него были включены только заявления вассалов. Через несколько дней была определена участь каждого: либо отправление с армией (vadunt, vadunt in exercitu); либо увольнение (remittitur), иногда с объяснением (quia senex et inutilis est, "потому что он стар и бесполезен", а часто quia pauper est, "потому что он беден" — беден, то есть не в состоянии иметь лошадь, достойную своего положения, или подходящие доспехи).

Третий реестр[164]

Третий реестр был составлен в Тулузе, когда армия уже находилась в поле около трех недель. Ряд вассалов указали теоретическую продолжительность службы, которую они должны нести, и время, которое они уже отслужили. За этими указаниями следуют заявления, сделанные вассалами короля из сенешальств, которые были созваны, как следует помнить, в Тулузу, а не в Тур. В конце документа приводится краткое изложение расписок, выданных некоторым баронам Юга по случаю экспедиции. Эти расписки, похоже, были полностью переписаны со свитка, из которого тот, кто переписывал реестр, взял самую важную информацию: с именем каждого барона, количеством воинов, рыцарей и дамуазо — дамуазо был на Юге тем, кого на севере королевства называют оруженосцем.

Служба епископов и аббатов

Мирские вассалы были не единственными, кто был призван в армию. Также было призвано большое количество епископов и аббатов. Но когда они прибыли в Тур, епископы не обязательно знали лучше рыцарей точный характер службы, которую они должны были оказать королю. Архиепископ Санса лично отправился в армию с четырьмя рыцарями. Епископ Парижа прислал трех рыцарей, и заявил, что если он должен прислать еще, то готов это сделать; если же эти три рыцаря превышают то, что он должен, то это не является прецедентом для него самого или занимаемой им кафедры. Епископ Труа выставил двух рыцарей, которых он был обязан предоставить, согласно его собственным словам. Несколько прелатов прислали поверенных которые должны были представлять их интересы: племянника, рыцаря, каноника. Епископ Нуайона заявил, что с него причитается пять рыцарей, но он сверх того послал еще трех, несомненно, чтобы король отнесся к нему благосклонно. Епископы Байе, Бове, Шартра и Кутанса предоставили только то количество рыцарей, которое были должны (десять, пять, три и четыре соответственно). Епископ Авранша должен был трех с половиной. Епископ Се оправдывался тем, что: "Он не может узнать истину из-за уничтожения книги"[165]. В архивах некоторых епископств, по крайней мере, есть возможность узнать, сколько воинов епископ должен был предоставить королю. Во время созыва армии некоторые епархии были вакантными, например, Реймсская и Лаонская. В этом случае управление мирскими делами возлагалось на королевских чиновников, которые и заботились об отправке воинов в армию[166].

Также было и с монастырями. Аббаты Сент-Эвру и Сент-Этьен-де-Кан предоставили по одному рыцарю. Аббатиса Монтивилье прислала двух. Островной монастырь Мон-Сен-Мишель владел несколькими фьефами, расположенными в разных местах: поэтому аббат послал одного рыцаря за фьеф Бретвиль в бальяже Кан, а четырех других — за фьефы, принадлежавшие монастырю в бальяже Кутанс. Аббата Сен-Вандри представлял рыцарь Гийом де Букто, который заявил, что аббат обязан выставить трех рыцарей и поэтому его сопровождали еще два рыцаря[167].

Некоторые прелаты и аббаты лезли из кожи вон, чтобы заявить, что они ничего не должны. Аббат Сен-Колумб-де-Санс заявил, что он никогда не видел, чтобы его монастырь участвовал в созыве армии, посылая воинов, но всегда платил деньги (160 парижских ливров плюс 17 ливров за вьючную лошадь). Точно так же новый аббат Ферриера прибыл лично, но заявил, что он не был обязан служить cum equis et armis ("с оружием и лошадьми"), поскольку с него причитались только деньги, а что касается вассалов аббатства, то они должны были заплатить королю 120 парижских ливров. Аббат Сен-Таурин-д'Эврё ограничился тем, что послал одного из своих монахов заявить, что монастырь королю ничего не должен. Тот же монах, брат Жан, также выступал в качестве представителя аббатисы монастыря Сен-Совер из того же города[168].

Армия для Фуа: состав и численность

Эти три реестра дают нам гораздо больше информации о армии для Фуа, чем о любой другой экспедиции в период правления Филиппа III. Но их надежность лишь относительна. Они не составлялись в неразрывной связи друг с другом или по одному и тому же плану. Имена, не встречающиеся в первом реестре, упоминаются в двух других, либо в одном, либо в другом, а люди, о которых во втором реестре не сообщается, что они появлялись в Туре, тем не менее, упоминаются в Тулузе. Одни и те же имена перечислены в одном бальяже, затем в другом. Один и тот же рыцарь призывается за себя самого и одновременно служит от имени епископа или монастыря — продолжительность этих двух служб складывалась (если он должен был служить сорок дней за себя и двадцать за своего сюзерена, ему приходилось пробыть в армии шестьдесят дней). Некоторые сеньоры, которые, как нам точно известно, присоединились к армии, не фигурируют ни в одном реестре, как, например, Понс де Монлор, влиятельный сеньор из сенешальства Бокер, который составил свое завещание 15 мая 1272 года перед отъездом в экспедицию в Фуа[169]. В этом случае документы о его присутствии в армии, видимо, утеряны, а в сохранившихся он нигде не упомянут[170].

Несмотря на эти пробелы, три реестра ценны зафиксированной в них информацией. Результат созывов в бальяжах и сенешальствах был посредственным: около 300 рыцарей из бальяжей, задокументированных в третьем реестре (Париж, Этамп, Руан, Кан, Ко, Кутанс, Жизор, Пуату, Сентонж). Тем не менее, следует отметить, что несколько бальяжей старого королевского домена (Орлеан, Санлис, Санс) не упоминаются, хотя их контингенты должны были быть весьма значительными. Ситуация в сенешальствах Юга (Каркассон, Тулуза, Бокер), должно быть, была иной, но они упоминаются лишь вскользь, в форме "рыцари и оруженосцы такого-то и такого-то сенешальства заявили, что они обязаны королю такой-то и такой-то службой", но несомненно, эти дворяне должны были волей-неволей следовать за королем, так как проживали в непосредственной близости от театра военных действий, и мы можем считать, что они были довольно многочисленны. Поэтому можно предположить, что несколько сотен рыцарей и дамуазо из сенешальств Юга последовали за Филиппом III. С другой стороны, не было и речи о том, чтобы они служили за свой счет: они получали жалование с самого начала кампании, без малейшего периода бесплатной службы. Несколько строк в конце третьего реестра, указывают имена и контингенты нескольких баронов, так виконт Нарбонский, например, служил с 12 рыцарями и 13 дамуазо, что составляло довольно большой отряд.

Если оставить в стороне вассалов, прибывших из бальяжей королевского домена, то можно увидеть, что великие бароны, светские и церковные, массово последовали за Филиппом III: с ним были герцог Бургундии, графы Блуа, Бретани, Булони, Даммартена, Дрё, Фландрии, Понтье, Родеза, графини Невера и Ла Марш, архиепископ Санса, епископы Авранша, Шартра, Кутанса и Невера. Король Наварры, который был обязан королю службой в качестве графа Шампани, отсутствовал, но маршал Шампани, Гуго де Конфлан, привел, от его имени, 60 рыцарей, включая 11 баннеретов. Это был самый большой контингент, наряду с контингентом графа Бретани. В отличие от них, епископы Шартра и Невера прислали только по два рыцаря. В общей сложности, великие бароны, светские и церковные, предоставили около 400 рыцарей, что является заниженной оценкой. Эти бароны и епископы явились сами или прислали своих представителей. Однако, их вассалы прибыли только для того, чтобы сопровождать своего сюзерена, так как сами они королю ничем обязаны не были.

И снова понятие рыцарь являлось только расчетной единицей: оруженосцы, дамуазо и конные сержанты не упоминались. Маловероятно, что 60 рыцарей графа Бретани или графа Шампани, или 50 герцога Бургундии приехали без сопровождения большой свиты оруженосцев, не говоря уже о пажах, конюхах и различных слугах. Два контингента известны более подробно: граф Булонский послал 33 рыцаря и 70 оруженосцев; граф Родезский — 7 баннеретов, 26 рыцарей, 97 оруженосцев и 16 конных арбалетчиков. В этих двух примерах соотношение рыцарей и нерыцарей составляет 1:2 для контингента графа Булони и 1:3 для контингента графа Родеза. Поэтому число людей, выставленных баронами, можно оценить в 400 рыцарей и от 800 до 1.200 оруженосцев и солдат.

Кроме того, следует помнить, что целью трех реестров было не подсчет количества собравшихся людей, а оценка обязанностей вассалов короля, путем определения того, что каждый из них должен, и, после прибытия в Тулузу, что они должны сделать, чтобы освободиться от своих обязательств. Но нет никаких доказательств того, что феодальное ополчение составило всю армию, собранную Филиппом III. Рыцари, известные как приближенные к королю, не фигурируют ни в одном из трех реестров. Не осталось никаких упоминаний и о великих офицерах, за исключением Ферри де Вернёя, маршала Франции, который принимал вызванных вассалов в Туре. Не упомянуты ни коннетабль и другой маршал, ни граф Алансонский, брат короля, ни граф Артуа[171]. Однако хроники уверяют нас, что эти двое находились с Филиппом III, каждый во главе своего собственного контингента, вероятно, из нескольких десятков рыцарей. Дядя Филиппа, Карл Анжуйский, был королем Сицилии и графом Прованса, но он также был графом Анжу и Мэна, и как таковой был обязан служить своему племяннику. Следовательно, его представитель в Анжере должен был привести контингент в Тур; то же самое относится и к королю Англии, поскольку он также является герцогом Аквитании.

Но прежде всего, в преддверии предстоящей кампании, Филипп III должен был увеличить численность Двора, как это делал его отец перед двумя крестовыми походами и его предки до него, по крайней мере, со времен Филиппа Августа[172]. Король был богат и мог оплачивать большое количество воинов. Невозможно оценить количество рыцарей получавших жалование, но можно предположить, что их было не менее нескольких десятков, возможно, гораздо больше. В частности, в состав Двора входили молодые люди из высшей знати, которые заканчивали там свое обучение, так в списке членов Двора, в 1274 году, графы Ла Марша, Перигора и Жуиньи перечислены среди камердинеров (под этим термином следует понимать молодых людей, еще не посвященных в рыцари). Неизвестно, были ли они там тремя годами ранее, но это отнюдь не исключено. Военная экспедиция, подобная той, что состоялась в 1272 году, была идеальной возможностью почувствовать вкус лагерной жизни без особого риска. Учитывая эти различные соображения, в составе королевского Двора должно было быть не менее нескольких сотен всадников, включая несколько десятков рыцарей.

В целом, армия для Фуа представляется достаточно большой: несомненно, несколько сотен рыцарей, возможно, более тысячи, к которым следует добавить двойное или тройное количество оруженосцев и дамуазо. Что касается конных сержантов и пеших солдат, то их количество так и остается тайной. Несомненно, что Людовик IX и Филипп III нанимали их для своих крестовых походов. Вполне вероятно, что так было и в 1272 году.

Наказание для не явившихся

Хотя королю удалось собрать достаточно большую армию, чтобы принудить графа Фуа к покорности, результаты феодального призыва среди простых вассалов, должно быть, разочаровали королевское правительство. В этом качестве в армию вступило не более нескольких сотен рыцарей. Основную часть армии составляли крупные светские и церковные вассалы, принцы из династии Капетингов и членны королевского Двора. Кроме того, окружение короля должно было быть поражено впечатляющим разнообразием обязательств, которые имели вассалы. Один должен был служить, но только двадцать дней; другой должен выставить двух рыцарей, но уходить не дальше определенных географических границ; третий вообще не знал, что он должен. Один служил бесплатно, а другой просит оплату. В одном случае фьефом владела женщина, в другом — священнослужитель, в третьем — ребенок. Как тут разобраться?

Советники короля и, на местах, бальи и сенешали, несомненно, располагали материальными средствами для ведения достаточно точных реестров фьефов и их владельцев. Но стоило ли это их усилий? Другими словами, было ли выгодно использовать вассалов? Этот вопрос тем более важен, что принцип созыва людей армию на основе владения фьефом искажал ситуацию, поскольку не позволял строго узнать численность созываемых, так как один и тот же человек мог быть призван как владелец нескольких фьефов, в разных бальяжах.

С прагматической точки зрения, лучшим решением было бы упрощение всей этой системы путем унификации обязательств всех сторон. Но для современников это было немыслимо. Более того, для короля и его советников это был не просто вопрос принуждения вассалов к службе в армии. Также важно было укрепить связь между великим, малым и средним рыцарством, прелатами, аббатами и королем. Это объясняет твердость, с которой королевское правительство преследовало не явившихся вассалов.

Людовик IX уже иногда рассматривал подобные дела в своем суде[173]. Но после похода в Фуа Парламенту неоднократно приходилось принимать решения по этому вопросу. Но эти решения далеко не всегда были благоприятны для короля. В День всех святых 1272 года епископ Макона, оштрафованный бальи, подал апелляцию и выиграл дело. Цистерцианское аббатство Оне было признано освобожденным от военной службы за деревню Ферьер. Дама де Ревенель также была объявлена освобожденной от военной службы предъявив в подтверждение своего заявления договор дарения Равенеля, который освобождал ее от этой обязанности. Штраф, наложенный на жителей Лорриса, Обиньи, Шато-Ландо, Ла-Шапель и Йевр-ле-Шатель, был отменен, когда они сослались на свой общинный устав, который гласил, что они обязаны идти служить в армию только тогда, когда они могут вернуться домой в тот же день. Парламент принял такое же решение в пользу жителей Вакмулена, Буакоммена, Буржа и Дён-ле-Руа. А вот, жители Жьена были приговорены к службе в королевской армии. Во всех этих случаях Парламент принимал решение после изучения дарованных ранее хартий и привилегий. Созыв армия для похода в Фуа часто служил поводом для разъяснений в последующих спорах, так жители Турню таким образом добились того, что король не мог требовать от них военной службы без предварительного обращения к аббату[174].

Очевидно, что именно в сенешальствах Юга королевские офицеры были наиболее требовательны, возможно, потому, что права короля на этих территориях появились относительно недавно и основывались на другой правовой традиции, чем на севере королевства. Однако споры возникали и раньше. Например, в 1255 году сенешаль Каркассона Пьер д'Отей, осадивший замок Керибюс (удерживаемый катарами), призвал на службу архиепископа Нарбонского и подчиненных ему епископов, как это делал Симон де Монфор, когда владел этой страной. Прелаты ответили, что они не обязаны следовать за королем или сенешалем в армию, и что каждый раз, когда они это делали в прошлом, это происходило по личной инициативе архиепископа Нарбона или по приказу легата — то есть в рамках крестового похода против альбигойцев. В тех случаях они согласились помочь сенешалю, не потому, что были обязаны это сделать, а потому что ими двигала любовь к королю и забота о благе Церкви. Сенешаль ответил двумя документами: письмом с печатью нескольких баронов сенешальства подтверждающим, что прелаты провинции Нарбон и сенешаль Каркассона и их вассалы несколько раз служили в войсках, возглавляемых сенешалями, а до этого графом Монфором. Другим документом был длинный меморандум, направленный Пьером д'Отей королю, часть которого касалась военной службы. В нем он сообщал, что объявил призыв в армию в обычном порядке, получив приказ короля. Аббаты уже собирались подчиниться, когда архиепископ Нарбонский запретил им это делать. Следуя их примеру, жители Альби, Агда и Нарбона также не проявили желания служить, как и некоторые светские сеньоры. Сенешаль предупредил короля, что если он не наведет порядок своей властью, то войска придется вводить с севера королевства, так как указанные прелаты и сеньоры были сюзеренами почти всех рыцарей в этом регионе. При Симоне де Монфоре, добавил сенешаль, епископы подчинялись, иначе их штрафовали[175].

Такая неисполнительность была бы немыслима на севере королевства. Причина этого проста: бальяжи, которые уже давно были введены в королевском домене, были знакомы с этой системой сбора армии, и широко ее практиковали. Хотя все еще существовала неопределенность, обязательства вассалов перед королем были более или менее четко регламентированы обычаем. В сенешальствах Юга традиция была другой. Отсутствие сильной политической власти приучило дворян и прелатов к меньшей степени подчинения, а служба в армии сократилась и когда в ней возникала необходимость, то она часто превращалась в уплату денег[176]. Став сюзереном значительной части Лангедока, Симон де Монфор наложил тяжелую военную обязанность, особенно на прелатов и крупных сеньоров. Но его внезапная и жестокая гибель, а также проблемы с преемственностью, ограничили масштабы предпринятых им мер.

Поэтому логично, что призыв в армию для Фуа вызвал наибольшие трудности у сенешалей. В своей хронике Пьер Кораль, монах из Сен-Марсьяль-де-Лимож, упрекает Филиппа III за то, что он призвал епископа Лиможа в армию, когда от него этого не требовалось[177]. Многие споры по этому вопросу рассматривались в Парламенте. За то, что они не явились в армию для Фуа, сенешаль Каркассона оштрафовал епископов Безье и Агда. В сентябре 1272 года оба епископа в сопровождении представителей всех остальных епископов церковной провинции Нарбон торжественно заявили сенешалю протест[178]. Поскольку сенешаль оставил свое решение в силе, епископ Агда отправился в Париж, где конфликтующие стороны столкнулись друг с другом при дворе короля. Епископ заявил, что он обязан королю службой только в пределах своей епархии. Он основывал свое утверждение на отсутствии прецедента и если он и мог служить королю в прошлом, то исключительно добровольно с его стороны. Сенешаль, с своей стороны, едва ли был более убедителен заявив, что экспедиция короля восстановила мир, и поэтому участие в ней тех, кто извлек из этого выгоду, было обязательным; кроме того, утверждал он, долг вассалов — прийти на помощь своему сюзерену; и, вообще все епископы в королевстве обязаны нести военную службу (предложение, в общем сомнительное, но прекрасно раскрывающее амбиции короля и его офицеров).

Неубедительность аргументов обеих сторон, вероятно, объясняет компромисс, достигнутый в Парламенте. Штраф, наложенный на епископа, был отменен на том основании, что он был обязан нести службу только в своей епархии; однако, его вассалам было приказано заплатить, что означало, прежде всего, то что они в будущем должны будут нести военную службу. В целом, это решение достаточно хорошо отражает сложность вопросов, связанных с феодальными обязательствами на территориях, которые относительно недавно перешли под прямое правление короля. Но, в конце концов, король оказался в выигрыше, так как, хотя они не были его прямыми вассалами, вассалы епископа Агда отныне были обязаны служить в его армии — под угрозой привлечения к суду Парламента[179].

Заслуживает рассмотрения еще один случай. Оспаривая утверждения агентов короля, Ги де Леви, сеньор де Мирепуа, "маршал крестового похода" (Альбигойского), утверждал, что только он должен нести военную службу, вместе с девятью другими рыцарями, а его вассалы свободны от этого. Парламент доказал его неправоту сославшись на то, что "сеньоры и их люди обязаны служить королю в армии": поэтому в некоторых случаях магистры Парламента опережали время, так как этот принцип будет принят во всем королевстве только через двадцать лет[180]. Эти два случая показывают, что идея о том, что арьер-вассалы (вассалы вассалов) должны были служить королю, как и прямые вассалы, была актуальна в мире юристов и советников короля, заседавших в Парламенте. Как уже упоминалось выше, это правило, несомненно, уже действовало в бальяжах. Потребуется еще некоторое время для его окончательного триумфа, но стремление к этому хорошо заметно с начала правления Филиппа III.

Ордонанс от сентября 1274 года

В период с 1272 по 1274 год во время своих сессий Парламент рассматривал большое количество дел по поду не явки военнообязанных в королевскую армию. Это касалось прелатов, общин жителей и церковных учреждений. И далеко не всегда их наказывали. Это может объяснить, почему король и его окружение были озабочены изданием правил распространяющихся на всех. В сентябре 1274 года, через два года после созыва армии для Фуа, Филипп III уведомил бальи о только что принятом ордонансе, согласно которого вассалы, которые были призваны королем в армию для похода в Фуа и не явились, должны были быть оштрафованы. Сумма штрафа представляла собой стоимость их расходов на дорогу и на время, которое они должны были провести в армии плюс дополнительные деньги за неявку. Барон должен был заплатить 100 турских су за каждый день службы, плюс штраф 50 су; баннерет — 20 су за день, плюс штраф 10 су; простые рыцари — 10 и 5 су; сержанты или оруженосцы (servientes seu armigeri) — 5 су и 2 су 6 денье. Бальи также должны были заставить баронов и баннеретов заплатить за каждого рыцаря, которого они должны были привести с собой, 10 су в день и штраф в размере 5 су. Общая сумма выплаты составляла не менее 300 ливров для барона, 60 для баннерета, 30 для рыцаря и 15 для оруженосца или сержанта — что предполагало минимальный срок службы в 40 дней.

Ордонанс от сентября 1274 года не решал всех проблем, связанных с определением феодальной службы. В нем не было четкого указания на ее продолжительность, характер или условия, при которых она полагается. Но впервые, в интересах как своих вассалов, так и офицеров, король установил общие рамки обязательной военной службы: верный признак того, что Филипп III и его окружение не собирались оставлять все как есть.

Наваррская или Советеррская война (1276)

Обстоятельства благоприятствовали быстрому решению вопросов, связанных с военной службой. На протяжении всего правления Филиппа III дела Наварры, кризисы в королевствах Арагона и Кастилия и напряженные отношения с офицерами герцога Аквитанского (Эдуарда I, короля Англии) держали сенешальства Юга в состоянии постоянной войны. Еще в 1273 году Гийом де Кохардон, сенешаль Каркассона, собрал войска, чтобы воспрепятствовать королю Англии напасть на виконта Беарна. Опираясь на прецедент, произошедший при созыве армии для Фуа, сенешаль созвал вассалов короля под свое командование для участия в войне, которая стала известна как "Война Морлаас". В связи с этим возникли новые споры. Виконт Нарбонский и дворяне виконтства, оспорили этот вызов в Парламенте на том основании, что сенешаль напрямую приказал и арьер-вассалам явиться в армию, тогда как это было только их право, как сюзеренов. И так давайте разберемся: виконт Нарбонский не отказывается от того, чтобы его собственные вассалы несли военную службу, но он хотел, чтобы они делали это только по его требованию, так как это был способ сохранить его власть над ними. Жители Безье, которые были оштрафованы за неявку на призыв сенешаля, также обратились в Парламент, но, видимо, напрасно[181]. Прелаты снова отказались служить и как и прежде, на них был наложен штраф, который они оспорили в Парламенте. Только в 1292 году, спустя почти двадцать лет после случившегося, суд вынес окончательное решение в их пользу. В том же году Парламент признал, что епископ Манда не обязан служить в армии, а штраф в 400 турских ливров, к который на него наложили, был отменен[182].

В декабре 1274 года именно ситуация в Наварре послужила основанием для нового созыва армии сенешалем Каркассона[183]. Гийом де Кохардон обратился к нескольким дворянам и владыкам страны. Сенешаль просил благородных сеньоров и добрые города и приказывал им от имени короля быть готовыми с оружием в руках и со своими вассалами явиться на службу, которой они обязаны королю, и чтобы они могли в течение дня выступить в поход, как только поступит приказ от сенешаля. За за усердие по отношению к королю им была обещана похвала, а за нерадивость наказание. Поэтому знатным людям сенешальства предлагалось быть готовыми и предупредить своих вассалов, так как на карту была поставлена их честь, а их неявка приведет к санкциям против них. Параллельно простым рыцарям, несомненно, был отправлен еще один вызов.

В 1276 году стремительное ухудшение ситуации в Наварре привело к последовательным походам туда двух армий. Первая, под командованием Роберта д'Артуа и Эмбера де Божё, коннетабля Франции, отправилась на помощь Эсташу де Бомарше, осажденному в Памплоне. Предводителей двух армий сопровождали их собственные свиты, но большая часть их войск была сформирована из феодального ополчения сенешальств, Тулузы, Каркассона, Перигора и Бокера. Документы составленные по этому случаю, утеряны, но мы можем поверить хронисту Анелье, автору длинной стихотворной истории Наваррской войны, когда он заставляет Филиппа III обратиться к Роберту д'Артуа со следующими словами: "Ты призовешь Тулузу и зависимые области / Каркассон и Руэрг и Керси / И все, что мне принадлежит за Лиможем / И ты созовешь графов, баронов и рыцарей, и пойдешь в Наварру со всеми этими людьми". В этой экспедиции приняли участие графы Фуа, Арманьяка, Перигора, Бигорра, виконт Беарна и главные сеньоры региона. Пехотинцы, похоже, были исключительно с Юга и когда они начали грабить Памплону, Гийом де Нанжи уверяет нас, что "это были не французы, а люди из земли Гастона Беарнского и альбигойцы графа Фуа"[184].

В то время как граф Артуа и коннетабль составили авангард, король собрал армию и поднял Орифламму в Сен-Дени[185]. Современные хроники говорят о общем созыве армии, подобном созыву 1272 года. Согласно Примату, монаху из Сен-Дени, "король собрал свою армию со всех провинций Франции, и пришло очень большое количество знатных людей, потому что он привел в движение всю мощь королевства […] и король собрал не только очень знатное рыцарство, но и привлек своей просьбой герцогов и графов из соседних областей": а именно герцога Бургундского, который был вассалом короля, герцога Брабантского, графа Юлиха, графа Бара и других знатных людей, которые добровольно пришли ему на помощь[186]. Герцог Брабантский, чья сестра только что вышла замуж за короля Франции, был посвящен в рыцари по возвращении армии в Париж[187].

Повестки с призывом, отправленные в 1276 году

Сохранилось только три повестки в армию датированные началом лета 1276 года. Они позволяют лучше понять механизм созыва армии, особенно если учесть, что они адресованы трем основным категориям вассалов короля. В результате мы можем предположить, что эти три повестки являются репрезентативными для десятков или сотен других, разосланных в то же время.

Первый сохранившийся документ датирован 6 июля 1276 года и направлен бальи Ко, которому было приказано созвать всех дворян, прелатов и других лиц в его бальяже, которые были обязаны служить королю и которые, как он знал, еще не получили вызова, а сбор армии был назначен на октаву Рождества Девы Марии, то есть на 15 сентября[188].

Как мы уже отмечали в отношении армии для Фуа, самые важные люди получали повестки в армию лично и второй документ представляет собой одну из таких повесток, в котором епископа Бове просили прислать в армию 10 рыцарей[189].

Последний документ показывает участие городов в формировании королевской армии. 4 июля 1276 года бальи Вермандуа Готье Бардин разослал шестнадцати подчиненным ему городам повестки с указанием количества пехотинцев, которых каждый из этих городов должен был отправить в Тур[190]. Сен-Кантен должен был прислать 240 сержантов; Лаон и Компьень — по 200 сержантов.

Это всего лишь три повестки, то есть мы имеем очень мало сведений о том, какие усилия прилагала королевская канцелярия для каждого созыва армии. Великие бароны, знатные сеньоры, знаменитые рыцари, епископы, главные аббаты — все получали повестку, адресованную лично им. Бальи и сенешали отвечали за мобилизацию других зависимых от короля субъектов, в частности, городов. Но советники короля заранее устанавливали размеры контингентов, причитавшиеся с городов и прелатов, которые, очевидно, менялись время от времени, так в 1272 году епископ Бове выставил всего 5 рыцарей, тогда как четыре года спустя от него потребовали 10.

Затем бальи и сенешали должны были следить за исполнением вызванными лицами и общинами своих обязанностей. В 1276 году некоторое количество городов и прелатов предпочли заплатить деньги: епископы Парижа и Шалона заплатили по 1.000 ливров, епископ Нуайона — 2.000. Трудно представить, что компетентный бальи не согласился бы с такими заменами и возможно, он даже поощрял их[191].

В целом, хотя в документа имеются существенные отличая, созыв армии 1276 года кажется очень похожим на созыв 1272 года: обращение ко всем вассалам и всем зависимым от короля людям, как в бальяжах, так и в сенешальствах. В 1272 году речь шла о подавлении восстания барона а в 1276 году целью было покинуть королевство и отправиться сначала в Наварру, а затем, на втором этапе, в Кастилию. Однако феодальное право, в большинстве своих вариантов, делало военную службу обязательной только в пределах королевства или даже на гораздо меньшей территории. По обычному праву, известному как Les Établissements de Saint Louis (Установления Людовика Святого), в случае необходимости выйти за границы королевства, вассалы были обязаны следовать за королем в течение сорока дней и за его счет, но по истечении этого срока они могли свободно покинуть страну нахождения.

Первое обобщение о жаловании

Что же было делать? Королевское правительство, похоже, остановилось на единственно возможном компромиссе. С одной стороны, офицеры короля требовали службы от тех, кто был обязан ее нести, точно так же, как в случае с армией для Фуа, когда фактически, бароны, вассалы, прелаты и городские общины были обязаны явиться в армии. Но, с другой стороны, поскольку армии было предназначено выйти за границы королевства, и поскольку поход обязательно должен был продлиться более сорока дней, тем, кто прибыл в армию, предлагалось жалование.

Уже цитированная выше, хроника Пьера Кораля, предоставляет нам по этой теме важную информацию. Под 1276 годом в ней записано, что "король приказал всем рыцарям и баронам Аквитании и общинам городов собраться, и объявил жалование (stipendium) по всему королевству, так что было сказано, что он дает 10 парижских су рыцарю, 20 барону, имеющему знамя, 12 денье пешим, 5 су всадникам"[192]. Под "Аквитанией" здесь, следует понимать не английское герцогство, а всю юго-западную четверть королевства. Несколько примеров подтверждают истинность этой информации: в 1280 году Амори, виконт де Лотрек, подал иск к сенешалю Каркассона в Парламент за то, что тот не выплатил ему полную сумму причитающегося жалования, хотя он прослужил сто одиннадцать дней в армии для Наварры с пятью рыцарями, двумя оруженосцами и пятью конными сержантами. Амори служил под началом коннетабля Франции или маршала армии. Бертран де Монтей, сеньор де Ломбер, обратился с таким же иском на сессии в Троицу в 1281 году за себя и своего брата Адемара: они служили с семью конными латниками и тремя лучниками в числе других дворян сенешальства Каркассон[193].

Хронист Пьер Кораль был монахом в Сен-Марсьяль-де-Лимож. Ситуация в городе представляла для него большой интерес. Поэтому он добавляет, что в праздник Святой Марты (29 июля) 1276 года Филипп III обнародовал следующее объявление: всем пешим и конным, кто пожелает, предлагалось прибыть в следующее воскресенье в Масре, недалеко от Тюля[194]. Однако король не имел права требовать военной службы от жителей Лиможа, которые одновременно были подвассальны аббату Сен-Марсьяль, епископу и виконтессе. На самом деле Филипп III не требовал службы, а довольствовался тем, что просил об этом, предлагая возможность получить оплату. При этом кто бы в будущем вспомнит, что король не призывал лимузенцев, а лишь предложил им послужить?

Как, видимо, и ожидалось, повесток с вызовом в армию которая должна была собраться в Советерр вызвала бурные протесты. В сенешальствах Каркассон и Тулуза, по сути, еще до начала военных действий, Филипп III должен был выдать всем баронам и рыцарям, а также другим своим вассалам гарантийные письма, о том что служба, которую они собираются нести "а армии и походе", по требованию короля за пределами королевства (ad submonitionem nostram extra regnum nostrum), не будет обязывать их поступать так в будущем. 12 августа 1276 года город Нарбон передал 1.000 ливров офицерам короля, а два представителя города тщательно оговорили, что жители ни в коем случае не обязаны нести какую-либо военную службу для короля в этом деле. Только "по причине чести и почтения к превосходнейшему господину, прославленному королю Франции, по чистой преданности и особой милости", город предлагает 1.000 ливров "в качестве добровольной субсидии". Эта "добровольная субсидия" не могла служить прецедентом, как ясно сказано в гарантийных письмах, изданных по этому случаю офицерами короля: с одной стороны, субсидия была эквивалентна выполненной службе (ничего другого от Нарбона по этому случаю требовать было нельзя); с другой стороны, она не создавала для города никаких новых обязательств перед королем: другими словами, не могло быть и речи о том, чтобы в будущем беспрекословно следовать за королем, если он снова вознамерится покинуть королевство. Есть все основания полагать, что подобные гарантийные письма получили и другие города[195]. При ближайшем рассмотрении условия гарантийных писем могут показаться противоречивыми: с одной стороны, городские власти, заплатив 1.000 ливров, просят считать службу выполненной; с другой стороны, они настаивают на том, что эта субсидия, заменяющая службу, не должна рассматриваться как обязательство… Две меры предосторожности лучше, чем одна!

На севере королевства реакция была такой же, по крайней мере, среди крупных баронов. Через несколько месяцев после плачевного завершения экспедиции, 22 марта 1277 года, граф Блуа, в свою очередь, заставил Филиппа III признать, что он сопровождал его "по его милости" (ex gratia), и, что это участие не создавало для него никаких новых обязательств. Другие бароны, наверняка, тоже запрашивали подобные гарантийные письма, хотя они не сохранились[196].

Таким образом, король гарантировал некоторым своим вассалам и городам, что согласие служить в армии, несмотря на присланные им повестки, не наложит на них никаких новых обязательств ни до отъезда экспедиции, ни после ее возвращения. Никто не отказывается от службы, если она не создавала прецедента. Выплата жалования, подтвержденная хроникой Пьера Кораля и некоторыми спорами, разрешенными в Парламенте, является естественным следствием такого положения дел: вызов, который не был строго основан на законе, но, тем не менее, был агентами короля осуществлен.

Остается рассмотреть один вопрос. Выплачивалось ли жалование сразу после выхода армии в поле, или же по окончания дней бесплатной службы? Ответить на это можно лишь приблизительно. Рамки, в которых собиралась Советеррская армия, всегда ограничивались различными местными вариантами феодального права. Можно предположить, что вассалы из бальяжей служили за свой счет в течение сорока дней, если, по крайней мере, были обязаны это делать, а так, как мы видели выше, было не всегда. Десять рыцарей, присланных епископом Бове, должны были служить за его счет в течение сорока дней, а затем за счет короля, если он захочет их содержать. С другой стороны, некоторые вассалы получали жалование, как только покидали свою "страну". Так было, например, с рыцарями графства Овернь. После расследования во время рождественской сессии, Парламент 1277 года обязал короля выплачивать им жалование всякий раз, когда он выводил их за пределы графства Овернь, в пределах же графства рыцари должны были служить за свой счет[197]. Однако ничего не говорилось об условиях, на которых должна была выполняться служба; из чего можно сделать вывод, что король мог потребовать службу, когда пожелает и безоговорочно, при условии выплаты жалования. Для баронов, однако, ситуация более неоднозначна. Некоторые из них, возможно, даже отказывались от жалования, как это делали, в то же время, их коллеги в Англии стремясь не зависеть от короля[198]. Но другим приходилось принимать деньги короля в той или иной форме. Князья Империи, вступавшие в королевскую армию, находились в ином положении, и хотя, строго говоря, они не получали жалование, тем не менее, король выплачивал им субсидии. Так герцог Брабантский получил от короля 6.000 ливров в долг, который, в конце концов, был списан, так как это был способ заплатить ему за службу.

Сенешальства Юга в период войны (1282–1290)

Таким образом, созыв Советеррской армии ознаменовал собой явный сдвиг в традиционной военной службе. С одной стороны, был решительно подтвержден принцип феодальной службы. Бароны и рыцари, епископы и аббаты, города и общины были обязаны служить королю. Как и после армии для Фуа, те, кто не смог или не захотел этого сделать, были оштрафованы. Но традиционные рамки ограничивающие службу, такие как личные обстоятельства и географические ограничения больше не принимались во внимание. Под предлогом того, что армия покинет королевство, вассалы и зависимые от короля люди не отказались ему помогать. Также исчезло понятие о сроке службы, после которого вассалам разрешалось покидать армию. Насколько можно судить, единственное, что осталось, — это обязанность служить. В обмен, конечно, вассалы получали жалование, но эта практика была уже широко распространена.

К сожалению, мы не знаем, как Филипп III обосновал этот настоящий переворот в отношении к службе. Ссылался ли он на "защиту королевства", как это часто делал его сын в 1290-х годах? Это возможно, даже если объективные обстоятельства к этому не располагали. Велась ли определенная пропаганда или король просто воспользовался благоприятными обстоятельствами? Последняя возможность кажется наиболее правдоподобной. Будучи наследником Филиппа Августа и Людовика IX, король из династии Капетингов был могущественным и уважаемым сувереном, и вассалы, прелаты и города, видимо, склонились перед его требованиями.

Сложная ситуация на границах королевства на Юге в последние годы правления Филиппа III позволила завершить уже начатую эволюцию. Напряженные отношения с Кастилией и, как новый элемент, агрессивность Педро III Арагонского поддерживали постоянное состояние войны в сенешальствах Тулуза, Каркассон и Бокер. Начиная с Сицилийской вечерни, весной 1282 года, война с королем Арагона стала неизбежной. Даже если военные действия и были ограниченными до крестового похода 1285 года, они все же мобилизовали вассалов трех сенешальств. В 1283 году Филипп III собрал Бордоскую армию, с которой он отправился в столицу герцогства Аквитанского в сопровождении своего дяди, Карла Анжуйского, которому предстояло сойтись в поединке со своим конкурентом за сицилийскую корону, Педро Арагонским. Настоящей же целью экспедиции, вероятно, был не Бордо: скорее всего, Филипп III хотел подготовить первую кампанию против Арагона. Это объясняет, почему король объявил новый созыв армии, о котором мало что известно, но который, похоже, был того же типа, что и созывы 1272 и 1276 годов. В любом случае, были созваны великие вассалы. Король Англии владел двумя фьефами в королевстве Франция, графством Понтье и герцогством Аквитания, за которые он был обязан службой Филиппу III. Присутствие сенешаля Понтье в армии 1283 года документально засвидетельствовано, а сенешаля Аквитании — вероятно[199]. Другие великие вассалы, конечно, тоже были призваны. В собственных владениях короля Франции были мобилизованы вассалы из сенешальств Юга: это точно для сенешальства Каркассон и вероятно для остальных. На севере королевства городам было предложено заплатить заменяющий службу налог: на этот раз королю нужны были не военная служба, а деньги. Как и в 1276 году, герцог Брабантский сопровождал своего зятя, на этот раз с 10 рыцарями[200].

На границах с Арагоном основная ответственность за военные операции, кроме экспедиции 1283 года, лежала, прежде всего, на сенешалях Каркассона, Тулузы и Бокера. На какие войска они могли рассчитывать? В 1272 и в 1276 годах вассалы короля на Юге согласились служить в его армии, не без некоторых трудностей. Но постоянное напряжение на границах и повторяющиеся из года в год вызовы от сенешалей в конце концов переломили ситуацию в пользу интересов короля. Решающий шаг, похоже, был сделан весной 1282 года, когда Симон де Мелён, тогдашний магистр арбалетчиков, отправился на Юг во главе небольшой армии с севера королевства[201]. Его задача состояла в том, чтобы гарантировать защиту границы от возможного нападения короля Арагона, чьи военные приготовления беспокоили Филиппа III. По приказу короля 25 мая сенешаль Каркассона созвал Совет, состоящий из видных деятелей его округа, архиепископа Нарбонского и главных светских сеньоров. Было решено, что сенешаль призовет на службу королю не только вассалов короля в сенешальстве, но и, как было сказано, всех рыцарей и дворян. Поэтому речь шла уже не просто о традиционном созыве вассалов, которые были обязаны служить королю как своему сюзерену, а о созыве всех дворян, независимо от того, владеют они своим фьефом от короля или нет. Менее хорошо задокументированное в этом отношении сенешальство Бокер, похоже, претерпело аналогичную эволюцию точно в то же время[202]. Это были фундаментальные изменения: теперь все дворянство было связано обязанностью служить королю. Последний уже не был просто сюзереном своих вассалов, а был королем, наделенным властью, в рамках которой он обладал правом, требовать от дворянства службы для защиты королевства. К сожалению, не сохранилось никаких сведений об аргументах, которые использовали Симон де Мелён и другие сенешали. Но мы можем считать, что они выдвинули на первый план большую опасность, которую представляли действия Педро Арагонского для целостности королевства.

Порядок проведения мобилизаций, последовавших в последующие годы, не всегда достаточно хорошо известен, чтобы мы могли с уверенностью определить, были ли вновь призваны все дворяне, или сенешали довольствовались призывом прямых вассалов. Но первое кажется наиболее вероятным. Например, в январе 1286 года сенешаль Каркассона созвал сеньоров владевших фьефами в пределах округа, прямых вассалов короля, а также всех дворян сенешальства, которые должны были быть готовы к службе королю. За этим созывом последовали еще два, в 1286 и 1288 годах и в обоих случаях дворяне сенешальства, по призыву сенешаля, сопровождали короля Майорки в походах, которые тот совершил за Пиренеи. 16 марта 1289 года Филипп IV приказал сенешалю Каркассона созвать вассалов сенешальства и других дворян. Текст королевского приказа на этот раз сохранился, и это действительно был призыв всех дворян округа. В следующем году, в 1290 году, сенешаль Тулузы Эсташ де Бомарше созвал дворян своего округа в поход под своим руководством и руководством Симона де Мелёна, который стал маршалом Франции. Среди призванных некий Жерар де Рокфор предстал с тремя всадниками перед неким Ансельмом, лейтенантом маршала Франции. Позже Жерар жаловался, что ему не выплатили все, что причиталось: еще одно свидетельство на то, что воины действительно находились на жаловании у короля[203].

Феодальная служба как эволюционирующая система

Если подвести итоги, то становится ясно, что правления Филиппа III было достаточно, чтобы глубоко преобразовать феодальную службу. В 1272 году армия для Фуа предоставила возможность оценить военный потенциал прямых вассалов короля. К тому времени созыв во всех округах королевского домена давно не осуществлялся. Результат был, несомненно, разочаровывающим, даже в бальяжах Нормандии. В сенешальствах Юга обязательства вассалов по отношению к королю были особенно неопределенными, за исключением, пожалуй, сенешальства Каркассон, где владельцы фьефов имели обязательства, которые были одновременно широко и точно определены. Трудности, возникшие во время созыва армии для Фуа, и плохие показатели феодального призыва не привели, однако, к отказу от военных обязательств вассалов. Напротив, офицеры короля налагали штрафы и наказания на вассалов, не выполняющих свои обязательства. Но уже в 1272 году эта система показала свои ограничения: что было толку в сорока днях службы, если нужно было пересечь королевство с одной стороны в другую? Удовлетворительная во времена Филиппа Августа, феодальная служба перестала быть уместной полвека спустя.

В 1276 году Советеррская армия стала поводом для первых перемен. Армия должна была пересечь границы королевства, что ослабляло, с юридической точки зрения, требования, выдвинутые королем и его офицерами. Крупные вассалы, такие как граф Блуа, некоторые города Юга, такие как Нарбон и Ним, и целые сеньории, такие как Каркассон, получили гарантийные письма о том, что служили не по обязанности а добровольно. Однако в действительности трудно понять, как они могли не явиться на службу. С другой стороны, епископы, аббаты, города и общины, а также, несомненно, большинство мелких вассалов короля в бальяжах, были обязаны служить или выплачивать королю компенсацию. Поэтому созыв Советеррской армии отмечен сильной двусмысленностью из-за разной реакции различных категорий призванных людей. Короче говоря, офицеры короля не имели права требовать службы, но там, где они имели сильные позиции, они это делали. Теоретически, вассалы и общины могли отказаться от службы, но было немыслимо, чтобы они противились воле короля. Таким образом все можно было согласовать в рамках баланса сил: одни получали гарантийные письма, а другие — нет, возможно, просто потому, что не просили об этом. Насколько мы можем судить, не было такого правила, которое было бы распространено на все королевство.

Начиная с 1276 года, ограничения феодальной службы, налагаемые местными традициями, были ликвидированы. Однако это было еще не все. Когда Парламент рассматривал обязательства баронов и других дворян Оверни, в постановлении упоминался не король Франции как суверен, а "господин король, держащий графство Овернь как свое собственное". Если рыцари Оверни были обязаны служить, то, следовательно, они обязаны служить "господину Оверни". Сами они по-прежнему ничего небыли должны королю Франции. Это не единичный пример: до конца Средневековья оммаж, приносимый королю вассалами, определял условия, на которых они должны были служить. Если феодальная служба в перспективе должна была исчезнуть, то это вовсе не было очевидно для людей конца XIII века.

Другие перемены произошли, в основном на Юге. В сенешальствах постоянная военная угроза привела к частым, почти ежегодным созывам армии. Опираясь в первую очередь на прямых вассалов короля, сенешали также проявили тенденцию призывать и всех дворян. Это было сделано самое позднее в 1282 году, когда собрание главных людей своего округа уполномочило сенешаля Каркассона мобилизовать всех дворян. Дворяне не были систематически мобилизованы каждый год, но общий принцип, похоже, был принят. Если эта эволюция была благосклонно воспринята на Юге, она, вероятно, могла затронуть все королевство. В любом случае, в некоторых регионах королевского домена даже великие вассалы уже были обязаны нести военную службу королю. Идея о том, что рыцарь или оруженосец, просто потому, что он благородный дворянин, даже если он не вассал короля, обязан нести военную службу королю, набирала обороты и постоянного укрепления власти короля было достаточно, чтобы это объяснить.

Логическим аналогом этой двойной эволюции стала выплата жалования, получившая широкое распространение во время правления Филиппа III. Схема крестового похода, примененная в 1270 и 1285 годах, и роль, которую сыграл королевский Двор, численность которого была увеличена в преддверии похода, безусловно, способствовали созданию полностью оплачиваемой армии. Кроме того, во многих случаях сюзерену уже приходилось платить своим вассалам, когда они следовали за ним на войну. Прежде всего, денежное вознаграждение комбатантов позволило набирать их вне какой-либо зависимости и отменить ограничения, традиционно связанные с феодальной службой, такие как служба только в своем регионе, в течение такого-то и такого-то периода времени, при таких-то и таких-то обстоятельствах. Отныне вассалы и зависимые от короля люди систематически были обязаны ему служить, но за это им платили. Некоторые обычные законы, например, Établissements de Saint Louis (Установления Людовика Святого), прямо предусматривали случай, когда армия должна была покинуть пределы королевства. Но если дворянство рассматривало это как теоретическую возможность, которой вассалы вольны были избежать, то Советеррская армия сделала это обязанностью.

6

От созыва вассалов до арьер-бана: армии Филиппа Красивого

Во многих отношениях царствования Филиппа Красивого кардинально отличалось от правления его отца. Война превратилась в инструмент для утверждения королевской власти внутри королевства. Время крестовых походов и дальних экспедиций прошло. Все военные кампании царствования происходили в пределах королевства. Более того, король больше не совершал походы лично. Состав армий был изменен, так как королевский Двор больше не был важным компонентом армий как при Людовике IX и Филиппе III. Наконец, королевская администрация стала более тщательно хранить свои архивы, особенно счета. Хотя большая часть их сгорела во время пожара в здании Счетной палаты в 1737 году, армии Филиппа Красивого известны гораздо лучше, чем армии предыдущих царствований, о которых мы располагаем лишь фрагментарной документацией, в основном касающейся службы вассалов. Начиная с 1290-х годов, источники о составе армий гораздо более разнообразны. Но по-прежнему необходима большая осторожность в суждениях, поскольку в том, о чем рассказывают эти новые источники, мы должны различать перемены, характерные для правления Филиппа Красивого, и структурные элементы, о которых говорит другая документация.

Армии для Аквитании (1294–1297)

Порученные Раулю де Клермону, сеньору де Нель, коннетаблю Франции, затем Карлу де Валуа и, наконец, Роберту д'Артуа, три кампании, с 1294 по 1297 год, были необходимы для успешного захвата герцогства Аквитания, которое было конфисковано у короля Англии Эдуарда I. Во всех трех случаях великий барон, возглавлявший армию, имел вокруг себя свиту рыцарей, которые окружали его постоянно[204]. Помимо своей непосредственной свиты, которая, несомненно, была по этому случаю увеличена, командующий армии вступал в "союзы" с другими баронами и простыми рыцарями, следуя часто упоминаемой схеме. Так, в 1296 году граф Булонский обязался предоставить графу Артуа 7 баннеретов и 25 простых рыцарей в обмен на 16.000 ливров в год (каждый баннерет получал по 50 су в день, а каждый рыцарь — 25 су); граф Булонский, заключил такие же договора со всеми этими людьми[205].

В случае с договорами, заключенными графом Артуа, большинство рыцарей также были его вассалами или родственниками, как например, Жан де Бриенн, граф Э, или его верный спутник Роберт де Ваврен, сеньор де Сен-Венан[206]. Это, вероятно, было общим правилом. Как всегда, рыцари составляли самую заметную часть армии, но к ним следует добавить конных оруженосцев и сержантов, которых было в три или четыре раза больше, чем рыцарей. Ги де Лаваль, рыцарь-баннерет, входил в свиту Карла де Валуа вместе с семью другими рыцарями и двадцатью семью оруженосцами. Симон, виконт Мелёна, нанятый Ги де Сен-Полем, служил с шестью рыцарями и двадцатью одним оруженосцем за 4.000 ливров в год[207]. В конце концов, все обязательства перед войсками взял на себя король. Так, Карл де Валуа во время своей экспедиции в Аквитанию в 1295 году "за свою персону и за людей своего двора нес все расходы и издержки" которые в итоге взял на себя король[208]. В этом отношении командующий армией был просто первым среди равных.

Как и в случае Арагонского крестового похода, наряду с рыцарями набирали и солдат, конных и пеших, хотя не всегда ясно, какая система использовалась, жалование или поденная плата. Происхождение этих солдат могло быть местным: так, в армиях для Аквитании мы видим конных солдат из Сентонжа[209].

Последним компонентом армий для Аквитании было феодальное ополчение. Хотя нельзя исключать, что призывались вассалы из бальяжей, похоже, что именно сенешальства, находившиеся ближе к театру военных действий, приняли на себя основную тяжесть военных усилий. Правило было уже устоявшимся: со времен армии для Фуа от дворян Юга почти каждый год требовали или просили службы. В годы после Арагонского крестового похода, между 1285 и 1290 годами, спорадическое продолжение войны привело к частым вызовам в армию, и всегда по одному и тому же принципу: вассалы короля и, помимо них, все дворяне должны были нести службу, при каждом созыве сенешалем, независимо от точного характера предстоящих операций и за эту службу они получали жалование[210].

Именно с конца 1293 года коннетабль начал собирать войска в округах Юга, и согласно сохранившимся документам, были задействованы бальяж Овернь, город Тулуза и Эймар де Пуатье, граф Валентинуа, что говорит о всеобщей мобилизации сенешальств[211]. То же самое произошло и во время второго созыва армии для Аквитании в 1295 году, когда граф Фуа и главные дворяне тогда подчинились приказам Карла де Валуа, а города предоставили свои контингенты. Община Бу-дю-Пон в Альби послала двух сержантов, один из которых был вооружен арбалетом, а другой — копьем; Нарбон послал 61 сержанта, 29 из города и 32 из округа[212].

Сенешали также продолжили политику, проводимую их предшественниками при Филиппе III, стремясь распространить обязанность военной службы на арьер-вассалов. 1 марта 1294 года Рауль де Клермон потребовал от сенешаля Каркассона, объявить призыв на службу в армии в некоторых местах, где это было обязанностью баронов или прелатов. В соответствии с уже испытанным методом, королевские чиновники расширяли свои прерогативы постепенно, устраняя посредников, чтобы напрямую охватить всех дворян, способных носить оружие. Аналогичная попытка, похоже, была предпринята и сенешалем Руэрга. Но на этот раз сам король пресек инициативу своего офицера, да еще дважды: первый раз, когда он заявил, что вассалы в Руэрге должны служить тому, на чьих землях они находятся (couchants et levants); второй раз, в апреле 1295 года, когда он запретил сенешалям Бокера и Руэрга и бальи горной Оверни требовать военной службы от подданных графа Родеза сверх того, что последний был должен, и тут же заметил, что они должны служить за свой счет, не требуя взамен денег. В любом случае, ситуация ясна: королевские офицеры стремились подчинить вассалов великих баронов своим приказам, включая их в повестки, адресованные непосредственным вассалам короля. Поскольку граф Родеза был влиятельной фигурой, с которой приходилось считаться, король предпочел откреститься от действий своих офицеров, притормаживая прогресс, который, в конце концов, был лишь отложен на потом[213].

Кроме того, осенью 1293 года для финансирования будущей кампании Рауль де Клермон решил взимать субсидию в размере 6 турских су с очага (домохозяйства), против чего протестовали жители Нарбона и, в частности, граф Фуа. Чтобы преодолеть протесты последнего, сенешаль Каркассона сослался на "защиту королевства", которая, по его словам, приостанавливала действие привилегии, согласно которой подданные графа Фуа не обязаны были служить в армии короля. В этом смысле субсидия явно была задумана как замена личной военной службы, но и то и другое вытекало из одного и того же обязательства перед королем, оправданного исключительной ситуацией, в которой оказалось королевство[214].

Если вассалы и дворяне сенешальств не были обязаны нести военную службу, они получали жалование, как это было принято со времен экспедиций в Наварру в середине 1270-х годов. Один из счетов сенешаля Ажене полностью посвящен расходам на жалование для дворян его округа. Это касалось сенешальств Ажене, Каркассон, Лимузен, Перигор, Пуату, Сентонж и Тулуза[215].

Великие бароны Юга были очень широко представлены в армиях для Аквитании. Граф Фуа получил 48.000 ливров, огромную сумму, которая подразумевала наличие значительного контингента, находящегося на военной службе в течение очень долгого времени. Граф Арманьяк, со своей стороны, обязался служить с двумя рыцарями-баннеретами, двумя простыми рыцарями и 61 оруженосцем — здесь можно отметить необычную пропорцию между рыцарями и оруженосцами[216]. С этими великими баронами, чья власть в регионе была весьма значительной, следовало обращаться осторожно. Например, в июле 1296 года граф Артуа попросил "своего очень дорогого и особенно любимого благородного человека и мудреца, монсеньёра Анри, графа Родеза", прибыть в Лангон 5 августа с таким количеством вооруженных людей, какое он сможет собрать, чтобы освободить от осады город Дакс, которую предприняли англичане: "Мы, которые в Вашей верности и доброте очень уверены, и по праву, особенно в том, чтобы помогать и охранять честь моего господина короля и его королевства, таким образом, как вы всегда это делали хорошо и верно, с большим трудом и большой болью, поручаем Вам от моего господина короля, и молим и просим Вас, насколько мы можем, как нашего дорогого друга, чтобы Вы, поскольку Вам так дорога честь моего господина короля и Ваша собственная, прибыли в Лангон в ближайшие две недели, как подобает дворянам вашего графств, чтобы отправиться и снять упомянутую осаду; и знайте, что из Вашего жалования и жалования Ваших людей, как только Вы выйдете из дома, до Вашего возвращения, мы исполним Вашу волю, и выплатим все"[217]. В данном случае, возможно, из-за сложной военной обстановки, королевский военачальник знал, как заручиться поддержкой великого барона, графа Родеза.

Таким образом, три армии, поочередно участвовавшие в кампаниях в Аквитании, были сформированы по одной и той же схеме. Назначенный из ближайшего окружения короля, полководец прибыл на театр военных действий со своей свитой и отрядом из нескольких сотен рыцарей и вооруженных людей, предоставленных различными сеньорами отправившимися в поход. На месте к нему присоединялись бароны и вассалы короля из южных округов, а города предоставили пеших воинов. Для финансирования войны с городов и общин также взималась субсидия.

Защита королевства и предупреждение знати

Как мы только что видели, пытаясь парировать протесты графа Фуа, сенешаль Каркассона сослался на необходимость "защиты королевства". На самом деле, между 1294 и 1297 годами это понятие очень часто появляется в ордонансах, изданных королевской канцелярией. Но не король и не его советники его изобрели. Историки Джозеф Стрейер и Габриэль Шпигель проследили происхождение этого древнего термина, который в первую очередь относится к обязанности и способности короля защищать свое королевство от агрессоров, чего не вправе был делать никто другой. Филипп III, несомненно, его использовал. Но, начиная с 1294 года, "защита королевства" превратилась в настоящую пропагандистскую кампанию. Понятие пропаганда, здесь вполне подходит, поскольку усилия офицеров короля, от юристов канцелярии до бальи и сенешалей, выглядят согласованными. 15 июня 1295 года король приказал бальи Вермандуа проинформировать жителей коммуны Сен-Кантен, дворян и недворян, пеших и конных, чтобы они были готовы служить ему "для защиты королевства", по первому требованию, в соответствии с недавно опубликованным "призывом к оружию" (submonitio armorum). Когда 7 апреля 1297 года король попросил графа Родеза прибыть к нему с вооруженными людьми, это было сделано "для защиты прав и чести короны Франции". В конце первого раунда конфликта с Филиппом сам Папа Бонифаций VIII окончательно признал, что король Франции может требовать от церковников субсидии "для защиты королевства"[218].

Но существовала ли реальная угроза королевству? Это вряд ли. Но страх перед вторжением короля Англии, похоже, распространился повсеместно. Вместо отправки в Аквитанию граф Артуа, лучший военачальник Филиппа Красивого, получил задание охранять побережье Па-де-Кале. В июне 1294 года вассалы были мобилизованы, чтобы "отправиться с оружием в руках в Кале в компании монсеньёра Роберта, графа Артуа, против короля Эдуарда, повелителя англичан"[219]. Рассматривалась ли возможность вторжения всерьез? В любом случае, этим воспользовались, как и опасностью, которую представляли собой союзы, заключенные королем Англии на континенте. Чтобы противостоять возможному вторжению с северо-востока, сенешаль Бокера в мае 1295 года получил приказ собрать всех жителей своего сенешальства, дворян, церковников и прочих, кто не получил специальных писем с освобождением от службы, а также контингенты добрых городов, и отправить их в Реймс к середине июля[220].

Таким образом, необходимость "защиты королевства" убедила общество в серьезности ситуации. Но если это понятие так часто вбивалось в голову людьми короля, то прежде всего потому, что оно упраздняло традиционные правила, привычки, привилегии и исключения. Именно по этой причине сенешаль Каркассона выдвинул его против протестов графа Фуа. Именно "защита королевства" послужила основанием для взимания в январе 1296 года cinquantième, то есть налога в размере 2 %, который собирался по всему королевству. Исключение составляли только дворяне. Будь то рыцари, оруженосцы, священнослужители, дамы или девицы, дворяне не платили ничего, ни налога на свое имущество, ни на свой доход[221]. Эта исключительность никогда не объявлялась официально. Но нет никаких сомнений: если дворяне были освобождены от уплаты налога, то это потому, что они были обязаны служить в армии. Речь шла уже не о феодальных отношениях с королем, а о торжестве нового принципа — военной службы королю как обязанности дворянского сословия. С этого момента обязанность служить с оружием в руках лежала уже не на фьефах, а на конкретных людях. Поскольку они были дворянами, они были обязаны служить, но теперь они были обязаны этим не своему сюзерену, а непосредственно королю, именно потому, что на него была возложена обязанность защищать королевство от врагов. Начало этому было положено в сенешальствах Юга в конце правления Филиппа III. Чрезвычайная ситуация, возникшая в результате Аквитанской войны, умело использованная пропагандистами Филиппа Красивого, привела к впечатляющему росту королевской власти, и теперь, во время войны каждый был что-то должен. Дворяне были обязаны нести военную службу, остальные — платить налоги.

Первая армия для Фландрии (1297)

Пока продолжалась война в Аквитании (правда, не слишком интенсивная), Филипп Красивый открыл второй фронт, объявив Ги де Дампьера, графа Фландрии, лишенным своих владений. На этот раз король сам встал во главе армии, поднял Орифламму и с большой помпой посвятил в рыцари своего единокровного брата Людовика д'Эврё и несколько десятков молодых дворян. Собралась блестящая армия: "король призвал своих людей и баронов, а их было тридцать герцогов и графов, собравшихся в Аррасе в четверг после Пятидесятницы, в год Воплощения 1297", — говорится в Chronique artésienne (Артезианской или Артуасской хронике). И действительно, собралось много принцев: двое братьев короля, Карл де Валуа и Людовик д'Эврё, двое его двоюродных братьев, Роберт д'Артуа и Людовик де Клермон, а также герцог Бургундский и граф Бретонский; два князя Империи, графы Бургундский и Эно; графы Омаля, Осера, Булони, Даммартена, Дрё, Э, Руси, Гранпре, Сен-Поля, Сансера, Суассона, а также представители самой блестящей французской знати: Шатийон, Куси, Фальви, Анже, Аркур, Мелён, Меркёр, Монморанси, Пиквиньи, Танкарвиль, Три. Пересекши все королевство, прибыли и несколько баронов Юга: графы Фореза, Ла-Марша, Родеза, Эймар де Пуатье, виконты Лиможа и Вентадура[222]. Все эти великие бароны приехали со своими свитами, со своими вассалами или с рыцарскими дружинами, собранными этого случая — сохранились расписки, данные пятнадцатью рыцарями, нанятыми графом Артуа перед его походом во Фландрию[223].

Редкие сохранившиеся административные документы (вызов графа Родеза, созыв ополчения Парижа) свидетельствуют о том, что король проводил общую мобилизацию своих вассалов, крупных и мелких, епископств, аббатств и общин[224]. Наконец, были наняты арбалетчики, пешие и конные солдаты[225]. В некотором смысле, армия 1297 года является военным апогеем царствования: все это прекрасное рыцарство, собравшееся вокруг него со всего королевства, прекрасно иллюстрирует степень могущества, которой достиг Филипп Красивый.

Армия 1300 года

В январе 1300 года, как только истек срок действия перемирия, заключенного в 1297 году, Карл де Валуа вторгся в ту часть графства Фландрия, которую все еще контролировал Ги де Дампьер. Сохранился пергаментный свиток длиной более метра, в котором записаны имена рыцарей, поклявшихся присоединиться к графу Валуа, количество доспехов, которые они должны были иметь при себе, и количество денег, которые им полагаются в виде жалования. Карл де Валуа возглавлял 240 латников; Ги де Клермон — 5 рыцарей и 15 латников; Пьер L’Horrible[226] — одного рыцаря и 30 латников; Жан де Бофор — всего четырех латников. Это была смета предполагаемых расходов в которой указанная сумма соответствует полному году содержания войск[227].

Классификация имен, частично по географическому происхождению, может навести на мысль о традиционном созыве армии, на феодальной основе. В действительности, явка была добровольной, о чем свидетельствует тот факт, что каждый рыцарь, включая Карла де Валуа, заключал с королем договор. Поэтому методы набора в армию 1300 года ничем не напоминали традиционную систему феодального созыва. Напротив, они были очень похожи на крестовые походы 1270 и 1285 годов.

В отличие от 1297 года, это была небольшая армия, насчитывавшая всего около 1.500 латников. Несколько капетингских принцев, несколько великих баронов и сеньоров, привыкших служить в королевских войсках, великие военные офицеры и рыцари, набранные в графстве Артуа и бальяже Вермандуа, составили эту небольшую армию, которую король счел достаточной для завершения оккупации Фландрии. Хотя поначалу, по мнению короля, это был лишь сильный авангард. Филипп Красивый планировал сам возглавить гораздо более многочисленную армию, которую он одновременно приказал собрать с помощью общего созыва.

Однако авангарда Карла де Валуа оказалось достаточно для выполнения поставленной задачи и сбор остальной части армии была отменена. Стоит отметить, что, с одной стороны, существовала элита, состоящая из опытных бойцов, которые были связаны между собой и могли быть легко мобилизованы; с другой стороны, существовала масса мелких дворян, которых призывали в армию, если нужно было собрать большое количество людей.

Шок от разгрома под Куртре

Когда 18 мая 1302 года произошла Брюггская заутреня, Филипп Красивый просто повторил действия, которые он предпринял двумя годами ранее. Авангарду было поручено как можно быстрее добраться до Фландрии. Поскольку Карл де Валуа в это время находился в Италии, ответственным за восстановление порядка во Фландрии был назначен Роберт д'Артуа. Получив в конце мая огромные полномочия, Роберт д'Артуа потратил весь июнь на сбор необходимой ему весьма небольшой армии. Он созвал своих вассалов из графства Артуа, и как и Карл де Валуа в 1300 году, заключал договора с рыцарями, которые были близки к нему или следовали за ним в предыдущих походах. Король также дал ему разрешение на привлечение войск из-за границ королевства. Роберта сопровождали коннетабль, маршалы, несколько великих баронов, а также два князя из Империи, которые были связаны с ним давними узами, Жоффруа де Брабант и Жан, старший сын графа Эно. Все они имели свои собственные свиты. Войска, стоявшие по гарнизонам во Фландрии до восстания, также присоединились к Роберту д'Артуа. В общем, вокруг него были собраны лучшие воины. Они были не просто авангардом, а острием копья королевской армии. Набирались и пехотинцы, но как и всегда, наши источники слишком скромны в этом вопросе.

Эта элитная армия, вероятно, не превышала численности в 8.000 человек, включая 2.000 — 3.000 кавалерии. Фламандцы были не более многочисленными, но 11 июля они нанесли первое серьезное поражение французскому рыцарству.

Тяжесть поражения определялась не столько количеством, сколько качеством погибших. Граф Артуа, коннетабль, оба маршала, магистр арбалетчиков, несколько великих баронов: почти весь кадровый состав королевской армии пал на поле боя. Филиппу Красивому пришлось столкнуться с потерей своего главного армейского корпуса, в то время как сбор феодальных контингентов едва только начался. С начала мая, еще до Брюггской заутрени, был объявлен общий созыв, а сбор армии назначен на 1 июня. Но отправка во Фландрию армии графа Артуа в качестве авангарда, решение о которой было принято в конце мая, заставила короля отложить дату сбора армии. Если бы Роберт д'Артуа положит конец восстанию во Фландрии, то сбор главной армии мог быть отменен. Приказы короля были расплывчатыми: перед Куртре баронам и вассалам предлагалось быть наготове, но точной даты, когда они должны были собраться, не называлось[228].

Армия осени 1302 года: феодальное ополчение и арьер-бан

Очевидно, что после Куртре ничто уже не было прежним. Как и во время Аквитанской войны, приказы короля теперь подчеркивали опасность грозящую королевству. В начале августа король предписал, что только старики и больные освобождены от личной службы, а все, кто мог носить оружие, должны были явиться в армию, за исключением тех, кто уже заплатил за освобождение от службы[229]. Другими словами, король теперь нуждался в воинах больше, чем в деньгах.

Основное нововведение было сделано в ордонансе от 5 августа. В этот день король приказал всем своим офицерам, бальи и сенешалям, созвать 30 августа в Аррас "как тех, кто был призван в прошлом, как письменно, так и вообще, так и всех других людей, которые могут носить оружие, будь они благородные или неблагородные, pôté [то есть владевшими землей] или другого состояния, будь они под нами или под другими сеньорами, церковными или светскими, по обязанности или по арьер-бану"[230]. Впервые в королевской канцелярии появляется формулировка by ban or by back-ban (феодальное ополчение и другие вассалы). Историки искали эту формулировку в более ранних документах, и находили ее то тут, то там, начиная с XII века. Несомненно, советники короля так или иначе знали о ее существовании. Но это в общем не имеет значения. Откуда бы эта формулировка ни пришла, следует отметить, что канцелярия неожиданно сделала ее частью своего обычного лексикона и не переставала использовать не только в последующие годы, но и вплоть до конца Средневековья.

Но, возможно, летом 1302 года такая мера стала неожиданностью. Отсюда и настойчивое подчеркивание древности этой меры: это ни в коем случае не какая-то новинка, а вполне известная и принятая процедура, даже если необходимость в ней не ощущалась в течение длительного времени. Через год после Куртре, летом 1303 года, все еще нужно было объяснять это выражение: "Давно не вспоминали, что во времена наших предшественников была такая большая необходимость, как сегодня, созывать армию путем объявления арьер-бана, на который всевозможные люди, как вы знаете, обязаны приходить без всяких отговорок"[231]. Нет уверенности в том, что все знали, о чем идет речь, когда вдруг увидели в письменном приказе формулировку by back-bench или by way of back-bench. Но смысл приказа короля был ясен: все должны встать в строй.

Введение понятия арьер-бан, было ловким ходом. Вопреки всем ожиданиям, катастрофа при Куртре, умело использованная королевской пропагандой, позволила завершить тридцатилетнюю эволюцию обязательности службы, увенчав ее окончательным обобщением обязанности служить всем жителям королевства, где бы они ни проживали, как в королевском домене, так и за его пределами, и независимо от их статуса: теперь все были только подданными короля.

Но тогда, в начале августа 1302 года, для многих еще не пришло время осмыслить это грозное утверждение королевской власти. Прежде всего, необходимо было противостоять угрозе фламандского вторжения. 8 августа король разослал большому числу баронов, как на севере, так и на юге, письма с предупреждением о "всеобщем призыве по всему королевству путем сбора армии и арьер-бана" и требованием прибыть в Аррас в указанный день, "по любви, которую вы питаете к нам и к королевству", а некоторые князья Империи, такие как граф Эно, были включены в список адресатов, поскольку они получали от короля пенсию[232]. Таким образом армия, собранная в сентябре, была, возможно, самой большой за все время правления Филиппа Красивого. Согласно Grandes chroniques de France (Большим французским хроника), это было "100 раз по 100.000 и 40 раз по 40.000" воинов, то есть очень много[233]. Chronique artésienne (Артуасская хроника) говорит о 16.000 человек, что, несколько более соответствует действительности. Помимо великих баронов, которые были представлены массово, состав армии можно восстановить благодаря нескольким сотням расписок, которые избежали пожара в Счетной палате. Разбросанные по разным архивам, они дают нам имена нескольких сотен воинов, сопровождаемых свитой или служивших в одиночку. Если мы суммируем все данные, то получим следующие цифры:

1) 74 барона и баннерета, возглавлявших 445 рыцарей и 2.028 оруженосцев (в среднем 6 рыцарей и 27 оруженосцев на баннерета и 4–5 оруженосцев на рыцаря).

2) 304 простых рыцаря, еще 18 рыцарей и 1.175 оруженосцев (то есть чуть меньше четырех оруженосцев на рыцаря).

3) 1.097 оруженосцев, и следом еще 176 других.

С учетом того, что некоторые имена указаны дважды, это дает в общей сложности 841 рыцаря и 4.393 оруженосца, хотя, конечно, нет никакой гарантии, что все расписки сохранились. К этим цифрам следует добавить численность королевского Двора и свиты великих баронов, таких как граф Валуа или герцог Бургундский, которые не фигурируют в сохранившихся расписках, а это по крайней мере, несколько сотен человек, что предполагает наличие особенно многочисленной кавалерии, около 6.000 или 7.000 латников. Прелаты, города и аббатства также были призваны предоставить свои обычные контингенты пехотинцев. Если ограничиться только кавалерией, то следует отметить факт того, что воины дали расписку, означающий, что им заплатили. В конце концов, можно было надеяться, что серьезность сложившейся ситуации приведет к тому, что дворяне согласятся служить бесплатно. Но Филипп Красивый не стал рисковать.

Кампания 1303 года

Несмотря на массовую мобилизацию дворянства королевства, Филипп Красивый отказался от войны с фламандцами. Воспоминания о Куртре были слишком свежи и король решил распустить армию в начале октября 1302 года.

Однако, как и после созыва армий для Фуа и Наварры тридцатью годами ранее, одной из первых мер, принятых королем по возвращении в Париж, было наложение штрафов на тех, как дворян, так и недворян, которые, имея достаточный доход, на службу не явились[234]. Наложение штрафов, преследовало, прежде всего, цель укрепить авторитета короля, пошатнувшийся после поражения, и конечно же пополнение казны. Тем не менее, прагматизм возобладал. Граф Родеза явился по вызову, посланному ему королем, в замен Филипп Красивый отменил штрафы, наложенные на вассалов графа, которые не все явились на службу. Как мы видим, формулировка "по обязанности или по арьер-бану" уже была принята всеми, и даже на Юге арьер-вассалы больше не могли уклониться от призыва в армию короля[235].

Уже в конце 1302 года велись разговоры о будущей кампании, запланированной на весну следующего года. Во всех округах были мобилизованы вассалы и все дворяне, а прелатам и добрым городам также было предложено выставить контингенты, которые они были обязаны выставить. Теоретически, все трудоспособные мужчины теперь были обязаны служить, но инструкции короля для бальи по призыву в армию было тщательно прописано: "Следите за тем, чтобы города были достаточно обеспечены ремесленниками, такими как кузнецы, пекари, портные и другими необходимыми профессиями без обмана; и будут оправданы [освобождены от службы] все те, кто по бедности не может купить доспехи, а также пахари и виноградари, которые честно живут трудом своих рук; и намерение наше таково, что те, кто не достиг восемнадцати лет, или прожил более шестидесяти, и не могут явиться, были заменены другими, сообразно их состоянию"[236]. Короче говоря, мобилизации подлежали практически все, но исключения настолько многочисленны, что практическая сфера применения созыва арьер-бана кажется ограниченной, и король намеревался не столько собрать огромную армию, сколько подтвердить возможность того, что он может это сделать. С практической точки зрения, он также искал источники дополнительного дохода, ведь все, кто не пошел в армию, должны были платить субсидию. Военная служба и налогообложение шли рука об руку.

Первоначально запланированное на 30 апреля 1303 года, начало кампании было перенесено на 15 июня, а затем на середину августа. Король объявил о своем прибытии в армию, а затем несколько раз его откладывал. На самом деле, при формировании армии начинала нарастать путаница. Становилось все труднее определить, по какому принципу рассылать повестки. Более того, рыцари и оруженосцы, похоже, реагировали на вызов очень медленно. 5 августа бальи попросили ускорить сбор и отправку людей, которые должны были быть в Аррасе к 15 августа. В тот же день король приказал более чем двумстам баронам и сеньорам подчиниться его призыву. Следует ли из этого заключить, что эти 200 самых важных в королевстве люде, еще не двинулись в путь? Или королевская канцелярия сочла более благоразумным перестраховаться и распространить указания короля как можно шире, толком не зная, отправился ли уже кто-нибудь к месту сбора? В любом случае, Филипп Красивый снова отложил свое прибытие в армию, на этот раз до 1 сентября[237].

Наконец, прибыв в Перон 9 сентября, Филипп Красивый решил, как и в предыдущем году, не начинать кампанию. Не хватало денег, вспыхнул бунт наемных солдат а дворяне тянули время и не спешили прибыть в армию. Все это могло привести к катастрофическим последствиям, и в сентябре король согласился начать с фламандцами переговоры.

Однако возникает вопрос, не решил ли Филипп уже тогда не воевать. Весной сенешалям Тулузы и Бокера было приказано направить в Аррас к концу июля всех мужчин в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет, у которых было достаточно средств для экипировки. Однако в течение июля инструкции короля были изменены: сенешаль Тулузы больше не должен был заставлять мужчин своего округа идти во Фландрскую армию, а вместо этого он должен был предложить им заплатить деньги. Три недели спустя, 17 августа, король отменил призыв в сенешальстве Тулуза[238]. Короче говоря, еще до того, как отправиться на театр военных действий, король знал, что очень большая армия ему не нужна, но, с другой стороны, у него была большая потребность в деньгах.

Армия 1304 года

Несмотря на начало переговоров, Филипп Красивый не отказался от мысли отомстить за унижение при Куртре. После двух так и не начавшихся кампаний, осенью 1302 года и летом 1303 года, сбор новой армии летом 1304 года стал поводом для настоящей рационализации. Уроки великого смятения, которое царило при формировании армии летом 1303 года, со всей очевидностью, были усвоены. Уже 7 октября 1303 года ордонанс, опубликованный в Шато-Тьерри, гласил, что дворяне и прелаты должны были предоставить королю одного латника с каждых 500 ливров дохода, а каждая община из 100 очагов должна была прислать шесть сержантов. Все дворяне должны были служить лично или заплатить пятую часть своего состояния (последняя мера, оказавшаяся непомерной, была на деле не реализована). В нескольких округах Юга (Тулуза, Перигор, Руэрг и Овернь, без Бокера и Каркассона) офицеры короля приступили к работе и определили контингенты, которые должны были предоставить главные сеньоры в соответствии с их предполагаемыми доходами: в общей сложности это составило 2.016 латников и 17.350 сержантов. Были ли эти усилия напрасными? Отнюдь. 19 мая 1304 года король приказал сенешалю Тулузы отправить на север контингенты, выставленные дворянами и недворянами сенешальства, а именно: для дворян — по одному конному латнику с каждых 500 ливров дохода, а для недворян — по 6 сержантов с каждых 100 очагов[239].

Неудачи предыдущих лет подорвали авторитет короля и его офицеров. Бальи и сенешали уже не справлялись с поставленной задачей. Уполномоченные, рыцари и священнослужители, разъезжали по округам, чтобы выполнять приказы короля, собирая воинов и субсидии. 8 мая 1304 года Симон де Рошешуар, направленный в сенешальства Сентонж и Пуату, получил все полномочия, чтобы в сотрудничестве с сенешалями решать вопрос об условиях, на которых дворяне будут служить в армии за жалование от короля. В тот же день король приказал сборщикам субсидий в сенешальстве Пуату выдать Симону и сенешалю суммы, необходимые для набора людей для Фландрской армии[240]. С тех пор везде и всюду требовалось вести переговоры. Иногда приходилось выдавать гарантийные письма, как, например, в бальяже Руан, для отправки в армию шести сержантов[241]. Ослабление королевской власти было немедленно использовано великими баронами. Таким образом, новый герцог Бургундский добился гарантийного письма, в котором говорилось, что если его отец, недавно умерший герцог Роберт, и нес службу сверх своих обязательств, то он сам теперь будет связан только традиционными обязательствами: так этот великий барон смог нивелировать значительное расширение военной службы за последние тридцать лет[242]. Но это еще не все. Денег не хватало настолько, что пришлось объявить, что нанятые королем солдаты получат жалование только 15 августа, а не 29 апреля, как было оговорено в начале[243].

Мобилизация войск началась весной 1304 года, но, как и в предыдущие годы, дата, первоначально назначенная для сбора армии, несколько раз переносилась. 24 марта сенешалям и бальи было приказано привести контингенты своих округов в Аррас 19 мая. 1 апреля король созвал туда же ряд нормандских и шампанских сеньоров, а некоторые из них также были приглашены на 16 апреля в Сен-Жермен-ан-Ле, чтобы высказать свое мнение о субсидии, необходимой для войны во Фландрии. 20 апреля король предписал нормандским аббатам и епископам прибыть со своими вооруженными контингентами в Аррас к 19 мая, а до этого они также должны были явиться к нему, на этот раз в Понтуаз к 3 мая, чтобы обсудить различные вопросы, касающиеся состояния королевства и Церкви. Король также созвал дворянство южных сенешальств (Тулузы, Каркассона, Перигора, Руэрга и Бокера) в Аррас к 19 мая. 12 мая король поручил бальи Орлеана призвать дворян и недворян его округа, не выплативших субсидию, отправиться в армию[244]. Филипп Красивый был особенно обеспокоен явкой баронов Юга. Графам Фуа, Арманьяка, Комменжа и Астарака, виконтам Нарбона, Тюренна и Брюникеля, маршалу Мирепуа Журдену де л'Иль, в общей сложности почти семидесяти баронам, было прямо предложено явиться к королю "с определенным количеством конных воинов" и даже, для самых влиятельных, еще и с пешими. Жан д'Окси, кантор Орлеанского собора, и Николя де Люзарш, прево Овера, в этих же сенешальствах были уполномочены следить за отправкой войск и сбором субсидий, выплаченных вместо службы[245].

Со стороны королевской администрации заметно стремление драматизировать ситуацию. В письмах, отправленных 1 июля, указывается, что король покидает Париж в тот же день, что являлось способом подчеркнуть важность того, что было поставлено на карту. До этого времени созывались только дворяне, вассалы и зависимые от короля люди; но еще 1 июля король приказал прево Парижа и бальи созвать в своих округах арьер-бан. На бальи было оказано сильное давление, чтобы дворянские контингенты их округов прибыли в Аррас в назначенный день. Строка в отчете о бальяже Макон указывает, что пять сержантов были посланы "к нескольким людям в бальяже, чтобы вызвать их и призвать идти к королю в армию"[246].

Эта масштабная кампания по мобилизации дворянства и обработке общественного мнения увенчалась победой Филиппа Красивого при Монс-ан-Певель 18 августа 1304 года. Несмотря на успешный исход войны, в выводах, которые можно сделать об условиях сбора армий в 1302–1304 годах, который исключительно хорошо задокументирован, необходимо отметить некоторые нюансы. Введя созыв "по обязанности или по арьер-бану", король утвердил принцип всеобщей воинской службы. Отныне все подданные были призваны защищать королевство с оружием в руках. С этой точки зрения, продвижение было впечатляющим. Однако при ближайшем рассмотрении результаты оказываются неоднозначными. Несмотря на все усилия своей пропаганды, королевское правительство достигло предела своих возможностей, хотя оно даже считало себя более эффективным, чем было на самом деле. В 1303 году, как и в 1304 году, реакция на призыв в армию, похоже, была менее удовлетворительной, чем раньше; бальи и сенешали, конечно, использовали средства принуждения, которые были в их распоряжении, но создается впечатление, что потребовалось провести много переговоров. Более того, весной 1304 года король постоянно приглашал дворян и прелатов высказать свое мнение, что в предыдущие годы случалось гораздо реже. Что было бы, если бы Филипп потерпел поражение при Монс-ан-Певель?

Армии для Фландрии (1312–1314)

Самый конец правления Филиппа Красивого ознаменовался возобновлением военных действий с Фландрией, которые носили спорадический и вялотекущий характер. Хотя арьер-вассалы не созывались систематически, дворянство вызывалось в армию каждый раз. В 1312, 1313, 1314 годах вопрос о созыве только прямых вассалов короля, крупных и мелких, уже не стоял. Были созваны все благородные оруженосцы королевства, в том числе и с Юга. Например, 24 июня 1313 года Филипп Красивый объяснив сенешалю Бокера необходимость возобновления военных действий с графом Фландрии, приказал тому созвать всех оруженосцев сенешальства и прибыть с ними, верхом и при оружии, в Аррас в День Святой Магдалины. В своей юрисдикции сенешаль Тулузы поименно созвал аббатов и прелатов, дворян и всех подданных короля, чтобы самому отвести их во Фландрию[247]. В других местах Юга есть свидетельства о людях, вызванных в армию, например, в Монпелье 8 июля и в Нарбоне 13 и 18 августа[248]. В 1313 году переговоры с фламандцами все же привели к заключению перемирия (24 июля). 1 августа, находясь в Аррасе, король отозвал ранее разосланные повестки и приостановил взимание субсидий[249].

Умиротворение было лишь временным. В следующем году армия снова была созвана на начало сентября. В течение весны и лета созывались дворяне, епископы и городские коммуны южных сенешальств. В бальяжах король даже объявлял арьер-бан, чего, похоже, не было в 1312 и 1313 годах. Конечно, как и десятью годами ранее, горожане, простолюдины и крестьяне не должны были идти в армию, но с другой стороны, призыв в армию заставлял наиболее зажиточных из них откупиться от короля деньгами. Напрямую призывались только те, кто имел имущество стоимостью в 2.000 ливров и более, если только они не предпочитали откупиться от службы за хорошие деньги. Все, кто был беднее, должны были выставить по шесть сержантов со ста очагов и, кроме того, выплачивать жалование и оплачивать снаряжение этих сержантов (12 денье в день на человека, плюс 30 су на его снаряжение)[250].

Как и в предыдущие годы, армия была распущена так и не начав компанию. Современники едко отреагировали на скандал, связанный с тем, что такая огромная армия разошлась так ничего и не предприняв. Филипп Красивый, однако, приказал преследовать штрафами всех, кто не явился. 10 сентября 1314 года он поручил бальи Амьена взыскать штраф с любого человека, знатного или нет, который не подчинился последнему призыву в армию. 1 ноября, за несколько недель до смерти короля, снова были изданы приказы в том же духе: бальи и сенешали должны были как можно быстрее переслать имена тех, кто не ответил на призыв, и прежде всего тех, кто пытался подстрекать население против войны; в тоже время, те, кто готовился к отъезду, даже если отмена кампании в итоге помешала им это сделать, не должны были быть подвергнуты штрафам[251].

Баронские лиги

В самом конце правления Филиппа Красивого, и особенно во время короткого правления Людовика X, все достижения королевской власти подверглись яростным атакам со стороны баронских лиг. В своих обвинениях дворяне подчеркивали прежде всего произвол со стороны королевского правосудия и королевских офицеров. Вопросы, связанные с продлением военной службы, не были главными в требованиях лигеров. В результате они не были включены в большинство хартий, выданных Людовиком X повстанцам. Однако во второй хартии Лангедоку появляется следующее правило: королевские чиновники больше не могут призывать арьер-вассалов, а могут лишь просто просить об этом непосредственных сюзеренов последних. Однако случай с объявлением арьер-бана стоял особняком, так как провозглашенный самим королем, он касался всех подданных королевства. Аналогичные положения содержатся в хартии, пожалованной бургундцам. Король больше не мог требовать от вассалов герцога Бургундского, графа Фореза и сеньора де Божё служить служить в армии или откупаться: таким образом, было восстановлено различие между прямыми и арьер-вассалами короля. Но, в реальности, оставленная королю возможность провозгласить арьер-бан отменяла все оговорки. Можно только удивляться эффективности королевской пропаганды, ведь в течение десяти лет концепция арьер-бана, внезапно выдвинутая после Куртре, вошла в сознание дворянства настолько, что ее оспаривание даже не рассматривалось[252].

О выгодном использовании поражений

Произошел решительный идеологический прорыв. Для короля это было самым ярким проявлением триумфа суверенитета над феодальными узами. С этого момента все, кто находился в пределах королевства, были обязаны служить королю. Тридцатью годами ранее Филипп III все еще полагался на свои собственные ресурсы: своих вассалов, крупных и мелких, и деньги, которыми он располагал для содержания рыцарей своего Двора. Однако со временем обязанность служить была освобождена от оков феодального права. Несколько раз Филипп III планировал вывести французское рыцарство за пределы королевства. Географические и временные границы, которые традиционно ограничивали службу в армии, больше не имели никакого значения. Выплата жалования, вероятно, начатая в 1276 году, способствовала переходу к службе, максимально освобожденной от условий, которые ее определяли. Возможно, сыграл роль и другой момент: повсеместно распространялась идея о том, что король может рассчитывать на поддержку всей своей знати, а не только своих прямых вассалов. Крестовые походы в Египет, Тунис и Арагон предоставили для этого возможность. Но именно акцент на "обороне королевства" на Юге в начале 1280-х годов, а затем в масштабах всего королевства со время войны с Англией, прежде всего, стал основой этой новой связи. Призыв дворян стал правилом, независимо от наличия феодальных отношений с королем. Последний шаг был сделан после Куртре, когда призыв "по обязанности или по арьер-бану" был распространен на всех подданных короля. Утверждение этого твердого принципа в реальности было ограничено исключениями и многочисленными возможностями откупа. Короче говоря, речь шла не столько о массовом призыве, сколько об установлении королевского суверенитета.

Проще говоря, это был вопрос оправдания введения новых налогов. Кто не хотел служить или не мог служить, тот должен был платить. При ближайшем рассмотрении расширение круга военнообязанных не изменило состав армий. Одни и те же люди, одни и те же семьи сражались в армиях Филиппа III и Филиппа Красивого. Нет уверенности даже в том, что очень большое число людей, собравшихся после Куртре, намного превышало число участников Арагонского крестового похода. В крайнем случае, следует отметить, что с 1297 года и особенно после 1302 года бароны Юга регулярно отправлялись на север королевства, чего они раньше не делали.

Если расширение круга военнообязанных неизбежно привлекает внимание, не следует забывать, что организация армий капетигнских королей опиралась прежде всего на центральное ядро, которое в некоторых отношениях напоминало первую постоянную армию. С одной стороны, был королевский Двор, а с другой — великие бароны и все приближенные к королю сеньоры, возглавлявшие основные отряды и сами нанятые королем. В большинстве случаев их было достаточно для руководства кампаниями и командования армиями, неоднородными по своему составу. В армиях Филиппа III, в Аквитании, как и во Фландрии 1297 года, это центральное ядро упоминается лишь мельком. О нем стало известно благодаря списку баннеретов, сопровождавших графа Валуа в его кампании 1300 года, который показывает, что король был способен быстро мобилизовать несколько сотен латников — 1.500 в случае с армией Карла де Валуа. Именно это острие копья королевской армии было разгромлено при Куртре. Французский военный потенциал был частично парализован, и за трудной победой при Монс-ан-Певель сразу же последовали переговоры. Филипп Красивый, явно, больше не хотел войны.

В конце его правления и при его сыновьях нет никаких свидетельств о каких-либо новшествах в сборе армии[253]. Изучение документации, которая очень обширна для периода правления Филиппа V (1316–1322 гг.), позволяет предположить, что способы сбора армии, созданные до и после Куртре, были в значительной степени повторены. Использование ресурсов своего Двора, созыв вассалов, прелатов и городов, жалование дворянам и солдатам и даже, в крайнем случае, провозглашение арьер-бана: именно так Филипп VI Валуа собирал свои армии в начале Столетней войны[254].

7

Гарнизоны и профессии

В последней трети XIII века военная деятельность приобрела формы, отличные от тех, которые мы видели до сих пор. На территориях, не входящих в домен, но управляемых от имени короля, последний обязательно содержал войска для поддержки власти своих офицеров. Так было в Наварре с 1275 года, в Аквитании с 1294 по 1303 год и во Фландрии с 1297 года[255]. В своем разнообразии эти офицеры неизбежно порождали поистине экстраординарную администрацию, в том смысле, что она находилась вне обычных рамок бальяжей и сенешальств. Лейтенанты или губернаторы короля, в зависимости от случая, получали задание заменить прежние власти. Все это стоило очень дорого. Десятки и даже сотни офицеров короля управляли огромными или густонаселенными территориями, часто с ярко выраженной самобытностью. Отношения с жителями не всегда были простыми. Вспыхивали восстания, особенно в Брюгге и Бордо, с которыми пришлось бороться.

В целом, капетингские короли мобилизовали значительные ресурсы в течение длительного времени для оккупации, управления и защиты территорий за пределами их домена или королевства, которые перешли под их контроль. В целом, можно считать, что из всех солдат, служивших в капетингских армиях, большинство было занято в охране городов, замков и укрепленных пунктов.

Губернаторы

Когда Наварра была доверена ему его кузиной, Бланкой д'Артуа, вдовой последнего короля из династии графов Шампанских и матерью маленькой Жанны, Филипп III отправил сенешаля Тулузы, Эсташа де Бомарше, в Памплону, где тот в течение двух лет (1275–1277) занимал пост губернатора Наварры. После этого губернаторами были только люди занимавшие должность сенешаля. Но их социальный статус был разным. Если Рено де Рувре, губернатор с 1277 по 1279 год, бывший сенешалем Лимузена в начале 1270-х годов и некоторое время командовавший арбалетчиками, был человеком того же статуса, что и Эсташ де Бомарше, то Герен д'Амплепюи вначале был простым сержантом, охранявшим замок Эстелла. Тот факт, что он не был рыцарем, когда его назначили губернатором в 1281 году, был воспринят наваррцами как унижение и именно по их просьбе Герен был посвящен в рыцари. Впоследствии он успешно служил сенешалем Бокера (1284), а затем Каркассона (1287). Клеман д'Оне, губернатор с 1283 по 1286 год, уже занимал эту же должность при короле Наварры Теобальдо II (Тибо V, как граф Шампани). Гуго де Конфлан, маршал Шампани, кажется, был более благородного происхождения, чем любой из его предшественников. Его связи с Шампанью могут объяснить его назначение и длительное пребывание на посту губернатора с 1286 по 1294 год. Альфонс де Рувре, занимавший этот пост с 1297 по 1306 год, вероятно, был родственником Рено де Рувре. Как и многие его предшественники, он стал губернатором, когда уже имел управленческий опыт в качестве сенешаля Бокера. После ухода с поста губернатора в 1307 году, он некоторое время был сенешалем Каркассона (1310), а затем снова дважды был губернатором Наварры, в 1314–1316 и 1323–1324 годах. Его статус схож со статусом Понса де Мортань, губернатора с 1317 по 1321 год, который был сенешалем Пуату и Сентонжа[256]. Кроме Герена д'Амплепюи, все эти люди были рыцарями, некоторые из которых имели административный и военный опыт, приобретенный на службе королю (маршал Шампани, магистр арбалетчиков) или во время исполнения своих феодальных обязанностей (Эсташ де Бомарше участвовал в походе против графа Фуа в 1272 году).

В отличие от Наварры, герцогство Аквитания и графство Фландрия были оккупированы военным путем. Попав под контроль короля, эти территории постигла разная участь. Аквитания была поручена "сенешалю Гаскони", который перенял титул и функции представителей королей Англии. По логике, эти должности были очень похожи на губернаторов Наварры: Жан де Бюрла, сенешаль Гаскони между 1294 и 1298 годами, был отправлен в Каркассон около 1287 года, после чего был назначен магистром арбалетчиков. Несомненно, из-за продолжения военных действий и без возможности точно разделить обязанности, "губернатор герцогства Аквитания" упоминается наряду с сенешалем Гаскони. Остается неясным отвечал ли губернатор за войсковые операции? Стоял ли он выше сенешаля Гаскони? В это можно поверить, учитывая статус первого губернатора, Роже-Бернара, графа Фуа, назначенного в 1295 году Карлом де Валуа "ректором, губернатором, а также прецептором" герцогства Аквитания[257]. Однако, два его преемника (возможно, были и другие), Гишар де Марзе и Роберт де Ваврен, не занимали столь высокого положения в иерархии знати: первый был сенешалем Тулузы, второй — крупным фламандским сеньором, близким к графу Артуа. Более того, дублирование функций не являлось неизменным правилом, поскольку Роберт де Ваврен, по крайней мере некоторое время, являлся одновременно губернатором герцогства Аквитания и исполняющим обязанности сенешаля Гаскони — но он сохранил за собой оба поста, что подразумевает, что действительно были задуманы две разные функции[258]. Последнее, что необходимо принять во внимание, заключается в том, что три военачальника, сменявшие друг друга в Аквитании, коннетабль Рауль де Клермон, граф Валуа и граф Артуа, осуществляли верховное командование, скорее всего, с титулом "лейтенант короля", что хорошо засвидетельствовано в случае с Робертом д'Артуа[259].

Во Фландрии, оккупированной королевской армией летом 1297 года, основными операциями командовали два принца, Роберт д'Артуа и Карл де Валуа. В октябре перемирие в Виве-Сен-Бавон приостановило военные действия. Управление оккупированной частью графства Фландрия было поручено Раулю де Нель, коннетаблю Франции, которому помогал Ги, граф Сен-Поль, и на которого, похоже, было возложено командование оккупационными войсками. Когда 6 января 1300 года срок перемирия истек, граф Валуа принял командование армией, которая завершила оккупацию графства и тогда ему, несомненно, был присвоен титул "лейтенант короля". Фламандская хроника говорит, что Карл де Валуа находился во Фландрии in plenaria regis potentia (с полной властью от короля). После капитуляции Ги де Дампьера, 18 мая 1300 года король назначил Жака де Шатийона, единоутробного брата Роберта д'Артуа и дядю королевы Жанны Наваррской, правителем оккупированной Фландрии, хотя неизвестно, был ли отстранен от управления Рауль де Клермон. Приказа о назначении Жака де Шатийона не сохранились, и поэтому мы не знаем объем его полномочий. Но он, безусловно, мог носить титул "лейтенант короля". В Grandes chroniques (Больших хрониках) он именуется "хранителем Фландрии", в Chronique artésienne (Артуасской хронике) — "стражем короля в земле Фландрии", в Chronique tournaisienne (Турнейской хронике) — "лейтенантом короля"; в Chronographia (Хронографии) он назван "верховным правителем Фландрии" (supremus gubernator Flandrie). Хронист-францисканец из Гента так характеризует функции Жака де Шатийона: он был "как проконсул и протектор или великий бальи" (quasi proconsulem et presidem, vel superiorem ballivum). Другими словами, функции губернатора и лейтенанта короля, не были четко разграничены, и частично пересекались. То же самое относится и к его предшественнику, Раулю де Клермону, который часто именуется как губернатор графства, но иногда называется "занимающим место нашего господина, короля Франции, в его завоевании Фландрии"[260].

Весной 1302 года, когда в Брюгге и Генте уже начались первые волнения, Шатийону временно помогали два представителя короля, епископ Осера Пьер де Беллеперш и канцлер Пьер Флот. После Брюггской заутрени Роберт д'Артуа, назначенный лейтенантом короля, принял командование армией, а граф Булонский сменил Жака де Шатийона на посту губернатора, теперь эти две функции были четко разделены. 17 июля, как только стало известно о катастрофе при Куртре, король назначил графа Сен-Поля своим лейтенантом во Фландрии, единственного из великих баронов, кто выжил в битве. Теперь вся Фландрия вышла из-под контроля короля, и губернатор больше не был необходим, и не похоже, что король хотел снова ввести эту должность[261].

Трудно определить намерения Филиппа Красивого в отношении оккупированных территорий. Историки обычно считают, что он никогда не собирался оставить за собой герцогство Аквитания. С другой стороны, его позиция в отношении Фландрии кажется более двусмысленной. Высокий статус двух сменявших друг друга губернаторов графства, Рауля де Клермона и Жака де Шатийона, позволяет предположить, что Фландрия имела большее значение, чем Аквитания, которой приходилось довольствоваться администраторами, менее высокого статуса. Интересно, если бы не Брюггская заутреня и битва при Куртре, стало бы графство Фландрия частью королевского домена?

Отношения с королевским правительством

Можно подумать, что из-за расстояний, медлительности коммуникаций и отсутствия реальной центральной администрации губернаторы были предоставлены сами себе. Это не так однозначно, если обобщить случай Наварры при Филиппе III, который особенно хорошо задокументирован[262]. Сменявшие друг друга губернаторы переписывали полученные от короля приказы в реестры (так называемые mandements). За период с 1276 по 1282 год насчитывается более двухсот реестров, которые, несомненно, представляют собой лишь часть инструкций, полученных губернаторами. К сожалению, ничего не сохранилось от переписке последних с королем. Однако в свете этих сотен писем нет сомнений в том, что между обеими сторонами происходил оживленный обмен сообщениями, который определял политику губернатора Наварры, находившегося в восьмистах километрах от короля. Кроме того, посланники короля регулярно ездили в Памплону. В 1276–1277 годах, а затем в 1280–1282 годах Эмбер де Божё, коннетабль Франции, провел много времени в Наварре. Его главной задачей, по-видимому, было обеспечение территориальной целостности пиренейского королевства и его защита от кастильцев и арагонцев. В те же годы в Наварре появились еще две фигуры: Клеман д'Оне и Гуго де Конфлан, оба были назначены губернаторами Наварры, первый в 1283 году, второй в 1286 году. Причины их назначения ясны: они считались специалистами по наваррским делам. В Наварре также упоминаются несколько чиновников более скромного происхождения: два сержанта, Роже д'Эспьер и Рауль де Таверни, и камердинер королевского Двора, некий Ханнекен. Их точную роль трудно оценить, но можно предположить, что по возвращении они докладывали королю о ситуации в Наварре. Таким образом, главная роль отводилась губернатору. Его действия не только направлялись инструкциями, полученными от короля, но и контролировались его многочисленными посланниками. Следует добавить, что в письмах, отправленных королем губернатору, два человека часто фигурируют как советники, чье мнение имело значение, когда речь шла о делах Наварры, это Эсташ де Бомарше, первый губернатор, ставший сенешалем Тулузы, и Эмбер де Божё, коннетабль. Оба они провели какое-то время в Наварре и их опыт считался ценным для руководителей королевской политики.

Агенты короля

Поэтому отношения между королем и губернаторами особенно хорошо известны на примере Наварры. Для более низкого уровня, уровня агентов короля, лучшим примером является Фландрия.

До оккупации 1297 года агенты короля уже присутствовали во Фландрии. Уже летом 1289 года Филипп Красивый поручил одному из своих сержантов отправиться в Гент, чтобы взять под королевскую защиту горожан, враждовавших с графом, и город выплачивал этому сержанту жалование. После разрыва с Эдуардом I, в начале 1294 года, Филипп Красивый отправил еще несколько сержантов во Фландрию, на этот раз для контроля за соблюдением запрета на торговлю с Англией. В 1296 году для финансирования Аквитанской войны должен был введен налог, равный одной пятидесятой части дохода каждого подданного. Выручка должна была делиться между королем и графом, что оправдывало новое появление королевских сержантов, надзиравших за сбором налога, который фактически осуществляли графские офицеры.

Поскольку их послал король, сержанты были неприкосновенны. На их одежде, вероятно, были изображены флер-де-лис (геральдические лилии), чтобы показать их особую связь с королем. На местах, находящихся под защитой короля, они прикрепляли знаки с флер-де-лис. Напасть на них — означало напасть на короля. Как только они были установлены в главных городах Фландрии, граф не имел права их убрать. Отозвать их мог только король, что Филипп Красивый и делал всякий раз, когда отношения с Ги де Дампьером налаживались. Но королевские сержанты раз за разом возвращались, и их назойливое присутствие и их привилегии, безусловно, способствовали быстрому ухудшению ситуации.

Отправка сержантов была лишь одним из доступных Филиппу Красивому способов вмешательства в дела Фландрии. Графство Фландрия находилось под юрисдикцией бальи Амьена, что означало, что он мог вмешаться, если считал, что интересы короля находятся под угрозой. Но даже больше, чем сержанты или бальи Амьена, именно опекуны, назначенные в 1296 году в Брюгге и Генте, лучше всего характеризуют политику Филиппа Красивого в отношении Фландрии. Сам термин опекун по своему смыслу означал, что речь идет о защите жителей, а также прав короля, от незаконных притязаний графа. Опекуны существовали и за пределами Фландрии. Вот лишь один пример: назначение Филиппом Красивым опекуна в Лионе стало важным шагом в присоединении бывшего имперского города к королевству[263].

Как правило, опекунами были не простые сержанты, а рыцари: Обер д'Анже в Генте и Готье д'Отреш в Брюгге. Выбор этих двух людей не был случайным. Особенно интересен случай с Обером д'Анже. Он принадлежал к пикардийскому дворянству, и был рыцарем Двора; он даже мог носить титул "королевского рыцаря", который отличал некоторых людей, особенно ценимых государем. 12 июня 1296 года, "для общей пользы, защиты и безопасности нашего королевства", Филипп Красивый назначил его "специальным опекуном" города Гента, его крепости и жителей. Четыре дня спустя, 16 июня, король попросил эшевенов и общину Гента подчиниться Оберу. На следующий день король посоветовал Оберу относиться к жителям Гента с добротой. 18 июня он получил письмо с инструкциями, в которых говорилось, что он должен был уволить бальи и сержантов, поставленных в Генте Ги де Дампьером, не допустить, чтобы граф заменил их кем-то из своих людей, и назначить бальи и сержантов по согласованию с горожанами; печать города в будущем должна была храниться под замком, один ключ от которого должен был иметь Обер, другой — эшевены, а третий — надежный человек, назначенный "простым народом", то есть ремесленниками[264].

Поэтому Обер не был простым опекуном города: фактически он был прямым представителем короля. В этом смысле его присутствие, как и присутствие всех королевских агентов во Фландрии, было ущемлением власти графа. В августе 1296 года, через несколько недель после назначения опекунов, король пошел еще дальше, оставив за собой право назначать в каждом городе своего представителя для наблюдения за действиями графа и его офицеров. Целью короля было поставить самого графа Фландрии под опеку. Перечень унижений, полученных от короля, может лучше помочь понять, почему Ги де Дампьер видел выход из создавшейся ситуации только в радикальном разрыве с сюзереном. Когда это произошло в январе 1297 года, первым решением Ги было изгнать всех представителей короля из графства.

Но вскоре они вернулись. После короткой войны летом 1297 года половина графства Фландрия была оккупирована и опекуны появились вновь: в Брюгге, например, это были Жан, сеньор д'Оннекур и сеньор де Туротт[265]. Когда в 1300 году была захвачена остальная часть Фландрии, у каждого города в графстве был свой опекун, всегда рыцарь. Однако оккупация не изменила структуры власти: новый губернатор с 1300 года, Жак де Шатийон, был вынужден сменить бальи городов, назначенных Ги де Дампьером, но без замены фламандцев на французов; только функции опекунов выполняли французы.

Финансовые агенты

Как и бальи и сенешали, представители короля на оккупированных или управляемых от его имени территориях были напрямую подотчетны королевскому правительству, то есть они должны были отчитываться перед Счетной палатой о использование сумм, полученных ими для выполнения своих миссии[266]. Для оплаты услуг агентов и войск короля, а также для повседневной работы администрации требовались специалисты. В герцогстве Аквитания и графстве Фландрия приемщики (receveurs), то есть люди, отвечавшие за финансы, занимались выплатой жалования войскам, а после того как территория была оккупирована и умиротворена, они должны были позаботиться о финансах губернатора.

Жерар Бален, первоначально приемщик в Перигоре и Керси, произвел большое количество выплат солдатам армии в Аквитании, а затем гарнизонам, размещенным тут и там в герцогстве, прежде чем стал приемщиком Гаскони: его центральная роль в управлении финансами оккупированного герцогства Аквитания не вызывает сомнений[267]. Его аналогом во Фландрии был метр Жоффруа Дюбуа. Эта должность была сопряжена с определенным риском: Жоффруа попал в плен во время Брюггской заутрени. Этот влиятельный человек, клерк короля Франции и каноник Невера, был доставлен, как отмечается в одной из хроник, "в неглиже", то есть без церковной мантии, в близлежащий порт Дамм, где его заключили в тюрьму. Каким-то образом Дюбуа удалось бежать, возможно, заплатив выкуп, как и нескольким рыцарям, захваченным в то же время, и мы снова видим его около 1310 года, на этот раз в качестве клерка арбалетчиков, занимающимся вопросами выплаты жалования солдатам, служившим на границах с Фландрией[268].

Оккупационные войска

В Наварре, Аквитании и Фландрии было необходимо содержать войска. Ситуация в этих регионах была разной. В Наварре приходилось защищать в основном опорные пункты на границах, в то время как в Аквитании и Фландрии гарнизоны находились в основном в городах. В целом, численность войск была очень небольшой. 29 октября 1277 года Филипп III дал губернатору Наварры Рено де Рувре инструкции по обороне королевства: ему было запрещено содержать более 200 конных латников и 300 наемных пехотинцев. Гарнизоны замков не включены в эти цифры, но по желанию короля число сержантов было сокращено "до разумного количества": в общей сложности, вероятно, несколько сотен человек[269].

Кем были эти люди? Сержанты в замках, вероятно, были наваррцами, набираемыми на годичный срок. Что касается нескольких сотен латников и пехотинцев, которых губернатор мог постоянно держать на службе, то они были частично наваррцами, а частично людьми с Юга французского королевства. Некоторые из них нам известны поименно, например, Роже Исарн, который поссорился со своим сюзереном, графом Фуа и перешел на службу к королю в Наварре вместе со своими братьями, 20 конными латниками и 30 пехотинцами. Несмотря на конфискацию своих земель, Роже оставался достаточно состоятельным человеком, чтобы содержать немаленький отряд. Однако, вероятно, он нуждался в субсидиях, что заставляло его оставаться в Наварре на службе королю. В письме Филиппу III Роже Исарн предложил "служить королю во всех частях света"[270]. Именно такие люди, как он, были нужны Филиппу III и Филиппу IV для обучения своих армий.

Кроме того, несколько кастильских дворян нашли убежище в Наварре, где перешли на службу к французскому королю. Эти знатные люди, изгнанные из своих владений королем Кастилии, также имели в своем распоряжении значительные ресурсы. В сентябре 1276 года, во времена Советеррской армии, Хуан Нуньес де Лара, представитель одной из самых влиятельных семей кастильской аристократии, обязался служить Филиппу III с тремя сотнями рыцарей "в Кастилии, Арагоне, Португалии и Гаскони" (список кажется ограниченным), в обмен на жалование в 100 су в день для него и 7 су 6 денье для каждого из его рыцарей[271]. Его брат Нуньо Гонсалес де Лара, со своей стороны, тоже обязался служить королю со 106 латниками. В обоих случаях, как следует из размера выплачиваемого им жалования, эти латники, вероятно, не являлись "рыцарями", хотя этот термин и использовался, а скорее оруженосцами. Поэтому легко понять, почему эти два сеньора смогли мобилизовать так много людей.

Финансовые причины, безусловно, объясняют относительно небольшое количество людей, которых губернатору Наварры разрешалось содержать постоянно. Учитывая финансовые ресурсы королевства при Филиппе III, содержание 200 латников и 300 пехотинцев уже было тяжелым бременем. Кроме того, в случае опасности губернатор Наварры мог потребовать службу от жителей королевства, и в первую очередь от рыцарей. Традиционно рыцари получали от короля пенсию, называемую mesnaderia, которая была похожа на fief-rente, то есть ренту, выплачиваемую королем, в обмен на которую рыцарь должен был нести военную службу.

Вполне естественно, что в ответ наваррские рыцари были призваны служить в армиях королей Франции. Прежде всего, их можно увидеть в Аквитании[272]. Но некоторые из них, похоже, были хорошо знакомы королю. Некий Гайяр де Баньоль сражался в армии Арагонского крестового похода в 1285 году, был посвящен в рыцари Филиппом Красивым 15 августа 1287 года и в 1298 году все еще служил во Фландрии; он также был сеньором де Рада в Наварре[273]. Мартин Лопес де Уррос, рыцарь Двора, служил в Аквитании в 1301 году. Он также был достаточно близок к Филиппу Красивому, чтобы получать из казны аннуитет в 100 турских ливров и, кроме того, титул "рыцаря короля"[274]. Из этих нескольких примеров трудно сделать общий вывод о приверженности наваррской знати правящему режиму, существовавшему в королевстве с 1275 года. Однако нет никаких свидетельств сильного сопротивления капетингской администрации.

Аквитания и Фландрия

В 1297 году, когда он был назначен губернатором герцогства Аквитания, граф Фуа получил в командование армию из 500 латников и 2.000 пеших сержантов, которые находились на службе у короля[275]. К этому времени угроза английского вторжения почти полностью исчезла и поэтому эта небольшая армия, вероятно, была распределена по многочисленным городам герцогства. В Бордо, столице, в 1299 году гарнизон состоял из нескольких десятков человек, рыцарей, оруженосцев и пеших сержантов[276]. В том же году гарнизон Блая насчитывал, в зависимости от месяца, от 70 до 84 сержантов, которыми командовал один рыцарь; кавалерию, состоявшую из семи сержантов и 50 солдат, возглавлял, по-видимому, королевский сержант[277]. В итоге, основной вывод такое же, как и в случае с Наваррой: количество войск весьма скромное, и в долгосрочной перспективе их содержание представляло собой определенную нагрузку для королевских финансов.

Войска, оккупирующие Фландрию, представляются значительно более многочисленными. В описи Роберта Миньона сохранилось большое количество счетов, относящихся к гарнизонам Фландрии[278]. В 1301 году, когда он сменил Рауля де Клермона на посту губернатора, Жак де Шатийон имел, согласно одной из хроник, 1.200 человек, то есть весьма сильную армию. К этому следует добавить большое количество пеших воинов (вероятно, несколько тысяч), но, как всегда, наши источники в основном их игнорируют. В том же году Филипп Красивый начал строительство крепостей в Лилле, Брюгге и Куртре, что может свидетельствовать о его намерении надолго занять графство[279].

Из этой оккупационной армии известно лишь несколько рыцарей, некоторые из них — благодаря замечательным коллекциям расписок. 24 октября 1299 года Итье, сеньор де Брион, получил более 2.000 ливров за второй год службы во Фландрии, который начался 30 ноября 1298[280]. Сохранилось 15 расписок, относящихся к выплатам Бодуэну де Бовуару, сеньору д'Авеллюи. Датированные с марта 1298 года по январь 1300 года, они составляют в общей сложности 2.000 ливров за менее чем два года службы, а жалование, полученное в действительности, вероятно, было еще выше, поскольку некоторые расписки отсутствуют[281]. От Жана, сеньора де Финьер, осталось семнадцать расписок или упоминаний о платежах с ноября 1297 по январь 1301 года на общую сумму приблизительно к 5.000 турских ливров[282]. В период с 22 марта 1299 года по 2 апреля 1300 года Адам де Кардоннуа, служивший с несколькими оруженосцами, получил более 13.000 ливров[283]. Все эти рыцари заключили договоры с королем. К сожалению, ни один из них не сохранился, но в расписках часто упоминаются платежи "за четверть года" или "за полгода", что не оставляет сомнений в характере содержания этих рыцарей.

После Брюггской заутрени людей французского короля, рассеянных по всей Фландрии, постигла разная участь. Некоторые были убиты или взяты в плен; другим удалось в полном порядке отступить в места, все еще верные королю. Люди из гарнизона Куртре были вынуждены отступить в городской замок, прежде чем подверглись полномасштабной осаде. Их количество точно известно: 30 рыцарей, 49 оруженосцев, 220 арбалетчиков плюс 22 gens de métiers (ремесленника) и тридцать других людей[284]. Именно идя к ним на помощь, Роберт д'Артуа принял участие в своей последней битве на равнине, прилегающей к городу.

1302–1304: войска на линии фронта

После бесславного отступления огромной армии, собранной осенью 1302 года, Филипп Красивый организовал оборону линии фронта (в современных текстах говорится о "границах Фландрии", хотя графство все еще было частью королевства), разместив гарнизоны в основных городах, все еще остававшихся в его власти, а именно в Сент-Омере, Кале, Лансе, Бетюне, и Аррасе в качестве тыловой базы. Вся операция проходила под командованием нового коннетабля Франции Гоше де Шатийона. Бои шли почти непрерывно в течение всей зимы 1302–1303 годов. Войска короля могли рассчитывать на горожан, так жители Арраса, Сент-Омера и Турне вооружились для борьбы с мятежниками. Были задействованы и города, расположенные дальше от фронта. В 1307 году король восстановил коммуну Амьена по просьбе жителей и в знак благодарности за услуги, оказанные ими во время войн[285].

Король также использовал против фламандцев наемников: согласно хронистам, это были в основном итальянцы. В битве при Монс-ан-Певель они были достаточно многочисленны, чтобы составить одну из баталий армии Филиппа Красивого[286].

Даже после заключения Атисского договора в 1305 году, который теоретически ознаменовал окончание войны, король продолжал держать войска на границах графства Фландрия. Пьер де Галар, магистр арбалетчиков, носил титул "капитана во Фландрии" с 6 июня 1311 года по 11 ноября 1312 года, но он ограничился организацией обороной границы. Пьер все еще находился в этом регионе в период с мая по декабрь 1314 года. В следующее царствование его снова отправили на границу с Фландрией, с мая по сентябрь 1315 года[287]. Впервые король Франции был вынужден держать войска, постоянно размещенные в городах и крепостях, не для того, чтобы занять регион, перешедший под его контроль, а чтобы предотвратить возможное вторжение в его королевство.

Гарнизон Кале

Огромное количество документов, касающихся оплаты и содержания этих гарнизонов, почти полностью исчезло. Несколько десятков расписок, упомянутых выше, касаются только отдельных лиц. К счастью, сохранился реестр счетов, относящихся к гарнизону Кале в графстве Артуа в 1297 году, во время первой Фландрской войны. Информация, которую предоставляет реестр, позволяет нам понять конкретное функционирование гарнизона среднего города. Кале не находился на оккупированной территории, но условия его содержания не отличались от Наварры, Аквитании или Фландрии.

Реестр состоит из двух частей. В первой, более длинной части, перечислены выплаты, сделанные Анри Ле Маркизи, тогдашним капитаном города, солдатам гарнизона в период с марта по декабрь 1297 года: одному подразделению кавалерии и восьми подразделениям пехотинцев. Вторая часть состоит из череды довольно коротких отчетов, все из которых касаются расходов, понесенных командирами различных гарнизонов[288].

Для нас интерес представляет только первая часть этого реестра. Она начинается именами примерно 80 soudoyers à cheval (конных солдат) или sergents à cheval (конных сержантов). Их жалование составляло 4 су в день. Теоретическое количество воинов в этом гарнизоне составляло 45 человек, но чаще всего на одной и той же "должности" (если воспользоваться анахроничным термином) сменяли друг друга два-три человека. Например, некий Бундо де Крусте служил с 12 марта по 7 апреля, то есть двадцать шесть дней; его сменил Жан дю Мустье, с 26 апреля по 26 июля, то есть девяносто дней и наконец, Жан де Сонингем, со 2 августа по 9 октября, то есть шестьдесят восемь дней. Между каждой переменой проходило несколько дней, иногда до двух-трех недель.

Затем в реестре значатся люди из подразделений пеших сержантов. Принцип их службы был идентичным, с той же последовательностью двух или трех человек на одном посту, на этот раз без перерыва. Теоретическая численность подразделения пехотинцев составляла 50 сержантов. Несколько сержантов служили непрерывно с апреля до расформирования их подразделения. Большинство подразделений были фактически распущены в августе и октябре. Только восьмое подразделения, по-видимому, сохранилось до конца счета в декабре (счет закрывается 9 декабря). Эти колебания можно легко объяснить: военные действия закончились к началу октября с заключением перемирия в Виве-Сен-Бавон. Поскольку первые солдаты были уволены 12 марта, следует полагать, что подсчет является полным: он охватывает период, в течение которого из-за кампании, проводимой королем во Фландрии, гарнизон Кале был серьезно усилен; в действительности, с апреля по август он насчитывал около 40 конных сержантов и около 350 пеших (это лишь в теории). После заключения мира их численность значительно сократилась: осталось только одно подразделение из числа местных жителей.

Капитан, Анри Ле Маркизи, прибыл в Кале 2 марта и покинул его 24 декабря: его прибытие совпало с периодом наибольшей активности. Он, безусловно, был тем, кто набирал и затем увольнял солдат. Сам он получал 1 ливр (20 су) в день. Из реестра видно, что он также использовал "шпионов" и гонцов. Через некоторое время деньги закончились, и хотя набранным в марте солдатам заплатили сполна, тем, кто пришел им на смену, пришлось подождать. Анри ле Маркизи приказал своим клеркам выдать им долговые расписки с указанием суммы, которую им еще должны выплатить. Вполне понятно, что как только война закончилась, он отправил большинство солдат по домам.

Сотни имен, приведенных в этом реестре Анри Ле Маркизи, не дают нам четкого представления об этом малоизвестном мире конных и пеших солдат, за исключением одного момента: все эти люди были набраны на месте, вероятно, в самом Кале или в непосредственной близости от него. У них были другие занятия, возможно, работа, семья, что объясняет, почему их держали на службе не постоянно на протяжении всей войны, а в течение более или менее длительных периодов, от нескольких недель до нескольких месяцев, в зависимости от их доступности.

К сожалению, реестр гарнизона Кале является единичным примером степени совершенства военной администрации. Сотни солдат перечислены поименно, с указанием срока службы и жалования, которое они получали или которое им, возможно, еще выплатят. Королевские клерки также составляли квитанции или расписки о получении жалования. Но только, капитан был в состоянии мобилизовать сотни пехотинцев, и, очевидно, без труда, и быстро заменять их в случае необходимости.

Отношения с местными жителями

В Наварре губернатор, назначенный королем, представлял законную власть. Кроме восстания 1276 года, в самом начале правления там Капетингов, пиренейское королевство в целом, похоже, приняло офицеров короля Франции. Кроме того, Филипп III и Филипп Красивый, вероятно, намеренно выбирали губернаторов, связанных с Шампанью, землей происхождения бывших королей Наварры, чью политику они в основном продолжали. Одно из указаний, наиболее часто повторяющееся в приказах, отправленных Филиппом III сменявшимся губернаторам Наварры, гласит: "действовать в соответствии с обычаями и нравами королевства Наварра" (secundum usus et consuetudines regni Navarre). Известно только одно короткое восстание, в 1307 году, возможно, связанное со смертью двумя годами ранее королевы Жанны и переходу короны Наварры к ее старшему сыну, будущему Людовику X.

В Аквитании и Фландрии ситуация была иная, поскольку агенты короля, после военной оккупации, заменили собой традиционные власти. Однако следует быть осторожным, чтобы не переборщить со словом "оккупация". Герцогство Аквитания и графство Фландрия были фьефами королевства Франция. Граф Фландрии Ги де Дампьер последовал за Людовиком IX в Тунис, а за Филиппом III — в Арагон. Эдуард I был ближним кузеном Филиппа III и следил за тем, чтобы сенешаль Аквитании неукоснительно выполнял феодальные обязательства, включая отправку контингента по каждому вызову французского короля. До оккупации отношения короля с жителями двух фьефов определенно существовали, даже если они были довольно слабыми. Вассалы герцога Аквитанского или фламандские города без колебаний обжаловали решения своего сюзерена в Парижском Парламенте. Некоторые королевские ордонансы, в частности о чеканке монет, действовали на территории всего королевства. Более того, оккупация королевскими войсками не была всеобъемлющей: в Аквитании, в частности, войска были немногочисленны по сравнению с размерами герцогства. Как и в Наварре, король пошел по стопам своих предшественников и, чтобы привязать к себе население, которое недавно перешло под его власть, систематически подтверждал его привилегии, как, например, в Бордо или Брюгге. В Брюгге король даже обязался не изымать драгоценную реликвию Святой Крови, которую граф Фландрии привез из крестового похода в XII веке и которая с тех пор была гордостью города[289].

Это объясняет, почему Филипп Красивый пользовался поддержкой некоторых представителей элиты оккупированных территорий. Таким образом, часть фламандцев встала на сторону короля. Симон Лауверт перешел от Ги де Дампьера на службу к Филиппу Красивому и был богато вознагражден имуществом, конфискованными у сторонников графа. Он был посвящен в рыцари на Рождество 1299 года и после этого мог носить титул "рыцаря короля", что показывает степень королевской благосклонности. Занимая должность приемщика Фландрии с 1298 по 1300 год, он был одним из главных советников Жака де Шатийона, губернатора Фландрии с 1300 по 1302 год. После Атисского договора Симон получил от короля компенсацию за потерю своих владений в графстве, которые больше не были ему доступны[290].

Но факт остается фактом: оба фьефа были оккупированы, и в обоих случаях в конце концов вспыхнули восстания против агентов Капетингов: восстание во Фландрии в 1302 году было самым впечатляющим, но не следует забывать и о восстании в Бордо в следующем году. У людей сохранилась некая форма преданности к бывшему сюзерену, даже если, особенно во Фландрии, ранее отношения между ними были очень напряженными: в Брюгге повстанцы, естественно, обратились к двум сыновьям Ги де Дампьера, Жану и Ги де Намюру, и к одному из его внуков, Вильгельму фон Юлих. Языковые проблемы также сыграли свою роль. Случайно ли, что восстание во Фландрии началось не в Лилле, а в крупных городах голландскоязычной ее половины — Брюгге и Генте? Во время Брюггской заутрени повстанцы останавливали прохожих, заставляя их произносить фразу Schilt en vriend, (Щит и друг), не из-за ее значения, а потому что ее произношение было трудным для француза. Независимо от того, правда это или выдумка, эта история распространилась очень быстро, что является явным свидетельством важности языковых различий для современников. Подобным образом, в самом длинном рассказе о битве при Куртре рассказывается о смерти предводителя королевской армии, графа Артуа, который будучи сброшенным с коня, согласно рыцарскому обычаю, предлагал сдаться в плен с последующим выкупом, но ремесленники, окружившие его, ответили, что они не дворяне и поэтому не понимают по-французски. На самом деле, даже если Эдуард I и Ги де Дампьер сами говорили только по-французски, присутствие рыцарей и агентов короля, прибывших почти исключительно из сердца королевского домена (Иль-де-Франс и прилегающие регионы), могло сильно раздражать местное население. Поэтому нельзя исключать, что "патриотические чувства" в сочетании с определенной верностью сюзерену были, по крайней мере, частично причиной восстаний в Брюгге и Бордо[291].

Каков результат?

В политике капетингских королей длительная оккупация территорий в конце XIII века стала перегибом. Результаты могут показаться мизерными по сравнению с затраченными усилиями. Наварра, конечно, оставалась под управлением Капетингов до 1328 года, но затраты на содержание местной администрации, похоже, составляли столько же или даже больше, чем страна приносила дохода. Что касается Аквитании и Фландрии, то здесь ситуация была еще хуже. Герцогство было возвращено Эдуарду I в 1303 году, после десятилетней оккупации. Во Фландрии люди короля были с позором изгнаны из Брюгге, а затем подверглись резне при Куртре. Трудная победа при Монс-ан-Певель (1304), Атисский договор (1305) и уступка графом части Фландрии королю (1312) не могли скрыть очень серьезной опасности, в которой оказался Филипп Красивый между 1302 и 1304 годами. Фландрия стала постоянной проблемой для королей Франции на многие десятилетия. Битва при Розебеке, выигранная Карлом VI в 1382 году, до сих пор представляется хронистами как реванш за поражение под Куртре, произошедшее восемьюдесятью годами ранее…

Несомненно, именно с финансовой точки зрения выбор оккупационной войны имел самые серьезные последствия, так как расходы, связанные с содержанием войск, размещенных в Аквитании и Фландрии, стали причиной кризиса, поразившего королевские финансы во второй половине правления Филиппа Красивого, но мы еще к этому вернемся.

Следует подчеркнуть еще один момент. Королевские лейтенанты и губернаторы, сенешали Аквитании, опекуны фламандских городов, командиры гарнизонов, приемщики Гаскони и Фландрии, королевские сержанты, все должны были выполнять важные функции на территориях, которые перешли под управление Капетингов. Кроме того, большое количество рыцарей и оруженосцев было размещено в гарнизонах, особенно во Фландрии. Никто из них не оставил мемуаров, и трудно сказать, какой опыт приобрели эти люди, находясь вне привычной среды, выполняя свои обязанности или устанавливая контакты с местной элитой или населением. Но одно можно сказать точно: в различных миссиях, которые они выполняли, часто в опасных обстоятельствах, все они полностью отдавали себя служению королю. В Наварре, Аквитании и Фландрии рыцари гордились тем, что являются представителями короля из династии Капетингов.

8

Вассалы, прелаты и города на службе у короля

До сих пор формирование армий рассматривалось только с точки зрения короля. Как бароны, сеньоры и рыцари набирали свиту, которая сопровождала их в королевской армии? Каким образом епископы и аббаты формировали контингенты латников и пехотинцев, которые они были обязаны предоставить королю? Как города и общины выполняли свои собственные военные обязательства?

Великие бароны, крупные и мелкие сеньоры

Великие бароны лишь подражали королю. Для участия в формировании армии у них было две возможности: призвать собственных вассалов или нанять воинов за деньги.

В случае внешней экспедиции (крестовый поход, например), регулярно использовался наем войск. Например, в 1282 году, когда граф Артуа отправился на помощь своему дяде Карлу Анжуйскому, королю Сицилии, который пытался подавить восстание Сицилийской вечерни, он заключил договора с несколькими рыцарями. Жан де Бринвеске обязался служить в течение одного года за плату в 330 турских ливров, половина из которых выплачивалась сразу, а вторая половина — через шесть месяцев. Существовало несколько вариантов расторжения договора, а именно, в случае, если Карл Анжуйский больше не нуждался в в услугах нанимаемого, если у самого графа Артуа было слишком много воинов, если король Франции отозвал графа к себе на службу и если умирал сам Жан. Во всех этих случаях сумма, причитающаяся Жану (или его наследникам), соответствовала фактическому сроку службы. Если он получил бы больше, чем должен был по сроку службы, ему пришлось бы вернуть излишек, а если он отказался бы служить, то ему пришлось бы предоставить за себя замену (что также должны были сделать его наследники в случае его смерти).

Основным преимуществом системы наёма войск являлось то, что она предоставляла относительно профессиональные войска. С другой стороны, он предполагала высокую стоимость наёма относительно небольшого числа воинов. Это объясняет, почему феодальные обязательства не были полностью отвергнуты. По традиции, когда великий барон или знатный сеньор призывался королем в армию, он, в свою очередь, созывал своих вассалов. Последние были обязаны ему военной службой, особенно если он сам призван на службу королю. В этом случае сюзерен имел полное на созыв своих вассалов. Конечно, не все из них действительно следовали за своим сюзереном на службу к королю, так как из числа явившихся он выбирал тех, кто был ему действительно нужен, чтобы достойно предстать перед государем.

Важным моментом является и то, что с юридической точки зрения вассалы великих баронов подчинялись не королевскому приказу, а призыву своего непосредственного сюзерена. Естественно, в последней трети XIII века, как уже было сказано, бальи и сенешали пытались напрямую обращаться к арьер-вассалам короля, в то время как их сюзерены старались любой ценой сохранить свои права на созыв собственных вассалов: например, это было одним из требований, баронских лиг 1314–1315 годов. Однако следует быть осторожным, оценивая последовательность королевской политики. Во многих случаях, задолго до появления лиг, король, казалось, соглашался с баронами, которые требовали уважать их прерогативы. Ордонанс в феврале 1295 года напомнил, что вассалы должны служить своему господину "согласно тому, что требует их фьеф и согласно их состоянию"; срок обязательной службы должен был соблюдаться и только после его истечения вассал мог получать жалование[292]. Другими словами, хотя плата за службу имела тенденцию заменить феодальные обязательства, последние, при Филиппе Красивом были еще в силе.

Вот что, примерно в 1280–1290 годах, записал Филипп де Бомануар когда он составлял Coutumes du Beauvaisis (Кутюмы Бовези): "Те, кого призывают помочь своим сюзеренам против их врагов или помочь им защитить свой дом, не должны отказываться или искать отсрочки. И если они не выполняют приказа или просят отсрочки, значит, они плохо хранят преданность в своему сюзерену. И когда они подводят своего сюзерена, когда он так в этом нуждается, они заслуживают того, чтобы лишиться своего фьефа". Далее Бомануар продолжает: "Когда они призваны для помощи своему сюзерену или для охраны владения своего сюзерена, их сюзерен должен разумно обеспечивать их расходы с первого дня, когда они покинули свой дом; так же, если они вызваны в графское войско [Клермона, как пишет Бомануар для графства Клермон] или в королевскую армию, куда их может привести их сюзерен". По мнению Бомануара феодальная служба была обязательна: вассал обязан был служить под страхом потери своего фьефа; с другой стороны, понесенные им расходы должны были оплачиваться с первого дня службы — в графстве Клермон, в отличие от Нормандии, не было срока бесплатной службы. Далее Бомануар утверждает, что вассал не обязан был помогать своему сюзерену в случае нападения на другого сеньора за пределами фьефа; единственным законным условием для вассала покинуть земли своего сюзерена является "указ государя". Бомануар также приводит некоторые конкретные детали того, как осуществлялся призыв вассала: сюзерен посылал одного из своих сержантов во владения своего вассала и если последнего там не было, необходимо было известить его соседей, которые должны были передать вызов[293].

Большинство архивов светских сеньоров в основном не сохранились. По счастливой случайности до нас дошли те, что были изъяты у фаворита Филиппа III Пьера де Ла Броса во время его ареста в 1278 году. Среди сохранившихся документов есть досье, которое очень хорошо иллюстрирует отношения между сюзереном и его вассалами. Пьер де Ла Брос получил во владение от короля несколько сеньорий и поэтому он стоял во главе целого ряда знатных вассалов. Из них известны шесть: четыре рыцаря, один оруженосец и одна благородная дама. В сентябре 1276 года Пьер де Ла Брос, будучи вассалом короля, получил вызов в Советеррскую армию, и, в свою очередь, созвал своих вассалов. По причинам, которые нам неизвестны, он освободил их от обязанности следовать за ним в королевскую армию, потребовав при этом письменные обязательства, что они в будущем будут ему служить, несмотря на полученное от него на это время освобождение. Случай Пьера де Ла Брос не был единичным. Можно даже предположить, что при каждом королевском вызове все сеньоры заставляли своих вассалов предстать перед ними, прежде чем оставить одних и отослать других. Вызов от сюзерена был одним из проявлений его превосходства над вассалом.

Как это часто бывает, сохранившиеся документы касаются, прежде всего, нарушений в системе феодального призыва. В ноябре 1298 года вассал Карла де Валуа по имени Фуке лишился своего фьефа за нерадивую службу[294]. В июне 1299 года Гоше де Шатийон вступился за другого вассала графа Валуа, некоего Симона де Эмери, чтобы освободить его от караульной службы, которую он должен был нести один месяц в году в Турнане, так как Гоше сам в нем нуждался[295]. Некоторые споры решались Парламентом. В 1276 году, получив вызов в Советеррскую армию, Гийом Бертран, нормандский сеньор, в свою очередь, вызвал одного из своих вассалов, чтобы тот сопровождал его в армию короля. Этот вассал, которого звали Гийом де Фонтене, по какой-то причине уклонился от вызова. Чтобы заменить его, Гийому Бертрану пришлось нанять другого рыцаря. Вернувшись домой, он потребовал от своего не явившегося по вызову вассала компенсацию в размере 100 ливров, в которые нанятый рыцарь ему обошелся. Дело последовательно рассматривалось в суде Кана и Казначействе Нормандии, а затем попало в Парижский Парламент. В свою защиту Гийом де Фонтене утверждал, что в Нормандии владельцы некоторых фьефов были освобождены от службы в королевской армии и его фьеф относилась именно к таковым. В итоге Парламент вынес решение в пользу Гийома де Фонтене против его сюзерена[296].

Весной 1302 года Жан де Люзарш последовал за своим господином, Пьером де Шамбли, который присоединился к армии графа Артуа. С собой Жан взял трех рыцарей, чьей службой он был обязан своему сюзерену. Все они остались живы в битве при Куртре. Но затем Жан де Люзарш заболел. Поскольку король запретил кому-либо покидать армию, Жан обратился к маршалам Франции за разрешением вернуться домой. С их разрешения Жан оставил трех своих рыцарей в армии, а сам вернулся домой. Кампания завершилась в октябре. По возвращении Пьер де Шамбли конфисковал земли Жана де Люзарша на том основании, что тот уехал службы без его разрешения. Тяжба между сюзереном и его вассалом длилась три года, прежде чем был достигнут компромисс: в обмен на передачу Жаном де Люзаршем земель, приносящих доход в 50 турских ливров, Пьер де Шамбли отказался от службы трех его рыцарей. Примерно двадцать лет спустя земли Пьера де Шамбли были в основном конфискованы королем и тогда сын Жана де Люзарша потребовал аннулирования заключенного его отцом соглашения, которое было для него невыгодно[297].

Все эти примеры являются лишь отдельными случаями. Однако они показывают, что служба в королевской армии оставалась реальной обязанностью, от которой светские сеньоры не могли, без последствий для себя, отказаться.

Прелаты и аббаты

Поскольку они владели земельными фьефами, епископы и аббаты были полностью вовлечены в феодальную иерархию. Они приносили оммаж королю или другому сюзерену и у них самих были вассалы. В этом качестве они обязаны были нести военную службу, даже если сами, конечно, лично не служили. Однако не на всех прелатов распространялись одинаковые обязательства. Некоторые ничем не были обязаны королю. Другие были освобождены от уплаты налогов. В 1276 году Филипп III подтвердил освобождение от службы в Советеррской армии, которое его дед Людовик VIII предоставил епископу Макона[298]. Так было, как мы видели в главе 5, и с епископом Агда.

Когда созыв королевской армии был обнародован, епископы и аббаты действовали также, как светские сеньоры, призывая своих вассалов. Например, 5 февраля 1294 года, на основании приказа, полученного ею самой от короля, Беатриса, настоятельница Нотр-Дам-де-Суассон, приказала своему вассалу, рыцарю по имени Бретиньяр и его людям, явиться в аббатство, во вторник 9 февраля, вооруженными и на лошадях[299].

Теоретически, обязательства прелатов, аббатов и их собственных вассалов были не слишком обременительными. В начале XIII века у аббата Корби было более сотни вассалов, которые должны были нести бесплатную военную службу в течение сорока дней[300]. В 1272 году, когда его вызвали в Тур для службы в армии для Фуа, епископ Бове заявил, что он обязан королю службой пяти рыцарей[301]. В ведомости о доходах епископства, составленной в 1349 году, приводится та же цифра и указывается, что вассалы епископа обязаны служить в армии, когда она созывается королем. Только в городе Бове около двадцати фьефов были обязаны прелату службой. Он также мог требовать и от городской коммуны, выставить контингент для королевской армии. В начале XIV века коммуна несколько раз пыталась освободиться от этого обязательства, но Парламент всегда подтверждал права епископа[302].

Как же епископ Бове набрал пять рыцарей, которых он должен был предоставить королю? Теоретически, он мог призвать своих вассалов. Однако реальность выглядит несколько иначе. Историк Луи Карлюс-Барре обнаружил очень важный документ, который проливает свет на этот вопрос[303]. Это договор, по которому Жан Ле Бутейлер, сеньор де Шантильи, Ансо Ле Бутейлер, сеньор де Люзарш, и Ги де Нантёй, сеньор де Нери, обязались служить епископу Бове, Рено де Нантёю, с семью другими рыцарями, в армии, которую король собирал в Советерре. В течение сорока дней эти рыцари должны были получать от епископа по 14 парижских ливров в день как свое жалование и содержание; сорок дней службы должны были начаться 15 сентября, но для поездки в Тур должна была быть предоставлена дополнительная неделя за счет епископа. По истечении сорока дней король, если он захочет оставить этих рыцарей, должен был взять их на свое жалование (не предполагалось, что они откажутся); если король не захочет их оставить, они вернуться в Бове, и их переезды, в общей сложности более пятнадцать дней, будут осуществляться за счет жалования от епископа. Епископ также предоставил две повозки, каждая с пятью лошадьми, для перевозки снаряжения, включая две палатки, одну для рыцарей, другую для лошадей; все это должно было быть возвращено по окончании похода. Расходы на содержание обслуживающего персонала, предоставленного епископом (клерк, оруженосец, и два их слуги, плюс два пеших слуги и возницы), должны были быть возмещены рыцарям по их возвращении. Клерк и оруженосец отвечали за хранение денег на жалование.

Почему в 1276 году епископ Бове решил послать десять рыцарей, тогда как в 1272 году он утверждал, что должен только пять. Видимо, епископ не ограничился соблюдением своих феодальных обязательств, чтобы привлечь расположение короля. Вполне возможно, что Филипп III выдал ему гарантийное письмо, подтвердив, что епископ прислал больше рыцарей, чем был должен.

Сколько всего людей было в этом контингенте? Три рыцаря заключившие с епископом договор обязались выставить еще семь человек, так что всего их должно было быть десять; епископ со своей стороны предоставил клерка, оруженосца, двух своих слуг, двух пеших сержантов и возниц — все они, вероятно, должны были взять в руки оружие в случае необходимости, хотя в договоре об этом ничего не говорится. В целом, таким образом, насчитывается около двадцати человек. Но разве рыцарь вышел бы в поход один? В это трудно поверить. В действительности, жалование, полученное десятью рыцарями вместе, составило 14 парижских ливров, или по 28 парижских су (35 турских су) на рыцаря. А жалование установленное королем, составляло 10 турских су в день. Таким образом, либо епископ был очень щедр, установив своим рыцарям жалование, значительно превышающее норму, либо эти рыцари также имели на службе одного или нескольких оруженосцев или латников. Таким воинам обычно платили 7 су и 6 денье. Значит, 35 су, выплачиваемые епископом каждому рыцарю, позволяли тому иметь на службе двух оруженосцев или латников. Таким образом, контингент, предоставленный епископом королю, включал десять рыцарей и двадцать латников-оруженосцев, то есть тридцать бойцов, а это уже большой отряд.

Почему епископ Бове нанял рыцарей, а не призвал своих вассалов? Точно сказать нельзя, но возможно, что те, кто должен был служить просто не явились по вызову. Такие случаи встречались часто. Так в 1276 году аббат Сент-Уэн-де-Руан был призван выполнить свои обязательства перед королем. Он вызвал двух вассалов аббатства, рыцаря Дрё д'Эрневиля и оруженосца Гуго де Перрье, которые, как и положено, явились "при оружии и верхом". Но между ними и аббатом возник спор об условиях, на которых будет происходить служба. Аббат отказался гарантировать компенсацию за лошадей, которые возможно будут потерянных ими, во время службы. Он также не собирался оплачивать расходы своих вассалов во время их участия в экспедиции, так как по его мнению, они должны были служить за свой счет. Поэтому вассалы отказывались отправиться в королевскую армию и разъехались по домам. Тем не менее, аббат был обязан предоставить в армию положенное количество воинов и поэтому должен был оплатить замену. По окончании экспедиции аббат обратился в королевский суд, который обоих вассалов приговорил к возмещению расходов, произошедших по их "вине".

Аналогичная ситуация произошла, на этот раз в 1297 году. Рыцарь Роберт де Ото отказался служить во Фландрской армии по приказу своего сюзерена, епископа Байе. Последнему пришлось нанять замену, но бальи Кана обязал Роберта возместить епископу понесенные в связи с этим расходы, выплатить штраф и торжественно признать, что он обязан служить епископу[304].

Если епископам и аббатам иногда было трудно добиться повиновения своих вассалов, то сами они, казалось, всегда выполняли свои обязательства, в том числе посылая рыцарей за свой счет. Это, несомненно, связано с тем, что прелаты имели особые отношения с королем. Церковникам трудно было отказаться от своих обязательств, особенно на севере королевства. Да и сам, король в значительной степени полагался на служителей Церкви. Даже в начале Столетней войны Филипп VI Валуа продолжал созывать епископов и аббатов так же, как и его предшественники пятьюдесятью или шестьюдесятью годами ранее. Это вполне объяснимо. По этому призыву он получал несколько сотен рыцарей и латников-оруженосцев по приемлемой цене.

Контингенты городов и монастырей: пешие воины

Как суверен в своих владениях, король мог требовать службы не только от своих вассалов, но и от городов и монастырей, которые в равной степени от него зависели. Как правило, города и монастыри выставляли в основном контингенты gens de pied или сержантов, то есть пеших воинов. При Филиппе Августе prisée (мы бы сказали оценка) вносилась в регулярно составляемые реестры, которые содержали всю документацию, необходимую для короля и его окружения[305]. В реестр за 1194 год были внесены обязательства определенного числа городов и аббатств: количество сержантов, повозок, тягловых и вьючных животных. Для каждой экспедиции составлялся новый реестр. Постепенно, однако, цифры стали постоянными, так что одни и те же обязательства регулярно осуществлялись каждой из общин. Монастырь Сен-Дени выставлял 240 сержантов, пять повозок и два тягловых животных; город Амьен — 130 сержантов и пять возниц. Если сложить контингенты, причитающиеся с городов и монастырей королевского домена, то в итоге получатся тысячи сержантов.

Естественно, король не нуждался в таком количестве пехотинцев. Армия Капетингов была прежде всего аристократической и рыцарской. С другой стороны, война стоила дорого, что объясняет, почему, когда король созывал свою армию, он от городов и аббатств не сержантов или повозки, а прежде всего деньги. Так было уже в реестре 1194 года, куда клирик, составивший его, вписал соответствующую сумму рядом с количеством причитающихся сержантов. На самом деле, малочисленные бухгалтерские документы XIII века, которыми мы располагаем, регулярно показывают, что городские и монастырские общины платили "за службу", "за сержантов" или "за армию". В 1276 году за Советеррскую армию город Лаон заплатил 900 ливров, Нуайон — 300 ливров за 150 сержантов, Суассон — 200 ливров за четыре повозки[306]. В 1283 году аббатство Сен-Криспин-де-Лаон, с которого причиталось сорок сержантов и возница, заплатило 120 ливров, плюс 17 ливров и 10 су за транспорт. Аббат Сен-Васт-д'Аррас за причитающуюся с него повозку заплатил 50 ливров. В 1285 году для Арагонского крестового похода аббатство Сен-Дени заплатило 720 ливров за двести сорок сержантов, таким образом ставка по-прежнему составляла 3 ливра за сержанта. Десять лет спустя, в 1295 году, во время войны с Англией, аббатство заплатило 934 ливра[307]. Несмотря на то, что между представителями короля и представителями соответствующих общин, несомненно, существовала возможность для переговоров, похоже, была установлена определенная ставка: 3 ливра за сержанта, 50 ливров за повозку.

Каждый раз, когда король отправлялся в экспедицию, монахи Сен-Жермен-де-Пре точно знали, сколько с них причитается: "Когда король отправляется с армией в поход, мы обязаны предоставить 150 сержантов, три повозки, запряженные четверкой лошадей, и соммье или вьючную лошадь, стоимостью 17 парижских ливров и 10 су. Но если король откажется от этого взноса, мы должны ему заплатить 60 парижских су за каждого сержанта"[308]. В действительности аббатство Сен-Жермен-де-Пре всегда платило солидную сумму, которая, вероятно, превышала теоретически причитающуюся, таким образом покупая благодарность короля.

С точки зрения закона, вклад городов и монастырей всегда имеет под собой реальную основу. Другими словами, община изначально должна была выставить определенное количество сержантов и повозок, а конвертация этих обязанностей в деньги происходила постепенно. О сборе денег вместо службы можно судить по экспедиции 1283 года, когда Филипп III сопровождал своего дядю Карла Анжуйского в Бордо, где король Сицилии должен был противостоять в поединке своему сопернику — королю Арагона. Филипп III объявил общий призыв в армию, но маловероятно, что за ним в Аквитанию последовали пешие воины: следовательно, его целью, было получение денег. Однако в prisée (оценке), составленной по этому случаю, по-прежнему указывается количество сержантов и повозок, причитающихся с каждого города и каждого монастыря, с указанием сумм, выплаченных вместо них[309].

В некоторых случаях служба должна была нестись самим монастырем или его вассалами, но это было не всегда так. В некоторых случаях служба уже давно была полностью конвертирована в деньги, так, в 1272 году аббатства Феррье и Сен-Колумб-де-Санс заявили, что они не обязаны предоставлять сержантов, а только денежный взнос[310]. Эта тенденция, безусловно, была одобрена королем, так как найти деньги было сложнее, чем воинов.

Откуда монастыри брали такие деньги? В 1272 году за армию для Фуа аббатство Сент-Женевьев выплатило королю 221 ливр 10 су. Чтобы собрать эту сумму, аббат наложил налог на подданных аббатства: различные деревни облагались в соответствии с их относительной платежеспособностью. Для того чтобы вести учет финансовой нагрузки, список деревень и их соответствующие вклады в сумму, выплачиваемую королю, вносились в специальный реестр цензором аббатства[311]. Во владениях соборного капитула города Парижа каждая община назначала некоторых своих членов для справедливого распределения по домохозяйствам суммы, запрашиваемой канониками[312]. Именно такая система преобладала и в случае с аббатством Сен-Жермен-де-Пре[313]. Однако часто возникали споры. Через несколько недель после окончания экспедиции в Фуа, Парламент на заседании, в День Всех Святых 1272 года, установил сумму в 12 денье в день на каждого сержанта, которую жители деревни Ривьер должны были выплатить аббату Сен-Медард-де-Суассон на жалование тремстам сержантам; жители также должны были оплатить расходы на четыре повозки для перевозки оружия и снаряжения. Поставка тягловых животных также была предметом ожесточенных споров: так, епископ Невера вызвал в королевский суд глав церквей Сен-Совер-де-Невер и Обиньи, которые, по его словам, каждый был должен ему по одной конной повозке для службы в королевской армии[314].

Вклад городов был несколько иным. Буржуа, то есть члены старых семей, которые участвовали в городском самоуправлении, часто сами формировали вооруженное ополчение. Пример фламандских городов хорошо известен, но его можно распространить и на все города королевства. В результате, когда ему требовались пешие воины, король мог рассчитывать на уже организованные, вооруженные и оснащенные контингенты в городах. В некоторых случаях, например, в Париже или Нарбоне, когда власти получали вызов от короля, они устраивали "смотр": всех мужчин в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет просили явиться в указанный день, чтобы отобрать тех, кто составит контингент, требуемый королем. 30 апреля 1297 года Филипп IV приказал парижскому прево объявить, что в воскресенье после Дня Вознесения состоится смотр буржуа и сержантов города, а всех, кто не явится, ожидало наказание[315].

Даже если источники дают нам лишь фрагментарную картину, все указывает на то, что города понимали необходимость быть готовыми предоставить королю контингент пеших воинов. Это нашло отражение на ряде печатей городских коммун[316]. Некоторые города пошли настолько далеко, что оплачивали все расходы на содержание контингента сержантов, которых они посылали в королевскую армию. В конце июля 1315 года контингент из города Тулузы готовившийся отправиться в Аррас, где собиралась королевская армия, состоял из командира, называемого коннетаблем, четырех дизеньеров (десятников), каждый из которых отвечал за подразделение из десяти человек, тринадцати арбалетчиков и тридцати двух человек, которые были простыми сержантами. Коннетабль отряда, некий Раймон де Антино, письменно подтвердил, что получил от капитула (консулов города) четырнадцать наплечников (по 17 турских су и 2 денье за штуку) для себя и тринадцати арбалетчиков, а также пятьдесят гербов и плащей (по 16 турских су и 2 денье за штуку); город Тулуза выплатил всем жалование авансом за тридцать семь дней, из расчета двадцать дней на дорогу в Аррас, семнадцать — на возвращение. По истечении этих тридцати семи дней люди должны были находиться на королевском жаловании, а в случае сокращения срока службы они должны были вернуть переплату[317].

При Людовике IX и Филиппе III городам и монастырям было предложено платить, а не выставлять воинов. При Филиппе Красивом война непосредственно затронула все королевство. Во время Аквитанских войн король часто обращался к городам Юга. В июне 1294 года король выдал гарантийные письма консулам Тулузы, которые по просьбе Рауля де Клермона несли в Аквитании конную службу за счет города, без ограничения срока[318]. Когда Филипп Красивый начал войну во Фландрии, он призвал в армию контингенты городов с северо-запада своего королевства. В хронике говорится, что перед битвой при Фюрне Роберт д'Артуа попросил город Сент-Омер предоставить ему войска и город немедленно выделил ему 100 латников, 900 арбалетчиков и 1.600 пехотинцев[319]. Во время осады Лилля в конце лета 1297 года король послал за контингентами из Турне и Сен-Кантена и приказал аббату Корби явиться к нему "с добрым отрядом воинов, хорошо оснащенных лошадьми и оружием", что является доказательством того, что монастыри также могли быть призваны в случае необходимости, в том числе и путем предоставления воинов[320]. В октябре 1302 года коммуна Бове предоставила лошадей и повозки для Фландрской армии[321]. В сентябре 1304 года король, осаждавший Лилль, попросил мэра и эшевенов города Абвиль прийти к нему на помощь "с оружием, верхом или пешком, начиная с воскресенья после праздника Святого Креста и до среды", против врагов, которые шли на помощь осажденному Лиллю[322]. Подобное произошло и в случае с монастырем Бове. Служба, которую несли города, претерпела туже эволюцию, что и служба, которую несли рыцари: во имя "защиты королевства" Филипп Красивый значительно расширил традиционные обязательства вассалов, вплоть до провозглашения арьер-бана после Куртре. Между 1302 и 1304 годами контингенты, предоставленные городами на севере королевства, составляли важную часть королевских войск, размещенных вдоль границы с Фландрией. Позднее власти Сен-Кантена не преминули указать в меморандуме, адресованном королю с целью избежать новых налогов для жителей, что город "отправлял в армию Фландрии, чтобы с честью служить нашему господину, королю, четыре раза, большое количество конных и пеших сержантов, больше, чем любой другой город в королевстве, и лучше оснащенных и экипированных, чем выставляла любая другая коммуна"[323]. Но Париж, несомненно, превосходил всех. В июле 1315 года, когда Людовик X готовил ставший катастрофическим "грязный поход", парижане обязались за свой счет прислать ему 400 конных и 2.000 пеших воинов, при одном условии: всадники и пехотинцы будут выступать под знаменем с гербом города. Неудивительно, что эшевены попросили, чтобы их контингент имел собственное знамя: все должны были знать о важности вклада столицы[324].

Вопросы войны не должны рассматриваться исключительно с точки зрения короля. Король, конечно, важен. Но и рядовые рыцари, оруженосцы, слуги также должны быть приняты во внимание. Сеньоры, крупные и мелкие, мобилизовывали своих вассалов или набирали рыцарей; города, когда они находились вблизи театра боевых действий, предоставляли пеших солдат, в которых нуждалась любая армия; монастыри, со своей стороны, чаще всего вносили денежный вклад; но, в зависимости от ситуации, города и монастыри также посылали воинов в королевскую армию. В масштабах королевства расход средств, вызванный войной, был очень значительным, особенно в десятилетие 1294–1304 годов, когда прямо или косвенно большая часть населения была затронута службой королю.

9

Стоимость войны

Крестовые походы Людовика IX

Долгое время война не стоила слишком дорого. Это была роскошь, которую могли позволить себе короли. Общая сумма расходов за шесть лет пребывания Людовика IX за границей, с 1248 по 1254 год, составила около 1.500.000 турских ливров. Огромность этой суммы можно объяснить сбором армии в Эг-Морте, выплатой участникам похода, приобретением вооружения, снабжением кораблей, расходами, понесенными в пути, и, наконец, выкупом, выплаченным египтянам. Четыре года, в течение которых король оставался в Сирии, были менее затратными, чем предыдущие, хотя он потратил большие суммы денег на укрепление стен городов, все еще находившихся в руках христиан: почти 100.000 ливров, согласно оценке, сделанной бухгалтерами в конце XIII века. Стоимость крестового похода 1270 года не поддается количественной оценке. Кампания была короткой, всего несколько месяцев, но Людовик IX хотел возглавлять экспедицию организованную на высшем уровне, поэтому и подготовка была проведена соответствующая. Нет уверенности, что несколько месяцев в Тунисе стоили в общей сложности намного меньше, чем шесть лет, проведенных в Египте и Сирии[325].

Обе экспедиции финансировались одинаково. Главным спонсором была Церковь: Святой Престол дважды даровал Людовику IX децим, то есть налог в размере 10 % на доходы священнослужителей королевства, действующий в течение трех лет. Годовой децим давал от 200.000 до 250.000 турских ливров: и теоретически, перед двумя отъездами за море король имел по 750.000 турских ливров. Это огромная сумма, но она правдоподобна: по словам Жуанвиля, когда король прибыл в Акко после египетской катастрофы, уничтожившей его армию, Людовик IX все еще тратил только церковные деньги, то есть доходы от децима[326].

При Людовике IX ежегодный доход королевского домена составлял около 250.000 турских ливров, но значительная часть этого дохода направлялась на различные структурные расходы: на содержание Двора, офицеров, административного аппарата (даже рудиментарного), зданий, дворцов и крепостей[327]. Поэтому можно было привлечь несколько тысяч ливров из доходов домена, но прежде всего необходимо было изыскать чрезвычайные средства. Офицеры короля делали это, например, путем конфискации имущества евреев. Но такой меры конечно же было недостаточно.

Поскольку он отправлялся в крестовый поход, король мог потребовать выплаты "феодальной помощи", которую вассалы должны были своему сюзерену в четырех случаях: посвящение в рыцари старшего сына сюзерена, замужество его старшей дочери, выплата выкупа и, соответственно, его отъезд в крестовый поход. Оба раза перед своими крестовыми походами Людовик IX собирал помощь со своих прямых вассалов: другими словами, только в королевском домене, а от остальной части королевства ему ожидать было нечего[328].

До Египетского крестового похода наибольший вклад вносили именно города. Суммы иногда были ничтожны (4 ливра для Шампиньи-сюр-Йонн), но могли быть весьма значительными (10.000 ливров от Парижа, 1.750 от Бове). Общая сумма взносов, о которых мы имеем сведения, составляла 57.500 парижских ливров (или 71.800 турских ливров), но здесь не учтены взносы от очень богатых нормандских городов. Когда король находился за морем, города снова были призваны на помощь. Например, Нуайон заплатил королю 1.500 ливров перед его отъездом, а регентша Бланка Кастильская впоследствии получила от города только 50; в 1254 году, когда Людовик IX вернулся в свое королевство, казна была пуста и тогда Нуайон одолжил королю 600 ливров, из которых было возвращено только 100[329]. В целом, по оценкам американского историка Уильяма Джордана, сумма, пожертвованная городами на финансирование Египетского крестового похода, достигла 274.000 турских ливров[330].

Сбор помощи для Тунисского крестового похода был встречен в королевстве с меньшим энтузиазмом. Однако на этот раз у короля было три причины для требования помощи: его отъезд в крестовый поход, посвящение в рыцари его старшего сына (будущий Филипп III был посвящен в рыцари на Пятидесятницу 1267 года) и замужество его дочери (Изабелла вышла замуж за Тибо, короля Наварры). Возможно, потому что города уже много заплатили во время его правления, новые требования Людовика вызвали протест, о чем свидетельствуют некоторые споры, вынесенные на рассмотрение Парламента. Тем не менее, король вышел победителем из противостояния, а добрым городам было приказано платить. Бурж заплатил 2.000 турских ливров, Исудён — 300[331].

Несмотря на высокую стоимость, два крестовых похода Людовика, похоже, не отяготили финансы Капетингов в долгосрочной перспективе. В Святой Земле в период между 1250 и 1254 годами Людовик продолжал получать деньги из Франции и при необходимости его платежеспособность считалась достаточной, чтобы занимать деньги у генуэзцев и тамплиеров. Из Туниса Людовик, а затем Филипп III убеждали регентов прислать им деньги и, если потребуется, взять заем в 100.000 турских ливров, погашение которого будет осуществлено из децима и собственных доходов королевства; но ни разу не возникло вопроса о реальном финансовом затруднении[332]. В итоге создается ощущение, что обычные ресурсы королевского домена, достаточные для обеспечения скромного образа жизни Капетингов, не пострадали от двух крестовых походов: причина этого, несомненно, в том, что именно Церковь королевства взяла на себя основную часть расходов.

Арагонский крестовый поход (1285)

Арагонский крестовый поход в 1285 году был первой экспедицией, стоимость которой бухгалтеры короля Франции оценили в 1.230.000 турских ливров. Финансирование осуществлялось из тех же источников, что и при Людовике IX. Церковь опять приняла в этом активное участие. В 1284 году Папа Мартин IV предоставил королю децим на четыре года, что означало, что доходы не будут полностью собраны до конца четвертого года, то есть в 1288 году. Тем временем офицерам короля пришлось покрывать расходы, вновь мобилизуя ресурсы королевского домена — при Филиппе III доход домена, увеличившийся за счет земель, унаследованных от Альфонса де Пуатье, вероятно, достиг 400.000 или 450.000 ливров. Старший сын короля, будущий Филипп Красивый, был посвящен в рыцари в августе 1284 года и поэтому можно было затребовать феодальную помощь. Были предприняты кампании по займам, очевидно, прежде всего у городов, как королевского домена, так и других. Аррас предоставил 6.250 ливров, Гент — 7.500, Брюгге — 10.000. Однако при Филиппе Красивом были предприняты конкретные усилия по погашению этих займов, хотя не все они были погашены к 1320 г. Некоторые города делали безвозмездные пожертвования, например, Пуатье, который предоставил 1.500 турских ливров, а Тулуза 10.000 ливров, а также еще и одолжила королю деньги, которые были потом возвращены[333].

Финансирование других экспедиций Филиппа III, армии для Фуа или Советеррской армии, в значительной степени нам не известны. Как мы видели, деньги от городов и монастырей приносили королю довольно большой доход, но отсутствие документации не позволяет нам установить общую оценку.

Расходы на войну

Предшественники Филиппа Красивого привыкли собирать относительно большие, хорошо оснащенные и, как правило, хорошо снабжаемые армии, иногда даже сопровождаемые флотом, арендованным или построенным для этого случая. Военная практика Филиппа Красивого, особенно в период с 1294 по 1305 год, претерпела два основных изменения: кампании следовали одна за другой почти ежегодно и король был вынужден содержать оккупационные войска в течение длительных периодов времени (в Аквитании с 1294 по 1303 год; во Фландрии с 1297 по 1300 год для франкоязычной части Фландрии, с 1300 по 1302 год для всей Фландрии, а после 1304 года на границах графства).

Простого упоминания статей расходов достаточно, чтобы показать, какой убыток нанесла война королевским финансам. Размер жалования не изменился: 20 турских су для баннерета, 10 для рыцаря, 5 для оруженосца или латника; пешие солдаты обычно получали 1 су (12 денье)[334]. Но теперь король платил всем призванным в армию, причем гораздо дольше, чем это делали его предшественники. Стоит упомянуть случай Жана, сеньора де Финьер, о котором мы имеем семнадцать расписок или упоминаний об оплате за время его пребывания во Фландрии в гарнизоне с ноября 1297 года по январь 1301 года: общая сумма приближается к 5.000 турских ливров. Можно представить себе, какие суммы в конечном итоге составляло общее жалование сотен рыцарей и оруженосцев, размещенных в Аквитании и Фландрии. Другой пример: в конце 1299 года когда Карл де Валуа готовился завершить оккупацию графства Фландрия, стоимость 1.500 латников, которых он нанял на один год, была оценена королевскими бухгалтерами в 200.000 турских ливров[335].

Войска также нужно было кормить. Армии конца XIII века не жили за "счет земли", и счета, относящиеся к снабжению армий провизией, даже очень многочисленны. Компенсация за потерянных лошадей была крупной статьей расходов, в частности 34.000 ливров для Арагонского крестового похода[336].

Требовалось также оплатить большой объем оборудования: палатки, повозки и метательные машины. С 10 апреля по 26 июля 1296 года содержание Двора графа Артуа, находившегося тогда в Аквитании, стоило почти 80.000 ливров, и это всего за три с половиной месяца. Даже если предположить, что граф Артуа жил на широкую ногу, эта цифра говорит об общих расходах, понесенных за кампанию, которая продлилась до марта 1297 года.

Наконец, если Людовик IX и Филипп III арендовали флоты у итальянских республик для своих крестовых походов, то Филипп Красивый пошел дальше. В 1295 году его знаменитая "морская армия", предназначенная для вторжения в Англию, потребовала колоссальных расходов[337].

Даже по отдельности, эти статьи расходов кажутся огромными. В совокупности же они достигают экстравагантных сумм. Несколько цифр, почерпнутых из разных источников, дают общее представление. В апреле 1298 года Жан де Даммартен представил отчет о войне в Гаскони под командованием Роберта д'Артуа: по сравнению с тем, что он получил в начале, он потерпел убыток в 240.000 турских ливров, что означает, что реальная сумма расходов была еще выше; счет Гийома де Монмаура за второй Аквитанский поход в 1295 году составил 170.000 ливров. Счет расходов Жана дез Барре, известного как Пео де Ша, сенешаля Перигора и Кагора в герцогстве Аквитания, за два года, закончившихся в День Всех Святых 1295 года, имел дефицит в 45.000 ливров. Экспедиция для подавления восстания в Бордо обошлась в 125.000 ливров. Содержание оккупационных войск также оказалось разорительным: два счета для гарнизонов Фландрии с 1297 по 1300 год, имеют дефицит в 110.000 и 450.000 ливров соответственно. Сохранился баланс счета клерка арбалетчиков с 1 декабря 1314 года по сентябрь 1315 года: 147.500 ливров прихода, 254.600 ливров расходов, то есть дефицит около 107.000 ливров. Несомненно, стоимость войны была огромной[338].

Традиционные доходы не могли восполнить такие расходы. Королевский домен не приносил большего дохода, чем раньше. Феодальная помощь была запрошена в 1307 году и снова в 1313 году, сначала в связи с замужеством Изабеллы, дочери короля, а затем с посвящением в рыцари Людовика Сварливого. Следуя по стопам своего отца, Филипп Красивый попытался ввести налог во всем королевств, но потенциальные налогоплательщики, как и следовало ожидать, были настроены весьма неохотно, и с этим пришлось смириться. Кроме того, города домена регулярно привлекались для пожертвований или займов, но их возможности были не безграничны[339].

Хотя поступления из этих традиционных источников не стоит недооценивать, факт остается фактом: королевское правительство было вынуждено искать новые решения, чтобы найти деньги, которые требовались для войны в беспрецедентных масштабах. Можно выделить три этапа: 1289 год (предоставление нового децима), 1294–1295 годы (ассамблеи духовенства и учреждение однопроцентного налога) и 1302–1304 годы (Куртре и его последствия).

Присвоение королем децима (1289)

Первое решение, котором воспользовалось королевское правительство, не было новым, но Филипп Красивый сразу же придал ему совершенно иной размах: оно заключалось в том, чтобы заставить духовенство платить больше. Как мы видели, Людовик IX и Филипп III получали щедрые субсидии от Святого Престола. В первые годы своего правления Филипп Красивый продолжал получать доход от четырехгодичного децима, пожалованного Папой Римским в 1284 году, но в 1288 году этот доход иссяк. Затем король отправил посольство в Рим, чтобы потребовать нового децима, официально обоснованного возобновлением военных действий против Арагонского королевства, прерванных после неудачи крестового похода в 1285 году. В июне 1289 года Папа, хотя и неохотно, но согласился на просьбу короля о еще трехгодичном дециме[340]. Опасения Папы были полностью оправданы: Филипп воевать с королем Арагона не хотел.

В фискальной политике Капетингов трехлетний децим 1289 года ознаменовал собой настоящий перелом, причем с двух точек зрения. С одной стороны, вопреки традиции, ответственность за сбор была возложена не на папского легата, а на прелатов королевства, архиепископа Руана и епископа Осера, которые оба находились в тесной зависимости от короля. Формально условия Папы были соблюдены: децимы собирали не люди короля. Но Гийом де Флавакур, архиепископ Руана, и Гийом де Грес, епископ Осера, были ответственны за расследование чудес короля Людовика в 1282–1283 годах[341]. Самое меньшее, что мы можем сказать, это то, что они находились под контролем короля. На самом деле, офицеры короля очень быстро взяли под контроль процесс сбора децима или даже непосредственно осуществляли его[342]. С другой стороны, опять же впервые, целью децима, как было сказано в пояснительном меморандуме, больше не был поход в Святую Землю, как в случае 1284 года когда экспедиция была благословленная Церковью. Филипп Красивый действительно говорит о новом походе, но очень туманно и таким образом, Папу Римского просто обманули. Король полностью взял контроль над сбором над децима в свои руки, а сменявшие друг друга Папы тщетно пытались его восстановить.

Стоимость Аквитанской войны (1294–1297)

Королевское правительство на этом не остановилось. В 1292 году оно попыталось ввести мальтот (maltôte), налог на сделки на севере королевства, из расчета один денье с каждого ливра (0,4 %). На практике же такой налог было трудно взимать: поэтому многие города предлагали королю выплатить единовременную сумму, чтобы получить от него освобождение. Париж заплатил 100.000 ливров, Ла-Рошель — 10.000. Очень непопулярный (в Руане даже вспыхнуло восстание) мальтот был окончательно приостановлен в 1297 году. Несмотря на относительную неудачу, попытка ввести новый налог должна быть отмечена, так как в отличие от децима или феодальной помощи, мальтот был задуман как постоянный налог. Очевидно, что для Филиппа Красивого это был способ постоянного увеличения имеющихся доходов[343].

Начало Аквитанской войны весной 1294 года и особенно продление военных действий в последующие годы вызвали новые потребности в деньгах. Правительством последовательно были изучены три способа пополнения казны.

Опираясь на прецедент децима 1289 года, Филипп Красивый быстро воспользовался вакансией Святого Престола между 1292 и 1294 годами. В конце лета 1294 года король сам созвал ассамблею духовенства в каждой церковной провинции. Не без торга, но он получил децим на два года, который затем несколько раз продлевался. Необходимость "защиты королевства" преодолела все возражения. На этот раз офицеры короля взяли на себя прямую ответственность за операции по сбору денег. Даже традиционно освобожденные монастыри, такие как аббатство Сито, которые имели привычку платить сборщикам децима единовременную сумму, чтобы не попасть под действие общего права, не осмелились протестовать и были вынуждены делать взносы, в соответствии с теми же запросами, что и для предыдущих субсидий. За несколько лет, между 1289 и 1298 годами, Филиппу Красивому удалось присвоить право сбора децима, и формального согласия духовенства королевства оказалось достаточно, чтобы санкционировать его сбор[344].

Однако вскоре дохода от децима оказалось недостаточно. Возможно, что, повторявшийся слишком часто, он в итоге дал более низкий сбор для неумолимого роста расходов. Не ограничившись присвоением децима, Филипп Красивый затем предпринял замечательное фискальное нововведение: однопроцентный налог, с дохода каждого подданного. Принятый в течение 1295 года, после отказа от проекта налога на товарные запасы, новый налог, собранный достаточно эффективно, принес около 300.000 ливров. Но этого все равно было слишком мало. Затем было взыскано два двухпроцентных налога, в январе 1296 и апреле 1297 года; третий двухпроцентный налог последовал в начале 1300 года. По сути, это была форма подоходного налога. Эти налоги были относительно справедливы в принципе и на практике претерпевали изменения, так на Юге второй двухпроцентный взимался в форме фуажа (fouage, налога на очаг), в соответствии с местной традицией; напротив, главные города графства Фландрия предпочитали платить единовременную сумму, согласованную с офицерами короля[345].

Однопроцентный и двухпроцентный налоги были выгодны, но в долгосрочной перспективе, поскольку их сбор был рассчитан на несколько лет, так в 1301 году все еще собирались остатки однопроцентного налога, введенного в 1295 году. Поэтому необходимо было тем или иным способом срочно пополнить королевскую казну. Король умножил количество принудительных займов. Это не было новшеством, но королевское правительство умело воплощать задуманное в жизнь с грозным мастерством. В города были направлены многочисленные запросы и состоятельные люди были вынуждены выдавать королю большие займы. Согласно записке, написанной советником короля, вероятно, в 1297 году, жители добрых городов на севере королевства одолжили королю 630.000 турских ливров; прелаты и бароны, служащие Счетной палаты и Парламента — 50.000 ливров. Евреи раскошелились на сумму более 200.000 ливров, а ломбардцы, на сумму 65.000 ливров[346].

Последним найденным решением для покрытия расходов на Аквитанскую войну были манипуляции с монетой. По тем временам прибыль получилась огромной, поскольку в 1298–1299 годах эта операция принесла 1.200.000 ливров, в то время как общий доход, собранный королем, составил в общей сложности 2.000.000 ливров. Однако в долгосрочной перспективе девальвация денег была вредна для экономики. В обещаниях, которые он раздавал, чтобы получить деньги после Куртре, король делал большой акцент на возвращении к "хорошим деньгам" времен Людовика IX.

Именно в свете решений, принятых в 1294–1295 годах, необходимо рассматривать весь период, который заканчивается битвой при Куртре. С 1294 по 1302 год королевские армии одерживали общие победы, как в Аквитании, так и во Фландрии. Это были славные годы, в течение которых, казалось, что все Филиппу Красивому удается. Даже первый конфликт с Папой Бонифацием VIII, вызванный недовольством клириков тем, что двухпроцентный налог, введенный в январе 1296 года, распространялся и на них, хотя они уже платили децим, закончился в пользу короля. Папа фактически разрешил королю облагать духовенство налогом без предварительного согласия Святого Престола, "в случае крайней необходимости", то есть, по сути, когда король считал это полезным. Однако следует помнить, что хотя переговоры все еще велись, на практике все уже было решено с 1289 года, и в любом случае с 1294 года, когда офицеры короля взяли под свой контроль сбор децима. Поэтому неудивительно, что сборы децима практически не прекращались до самого конца царствования Филиппа. С точки зрения короля, речь шла о том, чтобы заставить Церковь принять полное участие в финансировании войн королевства, идея, которая не была полностью абсурдной[347]. Для короля это был налог, который было легко собирать, поскольку методы сбора были хорошо отработаны, а доходы были надежными и предсказуемыми. Наконец, после устранения Бонифация VIII (1303), со стороны Святого Престола больше не было оппозиции, и изменения, начатые децимом 1289 года, были окончательно подтверждены, включая разделение доходов между Святым Престолом и королем. Ни Бенедикт XI, ни Климент V не решались отменить децим который стал почти таким же налогом, как и любой другой.

После Куртре

В области финансов, как и во всех других областях, катастрофа, постигшая королевскую армию при Куртре, стала поворотным моментом. Первоначально Филиппа Красивого беспокоила потеря его главного боевого корпуса. Армия, которую он собрал в Артуа в сентябре 1302 года, была, безусловно, самой большой за все время правления. Но военный кризис быстро осложнился финансовым. С конца августа деньги стали дефицитом. 23 августа 1302 года бальи и сенешалям было приказано объявить, что все подданные королевства должны передать половину своей посуды из драгоценного металла на монетные дворы. Но именно весной следующего года, когда король созвал собрание прелатов и баронов королевства (март 1303 года), был достигнут новый уровень. Филипп Красивый действительно получил согласие на субсидию, выплачиваемую по всему королевству: одна пятая часть дохода и одна двадцатая часть стоимости имущества. Тяжесть налогообложения компенсировалась небольшим числом налогоплательщиков: чтобы попасть под этот налог, требовалось иметь 100 ливров годового дохода и имущество стоимостью 500 ливров. В обмен король обещал многое, в частности, восстановление крепкой валюты, возврат займов, реформу администрации. Все это были прекрасные, но довольно туманные обещания, которые Филипп заранее оставляет за собой право нарушить, используя такие формулировки, как "кроме как в случае крайней необходимости и по совету прелатов и баронов королевства", представлявшие собой на деле минимальные обязательства. Однако, инструкции, адресованные сборщикам налога, настаивали на умеренности, которую они должны проявлять, чтобы сбор осуществлялся "без малейшего недовольства и волнения простого народа"[348].

Через несколько месяцев Фландрская армия, собранная летом 1303 года, была бесславно распущена. Но уже тогда необходимо было готовиться к следующей кампании. 7 октября 1303 года король огласил решения, которые он принял вместе со своим Советом. Каждый знатный человек должен был служить в армии с июня по сентябрь, предоставляя одного вооруженного и конного латника с каждых 500 ливров земли; сто домохозяйств вместе должны были предоставить шесть пеших сержантов. Король предпринял длительное путешествие в Лангедок, чтобы получить согласие сенешальств Юга. Столкнувшись с трудностями сбора, условия были смягчены. Число сержантов было сокращено с шести до четырех, а дворянам было разрешено откупиться от реальной службы деньгами, выплачивая по 100 ливров за земли приносящие 500 ливров дохода.

Вопрос о сборе субсидии 1304 был вызвал замешательство, так как несмотря на свои обещания, Филипп Красивый распространил его и на духовенство, взамен приостановив сбор децима, предоставленного очень небольшим собранием духовенства. Однако в 1304 году вопрос о выплате децима снова обсуждался, и ставка была даже удвоена до 20 %. Между некоторыми недовольными епископами и офицерами короля начали вспыхивать конфликты, и как только военное положение было восстановлено победой при Монс-ан-Певель, непокорных стали преследовать: бальи и сенешали получили приказ секвестировать мирское имущество прелатов и церковников, не оказавших королю достаточной помощи.

В конце концов, однако, король выиграл свое дело. Судя по всему, субсидия 1304 года принесла в казну 600.000 турских ливров, что позволило продолжать военные действия до победы. Однако королевские финансы так и не смогли оправиться от десятилетней войны. В 1305 году Атисский договор, который должен был положить конец войне с фламандцами, предусматривал выплату последними тяжелой военной репарации (400.000 ливров плюс ежегодная рента в размере 20.000 ливров). В 1305 и 1306 годах казна, действительно бедствовала, но деньги из богатых фламандских городов не смогли ее наполнить. Важно отметить, что королевские указы производят такое же впечатление срочности, как и после Куртре. Но поскольку войны больше не было, не было и причин для новой субсидии, и королевскому правительству пришлось обходиться собственными средствами. А это было крайне затруднительно, и последовавшее изгнание евреев (1306) и угрозы в адрес ломбардцев сопровождались огромными денежными поборами. К счастью для правительства, Бенедикт XI, а затем Климент V даровали сбор новых децимов.

В самом конце царствования трудности с фламандцами привели к тому, что пришлось довольно трудоемко собирать новые субсидии. Однако один принцип явно восторжествовал: королевская армия должна финансироваться за счет налогов и сбор новой армии автоматически приводил к сбору новой субсидии. Однако это была лишь половинчатая победа, поскольку новые налоги были неразрывно связаны с чрезвычайной военной ситуацией и их явно не хватало на поддержание растущих потребностей королевской администрации.

Налогообложение в связи с военной службой

Один из крупных специалистов по эпохе правления Филиппа IV Красивого, американский историк Джозеф Стрейер, считал, что при этом короле не было никаких реальных нововведений в налогообложении. Тем не менее, введение разнообразных и беспрецедентных налогов само по себе было серьезным нововведением. Из довольно примитивных средств, которыми располагали Людовик IX и Филипп III для финансирования своих дорогостоящих, но периодических экспедиций, капетингская королевская власть сумела создать довольно эффективную систему, которая приносила значительные доходы. Конечно, система оставалась хрупкой и временной, но она работала. Основная проблема, как мы только что сказали, заключалась в том, что налог еще был связан с откупом от военной службы, который одновременно оправдывал и ограничивал его.

Именно в эволюции понятия военной службы следует искать общую причину изменений, произошедших в королевском налогообложении при Филиппе Красивом.

В первое десятилетие царствования король решил подготовиться к войне, прибегнув к традиционному теперь решению — дециму. Мальтот, начиная с 1292 года, был первой попыткой ввести новую форму налога, отличную от церковных субсидий и феодальной помощи. Его провал и относительная недостаточность доходов от децима заставили королевское правительство изменить свою стратегию.

Затем Филипп Красивый обратился к вопросу о откупе от военной службы. Во время Аквитанских войн сильный акцент королевской пропаганды на "защите королевства" способствовал распространению идеи о том, что все дворяне должны нести военную службу, по крайней мере, в определенных случаях, и в частности, когда королевство находилось в опасности; если они не хотели служить, они должны были платить; если они не делали этого, они подвергались штрафу. Во время Фландрских войн, и особенно после Куртре, королевское правительство смогло пойти еще дальше, распространив обязанность военной службы на всех подданных короля, вассалов и арьер-вассалов, дворян и простолюдинов, клириков и мирян, в реальной или теоретической форме, материализованной, при необходимости, откупом.

Поэтому эволюция военной службы, которая в первую очередь касалась дворянства, и эволюция налогообложения, которая имела гораздо более широкий характер, были отмечены удивительным параллелизмом. Именно благодаря теоретическому распространению военной службы на всех дворян можно было распространить налогообложение на всех подданных короля.

Первый этап (Аквитанская война) с военной точки зрения привел к созыву всех сеньоров в бальяжах и сенешальствах. В области налогообложения однопроцентный, а затем три двухпроцентных налога привлекли к участию в войне всех подданных короля, но все же необходимо было получать согласие великих баронов и прелатов, как правило, путем отказа от части доходов, чтобы их собственные вассалы могли быть обложены налогом, так как король был не в состоянии обратиться к ним напрямую, так же как и призвать их на службу в армию. Обоснование этих сборов оставалось довольно туманным и выдвигался лишь тезис о "защите королевства", без четкого указания на всеобщий характер военной службы. Но именно благодаря тому, что король находился в сильной позиции, он смог собрать двухпроцентный налог, хотя и не без проблем, так на Юге сбор был более трудным, чем на севере королевства, который, видимо, лучше контролировался офицерами короля.

Следует подчеркнуть, что однопроцентный, а затем и последующие двухпроцентные налоги были задуманы, в конечном счете, как замена военной службы, хотя это не всегда было четко выражено. Если дворян и не беспокоили ни однопроцентный, ни двухпроцентные налоги, то это объяснялось тем, что все они, скорее всего, должны будут служить или платить откупные, чтобы избежать этого. И наоборот, если недворян призывали платить налог, то это потому, что они априори были освобождены от личной военной службы. Но, в любом случае, каждый должен был чувствовать себя заинтересованным в защите королевства.

Второй этап (после Куртре), был, по сути, уточнением. С появлением концепции арьер-бана был установлен принцип несения военной службы всеми подданными, как благородными, так и не благородными. На практике ситуация не изменилась, поскольку арьер-бан в значительной степени созывались лишь фиктивно и недворяне должны были платить. Но теперь они знали, почему они платят, так как теоретически они должны были сражаться с оружием в руках. Фактически, решениями о субсидиях на 1303 и 1304 годы был введен в действие принцип откупа от всеобщей службы в армии. Именно этим юридическая аргументация субсидий отличается от двухпроцентных налогов предыдущих лет, оправдываемых расплывчатой формулировкой "защита королевства": теперь же речь шла не о финансовом участии в защите королевства, а о войне за него; и именно потому, что не все были способны носить оружие, некоторым разрешено было откупаться от службы, которую они не могли нести лично. Интерес власти был двояким: собрать больше войск в сложной военной ситуации и одновременно заставить все население добровольно платить, создавая впечатление, что в обмен на деньги им предлагают шанс избежать реальной военной службы.

Выбор войны

Как мы видим, финансовой политикой правительства Филиппа Красивого руководили два принципа. Первым был прагматизм. Хотя королевские ордонансы развивали идеи, которые теоретически касались всего королевства, их применение оставляло много места для переговоров и компромиссов, до такой степени, что прагматизм часто переходил в некоторую импровизацию. Каждый налог должен был быть одобрен более или менее представительным собранием, иногда после споров, которые задерживали его сбор — иногда на несколько лет, как в случае с некоторыми децимами. Более того, условия взимания налога иногда существенно менялись, так город мог получить возможность заплатить единовременную сумму вместо сбора налога с продаж. Эти различия не позволяют легко понять налогообложение при Филиппе Красивом, тем более что королевское правительство проявляло большую гибкость при подходе к этому вопросу. Были отменены слишком непопулярные налоги, например, мальтот, который больше не упоминался после 1297 года, а практика принудительных займов также была отменена после Куртре.

Второй принцип, характеризующий фискальную политику Филиппа Красивого, — это интенсивное использование пропаганды, особенно формулировки "защита королевства", которой оправдывали и децимы, и поборы с евреев и ломбардцев, и двухпроцентный налог, и субсидии для сменяющих друг друга, после Куртре, армий. Более того, в этом отношении эволюция королевской налоговой системы не отличалась от эволюции военной службы. В обоих случаях можно утверждать, что Филипп Красивый сознательно использовал опасность для королевства с целью навязать всем своим подданным обязанность служить или откупаться от этой службы.

Состояние финансов в начале царствования не очень хорошо известно, но нет никаких свидетельств того, что оно было настолько катастрофическим. Четырехгодичный децим, предоставленный Мартином IV на 1284–1288 годы, и меры, принятые Филиппом III перед смертью, должны были позволить покрыть расходы на Арагонский крестовый поход. Вырвав децим 1289 года и оставив его сбор себе, а также наложив мальтот в 1291 году, Филипп Красивый восполнял прошлые затраты, и собирал финансовые резервы, которые позволили бы проводить большую политику в последующие годы. В этом смысле традиционно принятая логика должна быть обращена вспять: налог не является следствием войны, это война порождалась налогом. Позже, конечно, стоимость войны оказалась гораздо выше, чем ожидалось. Но до Куртре финансовая ситуация, казалось, была под контролем. Примечательно, что единственное восстание наемных солдат в правление Филиппа Красивого вспыхнуло в сентябре 1303 года, именно потому, что в этот раз офицеры короля испытывали нехватку денег и не могли выплатить им жалование. Деньги были отчаянно нужны. Известные инструкции, данные сборщикам субсидий, призывали их быть благосклонными и умеренными. С другой стороны, субсидии сопровождались очень важными ограничениями: с группами налогоплательщиков велись настоящие переговоры, в отличие от того, что было в 1294–1295 годах. Уступки, полученные налогоплательщиками, особенно духовенством, свидетельствуют об опасности, в которой на этот раз оказалось королевство.

10

Война и строительство капетингского государства

Историки давно признали центральную роль, которую играла война в строительстве государства в последние века Средневековья, особенно во Франции и Англии. Филипп Контамин, Жан Фавье, Жан-Филипп Жене, Бернар Гене, Ричард Каупер, Майкл Прествич, Джозеф Стрейер, и многие другие, настаивали на том, что, не будучи исключительными факторами, война и ее следствие, налогообложение, в значительной степени способствовали развитию институтов власти, мобилизации мнений и укреплению власти короля в ущерб власти баронов[349]. В случае с последним фактором, именно война оказала наибольшее влияние на развитие государства Капетингов.

Развитие администрации

Для ведения войны нужна администрация. Клерки были нужны для составления счетов, прогнозирования расходов, выплаты жалования солдатам, сбора припасов и надзора за строительством крепостей и флота. Клерки также были необходимы для взимания, оценки и распределения налогов. Для царствования Людовика IX и Филиппа III функционирование системы королевской бухгалтерии известно плохо, в том числе и в отношении военной деятельности. С другой стороны, инвентаризация, составленная Робертом Миньоном около 1320 года, показывает, что в архивах Счетной палаты хранились сотни счетов, связанных с войнами Филиппа Красивого. Большинство из них, как уже было сказано, сгорело при пожаре в здании Счетной палаты в 1737 году, но нет никаких сомнений в том, что при Филиппе Красивом королевские клерки проявляли уровень активности, несопоставимый с предыдущими царствованиями. Остатки огромного делопроизводства свидетельствуют о том, что на местах администрация справлялась не хуже. В качестве примера можно привести реестр гарнизона Кале за 1297 год, а также сотни расписок, касающихся осени 1302 года — они сохранились потому, что были изъяты из архива Счетной палаты до пожара учеными (обычная практика в то время). В настоящее время эта коллекция расписок находится в нескольких фондах в Cabinet des manuscrits de la Bibliothèque nationale de France (Коллекция рукописей Национальной библиотеки Франции) и представляет собой исключительный пример конкретной работы королевских клерков по ведению счетов[350]. На небольшом листе пергамента, рыцарь, оруженосец или солдат, один или за группу, которую он представлял, заявлял, что он получил такую-то и такую-то сумму в качестве оплаты своей службы, и скреплял расписку печатью. Почерк расписки принадлежит королевским клеркам, которые составляли такие документы во множестве. На оборотной стороне расписки написано, из какого района прибыл данный человек. Подобные документы сохранились и по другим кампаниям, но всегда в небольшом количестве. Однако можно вполне обоснованно предположить, что таких расписок во время правления Филиппа Красивого было составлено десятки тысяч.

Теоретически, тот факт, что на обратной стороне расписки указан бальяж или сенешальство, из которого происходил рыцарь или оруженосец, позволяет составить общий список, район за районом. Такой список был бы необходим, если бы правительство хотело оштрафовать дворян, которые не явились в армию по вызову короля. Однако на самом деле ни один из таких списков найти не удалось, даже в виде простого упоминания и мы должны довольствоваться предположением их существования.

Более того, если предположить, что у бальи или сенешаля был список вассалов и дворян в его округе, не похоже, что король и его советники могли точно определить, на какие ресурсы они могут рассчитывать. Списки армии для Фуа столь ценны только по одной причине: они представляют собой почти уникальную попытку перечислить обязательства вассалов перед королем. Подобные попытки могли предприниматься и на местном уровне, например, в Тулузене, где был составлен реестр с перечнем обязательств королевских вассалов[351]. Но в масштабах всего королевства Филипп III, очевидно, не имел другой основы, на которую можно было бы опереться, кроме этих списков 1272 года. Лучшим доказательством этого является то, что они продолжали копироваться и использоваться до середины XIV века: они, похоже, являлись единственной доступной записью об обязательствах вассалов, несмотря на их явно неполный и все более устаревающий характер. То же самое можно сказать и о prisée (оценке) 1194 г., зафиксированной в последовательных реестрах, составленных при Филиппе Августе, но все еще используемой в 1350-х гг. Однако изначально эти документы имели лишь косвенное значение, так как они предназначались только для экспедиции, для которой были составлены и только за неимением ничего лучшего они приобрели такую важность. Это то, что историк Роберт-Анри Ботье назвал "окаменением" документов королевской администрации, так как не имея возможности обновлять и пополнять данные, королевские клерки использовали то, что имели под рукой[352].

Сохранение этих документов также показывает, что последние изменения были не до конца известны тем самым людям, которые должны были быть наиболее осведомлены об этом, то есть советникам и офицерам короля. В этом отношении случай с оценкой 1194 года является наиболее впечатляющим. Постепенно, на протяжении многих поколений, клерки королевского правительства стали рассматривать его (ошибочно) как список контингентов, которые города и монастыри домена должны были предоставить в армию короля. В середине XIV века у правительства королей из династии Валуа все еще существовало искушение требовать от соответствующих общин бесплатной службы, которую они несли полтора века назад в весьма специфических обстоятельствах. Поэтому давайте будем осторожны и не будем приписывать королю и его правительству слишком большую прозорливость. Вместо того чтобы быть дальновидными архитекторами великих перемен, которые давно подготавливались, они, несомненно, были практиками, способными использовать любые средства.

Пьер Дюбуа — хороший пример сохранения положений, которые в ретроспективе кажутся архаичными. У этого нормандского юриста были свои соображения по любому поводу, и он стремился донести их до короля. Один из трактатов, написанных им для Филиппа Красивого, посвящен отвоеванию Святой Земли, но в действительности Пьер Дюбуа смешивает вместе множество вещей. Все это происходило около 1306 года, когда уже благодаря арьер-бану было принято продление срока военной службы, а также принцип, согласно которому солдаты отныне получали жалование. Но Пьер Дюбуа и знать об этом не знал. Напротив, он советовал Филиппу Красивому требовать от вассалов королевского домена бесплатной службы, на которую он имел право, в то время как король, "не принимая во внимание вышесказанное и вверяя свою персону и свое правление своим советникам, взял привычку иногда призывать на свою войну за плату графов, баронов, рыцарей и оруженосцев, которые, сталкиваясь с необходимостью нести службу, должны сражаться за свой счет"[353]. Другими словами, реальные масштабы и эффективность новой системы сбора армии в глазах Пьера Дюбуа были менее значимы, чем архаичная защита прав короля как сюзерена вассалов в своих владениях. Одним-двумя поколениями ранее лучшие профессора права были далеко не одинакового мнения по вопросу укрепления королевской власти, особенно в военной области. Жан де Блано считал законным, чтобы король мог напрямую призывать своих вассалов, но Жак де Ревиньи был категорически против этого. Таким образом очевидно, что природа суверенитета короля над королевством еще не была четко определена[354].

Конечно, при Филиппе Красивом были предприняты усилия, чтобы лучше понять, какие военные ресурсы можно мобилизовать. Но очень показательно, что реестр, в который копировались тексты вызовов и списки вызванных, открывается актами, составленными после Куртре. Только в 1302–1304 годах когда военная и финансовая ситуация стала достаточно опасной, возникла необходимость вести точный учет сил, которые Филипп Красивый мог задействовать. Был составлен список "баронов и великих рыцарей короля", но он был, по сути, обновленным аналогичным списком "рыцарей королевства Франции", который при Филиппе Августе был скопировал в реестры[355]. Сравнение двух списков показывает, однако, прогресс распространения королевской власти: теперь король мог считать своих вассалов по всему королевству, в то время как вассалы Филиппа Августа были сосредоточены к северу от Луары, самым южным из которых был граф Фореза. При Филиппе V в канцелярии велся еще один реестр, совершенно аналогичный тому, который был создан после Куртре. Но эти усилия по подсчету (и принуждению) не должны скрывать того факта, что в большинстве случаев король, похоже, был не в состоянии точно определить силы, которые он мог собрать. В то же время другие государства (Англия, Сицилия), в административном плане кажутся гораздо более развитыми. Некоторые советники Филиппа Красивого не питали иллюзий относительно способности королевской администрации организовать военные действия. В меморандуме, написанном около 1304 года, анонимный духовник короля объяснял неудачу осенних походов 1302 и 1303 годов недостатком подготовки и предвидения: "И так, вы видели, что случилось с нашим господином королем в эти два сезона [то есть походы 1302 и 1303 годов], и что он вложил и потратил, ничего не сделав, из-за недостатка организации и предвидения, и потому что каждый раз работа начиналась слишком поздно и выполнялась медленно. И сейчас все делается точно так же [для кампании 1304 года], то есть медленно и слишком поздно, и мы должны сожалеть и о позоре, и об ущербе [который будет нанесен]"[356].

Власть короля над дворянством

Парадоксально, но ограниченным развитием центральной администрации, возможно, объясняется сильная власть короля над дворянством, как мелким, так и крупным. На местном уровне бальи и сенешали, очевидно, обладали знанием того, кого вызывать в армию, но не будем забывать, что бальи и сенешали часто сменялись на своих должностях, как сегодня префекты, и новые должностные лица должны были обладать возможностями, чтобы определить ресурсы, доступные в их округе. Среди их обязанностей была ответственность за то, чтобы привести контингент своего округа к месту сбора армии, определенному королем. Довольно часто им приходилось самим проводить военные операции, иногда крупномасштабные: так было на Юге и на границах Фландрии.

Многочисленные примеры показывают, что приказы представителей короля не воспринимались легкомысленно. Вот например Бартелеми, сеньор де Л'Иль-Бушар. Весной 1272 года Филипп III приказал ему принести оммаж Пьеру де Ла Бросу. Будучи еще прямым вассалом короля, Бартелеми был вызван в Тур для участия в экспедиции в Фуа. Однако из-за приступа подагры, который парализовал его, Бартелеми не смог явиться в армию. Поэтому он попросил Пьера, своего будущего сюзерена, поговорить с королем от его имени, чтобы отправить письмо бальи с освобождением его от службы. Просьба Бартелеми о заступничестве иллюстрирует важность последнего в процедуре вызова вассалов: очевидно, Бартелеми опасался, что его сочтут уклонистом. Другой случай произошел, два года спустя, в 1274 году. Между двумя пикардийскими дворянами, Раулем де Флави и Жаном де Л'Эссаром, произошла частная война. Последний был вызван офицерами короля для участия в экспедиции (которая в итоге не состоялась). В связи с этим он попросил соседнего прево о посредничестве в заключении перемирия со своим противником, пока сам он находится на службе у короля. Для Жана де Л'Эссара не могло быть и речи о том, чтобы не явиться на вызов от короля, даже ради окончания частной войны[357].

Одним словом, сенешали и бальи пользовались уважением. В 1272 году некоторые вассалы не ответили на королевские повестки, и на них был наложен большой штраф. Но стоит отметить рвение, с которым большинство вассалов отправились в Тур. Часто, конечно, они пытались минимизировать или, в некоторых случаях, отрицать свои обязательства перед королем. Однако они все равно явились, вместо того чтобы проигнорировать присланную им повестку. В большинстве случаев они не отказываются служить королю, а скорее были намерены делать это в рамках феодального права. Хорошим примером может служить Ги де Леви, сеньор де Мирепуа, маршал Альбижуа. После роспуска армии для Фуа этот потомок одного из сподвижников Симона де Монфора утверждал в Парламенте, что он один обязан служить королю вместе с девятью другими рыцарями, а его вассалы не обязаны королю ничем подобным (Парламент доказал его неправоту). Следует отметить, однако, что протест Ги де Леви касался не обязанности служить, которую он, похоже, принимал в той мере, в какой это его касалось, а сохранения своей власти над собственными вассалами[358].

Всегда ли приказы короля выполнялись? В отсутствие документов неизвестно, было ли выполнено решение Филиппа III о наложении штрафа на не явившихся в армию вассалов. Однако в течение следующего царствования счета бальяжей и сенешальств показывают, что указы, в которых король приказывал своим офицерам преследовать не явившихся по вызову вассалов, выполнялись. Среди выдержек из отчета о бальяжах Франции за Вознесение 1298 года есть строка о расходах, понесенных "для принуждения дворян к явке в армию" (это была первая армия для Фландрии в 1297 году). В 1299 году Жерар де Конде, один из королевских клерков, составил сводный отчет о различных субсидиях, взимаемых в бальяже Ко: в него вошли суммы, собранные в виде штрафов с дворян, которые не захотели явиться в армию. Штрафы были небольшими (от 4 до 20 турских ливров), но, даже если они и были небольшими, их платили неохотно и для их взыскания иногда приходилось посылать королевских сержантов. И это является доказательством того, что в некоторых случаях на дворян приходилось оказывать давление, чтобы заставить их служить в армии[359].

В трудные годы после Куртре король и его офицеры находились в менее благоприятном положении, чем в дни успеха. Осенью 1302 года одной из первых мер, принятых королем по возвращении из Фландрии, было наложение штрафов на тех, как дворян, так и недворян, которые, хотя и имели достаточный доход, не явились для несения должной службы. На практике, однако, политический реализм зачастую брал верх. Например, по просьбе графа Родеза Филипп Красивый отменил штрафы наложенные на его вассалов, за то, что они не явились во Фландрскую армию. Поскольку для отмщения за поражение при Куртре приходилось делать все возможное, особенно важно было сохранить верность баронов, рыцарей и оруженосцев, даже ценой прощения уклонившихся от службы арьер-вассалов[360].

Королевская харизма

Не следует забывать о роли принуждения в успешной мобилизации рыцарства вокруг короля. Однако, если и применялась форма принуждения, требования сменяющих друг друга королей, похоже, в целом принимались. Лишь в конце правления Филиппа Красивого и во время правления Людовика X обострившаяся борьба с баронскими лигами, стала выходить за рамки отдельных случаев. До этого дворяне проявляли удивительную лояльность. Принцы, герцоги и графы окружали короля во всех его походах. После восстания в 1272 году Роже-Бернар III, граф Фуа, стал одним из столпов капетингской военной системы на Юге, особенно во время Аквитанских войн. Мелкое и среднее рыцарство преобладало в королевских армиях, куда бы они ни направлялись. В конце XIII века унизительные эпизоды, которые запечатлелись в памяти людей несколькими десятилетиями ранее, казались устаревшими: кто еще осмелился бы угрожать королю оставить армию после завершения сорокадневной службы, как это сделал граф Шампани с Людовиком VIII и несколько баронов с молодым Людовиком IX? Напротив: если принять во внимание логистические требования и, в частности, проблемы снабжения, которые ограничивали количество воинов, которых можно было собрать, то король Франции даже в худшие времена никогда не испытывал трудностей с тем, чтобы собрать достаточную для ведения войны армию, хотя численность, конечно, являлась лишь одним из условий успеха.

Однако страх перед бальи не объясняет всего. Необходимо постулировать реальную приверженность рыцарства начинаниям королевской власти. Особенно это касается, конечно, рыцарей из королевского домена, а именно, Иль-де-Франс, Нормандии, Пикардии, Орлеанне, Берри, Турени. Во многих случаях служба королю была семейной традицией, которая продолжалась в течение нескольких поколений. Около 1300 года статус вассала короля, через владение фьефом или фьеф-ренту (то есть ежегодную пенсию, выплачиваемую деньгами в обмен на исполнение повинностей), сильно обязывал семью к верности. Понятно, что в остальной части королевства фигура короля была более отдаленной, и что местные бароны могли иметь большее значение. Во Фландрии дворяне колебались между королем и графом, но в Аквитании они, похоже, были сильно привязаны к Эдуарду I. На Юге влияние короля Арагона все еще присутствовало при Филиппе III, о чем свидетельствует заговор, организованный виконтом Нарбонским в 1282 году; однако с 1297 года Филипп Красивый смог вызывать баронов и дворянство Юга во Фландрию[361].

Очень прочные отношения с королем объясняют, по крайней мере отчасти, удивительную лояльность дворян по отношению к нему. Коронованный и помазанный священным елеем на царство в Реймсе, король Франции был особенным человеком. Но он также был существом из плоти и крови. Рыцари, прислуживавшие ему при Дворе, ежедневно общались с ним. Он постоянно объезжал старые владения своих предков, где находились его самые преданные вассалы. Несколько раз в год король посвящал в рыцари молодых дворян. Личное отношения, связывающее короля и его рыцарей, невозможно переоценить. Приняв командование своими армиями лично, Людовик IX и Филипп III показали, что они были первыми рыцарями среди равных. С этой точки зрения даже катастрофа смогла парадоксальным образом выглядеть как триумф. Одной из самых сильных сцен, описанных Жуанвилем, является поражение армии крестоносцев в Египте в апреле 1250 года, когда измученный, верхом на простом ронси, без доспехов, король спасается от сарацин, которых сдерживает единственный рыцарь, Жоффруа де Саржин. В представлении Жуанвиля, этот эпизод, отнюдь не подрывает харизму королевской особы, а наоборот, способствует ее укреплению. Остальная часть истории у Жуанвиля, как и у агиографов Людовика IX, преследует туже цель. Находясь в плену король сохраняет постоянную твердость духа, например, когда отказывается посвятить в рыцари сарацина, заявив, что рыцарем может быть только христианин. Как глава армии, Людовик IX чувствовал большую ответственность перед теми, кто последовал за ним за море ("его народ", по выражению хронистов, в глазах которых в крестовом походе участвовал весь христианский народ). В Египте король настоял на полной выплате выкупа из казны, который требовали сарацины за пленных крестоносцев (500.000 турских ливров), а сдача Дамиетты стала ценой его собственного освобождения. В Карфагене рассказы о его смерти повествуют о том, что он молился о спасении крестоносцев, которых он привел в Тунис[362].

В этом вопросе, как и в других, Филипп Красивый не следовал практике своих предшественников. До 1302 года он возглавлял армию лишь однажды, весной 1297 года — и быстро оставил руководство операциями Роберту д'Артуа и Карлу де Валуа. Личное мужество короля никогда не подвергалось сомнению, так в 1285 году, во время Арагонского крестового похода, он действовал в авангарде. Его отношение к личному руководству армией было в какой-то степени результатом увеличившегося числа кампаний, ведь Филипп не мог быть везде и сразу. Но, вероятно, оно отражает намерение Филиппа Красивого изменить образ государя, защитив его от опасностей военной экспедиции. Людовик VIII, Людовик IX, Филипп III: три короля, предшествовавшие ему, умерли во время военных походов. Оставаясь в стороне от военных действий, Филипп Красивый намеревался сохранить престиж, связанный с королевской персоной, осуществляя общее руководство. Более того, когда произошла катастрофа при Куртре, в повестках в армию, которые канцелярия разослала по всему королевству, настаивалось, что король лично поведет армию. Личное участие Филиппа Красивого в кампании было искусно инсценировано и помогло еще больше драматизировать ситуацию. Как кто-либо мог отказаться следовать за королем, если сам государь подвергался опасностям похода? При Монс-ан-Певель, во время сражения, Филипп, окруженный фламандцами оказался в опасной ситуации. Несколько его рыцарей и слуг пали защищая его и впоследствии все хроники вспоминали и об опасности, которой подвергся король, и о жертвах, принесенных его преданными людьми. После победы Филипп Красивый также увеличил число паломничеств к святыням и пожертвования церквям королевства. Так Нотр-Дам-де-Пари он преподнес конную статую самого себя в образе рыцаря. Король, безусловно, действовал по убеждению. Но за таким проявлением благочестия, вероятно, скрывался и иной мотив. Все в королевстве должны были знать, что король лично принял участие в битве и что Бог и Дева Мария спасли его от опасности[363].

Филипп Красивый был не первым, кто позаботился о распространении выгодной версии произошедших событий. После освобождения из плена Людовик IX отправил письмо, в котором рассказал о неудаче египетской кампании. Вполне вероятно, что для каждой экспедиции использовалась одна и та же процедура. В любом случае, после битвы при Куртре королевское правительство передало сборщикам налогов меморандум с кратким изложением последовательности обстоятельств, приведших к началу Фландрской войны. Проведенный анализ явно оборачивался в пользу короля, воплощения терпения и сдержанности в противовес фламандцам, предателям и мятежникам[364].

Мобилизация рыцарства

Поэтому короли без колебаний разворачивали настоящие пропагандистские кампании, направленные на воздействие на то, что сегодня называется общественным мнением, и особенно на рыцарство[365]. В двух случаях, в 1248 и 1270 годах, Людовику IX удалось мобилизовать большие армии, несмотря на то, что участие в крестовом походе ни в коем случае не было обязанностью по феодальному праву, и в обоих случаях энтузиазм поначалу казался не очень сильным. По словам Матвея Парижского, столкнувшись с нежеланием баронов принять крест после него, Людовик IX прибегнул к очень хитроумной уловке, пришив кресты к одежде, которую он со всей серьезностью раздал рыцарям своего Двора по случаю Рождества 1245 года[366]. Замыслив свой второй крестовый поход он действовал по-другому. 25 марта 1267 года король объявил о принятии креста, которое прошло не так успешно, как он надеялся. Хотя он и использовал частицы Истинного Креста из своего реликвария в церкви Сент-Шапель, вмести с ним крест приняли только самые близкие родственники. Для того, чтобы крестовый поход окончательно оформился, потребовалась пышность и торжественная обстановка следующего дня Пятидесятницы — дня посвящения в рыцари его старшего сына Филиппа в компании нескольких десятков молодых дворян[367]. Помимо новопосвященных рыцарей, которые в этот торжественный день вряд ли могли отказаться от принятия креста, несомненно, было много тех, кто, охваченный величием момента, поддержал идею нового крестового похода. Только Жуанвиль остался непреклонным, но в оправдании, которое он дал позже в своих мемуарах, чувствуется, что он испытывал угрызения совести. Впоследствии посвящение в рыцари наследника короны оставалось тесно связанным с подготовкой крестового похода: в 1284 году будущий Филипп Красивый был посвящен в рыцари, пока его отец готовил Арагонский крестовый поход; в 1313 году желание возвращения в Святую Землю, которое характеризовало конец правления Филиппа Красивого, было символически отмечено посвящением в рыцари трех его сыновей и нескольких десятков дворян, на празднестве, где главенствовала идея крупномасштабной экспедиции для отвоевания Святых мест.

Были и другие способы возбудить энтузиазм. Отправлению короля на войну всегда предшествовало поднятие Орифламмы в аббатстве Сен-Дени. Эта церемония, о которой регулярно сообщают хронисты, символически знаменовала вступление короля в кампанию. Во время экспедиций Орифламма сохраняла свой идеологический заряд. В 1249 году корабль, на котором была Орифламма, первым достиг побережья Египта. Знаменосец Орифламмы Ансельм де Шеврёз, был убит при Монс-ан-Певель, находясь в непосредственной близости от короля[368].

Филипп Красивый глубоко изменил связь между королевской властью и рыцарством. Уже в 1294 году идея "защиты королевства" была внедрена в пропаганду, распространяемую королевской канцелярией. Как мы видели, это позволило, благодаря войнам в Аквитании, распространить военную службу сначала на все дворянство а затем, с введением понятия арьер-бан, и на все королевство; это также позволило обосновать необходимость введения новых налогов в случае войны. Это понятие "защита королевства" было тесно связано с другим, более сдержанно утверждаемым понятием "честь короля", на которое король особенно ссылался в отношениях с рыцарством.

На самом деле, усилия по связям с подданными не были одинаковыми на протяжении всего царствования. В период побед в 1290-х годах король и его правительство, казалось, мало заботились о получении поддержки, кроме как через прямое заявление о необходимости "защиты королевства". Только с великими баронами, чьей поддержки он желал, но не всегда мог потребовать, Филипп Красивый проявил себя более дипломатичным. Тон приказов сенешалям или бальи был гораздо более сухим и требовательным.

После Куртре приоритет был отдан компромиссам и переговорам. Используемая лексика в приказах была изменена в сторону просьбы, молитвы и даже мольбы. В то же время, понятие арьер-бан появилось вовремя, чтобы заменить формулировку "защита королевства", которая все еще использовалась, но эффективность которой снижалась, потому что она применялась слишком часто. Внедрение арьер-бана является шедевром королевской канцелярии. Хотя капетингские короли никогда не были в состоянии требовать военной службы от всех своих подданных, созыв арьер-бана, по словам королевских юристов, был не более чем древним обычаем, известным всем. Это увенчалось полным успехом: армия, собранная осенью 1302 года, была самой большой за все время правления Филиппа IV. Еще более удивительно, что это понятие сразу же закрепилось в умах людей, причем настолько, что баронские лиги 1314–1315 годов даже не упомянули его среди претензий к королевской власти при Филиппе IV Красивом.

Рыцарство и война

Поэтому рыцарей — и вообще участников боевых действий — можно было заставить или поощрить служить, причем эти две возможности не являлись взаимоисключающими. Но вовсе не обязательно, что войны боялись. Напротив, для многих рыцарей это было, прежде всего, возможность, шансом покрыть себя славой. Во время одного из тяжелых эпизодов египетской кампании в 1250 году граф Суассонский сказал Жуанвилю: "Сенешаль, позволим этому сброду покричать; ибо — клянусь шапкой Господа! (так он клялся) — мы с вами еще поговорим об этом дне в дамских покоях". В аристократической и рыцарской идеологии, одним из лучших представителей которой был Жуанвиль, опыт участия в сражении получается, чтобы позже быть пересказанным перед аудиторией, по возможности женской. Ярость в бою, мужество в невзгодах, упорство на протяжении всей кампании отличали хороших рыцарей от других. Вечером после битвы рыцарю, который показал себя лучше всех, вручался приз. Что касается трусов и хвастунов, то их имена следовало придать забвению — по крайней мере, именно такой позиции придерживался Жуанвиль. Рыцарство было средой, в которой человек проявлял, измерял и сравнивал себя с другими[369].

Кроме того, мы должны помнить об очевидном. На протяжении всей своей юности рыцари обучались сражаться. Их образование было направлено, прежде всего, на то, чтобы сделать из них хороших бойцов. Как они могли не иметь пристрастия к оружию? Было бы трудно объяснить карьеру графа Артуа, которая была полностью посвящена войне, не упомянув о сильном влечении к жизни в лагерях и компании вооруженных людей. С 1270 года и до своей смерти в 1302 году Роберт д'Артуа почти постоянно участвовал в войнах. Когда у него не было армии, которой он мог бы командовать, он устраивал турниры. Его случай, пожалуй, исключительный, так как, никогда не было необходимости принуждать его к службе. Но можно ли считать, что он был единственным в своем роде?

Душевное состояние рыцарей почти всегда нам не понятно. Однако несколько редких примеров позволяют нам взглянуть на него, хотя бы мельком. Пьер Пийяр был простым рыцарем конца XIII века из Мениль-Сен-Дени, в графстве Бомон-сюр-Уаз. Обвиненный в избиении священника из Клермон-ан-Бовези и краже двух лошадей, он был брошен в тюрьму прево Бомона в ожидании следующего визита своего начальника, бальи Санлиса. Когда последний прибыл, Пьер Пийяр отверг обвинения клирика, но, тем не менее, был оставлен под стражей. Спустя несколько месяцев Пьер обратился к королю с просьбой разрешить ему предстать пред ним, чтобы объяснить свое дело. "Я прошу Вас, — писал он, — опросить рыцарей и добрых людей, которые видели меня и знают мои дела в Вашем королевстве и в других местах, где я следовал за Вами и Вашими предшественниками, в экспедиции, которую мы совершили в Дамиетту, и когда мы ходили в Сицилию, и при осаде Марселя, и при осаде Туниса; во всех этих случаях найдутся рыцари и добрые люди, которые видели меня и знали мои дела"[370]. Письмо с просьбой не было предназначено для сохранения в архиве, и если бы оно была утрачено, то не осталось бы и следа от этого Пьера Пийяра, этого простого рыцаря, который, тем не менее, участвовал в четырех очень далеких экспедициях: две под командованием Карла Анжуйского, осада Марселя (1252) и крестовый поход для завоевания Сицилийского королевства (1264–1265); две под командованием Людовика IX, крестовый поход в Египет (1248–1250) и в Тунис (1270). Что могло заставить Пьера Пийяра, простого рыцаря из графства Бомон, так далеко следовать за двумя Капетингами? Была ли это жажда славы, вкус к приключениям, обещание жалования, желание избавиться от скуки? Какую роль в его решении сыграла вера, учитывая, что три из четырех экспедиций, в которых он участвовал, были крестовыми походами? На это невозможно ответить. Можно лишь сказать, что в сидя тюрьме Пьер Пийяр считал, что его участия в этих четырех кампаниях, которое будет засвидетельствованы мелкопоместным дворянством, является достаточным для утверждения его правоты.

Пьер Пийяр является типичным представителем сотен мелких рыцарей, составлявших основную часть капетингских армий. С именем, которое не кажется рыцарским (хотя нам известен рыцарь по имени Адам Сакавин[371]), с небольшими земельными владениями, возможно, склонный к насилию, и, к тому чтобы помахать мечом, Пьер Пийяр, тем не менее, осознавал свой статус рыцаря. Мнение его современников явно имело для него значение, и ему хотелось видеть в короле естественного защитника рыцарства.

Обещание войны

Все эти наблюдения справедливы не только для дальних экспедиций. Славу можно было обрести во Фландрии и Аквитании, а также в Египте и Италии. Для юношей военный поход был возможностью проявить себя и получить рыцарское звание, по возможности из рук доблестного предводителя. Более того, долгое время война не была столь опасной. Резня, завершившая Египетский крестовый поход весной 1250 года, конечно, была исключением: воспоминания Жуанвиля настойчиво и реалистично рассказывают о страданиях крестоносцев — "монсеньора Эрара де Сиверея поразили ударом меча в лицо, так что нос свешивался до губ"[372]. Но, кроме этой резни, были и другие случаи, когда крестоносцы погибали в походах Людовика IX против Плантагенетов, армии для Фуа и Советеррской армии при его сыне, но даже крестовые походы в Тунис и Арагон не отличались очень высокой смертностью, по крайней мере, в результате военных действий. То же самое можно сказать и о правлении Филиппа Красивого. В Аквитании и Фландрии до 1302 года перспектива погибнуть в бою была практически нулевой. Но битвы при Курте и Монс-ан-Певель в корне изменили ситуацию. Примечательно, что Филипп Красивый и его сыновья часто собирая свои армии, старались избегать большого полевого сражения. Таким образом в течение довольно долгого периода, во второй половине XIII века, война не была таким уж опасным приключением.

Если взвесить риски и возможности, то, скорее всего, последние будут преобладать. Привлекательность обещаний короля трудно оценить. Нужно попытаться определить относительную важность жалования по отношению к ресурсам среднего дворянина. Было ли это неожиданной возможностью подзаработать денег, или только средством для покрытия расходов на неизбежно дорогостоящую экспедицию (лошади, оружие, снаряжение, продовольствие)? Можно подумать, что очень часто финансовая выгода была лишь минимальной.

Деньги, в любом случае, не были единственной наградой, на которую мог рассчитывать оптимистичный рыцарь. В истории рыцарства XIII века есть много примеров, показывающих, что война могла изменить судьбу человека. В ходе Первого крестового похода некоторые великие бароны стали королями Иерусалима, принцами Антиохии или графами Эдессы. Еще более поразительно то, что на трон Сицилии взошел представитель семьи Готвиль, семьи, которая была, мягко говоря, малозначима на полуострове Котантен. В 1204 году захват Константинополя превратил простых шампанских или бургундских сеньоров в принцев Мореи и герцогов Афинских. В 1266 году Карл Анжуйский, один из младших братьев Людовика IX, завоевал Сицилийское королевство и обосновался в Неаполе и Палермо. Последовавшие за ним рыцари, многие из которых были французами, были щедро вознаграждены. В конце XIII и начале следующего столетия великие бароны все еще продолжали искать для себя будущее в Греции или Святой Земле. Готье, граф де Бриенн, стал герцогом Афинским, а его сын, коннетабль Франции, в середине XIV века все еще носил этот номинальный титул[373]. Все эти примеры доказывают одно: вкус к приключениям и надежда на быстрое восхождение по феодальной лестнице, прочно укоренились в сознании французских рыцарей. В 1285 году целью крестового похода, возглавляемого Филиппом III, было завоевание Арагонского королевства, другими словами, повторение подвигов, совершенных Карлом Анжуйским двумя десятилетиями ранее. По словам современного хрониста Берната Десклота, французы начали делить земли арагонской знати еще до того, как пересекли Пиренеи[374].

При Филиппе Красивом новая отношение к военной службе изменило перспективы продвижения в карьере. Находясь на службе во Фландрии и Аквитании, рыцари имели мало шансов получить обширные земли или высокие титулы. Но война, как она велась в 1290-х годах, многократно увеличила возможности. Теперь уже недостаточно было просто махать мечом. Рыцари могли стать администраторами в Наварре, Аквитании, Фландрии, Лионе, везде, где король пытался что-то приобрести. Перед самыми умными, самыми одаренными открывались прекрасные перспективы карьеры на службе у короля.

Урри л'Алеман — хороший пример продвижения, которому благоприятствовала война. Когда он появляется в источниках, он все еще простой арбалетчик Двора. Положение скромное, но оно обеспечивало непосредственную близость к королю. Как и многие другие арбалетчики Двора, Урри вскоре стал "сержантом-оруженосцем короля": теперь он был частью этого элитного отряда из нескольких десятков человек, из которого король черпал верных людей в зависимости от обстоятельств. Именно в этом качестве Урри сражался в Аквитании в 1295 году. Его таланты, очевидно, были оценены по достоинству. В июне 1297 года, когда Роберт д'Артуа уехал из Аквитании во Фландрию, Урри был одним из тех, кого он оставил командовать оккупационными войсками. Трудные войны во Фландрии еще более способствовали его восхождение. Гийом Гийар, наиболее дотошный хронист этого периода, часто упоминает его имя. Во время стычки в январе 1300 года он описал его как второго помощника одного из маршалов Франции, Симона де Мелёна. Урри, несомненно, был одним из лидеров французской армии в битве при Арке 4 апреля 1303 года, во время которой он дважды был сбит с лошади. 5 июля под Сен-Омером под ним были убиты три лошади, а сам он был ранен. В сентябре ему было поручено деликатное задание — вернуть в Аррас солдат, которые взбунтовались, из-за невыплаты жалования. В Гравелине, в июле 1304 года, он возглавил рейд вместе с Ударом де Мобюиссоном, а затем вместе с другим сержантом-оруженосцем возглавил грабительскую экспедицию. Неизвестно, когда он был облагорожен, то есть посвящен в рыцари, но ему даже был присвоен титул "рыцаря короля". Уже в 1313 году он был среди рыцарей, остававшихся при Дворе, в свите Филиппа Красивого. В последний раз он служил в королевской армии в 1315 или 1316 году, и умер примерно в этот период. Стремительный взлет сделал Урри важной фигурой и в конце жизни он получал от короля ежегодную пенсию в размере 300 турских ливров[375].

В своей карьере Урри, безусловно, проявил мужество, талант и мастерство. Но ему также очень повезло, так как он избежал гибели при Куртре. Фактически, катастрофа привела к тому, что на место погибших выдвинулись десятки других рыцарей. Необходимо было назначить нового коннетабля, двух новых маршалов и нового магистра арбалетчиков. Жак де Байон был одним из тех рыцарей, которых последствия поражения выдвинули на передний план. До начала Фландрских войн этот сеньор из Шампани вел скромный образ жизни. Мы видим, что он служил в армии 1297 года, затем был в составе войск, оккупировавших графство до 1302 года. Но после 1301 года он уже был приближен к королю, поскольку получал жалование при Дворе. Поэтому в следующем году Жак де Байон уже не был кем-то неизвестным, но именно гибель главных офицеров армии открыла перед ним большие перспективы. 1 октября 1302 года король поручил ему охрану границ вместе с двумя новыми маршалами Франции и Беро де Меркёром. Через несколько дней, 19 октября, он разбил фламандцев под Касселем, а затем возглавил рейды в направлении Кале, во время которых оба маршала ему подчинялись. В декабре 1302 года Жак действовал под командованием Оттона, пфальцграфа Бургундского и нового графа Артуа, а затем снова командовал двумя маршалами во время нападения на аббатство Ваттон (26 декабря), где под ним была убита лошадь, а сам он был ранен. 4 апреля 1303 года он одержал победу над фламандцами в битве при Арке. 9 апреля он был назван "лейтенантом короля на границах Фландрии". На заседании Совета 10 июля 1303 года Жак был поименован между коннетаблем и маршалами. Он принимал участие в битве при Монс-ан-Певель, но, похоже, не играл никакой особой роли. Его блестящие заслуги во время войны во Фландрии принесли ему пожизненную ренту в 500 турских ливров. Во второй половине царствования он был важной фигурой в окружении Филиппа Красивого[376].

Карьеры Урри л'Алемана и Жака де Байона являются яркими примерами, потому что они хорошо задокументированы. Но это были не единичные случаи. Для многих рыцарей война была возможностью сделать карьеру на службе у короля. Однако не стоит забывать, что при Филиппе Красивом не только военные получали повышение. Такие юристы как Гийом де Ногаре и Гийом де Плезиан, или люди умевшие обращаться с деньгами, такие как Ангерран де Мариньи, вероятно, ценились еще больше. Но отметим один момент: карьеры всех тех, кого мы только что назвали, начались только после окончания десятилетия военных успехов. Что это, совпадение? Смогли бы они в первой половине царствования сделать такую же карьеру, как впоследствии?

Война по версии Филиппа Красивого

На протяжении всей этой книги правление Филиппа Красивого преподносится как время решительных перемен. Война изменила свои цели и характер; военная служба вассалов была распространена на всех дворян, а затем и на всех подданных; налогообложение пережило небывалый подъем. Очевидно, что даже если мы пока ограничимся военными аспектами, Филипп Красивый коренным образом изменил практику своих предшественников. Иногда говорят, что он просто утвердил последствия событий, желаемых Людовиком IX или Филиппом III. Но, несомненно, на деле все выглядело иначе.

При ближайшем рассмотрении кажется, что ключевым моментом в политике правления является создание централизованного государства. Филипп Красивый хотел войны и методично ее подготавливал. Прежде всего, он намеревался обеспечить себя финансовыми средствами. Как мы видели в предыдущей главе, он присвоил трехгодичный децим 1289 года; затем, в 1292 году, он ввел мальтот, принцип которого оказался радикально новым. В обоих случаях эти сборы не были оправданы конкретной причиной — отвоеванием Святой Земли или возобновлением войны против Арагона. Они служили для короля средством создания денежного резерва. С другой стороны, в 1290 и снова в 1291 годах молодой Филипп добился от своего кузена Карла II, короля Сицилии, возврата в королевство графа Артуа, лучшего военачальника в семье. К чему этот возврат, если Филипп, в краткосрочной перспективе, не собирался вести войну? Предлог не заставил себя долго ждать. Банальная ссора между моряками Нормандии и Байонны открыла путь к объявлению войны. То же самое произошло с Ги де Дампьером, графом Фландрии, вассалом, который долгое время был образцовым и которому не позволили избежать конфликта. Следует отметить еще одно обстоятельство. И король Англии, и граф Фландрии были не очень опасными противниками. Если Эдуард I пожелал бы отправиться на войну, он должен был пересечь Ла-Манш. Ги де Дампьер был главой богатого графства, но его отношения с могущественными городами Гентом и Брюгге были не лучше, чем у короля Англии с его баронами. Ни один из них не мог соперничать с королем Франции. На самом деле, в период с 1294 по 1297 год и Аквитания, и Фландрия были оккупированы без особого труда.

Трудно сказать, намеревался ли Филипп Красивый присоединить эти две территории к своим владениям. Если бы это было так, то война была бы оправдана. Но можно выдвинуть и другую гипотезу. Филипп Красивый хотел войны только с одной целью: создать централизованное государство. Это не анахроничная интерпретация, вдохновленная Карлом Шмиттом[377]. В знаменитом отрывке из Coutumes du Beauvaisis (Кутюмов Бовези) Филипп де Бомануар писал:

Некоторые времена являются исключительными, поэтому в это время нельзя делать то, что давно принято и привычно по закону; ибо, как всем известно, времена бывают двух видов: мирные и военные. В соответствии с разумом, мирное время должно проходить по обычаям и устоям, которые уже давно действуют для жизни в мире, так что в такой период каждый может делать все, что ему заблагорассудится, например, дарить, продавать или тратить, как учат несколько глав этой книги. Но во время войны и во время, когда войны опасаются, короли и принцы, бароны и другие сеньоры должны делать многое, что, если бы они делали это в мирное время, повредило бы их подданным; но время необходимости извиняет их, и таким образом король может делать новые учреждения [читай: новые постановления] для общей пользы своего королевства; например, он может приказать, когда считает, что должен это сделать для защиты своей земли или для нападения на другого, кто его обидел, чтобы господа оруженосцы были [произведены] в рыцари, и чтобы богатые и бедные люди были снабжены доспехами, каждый в соответствии со своим состоянием, и чтобы добрые города укрепляли свои оборонительные сооружения и крепости, и чтобы каждый был готов выступить в поход, когда прикажет король. Все эти и другие установления, которые покажутся ему и его Совету подходящими, король может делать во время войны или если он опасается грядущей войны; и каждый барон может делать это также в своей земле, если только это не против короля[378].

Этот бальи, этот высокопоставленный офицер, Бомануар, был вдохновлен сделанным королем. Политика Филиппа Красивого преследовала только одну цель — создать исключительное положение, которое позволило бы ему выйти за пределы, традиционно отводимые королевской власти. Война была его первым инструментом; она дала начало интенсивной эксплуатации понятия "защиты королевства". Впоследствии на первый план вышли конфликт с Папой Бонифацием VIII, борьба с Орденом Тамплиеров и изгнание евреев. Каждый случай, конечно, имеет свои особенности, и можно более или менее точно определить все нюансы. Но общая идея такова: Филипп Красивый никогда не собирался оставлять королевство в покое, но всегда держал его в состоянии напряжения, чтобы постоянно увеличивать сферу своей власти и власти своих офицеров.

В этой связи следует особо подчеркнуть один момент. Филипп Красивый умножил число должностных лиц которым делегировал часть своей власти, так появились лейтенанты короля, опекуны различных фламандских городов, опекуны Лиона, агенты короля на оккупированных территориях, комиссары всех видов; и даже эти "рыцари короля", "сержанты-оруженосцы короля", и просто "сержанты короля". Их должности было достаточно, чтобы привлекать их для выполнения самых разнообразных функций, и в то же время давало им долю королевской власти. В 1313 году Пьер де Галар мог называть себя магистром арбалетчиков короля, капитаном во Фландрии и рыцарем короля, и вместе с этими титулами ему были делегированы многочисленные полномочия, что прекрасно иллюстрирует новую практику королевской власти[379].

Что касается второй половины правления, то именно война между 1294 и 1305 годами позволила создать это исключительное положение, во время которого королю было разрешено практически все. Более того, с этой точки зрения победы и поражения являлись лишь второстепенными обстоятельствами. Именно благодаря его победе Филипп Красивый смог распространить военную службу на всех дворян, наложить децимы на духовенство и однопроцентный и двухпроцентные налоги на всех остальных. Однако именно потрясение, вызванное катастрофой при Куртре, позволило провозгласить арьер-бан и установить суверенитет короля над всем его королевством, как это ни парадоксально, если учесть весьма неблагоприятную политическую обстановку. Естественно, Филипп Красивый не предвидел и не желал поражения своей армии. Но потеря его главного боевого корпуса придала новый импульс его пропаганде. В 1290-х года, во время войны против Эдуарда I, клерки королевской канцелярии сильно преувеличивали угрозы для королевства. Между 1302 и 1304 годами они смогли полностью реализовать свои таланты, поскольку ситуация наконец-то стала действительно серьезной, как они и утверждали.

Заключение

В начале Столетней войны Филипп VI Валуа смог собирать армии из 28.000 кавалерии и пехоты. На всем Западе власть и богатство короля Франции не имели себе равных. Военная система, постепенно разработанная последними Капетингами, достигла своего апогея, король увеличил численность личного состава своего Двора, мог использовать союзников и созывать вассалов, а в случае крайней необходимости провозглашать арьер-бан.

Всего за три десятилетия, с 1270 по 1305 год, обязанность служить королю с оружием в руках была распространена на всех дворян, а затем и на всех подданных. Более того, налог, задуманный как замена военной службы, отныне систематически ассоциировался со вступлением в войну.

Эта система работала в начале Столетней войны, но у нее были свои пределы. В мирное время регулярных налогов не было, а король, согласно широко распространенному мнению "должен жить на свои", то есть на свои средства. С военной точки зрения, король, конечно, мог мобилизовать огромную армию. Но что толку, если враг мог свободно высадиться на побережье и затем довольно быстро пересечь королевство из конца в конец? В чем был смысл такой армии, если французское рыцарство оказалось неспособным победить в сражении?

Работа, проделанная королями за десятилетия после 1300 года, оставалась значительной. Последние прямые Капетинги, конечно, не были очень счастливы в войне. За катастрофами следовали неудачи. Кроме Наварры, которая оставалась в орбите Капетингов до 1328 года, единственным прочным территориальным приобретением стал город Лион, который был окончательно отторгнут от Империи, но это присоединение города к королевству являлась в основном заслугой юристов. Тем не менее, война привела к впечатляющему усилению королевской власти. В этом отношении правление Филиппа Красивого неизбежно притягивает внимание. Можно выдвинуть гипотезу, что Филипп намеренно желал войны, чтобы создать в стране исключительное положение, приостановив обычные практики. Столкнувшись с неподготовленными противниками, военные операции вначале дали удовлетворительные результаты. Благодаря пропаганде, которая была тем более искусной, что ее формы были новыми, благоприятная ситуация давала королю преимущество. С другой стороны, катастрофа при Куртре повергла страну в состояние шока. После того как унижение было с трудом отомщено при Монс-ан-Певель, Филипп от войны отказался. Но было слишком поздно и разразившийся финансовый кризис ознаменовал конец его правления.

Стоит отметить, что, каждый по-своему, Людовик IX и Филипп III, также использовали свои экспедиции для усиления своей власти. Королевские походы традиционно сопровождались большой помпой и пышностью: поднятие Орифламмы в Сен-Дени, посвящение в рыцари капетингских принцев и сотен молодых дворян, отплытие флота из Эг-Морта и торжественные мероприятия, которыми отмечалось возвращение короля в столицу, — все это было поводом для возвеличивания королевской власти. Прежде всего, три крестовых похода под руководством Людовика IX и Филиппа III поставили короля во главе аристократии королевства, сделав его самым последовательным проводником христианства и сторонником Святого Престола. Парадоксально, но неудача этих походов нисколько не умаляла величия капетингской королевской власти. Напротив, Людовик IX был канонизирован в 1297 году. Церковь, конечно, не признала его мучеником, потому что он умер в Тунисе от болезни, а не в бою. Но как можно утверждать, что это был не король крестоносцев, которого канонизировали через несколько лет после падения последних христианских поселений в Святой Земле?

Крестовые походы, кроме того, приучили дворян следовать за королем куда угодно. Как верховные лидеры крестоносных армий, Людовик IX и Филипп III имели право командовать, выбирать цели и следить за дисциплиной. Фактически, укрепление их власти над баронами и дворянством является наиболее конкретным проявлением подъема королевской власти в XIII веке. К 1230 году, в начале правления Людовика IX, принцип ограниченного срока службы в сорок дней был уже устоявшимся. Малолетний или слабый король не мог вести кампанию дольше. Полвека спустя все радикально изменилось. Капетинги больше не были просто сеньорами своих владений; они были полноценными королями и, по известной фразе, "императорами в своем королевстве". Бароны толпились вокруг торна, принцы из Империи терлись о плечи герцогов Бургундии и Бретани, графов Родеза и Арманьяка. Правда, за это время большинство крупных фьефов перешло в руки младших членов семьи Капетингов. И тем не менее, даже если мы спустимся до уровня среднего дворянства и простого рыцарства, выводы идентичными. Служба королю теперь полностью входит в идеологию рыцарей. Были уклонения, умолчания и сопротивление, но король никогда не испытывал недостатка в воинах. Было и другое: еще до Куртре, но особенно после, дворяне и воины с Юга были призваны пересечь королевство, чтобы служить на севере, на границах Фландрии. По крайней мере, с этой точки зрения, единство королевства или, по крайней мере, его знати, было налицо.

Служба королю: именно о развитии этого понятия к 1300 году мы должны сделать вывод. Конечно, рыцари и другие воины вступали в армии по многим причинам: стремление к славе, соблазн получить жалования, надежда на награду или повышение, не говоря уже о страхе перед бальи. Однако следует подчеркнуть важность идеи о том, что человек должен служить королю и тут эмоции были не маловажным фактором. Поведение Людовика IX в плену в Египте или храбрость Филиппа Красивого в смертельно опасной ситуации в битве при Монс-ан-Певель: широко разрекламированные, если верить свидетельствам хроник того времени, эти эпизоды подпитывали верность своему к королю. Но, пожалуй, прежде всего следует отметить создание настоящего корпуса слуг короля. В работах Роберта Фавтье и Джозефа Стрейера справедливо подчеркивается развитие королевской администрации при Филиппе Красивом. Но, возможно, один момент был недостаточно отмечен: возвышение короля шло рука об руку с возвышением его слуг. Это относится, конечно же, к "королевским лейтенантам", которые были наделены очень широкими полномочиями. Но "королевский рыцарь" и "королевский сержант" были не обычными рыцарем и сержантом. Титул, который они носили, делает их частью королевской семьи. Кто осмелился бы напасть на них? Для массы рыцарей и воинов королевских армий в какой-то мере верно то же самое: собравшись под Орифламмой, они моли почувствовать, что из многих жизненных ценностей, служение королю сейчас является наивысшим.

Список сокращений

Архивные документы

Abrègement — Abrègement des despens faiz en la voye d'Arragon, dans Élisabeth Lalou (éd.), Les Comptes sur tablettes de cire de la Chambre aux deniers de Philippe III et de Philippe IV (1282–1309), Paris, Imprimerie nationale, 1994 (Recueil des historiens de la France. Documents financiers et administratifs, t. VIII), p. j. du chap. III, № 1, p. liii-liv.

Actes du parlement de Paris — Edgard Boutaric (éd.), Actes du parlement de Paris. Première série. De l'an 1254 à l'an 1328, Paris, Henri Plon, 2 t., 1863 et 1867 (Ministère d'État. Archives de l'Empire. Inventaires et documents publiés par ordre de l'empereur).

Comptes de l'Hôtel — "Comptes de l'Hôtel en rouleaux", dans Élisabeth Lalou (éd.), Les Comptes sur tablettes de cire, ouvrage cité plus haut, p. 841–883.

Comptes ordinaires — "Comptes ordinaires (1301–1302 et 1303–1304)", dans Élisabeth Lalou (éd.), Les Comptes sur tablettes de cire, ouvrage cité plus haut, p. 237–765.

Comptes royaux — Robert Fawtier (éd.), avec le concours de François Maillard, Comptes royaux (1285–1314), Paris, Imprimerie nationale, vol. I, Comptes généraux, 1953; vol. II, Comptes particuliers et comptes spéciaux ou extraordinaires, 1954; vol. III, Introduction. Appendice. Suppléments. Indices, 1956.

Coutumes du Beauvaisis — Philippe de Beaumanoir, Coutumes du Beauvaisis, éd. Amédée Salmon, Paris, Picard, 1900 ("Collection de textes pour servir à l'étude et à l'enseignement de l'histoire").

Essai de restitution — Joseph Petit, Essai de restitution des plus anciens mémoriaux de la Chambre des comptes de Paris, Paris, Félix Alcan, 1899 (Université de Paris-VII. Bibliothèque de la faculté des lettres).

Journal de l'origine des fonds — "Journal de l'origine des fonds", dans Élisabeth Lalou (éd.), Les Comptes sur tablettes de cire, ouvrage cité plus haut, p. 1–141.

Journaux du Trésor — Jules Viard, Les Journaux du Trésor de Philippe IV le Bel, Paris, Imprimerie nationale, 1940.

Layettes — Layettes du Trésor des chartes, Paris: Joseph de Laborde (éd.), t. III, Plon, 1875; Élie Berger (éd.), t. IV, Plon-Nourrit, 1902; Henri-François Delaborde (éd.), t. V, Plon-Nourrit, 1909.

Livre rouge — Charles-Victor Langlois, "Registres perdus de la Chambre des comptes de Paris", Notices et extraits des manuscrits de la Bibliothèque nationale, Paris, Imprimerie nationale, t. XL, 1917, p. 33–398.

Ludewig — Jo. Petri de Ludewig, Reliquiae Manuscriptorum omnis aevi diplomatum ac monumentorum ineditorum adhuc, t. XII, Halae Salicae, Impensis Orphanotrophei, 1741, p. 6–12: "Extrait d'un rouleau en parchemin qui a pour titre: Expensa hospitii domini regis de termino Candelosae; anno Domini millesimo ducentesimo septuagesimo quarto."

Martin-Chabot — Eugène Martin-Chabot (éd.), Les Archives de la Cour des comptes, aides et finances de Montpellier, avec un essai de restitution des premiers registres de sénéchaussées, Paris, Félix Alcan, 1907.

Mignon — Charles-Victor Langlois (éd.), Inventaire d'anciens comptes royaux dressé par Robert Mignon sous le règne de Philippe VI de Valois, Paris, Imprimerie nationale, 1899.

Olim — comte Beugnot (éd.), Les Olim ou registres des arrêts rendus par la cour du roi sous les règnes de Saint Louis, de Philippe le Hardi, de Philippe le Bel, de Louis le Hutin et de Philippe le Long, Paris, t. I, Imprimerie royale, 1839; t. II, 1842; t. III, 1844; t. IV, Imprimerie nationale, 1848.

RCA — I Registri della cancelleria angioina, ricostruiti da Riccardo Filangieri con la collaborazione degli archivisti napoletani, Naples, depuis 1949, suivi de l'indication du tome.

Registres — Robert Fawtier (éd.), Registres du Trésor des chartes, t. I, Le Règne de Philippe le Bel, Inventaire analytique, Paris, Imprimerie nationale, 1958.

RHGF — Recueil des historiens des Gaules et de la France, t. XX à XXIV.

Хроники

Chronographia — Henri Moranvillé (éd.), Chronographia regum Francorum, t. I, 1270–1328, Paris, Renouard, 1891.

Guillaume Guiart — Natalis de Wailly et Léopold Delisle (éd.), "Guillaume Guiart, la Branche des royaus lingnages", Recueil des historiens des Gaules et de la France, Paris, t. XXII, Imprimerie impériale, 1865, p. 170–300.

Joinville — Jacques Monfrin (éd.), Joinville. Vie de Saint Louis, Paris, Classiques Garnier, 1995.

Gilles Le Muisit — Henri Lemaître (éd.), Chronique et annales de Gilles Le Muisit, abbé de Saint-Martin de Tournai (1272–1352), Paris, H. Laurens, 1905.

Primat — "Chronique de Primat traduite par Jean du Vignay", RHGF, Paris, t. XXIII, Imprimerie nationale, 1876, p. 1–106.

Прочее

Histoire générale de Languedoc — Dom Claude Devic et dom Joseph Vaissète, Histoire générale de Languedoc, nouvelle édition, Toulouse, Édouard Privat, 16 tomes, 1872–1892.

Примечание к источникам

Помимо обильной и фундаментальной библиографии, моя работа основана прежде всего на хрониках XIII и XIV веков и на документах всех видов, изданных королевской властью (королем, его советниками и администрацией). Я не смог бы взяться за эту тему, если бы Элизабет Лалу, в то время заместитель директора Института исследований и истории текстов (IRHT-CNRS), а ныне профессор средневековой истории в Университете Руана, со свойственной ей щедростью, не открыла мне ресурсы Corpus philippicum. Это собрание документов было создано Робертом Фавтье (1885–1966), профессором университета Бордо, а затем Сорбонны. Историки давно отмечали первостепенную важность правления Филиппа Красивого (1285–1314), поэтому в 1938 году у Фавтье возникла идея начать обширное исследование библиотек и архивов в Париже, провинциях и за рубежом с целью создания коллекции всех документов, составленных королем, его советниками и офицерами, от вершины до низа административной лестницы: акты, счета, расписки, расследования. С тех пор работа продолжалась под руководством преемников Роберта Фавтье, Роберта-Анри Ботье и затем Элизабет Лалу. Работа продолжается до сих пор, в частности, чтобы сделать накопленные богатства доступными в Интернете. Приведем лишь один пример обширности ресурсов Corpus philippicum: именно здесь я нашел анализ сотен квитанций армии осени 1302 года, разбросанных по различным коллекциям Cabinet des manuscrits de la Bibliothèque nationale de France (Clairambault, Pièces originales, fr. 12284 и fr. 25697, Archives du Cogner, t. 89).

Помимо перечисленных ниже изданий королевских счетов, важной публикацией, взятой из Corpus philippicum, является маршруты Филиппа IV:

Élisabeth Lalou, Itinéraire de Philippe IV le Bel, Paris, De Boccard, 2007 (Mémoires de l'Académie des inscriptions et belles-lettres, 37), en deux volumes: vol. 1, Introduction; vol. 2, Routes et résidences (on trouvera dans le vol. 1, aux p. 19–23, une histoire plus développée du Corpus philippicum).

Королевские счета

В томах XXI и XXII "Recueil des historiens des Gaules et de la France" содержится большинство редких счетов времен Людовика IX и Филиппа III, уцелевших после пожара в здании Счетной палаты в 1737 году. Здесь вы найдете, в частности, текст отчетов о расходах на посвящение в рыцари двух братьев Людовика IX, Альфонса де Пуатье и Роберта д'Артуа, а также будущего Филиппа III. В томе XXII опубликовано несколько отчетов, относящихся к Арагонскому крестовому походу (1285 г.), в частности, отчет клерка Филиппа III Жана д'Айса о продовольствии, розданном рыцарям крестоносной армии.

К этому следует добавить:

John Baldwin, avec le concours de Françoise Gasparri, Michel Nortier et Élisabeth Lalou, Les Registres de Philippe Auguste, Paris, Imprimerie nationale, Diffusion De Boccard, t. I, Texte, 1992 [le t. II n'est pas paru].

Élisabeth Lalou, Les Comptes sur tablettes de cire de Jean Sarrazin, chambellan de Saint Louis, Turnhout, Brepols (Monumenta Palaegraphica Medii Aevi, Series Gallica), 2003.

Сохранилось больше счетов времен Филиппа Справедливого. Они опубликованы в серии финансовых документов в Recueil des historiens des Gaules et de la France:

Élisabeth Lalou, Les Comptes sur tablettes de cire de la Chambre aux deniers de Philippe III et de Philippe IV (1282–1309), Paris, Imprimerie nationale, 1994.

Charles-Victor Langlois, Inventaire d'anciens comptes royaux dressé par Robert Mignon sous le règne de Philippe de Valois, Paris, Imprimerie nationale, 1899.

Charles-Victor Langlois, "Registres perdus de la Chambre des comptes de Paris", Notices et extraits des manuscrits de la Bibliothèque nationale, Paris, Imprimerie nationale, t. XL, 1917 [avec l'édition du Livre rouge, un des anciens mémoriaux de la Chambre des comptes].

Robert Fawtier (éd.), Comptes du Trésor (1296, 1316, 1384, 1477), Paris, Imprimerie nationale, 1930.

Robert Fawtier (éd.), avec le concours de François Maillard, Comptes royaux (1285–1314), Paris, Imprimerie nationale, vol. I, Comptes généraux, 1953; vol. II, Comptes particuliers et comptes spéciaux ou extraordinaires, 1954; vol. III, Introduction. Appendice. Suppléments. Indices, 1956.

К этому следует добавить:

Jules Viard (éd.), Les Journaux du Trésor de Philippe IV le Bel, Paris, Imprimerie nationale, 1940.

Также были опубликованы документы сыновей Филиппа Красивого:

François Maillard (éd.), Comptes royaux (1314–1328), Paris, Imprimerie nationale, 2 volumes, 1961.

Следует также упомянуть о реестрах счетов, составленных французскими губернаторами в Наварре, в частности о следующих двух томах, охватывающих правление Филиппа III:

Juan Carrasco et Pascual Tamburri (éd.), Registros de la Casa de Francia (1280, 1282, 1283), Pampelune, 1999 (Acta vectigalia regni Navarrae, Documentos financieros para el estudio de la Hacienda Real de Navarra, Serie I: Comptos reales. Registros, tomo II, volumen I).

Juan Carrasco et Pascual Tamburri (éd.), Registros de la Casa de Francia: Felipe I el Hermoso (1284, 1285, 1286, 1287), Pampelune, 1999 (Acta vectigalia regni Navarrae, Documentos financieros para el estudio de la Hacienda Real de Navarra, Serie I: Comptos reales. Registros, tomo II, volumen II).

Письма, отправленные королями Франции своим губернаторам в Наварре, были опубликованы:

Maria Itziar Zabalza Aldave, Archivo General de Navarra (1274–1321), I, Documentacion Real, Donostia, Eusko Ikaskuntza (coll. "Fuentes documentales medievales del Pais Vasco", 61), 1995.

Списки участников боевых действий

Списки участников боевых действий опубликованы в томах XX и особенно XXIII RHGF. Именно в томе XXIII можно ознакомиться со списками 1236, 1242 и 1253 годов, тремя списками относящимися к армии для Фуа и одним из списков Тунисского крестового похода (la 2e se trouvant dans le t. XX).

В Dans les registres JJ 35 et JJ 36 des Archives nationales, были скопированы тексты многочисленных повесток в армию до и после Куртре, а также списки вызванных и другие документы, относящиеся к продолжению войны между 1302 и 1305 годами. В настоящее время группа в составе Валери Бесси, Элизабет Лалу и меня готовит полное издание. Пока оно не опубликовано, пожалуйста, обращайтесь к текстам, опубликованным t. XXIII du RHGF, а списки людей, вызванных при Филиппе V, также можно найти в registre JJ 55.

Публикации документов

[sans auteur] "Revue de la garde féodale de Saint-Maur-les-Fossés en 1274", Bibliothèque de l'École des chartes, t. 10, 1849, p. 67–68.

Dom Luc d'Achéry, Spicilegium sive collectio veterum aliquot scriptorum, Paris, t. III, nouv. éd., 1723.

E. Anquetil, Le Livre rouge de l'évêché de Bayeux, Bayeux, Tuebeuf, 1908.

Élie Berger, Layettes du Trésor des chartes, Paris, Plon-Nourrit, t. IV, 1902.

Élie Berger, "Requête adressée au roi de France par un vétéran des armées de Saint Louis et de Charles d'Anjou", Études d'histoire du Moyen Âge offertes à Gabriel Monod, Paris, Léopold Cerf et Félix Alcan, 1896, p. 343–350.

Edgard Boutaric, "Documents relatifs à l'histoire de Philippe le Bel", Notices et extraits des manuscrits de la Bibliothèque impériale, t. XX, 2e partie, 1861, p. 83–237.

Louis Carolus-Barré, "Un recueil épistolaire composé à Saint-Denis sur la croisade (1270–1271)", Comptes-rendus de l'Académie des inscriptions et belles-lettres, 1966, p. 555–568.

Louis Carolus-Barré, "Les deux testaments de Renaut, seigneur de Dargies, mort au camp devant Saint-Sever (1295)", Bulletin historique et philologique du Comité des travaux historiques et scientifiques, 1969, p. 699–728.

Jacques-Joseph Champollion-Figeac, Lettres de rois, reines et autres personnages des cours de France et d'Angleterre, Paris, Imprimerie royale, t. I, 1839, et t. II, 1847 ("Collection de documents inédits sur l'histoire de France").

Jacques-Joseph Champollion-Figeac, "Relation d'une entrevue entre les ambassadeurs du roi Philippe le Hardi et le pape Grégoire X, touchant les prétentions dudit roi à l'empire des Romains; suivie de l'avis du roi de Sicile sur le même sujet", Documents historiques inédits tirés des collections manuscrites de la Bibliothèque royale, des archives ou des bibliothèques des départements, Paris, Imprimerie royale, t. I, 1841, p. 652–656.

Pierre Chaplais, The War of Saint-Sardos (1323–1325). Gascon Correspondence and Diplomatic Documents, Londres, Offices of the Royal Historical Society, 1954 (Camden Third Series, vol. 87).

Anne Chazelas, Documents relatifs au Clos des Galées de Rouen et aux armées de mer du roi de France de 1293 à 1418, Paris, Bibliothèque nationale, t. I, 1977.

Henri-François Delaborde, Layettes du Trésor des chartes, Paris, Plon-Nourrit, t. V, 1909.

Léopold Delisle, Le Cartulaire normand de Philippe Auguste, Louis VIII, Saint Louis et Philippe le Hardi, Caen, Hardel, 1852.

Yves Dossat, Saisimentum comitatus Tholosani, Paris, Bibliothèque nationale, 1966.

Louis Douët d'Arcq, "Supplique d'un chevalier contre un déni de justice; pièces du XIIIe siècle", Bibliothèque de l'École des chartes, t. 9, 1848, p. 405–411.

Henri Duplès-Agier, "Ordonnance somptuaire inédite de Philippe III le Hardi", Bibliothèque de l'École des chartes, t. 15, 1854, p. 180–181.

Frantz Funck-Brentano, "Document pour servir à l'histoire des relations de la France avec l'Angleterre et l'Allemagne sous le règne de Philippe le Bel", Revue historique, t. 39, 1889, p. 326–348.

Frantz Funck-Brentano, "Mémoire sur la bataille de Courtrai (1302, 11 juillet) et les chroniqueurs qui en ont traité, pour servir à l'historiographie du règne de Philippe le Bel", Mémoires de l'Académie des inscriptions et belles-lettres (Savants étrangers), t. X, 1re partie, 1891, p. 235–326.

Benjamin Guérard, Cartulaire de l'église Notre-Dame de Paris, Paris, Imprimerie de Crapelet, t. I, 1850.

Alphonse Huillard-Bréholles, Titres de la maison ducale de Bourbon, Paris, Plon, t. I, 1867.

Joseph de Laborde, Layettes du Trésor des chartes, Paris, Plon, t. III, 1875.

Charles-Victor Langlois, "Notices et documents relatifs à l'histoire de France au temps de Philippe le Bel", Revue historique, t. 60, 1896, p. 307–328.

Charles-Victor Langlois, "Les papiers de Guillaume de Nogaret et de Guillaume de Plaisians au Trésor des chartes", Notices et extraits des manuscrits de la Bibliothèque nationale, t. XXXIX, 1re partie, 1908, p. 211–254.

E. Lemaire, Archives anciennes de Saint-Quentin, Saint-Quentin, imprimerie C. Poette, t. I, 1888.

Jean Régné, Regeste vivarois, 863–1500, Archives départementales de l'Ardèche, Privas, 1991.

Paul-Édouard Riant, "Déposition de Charles d'Anjou pour la canonisation de Saint Louis", Notices et documents publiés pour la Société de l'histoire de France à l'occasion du cinquantième anniversaire de sa fondation, Paris, Renouard, 1884.

Jean Richard, "Un recueil de lettres sur la VIIIe croisade", Bulletin de la Société nationale des antiquaires de France, 1960, p. 182–187.

Gustave Servois, "Emprunts de Saint Louis en Palestine et en Afrique", Bibliothèque de l'École des chartes, t. 19, 1858, p. 113–131 et 283–293.

Joseph Reese Strayer, The Royal Domain in the Bailliage of Rouen, Princeton, Princeton University Press, 1936.

Philippe Wolff, "Achat d'armes pour Philippe le Bel dans la région toulousaine", Annales du Midi, t. 61, 1948–1949, p. 84–90.

Документация об анжуйских королях Сицилии

I registri della Cancelleria angioina, ricostruiti da Riccardo Filangieri con la collaborazione degli archivisti napoletani, Napoli, presso l'Academia, à partir de 1949.

Alain de Bouärd, Actes et lettres de Charles Ier, roi de Sicile, concernant la France (1257–1284), Paris, De Boccard, 1926.

Alain de Bouärd, Documents en français des archives angevines de Naples (règne de Charles Ier), Paris, De Boccard, t. 1. Les Mandements aux trésoriers, 1933; t. 2. Les Comptes des trésoriers, 1935.

Paul Durrieu, Les archives angevines de Naples. Étude sur les registres du roi Charles Ier, Paris, E. Thorin, 2 t., 1886–1887.

Renato Lefevre, La Crociata di Tunisi del 1270 nei documenti del distrutto Archivio Angioino di Napoli, Rome, Istituto italo-africano, 1977.

Цитируемые хроники (в алфавитном порядке по издательствам)

Robert-Henri Bautier et Gillette Labory (éd. et trad.), Helgaud de Fleury. Vie de Robert le Pieux, Paris, Éditions du Centre national de la recherche scientifique, 1965 (coll. "Sources d'histoire médiévale" publiée par l'Institut de recherche et d'histoire des textes, 1).

Paul Casanova (nouvelle édition publiée sous la direction de), Ibn Khaldoun. Histoire des Berbères et des dynasties musulmanes de l'Afrique septentrionale, traduite de l'arabe par le baron de Slane, Paris, Librairie orientaliste P. Geuthner, t. II, 1969.

Henri-François Delaborde (éd.), Vie de Saint Louis par Guillaume de Saint-Pathus, Paris, Picard, 1890 ("Collection de textes pour servir à l'étude et à l'enseignement de l'histoire")

Armel Diverrès (éd.), La Chronique métrique attribuée à Geffroy de Paris, Paris, Les Belles Lettres, 1956 (Publications de la faculté des lettres de l'université de Strasbourg).

Percival B. Fay (éd.), Guillaume de Saint-Pathus. Les miracles de Saint Louis, Paris, Champion, 1931.

Frantz Funck-Brentano (éd.), Chronique artésienne (1205–1304), nouvelle édition, et Chronique tournaisienne (1296–1314), Paris, Picard, 1899 ("Collection de textes pour servir à l'étude et à l'enseignement de l'histoire").

Frantz Funck-Brentano (éd.), Annales Gandenses, Paris, Picard, 1896 ("Collection de textes pour servir à l'étude et à l'enseignement de l'histoire").

Henri Géraud (éd.), Chronique latine de Guillaume de Nangis de 1113 à 1300, avec les continuations de cette chronique de 1300 à 1368, Paris, J. Renouard, t. I, 1843.

Henri Lemaître (éd.), Chronique et annales de Gilles Le Muisit, abbé de Saint-Martin de Tournai (1272–1352), Paris, H. Laurens, 1905.

Henry Richards Luard (éd.), Matthew Paris, Chronica Majora, Londres, Longman, t. III, 1876.

Auguste et Émile Molinier (éd.), Chronique normande du XIVe siècle, Paris, Renouard, 1882.

Henri Moranvillé (éd.), Chronographia regum Francorum, Paris, Renouard, t. I, 1270–1328, 1891.

Heinrich Pertz (éd.), Annales Januenses, dans les Monumenta Germaniae Historica, Scriptores, t. XVIII, p. 267–268.

Jules Viard (éd.), Les Grandes Chroniques de France, Paris, H. Champion, t. VIII, 1934.

Natalis de Wailly et Léopold Delisle (éd.), "Guillaume Guiart. La Branche des royaus lingnages", Recueil des historiens des Gaules et de la France, Paris, Victor Palmé, t. XXII, 1904, p. 170–300.

Тексты юридического содержания

Philippe de Beaumanoir, Coutumes du Beauvaisis, éd. Amédée Salmon, Paris, Picard, 1899.

Paul Viollet (éd.), Les Établissements de Saint Louis, Paris, Librairie Renouard, t. III, 1883.

И последнее, но не менее важное

Pierre Dubois, De recuperatione Terre sancte, éd. Charles-V. Langlois, Paris, Picard, 1891 ("Collection de textes pour servir à l'étude et à l'enseignement de l'histoire").

David O'Connell, Les Propos de Saint Louis, Paris, Gallimard, 1974.

Библиография

Королевство Франция

Dominique Barthélemy, L'An mil et la paix de Dieu. La France chrétienne et féodale, Paris, Fayard, 1999.

Monique Bourin-Derruau, Temps d'équilibres, temps de rupture (XIIIe siècle), Paris, Le Seuil, 1990 (Nouvelle histoire de la France médiévale, 4).

Les Capétiens, histoire et dictionnaire, 987–1328, par François Menant, Hervé Martin, Bernard Merdrignac, Monique Chauvin, Paris, Robert Laffont, 1999 (coll. "Bouquins").

Jean-Christophe Cassard, 1180–1328. L'Âge d'or capétien, Paris, Belin, 2011 (coll. "Histoire de France" sous la direction de Joël Cornette).

Philippe Contamine (dir.), Histoire de la France politique, t. I: Le Moyen Âge. Le roi, l'Église, les grands, le peuple, 481–1514 (en collaboration avec Régine Le Jan et Olivier Guyotjeannin), Paris, Le Seuil, coll. "L'Univers historique", 2002; rééd. coll. "Points", 2006.

Robert Fawtier, L'Europe occidentale de 1270 à 1380, t. 1, De 1270 à 1328, Paris, Presses universitaires de France, 1940.

Charles-Victor Langlois, Saint Louis, Philippe le Bel, les derniers Capétiens directs (1226–1338), Paris, Hachette, 1901 (Histoire de la France depuis les origines jusqu'à la Révolution, t. 3).

Jean-Marie Moeglin, L'Empire et le royaume. Entre indifférence et fascination, 1214–1500, Lille, Presses du Septentrion, 2011 (coll. "Histoire franco-allemande" en 11 volumes).

Капетингские короли

John Baldwin, Philippe Auguste et son gouvernement. Les fondations du pouvoir royal en France, Paris, Fayard, 1991 [traduction de la première édition américaine, 1986].

Dominique Barthélemy, "Les vengeances du roi", dans Chevaliers et miracles. La violence et le sacre dans la société féodale, chap. 6, Paris, Armand Colin, 2004, p. 261–290.

Robert-Henri Bautier, "Diplomatique et histoire politique: ce que la critique diplomatique nous apprend de la personnalité de Philippe le Bel", Revue historique, t. 259, 1978, p. 3–27.

Elizabeth A. R. Brown, "The prince is father of the king: the character and childhood of Philip the Fair of France", Mediaeval Studies, t. 49, 1987, p. 287–334.

Elizabeth A. R. Brown, "Persona et gesta: the image and deeds of the thirteenth-century Capetians. 3. The case of Philip the Fair", Viator, t. 19, 1988, p. 219–246.

Elizabeth A. R. Brown, "Kings like semi-gods: the case of Louis X of France", Majestas, t. 1, 1993, p. 5–37.

Elizabeth A. R. Brown, "Moral imperatives and conundrums of conscience: reflections on Philip the Fair of France", Speculum, t. 87, 2012, p. 1–36.

Georges Digard, Philippe le Bel et le Saint-Siège de 1285 à 1304. Ouvrage posthume publié par Françoise Lehoux, Paris, Librairie du Recueil Sirey, deux volumes, 1936.

Jean Favier, Philippe le Bel, Paris, Fayard, 1978.

Charles-Victor Langlois, Le Règne de Philippe III le Hardi, Paris, Hachette, 1887.

Jacques Le Goff, Saint Louis, Paris, Gallimard, coll. "Bibliothèque des histoires", 1996.

Paul Lehugeur, Histoire de Philippe le Long (1316–1322), Paris, t. I, Le Règne, Hachette, 1897; t. II, Le Mécanisme du gouvernement, Librairie du Recueil Sirey, 1931.

Charles Petit-Dutaillis, Étude sur la vie et le règne de Louis VIII (1187–1226), Paris, Bouillon, 1894 (Bibliothèque de l'École des hautes études. Sciences philologiques et historiques, 101e fascicule).

Jean Richard, Saint Louis, roi d'une France féodale, soutien de la Terre sainte, Paris, Fayard, 1983.

Joseph R. Strayer, The Reign of Philip the Fair, Princeton, Princeton University Press, 1980.

Род Капетингов

Edgard Boutaric, Saint Louis et Alphonse de Poitiers, Paris, Plon, 1870.

Louis Carolus-Barré, "Robert de France, sixième fils de Saint Louis, comte de Clermont en Beauvaisis et sire de Bourbonnais, 1256–1318", dans Autour du donjon de Clermont, témoin de l'histoire. Actes du colloque de Clermont, organisé les 10–11 octobre 1987, Paris, GEMOB, 1989, p. 42–63.

Jean Dunbabin, Charles I of Anjou. Power, Kingship and State-Making in Thirteenth-Century Europe, Londres, Longman, 1998.

Xavier Hélary, "La mort de Pierre, comte d'Alençon, fils de Saint Louis, dans la mémoire capétienne", Revue d'histoire de l'Église de France, t. 94, 2008, p. 5–22.

Xavier Hélary, "Robert II, comte d'Artois. Qu'est-ce qu'un chef de guerre à la fin du XIIIe siècle?", Rivista di storia militare, t. 1, 2012, p. 71–84.

Andrew Lewis, Le Sang royal. La famille capétienne et l'État (France, Xe-XIVe siècle), Paris, Gallimard, coll. "Bibliothèque des histoires", 1986.

Auguste de Loisne, "Itinéraire de Robert d'Artois", Bulletin historique et philologique du Comité des travaux historiques et scientifiques, année 1913, p. 362–383.

Auguste de Loisne, "Diplomatique des actes de Robert d'Artois (1266–1302)", Bulletin historique et philologique du Comité des travaux historiques et scientifiques, année 1916, p. 184–224.

Auguste de Loisne, "Une cour féodale vers la fin du XIIIe siècle. L'hôtel de Robert d'Artois", Bulletin historique et philologique du Comité des travaux historiques et scientifiques, année 1918, p. 84–143.

Советники королей, их окружение и администрация

Robert-Henri Bautier, "Les aumônes du roi aux maladreries, Maisons-Dieu et pauvres établissements du royaume", dans Assistance et assistés jusqu'à 1610. Actes du 97e congrès national des sociétés savantes. Nantes, 1972, Paris, Bibliothèque nationale, 1979, p. 37–105.

Robert-Henri Bautier, "Contestations de la personne et de l'autorité du roi (XIIIe-XIVe siècle): l'exemple d'Orléans", dans Violence et contestation au Moyen Âge. Actes du 114e congrès national des sociétés savantes (Paris, 1989), Paris, Éditions du CTHS, 1990, p. 207–233.

Colonel Léon-Louis Borrelli de Serres, Recherches sur divers services publics du XIIIe au XIVe siècle, Paris, Picard, t. I, Notices relatives au XIIIe siècle, 1895; t. II, Notices relatives au XIVe siècle, 1904; t. III, Notices relatives aux XIVe et XVe siècles, 1909.

Olivier Canteaut, "Une première expérience d'enregistrement des actes royaux sous Philippe le Bel. Le Livre rouge de la Chambre des comptes", Bibliothèque de l'École des chartes, t. 160, 2002, p. 53–78.

Olivier Canteaut, "Le juge et le financier: les enquêteurs-réformateurs des derniers Capétiens (1314–1328)", dans L'Enquête au Moyen Âge. Actes du colloque de Rome, 29–31 janvier 2004, Claude Gauvard (dir.), Rome, École française de Rome, 2008, p. 269–318 ("Collection de l'École française de Rome", 399).

Olivier Canteaut, "Hôtel et gouvernement sous les derniers Capétiens directs", Bibliothèque de l'École des chartes, t. 168, 2010, p. 373–410.

Louis Carolus-Barré, "La folie de Jean de Mouy. Recherches sur la société féodale en Beauvaisis au XIIIe siècle", dans Assistance et assistés jusqu'à 1610. Actes du 97e congrès national des sociétés savantes. Nantes, 1972, Paris, Bibliothèque nationale, 1979, p. 301–346.

Louis Carolus-Barré, "Raoul d'Estrées, maréchal de France (1269–1283)", Bulletin de la Société nationale des antiquaires de France, 1985, p. 224–240.

Jean Favier, Un conseiller de Philippe le Bel: Enguerran de Marigny, Paris, Presses universitaires de France, 1963 (coll. "Mémoires et documents publiés par la Société de l'École des chartes", 16).

Jean Favier, "Les légistes et le gouvernement de Philippe le Bel", Journal des savants, 1969, p. 92–108.

Quentin Griffiths, "New men among the lay counsellors of Saint Louis Parlement", Mediaeval Studies, t. 32, 1970, p. 234–272.

Catherine Guyon, Les Écoliers du Christ. L'ordre canonial du Val des Écoliers, 1201–1539, Saint-Étienne, Publications de l'université de Saint-Étienne, 1998.

Xavier Hélary, "Délégation du pouvoir et contrôle des officiers. Les lieutenants du roi sous Philippe III et sous Philippe IV", dans Les Agents du pouvoir. Actes du colloque tenu à Marne-la-Vallée en juin 2002, sous la direction de Laurent Feller, Limoges, Presses universitaires de Limoges, 2005, p. 169–190.

Xavier Hélary, "La cour de Philippe III", dans La Cour du prince. Cours de France, cours d'Europe (XIIe-XVe siècle), sous la direction de Murielle Gaude-Ferragu, Bruno Laurioux et Jacques Paviot, Paris, Honoré Champion, 2011 (coll. "Études d'histoire médiévale", 13), p. 39–51.

John B. Henneman, "“Enquêteurs-réformateurs” and fiscal officers in fourteenth-century France", Traditio, t. 24, 1968, p. 309–350.

Henri Jassemin, "Les papiers de Mile de Noyers", Bulletin philologique et historique du Comité des travaux historiques et scientifiques jusqu'en 1715, année 1918, p. 174–226.

William Chester Jordan, "The struggle for influence at the court of Philip III: Pierre de La Broce and the French aristocracy", French Historical Studies, t. 24, 2001, p. 439–468.

Maurice Jusselin, "Les “Presidenz à Paris” au temps des derniers Capétiens", Bibliothèque de l'École des chartes, t. 92, 1931, p. 277–284.

Élisabeth Lalou, "Le fonctionnement de l'hôtel du roi du milieu du XIIIe siècle au milieu du XVe siècle", dans Jean Chapelot et Élisabeth Lalou (dir.), Vincennes aux origines de l'État moderne, Paris, Presses de l'École normale supérieure, 1996, p. 145–155.

Charles-Victor Langlois, "Études sur l'administration royale du XIIIe au XVIe siècle", Journal des savants, 1910, p. 489–500 et 537–545 [à propos du livre de Borrelli de Serres cité plus haut].

Béatrice Leroy, Le Royaume de Navarre. Les hommes et le pouvoir, XIIIe-XVe siècle, Biarritz, J et D Éditions, 1995.

Mathieu Méras, "Une grande figure beaujolaise au siècle de Saint Louis: Humbert V, connétable de France", Bulletin de l'académie de Villefranche-en-Beaujolais, 1976, p. 22–29.

William Mendel Newman, Les Seigneurs de Nesle en Picardie, XIIe-XIIIe siècle. Leurs chartes et leur histoire, deux volumes, Paris, Picard, 1971 (coll. "Bibliothèque de la Société d'histoire du droit des pays flamands, picards et wallons", 27).

Joseph Petit, "Un capitaine du règne de Philippe le Bel, Thibaut de Chepoy", Le Moyen Âge, 1897, p. 224–239.

Joseph Reese Strayer, Administration of Normandy under Saint Louis, Cambridge (Mass.), Medieval Academy of America, 1932 (coll. "Monographs of the Mediaeval Academy of America", 6).

Henri Stein, Grands seigneurs et petits fiefs du Gâtinais¸ I, Henri de Courances (1255–1268), Paris, Picard, 1892.

Javier Zabalo Zabalegui, La Administracion del reino de Navarra en el siglo XIV, Pampelune, Universidad de Navarra, 1973.

Javier Zabalo Zabalegui, "Funcionarios franceses en Navarra (1276–1327)", dans Homenaje a Don José Maria Lacarra de Miguel en su jubilación del profesorado. Estudios Medievales, Saragosse, Anubar, 4 tomes, 1977–1979, t. 3, 1978, p. 167–181.

Капетингская идеология и военная пропаганда

Françoise Baron, "Le cavalier royal de Notre-Dame de Paris et le problème de la statue équestre au Moyen Âge", Bulletin monumental, t. 126, 1968, p. 141–154.

Colette Beaune, Naissance de la nation France, Paris, Gallimard, coll. "Bibliothèque des histoires", 1985.

Marc Bloch, Les Rois thaumaturges. Étude sur le caractère surnaturel attribué à la puissance royale particulièrement en France et en Angleterre, Paris, 1924; réédition, Paris, Gallimard, coll. "Bibliothèque des histoires", 1983.

Elizabeth A. R. Brown et Nancy Freeman Regalado, "La grant feste: Philip the Fair's celebration of the knighting of his sons in Paris at Pentecost of 1313", dans City and Spectacle in Medieval Europe, sous la direction de Barbara A. Hanawalt et Kathryn L. Reyerson, Minneapolis, University of Minnesota Press, 1994, p. 56–86 (coll. "Medieval Studies at Minnesota", 6).

Louis Carolus-Barré, "Les grands tournois de Compiègne et de Senlis en l'honneur de Charles, prince de Salerne (mai 1279)", Bulletin de la Société nationale des antiquaires de France, 1978–1979, p. 87–100.

Louis Carolus-Barré, Le Procès de canonisation de Saint Louis (1272–1297), essai de reconstitution, Rome, École française de Rome, 1994 ("Collection de l'École française de Rome", 195).

Philippe Contamine, L'Oriflamme de Saint-Denis aux XIVe et XVe siècles. Étude de symbolique religieuse et royale, Nancy, Université de Nancy-II, Institut de recherche régionale, 1975.

Philippe Contamine, "Aperçus sur la propagande de guerre de la fin du XIIe au début du XVe siècle: les croisades, la guerre de Cent Ans", dans Paolo Cammarosano (dir.), Le Forme della propaganda politica nel due et nel trecento, Rome, École française de Rome, 1994, p. 5–27 ("Collection de l'École française de Rome", 201); repris dans Pages d'histoire militaire médiévale (XIVe-XVe siècle), Paris, Diffusion De Boccard, 2005, p. 141–160.

Jean Flori, Prêcher la croisade. XIe-XIIIe siècle. Communication et propagande, Paris, Perrin, 2012.

Jacques Krynen, L'Empire du roi. Idées et croyances politiques en France, XIIIe-XVe siècle, Paris, Gallimard, coll. "Bibliothèque des histoires", 1993.

Sophia Ménache, "A propaganda campaign in the reign of Philip the Fair, 1302–1303", French History, t. 4, 1990, p. 427–454.

Jean Richard, "L'adoubement de Saint Louis", Journal des savants, 1988, p. 207–217.

Gabrielle M. Spiegel, "The cult of Saint-Denis and Capetian kingship", Journal of Medieval History, t. 1, 1975, p. 43–69.

Gabrielle M. Spiegel, "“Defense of the realm”: evolution of a capetian propaganda slogan", Journal of Medieval History, t. 3, 1977, p. 115–133.

Joseph Reese Strayer, "France: the holy land, the chosen people and the most christian king", dans Theodore K. Rabb et Jerrold E. Seigel, Action and Conviction in Early Modern Europe. Essays in Memory of E. H. Harbison, Princeton, Princeton University Press, 1969, p. 3–16.

Joseph Reese Strayer, "Defense of the realm and royal power in France", Studi in onore di Gino Luzzato, 4 tomes, Milan, A. Giuffre, 1949, t. 4, p. 289–296; repris dans Medieval Statecraft and the Perspectives of History. Essays by Joseph Strayer, with a Foreword by Gaines Post, Princeton, Princeton University Press, 1971, p. 291–299.

Строительство капетингского государства: прогресс и сопротивление

André Artonne, Le Mouvement de 1314 et les chartes provinciales de 1315, Paris, F. Alcan, 1912.

Marguerite Boulet-Sautel, "Jean de Blanot et la conception du pouvoir royal au temps de Louis IX", dans Septième centenaire de la mort de Saint Louis. Actes des colloques de Royaumont et de Paris (21–27 mai 1970), Paris, Les Belles Lettres, 1976, p. 57–68; repris dans Vivre au royaume de France, Paris, Presses universitaires de France, 2010, p. 111–122.

Marguerite Boulet-Sautel, "Le concept de souveraineté chez Jacques de Révigny", dans Actes du congrès sur l'ancienne université d'Orléans (XIIIe-XVIIIe siècle), Orléans, L. Monnier, 1962, p. 17–27; repris dans Vivre au royaume de France, Paris, Presses universitaires de France, 2010, p. 89–109.

Elizabeth A. R. Brown, "Reform and resistance to royal authority in fourteenth-century France: the Leagues of 1314–1315", Parliaments, Estates and Representation, t. 1, 1981, p. 109–137.

Marie-Bernadette Bruguière, "Un mythe historique: l'“impérialisme capétien” dans le Midi aux XIIe et XIIIe siècles", Annales du Midi, t. 97, 1985, p. 245–267.

Gerard J. Campbell, "Clerical immunities in France during the reign of Philippe III", Speculum, t. 39, 1964, p. 404–424.

Louis Carolus-Barré, "Le prince héritier Louis (1244–1260) et l'intérim du pouvoir royal de la mort de Blanche de Castille (novembre 1252) au retour de Saint Louis en France (juillet 1254)", Comptes-rendus de l'Académie des inscriptions et belles-lettres, 1970, p. 588–595.

Louis Carolus-Barré, "La grande ordonnance de réformation de 1254", Comptes-rendus de l'Académie des inscriptions et belles-lettres, 1973, p. 181–186.

Pierre Chaplais, "Le duché-pairie de Guyenne: l'hommage et les services féodaux de 1259 à 1303", Annales du Midi, t. 69, 1957, p. 5–38, et "Le duché-pairie de Guyenne: l'hommage et les services féodaux de 1303 à 1337", t. 70, 1958, p. 135–160, deux articles repris dans Essays in Medieval Diplomacy and Administration, Londres, The Hambledon Press, 1981, nos III et IV.

Pierre Chaplais, "La souveraineté du roi de France et le pouvoir législatif en Guyenne au début du XIVe siècle", Le Moyen Âge, 1963, p. 449–469, repris dans Essays in Medieval Diplomacy and Administration, Londres, The Hambledon Press, 1981, № V.

Philippe Contamine, "La royauté française à l'origine de la patria occitana?", dans Identité régionale et conscience nationale en France et en Allemagne du Moyen Âge à l'époque moderne, sous la direction de Rainer Babel et Jean-Marie Moeglin, Sigmaringen, Jan Thorbecke Verlag, 1997, p. 207–217 (coll. "Beihefte der Francia", 39).

Philippe Contamine, "Une étape décisive dans la construction de la France. Gens de guerre méridionaux au service des rois de France dans leurs guerres du nord du royaume (fin XIIIe siècle–1340)", dans Pages d'histoire militaire médiévale (XIVe-XVe siècle), Paris, De Boccard, 2005, p. 161–170.

Jeffrey H. Denton, Philip the Fair and the Ecclesiastical Assemblies of 1294–1295, Philadelphie, American Philosophical Society, 1991 (Transactions of the American Philosophical Society, vol. 81, part 1).

Robert Fawtier, Les Capétiens et la France. Leur rôle dans sa construction, Paris, Presses universitaires de France, 1942.

Robert Fawtier, "Comment, au début du XIVe siècle, un roi de France pouvait-il se représenter son royaume?", Comptes-rendus de l'Académie des inscriptions et belles-lettres, 1959, p. 117–122.

Justine Firnhaber-Baker, "Seigneurial war and royal power in later medieval southern France", Past and Present, № 208, 2010, p. 37–76.

Bernard Guenée, L'Occident aux XIVe et XVe siècles, Paris, Presses universitaires de France, coll. "Nouvelle Clio", 1971.

Keechang Kim, "Être fidèle au roi: XIIe-XIVe siècle", Revue historique, t. 293, 1995, p. 225–250.

Élisabeth Lalou, "Les révoltes contre le pouvoir à la fin du XIIIe et au début du XIVe siècle", dans Violence et contestation au Moyen Âge. Actes du 114e congrès national des sociétés savantes (Paris, 1989), Paris, Éditions du CTHS, 1990, p. 159–184.

Charles-Victor Langlois, "Le mouvement de 1314 et les chartes provinciales de 1315", Journal des savants, 1912, p. 167–175 [à propos du livre d'André Artonne cité plus haut, Le Mouvement de 1314 et les chartes provinciales de 1315, Paris, 1912].

S. J. T. Miller, "The position of the king in Bracton and Beaumanoir", Speculum, t. 31, 1956, p. 263–296.

Auguste Molinier, "Trahison du vicomte de Narbonne, Aymeri (1276–1284)", Histoire générale de Languedoc, t. X, note XXXIX p. 409–424.

Alain Provost, Domus Diaboli. Un évêque en procès au temps de Philippe le Bel, Paris, Belin, 2010.

Carl Schmitt, La Dictature, Paris, Le Seuil, coll. "L'Ordre philosophique", 2000 (traduction de l'allemand).

Joseph Reese Strayer, "Philip the Fair, a constitutional king", American Historical Review, t. 62, 1956–1957, p. 18–32.

Joseph Reese Strayer, On the Medieval Origins of the Modern State, Princeton, Princeton University Press, 1971; traduction française, Les Origines médiévales de l'État moderne, Paris, Payot, 1979.

Julien Théry, "Une hérésie d'État. Philippe le Bel, le procès des “perfides Templiers” et la pontificalisation de la royauté française", Médiévales, t. 60, 2011, p. 157–186.

Julien Théry, "1312: Lyon devient française", L'Histoire, № 379, septembre 2012, p. 68–73.

Charles T. Wood, The French Apanages and the Capetian Monarchy, 1224–1328, Cambridge (Mass.), Harvard University Press, 1966 (coll. "Harvard Historical Monographs", 59).

Войны Людовика IX и Филиппа III

Serge Boffa, "Les soutiens militaires de Jean Ier, duc de Brabant, à Philippe III, roi de France, durant les expéditions ibériques", Revue du Nord, t. 78, 1996, p. 7–33.

Louis Carolus-Barré, "Le service militaire en Beauvaisis au temps de Philippe de Beaumanoir: l'estaige à Gerberoy et à Beauvais. L'ost de Navarre", La Guerre et la Paix au Moyen Âge, Actes du 101e congrès national des sociétés savantes, Lille, 1976, Paris, Bibliothèque nationale, 1978, p. 73–94.

Jerry R. Craddock, "Dynasty in dispute: Alfonso X el Sabio and the Succession to the Throne of Castille and Leon in history and in legend", Viator, t. 17, 1986, p. 197–220.

Jean Dunbabin, The French in the Kingdom of Sicily, Cambridge, Cambridge University Press, 2011.

Xavier Hélary, "Les rois de France et la Terre sainte de la croisade de Tunis à la chute d'Acre (1270–1291)", Annuaire-Bulletin de la Société de l'histoire de France. Année 2005, 2007, p. 21–104.

Xavier Hélary, "La place des questions de succession dans la politique extérieure de Philippe III le Hardi", dans Frédérique Lachaud et Michael Penman, Making and Breaking the Rules: Succession in Medieval Europe, c. 1000-c. 1600. Établir et abolir les normes: la succession dans l'Europe médiévale, vers 1000-vers 1600, Turnhout, Brepols, 2008, p. 111–128 (coll. "Histoires des familles. La parenté au Moyen Âge", 9).

Xavier Hélary, "Les relations entre Philippe III et Charles Ier d'Anjou dans la décennie 1270", L'Espace politique méditerranéen [édition électronique]. 128e congrès national des sociétés savantes. Bastia, 2003, sous la direction de Jean Duma, Paris, Éditions du CTHS, 2008, p. 33–46.

Xavier Hélary, "Philippe III et la Navarre, 1274–1284", Hommes et terres du Sud. Structures politiques et évolution des sociétés, XIe-XVIIIe siècle. Actes du 126e congrès des sociétés historiques et scientifiques, Toulouse, 2001, Paris, 2009, p. 195–215 (coll. "CTHS-Histoire", 41).

Xavier Hélary, "Trahison et échec militaire: le cas Pierre de La Broce (1278)", dans Maïté Billoré et Myriam Soria, La Trahison au Moyen Âge. De la monstruosité au crime politique (Ve-XVe siècle), Rennes, 2009, p. 185–195 (Presses universitaires de Rennes, coll. "Histoire").

Xavier Hélary, "Un problème d'équilibre européen? La première maison d'Anjou et les rois de France (1265–1309)", dans Michel Pauly, avec la collaboration de Martin Urhmacher et Hérold Pettiau, Gouvernance européenne au bas Moyen Âge. Henri VII de Luxembourg et l'Europe des grandes dynasties. Quinzièmes journées lotharingiennes, p. 325–349, Luxembourg, 2009 (Publications de la section historique de l'Institut grand-ducal, CXXIV — Publications du CLUDEM, 27).

William Chester Jordan, "Supplying Aigues-Mortes for the Crusade of 1248: the Problem of Restructuring Trade", dans William Chester Jordan, Bruce McNab et Teofilo F. Ruiz (dir.), Order and Innovation in the Middle Ages. Essays in Honor of Joseph R. Strayer, Princeton, Princeton University Press, 1976, p. 165–172 et 459–465.

William Chester Jordan, Louis IX and the Challenge of the Crusade: a Study in Rulership, Princeton, Princeton University Press, 1979.

Richard P. Kinkade, "Alfonso X, Cantiga 235, and the Events of 1269–1278", Speculum, t. 67, 1992, p. 284–323.

A. Lecoy de La Marche, "L'expédition de Philippe le Hardi en Catalogne", Revue des questions historiques, t. 49, 1891, p. 62–127.

Émile Léonard, Les Angevins de Naples, Paris, Presses universitaires de France, 1954.

Simon Lloyd, "The Lord Edward's Crusade, 1270–1272. Its setting and significance", dans John Gillingham et James C. Holt (dir.), War and Government in the Middle Ages. Essays in Honour of J. O. Prestwich, Cambridge, Boydell Press et Barnes and Noble, 1984, p. 120–133.

Jean Longnon, Les Français d'outre-mer au Moyen Âge. Essai sur l'expansion française dans le bassin de la Méditerranée, Paris, Perrin, 1929.

Jean Longnon, L'Empire latin de Constantinople et la principauté de Morée, Paris, Payot, 1949.

Jean Longnon, "Les vues de Charles d'Anjou pour la deuxième croisade de Saint Louis: Tunis ou Constantinople?", Septième centenaire de la mort de Saint Louis. Actes des colloques de Royaumont et de Paris (21–27 mai 1970), Paris, Les Belles Lettres, 1976, p. 183–195.

Christopher J. Marshall, "The French Regiment in the Latin East, 1254–1291", Journal of Medieval History, t. 15, 1989, p. 301–307.

Michel Mollat, "Le “passage” de Saint Louis à Tunis. Sa place dans l'histoire des croisades", Revue d'histoire économique et sociale, t. 50, 1972, p. 289–303.

Paul Riant, Expéditions et pèlerinages des Scandinaves en Terre sainte, Paris, Imprimerie Lainé et Havard, 1865.

Jean Richard, "La croisade de 1270, premier “passage général”?", Comptes-rendus de l'Académie des inscriptions et belles-lettres, 1989, p. 510–523.

Ana Rodriguez-Lopez, "Quod alienus regnet et heredes expellatur. L'offre du trône de Castille au roi Louis VIII de France", Le Moyen Âge, t. 105, 1999, p. 109–128.

Reinhold Röhricht, "Études sur les derniers temps du royaume de Jérusalem. A. La croisade du prince Édouard d'Angleterre (1270–1274)", Archives de l'Orient latin, t. I, p. 617–632.

Joseph Reese Strayer, "The crusade against Aragon", Speculum, t. 28, 1955, p. 102–112.

Joseph Reese Strayer, "The crusades of Louis IX", dans Kenneth M. Setton (dir.), History of the Crusades, Robert Lee Wolff et Harry Hazard, t. II, The Later Crusades, Philadelphie, University of Pennsylvania Press, et Madison, University of Wisconsin Press, 1962, p. 487–518.

Richard Sternfeld, Ludwigs des Heiligen Kreuzzug nach Tunis 1270 und die Politik Karls I. von Sizilien, Berlin, Ebering, 1896 (coll. "Historische Studien", 4).

Jean-Paul Trabut-Cussac, "Le financement de la croisade anglaise de 1270", Bibliothèque de l'École des chartes, t. 119, 1961, p. 113–140.

Войны Филиппа IV Красивого и его сыновей

1302. Le Désastre de Courtrai. Mythe et réalité de la bataille des Éperons d'or, sous la direction de Raoul C. van Caenegem, Anvers, Fonds Mercator, 2002.

Charles Bémont (éd.), Rôles gascons, t. III, 1290–1307, Paris, Imprimerie nationale, 1906 (Documents inédits sur l'histoire de France), Introduction, chap. III, "La guerre anglo-française de 1293–1297", p. CXXIV–CLXXXII.

Elizabeth A. R. Brown, "The political repercussions of family ties in the early fourteenth century: the marriage of Edward II of England and Isabelle of France", Speculum, t. 63, 1988, p. 573–595.

Bernard Delmaire, "La guerre en Artois après la bataille de Courtrai (1302–1303)", dans La Guerre et la Paix, frontières et violence au Moyen Âge. Actes du 111e congrès national des sociétés savantes, Lille, 1976, Section de philologie et d'histoire jusqu'à 1610, Paris, Bibliothèque nationale, 1978, p. 131–142.

Jean-Claude Devos, "L'organisation de la défense de l'Artois en 1297", Bulletin historique et philologique du comité des travaux historiques et scientifiques, 1955–56, p. 47–55.

Yves Dossat, "L'Agenais vers 1325, après la campagne de Charles de Valois", dans La Guerre et la paix au Moyen Âge. Actes du 101e congrès national des sociétés savantes, Lille, 1976, Paris, Bibliothèque nationale, 1978, p. 143–154.

Frantz Funck-Brentano, "Philippe le Bel et la noblesse franc-comtoise", Bibliothèque de l'École des chartes, t. 49, 1888, p. 5–40 et 238–253.

Frantz Funck-Brentano, Les Origines de la guerre de Cent Ans. Philippe le Bel en Flandre, Paris, Librairie Honoré Champion, 1897.

Frantz Funck-Brentano, "Le traité de Marquette (septembre 1304)", Mélanges Julien Havet. Recueil de travaux d'érudition dédiés à la mémoire de Julien Havet, Paris, E. Leroux, 1895, p. 749–758.

Xavier Hélary, Courtrai. 11 juillet 1302, Paris, Tallandier, 2012.

Armand d'Herbomez, "Un épisode du règne de Philippe le Bel: l'annexion de Mortagne à la France en 1314", Revue des questions historiques, t. 53, 1893, p. 27–55.

Armand d'Herbomez, "Philippe le Bel et les Tournaisiens", Bulletin de la commission royale d'histoire, 5e série, t. 7, 1897, p. 200–223.

Armand d'Herbomez, Philippe le Bel et les Tournaisiens, Bruxelles, Imprimerie F. Hayez, 1893.

Walther Kienast, "Der Kreuzkrieg Philipps des Schönen von Frankreich gegen Aragon", Historische Viertelsjahrschrift, t. 28, 1934, p. 673–698.

Élisabeth Lalou, "Les négociations diplomatiques avec l'Angleterre sous le règne de Philippe le Bel", dans La "France anglaise" au Moyen Âge. Actes du 111e congrès national des sociétés savantes (Poitiers, 1986), Paris, Éditions du CTHS, 1988, t. 1, p. 325–356.

Charles de La Roncière, "Le blocus continental de l'Angleterre sous Philippe le Bel", Revue des questions historiques, t. 60, 1896, p. 401–441.

Georges Lizerand, "Philippe le Bel et l'Empire au temps de Rodolphe de Habsbourg", Revue historique, t. 142, 1923, p. 161–191.

Henri Nowé, "Fonctionnaires flamands passés au service royal durant la guerre de Flandre (fin du XIIIe siècle)", Revue du Nord, t. 10, 1924, p. 257–286.

Michael Prestwich, Edward I, Londres, Methuen, 1988.

Michael Prestwich, The Three Edwards. War and State in England, 1272–1377, Londres, 2e éd., Routledge, 2003 (1re éd., 1980).

Joseph Reese Strayer, "The costs and profits of war: the Anglo-French conflict of 1294–1303", dans The Medieval City, sous la direction de Harry A. Miskimin, David Herlihy et Abraham L. Udovitch, New Haven, Yale University Press, 1977, p. 269–291.

Jean-Paul Trabut-Cussac, L'Administration anglaise en Gascogne sous Henry III et Édouard Ier de 1254 à 1307, Genève, Droz, 1972 (coll. "Mémoires et documents publiés par la Société de l'École des chartes", XX).

Malcolm G. A. Vale, The Origins of the Hundred Years War, 1250–1340. The Angevin Legacy, Oxford, Clarendon Press, 2e éd., 1996.

Malcolm G. A. Vale, "The Gascon nobility and the Anglo-French war, 1294–1298", dans War and Government in the Middle Ages. Essays in Honour of J. O. Prestwich, sous la direction de John Gillingham et James C. Holt, Cambridge, Boydell Press, 1984, p. 134–146.

Malcolm G. A. Vale, "The wars in Aquitaine", dans Arms, Armies and Fortifications in the Hundred Years War, sous la direction d'Anne Curry et de Michael Hughes, Woodbridge, Boydell Press, 1994, p. 69–82.

Jan Frans Verbruggen, 1302 in Vlaanderen. De Guldensporenslag, Bruxelles, 1977, traduction anglaise par David Richard Ferguson, sous la direction de Kelly DeVries, The Battle of the Golden Spurs, Woodbridge, Boydell, 2002.

Jules Viard, "La guerre de Flandre (1328)", Bibliothèque de l'École des chartes, t. 83, 1922, p. 362–382.

Eugène Welvert, "Philippe le Bel et la maison de Luxembourg", Bibliothèque de l'École des chartes, t. 45, 1884, p. 180–188.

Война в позднем Средневековье

Philippe Contamine, La Guerre au Moyen Âge, Paris, Presses universitaires de France, coll. "Nouvelle Clio", 6e édition, 2010 (1re édition 1980).

Philippe Contamine, "Le combattant dans l'Occident médiéval", dans Le Combattant au Moyen Âge, Paris, Société des historiens médiévistes de l'enseignement supérieur public, Publications de la Sorbonne, 1995, p. 15–23 (coll. "Histoire ancienne et médiévale", 36).

Isabelle Guyot-Bachy, "Cris et trompettes: les échos de la guerre chez les historiens et les chroniqueurs", dans Haro! Noël! Oyé! Pratiques du cri au Moyen Âge, sous la direction de Didier Lett et Nicolas Offenstadt, Paris, Publications de la Sorbonne, 2003, p. 103–115 (coll. "Histoire ancienne et médiévale", 75).

Richard W. Kaeuper, Guerre, justice et ordre public. La France et l'Angleterre à la fin du Moyen Âge, traduit de l'anglais par Nicole Genet et Jean-Philippe Genet, Paris, Aubier, 1994 (éd. orig., War, Justice and Public Order. England and France in the Later Middle Ages, Oxford, Clarendon Press, 1988).

Maurice H. Keen (dir.), Medieval Warfare: A History, Oxford, Oxford University Press, 1999.

Bryce D. Lyon, From Fief to Indenture. The Transition from Feudal to Non-Feudal Contract in Western Europe, Cambridge, Mass., Harvard University Press, 1957.

Jan Frans Verbruggen, De Krijgskunst in West-Europa in de Middeleeuwen, IXe tot begin XIVe eeuw, Bruxelles, 1954 (Verhandelingen van de Koninklijke Vlaamse Academie voor Wetenschappen, Letteren en Schone Kunsten van België, Klasse der Letteren); traduction anglaise par Sumner Willard et S. C. M. Southern, The Art of Warfare in Western Europe During the Middle Ages. From the Eighth Century to 1340, New York, 1977 (Europe in the Middle Ages. Selected Studies, vol. 1); deuxième édition, revue et accrue, Woodbridge, Boydell Press, 1997.

Армии во Франции, XIII–XIV века

Édouard Audouin, Essai sur l'armée royale au temps de Philippe Auguste. Nouvelle édition revue et augmentée d'une étude publiée dans Le Moyen Âge, t. XXV et XXVI, Paris, Champion, 1913.

Lucien Bayrou, "Les garnisons et l'armement des forteresses royales des Corbières, XIIIe et XIVe siècles (Aude)", Archéologie du Midi médiéval, t. 1, 1983, p. 51–58.

Philippe Contamine, Guerre, État et société à la fin du Moyen Âge. Études sur les armées des rois de France, 1337–1494, Paris-La Haye, Mouton, 1972 (École pratique des hautes études, VIe section: Sciences économiques et sociales. Centre de recherches historiques. Coll. "Civilisations et Sociétés", 24); rééd., Paris, Éditions de l'EHESS, 2004, augmenté d'une postface.

Philippe Contamine, "Consommation et demande militaire en France et en Angleterre, XIIIe-XVe siècle", dans Domanda e consumi. Livelli e strutture nei secoli XIII–XVIII. Atti della "sesta settimana di studio" (27 aprile–3 maggio 1974), [dell'] Istituto internazionale di storia economica "F. Datini", Prato, sous la direction de Vera Barbagli Bagnoli, Florence, Leo S. Olschki, 1978, p. 409–428.

Philippe Contamine, "L'armée de Philippe Auguste", dans La France de Philippe Auguste, le temps des mutations. Actes du colloque international organisé par le CNRS (Paris, 20 septembre–4 octobre 1980), sous la direction de Robert-Henri Bautier, Paris, Éditions du CNRS, 1982, p. 577–593.

Philippe Contamine, "Le problème des migrations des gens de guerre en Occident durant les derniers siècles du Moyen Âge", dans Le Migrazioni in Europa secc. XIII–XVIII. Atti della "vinticinquesima settimana di Studi", 3–8 maggio 1993, sous la direction de Simonetta Cavaviocchi, Florence, Le Monnier, 1994, p. 459–476.

Philippe Contamine, Histoire militaire de la France, t. I: Des origines à 1715, Paris, Presses universitaires de France, 1997 (1re édition, 1992).

Frantz Funck-Brentano, De exercituum commeatibus tertio et quarto decimo saeculis post Christum natum, Paris, Champion, 1897.

Xavier Hélary, "Pierre de La Broce, seigneur féodal, et le service militaire sous Philippe III. L'ost de Sauveterre (1276)", Journal des savants, 2006, p. 275–305.

Georges Jehel, Aigues-Mortes, un port pour un roi: les Capétiens et la Méditerranée, Le Coteau, Horvath, 1985.

Charles Jourdain, "Les commencements de la marine militaire sous Philippe le Bel", Revue des questions historiques, t. 28, 1880, p. 398–429.

Élisabeth Lalou, "Les questions militaires sous le règne de Philippe le Bel", dans Guerre et société en France, en Angleterre et en Bourgogne, XIVe et XVe siècles, sous la direction de Philippe Contamine, Charles Giry-Diloison et Maurice H. Keen, Lille, 1991, p. 37–62.

G. de Manteyer, "La chevauchée du comte de Gapençais en Flandre (28 juillet–23 septembre 1304)", Bulletin historique et philologique du Comité des travaux historiques et scientifiques, 1928–29, p. 15–24.

G. J. Mot, "L'arsenal et le parc de matériel à la cité de Carcassonne en 1298", Annales du Midi, t. 68, 1956, p. 409–418.

Ludovic Notte, "Les écuries de Robert II, comte d'Artois (vers 1292–1302)", Revue du Nord, t. 81, 1999, p. 167–188.

Vincent Pellé, La Guerre du roi. Les armées et la guerre sous le règne de Philippe le Bel d'après les sources narratives, Mémoire de DEA préparé sous la direction de Philippe Contamine, Université Paris-Sorbonne, 1997.

Современные армии

Patrice Barnabé, "La compagnie dans l'Aquitaine Plantagenêt: essai sur une forme de solidarité (XIIIe-XIVe siècle)", Annales du Midi, t. 117, 2005, p. 461–482.

Robert-Henri Bautier, "Soudoyers d'Outremont à Plaisance. Leur origine géographique et le mécanisme de leurs emprunts (1293–1330)", La Guerre et la Paix au Moyen Âge. Actes du 101e congrès national des sociétés savantes, Lille, 1976, Paris, Bibliothèque nationale, 1978, p. 95–130.

Françoise Bériac-Lainé et Sophie Cauchois, "Une armée anglo-gasconne vingt ans avant la guerre de Cent Ans", dans Guerre, pouvoir et noblesse au Moyen Âge. Mélanges en l'honneur de Philippe Contamine, sous la direction de Jacques Paviot et de Jacques Verger, Paris, Presses de l'université de Paris-Sorbonne, 2000, p. 83–92.

Joachim Göbbels, Das Militärwesen im Königreich Sizilien zur Zeit Karls I. von Anjou, 1265–1285, Stuttgart, A. Hiersemann, 1984 (coll. "Monographien zur Geschichte des Mittelalters", 29).

Armand Jamme, "Les soudoyers pontificaux d'Outremont et leurs violences en Italie (1372–1398)", dans Guerre et violence. Actes du 119e congrès national des sociétés historiques et scientifiques, Amiens 1994, Paris, 1996, p. 151–168.

Armand Jamme, "Les compagnies d'aventure en Italie. Ascenseurs sociaux et mondes parallèles au milieu du XIVe siècle", dans Le Petit Peuple dans l'Occident médiéval. Terminologies, perceptions, réalités, sous la direction de P. Boglioni, R. Delort, C. Gauvard, Paris, Presses universitaires de la Sorbonne, 2002, p. 347–363.

Jean-Claude Maire Vigueur, Cavaliers et citoyens: guerre, conflits et société dans l'Italie communale, XIIe-XIIIe siècle, Paris, Éditions de l'EHESS, 2003 (coll. "Civilisations et sociétés", 114).

Michael R. Powicke, "Distraint of knighthood and military obligations under Henry III", Speculum, t. 25, 1950, p. 457–470.

Michael Prestwich, Armies and Warfare in the Middle Ages: The English Experience, New Haven, Yale University Press, 1996.

Michael Prestwich, War, Politics and Finance under Edward I, Londres, Faber and Faber, 1972.

Michael Prestwich, "Edward I's armies", Journal of Medieval History, t. 37, 2011, p. 233–244.

Дворянство и рыцарство

Dominique Barthélemy, La Chevalerie, Paris, Fayard, 2007; réédition revue et augmentée, Perrin, coll. "Tempus", 2012.

Philippe Contamine, "Les tournois en France à la fin du Moyen Âge", dans Das ritterliche Turnier im Mittelalter. Beiträge zu einer vergleichenden Formen- und Verhaltensgeschichte des Rittertums, sous la direction de Josef Fleckenstein, Göttingen, Vandehoeck und Ruprecht, 1985, p. 425–449 (coll. "Veröffentlichungen des Max-Planck-Instituts für Geschichte", 80).

Philippe Contamine, "Points de vue sur la chevalerie en France à la fin du Moyen Âge", Francia, t. 4, 1976, p. 255–285.

Philippe Contamine, "Noblesse et service: l'idée et la réalité dans la France de la fin du Moyen Âge", dans Nobilitas. Funktion und Repräsentation des Adels in Alteuropa, sous la direction de Otto Gerhard Oexle et Werner Paravicini, Göttingen, Vandenhoeck und Ruprecht, 1997, p. 299–311 (coll. "Veröffentlichungen des Max-Planck-Instituts für Geschichte", 133).

Philippe Contamine, La Noblesse au royaume de France, de Philippe le Bel à Louis XI, Paris, Presses universitaires de France, 1997.

Paul Guilhiermoz, Essai sur l'origine de la noblesse en France au Moyen Âge, Paris, Picard, 1902.

Xavier Hélary, "Servir? La noblesse française face aux sollicitations militaires du roi (fin du règne de Saint Louis-fin du règne de Philippe le Bel)", Cahiers de recherches médiévales, № 13, 2006, p. 21–40.

Xavier Hélary, "Le “dégoût” de la noblesse française à l'égard de la croisade", dans La Noblesse et la croisade à la fin du Moyen Âge (France, Bourgogne, Bohême), sous la direction de Martin Nejedly et Jaroslav Svatek, Toulouse, Framespa, 2009, p. 17–30.

John B. Henneman, "The military class and the French monarchy in the late Middle Ages", American Historical Review, t. 83, 1978, p. 946–965.

Maurice Jusselin, "Épitaphe d'un chevalier languedocien (1292) [Renaud de Pontonibus]", Bulletin monumental, t. 97, 1938, p. 217–219.

Maurice H. Keen, Chivalry, New Haven, Yale University Press, 1984.

Michael Prestwich, "Miles in armis strenuus: the knights at war", Transactions of the Royal Historical Society, 5e série, t. 5, 1995, p. 201–220.

David Simpkin, The English Aristocracy at War: from the Welsh Wars of Edward I to the Battle of Bannockburn, Woodbridge, Boydell Press, 2008.

Malcolm Vale, War and Chivalry. Warfare and Aristocratic Culture in England, France and Burgundy at the End of the Middle Ages, Athens, Georgia, 1981.

Налогообложение

Jean-Marie Augustin, "L'aide féodale levée par Saint Louis et Philippe le Bel", Mémoires de la Société pour l'histoire du droit et des anciens pays bourguignons, comtois et normands, t. 38, 1981, p. 59–81.

G. Bourgin, La Commune de Soissons et le groupe communal soissonnais, Paris, Champion, 1908.

Elizabeth A. R. Brown, "Assemblies of French towns in 1316: some new texts", Speculum, t. 46, 1971, p. 282–301.

Elizabeth A. R. Brown, "Cessante Causa and the taxes of the last Capetians. The political applications of a philosophical maxim", Studia Gratiana, t. 15, 1972, p. 567–587.

Elizabeth A. R. Brown, "Taxation and morality in the thirteenth and fourteenth centuries: conscience and political power and the kings of France", French Historical Studies t. 8, 1973, p. 1–28.

Elizabeth A. R. Brown, "Customary aids and royal fiscal policy under Philip VI of Valois", Traditio, t. 30, 1974, p. 191–258.

Elizabeth A. R. Brown, "Royal salvation and needs of state in late Capetian France", dans Order and Innovation in the Middle Ages. Essays in Honor of Joseph R. Strayer, sous la direction de William C. Jordan, B. McNab et T. F. Ruiz, Princeton, Princeton University Press, 1976, p. 365–383.

Elizabeth A. R. Brown, "Royal necessity and noble service and subsidy in early fourteenth-century France: the assembly of Bourges of november 1318", dans Paradosis: Studies in Memory of Edwin A. Quain, sous la direction de H. G. Fletcher III et M. B. Schulte, New York, Fordham University Press, 1976, p. 135–168.

Elizabeth A. R. Brown, Customary Aids and Royal Finances in Capetian France. The Marriage Aide of Philip the Fair, Cambridge (Mass.), Medieval Academy of America, 1992.

Daniel S. Buczek, "Medieval taxation: the French crown, the papacy and the cistercian order, 1190–1320", Analecta cisterciana, t. 25, 1969, p. 42–106.

Pierre-Vincent Claverie, "Un nouvel éclairage sur le financement de la première croisade de Saint Louis", Mélanges de l'École française de Rome, t. 113, 2001, p. 621–635.

Philippe Contamine, "Guerre, fiscalité royale et économie en France (deuxième moitié du XVe siècle)", Proceedings of the Seventh International Economic History Congress, sous la direction de M. Flinn, Edimbourg, Edinburgh University Press, p. 266–273.

Caroline Decoster, "La fiscalisation des aides féodales", dans Monnaie, fiscalité et finances au temps de Philippe le Bel. Journée d'études du 14 mai 2004, sous la direction de Philippe Contamine, Jean Kerhervé et Albert Rigaudière, Paris, Comité pour l'histoire économique et financière de la France, 2007, p. 173–197.

Léopold Delisle, "Mémoire sur les opérations financières des Templiers", Mémoires de l'Académie des inscriptions et belles-lettres, t. XXXIII, seconde partie, Paris, Imprimerie nationale, 1889.

Yves Dossat, "Alphonse de Poitiers et la préparation financière de la croisade de Tunis: les ventes de forêts (1268–1270)", dans Septième centenaire de la mort de Saint Louis. Actes des colloques de Royaumont et de Paris (21–27 mai 1970), Paris, Les Belles Lettres, 1976, p. 121–132.

Xavier Hélary, "Révolution militaire, révolution fiscale? Le poids de la guerre dans les finances royales sous le règne de Philippe le Bel", dans Monnaie, fiscalité et finances au temps de Philippe le Bel. Journée d'études du 14 mai 2004, sous la direction de Philippe Contamine, Jean Kerhervé et Albert Rigaudière, Paris, Comité pour l'histoire économique et financière de la France, 2007, p. 229–254.

John B. Henneman, Royal Taxation in Fourteenth Century France. The Development of War financing, 1322–1356, Princeton, Princeton University Press, 1971.

Albert Rigaudière, "L'essor de la fiscalité royale, du règne de Philippe le Bel (1285–1314) à celui de Philippe VI (1328–1350)", dans Europa en los umbrales de la crisis (1250–1350), XXI Semanas de Estudios Medievales, Estella, 18 a 22 julio de 1994, Pampelune, Gobierno de Navarra, Departamento de Educacion y Cultura, 1995, p. 323–391.

André Sayous, "Les mandats de Saint Louis sur son trésor", Revue historique, t. 157, 1931, p. 254–304.

Lydwine Scordia, "Le Roi doit vivre du sien". La théorie de l'impôt en France (XIIIe-XVe siècle), Paris, Institut d'études augustiniennes, 2005 ("Collection des études augustiniennes, Série Moyen Âge et Temps modernes", 40).

Gustave Servois, "Emprunts de Saint Louis en Palestine et en Afrique", Bibliothèque de l'École des chartes, t. 19, 1858, p. 113–131 et 282–293.

Gérard Sivéry, Les Capétiens et l'argent au siècle de Saint Louis, Presses universitaires du Septentrion, Lille, 1995.

Carl Stephenson, "Les “Aides” des villes françaises", Le Moyen Âge, t. 24, 1922, p. 274–328.

Joseph Reese Strayer et Charles H. Taylor, Studies in Early French Taxation, Cambridge (Mass.), Harvard University Press, 1939.

Charles H. Taylor, "Assemblies of French towns in 1316", Speculum, t. 14, 1939, p. 275–299.

Charles H. Taylor, "French assemblies and subsidy in 1321", Speculum, t. 43, 1968, p. 217–244.

Adolphe Vuitry, Études sur le régime financier de la France avant la Révolution de 1789, Paris, Guillaumin, 3 volumes, 1878–1883.

Роль городов и церковных учреждений

Bernard Chevalier, Les Bonnes Villes de France du XIVe au XVIe siècle, Paris, Aubier-Montaigne, 1982.

Luc Dubar, Recherches sur les offices du monastère de Corbie, Paris, Picard, 1951, p. j. № 4, p. 132–154.

Louis Guibert, La Commune de Saint-Léonard de Noblat, Limoges, Ducourtieux, 1891.

Germaine Lebel, Histoire administrative, économique et financière de l'abbaye de Saint-Denis, étudiée spécialement dans la province ecclésiastique de Sens, de 1151 à 1346, Paris, Imprimerie administrative centrale, 1935.

Abel Lefranc, Histoire de la ville de Noyon et de ses institutions jusqu'à la fin du XIIIe siècle, Paris, F. Vieweg, 1887 (Bibliothèque de l'École pratique des hautes études. Sciences philologiques et historiques, fasc. 75).

Françoise Lehoux, Le Bourg Saint-Germain-des-Prés depuis ses origines jusqu'à la fin de la guerre de Cent Ans, Paris, chez l'auteur, 1951.

Благодарности

Материал для этой книги взят из докторской диссертации, защищенной 12 декабря 2004 года в Университете Париж-Сорбонна. Она свободно доступна для ознакомления в университетских библиотеках. Поскольку требования публикации вызвали необходимость серьезного пересмотра, я в целом обращаюсь к печатному варианту для наиболее технических разработок и для расшифровки документов. Я в долгу перед членами жюри, Филиппом Контамином, Элизабет Лалу, Жан-Мари Моглином, Малкольмом Вейлом и Жаком Верже, руководителем моей диссертации. Филипп Контамин — мастер, без которого эта работа не могла бы быть выполнена, и он широко цитируется в библиографии и во всей книге. Во время подготовки диссертации и после ее завершения Фредерик Лашо и Элизабет Лалу сыграли важную роль. Я многое почерпнул из общения с Домиником Бартелеми, Полем Бертраном, Мари Бухайк, Элизабет Браун, Реми Брюйелем, Алексисом Канто, Оливье Шарансонне, Жаком Шифоло, Каролин Декостер, Бруно Дюмезилем, Сильви Жуайе, Паскалем Монтобином и Стефаном Пекиньо. Я сердечно благодарю Алена Провоста и Жюльена Тери за согласие рецензировать мою работу, а также Николя Грас-Пайена за то, что он позволил этой книге дойти до аудитории.

Примечания

1

Цитату из Эльго из Флёри можно найти в Vie de Robert le Pieux (Жизни Роберта Благочестивого), отредактированной, переведенной и аннотированной Robert-Henri Bautier et Gillette Labory, Paris, Éditions du Centre national de la recherche scientifique, 1965 (coll. "Sources d'histoire médiévale" publiée par l'Institut de recherche et d'histoire des textes, 1), aux p. 138–141. О прозвище Генриха I и новом понимании Капетингов XI века см. Dominique Barthélemy, L'An mil et la paix de Dieu. La France chrétienne et féodale, Paris, Fayard, 1999, p. 490. О Людовике VI см. D. Barthélemy, "Les vengeances du roi", dans Chevaliers et miracles. La violence et le sacre dans la société féodale, chap. 6, Paris, Armand Colin, 2004, p. 261–290. О битве при Бувине см. Georges Duby, Le Dimanche de Bouvines, Paris, Gallimard, 1973 (coll. "Les trente journées qui ont fait la France", 5), и John Baldwin, "Le sens de Bouvines", Cahiers de civilisation médiévale, t. 30, 1987, p. 119–130. О правлении Филиппа Августа см. John Baldwin, Philippe Auguste et son gouvernement. Les fondations du pouvoir royal en France, Paris, Fayard, 1991. О Людовике VIII см. Charles Petit-Dutaillis, Étude sur la vie et le règne de Louis VIII (1187–1226), Paris, E. Bouillon, 1894.

2

Marc Bloch, Les Rois thaumaturges. Étude sur le caractère surnaturel attribué à la puissance royale particulièrement en France et en Angleterre, Strasbourg, Istra, 1924 (Publications de la faculté des lettres de Strasbourg, 19); réédition, Paris, Gallimard, coll. "Bibliothèque des histoires", 1983; Andrew Lewis, Le Sang royal, la famille capétienne et l'État, France, Xe-XIVe siècle, traduit de l'anglais par Jeannie Carlier, préface de Georges Duby, Gallimard, Paris, coll. "Bibliothèque des histoires", 1986 (éd. originale, 1981).

3

В дополнение к двум фундаментальным работам, Jean Richard, Saint Louis, roi d'une France féodale, soutien de la Terre sainte, Paris, Fayard, 1983, и Jacques Le Goff, Saint Louis, Paris, Gallimard, 1996 (Ле Гофф Ж. Людовик IX Святой / Пер. с фр. В. И. Матузовой. — М.: Ладомир, 2001), более подробную информацию о Египетском крестовом походе см. William Chester Jordan, Louis IX and the Challenge of Crusade. Исследование о правлении см. Princeton, Princeton University Press, 1979 и Joseph R. Strayer, "The crusades of Louis IX", dans Kenneth M. Setton (dir.), историю крестовых походов см. Philadelphie, University of Pennsylvania Press, 1958–1962, t. II, sous la direction de Robert Lee Wolff et Harry W. Hazard, p. 487–518, repris dans le recueil d'articles Medieval Statecraft and the Perspectives of History. Очерк Joseph R. Strayer, Princeton, Princeton University Press, 1971, p. 159–192. Для сведения: Simon Lloyd, "The Lord Edward's crusade, 1270–1272: its setting and significance", dans John Gillingham et James C. Holt (dir.), War and Government in the Middle Ages. Очерк Honor of J. O. Prestwich, Woodbridge, Boydell and Brewer, p. 120–133. Я также опубликовал книгу о Тунисском крестовом походе (К. Элари, Последний крестовый поход), классическое исследование которого принадлежит Richard Sternfeld, Ludwigs des Heiligen Kreuzzug nach Tunis 1270 und die Politik Karls I von Sizilien, Berlin, E. Ebering, 1896 (coll. "Historische Studien", 4).

4

Данные по рыцарям приведены Жуанвилем в "Книге благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика", § 423.

5

О правлении Филиппа III см. Charles-Victor Langlois, Le Règne de Philippe III le Hardi, Paris, Hachette, 1887; вопрос о наследстве Альфонса де Пуатье рассматривается Yves Dossat, Saisimentum comitatus Tholosani, Paris, Bibliothèque nationale, 1966 ("Collection de documents inédits sur l'histoire de France", série in–8°, vol. 1).

6

Dom Cl. Devic et dom J. Vaissète, Histoire générale de Languedoc, nouvelle édition par Auguste Molinier, Toulouse, Édouard Privat, 1885, t. IX, p. 11–21, и t. X, p. 11–14; Ch.-V. Langlois, Le Règne de Philippe III¸ op. cit., p. 59–62. О деньгах, розданных аббатом см. Belleperche, Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 17.

7

Ch.-V. Langlois, Le Règne de Philippe III, op. cit., p. 96–108; X. Hélary, "La place des questions de succession dans la politique extérieure de Philippe III le Hardi", dans Frédérique Lachaud et Michael Penman, Making and Breaking the Rules: Succession in Medieval Europe, c. 1000-c. 1600. Établir et abolir les normes: la succession dans l'Europe médiévale, vers 1000-vers 1600, Turnhout, Brepols, 2008 (coll. "Histoires des familles. La parenté au Moyen Âge", 9), p. 111–128; du même, "Philippe III et la Navarre, 1274–1284", Hommes et terres du Sud. Structures politiques et évolution des sociétés, XIe-XVIIIe siècle. Actes du 126e congrès des sociétés historiques et scientifiques, Toulouse, 2001, Paris, 2009, p. 195–215 (coll. "CTHS-Histoire", № 41).

8

X. Hélary, "Les rois de France et la Terre sainte de la croisade de Tunis à la chute d'Acre (1270–1291)", Annuaire-Bulletin de la Société de l'histoire de France. Année 2005, 2007, p. 21–104.

9

Émile Léonard, Les Angevins de Naples, Paris, Presses universitaires de France, 1954; Jean Dunbabin, Charles I of Anjou. Power, Kingship and State-Making in Thirteenth-Century Europe, Londres, Longman, 1998; de la même, The French in the Kingdom of Sicily, Cambridge, Cambridge University Press, 2011; X. Hélary, "Les relations entre Philippe III et Charles Ier d'Anjou dans la décennie 1270", L'Espace politique méditerranéen [édition électronique]. 128e congrès national des sociétés savantes. Bastia, 2003, sous la direction de Jean Duma, Paris, Éditions du CTHS, 2008, p. 33–46; du même, "Un problème d'équilibre européen? La première maison d'Anjou et les rois de France (1265–1309)", dans Michel Pauly, avec la collaboration de Martin Uhrmacher et Hérold Pettiau, Gouvernance européenne au bas Moyen Âge. Henri VII de Luxembourg et l'Europe des grandes dynasties. Quinzièmes journées lotharingiennes, p. 325–349, Luxembourg, 2009 (Publications de la section historique de l'Institut grand-ducal, CXXIV — Publications du CLUDEM, 27); du même, "La mort de Pierre, comte d'Alençon, fils de Saint Louis, dans la mémoire capétienne", Revue d'histoire de l'Église de France, t. 94, 2008, p. 5–22.

10

Joseph R. Strayer, "The Crusade against Aragon", Speculum, t. 28, 1953, p. 102–113; repris dans le recueil Medieval Statecraft and the Perspectives of History, op. cit., p. 107–122; cf. aussi A. Lecoy de La Marche, "L'expédition de Philippe le Hardi en Catalogne", Revue des questions historiques, t. 49, 1891, p. 62–127.

11

Два фундаментальных исследования по этой теме: Jean Favier, Philippe le Bel, Paris, Fayard, 1978, et de Joseph R. Strayer, The Reign of Philip the Fair, Princeton, Princeton University Press, 1980. Произведения Elizabeth A. R. Brown глубоко обновили наши знания о короле. Среди множества важных статей, с которыми стоит ознакомиться, следует упомянуть следующие: "The prince is father of the king: the character and childhood of Philip the Fair of France", Mediaeval Studies, t. 49, 1987, p. 287–334, и "Persona et gesta: the image and deeds of the thirteenth century Capetians. 3. The case of Philip the Fair", Viator, t. 19, 1988, p. 219–246. Внушительная работа остающаяся основополагающей: Georges Digard, Philippe le Bel et le Saint-Siège de 1285 à 1304. Посмертная работа, опубликованная Françoise Lehoux, Paris, Librairie du Recueil Sirey, deux volumes, 1936.

12

Charles Bémont (éd.), Rôles gascons, t. III, 1290–1307, Paris, Imprimerie nationale, 1906 ("Collection de documents inédits sur l'histoire de France"), Introduction, chap. III, "La guerre anglo-française de 1293–1297", p. CXXIV–CLXXXII); Jean-Paul Trabut-Cussac, L'Administration anglaise en Gascogne sous Henry III et Édouard Ier de 1254 à 1307, Genève, Droz, 1972 (coll. "Mémoires et documents publiés par la Société de l'École des chartes", XX); Joseph R. Strayer, "The costs and profits of war: the Anglo-French conflict of 1294–1303", dans H. A. Miskimin, D. Herlihy et A. L. Udovitch, The Medieval City, New Haven et Londres, Yale University Press, 1977, p. 269–291; Malcolm Vale, The Origins of the Hundred Years War. The Angevin Legacy 1250–1340, Clarendon Press, 1996 (1re édition, 1990).

13

Frantz Funck-Brentano, Les Origines de la guerre de Cent Ans. Philippe le Bel en Flandre, Paris, Librairie Honoré Champion, 1897; X. Hélary, Courtrai. 11 juillet 1302, Paris, Tallandier, 2012.

14

Jules Viard, "La guerre de Flandre (1328)", Bibliothèque de l'École des chartes, t. 83, 1922, p. 362–382.

15

William Chester Jordan, "The struggle for influence at the court of Philip III: Pierre de La Broce and the French aristocracy", French Historical Studies, t. 24, 2001, p. 439–468.

16

О Людовике X см. Elizabeth A. R. Brown, "Kings like semi-gods: the case of Louis X of France", Majestas, t. 1, 1993, p. 5–37. История сыновей Филиппа Красивого была недавно возрождена благодаря диссертации Olivier Canteaut, Gouvernement et hommes de gouvernement sous les derniers Capétiens, 1313–1328, université Paris-I Panthéon-Sorbonne, 2005. Пока она не опубликована, нам придется довольствоваться более старыми работами: Paul Lehugeur, Histoire de Philippe le Long, roi de France (1316–1322), t. I, Le Règne, Paris, Hachette, 1897, и t. II, Le Mécanisme du gouvernement, Bordeaux, imprimerie J. Bière, et Paris, Librairie du Recueil Sirey, 1931.

17

André Artonne, Le Mouvement de 1314 et les chartes provinciales de 1315, Paris, Librairie Félix Alcan, 1912 (Université de Paris. Bibliothèque de la faculté des lettres, 29); Elizabeth A. R. Brown, "Reform and resistance to royal authority in fourteenth century France: the Leagues of 1314–1315", Parliaments, Estates and Representation, t. 1, 1981, p. 109–137.

18

Joseph Petit, Charles de Valois (1270–1325), Paris, Picard, 1900, p. 207–215; Pierre Chaplais, The War of Saint-Sardos (1323–1325). Gascon Correspondence and Diplomatic Documents, Londres, Offices of the Royal Historical Society, 1954 (Camden Third Series, vol. 87).

19

Ph. Contamine, La Noblesse au royaume de France, de Philippe le Bel à Louis XII, Paris, Presses universitaires de France, 1997; Dominique Barthélemy, La Chevalerie. De la Germanie antique à la fin du XIIe siècle, Paris, Fayard, 2007; édition revue et augmentée, Perrin, coll. "Tempus", 2012; по теме, которая нас здесь интересует, старая книга Paul Guilhiermoz, Essai sur l'origine de la noblesse en France au Moyen Âge, Paris, Picard, 1902, остаётся основополагающей.

20

О Пьере aux Massues: Actes du parlement de Paris, № 661 (octave de la Chandeleur 1262); Gilles de Compiègne: Arch. nat., J 1034, № 49 (Actes du parlement de Paris, № 2547 A; traduction par Élisabeth Lalou, dans G. Brunel et É. Lalou [dir.], Sources d'histoire médiévale [IXe — milieu du XIVe siècle], Paris, Larousse, 1992, p. 211–212).

21

Ph. Contamine, "L'armée de Philippe Auguste", dans R.-H. Bautier (dir.), La France de Philippe Auguste, le temps des mutations. Материалы международной конференции, организованной CNRS (Paris, 20 septembre — 4 octobre 1980), Paris, Éditions du CNRS, 1982, p. 577–593, particulièrement aux p. 584–586.

22

Ordonnances des rois de France, t. XI, p. 351.

23

Olim, t. II, p. 307, № 21.

24

A. de Loisne, "Diplomatique des actes de Robert d'Artois (1266–1302)", Bulletin historique et philologique du Comité des travaux historiques et scientifiques, 1916, p. 184–224, aux p. 205–206, document № II.

25

RHGF, t. XXIII, p. 754, 756 et 761.

26

Arch. nat., J 543, № 17 (au dos).

27

Недавнее развитие темы: Martin Aurell, Le Chevalier lettré. Savoir et conduite de l'aristocratie aux XIIe et XIIIe siècles, Paris, Fayard, 2011.

28

P. Guilhiermoz, Essai sur l'origine de la noblesse, op. cit., p. 226–234.

29

P. Guilhiermoz, Essai sur l'origine de la noblesse, op. cit., p. 232, № 17.

30

Mandement en date du 7 octobre 1294, Martin-Chabot, № 162.

31

Martin-Chabot, № 140.

32

Bibl. mun. Rouen, Y 29, № 7.

33

A. de Loisne, "Une cour féodale vers la fin du XIIIe siècle. L'Hôtel de Robert d'Artois", Bulletin historique et philologique du Comité des travaux historiques et scientifiques, 1918, p. 84–143, document № XIX, p. 135–143, à la p. 136.

34

P. Guilhiermoz, Essai sur l'origine de la noblesse, op. cit., p. 225–234.

35

Michael R. Powicke, "Distraint of knighthood and military obligations under Henry III", Speculum, t. 25, 1950, p. 457–470.

36

BnF, coll. Clairambault, t. 34, № 80.

37

RCA, t. III, p. 73, № 441; Primat, 54; Abrègement.

38

Guillaume Guiart, v. 16708–16709; Raoul de Troquetot, dizenier (compte du bailliage d'Amiens pour la Toussaint 1299, Comptes royaux, № 2061; сохранилось несколько расписок от дизеньеров в BnF, fr. 25992).

39

Хроники и многое другое: Chronique artésienne, p. 40; административные документы: отчет об армии Карла де Валуа в 1300 году, nos 27022–27133.

40

Заметки, сделанные на основе выписок из счетов, сделанных клерками Счетной палаты в книге J. Petit, Essai de restitution des plus anciens mémoriaux, documents № XXIX et XXXII, p. 176–180. Эти документы особенно показательны, потому что их целью было именно определение обещанной суммы обещаний.

41

Ph. Contamine, Guerre, État et société, p. 22.

42

Цитируется по Brice D. Lyon, From Fief to Indenture, Cambridge, Mass., Harvard University Press, 1957, p. 259.

43

Ситуация в английской Аквитании была аналогична (Patrice Barnabé, "La compagnie dans l'Aquitaine plantagenêt. Essai sur une forme de solidarité (XIIIe-XVe siècle)", Annales du Midi, t. 117, 2005, p. 461–482); Malcolm Vale, The Angevin Legacy, chap. 4, "Politics and Society in Aquitaine — I: the Nobility", p. 80–139.

44

Письмо, адресованное королю Арагона одним из его слуг, цитируется по G. Digard, Philippe le Bel et le Saint-Siège de 1285 à 1304, p. 383, et p.j. № XXIX.

45

Ch.-V. Langlois, "Notices et documents relatifs à l'histoire de France au temps de Philippe le Bel", Revue historique, t. 60, 1896, p. 307–328; Robert-Henri Bautier, "Soudoyers d'Outremont à Plaisance. Leur origine géographique et le mécanisme de leurs emprunts (1293–1330)", Congrès national des sociétés savantes, t. 101, 1976, p. 95–130; Ph. Contamine, "Le problème des migrations des gens de guerre en Occident durant les derniers siècles du Moyen Âge", Le Migrazioni in Europa secc. XIII–XVIII. Atti della "Vinticinquesima settimana di Studi", 3–8 Maggio 1993, éd. S. Cavaviocchi, Florence, p. 459–476. Что касается более позднего периода, то можно ознакомиться с работами: Armand Jamme, "Les soudoyers pontificaux d'Outremont et leurs violences en Italie (1372–1398)", dans Guerre et violence. Actes du 119e congrès national des sociétés historiques et scientifiques, Amiens 1994, Paris, 1996, p. 151–168; и "Les compagnies d'aventure en Italie. Ascenseurs sociaux et mondes parallèles au milieu du XIVe siècle", dans P. Boglioni, R. Delort, C. Gauvard (dir.), Le Petit Peuple dans l'Occident médiéval. Terminologies, perceptions, réalités, Paris, Presses universitaires de la Sorbonne, 2002, p. 347–363.

46

Comptes royaux, nos 26787 et 30322 (Анри де Бофор), nos 7971–7974 (Анри де Бурж).

47

Comptes royaux, nos 2195, 2213, 2261, 27693; Alphonse Huillard-Bréholles, Titres de la maison ducale de Bourbon, Paris, Plon, t. I, 1867, № 1224; Arch. nat., JJ 38, № 89; Registres, № 755.

48

Journaux du Trésor, nos 445, 730, 1923, 4379; Comptes royaux, nos 3444–3446, 4823.

49

Registres, № 1861.

50

J. Petit, Essai de restitution, № 499.

51

Стоит отметить их связи с парижским приорством Сент-Катрин, входящим в орден Валь-де-Эколье. (Catherine Guyon, Les Écoliers du Christ. L'ordre canonial du Val des Écoliers, 1201–1539, Saint-Étienne, Publications de l'université Saint-Étienne, 1998, p. 223–225).

52

BnF, coll. Clairambault, t. 59, pièce № 29 (18 сентября 1314).

53

Баннерет-оруженосец упоминается в свите виконта Тюренна в расписках, которые тот дал королевским чиновникам осенью 1302 года (BnF, fr. 10430, № 212–214).

54

Joinville, § 247.

55

Ibid., § 243, 256, 272.

56

Geoffroy de Paris, v. 2852 et suiv.; Жуанвиль приводит примеры массового рукопашного боя, § 229 et 235.

57

Joinville, § 261 et 262.

58

A. de Loisne, "Une cour féodale", art. cit., document № XIX, p. 135–143; эта информация дополнена и исправлена Ludovic Notte, "Les écuries de Robert II, comte d'Artois (v. 1293–1302)", Revue du Nord, t. 81, 1999, p. 467–488.

59

L. Carolus-Barré, "Les grands tournois de Compiègne et de Senlis en l'honneur de Charles, prince de Salerne (mai 1279)", Bulletin de la Société nationale des antiquaires de France, 1978–1979, p. 98; Henri Duplès-Agier, "Ordonnance somptuaire inédite de Philippe III le Hardi", Bibliothèque de l'École des chartes, t. 15, 1854, p. 180–181.

60

A. de Loisne, "Une cour féodale", art. cit., p. 95–96.

61

Ch.-V. Langlois, Le Règne de Philippe III, op. cit., p. 372; Ordonnances des rois de France, t. I, p. 351–352 (17 août 1296) et 505–506 (1312) et t. XI, p. 386–387 (1302) Interdiction des tournois et de la saisie des chevaux de guerre (Toussaint 1296), t. I, p. 328–329.

62

J. Petit, Essai de restitution, p. j. № XXIX, p. 176–177.

63

J. Strayer, "The costs and profits of war: the Anglo-French conflict of 1294–1303", art. cit., p. 279–280.

64

Ludewig.

65

Carnet de Villard de Honnecourt, BnF, fr. 19093, fol. 3 (https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b10509412z/f70.item.zoom#).

66

Guillaume Guiart, v. 12420–12423, 13427–13429, 16652–16673; la citation est aux v. 19504–19506.

67

Chronique artésienne, p. 86.

68

Annales de Gand, p. 54; cf. Chronique artésienne, p. 73; Guillaume Guiart, v. 15926–42.

69

Primat, RHGF, t. XXIII, p. 40–41 et p. 47.

70

Согласно Гийому Гийару, они грабили в Арагоне (v. 12395 и далее), в Аквитании в 1295 году (v. 12902–12915), во Фландрии в 1300 году (v. 14396–14397), перед сражением под Арком (v. 15530–15566), перед битвой при Монс-ан-Певель (v. 19802–19834).

71

Письмо маршалов Франции об этом инциденте от 30 апреля 1304 года, см. E. Lemaire, Archives anciennes de Saint-Quentin, t. I, № 193, p. 171–172; письмо короля от 4 октября 1302 года по тому же вопросу, № 184, p. 165–166.

72

Guillaume Guiart, v. 17756 et suiv.

73

Arch. nat., JJ 36, fol. 44, № 115; éd. Ordonnances des rois de France, t. I, p. 383–385.

74

Guillaume Guiart, v. 20224–20254.

75

Ph. Contamine, "Consommation et demande militaire en France et en Angleterre, XIIIe-XIVe siècle", Demanda et consumi. Livelli et strutture (nei secoli XIII–XVIII), Atte della "Sesta Settimana di Studio", 27 avril–3 mai 1974, Istituto internazionale di Storia economica "F. Datini", Florence, Leo S. Olschki, 1978, p. 409–428.

76

Layettes, t. IV, № 5741.

77

Martin-Chabot, nos 208 et 247; cf. Philippe Wolff, "Achat d'armes pour Philippe le Bel dans la région toulousaine", Annales du Midi, t. 61, 1948–1949, p. 84–90.

78

Comptes royaux, nos 25020–25309.

79

Abrègement; Guillaume Guiart, v. 13415, 1637, 16751, 17014, 19545, 19631, 20220–20222.

80

Guillaume Guiart, v. 17100.

81

Isabelle Guyot-Bachy, "Cris et trompettes: les échos de la guerre chez les historiens et les chroniqueurs", dans Didier Lett et Nicolas Offenstadt (dir.), Haro! Noël! Oyé! Pratiques du cri au Moyen Âge, Paris, Publications de la Sorbonne, 2003, p. 103–115.

82

Joinville, § 193, 304 et 446; Guillaume Guiart, v. 13812 et suiv. (лагерь под Лиллем); Chronique artésienne, p. 82–85; Ibn Khaldoun, Histoire des Berbères et des dynasties musulmanes de l'Afrique septentrionale, traduite de l'arabe par le baron de Slane, nouvelle édition publiée sous la direction de Paul Casanova, Paris, Librairie orientaliste P. Geuthner, t. II, 1969, p. 369.

83

RCA, t. III, p. 152, № 265; Chronique artésienne, p. 56; Annales de Gand, p. 52; Joinville, § 130 et 170; в целом, говоря о снабжении армий в конце XIII века, мы должны обратиться к латинскому тезису Frantz Funck-Brentano, De exercituum commeatibus tertio et quarto decimo saeculis post Christum natum, Paris, Champion, 1897; о Советеррской армии см. X. Hélary, "Trahison et échec militaire: le cas Pierre de La Broce (1278)", dans Maïté Billoré et Myriam Soria, La Trahison au Moyen Âge. De la monstruosité au crime politique (Ve — XVe siècle), Rennes, Presses universitaires de Rennes, coll. "Histoire", 2009, p. 185–195.

84

Joinville, p. ex. § 217; о графе Артуа см. X. Hélary, Courtrai, op. cit., à l'index.

85

О Карле де Валуа см. Joseph Petit, Charles de Valois (1270–1325), Paris, Picard, 1900; о Роберте д'Aртуа см. X. Hélary, Courtrai, op. cit., и "Robert II, comte d'Artois. Qu'est-ce qu'un chef de guerre à la fin du XIIIe siècle?", Rivista di storia militare, t. 1, 2012, p. 71–84.

86

Patrick Demouy, "Henri de France et Louis VII. L'évêque cistercien et son frère le roi", Les Serviteurs de l'État au Moyen Âge. XXIXe congrès de la SHMESP (Pau, mai 1998), Paris, Publications de la Sorbonne, 1999, p. 47–61.

87

Jean Richard, "L'adoubement de Saint Louis", Journal des savants, 1988, p. 207–217; Elizabeth A. R. Brown et Nancy Regalado, "La grant feste. Philip the Fair's celebration of the knighting of his sons in Paris at Pentecost of 1313", dans Barbara A. Hanawalt et Kathryn L. Reyerson (dir.), City and Spectacle in Medieval Europe, Minneapolis et Londres, University of Minnesota Press, 1991 (Medieval Studies at Minnesota, 6), p. 56–86. Les comptes ont été édités dans les t. XXI et XXII du RHGF: Robert Ier d'Artois (t. XXII, p. 579–583), Alphonse de Poitiers (t. XXII, p. 615–622); le futur Philippe III (t. XXI, p. 393–397); о посвящении в рыцари Альфонса см. также Edgard Boutaric, "Compte des dépenses de la chevalerie d'Alphonse, comte de Poitiers", Bibliothèque de l'École des chartes, t. 14, 1853, p. 22–42, и история Joinville, § 93–97; о Роберте I д'Артуа, M. Peigné-Delacourt, "Compte de la chevalerie de Robert d'Artois, à Compiègne, en juin 1237", Mémoires de la Société des antiquaires de Picardie, t. XII, 1853, p. 629–660.

88

RHGF, t. XXIII, p. 145.

89

Guillaume de Nangis, RHGF, t. XX, p. 579.

90

Joinville, § 228 et 236.

91

L. Carolus-Barré, "Robert de France, sixième fils de Saint Louis, comte de Clermont en Beauvaisis et sire de Bourbonnais, 1256–1318", Autour du donjon de Clermont, témoin de l'histoire. Actes du colloque de Clermont, organisé les 10–11 octobre 1987, 1989, p. 42–63.

92

L. Carolus-Barré, "Les grands tournois de Compiègne et Senlis", art. cit.

93

Chronographia, p. 53; Gilles Le Muisit, p. 65.

94

X. Hélary, "Délégation du pouvoir et contrôle des officiers. Les lieutenants du roi sous Philippe III et sous Philippe IV", dans Laurent Feller, Les Agents du pouvoir. Actes du colloque tenu à Marne-la-Vallée en juin 2002, Limoges, Presses universitaires de Limoges, 2005, p. 169–190.

95

Joinville, § 234.

96

Joinville, § 30.

97

О семье Божё см. Mathieu Méras, Le Beaujolais au Moyen-Âge, Villefranche-sur-Saône, éd. du Cuvier, 1956; du même, "Une grande figure beaujolaise au siècle de Saint Louis: Humbert V, connétable de France", Bulletin de l'académie de Villefranche-en-Beaujolais, 1976, p. 22–29.

98

Chronique artésienne, p. 42; cf. aussi Guillaume Guiart, v. 14857.

99

RHGF, t. XXIII, p. 753.

100

Во время похода в Тунис есть несколько примеров таких поставок для армии: RCA, t. V, p. 9, nos 38–39, et p. 46, № 205.

101

О 1270 г.: Primat, RHGF, t. XXIII, p. 85; приказ, отданный Гоше де Шатийоном: Arch. nat., JJ 35–36, № 93; Памплона: Grandes chroniques, t. VIII, p. 72.

102

E. Lemaire, Archives anciennes de Saint-Quentin, Saint-Quentin, imprimerie C. Poette, t. I, 1888, № 193, p. 171–172 (30 апреля 1304 г.); cf. aussi le № 184, p. 165–166.

103

Chronique artésienne, p. 56.

104

BnF, coll. Clairambault, t. 73, № 167; t. 108, nos 79 et 166; Arch. dép. Pas-de-Calais, A 51, № 10 (письмо короля графине Артуа); Arch. comm. Tournai, chartrier, layette de 1303 (письма, в которых король просит город Турне одолжить деньги, необходимые Фульку де Мерлю для оплаты судейских в их городе, 3 октября 1303 года); расследование военного ущерба (8 сентября 1303 г.), mêmes fonds et cotes, éd. A. d'Herbomez, Philippe le Bel et les Tournaisiens, Bruxelles, 1893, p. 120–121, № lvii.

105

О Анри де Курансе: Henri Stein, Grands seigneurs et petits fiefs du Gâtinais, I, Henri de Courances (1255–1268), Paris, Picard, 1892; маршалы Франции в Тунисе: Primat, RHGF, t. XXIII, p. 55 et 76; Ланселот, маршал, внесенный в реестр королевского Двора в 1274 году: Ludewig; погибшие при Куртре: X. Hélary, Courtrai, op. cit., à l'index; о Жане де Барр: J. Petit, Charles de Valois, p. 213.

106

L. Carolus-Barré, "Raoul d'Estrées, maréchal de France († 1283)", Bulletin de la Société nationale des antiquaires de France, année 1985, p. 225–241.

107

Пожалования от Филиппа III: Arch. nat., JJ XXXa, № 612, Arch. dép., Aude, H 34, 4e et 5e pièces, BnF, coll. Doat, t. 67, fol. 58; миссия в Лангедоке: Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 93; Арагонский крестовый поход: Journal de l'origine des fonds, § 36, 46, 47 et 56; кампании в Аквитании и Фландрии (1294–1300): Mignon, № 2404 и 2548; Guillaume Guiart, v. 13758–60, 13840–42, 13934–5, 13996–14106, 14471–14750; пожалование фьефа с доходом в 500 ливров: Arch. nat., K 36, № 48; его роль во Фландрии: F. Funck-Brentano, Philippe le Bel en Flandre, p. 272 et 344 (et à l'index). О его сыне Жиле де Мелёне: Comptes royaux, № 25472; BnF, coll. Clairambault, t. 73, № 49, et t. 112, № 1.

108

Симон де Монлеар: Joinville, § 551; Тибо, названный магистром арбалетчиков указан в решении, вынесенном Парламентом на Рождество 1261 года, Actes du parlement de Paris, № 541; в 1270 году: письмо Пьера де Конде от 4 сентября 1270 года, dom Luc d'Achéry, Spicilegium sive collectio veterum aliquot scriptorum, t. III, nouv. éd., Paris, 1723, p. 667.

109

Реестр членов Двора в 1274 году; член Двора в 1301 году: Comptes ordinaires, I, 34 et 35 et XX, 20; страж Роберта де Бетюна: BnF, fr. 25992, nos 24–25; Arch. nat., J 561, nos 27, 27², 273; созыв армии в 1304 году: Arch. nat., JJ 36, № 167.

110

Chronique artésienne, p. 65–66; Guillaume Guiart, v. 16298–16300.

111

Joseph Petit, "Un capitaine du règne de Philippe le Bel, Thibaut de Chepoy", Le Moyen-Âge, 1897, p. 224–239.

112

О Симоне де Монлеяре см. Joinville, § 173 et 543–546; о Тибо де Монлеяре см. Primat, p. 44 et 46; о Жане де Бюрла см. X. Hélary, Courtrai, op. cit., à l'index.

113

Расписки, выданные Жаном де Мери (BnF, coll. Clairambault, t. 73, № 161 et fr. 24000, p. 230); Дени д'Обиньи: BnF, fr. 32510, fol. 41–42.

114

Сегодня это Ле-Куферо, Луара, округ Монтаржи, кантон Шато-Ренар, коммуна Дюши; о его роли в подготовке Тунисского крестового похода см. Histoire générale de Languedoc, t. VIII, col. 1668 et 1671; Arch. nat., J 473, № 27 et J 732, № 3 (éd. Layettes, t. IV, nos 5583 et 5635).

115

Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 5–6; Arch. dép. Isère, B 3531; Jean Régné, Regeste vivarois, 863–1500, Arch. dép. de l'Ardèche, Privas, 1991, № 161.

116

Journal de l'origine des fonds, § 29, 50 et 57; Comptes de l'Hôtel, appendice 25.

117

Philippe Contamine, L'Oriflamme de Saint-Denis aux XIVe et XVe siècles. Étude de symbolique religieuse et royale, Nancy, 1975 (sur l'oriflamme à Mons-en-Pévèle, p. 197–200).

118

RHGF, t. XX, p. 614.

119

Joinville, § 273.

120

Registres de Clément V, № 7300 (30 декабря 1309). О нем см. BnF, coll. Doat, t. 179, fol. 33; fr. 32510, fol. 38; Arch. nat., JJ 5, № 254, fol. 106v; Journaux du Trésor, nos 142, 148, 2017 et 5188; Comptes ordinaires, XI, 48 et XIII, 29; RHGF, t. XXII, p. 801.

121

Joinville, § 150–151, 172 et surtout 428.

122

Joinville, § 173.

123

Joinville, § 174; cf. § 185 et 186.

124

Entre autres exemples, Primat, p. 47, 52 et 54; Guillaume de Nangis, p. 475.

125

О королевском Дворе см. Élisabeth Lalou, "Le fonctionnement de l'hôtel du roi du milieu du XIIIe siècle au milieu du XVe siècle", dans Jean Chapelot et Élisabeth Lalou (dir.), Vincennes aux origines de l'État moderne, Paris, Presses de l'École normale supérieure, 1996, p. 145–155; X. Hélary, "La cour de Philippe III", dans La Cour du prince. Cours de France, cours d'Europe (XIIe — XVe siècle), sous la direction de Murielle Gaude-Ferragu, Bruno Laurioux et Jacques Paviot, Paris, Honoré Champion, 2011 (coll. "Études d'histoire médiévale", 13), p. 39–51.

126

Подробное исследование этих трех списков потребовало бы долгих объяснений, которые здесь неуместны. Они напечатаны в RHGF, t. XX, p. 304–308 (два списка) и в t. XXIII, p. 732–734 (третий).

127

Arch. nat., J 208, № 6; éd. Layettes, t. IV, № 5707.

128

Joinville, § 255, 319, 329 et 501.

129

Arch. nat., J 456, № 25; éd. Layettes, t. IV, № 5612.

130

Simon Lloyd, "The Lord Edward's crusade, 1270–1272: its setting and significance", art. cit.; о цитате из chronique de Douvres (Дуврской хроники), p. 128, note 50.

131

Arch. nat., J 313, № 90; éd. Layettes, t. IV, № 5329.

132

Histoire générale de Languedoc, t. VI, p. 899–900; Edgard Boutaric, Saint Louis et Alphonse de Poitiers, Paris, Plon, 1870, p. 115–116.

133

Arch. nat., J 790, nos 141 et 143; Layettes, t. V, nos 844–846 (подлинная копия оригинальных актов 1571 года).

134

Роже де Сапиньи (Arch. dép. Pas-de-Calais, A 16); Перро де Вайли (Premier cartulaire d'Artois, Arch. dép. Nord, registre B 1593, fol. 57 r; éd. A. de Loisne, "Diplomatique des actes de Robert d'Artois", art. cit., p. 205–206, p. j. № II).

135

Arch. nat., J 317, № 64; éd. Layettes, t. III, № 4310 (с неверной датой, около 1256 года) а для корректировки даты см. t. IV, № 5722.

136

Arch. nat., K 33, № 14 = J 406, № 4; éd. Layettes, № 5712.

137

Guillaume de Saint-Pathus, Les Miracles de Saint Louis, éd. Percival B. Fay, Paris, Champion, 1931, miracle № XIII, p. 41–45.

138

Joinville, § 136, 441, 500–501 et 504.

139

Joinville, § 468, 493 et 495.

140

Paul-Édouard Riant, "Déposition de Charles d'Anjou pour la canonisation de Saint Louis", Notices et documents publiés pour la Société de l'histoire de France à l'occasion du cinquantième anniversaire de sa fondation, Paris, Renouard, 1884, p. 155–176, aux p. 171–172.

141

Заем принцу Эдуарду: Jean-Paul Trabut-Cussac, "Le financement de la croisade anglaise de 1270", Bibliothèque de l'École des chartes, t. 119, 1961, p. 113–140; расписка, выданная Оливье де Лилем, Arch. nat., J 473, № 29 (1) et (2).

142

E. Boutaric, Saint Louis et Alphonse de Poitiers, op. cit., p. 115.

143

Primat, p. 54.

144

Primat, p. 47.

145

Annales Januenses, dans les Monumenta Germaniae Historica, Scriptores, t. XVIII, p. 267–268; Ibn Khaldoun, Histoire des Berbères, op. cit., t. II, p. 362; Paul Riant, Expéditions et pèlerinages des Scandinaves en Terre sainte, Paris, Imprimerie Lainé et Havard, p. 356; Reinhold Röhricht, "Études sur les derniers temps du royaume de Jérusalem. A. La croisade du prince Édouard d'Angleterre (1270–1274)", Archives de l'Orient latin, t. I, p. 617–632.

146

Joinville, § 147; Primat, p. 41; chronique de Pierre Coral: RHGF, t. XXI, p. 776; cf. W. Jordan, Louis IX and the Challenge of Crusade; Michel Mollat, "Le “passage” de Saint Louis à Tunis. Sa place dans l'histoire des croisades", Revue d'histoire économique et sociale, t. 50, 1972, p. 289–303; Jean Richard, "La croisade de 1270, premier “passage général”?", Comptes rendus de l'Académie des inscriptions et belles-lettres, 1989, p. 510–523.

147

Serge Boffa, "Les soutiens militaires de Jean Ier, duc de Brabant, à Philippe III, roi de France, durant les expéditions ibériques (1276–1285)", Revue du Nord, t. 78, 1996, p. 16–33.

148

Созыв объявленный Ги де Нантеем: Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 103; наем воинов в Наварре: Comptes royaux, № 14617.

149

Рассказ Жана де Три, бальи Оверни, о дне Вознесения 1287 года (Comptes royaux, № 14371).

150

Жители Сен-Леонар-де-Нобла заплатили 200 ливров за то, что бы не являться в "армию Арагона" (eo quod non irent in exercitu Arragonensi) (Louis Guibert, La Commune de Saint-Léonard de Noblat, Limoges, Ducourtieux, 1891, p. 178).

151

John Baldwin, avec le concours de Françoise Gasparri, Michel Nortier et Élisabeth Lalou (éd.), Les Registres de Philippe Auguste, Paris, Imprimerie nationale, Édition-Diffusion De Boccard, 1992 (Recueil des historiens de la France. Documents financiers et administratifs, t. VII); комментарии к этим спискам, Joseph R. Strayer, The Administration of Normandy, Cambridge, Mass., The Mediaeval Academy of America, 1932, chap. V, "Knight service in Normandy in the thirteenth century", p. 56–68, ici aux p. 60–61; и John Baldwin, Philippe Auguste et son gouvernement. Les fondations du pouvoir royal en France au Moyen Âge, traduction de l'anglais, Paris, Fayard, 1991 (éd. orig. 1986), notamment aux p. 357–377.

152

RHGF, t. XXIII, p. 725–726 (1236), p. 726–728 (1242) и 730–731 (1253).

153

P. Guilhiermoz, Essai sur l'origine de la noblesse, op. cit., p. 273–275.

154

Matthew Paris, Chronica Majora, éd. Henry Richards Luard, Londres, t. III, 1876, p. 116 et 195–196; cf. Joinville, § 74–75.

155

Les Établissements de Saint Louis, éd. Paul Viollet, t. III, Paris, Librairie Renouard, 1883, p. 31.

156

X. Hélary, "Pierre de La Broce, seigneur féodal, et le service militaire sous Philippe III. L'ost de Sauveterre (1276)", Journal des savants, 2006, p. 275–305.

157

Philippe de Beaumanoir, Coutumes de Beauvaisis, éd. Amédée Salmon, Paris, t. I, 1899, p. 47–48.

158

RHGF, t. XXIII, p. 734–752.

159

RHGF, t. XXIII, p. 736 (Кан) и 741 (Орлеан).

160

Comptes royaux, nos 9987, 10006, 10011 и 10044.

161

Чтобы получить представление о состоянии архивов бальяжей см. J. Strayer, The Administration of Normandy, p. 34–35; и, одноименное издание о состоянии королевского домена в Руанском бальяже, составленное около 1270 года (Bibl. mun. Rouen, ms. 2665), The Royal Domain in the Bailliage of Rouen, Princeton, Princeton University Press, 1936.

162

RHGF, t. XXIII, p. 739.

163

RHGF, t. XXIII, p. 752–766.

164

RHGF, t. XXIII, p. 767–783.

165

Non potest habere verum propter diruptionem libri, RHGF, t. XXIII, p. 753.

166

RHGF, t. XXIII, p. 741, 758–759.

167

RHGF, t. XXIII, p. 753, 754, 757 и 763.

168

RHGF, t. XXIII, p. 759–760.

169

A. Huillard-Bréholles, Titres de la maison ducale de Bourbon, Paris, Plon, t. I, 1867, № 537.

170

Martin-Chabot, p. V, note 3.

171

Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 16; A. de Loisne, "Itinéraire de Robert d'Artois", Bulletin historique et philologique du Comité des travaux historiques et scientifiques, 1913, p. 362–383.

172

J. Baldwin, Philippe Auguste et son gouvernement, op. cit., p. 357–358.

173

Постановление от Дня всех святых 1267 года о штрафе консулам и жителям Фижака за отказ следовать с оружием в руках за королевской армией под командованием сенешаля Рауля де Траппа (Actes du parlement de Paris, № 1163; cf. aussi, pour une autre affaire similaire, № 1268).

174

Respectivement, Actes du parlement de Paris, nos 1809, 1869, 1853, 1812, 1810 и 1837, 1815, 1816 и 1840, 1938, 2547 D.

175

Histoire générale de Languedoc, t. VI, p. 842–844.

176

Аббатство Муассак из Кагора платило 500 су, чтобы откупиться от службы армии (Yves Dossat, Saisimentum comitatus Tholosani, op. cit., p. 59).

177

RGHF, t. XXI, p. 778.

178

Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 25–26.

179

Actes du parlement de Paris, № 1833.

180

Olim, t. I, p. 916, № 82.

181

Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 34–35.

182

Comptes royaux, nos 14873–14876 и 15075.

183

Histoire générale de Languedoc, t. X, Preuves, col. 124–125 (8 декабря 1274): Guillelmus de Cohardone, miles domini regis, senescallus Carcassone et Bitterris, nobilibus viris domino Aymerico et ceteris, salutem et dilectionem. Nobilitatem vestram rogamus, nihilominus ex parte domini regis et nostra vobis mandantes, quatenus cum armis et militibus ad servitium quod debetis domino regi faciendum vos paretis, taliter quod quandocumque per nos nominati fueritis, sitis parati de die in diem nos sequi ad servitium antedictum, ita quod de diligentia et honore possitis erga dominum regem et nos merito commendari et quod de negligentia non possitis redargui vel puniri. Datum Carcassone, sabbato post festum beati Nicolai, anno Domini M° CC° LXXIV°.

184

Anelier, v. 4255 et suivants; Nangis, RHGF, t. XX, p. 512; Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 52–53.

185

RHGF, t. XXIII, p. 96.

186

Primat, 97; cf. Chronique anonyme finissant en 1286, RHGF, t. XXI, p. 93, et Anelier, v. 4790–4793.

187

Serge Boffa, "Les soutiens militaires de Jean Ier, duc de Brabant, à Philippe III", art. cit., aux p. 10–11.

188

Léopold Delisle (éd.), Cartulaire normand de Philippe Auguste, Louis VIII, Saint Louis et Philippe-le-Hardi, Caen, Hardel, 1852, № 867.

189

Louis Carolus-Barré, "Le service militaire en Beauvaisis au temps de Philippe de Beaumanoir: l'estaige à Gerberoy et à Beauvais. L'ost de Navarre", Actes du 101e congrès national des sociétés savantes, Lille, 1976. La guerre et la paix. Frontières et violences au Moyen Âge, Paris, Bibliothèque nationale, 1978, p. 73–94.

190

E. Lemaire, Archives anciennes de la ville de Saint-Quentin, t. I, p. 99–100, № 104.

191

L. Delisle, "Mémoires sur les opérations financières des Templiers", Mémoires de l'Académie des inscriptions et belles-lettres, Paris, t. XXXIII, 2e partie, 1889, à la p. 109.

192

RHGF, t. XXI, p. 787.

193

Les deux exemples sont dans l'Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 75 et 80.

194

RHGF, t. XXI, p. 787 (Масре, Коррез, округ Тюль, кантон Юзерш).

195

Histoire générale de Languedoc, t. X, Preuves, col. 137; voir, t. IX, p. 53, ссылка на аналогичные письма, сохранившиеся в архиве мэрии Гайака до Революции.

196

Arch. nat., K 34, № 25.

197

Actes du parlement de Paris, № 2052 C, d'après un registre des Arch. nat., JJ 11, fol. 83v.

198

Michael Prestwich, War, Politics and Finance under Edward I, Londres, Faber and Faber, 1972.

199

Pierre Chaplais, Essays in Medieval Diplomacy and Administration, Londres, 1981, III, "Le duché-pairie de Guyenne: l'hommage et les services féodaux de 1259 à 1303", p. III–21.

200

S. Boffa, "Les soutiens militaires de Jean Ier, duc de Brabant, à Philippe III", art. cit., p. 13–14.

201

Письмо Мориса де Краона Эдуарду I, королю Англии, от 19 мая 1282 года (Champollion-Figeac, Lettres de rois, reines et autres personnages des cours de France et d'Angleterre, Paris, t. I, 1839, p. 298–299).

202

Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 81–82.

203

Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 123, 133, 140, № 2, 143; t. X, col. 256.

204

Карл де Валуа (1295) и Жак де Шатийон (1300) (Essai de restitution, p. j. № XXIV, p. 176–177); Рауль де Нель (1295) (Mignon, № 2337); Жан де Бюрла, магистр арбалетчиков, губернатор сенешальства Гасконь и герцогства Аквитания, Mignon, № 2349b; Роберт де Ваврен, сеньор де Сен-Венан, губернатор герцогства Аквитания, Mignon et garde de la sénéchaussée de Gascogne (№ 2355b).

205

Essai de restitution, p. j. № XXIX, p. 176–177.

206

Отрывок из отчета казначеев Лувра ко Дню Святого Иоанна 1296 года, éd. RHGF, t. XXIII, p. 786–788; два счета, составленные Тьерри д'Ирсоном, секретарем графа Артуа, Comptes royaux, nos 30105–30287 et 30289–30357.

207

О Симоне де Мелёна см. Mignon, № 2404 и Comptes royaux, nos 30172–76; BnF, fr. 9501, fol. 57–58.

208

Все примеры, приведенные в этом параграфе, можно найти в Essai de restitution, p. j. № XXIX, p. 176–177.

209

Отрывок из отчета казначеев Лувра за середину лета 1296 года, RHGF, t. XXIII, p. 786–788; Mignon, № 2445; cf. Comptes royaux, № 14443.

210

Ср. приказ от 17 июля 1290 г., направленный Филиппом Красивым сенешалю Каркассона: чтобы обеспечить оборону побережья, сенешаль должен был созвать "наших людей из сенешальств, особенно тех, кто обязан нам определенной службой". Короче говоря, сенешаль должен был в первую очередь созывать тех, кто, как он знал, обязан служить королю, но можно было призвать и всех остальных… (éd. Histoire générale de Languedoc, t. X, col. 243–244).

211

Comptes royaux, nos 8203 и 8601; Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 176 et 179.

212

Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 173 (и t. X, col. 292), 182 и 185.

213

Arch. dép. Tarn-et-Garonne, A 321 (8), fol. 98; Creil, 13 avril 1295 (BnF, lat. 11017, fol. 74v; éd. Histoire générale de Languedoc, t. X, col. 318, № 84).

214

Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 173; Comptes royaux, nos 7377 et 7378; о сенешальстве Керси, nos 8906–8926.

215

Mignon, nos 2340–2, b, 2348, 2356, 2402, 2452–2365.

216

Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 200, note 2, et p. 202; éd. t. X, Preuves, col. 365–366; Essai de restitution, p. 177.

217

BnF, coll. Doat, t. 179, fol. 33–34.

218

Joseph Reese Strayer, "Defense of the realm and royal power in France", Studi in onore di Gino Luzzato, 4 t., Milan, A. Giuffre, 1949, t. 4, p. 289–296; repris dans Medieval Statecraft and the Perspectives of History. Статьи Joseph Strayer, с предисловием Gaines Post, Princeton, Princeton University Press, 1971, p. 291–299; Gabrielle M. Spiegel, "“Defense of the realm”: evolution of a Capetian propaganda slogan", Journal of Medieval History, t. 3, 1977, p. 115–133; E. Lemaire, Archives anciennes de la ville de Saint-Quentin, t. I, № 151, p. 138–139; Arch. dép. Tarn-et-Garonne, A 316, fol. 34.

219

Arch. dép. Pas-de-Calais, A 39, № 30.

220

BnF, lat. 11017, fol. 70v; Histoire générale de Languedoc, t. X, col. 320; Martin-Chabot, № 241.

221

Инструкции для сборщиков налогов: Ordonnances des rois de France, t. XII, p. 333–334, à la p. 334.

222

Chronique artésienne, p. 12 et 21–22.

223

Коллекцию квитанций можно найти в Arch. dép. Pas-de-Calais, A 146, nos 10–25.

224

Arch. dép. Tarn-et-Garonne, A 316, fol. 34; Arch. nat., LL 39, № 117, fol. 130; BnF, coll. Picardie, t. 262, fol. 184v et 189v; coll. Moreau, t. 214, fol. 131 et v.

225

Счет мэтра Элли д'Орли, клерка арбалетчиков, касающийся выплаты жалования конным и пешим солдатам и других расходов (Mignon, № 2538); счет Жана Ле Пикара, связанный с выплатой жалования арбалетчикам (Mignon, № 2560).

226

Кто это такой, мне выяснить не удалось. (Примечание переводчика)

227

Arch. nat., J 543, № 17; éd. Robert Fawtier, Comptes royaux (1285–1314), vol. II, Comptes particuliers et comptes spéciaux ou extraordinaires, Paris, Imprimerie nationale, 1954, p. 717–720.

228

JJ 36, nos 4, 5, 6, 11, 14, 18.

229

JJ 36, № 20.

230

JJ 36, № 22.

231

JJ 35, № 86; о употреблении формулировки арьер-бан, P. Guilhiermoz, Essai sur l'origine de la noblesse, op. cit., p. 292–293, и примечания, и Ph. Contamine, Guerre, État et société, op. cit., p. 27.

232

JJ 36, № 24: полный список адресатов был опубликован в RHGF, t. XXII, p. 788, № 2.

233

Grandes chroniques, t. VIII, p. 210.

234

JJ 36, № 29.

235

Arch. dép. Tarn-et-Garonne, A 316, fol. 36 v.

236

JJ 36, № 47.

237

JJ 36, nos 11, 87 и 88; RHGF, t. XXIII, p. 790, § 7 и 791, § 8.

238

BnF, fr. 2838, fol. 36; lat. 9192, fol. 91; Arch. mun. Toulouse AA 3, p. 294, № 217.

239

JJ 36, nos 115 et 126; RHGF, t. XXII, p. 564–566, и t. XXIII, p. 792–795.

240

JJ 36, nos 144–145.

241

JJ 36, № 170.

242

Arch. dép. Côte-d'Or, B 287 (Париж, 8 июня 1306 года).

243

JJ 36, № 122.

244

JJ 36, nos 120–121, 123–124, 130, 132, 146, 154; RHGF, t. XXIII, p. 795–798; Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 269–270.

245

JJ 36, № 173; RHGF, t. XXIII, p. 799–801, § 27–33; Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 270.

246

JJ 36, nos 174, 179 и 180; cf. № 183; Comptes royaux, № 5974.

247

Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 339.

248

BnF, coll. Doat, t. 51, fol. 398; Germain Mouynès, Ville de Narbonne. Inventaire des archives communales antérieures à 1790, série AA, Narbonne, 1877, dans les annexes, p. 228–229.

249

BnF, lat. 9192, fol. 91 V; Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 339.

250

BnF, coll. Moreau, t. 341, fol. 239v; Essai de restitution, nos 59 et 580; Ordonnances des rois de France, t. XI, p. 429–430.

251

BnF, coll. Picardie, t. 298, № 118; André Artonne, Le Mouvement de 1314 et les chartes provinciales de 1315, Paris, F. Alcan, 1912, p. 20, et éd. p. 163–164.

252

A. Artonne, Le Mouvement de 1314, op. cit., p. 93 et 106.

253

Paul Lehugeur, Histoire de Philippe le Long, roi de France (1316–1322), t. II, Le Mécanisme du gouvernement, Paris, Librairie du Recueil Sirey, 1931, p. 313–344; списки письменных вызовов, относящихся к этому царствованию (Arch. nat., JJ 55), опубликованы в RHGF, t. XXIII, p. 806–824.

254

Ph. Contamine, Guerre, État et société, op. cit., p. 26–64.

255

Для полноты картины следует рассмотреть и другие случаи, например, графство Понтье, еще одно владение короля Англии в королевстве Франция, или город Лион.

256

RHGF, t. XXIV, p. 266–270.

257

Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 184; éd. t. X, Preuves, col. 334–335.

258

Mignon, № 2355.

259

Cf. le chap. 2.

260

Отчет о расходах Ги де Сен-Поля на оккупацию Фландрии в 1297 г., Mignon, № 2559; счета Ги де Сен-Поля и Рауля де Неля за второй год оккупации (октябрь 1298 ― октябрь 1299, Mignon, № 2544); отчет о расходах на армию 1299 года, составленный Жоффруа Дюбуа и Гийомом де Милли (Mignon, № 2545), Genealogia comitum Flandrie, éd. Martène, Thesaurus novus anecdotorum, t. III, col. 406; В Турнейской хронике опубликованной F. Funck-Brentano в качестве примечания к Артуасской хронике говорится: "В году 1300, в 18-й день мая, король Филипп назначил мессира Жака де Сен-Поля своим наместником и отправил его в Брюгге в качестве представителя короля" (p. 34); Arch. dép. Nord, 3e cartulaire de Flandre, pièce 62, от 18 июля 1300 года, в котором Жак де Шатийон носит титул "лейтенанта короля"; Grandes chroniques, t. VIII, p. 194; Chronographia regum Francorum, p. 95; Annales Gandenses, p. 12; F. Funck-Brentano, Philippe le Bel en Flandre, op. cit., p. 317.

261

F. Funck-Brentano, Philippe le Bel en Flandre, op. cit., p. 369, 372 et 430.

262

Для всего перечисленного, Xavier Hélary, "Philippe III et la Navarre, 1274–1284", Hommes et terres du Sud. Structures politiques et évolution des sociétés, XIe — XVIIIe siècle. Actes du 126e congrès des sociétés historiques et scientifiques, Toulouse, 2001, Paris, 2009, p. 195–215 (coll. "CTHS-Histoire", № 41). О французской администрации в Наварре при Капетингах, Javier Zabalo Zabalegui, "Funcionarios franceses en Navarra (1276–1327)", Homenaje a Don Jose Maria Lacarra de Miguel en su jubilación del profesorado. Estudios Medievales, Saragosse, Anubar, 4 t., 1977–1979, t. 3, 1978, p. 167–18; cf. aussi Béatrice Leroy, Le Royaume de Navarre. Les hommes et le pouvoir, XIIIe — XVe siècle, Biarritz, J et D Éditions, 1995, p. 191–219.

263

Julien Théry, "1312: Lyon devient française", L'Histoire, № 379, septembre 2012, p. 68–73.

264

Различные документы, касающиеся Обера д'Анже, о которых пойдет речь ниже, проанализированы F. Funck-Brentano, Philippe le Bel en Flandre, p. 173 примечания 1 и 3, и примечание редакции 4, p. 173–175.

265

Mignon, № 2573, рассказ Адама де Шардоннуа, о том когда он был "капитаном Брюгге".

266

Entre autres exemples, Mignon, № 2542.

267

Comptes royaux, 17648–17673 (20 июня 1296 — 20 июня 1297); Mignon, nos 2367, 2370 a-d, 2447, 2448 et 2482.

268

Chronique artésienne, p. 42–43; Mignon, № 2588; Жоффруа Дюбуа часто упоминается в списке счетов, составленных Mignon: он явно был специалистом по финансам.

269

Ad numerum temperatum, Maria Itziar Zabalza Aldave, Archivo General de Navarra (1274–1321), I, Documentación Real, Donostia, Eusko Ikaskuntza (coll. "Fuentes documentales medievales del Pais Vasco", 61), 1995, № 74, p. 61.

270

Arch. nat., J 1030, № 63.

271

Arch. nat., J 600, № 13 bis.

272

Journaux du Trésor, nos 366, 367, 1356, 2015, 2016, 2480, 5690 и 5694; Хуан Санчо де Касканте служил в гарнизоне Дакса (№ 5588).

273

Journal de l'origine des fonds, § 49 et 50; Comptes de l'Hôtel, p. 844; Mignon, № 2555; Journaux du Trésor, nos 2 et 1497; Рада, Олите, провинция Наварра.

274

Journaux du Trésor, nos 4914 и 5261; Registres, nos 42 и 366.

275

Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 184; éd. t. X, Preuves, col. 334–335.

276

Mignon, № 2368, рассказ Пьера де Фуйо, капитана Бордо, 1298; № 2355, счет сеньора де Сен-Венан, губернатора герцогства Аквитанского и опекуна сенешальства Гасконь, за жалование гарнизона Бордо в 1298–1299 гг. (éd. Comptes royaux, nos 25450–25507).

277

Comptes royaux, nos 7971–7981 (Счет сенешаля Сентонжа, на праздник Вознесения, 1294 года).

278

Mignon, № 2543c, 2544, 2556, 2559 и 2592.

279

Chronographia, p. 92; F. Funck-Brentano, Philippe le Bel en Flandre, p. 370.

280

Итье де Брион, кантон Левру; BnF, coll. Pièces originales, vol. 520, № 2.

281

Авеллюи, Сомма, кантон Альбер. BnF, coll. Pièces originales, vol. 152, Aveluis, nos 2, 2 bis, 3–6; Pièces originales, vol. 256, Beauvoir, nos 3–7; coll. Clairambault, vol. 7, nos 158 et 159; Archives du Cogner 9, № 2; Arsenal, ms. 4219, fol. 2.

282

Финьер, Сомма, кантон Мондидье; расписки можно найти в следующих коллекциях: BnF, coll. Clairambault, vol. 12, № 178; coll. Clairambault, vol. 46, nos 187 и 189; coll. Clairambault, vol. 47, nos 1–13; упоминание об оплате в находится в Journaux du Trésor, au № 5142 (Journaux du Trésor, col. 746).

283

Кардоннуа, Сомма, округ и кантон Мондидье; Archives de la ville de Bruges, charte 116; Arch. nat. K 36, № 49²; BnF, coll. Pièces originales, vol. 597, nos 2–8; Journaux du Trésor, № 4150.

284

Chronique artésienne, p. 44–45.

285

Mignon, № 2584 (в 1302 и 1303 годах воинам на границе с Фландрией платил Тома дю Пти-Селье.); Chronographia, p. 120, 129–130, 135 et 139; Registres, № 934 (1307, décembre, Paris; éd. Ordonnances des rois de France, t. XII, p. 367).

286

Annales Gandenses, p. 54; Villani, VIII, chapitre 76; Gilles le Muisit, p. 74 et 77; Chronographia, p. 142–143.

287

Mignon, № 2633 a, b et c; Registres, № 1866; cf. A. d'Herbomez, "Un épisode du règne de Philippe le Bel: l'annexion de Mortagne à la France en 1314", Revue des questions historiques, t. 53, 1893, p. 27–55.

288

Arch. dép. Pas-de-Calais, A 143; полная транскрипция в моей диссертации, Annexe 11, p. 1308–1375.

289

О Бордо: Arch. mun. Bordeaux, Livre des Bouillons, nos VIII et IX; éd., t. I, p. 32–35; о Брюгге, Arch. de la ville de Bruges, charte № 106; éd. F. Funck-Brentano, Philippe le Bel en Flandre, p. 263, note 10.

290

Henri Nowé, "Fonctionnaires flamands passés au service royal durant la guerre de Flandre (fin du XIIIe siècle)", Revue du Nord, t. 10, 1924, p. 257–286, aux p. 258–265; посвящение в рыцари на Рождество 1299 г.: Arch. nat., J 543, № 17, "Luart"; "рыцарь короля": Registres, № 572; receveur de Flandre: Mignon, № 2550.

291

"Schilt en vriend", Gilles Le Muisit, p. 63; о гибели графа Артуа см. X. Hélary, Courtrai, op. cit., p. 111–125.

292

Ordonnances des rois de France, t. XI, p. 376.

293

Coutumes du Beauvaisis, § 65–69.

294

Arch. nat., J 178 B, № 59 (J. Petit, Charles de Valois, Paris, Picard, 1900, p. 277).

295

Arch. nat., J 165 B, № 69; éd. J. Petit, p. 277–278, и примечания.

296

Actes du parlement de Paris, № 2098.

297

Люзарш и Виарм, Валь-д'Уаз, округ Монморанси; Actes du parlement de Paris, № 7535 (31 марта 1324).

298

Arch. nat., JJ 53, № 306, fol. 127v (подтвержденное сменявшими друг друга Людовиком IX, Филиппом III и Филиппом IV).

299

BnF, coll. Picardie, vol. 262, fol. 148.

300

Arch. dép. Somme, 9 H 56; éd. Luc Dubar, Recherches sur les offices du monastère de Corbie, Paris, Picard, 1951, p. j. № 4, p. 132–154.

301

J. Strayer, Administration of Normandy, op. cit., p. 56–57; RHGF, t. XXIII, p. 694–695.

302

L.-H. Labande, Histoire de Beauvais, op. cit., p. 40, 149–164 et 166.

303

Louis Carolus-Barré, "Le service militaire en Beauvaisis au temps de Philippe de Beaumanoir: l'estaige à Gerberoy et à Beauvais. L'ost de Navarre", La Guerre et la paix au Moyen Âge. Actes du 101e congrès national des sociétés savantes, Lille, 1976, Paris, Bibliothèque nationale, 1978, p. 73–94.

304

BnF, coll. Moreau, vol. 208, fol. 118 et 120 (Дрё д'Эрневиль и Гуго де Перрье); E. Anquetil (éd.), Le Livre rouge de l'évêché de Bayeux, Bayeux, Tuebœuf, 1908, № XIX, p. 24–25 (Роберт де Ото).

305

J. Baldwin, Les Registres de Philippe Auguste, op. cit., t. I, p. 259–262; L.-L. Borrelli de Serres, Recherches sur divers services publics, p. 467–527; E. Audouin, "L'armée de Philippe Auguste", art. cit., p. 202–207.

306

Bibl. mun. Rouen, ms. 5632; on trouve les expressions pro servitio, pro servientibus, pro exercitu.

307

Germaine Lebel, Histoire administrative, économique et financière de l'abbaye de Saint-Denis, étudiée spécialement dans la province ecclésiastique de Sens, de 1151 à 1346, Paris, Imprimerie administrative centrale, 1935, p. 104.

308

Françoise Lehoux, Le Bourg Saint-Germain-des-Prés depuis ses origines jusqu'à la fin de la guerre de Cent Ans, Paris, chez l'auteur, 1951, p. 37.

309

Оригинал этой оценки 1283 года утерян, но текст был скопирован в реестр Счетной палаты, от которого сохранилось несколько копий, в том числе в BnF, lat. 16600; документ находится на листах 104–106v.

310

RHGF, t. XXIII, p. 759–760.

311

Bibl. Sainte-Geneviève, ms. 351, fol. 105.

312

Benjamin Guérard (éd.), Cartulaire de l'église Notre-Dame de Paris, Paris, Imprimerie de Crapelet, t. I, 1850, p. cxcii et cxcv.

313

F. Lehoux, Le Bourg Saint-Germain, op. cit., p. 39 et notes 6 et 7.

314

Actes du parlement de Paris, nos 1874 и 1916.

315

Arch. nat., LL 39, № 117, fol. 130.

316

На печати коммуны Вайи изображен всадник, за которым следует множество людей, вооруженных топорами, косами и пиками (G. Bourgin, La Commune de Soissons et le groupe communal soissonnais, Paris, Champion, 1908, p. 118–119).

317

Odon de Saint-Blanquat, Ville de Toulouse. Inventaire des archives antérieures à 1790, t. II, Inventaire sommaire des layettes, série II, Toulouse, Archives municipales, p. 215.

318

Arch. mun. Toulouse, AA 3, p. 238, № 151.

319

Chronographia, p. 64.

320

Gallia christiana, t. X, col. 345.

321

Венсен, 27 октября 1302 (F. Funck-Brentano, De exercituum commeatibus, op. cit., p. 81).

322

BnF, coll. Moreau, vol. 218, fol. 113 et v (copie sur la pièce I, liasse D 4 des archives de l'hôtel de ville d'Abbeville).

323

Mémoire des autorités de Saint-Quentin en 1310, E. Lemaire, Archives anciennes de Saint-Quentin, № 222, p. 196.

324

Jean Guérout (éd.), Registres du Trésor des chartes. 2, Règnes des fils de Philippe le Bel, 1, Règnes de Louis X le Hutin et de Philippe V le Long, Paris, SEVPEN, 1966, № 244.

325

О финансировании Египетского крестового похода, W. Jordan, Saint Louis and the Challenge of Crusade, p. 78–104; Pierre-Vincent Claverie, "Un nouvel éclairage sur le financement de la première croisade de Saint Louis", Mélanges de l'École française de Rome, t. 113, 2001, p. 621–635.

326

Joinville, § 427.

327

О различных доходах короля как сюзерена домена, John B. Henneman, Royal Taxation in Fourteenth Century France. The Development of War financing, 1322–1356, Princeton, Princeton University Press, 1971, p. 17–19.

328

J.-M. Augustin, "L'aide féodale levée par Saint Louis et Philippe le Bel", Mémoires de la Société pour l'histoire du droit et des anciens pays bourguignons, comtois et normands, t. 38, 1981, p. 59–81.

329

Все эти цифры взяты из отчета, отправленного магистратами Нуайона королю в 1260 году: Abel Lefranc, Histoire de la ville de Noyon et de ses institutions jusqu'à la fin du XIIIe siècle, Paris, F. Vieweg, 1887, p. 148 et pièce justificative № 55.

330

W. Jordan, Saint Louis and the Challenge of Crusade, op. cit., p. 95–99; Carl Stephenson, "Les “Aides” des villes françaises", Le Moyen Âge, t. 24, 1922, p. 274–328, aux p. 312–313.

331

Actes du parlement de Paris, nos 1621 et 1659.

332

André Sayous, "Les mandats de Saint Louis sur son Trésor", Revue historique, t. 157, 1931, p. 254–304; G. Servois, "Emprunts de Saint Louis en Palestine et en Afrique", Bibliothèque de l'École des chartes, t. 19, 1858, p. 113–131.

333

Оценка дохода королевского домена: J. Strayer, "Consent to taxation", p. 5, note 4; займы от городов: Ch.-V. Langlois, Le Règne de Philippe III, op. cit., p. 356–357; Arch. dép. Pas-de-Calais, A 31, № 5 (Аррас); F. Funck-Brentano, Philippe le Bel en Flandre, op. cit., p. 11 et 100 (Гент и Брюгге); погашение займа: J. Strayer, "Consent to taxation", p. 19 et note 61; примеры погашения займа: L. Delisle, "Mémoires sur les opérations financières des Templiers", art. cit., p. 151 et 154–160 (Нормандия); Comptes royaux, nos 7380–7385 (Пуату), nos 8219–8138 (Сентонж); nos 8280–8283 (Овернь); nos 9955–9980 et 10085 (Сенешальство Тулуза); о Тулузе: Odon de Saint-Blanquat, Inventaire des archives de la ville de Toulouse, t. II, op. cit., p. 166 (расписка от 9 декабря 1285 года Пьера де Фонтена, казначея короля в Тулузе, на 10.000 турских ливров, предоставленных королю взаймы консулами); Comptes royaux, № 14349 (долги сенешаля Тулузы на День Вознесение 1287 г.).

334

Ph. Contamine, Guerre, État et société, op. cit., Annexe VI, "Tarifs des gages des gens de guerre", p. 619–636.

335

О Жане де Финьере см. гл. 7; о армии 1300 года. см. гл. 6.

336

Оплата поставок в 1285 г.: Mignon, nos 2278–2280.

337

Anne Chazelas, Documents relatifs au Clos des Galées de Rouen et aux armées de mer du roi de France de 1293 à 1418, Bibliothèque nationale, Paris, t. I, 1977.

338

Mignon, nos 2337, 2352, 2353, 2430–2436, 2438, 2444, 2543 и 2544 и 2566a.

339

J.-M. Augustin, "L'aide féodale levée par Saint Louis et Philippe le Bel", art. cit.; Elizabeth A. R. Brown, Customary Aids and Royal Finances in Capetian France. The Marriage Aide of Philip the Fair, Cambridge (Mass.), Medieval Academy of America, 1992.

340

G. Digard, Philippe le Bel et le Saint-Siège, op. cit., t. I, p. 59–62.

341

Henri-François Delaborde, Vie de Saint Louis par Guillaume de Saint-Pathus, Paris, Picard, 1890 ("Collection de textes pour servir à l'étude et à l'enseignement de l'histoire"), p. 4.

342

10 июля 1290 года архиепископ Руана и епископ Осера, выступая в качестве сборщиков децима, приказали сборщикам, направленным в провинцию Бурж, немедленно передать уже собранные деньги Бише Ги, камердинеру короля (BnF, coll. Doat, vol. 11, fol. 154v–156, пример офицера короля в Альби от 3 августа 1290 года).

343

J. Strayer, "Consent to taxation", art. cit., p. 11–12; Élisabeth Lalou, "Les révoltes contre le pouvoir à la fin du XIIIe et au début du XIVe siècle", dans Violence et contestation au Moyen Âge. Actes du 114e congrès national des sociétés savantes (Paris, 1989), Paris, Éditions du CTHS, 1990, p. 159–184, à la p. 169.

344

Jeffrey H. Denton, Philip the Fair and the Ecclesiastical Assemblies of 1294–1295, Philadelphie, American Philosophical Society, 1991 (Transactions of the American Philosophical Society, vol. 81, part 1).

345

F. Funck-Brentano, Philippe le Bel en Flandre, op. cit., p. 165–169.

346

Arch. nat., J 654, № 16; éd., discussion et commentaire, Frantz Funck-Brentano, "Document pour servir à l'histoire des relations de la France avec l'Angleterre et l'Allemagne sous le règne de Philippe le Bel", Revue historique, t. 39, 1889, p. 326–348.

347

О распространении этой идеи в конце XIII в. см. Gerard J. Campbell, "Clerical immunities in France during the reign of Philippe III", Speculum, t. 39, 1964, p. 404–424

348

JJ 36, fol. 25v, № 52; éd. Frantz Funck-Brentano, "Mémoire sur la bataille de Courtrai (1302, 11 juillet) et les chroniqueurs qui en ont traité, pour servir à l'historiographie du règne de Philippe le Bel", Mémoires de l'Académie des inscriptions et belles-lettres (Savants étrangers), t. X1, 1891, p. 322–325.

349

Ph. Contamine, Guerre, État et société, op. cit.; J. Favier, Philippe le Bel, op. cit.; Jean-Philippe Genet, "Le développement des monarchies d'Occident est-il une conséquence de la crise?", Europa en los umbrales de la crisis (1250–1350), XXI Semanas de Estudios Medievales, Estella, 18 a 22 julio de 1994, Pampelune, Gobierno de Navarra, Departamento de Educacion y Cultura, 1995, p. 247–273; Bernard Guenée, L'Occident aux XIVe et XVe siècles, Paris, Presses universitaires de France, coll. "Nouvelle Clio", 1971; Richard W. Kaeuper, Guerre, justice et ordre public. La France et l'Angleterre à la fin du Moyen Âge, traduit de l'anglais par Nicole Genet et Jean-Philippe Genet, Paris, Aubier, 1994 (éd. orig., War, Justice and Public Order. England and France in the Later Middle Ages, Oxford, Clarendon Press, 1988); Michael Prestwich, War, Politics and Finance under Edward I, Londres, Faber and Faber, 1972; Joseph Reese Strayer, Les Origines médiévales de l'État moderne, Paris, Payot, 1979 (éd. orig. On the Medieval Origins of the Modern State, Princeton, Princeton University Press, 1971).

350

См. примечание к источникам.

351

Arch. nat., JJ 25.

352

Robert-Henri Bautier, "Les aumônes du roi aux maladreries, Maisons-Dieu et pauvres établissements du royaume", Assistance et assistés jusqu'à 1610. Actes du 97e congrès national des sociétés savantes. Nantes, 1972, Paris, Bibliothèque nationale, 1979, p. 37–105.

353

Pierre Dubois, De recuperatione Terre sancte, éd. Charles-Victor Langlois, Paris, Picard, 1891, p. 118–119, отрывок, процитированный и переведенный Ph. Contamine, Guerre, État et société, op. cit., p. 49.

354

Marguerite Boulet-Sautel, "Jean de Blanot et la conception du pouvoir royal au temps de Louis IX" [1970]; и, соответственно, "Le concept de souveraineté chez Jacques de Révigny" [1962], dans Vivre au royaume de France, Paris, Presses universitaires de France, 2010, p. 111–122 et 89–109.

355

JJ 35–36, № 135; éd. RHGF, t. XXII, § 36–56; Ph. Contamine, "L'armée de Philippe Auguste", art. cit., aux p. 590–591.

356

Arch. nat., J 1030, № 65; éd. Charles-Victor Langlois, "Registres perdus de la Chambre des comptes de Paris", Notices et extraits des manuscrits de la Bibliothèque nationale, t. XL, 1917, p. 33–398, aux p. 218–220.

357

X. Hélary, "Pierre de La Broce, seigneur féodal", art. cit.; Actes du parlement de Paris, № 1987 B (в этом случае нельзя исключать, что Жан де Л'Эссар также стремился избежать войны со своим противником.).

358

Actes du parlement de Paris, № 1869; cf. Histoire générale de Languedoc, t. IX, p. 18.

359

Список бальяжей Франции на день Вознесения 1298 года, Comptes royaux, № 345; счет Жерара де Конде: Comptes royaux, nos 21231–21238; см. также отчет бальяжа Тура на День Всех Святых 1299 г. (Comptes royaux, nos 2976–2988); отправка сержантов: Comptes royaux, № 3210.

360

JJ 36, fol. 9v, № 28; Arch. dép. Tarn-et-Garonne, A 316, fol. 36v.

361

Auguste Molinier, "Trahison du vicomte de Narbonne Aymeri (1276–1284)", Histoire générale de Languedoc, t. X, p. 409–424, note XXXIX; Ph. Contamine, "Une étape décisive dans la construction de la France. Gens de guerre méridionaux au service des rois de France dans leurs guerres du nord du royaume (fin XIIIe siècle–1340)", dans Pages d'histoire militaire médiévale (XIVe — XVe siècle), Paris, Diffusion De Boccard, 2005, p. 161–170.

362

Joinville, § 308–312, 343.

363

Françoise Baron, "Le cavalier royal de Notre-Dame de Paris et le problème de la statue équestre au Moyen Âge", Bulletin monumental, t. 126, 1968, p. 141–154.

364

Перевод письма Людовика IX можно найти в David O'Connell, Les Propos de Saint Louis, Paris, 1974, p. 163–172, и еще J. Le Goff, Saint Louis, op. cit., appendice II, p. 901–906; рассказ о событиях во Фландрии опубликован Frantz Funck-Brentano, "Mémoire sur la bataille de Courtrai (1302, 11 juillet) et les chroniqueurs qui en ont traité, pour servir à l'historiographie du règne de Philippe le Bel", Mémoires de l'Académie des inscriptions et belles-lettres (Savants étrangers), t. X, première partie, 1891, p. 235–326.

365

Philippe Contamine, "Aperçus sur la propagande de guerre de la fin du XIIe au début du XVe siècle: les croisades, la guerre de Cent Ans", в Paolo Cammarosano (dir.), Le Forme della propaganda politica nel due et nel trecento, Rome, École française de Rome, "Collection de l'École française de Rome", 201, 1994, p. 5–27; repris dans Pages d'histoire militaire médiévale (XIVe — XVe siècle), Paris, Diffusion De Boccard, 2005, p. 141–160.

366

Jean Richard, Saint Louis, op. cit., p. 179.

367

Joinville, § 732–733; H. Géraud, Chronique latine de Guillaume de Nangis de 1113 à 1300, t. I, Paris, Renouard, 1843, p. 232.

368

Ph. Contamine, L'Oriflamme de Saint-Denis, op. cit.

369

Joinville, § 242 et 246.

370

Текст просьбы был опубликован дважды: Louis Douët d'Arcq, "Supplique d'un chevalier contre un déni de justice; pièces du XIIIe siècle", Bibliothèque de l'École des chartes, t. 9, 1848, p. 405–411; и Élie Berger, "Requête adressée au roi de France par un vétéran des armées de Saint Louis et de Charles d'Anjou", Études d'histoire du Moyen Âge offertes à Gabriel Monod, Paris, Léopold Cerf et Félix Alcan, 1896, p. 343–350.

371

Он упоминается в завещании Филиппы, супруги Матье, сеньора де Вильбеон (J 1022, № 8; éd. Layettes, t. V, № 802).

372

Joinville, § 111.

373

Jean Longnon, Les Français d'outre-mer au Moyen Âge. Essai sur l'expansion française dans le bassin de la Méditerranée, Paris, Perrin, 1929; du même, L'Empire latin de Constantinople et la principauté de Morée, Paris, Payot, 1949.

374

J. Petit, Charles de Valois, op. cit., p. 8.

375

Journal de l'origine des fonds, § 50 et 64; Comptes royaux, 26794; Chronique normande, p. 4; Journaux du Trésor, nos 175, 3405, 5776; Livre rouge, nos 799 et 955; Registres, № 1453; Guillaume Guiart, v. 14471–14570, 16217–16316, 16331–17394 et 19787–19849; Chronique artésienne, p. 65–66 et 79; BnF, fr. 9501, fol. 87–88 et fr. 32510, fol. 105–6 (копия отчета о выплатах рыцарям и оруженосцам в 1315 и 1316 годах).

376

Chronique artésienne, p. 22, 57–61, 66–67; Guillaume Guiart, v. 15438, 15580–1, 15676–9, 15726–39, 20432; Livre rouge, № 675; Anciennes chroniques de Flandres, p. 384; Journaux du Trésor, nos 954, 1132; Comptes ordinaires, IX, 30; Arch. dép. Pas-de-Calais, A 49, № 11.

377

Carl Schmitt, La Dictature, Paris, Le Seuil, coll. "L'ordre philosophique", 2000 (перевод с немецкого).

378

Philippe de Beaumanoir, Coutumes du Beauvaisis, éd. Amédée Salmon, Paris, Picard, 1899, § 1510 (la langue est modernisée); cf. S. J. T. Miller, "The position of the king in Bracton and Beaumanoir", Speculum, t. 31, 1956, p. 263–296.

379

Registres, № 1866.

Content

Ксавье Элари
Армия короля Франции
Войны от Людовика до Филиппа Красивого

Введение

1 Войны королей из династии Капетингов

От одного крестового похода к другому

Королевская армия против графа Фуа (1272 год)

Советеррская армия (1276 год)

Новый крестовый поход?

Войны за Романию и Сицилию

Арагонский крестовый поход (1285 год)

Филипп Красивый: выбор войны

Оккупация Фландрии (1297–1300 годы)

Куртре (11 июля 1302 года)

Монс-ан-Певель (18 августа 1304 года)

Оценка

2 Воины

Рыцари и оруженосцы

"Люди при оружии" и "латники"

Королевские сержанты-оруженосцы

Элитные рыцари: баннереты

Рыцарь и его снаряжение

Пехота

Специализированный корпус

Снабжение армии

3 Командование и иерархия

Король и принцы

Коннетабль Франции

Маршалы Франции

Магистр арбалетчиков

Адмиралы

Знаменосцы

Во главе капетингских армий

Дисциплина

4 Под знаком креста: армии Людовика Святого

Крестовый поход

Роль королевского Двора

Участие принцев и баронов

Николя де Лален

Король как гарант армии крестоносцев

Конные и пешие арбалетчики

Иностранные контингенты

Цифры

Арагонский крестовый поход

Королевская армия в крестовом походе

5 Филипп III и изменения в феодальной армии

Служба владельцев фьефов

Созыв армии для вторжения в графство Фуа

Второй реестр

Третий реестр

Служба епископов и аббатов

Армия для Фуа: состав и численность

Наказание для не явившихся

Ордонанс от сентября 1274 года

Наваррская или Советеррская война (1276)

Повестки с призывом, отправленные в 1276 году

Первое обобщение о жаловании

Сенешальства Юга в период войны (1282–1290)

Феодальная служба как эволюционирующая система

6 От созыва вассалов до арьер-бана: армии Филиппа Красивого

Армии для Аквитании (1294–1297)

Защита королевства и предупреждение знати

Первая армия для Фландрии (1297)

Армия 1300 года

Шок от разгрома под Куртре

Армия осени 1302 года: феодальное ополчение и арьер-бан

Кампания 1303 года

Армия 1304 года

Армии для Фландрии (1312–1314)

Баронские лиги

О выгодном использовании поражений

7 Гарнизоны и профессии

Губернаторы

Отношения с королевским правительством

Агенты короля

Финансовые агенты

Оккупационные войска

Аквитания и Фландрия

1302–1304: войска на линии фронта

Гарнизон Кале

Отношения с местными жителями

Каков результат?

8 Вассалы, прелаты и города на службе у короля

Великие бароны, крупные и мелкие сеньоры

Прелаты и аббаты

Контингенты городов и монастырей: пешие воины

9 Стоимость войны

Крестовые походы Людовика IX

Арагонский крестовый поход (1285)

Расходы на войну

Присвоение королем децима (1289)

Стоимость Аквитанской войны (1294–1297)

После Куртре

Налогообложение в связи с военной службой

Выбор войны

10 Война и строительство капетингского государства

Развитие администрации

Власть короля над дворянством

Королевская харизма

Мобилизация рыцарства

Рыцарство и война

Обещание войны

Война по версии Филиппа Красивого

Заключение

Список сокращений

Примечание к источникам

Библиография

Благодарности

Примечания