Третья древняя, или И один в поле…

Борис Николаевич Григорьев

Вместо предисловия

Перед вами, уважаемые читатели, не мемуары, а сборник рассказов, художественная проза. Но эти рассказы о разведке написаны разведчиком — ныне полковником СВР в отставке.

Борис Николаевич Григорьев, автор рассказов, родился 8 февраля 1942 года в селе Порой Трубетчинского района Рязанской (Липецкой) области. Выпускник переводческого факультета 1-го МГПИИЯ им. М. Тореза.

В 1965–1996 г.г. работал в системе разведки КГБ и СВР, с 1996 г. — пенсионер, полковник запаса СВР.

С 1996 г. занимается писательской деятельностью, сотрудничал с целым рядом российских издательств: «Молодая гвардия», «Вече», «ОЛМА-ПРЕСС», «Гелиос», «Центрполиграф» и др.

Работает в историческом жанре, в серии ЖЗЛ опубликованы следующие книги:

«Карл XII», «Королева Кристина», «Бернадот», «Бестужев-Рюмин», «Остерманы», «Васильчиков», биография советского пианиста К.Н.Игумнова,

В серии «повседневная жизнь»: «Повседневная жизнь советского разведчика», «Повседневная жизнь царских жандармов», «Повседневная жизнь царских дипломатов». Издано 6 книг в Швеции.

Владеет немецким, английским и скандинавскими языками.

Это текст, так сказать, официальной биографии.

Насколько сюжеты предлагаемых рассказов перекликаются с имевшими место реальными событиями, читатели могут только догадываться. Несмотря на свою популярность в Швеции как автора статей и книг, Григорьев, прежде всего, человек долга и никогда бы не выложил на всеобщее обозрение нечто, могущее нанести вред интересам Службы и безопасности Родины.

Б. Н. Григорьев. Автор.

Борька-разведчик

Борька Зайцев (это надо же себе представить!) поступил в разведывательную школу. Борька, предел мечтаний которого не простирался дальше деревеньки Мураново, притулившейся по косогору к речке с романтическим названием «Красивая Меча», мог теперь дать волю своему воображению. Воображению, девственность которого была лишь краешком «опорочена» передачами доктора Сенкевича о странствиях в неведомых странах, был предоставлен теперь небывалый простор. Борька мог теперь тоже вообразить себя путешественником, да не простым, любующимся экзотикой, а человеком загадочным, таинственным, скажем прямо, облечённым что ни на есть самой секретной государственной миссией. Вот скажи об этом кому-нибудь из мурановских, так никто не поверит. Ей-богу, не поверит!

Вообще-то сверхъестественного в этом, если разобраться, ничего не было. Всё-таки институт закончил всего с двумя четвёрками, правда, не простой институт, а институт иностранных языков. Оттуда с немецким и английским языками прямая дорога была либо в разведчики, либо в дипломаты. Ровный характер, умение ладить со всеми, аккуратность в делах и поступках — тоже не мало. Борька крепко помнил напутствие родного дяди Егора, колхозного бригадира, высказанное на проводах в Москву после окончания средней школы. Дядя Егор, вернувшийся с войны весь израненный, тогда сказал:

— Ты, Борька, соблюдай у всём меру: и уперёд не забегай, и в отстаюшших не ходи, а так держись посерёдке. И усе будуть тобой довольны. Вот.

Борька, конечно, не стал уж буквально придерживаться этой выстраданной на войне и на колхозной пашне дядиной премудрости — самолюбие и своё мнение у него тоже было! Ну и что, что из деревни: на деревенских вся Россия держится.

А как брали его в разведку, так это вообще чудеса. Разве мог кто догадаться, что под личиной колченогого, невзрачного и сгорбившегося в три погибели заместителя декана, прозванного в незапамятные времена «Крабом», скрывался кадровик разведслужбы КГБ, бывший фронтовик и разведчик, доставивший командованию не одного «языка»? Так вот оказывается, «Краб» все годы учёбы присматривался к Борьке, терпеливо изучал его личные и деловые качества, характер, сильные стороны его личности, ну и, конечно, отдельные недостатки, пока окончательно не убедился, что он, Борька, подходит для разведки по всем статьям.

Борьке понравилось, как уже на первой беседе кадровик с Лубянки почтительно назвал его Борисом Николаевичем. В институте-то преподаватели обращались к нему по фамилии, а братья-студенты просто звали «Зайцем». А тут… Тут, в этой организации, всё было продумано, разложено по полочкам, чётко организовано и всё предусмотрено, так что комар носа не подточит. Особенно сильное впечатление на Борьку произвели слова о конспирации. Кадровик сказал, что о работе в разведке нельзя рассказывать даже родной матери.

Только Генка Анчифоров, комсомольский вожак курса, сильно подпортил картину с конспирацией. Характеристику для работы в органах разведки Борьке давали в присутствии всего комитета комсомола, и противная Нинка Фомина с пятого курса тоже сидела за столом, раскрыв от удивления свои наглые зелёные глаза, как будто видела его в первый раз. До сих пор она его якобы не замечала и всё шушукалась по углам с москвичами. Ну, так смотри на Борьку и кусай губы от злости — какого парня проворонила!

Так вот: Генка зачитал, как полагается, сплошь положительную характеристику комсомольца Зайцева, а в конце как ляпнет: так, мол, и так, товарищ Зайцев рекомендуется для работы в органах госбезопасности! Как будто нельзя было сообщить, что комсомолец Зайцев направляется на работу в почтовый ящик номер такой-то или придумать ещё что-нибудь поумнее! А тут — здрассте вам, в органы! Теперь весь институт будет знать, в какое учреждение получил распределение Борька-Заяц. А он ведь даже матери написал, что устраивается работать переводчиком в отдел информации одного очень закрытого московского НИИ. Правда, Нинка после слов Анчифорова от удивления чуть со стула не упала, но так ей и надо. «Краб», как мог, посочувствовал Борьке и выразил надежду, что комсомольцы института — твёрдые орешки и противнику о будущей профессии Борьки не проболтаются.

— В случае чего, — сказал он, — тебе поменяют фамилию, и всё будет шито-крыто.

Смена фамилии ещё больше расположила Борьку к будущей работе, и он успокоился. Оставшийся месяц до учёбы в спецшколе Борька провёл в Мураново. Он купался, загорал, с утра брал удочку с банкой навозных червей и уходил на Красивую Мечу ловить пескарей и раков. Он выбирал место подальше от деревни и сидел у воды до самого вечера, даже если рыба совсем не клевала. Одним словом, набирал силу для будущей тяжёлой работы.

Все в деревне нашли его возмужавшим и повзрослевшим. Сидя у задумчивой реки или бродя по Русину лесу, он всё думал-размышлял о будущем, которое всегда прекрасно, а в разведке — особенно. Перед ним вставали различные картины, суть которых всегда сводилась к тому, как разведчик Зайцев докладывает в Москву важную информацию, которая предупреждает страну о неожиданном нападении противника или помогает ликвидировать разрыв с коварным Западом в изготовлении смертоносного оружия.

В деревню из Москвы и других городов приехали дружки Борькиного детства, они звали его «посидеть и вспомнить прошлое», но он всё отнекивался, чем вызвал их недоумение и даже обиду.

— Он теперь с «поплавком», куда нам, работягам, с ним тягаться, — говорили они. — К нему теперь и на козе не подъедешь.

Борьке это было тоже обидно. Он никогда не считал себя гордецом или зазнайкой — просто ему с ними что-то стало неинтересно.

Однако дядю Егора он один раз таки «уважил» и распил с ним под грушей бутылку настоянного на калганном корне «первача». Дядя тоже обратил внимание на меланхолическое состояние племянника и сказал, что думал:

— Ну, ты у нас, Борис Николав, ходишь по селу прямо, как этот… как его… ну как Печорин по Пятигорску. Встряхнись, погуляй, дай душе от городского смрада очиститься.

Но Борька не мог ничего с собой поделать и еле дождался конца отпуска. Уехал в столицу незаметно для всех — без отходной, без проводов и лишнего шума-гама. Одним словом, по-английски.

Дождливым августовским утром Борька пришёл в назначенное место, помахивая чемоданчиком, в котором, плотно упакованные, лежали пара белья, рубашки, брюки, бритва, зубная щётка с зубным порошком, немецкий и английский словари и ещё какая-то мелочь. Провожающих не было. Молодые люди, то есть, слушатели, стоя каждый сам по себе, с плохо скрываемым любопытством разглядывали и критически оценивали друг друга, пока знакомый кадровик не сделал перекличку и предложил всем сесть в подъехавший автобус. Он закурил и сел рядом с шофёром, в то время как слушатели расположились по сиденьям и смотрели в окна, чтобы запомнить путь, по которому их везли в школу. Борька пытался угадать, куда приедет автобус, но всё время ошибался, а когда он вырулил на шоссе Энтузиастов, то всякие предположения о конечной цели маршрута вообще исчезли.

Проехав энное число километров, автобус вдруг свернул с шоссе и упёрся носом в большие массивные железные ворота. За высоким деревянным забором раскачивались верхушки соснового бора. До занятий оставалось время, и одни слушатели решили изучить ограниченную забором местность, другие — поиграть в волейбол, а третьи — в футбол. Борька гонял по футбольному полю мяч. Ребята ему все понравились, некоторые из них уже успели поработать в периферийных органах контрразведки и разведки и рассказывали интересные истории.

Однажды, во время игры в футбол, мяч от чьей-то ноги отскочил за забор, и игра, естественно, остановилась. Кто-то предложил сбегать за мячом через проходную, но тут над забором возникла веснушчатая и рыжая мальчишечья мордаха:

— Эй, шпионы, держите свой мячик.

Мордаха озорно ухмыльнулась и исчезла, а из-за забора полетел мяч.

— Вот тебе и конспирация, — изрёк кто-то из игроков, и все пошли по своим комнатам. Играть больше почему-то никому не хотелось.

Но всё это были мелочи жизни. Всем слушателям присвоили псевдонимы, так что настоящие их фамилии были известны только руководству. Борька получил псевдоним «Зудин». Учёба навалилась на Борьку всеми своими неожиданными поворотами и ракурсами и времени на раздумье не оставляла. Борька вбирал в себя всё новое, как губка влагу. От некоторых вещей у него прямо-таки захватывало дыхание — о подобном он и в книгах не мог прочитать. Иногда он щипал себя за ляжку, чтобы убедиться, что это был не сон, и что всё это происходит с ним наяву. «Старички» добродушно посмеивались над ним, и Борька в ответ тоже улыбался. Кто-то заметил, что в общем-то хорошо, что ещё не перевелись люди, способные удивляться, и Борька Зудин, ставший им вроде младшего братишки, с этим согласился.

Заканчивалось первое полугодие, и Борька вместе со всеми готовился к практическим занятиям в городе. Нужно было попробовать свои силы и применить теорию в «приближённых к боевым условиям», то есть перенестись на какое-то время в страну воображаемого противника. Борька пока слабо представлял себе такую страну, но не очень-то смущался этим обстоятельством, потому что другие за «бугром» тоже никогда не были. Так что все довольствовались Москвой. Он с увлечением подбирал в городе места явок и тайников, подбирал к ним проверочные маршруты. Во время этих учебных операций за слушателями должна была ходить настоящая «наружка», то есть бригады наружного наблюдения из соответствующего подразделения КГБ. Нужно было грамотно перехитрить контрразведчиков, оторваться от слежки, когда очень приспичит, а в случае неудачи — попытаться провести операцию под «наружкой», но так, чтобы она ничего не зафиксировала.

Всё было, как в кино, но и не совсем так. Помнится, в кино сотрудники бригады «наружки» следовали за объектом слежки буквально по пятам и дышали ему в спину. Не обнаружить такой «хвост» мог только слепой или ленивый. На практике «наружники» держались от объектов на значительном расстоянии, и распознать их в московской толпе было довольно трудно.

На семинарских занятиях Борька всегда задавал дополнительные вопросы, и ему больше всех доставалось от преподавателей и особенно — от «дядьки» — начальника учебного отделения, отвечавшего за весь процесс учёбы своих подопечных и не только за это.

— А теперь послушаем, что нам расскажет слушатель Зудин о методах работы контрразведки ФРГ, — так начинал он обычно свой семинар.

Или:

— Слушатель Зудин, будьте любезны поведать нам о технических средствах добычи разведывательной информации.

А то давал вводную:

— На проверочном маршруте вы обнаруживаете, что какой-то местной женщине плохо, и ей требуется оказать первую помощь. Слушатель Зудин! Ваши действия.

В общем, Фигаро тут, Фигаро там — покоя Борьке не было. Но он не обижался — приходилось платить за свою любознательность и наивность. Зато он здорово поднаторел в науках и со временем осмелел до того, что пытался вступать с преподавателем в дискуссию.

На одном из семинаров Борька услышал, как преподаватель рассказывал о поведении разведчика в такой экстремальной ситуации, как задержание или арест с поличным. Разведчику, говорил преподаватель, рекомендовалось категорически отрицать свою принадлежность к разведке и связь с любой уликой, какую бы противник при задержании ему ни предъявил. Все, конечно, приняли умный вид, демонстрируя полное согласие с этой рекомендацией, но только не Борька. В его голове как-то не умещалось отказываться и отрицать очевидное, когда тебя схватили за руку и тычут этой самой уликой в морду лица. Это же как-то не по-мужски… как-то неудобно, стыдно и не солидно вроде… По Борьке, раз провалился, проиграл — отвечай, умей держать удар. Впрочем, вслух высказывать свои сомнения Борька воздержался.

— Зудин, тебе что-то не понятно? — спросил «дядька», заметив на лице Борьки следы сомнения.

— Никак нет, товарищ подполковник! Мне всё понятно, — поспешил он соврать, а сам покраснел. Ну, надо же, всё «сечёт» старый хрен, а говорит, что плохо видит!

Да, врать не краснея Борька ещё не научился. Врать с пользой для разведки красиво называлось словом «легендировать». «Легенда» должна быть убедительной, т. е. быть похожей на правду, простой и способствующей выполнению задания. Придумать хорошую легенду — это почти полдела.

Городские занятия проходили вполне сносно, в том числе и для Борьки. Он грамотно провёл встречу с «агентом», обстоятельно побеседовал с ним о четырнадцатой сессии НАТО, «снял» с него «важную» и «актуальную» информацию и «конспиративно» передал её своему напарнику по «резидентуре» Олегу Сапрыкину (школьный псевдоним Соболев). За несколько выходов в город он один раз правильно обнаружил за собой слежку и дважды безошибочно разобрался в обстановке, доложив резиденту об отсутствии таковой.

Оставалась одна операция — заложить тайник для «агента», которого играл Сапрыкин-Соболев, а потом, наоборот, изъять заложенный Олегом контейнер с «секретной» информацией и доставить его целым и невредимым в «резидентуру». Описание тайников и способы их обработки Борька с Олегом получили друг от друга в «шифрованных телеграммах», исполненных на обычном листе бумаги. Времени на то, чтобы посылать телеграммы по почте, не было, и они просто обменялись ими во время обеда в буфете «резидентуры», честно по одиночке обработали шифр и только потом уже подтвердили друг другу расшифрованные тексты. Так-то было вернее.

С Борькой на подходе к месту закладки тайника произошло небольшое ЧП. Когда Олег в длинном подвальном коридоре редакции газеты «Правда» ставил для Борьки сигнал о закладке — вешал картонку с указателем в столовую, за его спиной возник бдительный вахтёр и громко, с укоризной в голосе, сказал:

— Молодой человек, что это вы там делаете?

— Я не нарочно… я просто так, — невпопад залепетал Олег и постарался тут же исчезнуть с места «преступления» — как учили.

Как бы то ни было, но когда Борька появился в редакции, чтобы прочитать сигнал, указатель, слава Богу, висел на месте, играя важную информативную роль не только для Борьки, но очевидно и для голодных журналистов. Вахтёр подозрительно поглядел на него и стал формулировать на губах вопрос, но Борька сказал «Здрассте», вопрос так и умер на губах вахтёра, а Борька был уже таков. Он прочитал, что Олег тайник заложил, и нужно было идти и изымать его.

Олегов тайник — здоровенный кирпич — валялся в Марьиной Роще, в проходном дворе рядом с забором и ждал своего часа. Борька, понятное дело, отыскал его не сразу. Измазавшись в грязном снегу (время было слякотное), он, наконец, нашарил это силикатное изделие и сразу сунул его за пазуху. Контейнер успел уже обледенеть, и холод проникал даже через пиджак и свитер, но Борька терпел, хоть и ругал Олега последними словами. Уж мог бы выбрать для этого хотя бы полкирпича, а то заложил все четыре или, может, пять килограммов.

В проходе мелькнула какая-то фигура, но Борька не стал обращать на неё внимание, потому что дело было уже сделано. Да и уверен он был на все сто, что «наружки» за ним не было. Так что можно было возвращаться на базу, только под кирпич нужно было приспособить хоть какую-нибудь удобную тару. Но это можно было сделать попозже, а пока нужно уходить с места, не задерживаясь.

В это время из-за угла, скрипя тормозами, выскочила чёрная «Волга», а из неё, как горох, посыпались люди крепкого телосложения. Все они побежали прямо к нему с сосредоточенными, как у борзых, взявших след зайца, выражениями глаз. Товарищи спортивного сложения явно смахивали на группу захвата из бригады слежки. Думай, Борька!

Но думать было некогда. Вспомнилось недавнее наставление «дядьки», он сунул руку за пазуху и широким движением руки, прямо на глазах «наружников», как шарахнет кирпич в сторону! Какой тайник? Не было у него никакого тайника!

— Ой, ой, убили! — заголосил за спиной незнакомый женский голос. — Люди добрые, да что же это делается? Убивают средь бела дня!

Борька хотел было повернуться и посмотреть, кто так истошно голосил, и кого это убивают, но не успел. Двое дюжих молодцов крепко схватили его за обе руки и заломили их за спину. Третий, вероятно, старший бригады, стоял перед Борькой и укоризненно качал головой:

— Нехорошо, молодой человек! Вы чуть старушку ни за что, ни про что не убили!

Они развернули его на 180 градусов, и Борька увидел, как четвёртый «наружник», которого он заприметил пятью минутами раньше, бережно поднимает с асфальта старенькую женщину со сбившимися под платком седыми волосами и отряхивает прилипший к её поношенному пальто снег. Рядом с ними валялись две свёколки, три морковки, рассыпанные из бумажного пакета макароны и… злополучный кирпич с вложенной руками Олега фотоплёнкой с «важной разведывательной информацией», т. е. с отснятой статьёй из «Комсомолки» о ходе выполнения очередной пятилетки!

Старуха держалась за бок и стонала. Видать, Борькин кирпич пришёлся как раз по этому месту. Ну и дела!

— Не плачь, бабушка, мы из милиции и давно наблюдаем за этим опасным преступником, — утешал пострадавшую сердобольный «наружник». — Ему это так не пройдёт.

И уже обращаясь к старшему бригады, лукаво ухмыльнулся:

— Он, товарищ начальник, как саданёт вот эту гражданку кирпичом по боку — чуть не убил!

И опять к старушке:

— Можете быть спокойны, бабуля: сейчас мы его отвезём в участок, составим протокол и как следует накажем, чтоб ему впредь неповадно было убивать мирных пожилых женщин кирпичами.

Сердобольный «наружник» подобрал с земли овощи, положил их обратно в «авоську», достал из кармана — не пожалел, гад! — чистый носовой платок и тщательно вытер им измазанные бабушкины руки.

— Ох, родимые, вас сам господь послал мне на подмогу. А ты, ирод, что зенки-то раззявил? Вот упекут тебя годика на два в каталажку, узна-а-ешь, по чём фунт лиха! И поделом, тебе, поддело-о-м!

Старушка покряхтела, повздыхала, прошамкала «Спасибо, сынки» и поковыляла со двора.

— Ну, молодой человек, поехали в участок составлять протокол, — с неприкрытой угрозой в голосе сказал старший и легонько подтолкнул Борьку в машину. Для него как раз было свободно одно место на заднем сиденье. Борька не сопротивлялся — он знал, что если окажет сопротивление, то себе и делу станет дороже. Голова была теперь занята одним: как «наружникам» удалось его обмануть? Ведь на проверочном маршруте, он был уверен, ничего подозрительного он не заметил. Где-то глубоко шевельнулось одно подозрение, но он его тотчас подавил.

По бокам сели двое сотрудников. Сердобольный сел за руль, а суровый начальник занял место рядом с ним. Кирпич, вещественное доказательство «незаконной разведывательной деятельности» и орудие покушения на жизнь посторонней старушки, старший завернул в газету и положил в портфель. Всю дорогу молчали.

Борьку привезли на какую-то квартиру — судя по всему, место сбора и отдыха бригады — и начали допрашивать, кто он такой, да что делал во дворе, и зачем ему понадобился кирпич. Борька твёрдо придерживался заученной легенды: так, мол, и так, его зовут Борисом Зудиным, работает в почтовом ящике таком-то (вот, смотрите удостоверение), живёт в общежитии за городом, шёл он к своему товарищу на день рождения и никакого кирпича не видел — это всё ваши провокационные действия. Про себя отметил, что легендочка была слабовата и на такой экстренный случай рассчитана не была. Коротковата кольчужка-то оказалась!

Ну а «наружники», понятное дело, сразу всё «просекли» и вошли, что называется, в раж и всё пытались сбить его с панталыку и докопаться до истины. Они снова и снова задавали одни и те же вопросы, куда-то звонили и говорили ему, что гражданина Зудина Бориса Николаевича, 1942 года рождения, в Москве не существует, требовали показать настоящий документ, удостоверяющий его личность, интересовались фамилией товарища, у которого случился день рождения, и даже провоцировали его на то, чтобы он назвал, на кого работает, ибо внутри кирпича ими был обнаружен негатив фотоплёнки со шпионской информацией. В общем, прошёл уже час, два, а они всё измывались над Борькой и не отпускали его домой. В конце концов, всё это ему надоело и он, не выдержал и крикнул:

— Ну, ребята, хватит ломать комедию! Вы же знаете отлично, кто я и откуда.

Но это только подлило масла в огонь, «наружники», видите ли, тут же оскорбились, что их тоже за кого-то принимают, а они как есть чистые милиционеры, оберегающие мирную жизнь советских граждан, только ходят, согласно служебной инструкции, в гражданском.

Через пару часов, наконец, и «милиционеры» устали и ушли, оставив Борьку одного.

— Ладно, герой, ты посиди тут, подумай на досуге. Может, одумаешься и расскажешь всю правду-матку, — сказал старшой на прощание.

Борька просидел на квартире ещё пару часиков, пока за ним не приехал «дядька».

— Ну, герой, собирайся, поедем домой.

Борька до того устал, что даже не удивился появлению своих. Он давно уже понял, что взяли его неспроста — «дядька» выдал «наружникам» место тайника в воспитательных целях, чтобы проверить степень усвоения слушателем Зудиным теоретических знаний и стойкость его характера. Конечно, «наружка» заблаговременно подготовилась к его задержанию.

На следующий день разбирали результаты учёбы в городе, и «дядька», покритиковав Борьку за недостаточно глубоко проработанную легенду, которую тот предъявил «наружникам», признал его действия в основном правильными. Особо он отметил стойкость Борьки на допросе.

— Ничего, соколик, оботрёшься, закалишься — толк будет, — резюмировал он своё выступление.

…Когда через четыре года Борьку из-за предательства коллеги взяли с поличным в Марокко, он вспомнил своё боевое крещение в Марьиной Роще. Проведенные им несколько суток в грязной восточной каталажке, пинки полицейских в спину и ниже живота, угрозы поставить к стенке и расстрелять или сгноить в тюрьме почему-то не напугали Борьку, а наоборот, заставили его собраться в кулак и не поддаться на угрозы. В каком-то отношении он чувствовал себя даже лучше, чем во время истории с кирпичом.

Через несколько дней советский консул вызволил Борьку из тюрьмы и отправил ближайшим рейсом «Аэрофлота» в Москву. Месяц спустя начальник разведки приколол к его груди орден Боевого Красного Знамени. Так что не зря он был уверен, что родни своей не посрамит. Только жаль, конечно, что никто об этом так и не узнал. А хотелось бы! Но нельзя — такова уж доля разведчика.

Шпион любви

Ночной ливень, обрушившийся на дачный посёлок, принёс с собой долгожданную прохладу и, как ни странно, бессонницу. Перед отходом ко сну небо заволокло тучами, а к полуночи в воздухе стало так тягостно безмолвно и душно, что было трудно дышать и заложило в ушах. Деревья и кустарники за окном притаились и, казалось, отвернулись от внешнего мира, никого не узнавая и замкнувшись в настороженном ожидании неотвратимого наказания с неба. В неестественных застывших позах встречали учащающиеся вспышки зарниц испуганные кусты сирени и жасмина, приветливая днём рябина и всегда уверенный в себе вяз.

Во сне его опять мучил кошмар. Он возвращается с ответственной встречи с агентом и пытается найти припаркованную в укромном месте автомашину, но его «опель-кадет» куда-то как сквозь землю провалился. Он обыскивает всю парковку, с бьющимся от страха сердцем выбегает на улицу, заглядывает в каждую подворотню, но всё напрасно. Закрадывается подозрение, что машину убрала контрразведка, а значит, встреча прошла под её контролем и ему угрожает провал. Тогда усилием воли он подключает остатки сознания и убеждает себя, что это всего лишь сон, что такое уже снилось, и никакого провала в его памяти не было и быть не может. Безуспешные поиски пропавшего транспортного средства, несмотря на это убеждение, продолжаются всю ночь.

Он не слышал, как с запада налетел порыв ветра — глашатай наступающей грозы, который нахально пробежался по саду, бесцеремонно взъерошил листву на деревьях и кустах и с шумом распахнул форточку в кабинете. Проснулся он от ровного и приятного шума дождя, который, по всей видимости, уже шёл давно и успел заполнить собой всё вокруг. Щемило в области сердца — последнее время он стал ощущать наличие этого органа. Лёжа в постели, он вспомнил, как однажды в детстве, вот так же на даче, посреди ночи проснулся от грозы и долго лежал под одеялом, боясь высунутьcя наружу. Ему казалось, что как только он выглянет из-под одеяла, его либо опалит электричеством, либо убьёт громом, и никто о его смерти не узнает.

Присосок, поселившийся в груди, всё тянул, тянул и не хотел отпускать, и он встал с кровати и подошёл к окну. Свежий воздух приветливо пахнул в лицо и наполнил лёгкие молодой живительной струёй. Он не мог точно сказать, как долго стоял у окна и жадно ловил ртом обогащённую озоном смесь. За окном уже слегка светлело — короткая июльская ночь была на исходе, и близился рассвет, но дождь всё лил и лил не переставая.

Он отошёл, наконец, от окна и зажёг на прикроватной тумбочке лампу, чтобы посмотреть, который час. Его швейцарские наручные часы «Ролекс» показывали без четверти четыре. Что ж, даже гроза не нарушила привычного ритма его ночной жизни. С тех пор как умерла жена, он с точностью до пяти минут всегда — и зимой и летом — стал просыпаться в одно и то же время. Обычно он вставал, ходил по комнате, а потом ложился и под утро засыпал.

А сегодня… Сегодня ему что-то не хотелось возвращаться в быстро остывающую холостяцкую постель. Он присел на краешек деревянной кровати и задумался. Мысли перескакивали с одного предмета на другой и никак не могли зацепиться за что-то определённое — так, лезла в голову всякая старческая чепуха. Да и впрямь он уже может считать себя стариком — это не шутка прожить на свете целых пятьдесят восемь лет! И каких лихих лет! Если сделать поправку на «лихость», то потянет и на все семьдесят пять.

Шум за окном стал стихать, и в кабинете можно было вполне отчётливо различать контуры стоящих в нём предметов: письменный стол, старая этажерка, шкаф, кресло в углу, фотографии в рамках, давно остановившиеся настенные часы с кукушкой. Спать по-прежнему не хотелось, и он стал одеваться. Каких-либо определённых планов в голове не было. Не зажигая света, он ощупью прошёл на веранду, зачерпнул из ведра ковш холодной воды и полил на шею. Громко фыркая, вытерся полотенцем, хотел, было, побриться, но потом махнул рукой и решил сделать это попозже.

В доме, кроме него, никого не было, и до сих пор это не казалось ему ни плохим, ни хорошим признаком. Так уж сложилось: в городе он больше жить не хотел, а сюда, на дачу в Огородниково, к нему ездила только жена, да и то на выходные, потому что не могла расстаться со своей работой. Сын был занят своими студенческими делами, и на дачу его нельзя было затащить никакими уговорами. А вот он расстался с городом и со своей работой без всякого сожаленья. И ведь как он любил свою профессию, гордился ею, не мыслил без неё своего существования!

Пять или шесть лет тому назад, вернувшись из очередной загранкомандировки, он вдруг поймал себя на мысли, что работа стала не интересной, бессмысленной и вообще лишней в жизни. Он сидел у начальника, отчитывался о выполнении задания и неожиданно поднял голову и взглянул ему в лицо. Мутносерые глаза шефа были наполнены безразличием и скукой. Трудно сказать, почему, но это потрясло его до такой глубины, что, ещё не отчитавшись до конца о проделанной работе, он тут же принял решение «завязать».

Никто, в том числе и жена, не понял мотивов этого спонтанного решения. Сотрудники в его возрасте, наоборот, любыми способами старались продлить своё «оперативное долголетие», а он добровольно решил уйти на пенсию. Его уговаривали остаться, обещали перевести на более спокойную и интересную работу, но он был непреклонен. На проводах, вопреки ожиданиям и сложившейся процедуре, он не «пустил слезу», а смеялся и искренне радовался уходу «на гражданку». При этом за стенами служебного здания у него не было ни одного предложения о том, чем заняться и на что употребить свободу, чем окончательно поверг своих коллег в недоумение.

Жена никогда не понимала его по-настоящему, хотя и ни в чём и никогда ему не перечила и, можно сказать, безупречно выполняла свою супружескую роль. Выполняла роль… Грустно всё это. Между тем, он сам во многом виноват в том, что у них за двадцать пять лет благополучного вроде бы брака не возникло той близости, о которой он когда-то мечтал в молодости. Думается, Ольга тоже страдала от этого, но изменить что-либо в их отношениях уже не могла. Его работа заслонила всё в их жизни, да и пробыли они все эти годы вместе, если хорошенько посчитать, не более пяти-шести лет. Дома были лишь скоротечные встречи, разговоры урывками, бодренькие наставления типа «не тужите, не скучайте тут без меня» и слишком частые и долгие расставания. Дома его не было не днями и неделями, а месяцами и годами. Какая уж тут могла возникнуть близость!

Оказавшись на пенсии, он стал большим домоседом. Жена продолжала работать в школе, а он сидел дома, занимался хозяйством, ждал её возвращения, ходил по магазинам и готовил ужин. Им обоим показалось, что наконец-то появился шанс как-то всё наладить, склеить, но и тут судьба распорядилась иначе. Прошёл уже год, как Ольги не стало. Исподтишка подкралась коварная и страшная болезнь и в считанные месяцы отобрала у него жену.

А сын — что сын? Отца он тоже видел мало, больше слышал о нём от матери. Нет, жаловаться было бы грешно, Алёшка вырос вполне приличным парнем, но он живёт своими интересами, и что на душе у отца, его просто не интересует.

…Дождь перестал совсем, а в окнах веранды забрезжили первые отблески солнечных косых лучей. Он натянул на ноги резиновые сапоги и вышел на порог веранды. Его встретила привычная суета проснувшихся пернатых, он жадно, всеми органами чувств ловил каждый признак просыпания природы, и морщины на его лице раздвинулись в мягкой улыбке. Вот зачем он сбежал из города, поселился в старом домишке и отрёкся от всей суеты! Чтобы каждое утро вновь открывать подтверждение незыблемости мироздания и заданного раз и навсегда круговорота природы. Теперь это стало для него насущной необходимостью. Жизнь в Огородниково, даже если он ничего не делал, отнюдь не казалась ему одинокой и скучной. Собственно, и скучать-то было некогда: поддержание режима жизнеобеспечения в условиях русской дачной патриархальщины не оставляло времени на сибаритство, и это помогало наполнить его существованье каким-то новым смыслом, смыслом наслажденья самой жизнью, а не её видимостью.

— Что-то ты, Алексеевич, сегодня рановато поднялся! — услышал он с соседнего участка высокий женский голос. — Тоскуешь всё?

— Да нет, я просто так… Погода уж больно хороша, — ответил он слегка раздосадовано. Соседка Мелькова имела обыкновение как-то бесцеремонно и некстати вторгаться в его мысли и, признаться, всегда попадала в точку. — Пойду прогуляюсь.

— Пойди, пойди. Ишь, какая благодать опустилась на нас грешных, — запела она с напускной смиренностью. — Теперь огурчики пойдут, помидорчики, капустка…

Мелькова обработала и засадила овощами весь участок и каждый день ходила на станцию торговать выращенной продукцией. Пару раз она предлагала продать ему клубнику, крыжовник, но он наотрез отказывался. Верх своей дачи, оставшейся в наследство от умершего мужа, представителя средней торговой номенклатуры, а также летнюю пристройку вдова сдавала на лето дачникам, и он был невольным свидетелем того, как она по каждому поводу скандалила с ними и третировала их почём зря. Особое недовольство у неё вызывали дети, которые так и норовили без её разрешения то сорвать с грядки созревшую ягоду, то полакомиться яблоком, то уронить на парник мяч. Вставала она, правда, с первыми лучами солнца и возилась на огороде до позднего вечера. Крепкая была женщина, двужильная.

Его маршрут проходил по дачной улочке, потом сразу поворачивал в сосновый лесок, петлял по утоптанной тропинке и неожиданно упирался в зеленоватое зеркальное блюдце небольшого, но глубокого пруда. Там он останавливался у деревянных грубо сколоченных мостков, осматривался окрест, наблюдал за редкими рыболовами, тщетно пытавшимися выловить из зеленоватой воды полудохлых ротанов, а затем медленно раздевался и с разбега прыгал «солдатиком» в воду. Он делал «круг почёта» вдоль отвесных глинистых берегов водоёма и опять возвращался к мосткам. Растеревшись докрасна полотенцем, он мелкой рысцой пробегал несколько раз вокруг пруда и садился на мостках, чтобы слегка поразмышлять — в основном о том, что сделано и что ещё нужно будет сделать в течение предстоящего дня.

Мысли о прожитом тут в голову не приходили, для этого было особое место — дом. Лесной пруд почему-то настраивал его мозг на самые приземлённые и будничные дела, а если что из прошлого и вспоминалось, то самое-самое последнее, на поверхности лежащее: болезнь, смерть и похороны жены, ремонт прохудившейся крыши. Потеря жены сплошным и высоким забором отделила всё прожитое, и память была не в силах перелезть через него.

Сегодня он оказался единственным живым существом у пруда.

С поверхности воды поднимались клубы пара. Если хорошенько присмотреться, то можно было представить, что кто-то снял крышку с готовой вот-вот закипеть кастрюльки и забыл её опять закрыть. И вот теперь вода в ней постепенно остывает, а струйки пара становятся всё тоньше и тоньше и скоро совсем исчезнут.

Он бултыхнулся в тёплую после дождя воду и с удовольствием искупался. Когда закончил обычную процедуру, присел на мостки, подобрав под себя ноги и положив голову на колени. От головы к телу пробежала приятная нега — так было в детстве, когда мать гладила его по голове, чтобы успокоить или помочь поскорее заснуть. Он закрыл глаза и сразу окунулся в мягкое и приятное розовое облако. Он не мог сказать, сколько времени находился в таком полудрёмном состоянии, но вздрогнул оттого, что его позвали:

— Альёша! Где же ты? Альёша, иди ко мне милый!

Что за чертовщина!

Какой Алёша? Здесь нет никого, кто носит это имя. Так звали когда-то одного человека. То есть, собственно его… Но это было там, и кто здесь, в ста километрах от Москвы, в затерянном в лесах и огородах дачном посёлке, спустя столько времени мог узнать об этом?

— Ну, что же ты, Альёша? Ты меня слышишь?

Он протёр глаза, оглянулся — вокруг него сгрудились молчаливые деревья и больше — никого. Хотя нет, подожди, вон там, кажется, мелькнуло белое платье.

— Тина! Неужели это ты? Тина! — закричал он и бросился в лес.

Да, это она, его Тина! Она одета в его любимое белое в розовую полоску платье, её роскошные светло-шёлковые волосы выбились из-под соломенной шляпки, в руках китайский зонтик. Боже мой! Почему деревья встали у него на пути, и отчего она так быстро идёт? Она ведь сейчас исчезнет в лесу, и тогда он её никогда больше не увидит!

— Тина! Подожди! Я сейчас!

Он рванулся сквозь кусты дикого орешника, оцарапал до крови лоб, но выбрался, наконец, на полянку и в отчаянии протянул к убегающей фигуре руки:

— Тина! Стой, не уходи!

Фигура неожиданно остановилась и обернулась:

— Гражданин! Как вам не стыдно преследовать одинокую женщину! Ведь вы уж вроде бы и не в таком возрасте, чтобы…

Перед ним стояла молодая симпатичная незнакомка с корзиной в руках, на дне которой лежали два свежесрезанных подосиновика.

— Простите… Мне показалось… — Он схватился за горло, покраснел и закашлялся.

— Странный какой-то, — сказала незнакомка, развернулась и ушла собирать грибы.

Он постоял, посмотрел ей вслед и медленно побрёл обратно. Дом он бросился на кровать и не вставал с неё до тех пор, пока не стало смеркаться. Чувство стыда и глубокого раскаяния мешало ему оторвать голову от подушки и открыть глаза.

— Надежда Степановна! Вы дома?

Он стоит на крыльце и громко и часто стучит кулаком в закрытую дверь. В одной из комнат вспыхивает свет, слышны торопливые тяжёлые шаги, хриплый голос «кто там?» и дверь, наконец, распахивается. На пороге появляется испуганное лицо Мельковой.

— Иван Алексеевич? Это вы? А я уж подумала… Что случилось?

— Ничего. Я уезжаю в город, могу там задержаться. Хотел бы оставить вам ключи. Вас не затруднит завтра вечером полить цветы в доме?

— Да куда вы, на ночь глядя?

— Так вы согласны? Вот держите. Вода в ведрах на веранде. До свидания.

— И как же вы вот так прямо?

Не оглядываясь, он уходит по дорожке и исчезает в темноте, сопровождаемый предупреждением Мельковой о том, что электрички уже вряд ли ходят. Он и сам знает, что уже поздно, и он рискует не успеть на последний поезд, поэтому ускоряет шаг. После дождя земля ещё не просохла, кругом лужи, ноги разъезжаются в разные стороны, и он только случайно сохраняет равновесие и не приземляется в одну из них. Наконец он выбирается на асфальт и выходит на финишную прямую. Впереди мелькают огни станции. Кажется, он успевает — никаких поездов его обострённый слух, пока он шлёпал по лужам, не уловил.

Ему повезло. Электричка медленно и плавно, словно по воде, причаливает к платформе и распахивает двери. В вагоне никого нет и сумрачно — вероятно, машинист решил не тратить зря электроэнергию на освещение пустых вагонов. Он садится на скамейку и зябко поёживается. Вид у него для посещения столицы, конечно, неважнецкий: ботинки и брюки в грязно-рыжих маслянистых пятнах. Ничего, дома приведёт себя в порядок, а утром…

«Милый, дорогой мой любимый Алёша!

Ты так неожиданно уехал, что я даже не могла сообразить, что на самом деле произошло. Только на другой день, когда твои поцелуи остыли на моих губах, я осознала всю глубину своего одиночества. Тоска по тебе была неимоверная, и в голову даже закралась мысль о том, чтобы покончить с собой — дальнейшее существование без тебя мне казалось бессмысленным.

Любимый мой! Зачем люди разлучаются? Неужели это было так необходимо?

Я хожу по городу, и всё мне больно напоминает о тебе, о нашем знакомстве, наших встречах, нашей любви. Ведь ты любил меня, Алёша? Боже мой, я пишу об этом в прошедшем времени, хотя знаю, что ты жив, а значит, не можешь разлюбить меня, забыть и бросить насовсем.

Твоя замена — очень тактичная и добрая женщина, но у меня с ней, кажется, пока получается всё плохо. Зачем она показала какое-то странное письмо от тебя? Ведь ты не мог написать мне на машинке, не подписавшись своим именем? Я так и сказала Марте, что не верю, что письмо от тебя, и она обещала предъявить ещё одно послание от тебя, рукописное. Ах, какая разница, в конце концов, каким будет это письмо, когда ты там, далеко в своей снежной России, а я здесь одна. Когда я смотрю на карту твоей родины, мне она кажется такой огромной, что, боюсь, ты навсегда потеряешься на ее огромных просторах.

Алёша, приезжай! Мне без тебя плохо, очень плохо. Пожалуйста. Твоя Тина».

— Ну что, прочитали, Иван Алексеевич?

Голос куратора выводит его из оцепенения. Они сидят в конспиративной квартире в районе Таганки. Обстановка в комнате настолько оскорбительно буднична и невыразительна, так не вяжется с письмом оттуда, что на какое-то мгновение ему кажется, что всё происходит в другом измерении — то ли во сне, то ли на другой планете.

— Да-да, прочитал… — Он протягивает письмо через стол.

— Нет-нет, вы распишитесь, что ознакомились. Вот так. Теперь давайте его мне. Руководство просит вас написать «Стелле» письмо. Она с подозрением отнеслась к вашей замене, и мы решили пойти на этот беспрецедентный шаг, чтобы не потерять агента.

«Распишитесь», «замена», «беспрецедентный шаг», «агент» — какая пошлость!

— И что же мне написать Тине, то есть, «Стелле»?

— Ну, напишите, что «Марта» — наш человек, она представляет Центр и что ей можно доверять так же, как и вам.

— Вы так думаете? — едва заметная ироничная улыбка кривит его бледные тонкие губы.

— Что? — удивляется куратор.

— Ну что между «Мартой» и Ти…«Стеллой» может возникнуть такое же доверие, как у меня с ней?

— Не знаю, — холодно отвечает куратор. — Мне поручено отобрать у вас рукописный оригинальный вариант рекомендательного письма. Остальное — в руках божьих.

— А могу ли я сообщить ей что-либо личное, интимное?

— Интимное? — Очевидно, куратор настолько не уверен в себе, что переспрашивание стало его привычкой. Почему у него отобрали старого куратора, Андрея? — А вы напишите, а мы потом посмотрим. Если текст в чём-то не устроит руководство, попросим вас переписать снова.

Куратор подсовывает ему чистый лист бумаги, ручку и демонстративно отворачивается к окну. За окном медленно падает снег, слышны звонки трамвая и сигналы машин.

Что писать? В присутствии этого холодного и безразличного человека раскрывать свою душу? Ни за что! Чтобы он потом ехал на работу, читал его излияния Тине и похихикивал? Хорошо, если ограничится только насмешкой, а если поднимет вопрос принципиально? Мол, «Орфей» окончательно разложился морально и прочая, и прочая. Расскажут ещё обо всём Ольге, начнут мытарить по партийным собраниям, и всё закончится увольнением из особого резерва, а это для него равносильно смерти.

Через пятнадцать минут письмо было готово. Он не помнит дословно, что написал тогда Тине, но кажется, оно получилось не очень-то тёплым и откровенно отдавало казёнщиной. По-другому оно и не могло быть написано. Главное, что от него требовалось — это помочь «Марте» восстановить связь с агентом. А Тина… Что ж Тина, видно уж им суждено больше никогда не встретиться.

Он помнит, что состояние в момент написания письма у него было довольно сумбурное. В нём отразилось всё: и острая боль от потери любимого человека, и обида на службу, так неожиданно отозвавшую его из страны, и боязнь потерять работу и доверие руководства, и, конечно же, нежелание причинять лишнюю боль жене, перед которой он чувствовал себя виноватым.

Теперь-то по этому поводу у него в груди возникли совсем другие ощущения, это благодаря им к его сердцу присосался спрут, взял его в мощные холодные тиски и не отпускает с того самого дня, когда ему почудился голос Тины у лесного пруда.

…Электричка вплыла под дебаркадер Казанского вокзала, и он вместе с малочисленными пассажирами потрусил к станции метро. Дома никого не было, сын, как всегда, где-нибудь загулял, а впрочем, не исключалось, что уехал со строительным отрядом то ли на Алтай, то ли на Урал. Ну, точно: вот лежит его записка на кухонном столе: «Папа, меня не будет дома до сентября. Ты знаешь, где я буду. Если хочешь, напиши. Алёша». Далее следовал адрес строительного отряда института в Свердловской области.

Ладно, это потом, утром, а сейчас…

Сейчас спать.

Утром он позвонил на работу.

— Мне, пожалуйста, Глеба Борисовича.

— А кто его спрашивает?

— «Орфей».

— Минуточку.

Значит, его ещё помнят там, не совсем забыли, хотя, с тех пор как уволился, воспользовался данным ему номером раза два — не больше. Один раз звонил, чтобы выяснить недоразумение с переводом пенсии, а другой — по поводу справки для военкомата.

— Глеб Борисович вышел в отставку и теперь его можно застать по домашнему телефону.

— А у меня есть куратор?

Снова пауза — теперь уже затяжная, но молодой голос всё-таки вновь появляется в трубке.

— Извините, Иван Алексеевич, куратора как такового у вас пока нет, но вы всегда можете звонить по этому телефону. Меня зовут Аркадий. Аркадий Михайлович, — добавил голос для солидности.

— А как позвонить Глебу Борисовичу?

— Очень просто: 290-45-67.

— Спасибо.

— Рады помочь. Звоните. Как вы пожива… — Но он уже положил трубку. Внимательный молодой человек, однако.

Глеб Борисович оказался дома. Он был заметно рад звонку, и они сразу договорились встретиться на Суворовском бульваре неподалёку от кинотеатра «Повторного фильма». Он вышел на «Арбатской» и пешком, мимо Дома журналистов, прошёл к улице Герцена, теперь Никитской. Сквозь ветки деревьев замелькали белые купола собора, в котором когда-то венчался великий русский поэт, и возле которого у него состоялось несколько свиданий с Ольгой.

Место изменилось кардинально: весь квартал перед собором и зданием ТАСС был снесен. Вместе с ним исчезли магазины продуктов, мастерские, ателье и ещё что-то. Никитские ворота раздвинулись, похорошели и смотрелись теперь намного лучше, но казались чужими. Слава богу, хоть «Повторный» остался, стоял на своем месте и сложивший в стыдливой позе руки гранитный академик Тимирязев..

В «Повторном» он провёл своё первое свидание с Ольгой. На свидании присутствовала сокурсница Ольги — милое, безобидное и страшненькое созданьице из Смоленска, которая была призвана лишь оттенить неподражаемую красоту его избранницы. Они смотрели «Закройщика из Торжка», его карманных денег едва хватило на два мороженых для «дам» и стакана подкрашенной газировки для себя. Зато смеялись над проделками Ильинского и Кторова до колик в животе.

Как давно и одновременно недавно всё это было!

— Ваня! Привет!

Голос мог принадлежать только Глебу Дубровину, ветерану службы, прошедшему все её стадии и ступени, кроме генеральской, и познавшему все её премудрости. Для него служба на девяносто процентов воплощалась в Дубровине, бывшем кураторе. Дубровин, в отличие от других кураторов, с самого начала их знакомства звал его по имени, хотя сам был не намного старше. Он никогда не работал на «нелегалке», но был непревзойдённым наставником и действующих, и будущих нелегалов.

— Глеб! Дружище, здорово!

— Вано! Сколько зим, сколько лет!

— Кажется, три или четыре.

— Четыре. А ты ещё ничего — есть порох в ягодицах!

— Да и ты тоже — о-го-го мужчина!

— Был, да весь вышел. Обретаюсь теперь на заслуженном отдыхе.

— Не рано?

— В самый раз. — Дубровин нахмурился и сразу стал серьёзным. Вероятно, тема ухода в отставку являлась для него довольно болезненной.

— Чем занимаешься?

— Баклуши бью. Делать ничего не хочется. Не идти же сторожем на склад! А ты?

— Практически то же самое.

— Прими мои искренние соболезнования. Я слышал, что у тебя умерла супруга. Извини, что не смог приехать на похороны — заболела мать в деревне…

— Да ладно, чего там…

— Ну, говори, какие сложности, — по старой привычке взял быка за рога Дубровин.

— Сложности? Я бы не сказал. Вопросы — да, есть. Нужна твоя консультация. Может быть, зайдём в какую-нибудь кафеюшку?

Они пошли по направлению к Арбату и остановили свой выбор на скромном заведении под необычной для новых времён вывеской «Чайная». Спустились в подвал, заказали чай с пирожными и сели за накрытый белой скатертью столик.

— Ну, давай выкладывай, что тебя беспокоит, — напомнил Дубровин.

— Ты помнишь дело «Стеллы»? — начал он.

— Ещё бы — вместе с тобой его и начинали, — оживился Дубровин.

— Что с ней? Где она сейчас? Жива ли?

— Этого я не могу тебе… я не в курсе. С ней, видишь ли, прекратили работать почти сразу после того, как тебя отозвали из командировки.

— Значит, у «Марты» с ней ничего не получилось?

— Да нет, после того как она показала ей твоё письмо, работа вроде наладилась, но потом, спустя год или два — я сейчас точно не помню — «Стелла» исчезла. Мы искали её, но не нашли. То ли куда-то выехала в другую страну, то ли…

На секунду ему показалось, что Дубровин что-то от него скрывает.

— Ты предполагаешь, что она…

— Не исключаю, хотя никаких доказательств у нас нет. Дело на неё в архиве, и я, признаться, давно не держал его в руках.

— А «Марта»? Где она сейчас?

— Где-то тоже на пенсии.

— И это всё, что ты можешь рассказать мне о Тине?

— Практически да. Тебе этого мало?

— Очень мало. Слушай, ты не мог бы узнать адрес «Марты» и помочь мне с ней встретиться?

— Думаю, да. Надо позвонить на работу и спросить знакомых ребят. Я слышал, что она здорово сдала и превратилась в типичную старую деву-отшельницу. Не думаю, что она расскажет тебе больше, чем я.

— Надо попытаться.

— Слушай, Вань, я вижу, ты переживаешь из-за того, что поломал жизнь «Стелле». Подожди, не перебивай меня — я знаю, что ты любил её и всё такое прочее. Но твоей вины тут нет — она пошла на это сознательно.

— От этого, Глеб, мне не легче.

— Неужели ты до сих пор любишь её? Да не смущайся, я давно догадался, что у вас был роман. Пока он не мешал работе, начальство закрывало на него глаза, но когда…

— Уж не по твоей ли инициативе меня отозвали из командировки?

— Грешен, Ваня. Было дело. — Дубровин опустил голову. — А к чему, ты думаешь, всё это бы привело? К провалу! Как пить дать! Ты уже стал терять рассудок, а этого в твоём положении нельзя было допустить.

— Как ты мог? И это называется, лучший друг… — В его глазах появились слёзы.

— Ваня, прости меня ради бога, но тогда я не мог поступить иначе. Тебе была бы «хана». Да и сейчас, если бы мне снова пришлось принимать решение, я бы без сомнения сделал то же самое. Невзирая на то, что ты мне друг и что ты любил её сильно и искренно. Когда любовь и разведка вступают в противоречие, то служба обязана выбрать разведку, ты знаешь.

— Знаю, но от этого знания мне сейчас так тошно, что… А я, подлец, не вспоминал о ней все эти годы — всё некогда было, неудобно, некстати! А вчера вдруг всё так ясно привиделось…

Оба замолчали, не находя больше нужных слов ни в утешение, ни в оправдание.

— А ты знаешь, Вань, она ведь перед уходом написала письмо и просила «Марту» передать его тебе лично, — вспомнил вдруг Дубровин.

— Письмо? Где оно?

— Наверное, в деле — где же ещё ему быть.

— И что же она написала мне тогда?

— Дословно, конечно, не помню. Она сообщает тебе о своей любви и о том, что скучает без тебя.

— Я хочу прочитать его, — упрямо повторил он.

— Надо подумать, — неопределённо пообещал Дубровин.

— Нечего думать. У тебя остались там масса знакомых и друзей. Попроси снять копию — это ведь никакого государственного секрета не представляет!

— Ишь, ты, какой ловкий! — рассмеялся Дубровин. — Надо получить разрешение на поднятие дела из архива. Для этого нужна уважительная причина.

— Как ты, например, — довольно язвительно сказал он.

— Совершенно верно — как я, — серьёзно подтвердил Дубровин.

— Что ж ты не воспитал таких у себя на рабочем месте?

— Почему не воспитал — воспитал. — Дубровин улыбнулся. — Времена в разведке стали другие, Ваня. Ладно, не горюй, постараюсь тебе помочь. Тем более что сам свою вину тут чувствую. Знаешь что, надоела мне эта чайная. Давай зайдём на Новом Арбате в какой-нибудь бар и примем граммчиков по сто коньячку для расширения сосудов. А?

— С утра? Коньяк? Стаканами? — с наигранным испугом и изумлением спросил он.

— А что? — удивился Дубровин, подыгрывая и смешно поднимая кустистые брови.

— Очень хорошо!

Они дружно рассмеялись и пошли на выход.

К «Марте» он смог поехать уже на следующий день.

Она запомнилась ему сухой и сдержанной дамой лет тридцати с манерами, полученными то ли в институте благородных девиц, то ли в женской партшколе, настроенной исключительно на деловой лад и не приемлющей никаких отклонений от заданной линии беседы. Ему устроили с ней одну или две встречи, перед тем как выпустить её в командировку для работы с Тиной, и он сразу понял, что слиться воедино двум стихиям, олицетворяющим огонь и лёд, будет очень и очень трудно, если вообще возможно.

Но начальство было о «Марте» самого высокого мнения, и если судить по результатам её прежней работы, она объективно заслуживала самых лестных характеристик. Однако для работы с Тиной она подходила мало. Агентура вообще склонна привязываться к одному и тому же оперработнику, а агент-женщина — в особенности, тем более что в данном случае оперработник был одновременно и любимым человеком. Сможет ли «Марта», эта воинствующая моралистка, сама никогда не выходившая замуж и, кажется, вообще не знавшая мужчин, понять истинные мотивы сотрудничества с советской разведкой женщины, изменившей своему мужу?

…Дверь в квартиру распахнулась сразу, как только он нажал кнопку звонка — казалось, «Марта», с тех пор как её предупредили, всё время стояла за дверью и ждала его прихода. Вопреки информации Глеба, он нашёл, что за все эти годы она нисколечко не изменилась — та же спокойная, непоколебимая самоуверенность в жестах, в прямой осанке, в собранных в тугой узел волосах, в блеске чёрных цыганских глаз. Она смерила его оценивающим взглядом с головы до ног, кажется, тоже узнала и пригласила войти:

— Прошу.

Они прошли в комнату, служившую вероятно гостиной и столовой, и сели в кресла вокруг журнального столика.

— Кофе? Чай?

— Спасибо, мне чай.

Она бросила в стакан с мельхиоровым подстаканником пакетик «Липтона» и налила кипятку.

— Мне сказали, что вас интересует дело «Стеллы», — не теряя времени начала хозяйка.

— Нет, дело «Стеллы» меня волнует сейчас мало. — Он улыбнулся. — Я хотел бы узнать от вас кое-что о Тине.

— Всё, что я знаю по этому вопросу, я сообщала в Центр, следовательно, в деле «Стелы»…

— Эльвира Харитоновна, — прервал он её, стараясь сдержать накатывающееся раздражение. — Я прекрасно могу представить себе, что содержится в оперативном досье «Стеллы». Я пришёл к вам, в общем-то, как частное лицо к частному, чтобы услышать от вас живое слово очевидца, когда-то общавшегося с Тиной.

— Частное лицо к частному? — удивилась «Марта». — Это за пределами моего понимания. Я имела дело со «Стеллой» как с агентом и, признаюсь, никогда не рассматривала свою работу в службе под таким углом зрения.

— Это всё так, — согласился он, — но мы с вами уже больше не работаем, дело «Стеллы» находится в архиве. Неужели у вас не осталось хоть капельки того, что мы называем особенностями личного общения в процессе решения служебной задачи?

— Иван Алексеевич — вас, кажется, так зовут? — Иван Алексеевич, буду откровенной: я никогда не одобряла служебных романов, а в нашей работе — особенно. Честно говоря, когда я встречалась с Кристиной, я старалась как можно дальше абстрагироваться от того, что вас лично связывало с ней. Мне это просто мешало наладить с ней нормальные рабочие отношения.

— И вам удалось добиться этого?

— Считаю, да. Тем не менее, её неожиданное исчезновение застало меня врасплох.

— Как вы полагаете, что послужило причиной потери «Стеллы»? — Если он хотел хоть что-нибудь узнать от «Марты», ему тоже нужно было придерживаться сухого и делового стиля. Нормальный застольный разговор с хозяйкой дома просто исключался.

— Только не я, — поспешила ответить «Марта». — У нас с ней всё было прекрасно, я всегда шла ей навстречу и делала всё от меня зависящее, чтобы достигнуть наибольшей информационной отдачи.

— Не сомневаюсь. Она когда-нибудь что-нибудь обо мне спрашивала или рассказывала?

— Гмм… Не помню. Если только в связи с работой. Впрочем, однажды она разревелась на встрече, и мне пришлось давать ей успокаивающее. Она сказала, что очень хотела бы вас видеть и просила Центр организовать ей краткосрочную поездку в Москву.

— Вы не припоминаете, когда это было?

— Кажется, накануне её пропажи. Но…

— Что — но? — встрепенулся он в тяжёлом подозрении.

— Видите ли, Иван Алексеевич… плакать она стала с первой встречи, и нам… мне стоило больших усилий сохранять рабочую атмосферу на встречах.

— А вы сообщили об её просьбе в Центр?

— Разумеется.

Сомневаться не приходилось — о пунктуальности «Марты» среди сотрудников службы ходили легенды.

— И что ответил Центр?

— Он рекомендовал разъяснить «Стелле», что вы находитесь в ответственной загранкомандировке.

— И как на это среагировала… Тина?

— Неадекватно. Она заподозрила обман и устроила мне истерику.

— Между прочим, после отзыва из той командировки я два года безвыездно находился в Москве, — сказал он тихо, глядя в глаза «Марте».

— Ну и что? Это ничего не меняет. Центр принципиально отвергал возможность вашего свидания в Москве, и он подыскал для этого удобный «экскъюз». Нормальная практика в нашей работе.

Железной логике Эльвиры Харитоновны трудно было противопоставить что-то равносильное. Действительно, он и сам для пользы дела часто прибегал к подобным уловкам.

Чай давно остыл, но хозяйка не предложила ему горячего. Она сидела перед ним, сложив руки на коленях, и невозмутимо поглядывала на него своими невинными чёрными глазищами.

«Интересно, если бы у неё был муж или любовник, разговаривала бы она со мной сейчас так же холодно?» — подумал он и решил закруглять свой визит.

— Как она выглядела на последней встрече? — спросил он.

— Не помню. Кажется, как всегда — слишком ярко, модно и броско.

— А как у неё складывались отношения с мужем? Она вам не говорила?

— Насколько помню, она его ненавидела. Но общения с ним не избегала — так было удобнее в интересах её сотрудничества с нами.

— Да-да, конечно… Ну, что ж, спасибо за угощение. Мне пора.

— Не стоит благодарности. — «Марта» выпрямилась во весь свой рост и пошла проводить гостя в прихожую.

— Скажите, Эльвира Харитоновна, а вы так и живёте одни? У вас никого нет? — спросил он, уже выйдя на лестничную клетку.

— Мне никто не нужен, и я ни о чём не жалею, — отрезала она довольно зло и закрыла дверь.

— Неправда, дорогуша, ты очень и очень жалеешь, — произнёс он вслух и вызвал лифт.

Ну вот, вспомнил на старости лет! Где же ты был, дорогой, все эти годы? Недосуг было? Конечно, недосуг! Нам всем недосуг — так удобно прятаться за этой железобетонной стеной, пока совесть не проснётся. Совесть… Что это за субстанция такая, которая исчезает в промежутке между юностью и старостью?

Эльвира Харитоновна открыла дверцу лакированного буфета и достала оттуда початую бутылку армянского коньяка и бокал с засохшими на донце золотистыми остатками напитка. Коньяк приятной огненной струйкой пробежал по пищеводу, мгновенно всасываясь в кровь и прочищая мозговые клетки.

Она закурила «беломорину» и подошла к окну. А всё-таки вспомнил, подлец, не забыл, пришёл к ней, допытывался! А вот она вспоминает о своём прошлом редко. Зачем бередить старые раны? Пусть всё будет так, как есть. Так лучше, спокойней. Пусть все привычно думают о ней как о старом засохшем полене, круг интересов которого ограничивается лишь сгоранием в топке оперативных дел, и не догадываются о том, что за маской загрубелой оперативницы скрывается живая одинокая женщина, женщина глубоко несчастная, у которой могло быть всё, что делает женщину женщиной, но она сама выбрала работу.

Работа… Тогда она казалась ей спасением, единственным средством избавления от снедавшей её на корню тоски и боли… Боже мой, когда же это было? Ну конечно в то самое время, когда её неожиданно стали готовить в командировку на замену «Орфею». А Фёдор тогда предложил ей бросить всё, остаться, обещая руку и сердце. Она не поверила — слишком часто он делал такие предложения: развестись с женой, начать новую жизнь, уехать куда-нибудь подальше от Москвы. Может, это был её последний шанс? Но она отказалась и уехала от него к этой Тине, то есть «Стелле». И зачем мы глупые и молодые влюбляемся в женатых мужиков? Зачем?

Странная это была встреча! Две раненые и измученные несчастной любовью молодые и красивые женщины, занимающиеся какой-то несвойственной их полу чертовщиной: конспирация, пароли, отзывы, явки, передача материалов. Правда, она, представительница Центра, туго перевязала свою рану и надела на себя маску оперативного друга и старшего товарища. А бедная Тина на каждой встрече буквально истекала кровью и в своём отчаянии нарушала все писаные и неписаные правила оперативной работы. И Марта со страхом ждала неприятностей. Если плачущая женщина ещё хоть как-то естественно смотрится на мужской груди, то на женской это вызывает повышенное внимание и подозрение. Во всяком случае, так тогда казалось Эльвире Харитоновне.

…«Стелла» уже была на явке, когда Марта подъехала к месту встречи. Агентесса, как затравленный зверь, туда-сюда ходила на автобусной остановке, пропуская один автобус за другим, а она наблюдала за ней из окна магазина напротив и решала один и тот же вопрос: стоит ли вступать в контакт с человеком, находившимся в таком возбуждённом состоянии.

Вначале «Стелла» даже не поняла, что к ней обратились с паролем.

— Что? Вы что-то сказали? — неуверенно спросила она «Марту».

— Вам не кажется, что здание страхового общества «Куранты» плохо гармонирует с окружением? — переспросила Марта.

«Стелла» какое-то время недоумённо смотрела на незнакомую женщину, потом по её лицу пробежала искра просветления, и она, запинаясь, произнесла, отзыв:

— Да, на его месте нужно было построить стелу.

Они прошли в ближайший сквер, присели на свободную скамейку, и первый вопрос «Стеллы» был:

— Что с Алёшей? Где он? Почему он уехал без всякого предупреждения?

— Успокойтесь, милочка, — ответила она как можно спокойней и безразличней. — С ним всё в порядке. Его отозвали в Москву по семейным обстоятельствам. Такое часто бывает в нашей работе. Он просил передать вам привет и наилучшие пожелания. Он очень надеялся, что наше сотрудничество успешно продолжится в будущем.

— Да, да, наше сотрудничество… Имеет ли оно теперь смысл? Скажите, а не могли бы вы помочь мне выехать в Россию и встретиться с ним. Понимаете, я ни на что не претендую. Мне известно, что у него жена, ребёнок, но я просто хотела ещё раз… в последний раз… встретиться и поговорить с ним.

— Зачем? Ведь это только доставит вам обоим неприятности и боль. Поверьте, я как женщина, не советую делать вам этого.

— А у вас и женщины работают? — спросила «Стелла».

— Конечно, у нас в России давно равноправие, — снисходительно улыбнулась «Марта».

— Да, да, равноправие… Вы знаете, вероятно, это даже лучше, что мой руководитель теперь вы, женщина. Не знаю, я бы, вероятно, не перенесла, если бы на месте Алёши оказался другой мужчина.

«Стелла» задумалась, и «Марте» пришлось наводящим вопросом возвращать её к «оперативным баранам».

Так или примерно так проходили все последующие её встречи с агентессой. Она была рассеяна и лишена всякой инициативы, что касалось делового сотрудничества, чрезвычайно навязчивой, что касалось планов выехать в Россию на свидание с Фаустом, и чрезвычайно ранимой в ситуациях, когда нужно было восстанавливать дисциплину и принципы конспирации. Марте никак не хотелось терять агента в самом начале работы, и она делала всё возможное, чтобы удержать «Стеллу» в орбите службы. Это удавалось ей плохо, но какое-то время удержаться на плаву ей удавалось. Кажется, она была нужна «Стелле» как единственный близкий человек в этом мире.

«Милый Алёша! Любимый мой!

Я пишу и не уверена, что моё письмо попадёт к тебе в руки. Но я не могу не писать. Я хоть поплачусь о своём горе этому листку бумаги, и мне немного станет легче.

Алёша, с тех пор как ты уехал, у меня всё стало плохо. Плохо дома с мужем, потому что мне надоело лгать. Плохо с мамой, которая тяжело заболела. Плохо с работой, хотя твоя замена меня постоянно хвалит. Конечно, если бы ты был со мной, любимый, я совсем иначе смотрела бы на вещи и нашла бы силы для того, чтобы преодолеть все трудности. Но тебя нет, и что больше всего меня убивает, так это сознание того, что мы никогда больше в этой жизни не увидимся.

Тогда жить мне больше незачем.

Единственное, что меня удерживает в этом мире, так это тонкая ниточка, которая хоть косвенно связывает нас. Я помогаю вам только ради тебя. Работаю как автомат, и, надеюсь, там, в Москве ты сможешь как-то оценить мои труды. Я постоянно твержу себе, что должна быть смелой и сильной, чтобы выдержать всё это, но сил становится всё меньше.

Я люблю тебя и живу воспоминаниями того времени, когда мы были вместе.

Попросила Марту организовать мне поездку в Москву, но в ответ получила известие, что тебя там нет. Не знаю, мне почему-то кажется, что мне солгали. Я чувствую, что ты там, у себя дома. От сознания своей беспомощности, от чёрной безысходности опускаются руки.

Зачем ты уехал, не попрощавшись?

Алёша, приезжай. Пожалуйста.

Твоя Тина.»

Он положил на стол листок бумаги, переписанный чьим-то незнакомым мужским почерком и, ничего не видя перед собой из-за застилавшей глаза влаги, нащупал рукой стул. За окном шумел город, спрятавшийся от него за семизначными номерами телефонов, за кодовыми комбинациями подъездов и немыми проёмами окон и дверей. И никто из десяти с лишним миллионов людей, его населявших, не мог прийти на помощь.

…Перед глазами живо встаёт их последнее свидание в копенгагенской гостинице.

Он выходит из ванной и видит смятую постель, похожую на догорающий костёр в свете ночной лампы с оранжевым абажуром. На огромной кровати её худенькое тело кажется совсем детским. И спит она совсем по-детски, подтянув к животу колени и подложив под голову обе ладони. Он поправляет на ней сбившееся одеяло, подходит к окну и раздвигает тяжёлые портьеры. В лицо ударяют первые лучи солнца — пора собираться.

Он подходит к кровати и осторожно трогает её за плечо:

— Тина! Вставай! Мне пора.

Но она не слышит его и продолжает безмятежно спать. Её свежее дыхание еле заметно, бледное лицо сосредоточено, красивый лоб прорезала случайная морщинка, а обескровленные губы плотно сжаты, словно она споткнулась на экзамене на каком-то каверзном вопросе. Живыми были лишь её светлые волосы, разметавшиеся по подушке.

Что делать? Будить её было жалко. Всю ночь они не спали. Сначала занимались любовью — исступлённо, страстно и обречённо, словно в последний раз (впрочем, он догадывался, что это может стать их последним свиданием, но ей, естественно, ничего об этом не сказал); потом долго говорили, но не о делах, а о себе: о том, как встретились, как и когда полюбили друг друга, что чувствовали при этом, о предстоящей разлуке и о том, когда встретятся вновь. О работе же они побеседовали накануне, и там всё было ясно.

Он делает ещё одну робкую и тщетную попытку разбудить её, а потом сбрасывает с себя халат и начинает быстро, лихорадочно одеваться — так быстро, словно спасается от неё бегством. Он почему-то боится, что она проснётся прежде, чем он уйдёт, а потому торопится уйти из номера, словно вор с места преступления. Вот он уже совсем одет и на цыпочках крадётся к выходу, вот он нагибается, чтобы взять за ручки упакованный чемодан, и осторожно открывает защёлку замка… Он нажимает на дверь, и в этот момент слышит с кровати сонное бормотание Тины и замирает на месте. Но нет, Тина так и не просыпается, она просто переворачивается на другой бок и снова засыпает.

И тогда он уходит.

«Так будет лучше и для меня и для неё. Меньше слёз и рыданий», — утешает он себя, сидя в такси. Но утешение это слабенькое и отнюдь не подавляет чувство жалости, вины и горечи. Это чувство разрастается, усиливается, и когда он садится в самолёт, то перерастает в физическую боль от невосполнимой утраты, и он не справляется с ней и плачет. На него обращают внимание сидящие рядом пассажиры, подбегает стюардесса и спрашивает, как он себя чувствует. Она приносит стакан воды, а он просит двойной виски. Ему удаётся на несколько часов заглушить боль в сердце, и этого оказывается вполне достаточно.

Потом он вспоминал о ней всё реже и реже, да и вспоминать-то было некогда, потому что после смены документов, пересечения границ, явок, инструктажей и прочих шпионских страстей начались большие неприятности, постоянная нервотрёпка, вызовы на работу, совещания, отстранение от командировок, семья. Вокруг него образовалась пустота, и эта пустота бесстыдно, целиком утопила всякую память о Тине.

Когда больно и стыдно и изменить ничего нельзя, тогда возникает неосознанное желание попытаться найти виноватых. Он набирает номер телефона и просит подойти Дубровина.

— Глеб? Привет, это я.

— Привет, Вано. Как дела?

— Плохо.

Пауза.

— Ты прочитал письмо? — спрашивает Дубровин.

— Почему ты мне о нём не рассказал раньше? — спрашивает он, но, не дожидаясь ответа, кладёт трубку. Причём здесь Глеб, если он виноват во всём сам и за все эти долгие годы ни разу не поинтересовался судьбой своей любимой?

…Так же отчётливо всплывают в памяти обстоятельства их знакомства и первого свидания. Он пришёл в кафе «Тироль» — вот, даже название кафе вспомнилось! — и занял удобное для наблюдения место за дальним угловым столиком. Это заведение он присмотрел загодя с таким расчётом, чтобы оно, во избежание случайных встреч, находилось не в самом центре города, но было бы одновременно не слишком удалено от него, чтобы не вызвать у объекта ненужных мыслей.

Как всегда перед встречей с незнакомым человеком, он слегка волнуется. Когда имеешь дело с женщиной, нужно быть внимательным до чрезвычайности, особенно в таких мелочах, как выбор места встречи, детали одежды, манера поведения. Поскольку это был выходной день, то он позволил себе надеть светло-серый с отливом костюм, голубую сорочку и яркий в меру галстук. Так или примерно так должен был одеться молодой коммерсант средней руки на первом свидании со своей будущей помощницей.

До назначенного времени оставалось минут семь-восемь, и он заказал себе бокал рейнского. Интересно, как выглядит эта особа? Если её внешность соответствует милому звонкому голоску по телефону, то… Что — то? Брось эти глупые мысли! Не забывай, что речь идёт о серьёзном деле, а не о какой-нибудь мимолётной интрижке! Причём здесь её внешний вид? Не расслабляться! Под видом невинной женщины контрразведка запросто подставит тебе своего человека, и что тогда?

За окном стояло настоящее погожее лето, которое нашептывало в самое ухо о том, что не плохо было бы расслабиться. Через распахнутую форточку слабый ветерок доносил запах жасмина. На тротуаре вперемежку с воробьями возились голуби, их щедро подкармливали дети, прогуливавшиеся в сопровождении празднично одетых мам и пап. Зал кафе был наполовину заполнен людьми пожилого возраста, которые нашли тут спасительное прибежище от палящего июньского солнца. Молодёжи почти совсем не было, она, наоборот, радовалась теплу и предпочитала проводить время на открытом воздухе.

Он начал слегка нервничать — было ровно двенадцать, а мадам Бергер ещё не появилась. Ну что ж, представительницам слабого пола это извинительно, пунктуальность — не самая привлекательная черта в женщине. Впрочем, во время непродолжительного разговора по телефону она не произвела впечатление слишком разболтанной или кокетливой женщины. Она разговаривала с ним короткими простыми фразами, за которыми можно было угадать искренность и прямодушие.

Конечно, всё это предприятие с самого начала смахивало на авантюру. Но Центр, как ни странно, сам предложил ему этот вариант. Очевидно, в Москве были не очень высокого мнения о его способностях или очень торопились с тем, чтобы он побыстрее обрастал нужными связями и включался в работу.

Как бы то ни было, а месяц тому назад он решился поместить в местной газете следующее объявление:

«Молодой и перспективный предприниматель ищет партнёршу для совместного времяпрепровождения и помощи в журналистской работе. Полная конфиденциальность гарантируется».

Признаться, он не питал иллюзий относительно результатов этого необычного для разведчика газетного демарша. Какая уважающая себя женщина рискнёт завести знакомство по объявлению в газете? Ещё меньше шансов на то, что она окажется носительницей секретной информации. Да и не привлечёт ли это объявление внимание полиции?

Через две недели на его имя пришло единственное письмо.

«Хотела бы познакомиться с Вами, если Вы обладаете той скромностью, которую обещаете», — писала незнакомка. — «Насколько я понимаю, Вам нужна солидная поддержка для того, чтобы сообщить Вашему бизнесу необходимый толчок. Я принадлежу не к самым низшим слоям местного общества и охотно введу Вас в него, когда познакомимся. Хочу предупредить вас, что я замужем, но часто остаюсь одна. Прошу Вас при этом поверить мне, что я отнюдь не ищу развлечений на стороне — для этого я слишком щепетильна. Скорее, мне нужна возможность занять себя чем-то полезным.

Итак, решайте, хотите ли Вы познакомиться со мной.

P.S. После того как Вы ответите, Вы узнаете, кто я. Конечно, доверие необходимое условие».

Он несколько раз перечитал письмо и поймал себя на мысли, что с каждым разом оно нравилось ему больше и больше. За строками слегка старомодного по стилю обращения он увидел деликатного, тонкого, но несчастливого в браке и страдающего от одиночества человека.

«А вдруг это как раз то, что нужно?» — подумал он и решил рискнуть. Не откладывая, он позвонил по приложенному к письму номеру телефона и договорился с мадам Кристиной Бергер — так звали незнакомку — о встрече в ближайшее воскресенье в кафе «Тироль».

— Как я вас узнаю? — спросила Бергер, заканчивая разговор. — Я хотела бы оставить за собой инициативу знакомства. Вы понимаете?

— Да, да, конечно, — поспешил он заверить её. Обычно инициатива вступления в контакт резервируется за разведчиком, но в данном случае можно было сделать исключение. Женщина хотела избежать нежелательного для себя знакомства на тот случай, если он ей по каким-то причинам не понравится. Такая осмотрительность ему даже понравилась и укрепила в мыслях, что имеет дело с порядочным человеком. — Передо мной на столе будет лежать иллюстрированный журнал «Штерн».

— «Штерн» слишком популярен даже в нашей стране. Давайте остановимся на английском «Экономисте».

— Согласен. — Будущая помощница просто изумляла его своей осторожностью и проницательностью. Уж не попадётся ли ему какой-нибудь «синий чулок» в западноевропейском исполнении? Но он никак не мог представить, что обладательницы такого милого голоска могли быть «синими чулками».

Он заканчивал второй бокал «Либфраумильх», листая журнал и изредка бросая взгляд в сторону входной двери, когда услышал над головой знакомый голосок.

— Господин Фассбиндер?

— Да, это я. — Перед ним стояла ослепительная молодая особа лет тридцати и улыбалась. Боже мой, неужели это она?

— Я по объявлению. Кристина Бергер.

Он вскочил со стула и принял протянутую ему руку. От неожиданности он хотел, было, поцеловать её, но вовремя опомнился и ограничился рукопожатием:

— Прошу вас, садитесь.

— Благодарю вас.

Самая буйная фантазия не могла бы нарисовать более привлекательный и очаровательный образ, нежели тот, который он увидел наяву в ста — ста десяти сантиметрах перед собой. Мадам Бергер была одета в простое английское белое в розовую полоску платье из джерси, но за этой простотой угадывались природный такт, большой вкус и элегантность, которая, по его понятиям, была присуща представителям высших слоёв общества. Её открытое с тонкими чертами лицо, серо-голубые глаза и пышные светлые волосы сразу напомнили ему образ чеховской Мисюсь, и он мысленно стал называть её этим именем. Он тут же сравнил её со своей женой и пришёл к выводу, что сравнение было далеко не в пользу Ольги. Это его слегка уязвило, и он не знал, с чего начать разговор.

— Я вам не подхожу? — нарушила затянувшуюся паузу будущая помощница.

— Нет-нет, что вы, наоборот, — поспешил он заверить её.

— Но вы ведь меня совсем не знаете.

— Я человек, подверженный первому впечатлению, — соврал он и покраснел.

— И первое впечатление обо мне у вас благоприятное? — Она говорила вполне серьёзно, ничуть не рисуясь, и, кажется, даже была слегка обеспокоена тем, какое решение примет её будущий работодатель.

— Вполне. Расскажите мне о себе. — Наконец, он справился с собой и задал беседе необходимый деловой тон. — Что вы будете пить?

— Закажите мне «кампари» с содовой.

Официант выполнил заказ, и Кристина Бергер, смущаясь, поведала свою историю. По образованию машинистка-стенографистка, кончила также экономические курсы, семь лет замужем, муж — ответственный сотрудник МИД — старше её на пятнадцать лет, часто бывает в командировках. Детей у них нет, а потому она большую часть времени предоставлена самой себе. У неё есть старенькая мать, которая проживает в провинции, и она изредка навещает её.

Он с трудом скрывал своё удовлетворение. Кристина Бергер была идеальной находкой, и он чуть не подпрыгнул от радости, когда услышал, что её муж работает в министерстве иностранных дел. Об этом можно было только мечтать. Да, мадам Бергер явно скромничала, когда писала, что принадлежит не к самым низшим слоям общества.

— Скажите, мадам Бергер, Ваш муж знает о том, что вы собираетесь у меня работать?

— В общих чертах.

— И как он к этому относится.

— Отрицательно. — Она запнулась на мгновение, но тут же продолжила: — Это не имеет никакого значения. Я всё равно буду работать — у вас или у кого-либо другого. Мы стали плохо понимать друг друга, особенно последнее время. Муж — чёрствый и сухой человек, озабоченный исключительно своей карьерой. Я неоднократно предлагала ему завести ребёнка, но он категорически против.

Неожиданно она стала подробно излагать ему историю своего замужества. Она говорила без остановки и откровенно делилась с ним перипетиями своей личной жизни. Это насторожило его и показалось если не подозрительным, то, по крайней мере, странным. Слушая её исповедь, он неоднократно задавался вопросом, уж не кроется ли за всем этим какая-нибудь хитроумная комбинация местной контрразведки. Однако искренность Кристины Бергер, её бесхитростная манера поведения и естественная взволнованность говорили больше в пользу того, что очевидно молодая женщина истосковалась по живому человеку, который мог бы выслушать все её проблемы, и была рада представившейся возможности излить ему свою душу. Так часто бывает в поезде, когда совершено случайный попутчик рассказывает тебе такие вещи, с которыми он никогда и ни за что не поделился бы с самым близким человеком.

— Вы, наверное, считаете меня безнравственной женщиной? — спросила она, когда закончила свою исповедь.

— Нет, отнюдь нет, — смутился он.

— А я почему-то поверила вам с первой минуты, — призналась она. — Вы внушаете доверие и какое-то необъяснимое спокойствие.

— Спасибо, мадам Бергер, я весьма польщён такой оценкой.

— Зовите меня Кристина, — предложила она.

— Тогда и я хотел бы, чтобы вы звали меня Рольфом.

— С удовольствием.

— Вы не хотите ещё чего-нибудь выпить?

— Нет спасибо. Давайте немного погуляем на воздухе.

Он расплатился с официантом, и они вышли на улицу, незаметно очутились в парке, оттуда направились пешком в центр, а под самый вечер он посадил её в такси, и она уехала в свой загородный дом.

Договорились, что она приступает к работе с понедельника.

Придя к себе домой, он уже не стал прятаться от мелькавшей в его голове мысли о том, что эта женщина ему нравится.

Реакция Центра не отличалась большой оригинальностью — она была достаточно предсказуемой и диктовалась объективными условиями всякой новой агентурной разработки. Москва предлагала не торопиться с вербовкой «Стеллы» — такой слащавый псевдоним присвоил ей неизвестный опер в Центре — и благоразумно рекомендовала «сосредоточиться на достижении с ней доверительных отношений и тщательной проверке». У Центра возникли к «Стелле» справедливые подозрения: с какой это вдруг стати супруга высокопоставленного чиновника внешнеполитического ведомства, красивая и молодая женщина, пошла на такой риск, как знакомство с мужчиной по объявлению в газете?

«…На данном этапе „Орфею“ не рекомендуется проявлять какого бы то ни было интереса к месту работы мужа и сосредоточиться на создании у неё впечатления, что он заинтересован в ней только как в помощнице по вопросам коммерческой и рекламной деятельности», — писал Центр. — «В крайнем случае, он мог попытаться понравиться ей как мужчина».

Что ж, он был вполне солидарен с указаниями руководства и принял их к немедленному исполнению. Признаться, указание Центра о том, чтобы понравиться «Стелле», приятно пощекотало его мужское самолюбие и заставило чаще биться пульс. В каждом разведчике сидит соблазнитель — независимо от того, кого и для чего приходится ему соблазнять, а он знал, что умеет нравиться женщинам, и уж если всё так складывается, что полезное нужно будет сочетать с приятным, то это только придаст ему больше энтузиазма в достижении поставленной цели.

На ограничительные слова «в крайнем случае» он просто не обратил внимания.

Пока он «сосредоточивался» на достижении с мадам Бергер доверительных отношений, Центр тоже не сидел сложа руки и через свои агентурные возможности оперативно собирал на неё важные характеризующие данные.

Кристина Бергер, урождённая Мейснер, происходила из семьи крупного коммерсанта-мебельщика, скоропостижно скончавшегося, когда дочери было пятнадцать лет. Других детей, на кого можно было бы оставить дело, у него не было, и после смерти мужа мадам Мейснер пришлось самой встать у руля компании. Она наняла управляющего, и фирма «Мейснер и К*» продолжала действовать — правда, не с таким размахом и успехом, как прежде, но достаточно прибыльно для того, чтобы мать с дочерью ни в чём не отказывали себе.

Кристина окончила консерваторию, потом совершенствовалась на специальных музыкальных курсах. Кроме того, освоила стенографию и основы бухгалтерии. По старой семейной традиции мать часто выезжала на модные курорты в Швейцарии и Германии и брала дочь с собой. Там она и познакомилась с господином Магнусом Бергером, уже немолодым дипломатом, для которого брак с ослепительной и образованной молодой женщиной сулил продолжение так удачно начатой карьеры. Знающие «Стеллу» люди характеризовали её как жизнерадостную и общительную особу, любящую повеселиться, но никогда не выходящую за рамки этикета. Она легко воодушевляется, большая жизнелюбка, знает цену себе и людям, любит, чтобы ей оказывали знаки внимания, но не злоупотребляет ни своими внешними данными, ни благосклонностью, оказываемой ей мужчинами, и в светских кругах пользуется безупречной репутацией. О таких женщинах обычно говорят: «Легко живущая, но не легкомысленная».

В этой характеристике он без труда узнал свою помощницу. Она легко и весело входила в его коммерческое дело, на ходу схватывала все важные детали и тут же давала ценные рекомендации о том, как, где и через кого можно было бы осуществить то или иное начинание. При этом ей удавалось придать скучному для женщины занятию, каковым он считал коммерцию, вид какой-то увлекательной игры. Определённо она обладала рукой волшебницы, превращающей всё, к чему прикасалась, в нечто яркое, интересное и интригующее.

Встречались они, как принято говорить, в неформальной обстановке, то есть в загородных парках, кафе и ресторанах — ведь нужно было оправдывать один из пунктов помещённого им в газете объявления, и Кристина чувствовала себя в такой обстановке как рыба в воде.

— Вы знаете, Рольф, у меня такое ощущение, словно я долго сидела в клетке, а теперь меня выпустили на волю, — призналась она однажды, возвращаясь после «рабочего» дня домой.

— Смотрите, птицы, которые пробыли в неволе слишком долго, должны не перебарщивать со свободой. Первое время они слишком слабы для неё, — пошутил он.

— Но я не птица и могу проглотить столько свободы, сколько захочу, — засмеялась она в ответ. — Я так рада, что у меня теперь есть работа… Даже не хочется возвращаться домой.

Он тоже не хотел, чтобы она возвращалась домой к своему мужу, и при расставании с ней испытывал нечто, похожее на ревность.

В Торговой палате города у мадам Бергер оказались хорошие знакомые, которые много помогли ему в том, чтобы сделать первые шаги на поприще бизнеса. Впрочем, знакомых у неё было много везде — это, конечно, было очень удобно, но, с другой стороны, весьма опасно. Целые дни они проводили вместе, и бог знает, что могли о них — вернее, о ней — подумать, если бы кто-нибудь их случайно «застукал» в этой «неформальной» обстановке.

Но Кристина не обращала на такие вещи никакого внимания и веселилась от души. Именно веселилась — назвать работой то, чем они занимались, можно было с большой натяжкой. Но был во всём этом и большой плюс: он хорошо узнал её, и теперь у него уже не было никаких сомнений относительно искренности и честности своей напарницы. Никакой контрразведкой тут и не пахло. Осталось убедить в этом только Центр, а потом можно и…

«А что дальше?» — задавал он себе вопрос, но не мог дать на него определённого ответа. Дальше была неизвестность. Нет, не та таинственная и мрачная неизвестность — полная опасности грозовая туча, которая может сорвать судно с якоря и закружить его в водовороте, а то безобидное облачко на горизонте, не предвещающее, на первый взгляд, ничего непредсказуемого. Оно, словно сладкий сон, медленно и незаметно подплывает и овладевает исподволь, опутывая тонкой паутиной сладострастия, и в конце концов захватывает полностью в свою власть, — и человек пропал! Его интуиция подсказывала, что Кристина недаром появилась на его пути, и пока было трудно сказать, чем обернётся для них это знакомство.

Память, подобно игроку в лото, вынимающему из мешка фишки, наугад выхватывает из своих запасников картинки прошлого и выстраивает их в хаотическом беспорядке.

— Восемнадцать! «Дед»! «Барабанные палочки»! — кричит игрок. — Концерт Шумана! Музыка и любовь! Вербовка!

Она давно приглашала его сходить на музыкальный концерт, но он всё отговаривался, полагая это бесполезной тратой времени. Музыка в его воспитании и образовании была большим пробелом, и он не хотел показаться в глазах «Стеллы» неотёсанным чурбаном. Но однажды «Стелла» пришла на встречу с билетами в филармонию, и отступать ему больше уж было некуда.

Он взял напрокат фрак, и, отпустив «Стеллу» домой пораньше, чтобы она тоже смогла переодеться, приехал в филармонию на такси за пятнадцать минут до начала концерта. Он нравился себе в вечернем костюме, который надел в первый раз в своей жизни, но когда увидел «Стеллу», выходящую из бесшумно подъехавшего чёрного кабриолета в непостижимом вечернем платье с декольте, то почувствовал себя по сравнению с ней просто гадким утёнком.

— Вы …вы просто восхитительна сегодня, — сказал он, беря её под руку.

— И вы тоже хороши, Рольф! — искренне сказала она и повела его в зал.

В гардеробной на них оглядывались, вокруг них шушукались, многие зрители узнавали «Стеллу» и приветственно махали ей рукой, другие подходили к ней в фойе и здоровались, и тогда она не без некоторой гордости представляла его:

— Рольф Фассбиндер, предприниматель.

Некоторые спрашивали: «Как Магнус?», и тогда «Стелла» сообщала, что муж в отъезде и участвует в важной международной конференции. Знакомые чинно раскланивались и с загадочно-подозрительной усмешкой отходили.

Играли Шумана. Зал был полон, выступал знаменитый лондонский оркестр, а дирижировал им известный австрийский дирижёр. Вокруг царило приподнятое торжественно-праздничное настроение, которое постепенно сообщилось и ему. «Стелла» была возбуждена и оживлённа чрезвычайно — по видимому, на неё действовала не только предконцертная атмосфера, но и первое появление в свете со своим новым работодателем и знакомым.

Зал затих, свет погас, и публика дружными аплодисментами попросила дирижёра. Тот не заставил себя долго ждать, возникший из ниоткуда у своего пульта, поклонился и повернулся к оркестру, до предела наэлектризовывая зрителей и музыкантов своей напряжённой позой и поднятой вверх палочкой.

Тихо, почти неслышно вступила скрипка, её нерешительно поддержал рояль, к ним присоединились другие щипковые и духовые инструменты, количество звуков всё нарастало, оркестр звучал громче и уверенней, пока, наконец, в зале не разразился настоящий гром и не возникло ощущение приближающейся грозы.

Он посмотрел на профиль своей спутницы — она сидела, подавшись вперёд, жадно ловя звуки; глаза её лихорадочно сверкали, изящные тонкие ноздри еле заметно сжимались и разжимались, на щеках появился румянец восхищения. Она повернула голову в его сторону, улыбнулась и протянула левую руку и положила её ему на колено. Он вздрогнул, поймал её руку своей, и в ответ почувствовал лёгкое пожатие. Он так и просидел всё первое отделение, боясь пошевелиться и глядеть в её сторону.

«Любовь, как музыка, появляется внезапно, и её надо сразу записать», — вспомнил он изречение какого-то немецкого композитора-классика — кажется, Бетховена.

Какое произведение Шумана исполнял оркестр, он не помнит, но мог бы узнать его по нескольким тактам, если бы удалось послушать его ещё хоть раз.

Он помнит, как она мгновенно отняла свою руку, как только отгремели последние аккорды, и в зале зажёгся свет. Возможно, это было сделано из чувства стыда и такта, а возможно, ей просто понадобилась вторая ладошка, чтобы неистово хлопать вместе с экзальтированной публикой и вызывать маститого маэстро вновь и вновь. Во всяком случае, она вела себя как ни в чём не бывало, а он тоже сделал вид, что никакой близости не возникало вовсе.

Он посадил её в кабриолет с чопорным шофёром в форме, и она попросила на следующий день отгул.

— Мне надо съездить к маме. Всего лишь на один день, — сказала она извиняющимся тоном. — Не правда ли, вечер был великолепным?

— Да, да, конечно, — ответил он, то ли соглашаясь с её вынужденным отсутствием, то ли с оценкой вечера.

— Вы не смогли бы в качестве аванса выдать мне небольшую сумму? — смущённо спросила она. — Муж перестал давать мне деньги на карманные расходы, как только узнал, что я стала работать у вас.

— Конечно, какие проблемы! Сколько вас устроит?

Она назвала сумму, он вручил ей деньги, и они попрощались.

На следующий день он пошёл на работу к себе в офис, но не успел как следует разложить на столе накладные и счета, как в дверь постучала секретарша и сообщила, что к нему явился посетитель.

— Просите его сюда.

В комнату вошёл господин среднего роста. Подтянутый, сухой, одетый в визитный костюм с бабочкой, с гладко прилизанными белесыми редкими волосами, да ещё со старомодным пенсне и лакированной тростью — он явно не вписывался в непритязательно обставленный рабочий кабинет бизнесмена средней руки.

Он сразу понял, кем является этот неожиданный посетитель.

— Господин Фассбиндер? — осведомился визитёр резким и неприятным голосом.

— Да. С кем имею честь?

— Бергер. Советник министерства иностранных дел Магнус Бергер.

— Очень приятно. Чем могу служить?

— У вас работает моя жена, — вместо ответа констатировал советник.

— Да, это правда, но сегодня её нет, она…

— Я знаю, где моя жена, — перебил его дипломат. — Именно поэтому я и выбрал этот день, чтобы поговорить с вами наедине. Наш разговор будет носить конфиденциальный характер, и я хотел, чтобы он остался между нами.

— Прошу вас, садитесь, — указал он место на стуле напротив.

Магнус Бергер снял шляпу и уселся на стуле, положив ногу на ногу и поправив и без того безукоризненно сидящее на красной переносице пенсне.

— Если не секрет, чем занимается ваша фирма? — начал он.

— Нет, не секрет. Я занимаюсь торговлей текстилем.

— Угу. — По реакции Бергера трудно было понять, нравится ему это обстоятельство или нет. — И какую роль исполняет на фирме моя жена?

— Она помогает мне наладить кое-какие связи, занимается рекламой и некоторой журналистской работой.

— Угу. — Бергер встал и заходил по комнате. — Господин Фассбиндер, я хотел бы, чтобы вы нашли удобный предлог для того, чтобы уволить мою жену с работы.

— Это не возможно, — сухо ответил он.

— Почему же, позвольте узнать? — Бергер остановился и посмотрел на него в упор.

— Потому что она — отличный работник, и у меня нет никаких оснований для её увольнения.

— А если я попрошу вас сделать для меня? — Советник многозначительно посмотрел ему в глаза.

— Всё равно я не могу этого сделать.

— Вот как? Ну что ж, тогда я сам приму меры.

— Это как вам будет угодно, — сказал он и поднялся из-за стола, давая понять, что аудиенция закончена.

Уже в дверях Бергер спросил:

— Вы из какой части страны? У вас еле заметный акцент.

— Это не относится к делу, но могу удовлетворить ваше любопытство. Я местный гражданин, но длительное время проживал в Аргентине.

— Понятно, — пробурчал Бергер и, нахлобучив шляпу, взялся за ручку двери. — Прощайте, господин Фассбиндер. Желаю удачи в текстильном бизнесе.

Слово «текстильный» он выделил особо, подчеркнув всю приниженность и заземлённость этого презренного занятия, а в пожелание успеха он постарался вложить всё своё негативное отношение и к самому бизнесмену, какому-то аргентинскому Фассбиндеру.

Дипломат ушёл, оставив после себя неприятный осадок на душе. Он тут же решил, что расскажет об этом визите Кристине.

Услышав рассказ о визите мужа, она только звонко рассмеялась:

— Не волнуйтесь, Рольф. Ничего у него не получится. Пусть только попробует.

— У вас действительно… Вы в самом деле находитесь в состоянии войны с мужем?

— Я бы сказала, в состоянии военного нейтралитета, но возможно в самом скором времени начнутся настоящие боевые действия.

Эта фраза заставила его о многом призадуматься. Ведь разрыв между супругами делал «Стеллу» ненужной для разведки. Почти ненужной. У неё, кроме мужа, конечно же, были другие интересные связи, но Магнус Бергер интересовал Москву куда больше, чем все они вместе взятые.

— Как вы съездили? Как ваша мама?

По лицу «Стеллы» пробежала тень. Она взглянула на него — глаза её были полны страха и тревоги.

— Плохо, Рольф, очень плохо. — Она неожиданно бросилась ему на грудь и разрыдалась. — Мама — это единственное святое, что у меня осталось в жизни.

Она крепко прижалась к нему, как будто давая понять, что и он ей так же дорог, как мать.

— Что с ней? — спросил он, осторожно поглаживая её по волосам.

— Кажется, рак.

— Что говорят врачи?

— Ах, что они могут сказать!

— Успокойтесь, Кристина. Не надо паниковать раньше времени. Говорят, есть эффективные средства против рака.

— Да, но они очень дорогие. Вы знаете, я вам раньше не говорила, но наша семейная фирма, кажется, обанкротилась. Мама говорит, что управляющий уже несколько лет вёл дело к краху. Его подкупили конкуренты. Она обнаружила всё это очень поздно, а теперь… Одним словом, я могу рассчитывать теперь только на себя. Муж не желает и слышать о том, чтобы дать маме денег на лечение. — Она снова расплакалась.

— Дорогая Кристина, вы забыли, что рядом с вами я. Вы всегда можете рассчитывать на мою помощь.

— Ах, что вы, Рольф, как можно! Мне неловко.

— Разве я не в долгу у вас за всё то, что вы сделали для меня? Нет, я настаиваю, чтобы вы приняли мою помощь — иначе я обижусь на вас.

— Милый, милый, Рольф! Дайте я вас поцелую! — И она приподнялась на цыпочки и чмокнула его в щёку.

— Ну, вот и хорошо, вытрите теперь слёзы — во так — и пойдёмте завтракать.

Он взял её под руку и повёл к машине.

За завтраком «Стелла» болтала без умолку, рассказывая о своём детстве, о школьных годах, о первых мальчиках, о матери, о поездках в Швейцарию. Она говорила, говорила и преданными глазами пыталась заглянуть ему в лицо, вероятно, чтобы угадать, как он относится к тому или иному факту из её биографии.

А он видел всё и чувствовал себя великодушным и гордым, он буквально упивался своим благородным поступком и купался в лучах её веселья и радости. Он был почти уверен, что отныне «Стелла» считает его самым близким — после матери, конечно — человеком, и вербовку её (пока на личной основе) можно считать делом техники. Сердце его стучало в учащённом, но стабильном ритме. Всё идёт по плану и складывается как нельзя лучше. Подспудно возникла мысль о том, что он, кажется, немного влюблён в своего будущего агента.

За кофе «Стелла» неожиданно сообщила ему одну историю, которая неприятно задела его и вызвала в глубине души невольное чувство неприязни.

— А вы знаете, Рольф, мне пришлось как-то выступить в роли Маты Хари? — разоткровенничалась она.

— Маты Хари? Каким же образом? — насторожился он.

— Очень просто. Меня попросил муж об одном одолжении — я была тогда совсем глупенькой девчонкой и сразу не поняла, что всё это значило. А кроме того, мне тогда казалось, что я немножко любила Магнуса… Одним словом, мне нужно было сыграть роль приманки для одного английского дипломата, который приехал к нам на переговоры. Магнус пригласил его домой, и англичанин сразу положил на меня глаз и начал отчаянно ухаживать. Вы меня слушаете?

— Да, да, конечно. — Он отвернулся к окну и невидящим взором уставился на витрину табачного магазина напротив.

— А мне кажется, что вы где-то витаете в облаках. Итак, Рольф попросил меня уединиться с ним в отдельной комнате, а сам, под предлогом неожиданного вызова на работу, спрятался поблизости. Я подсыпала англичанину в вино снотворное, а подоспевший Магнус со своим подчинённым взяли у него из портфеля какие-то важные документы и пересняли их. Когда англичанин проснулся, всё уже было сделано. Он ничего не заподозрил, мы ему сказали, что он проспал два или три часа, по истечении которых Магнус якобы вернулся домой. Всё.

Увидев, что он молчит и никак не реагирует, она поспешила добавить:

— Я очень об этом сожалею, Рольф. Если бы Магнус предложил мне сделать то же самое сейчас, я бы послала его ко всем чертям.

— Ну, нет, почему же, — пытался он возразить ей, но она горячо перебила:

— Нет, правда, Рольф, мне стыдно за тот поступок.

— Я вам охотно верю. А что за документы были в портфеле у англичанина?

— Я точно не знаю. Магнус говорил, что в них содержалась позиция англичан на каких-то переговорах с Советской Россией, и министерству Магнуса было важно узнать её, чтобы скорректировать позицию нашего правительства на этих переговорах.

— А что вы знаете о России? — неожиданно спросил он её.

— Очень мало. Это огромная страна, в которой много снега и суровые морозы. Там правят диктаторы во главе с большевиками. У русских очень интересная литература, музыка и балет. Читала Толстого, Достоевского и немного Чехова. Люблю музыку Чайковского. Это, пожалуй, всё. Да, мой папа был в плену и как-то рассказывал мне о добрых русских людях.

— А что вы думаете о русской политике?

— Не знаю. Магнус говорил, что русские хотят экспортировать свою революцию к нам на Запад и свергнуть демократию, но я ему слабо верю. Ведь они, кажется, выступают за мир и мирное сосуществование. Зачем им новые земли, если своей хватает на всех? Я так думаю. Правильно?

— Думаю, да.

— А вообще политика меня интересует. Не с точки зрения участия в ней, а просто мне интересно знать, что происходит в других странах. Я охотно читаю газеты, но подозреваю, что журналисты бывают иногда слишком пристрастны.

— Это на самом деле так, — подтвердил он. — Я постараюсь помочь вам разобраться кое в чём, если не возражаете.

— Правда? — обрадовалась она. — Я с нетерпением жду этого момента, чтобы подпасть под ваше политическое влияние! — И она звонко расхохоталась.

Они засиделись в кафе, и сразу после ленча он пошёл провожать её домой.

Они добрались пешком до автобусной станции и остановились, чтобы подождать следующий автобус за город.

— Мне так не хочется с вами расставаться, — призналась она.

— И мне тоже, — ответил он и привлёк её к себе.

Она не сопротивлялась, и тогда он нагнулся и поцеловал её прямо в губы. Она ответила ему, и прошло несколько секунд, прежде чем они отпрянули друг от друга.

— Наверное, этого не надо было этого делать, — прошептала она и побежала к автобусу.

Она вскочила на ступеньки автобуса, обернулась и помахала ему рукой. Издалека ему показалось, что она плачет.

— До завтра, — крикнул он ей вслед.

На следующий день они стали любовниками.

После работы он пригласил её к себе домой, и как только он захлопнул за собой дверь, она прильнула к нему, а он подхватил её на руки и отнёс в постель.

Потом некоторое время они лежали молча, тесно прижавшись друг к другу разгоряченными телами, пока желание вновь не захватило их, и они в ненасытном стремлении жадно набросились друг на друга. Только когда они совсем изнемогли от любви, она, бессильно откинувшись на подушку, произнесла:

— Ты знаешь, милый, у меня ещё такого не было.

Он наклонился над ней и стал целовать её в ложбинку между двумя упругими девичьими грудями, а она гладила его по голове, закрыв глаза, и слегка постанывала. Ему тоже никогда не было так хорошо, и он сказал ей об этом.

— А у тебя много было до меня женщин? — поинтересовалась она.

— Нет, не очень.

— А ты у меня второй. Нет, теперь первый, — поправилась она и счастливо засмеялась.

После этого они встречались у него дома почти каждый день.

Уже в первый же вечер перед ним всплыл образ Ольги, но он постарался отогнать его обратно в тайники забвения, понимая, что совсем от него избавиться будет невозможно и рано или поздно он опять возникнет. Но пусть это случится позже, а сейчас об этом лучше не думать.

Кристина вообще не испытывала никаких угрызений совести, потому что поняла, что полюбила в первый раз, полюбила по-настоящему и безотчётно, целиком отдалась этому чувству.

— У меня такое впечатление, как будто я знаю тебя всю свою жизнь, — призналась она ему как-то, собираясь после бурно проведенного вечера домой.

Другой раз, прощаясь с ним, она задала ему прямой вопрос в лоб:

— А почему ты мне не предлагаешь переехать к тебе? Я люблю тебя и больше не хочу жить в одном доме с мужем и притворяться.

К такому развитию событий он не был готов и замешкался с ответом:

— Милая Тина, я тоже люблю тебя, но… но есть некоторые обстоятельства, которые…

— Ты не свободен! — закричала она.

— Давай поговорим с тобой об этом в другой раз.

Она недоверчиво взглянула от него, но больше не произнесла ни слова.

…Теперь-то он понимает, что пелена забвения, которую он создал вокруг себя по прибытии в Москву, высокий забор, которым он думал отгородиться от Тины, явилась следствием его вины перед Ольгой. Ему было стыдно перед женой, какие бы аргументы и доводы, вытекающие из его служебного задания, он ни выставлял в своё оправдание. Он чувствовал свою вину перед сыном, перед самоотверженными, отчаянными усилиями, которые Ольга предпринимала для сохранения семьи и дома в его отсутствие.

Он вспомнил о первой — после возвращения — ночи с женой, и краска стыда и раскаяния залила его лицо. Опустошённый недавней разлукой с Тиной, смятый, как старый носовой платок, первым разговором с начальством, измотанный перелётами и переездами, он не мог и подумать о какой бы то ни было близости с Ольгой и притворился уснувшим. Он долго не спал и, несмотря на неудачно выбранное положение, не шевелился до тех пор, пока не онемела рука. Он знал, что Ольга тоже не спала и тоже притворялась, лёжа рядом с закрытыми глазами. Он помнит, что она не выдержала первой и привстала, чтобы заглянуть в его лицо. Их выручило то, что он вдруг почувствовал, как на плечо упали две или три горячие слезинки, ненароком скатившиеся из её глаз. Тогда он «проснулся», вскрикнул: «Оля! Что с тобой, милая?» и они наконец-то соединились.

На утро он решил сделать всё, что от него зависело, чтобы Ольга ни в чём не чувствовала себя ущемлённой в жизни, и это в какой-то мере ему удалось. Возможно, они тихо и мирно прожили бы с ней остаток дней и были бы даже по-своему счастливы, как бывают счастливы тысячи подобных супружеских пар. Но Ольга ушла, и старое опять поднялось наверх, завладело его мыслями и вернуло в то далёкое и счастливое время.

А с Тиной, несмотря ни на что, он был тогда счастлив. Просто он понял, что к ней надо относиться как к светлой странице своего прошлого, которого не вернёшь, даже если очень захочешь, а потому лучше не бередить душу и предать всё забвению. Жить-то надо было настоящим.

Это, конечно, не было оправданием, а всего лишь объяснением.

Интересно, как выглядела тогда Ольга?

Надо найти её старые фотографии. Алёшке тогда как раз было два или три года.

Он полез в комод и стал рыться в ящиках, переворачивая стопки каких-то папок с бумагами, коробочки, шкатулки, мотки ниток, разноцветные лоскутки, пока не извлёк то, что искал: старый в синем сафьяновом переплёте альбом с фотографиями.

Он уселся за кухонный стол и начал перелистывать толстые посеревшие от времени листы. Везде попадались снимки сына, но самой матери почему-то не было. Вероятно, некому было сфотографировать. Вот на этом снимке он изображён вместе с ней, он был сделан накануне его отъезда в ту командировку. У Ольги напряжённое лицо и тревожный взгляд. Она пытается улыбнуться, но это ей плохо удаётся. Сам он серьёзно и сосредоточенно смотрит в объектив, словно пытаясь заглянуть в будущее. Левой рукой он обнимает Ольгу за талию, но единого целого на снимке они не составляют. Сейчас это хорошо видно.

Зазвенел телефон, и он неохотно отложил альбом в сторону.

— Алло! Я вас слушаю.

— Иван Алексеевич? — спросил незнакомый женский голос.

— Да, это я.

— Это Эльвира Харитоновна, «Марта».

— Да, я слушаю вас, Эльвира Харитоновна. — Что этой мымре вдруг от него понадобилось?

— Мне надо с вами встретиться.

— А по какому вопросу?

— Это касается вас. Я расскажу вам при встрече.

— Хорошо. Где и когда?

— Можно я приеду к вам?

— Конечно, конечно. — Он продиктовал ей свой адрес.

— Перед выездом я вам позвоню, — сказала «Марта» и положила трубку.

Звонок чрезвычайно взволновал его, потому что он сразу подумал, что позвонившая намеревается сообщить ему нечто важное о Тине. По всяким пустякам эта дама звонить не будет. Он даже вообразил, что «Марта» во время разговора была явно взволнована. Впрочем, он слишком плохо знал её, чтобы делать какие бы то ни было выводы, а по телефону ему могло показаться что угодно.

Но «Марта» так и не позвонила ему ни в этот день, ни на следующий — она вообще пропала куда-то, потому что дома её не было — во всяком случае, на его телефонные звонки никто не отвечал. Зато вечером позвонил Дубровин и спросил, как он себя чувствует. Он ответил, что у него всё нормально. Тогда Глеб поинтересовался, когда он возвращается на дачу. Он сказал, что пока не знает. Они поговорили о том — о сём, а в общем — ни о чём, после чего Дубровин попрощался и положил трубку. Сразу он как-то не зацикливался на этих звонках; мелькнула ненароком мысль о странном звонке «Марты», о пустых расспросах Дубровина, но она тут же пропала, перебитая другими, более важными для него в этот момент.

Копаясь в старых бумагах в поисках альбома с фотографиями, он обратил внимание на пачку конвертов, туго перевязанных красной ленточкой. Она сразу привлекла его внимание, но вспомнил он о ней лишь на следующий день. Эпизод с внезапным звонком «Марты» отступил в тень, делать в Москве было уже нечего, и он уже подумывал о том, чтоб возвратиться на дачу.

Проходя мимо комода, он увидел, что из закрытого им накануне ящика торчит какая-то бумажка. Он приоткрыл на ходу ящик, засунул бумажку внутрь и задвинул его, но рука так и осталась приклеенной к холодной латуни ручки. Да, да, конечно он собирался посмотреть тот пакет с красной ленточкой. чтобы посмотреть, что в нём могло быть. По неведомым ему причинам ему представилось, что в старых потёртых на сгибах конвертах содержалось нечто интересное и важное об Ольге или об их прошлом. Он выдвинул ящик, достал пакет и развязал узелок, завязанный ещё рукой живой жены.

Ленточкой были связаны с десяток писем, исполненных незнакомым мужским почерком на машинописной глянцевой бумаге формата А-4, на которой обычно печатались деловые письма высокого начальства. Он развернул одно из них, лежащее сверху, и начал читать. Чтение сначала повергло его в шок.

«Дорогая, любимая моя! Солнышко моё единственное!

Ты не представляешь, как я скучаю без тебя и жду не дождусь, когда представится новая возможность встретиться с тобой. Но говорить об этом сейчас совершенно не реально — я только что уехал из Москвы, поэтому рассчитывать на то, чтобы мы были вместе, в ближайшем будущем не приходится.

Оленька, свет мой ясный! Я в большом долгу перед тобой. Я понимаю, что поломал тебе жизнь, что одинокая молодая красивая женщина — совершенно не нормальное явление при живом муже, но я прошу тебя, любимая, набраться ещё немного терпения. Вот закончу эту командировку и брошу всё к черту, останусь дома. Будем в месте растить Алёшку, ходить в кино и театр и вообще жить нормальной жизнью.

Я крепко целую тебя и обнимаю. Писать некогда — человек, который доставит тебе это письмо не в оригинале, торопит меня. Я очень и очень тебя люблю. Твой Иван».

— Что за чертовщина! — вырвалось у него вслух. — Я никогда не писал таких… таких жарких писем Ольге.

Он раскрыл следующий листок бумаги, следующий — все они были написаны той же твёрдой рукой на той же бумаге и без всяких дат. Единственное, чем они отличались друг от друга по внешнему виду, был цвет шариковой пасты: то это был чёрный, то фиолетовый, а то и зелёный. Все они дышали неподдельным теплом, нежностью и искренней заботой. Это было именно то, чего обычно не хватало ему, когда приходилось писать письма жене. На первом месте при отправлении почты в Москву всегда были оперативные отчёты и информация, а на личные письма (при условии, что была ещё оказия в Москву) времени никогда не хватало. Поэтому его послания к Ольге, составленные в спешке, были скупы на эмоции и походили на бесплатные приложения к оперативным отчётам.

Краска стыда залила его побледневшее до того лицо. Каким же сухарём выглядел он перед Ольгой и даже в глазах Центра, что понадобилось вмешательство какого-то опера, курирующего его работу, чтобы подсластить жене горькую пилюлю одиночества! Потому что ему стало ясно, что сделать это мог только представитель Центра, пожалевший Ольгу да заодно и его. Опять ложь во спасение. Очевидно, у Ольги всё было не так уж гладко, как она рассказывала при свиданиях с ним. Вспомнил, как она отмахивалась от его вопросов и говорила: «Давай оставим это. Главное, что ты вернулся».

Он попытался представить, как жена отвечает на ехидный вопрос любопытной соседки: «Где же твой разлюбезный муженёк, Олюшка?», как запинается, выдавая официальную легенду о том, что муж де находится в ответственной командировке на станции «Северный полюс-5», и на душе стало гадко и тошно.

Кто же писал письма? За время трёх «длинных» командировок у него сменилось четыре куратора, некоторых он уже забыл, больше всех с ним занимался Дубровин. Неужели он способен на это? Интересно, осталось ли у него хоть что-то написанное Глебом, чтобы сравнить его почерк с почерком «любящего мужа»?

Он кинулся искать в ящиках комода хоть какой-нибудь клочок бумаги, написанный Дубровиным, но ничего похожего не попадалось. Да и вряд ли у него что-то подобное в доме хранилось. Общаться-то они общались, а вот письмами там или записками никогда не обменивались. А всё, что записывалось или передавалось, всё без исключения, носило гриф секретности, а значит, либо приобщалось к делу, либо уничтожалось путём сожжения. Вот жизнь: столько пережито вместе, столько оперативных и просто человеческих соприкосновений, а умрёшь — не останется ни одного материального свидетельства об этом!

Он снова перечитал письма «оттуда» и пришёл к окончательному мнению, что их автором был Глеб. Он вспомнил, что Дубровин как-то очень уважительно относился к Ольге, оказывал ей всяческие знаки внимания, когда в редких случаях приходил к ним домой, в шутку, а может быть, и всерьёз хвалил её в присутствии мужа:

— Ну, Вано, тебе повезло! Жена у тебя — золото!

Уж не влюблён ли был Глеб в Ольгу? Вполне возможно. Если он полюбил своего агента, то почему куратор не мог полюбить жену нелегала?

Впрочем, какое это имеет теперь значение!

Он сначала хотел позвонить Дубровину и учинить ему форменный допрос, но потом раздумал. Какой смысл выяснять всё это? Главное-то он и без этого знает. Главное, оказывается, всегда было рядом. Оно сидело в нём и только до поры до времени не давало о себе знать. А теперь вот вылезло.

Он бесцельно ходил по квартире и корил себя за бездушие и черствость по отношению к жене, потом подошел к окну и выглянул во двор. В грязной песочнице, словно воробьи, копошилась детвора, оставшаяся на лето в городе; под кустом бузины, за круглым столом, выброшенным за ненадобностью из чьей-то квартиры, сидели «дятлы» — доминошники; на скамейках у подъездов нахохлившимися воронами сидели одетые в чёрное грузные пенсионерки. А он стоял и смотрел сквозь эту столично-деревенскую картину, вглядываясь в возникший над крышей соседнего дома образ Тины.

— … Я подумала. Я согласна.

Тина, словно сейчас, стоит перед ним и кусает от обиды губы, еле сдерживая слёзы.

Накануне, не дожидаясь формального согласия Москвы, он решил пойти ва-банк и под соответствующей легендой рассказать ей о своей заинтересованности в получении политической информации. Это был риск, но не очень большой — в случае неудачи можно было всегда отойти на запасные, заранее подготовленные позиции. К тому же он был на сто процентов уверен, что Тина его не предаст, даже если и откажется от сотрудничества. Всё получилось не так и значительно проще. Мужские комбинации с женщинами не всегда проходят по плану.

— Тина, ты помнишь, рассказывала мне о… — начал он было нащупывать опорную точку в важном разговоре, но Тина прервала его и сама закончила фразу:

— …о том, как муж заставлял меня шпионить.

— Да, об этом. Как ты об этом догадалась?

Тина не отвечала и, судя по всему, отвечать не собиралась. Она смотрела на него широко распахнутыми глазами и ждала. Неопределённая улыбка играла на её губах.

— Так вот… Что бы ты сказала, если об этом самом попросил бы тебя я?

— Ты? Зачем тебе это?

— Видишь ли, дорогая, я не тот, за кого ты меня принимаешь.

— Ты — шпион! — вскричала она.

— Нет, то есть да… Но как ты об этом догадалась? — задал он глупый вопрос. Глупее, чем в данную минуту, он никогда себя не чувствовал.

— Интуиция! — Создавалось впечатление, что его признание ничуть не всполошило Тину — она скорее упивалась своими уникальными способностями, позволившими ей разоблачить истинную суть своего любовника. — А чей ты шпион?

— Догадайся. У тебя же интуиция.

— Русский?

— Допустим.

— Ах, как интересно: from Russia with love! Из России с любовью.

— Тина, не шути. Этим не шутят.

— А я и не шучу. Если говорить правду, то мне совершенно безразлично, чей ты шпион. Главное, что тебя люблю.

— Знаешь, мне это как-то даже обидно, — попытался он сказать в шутку.

— Не комплексуй, милый. Если я люблю тебя, то смогу полюбить и твою страну. Но мне нужно всё хорошенько взвесить. Дай мне время подумать.

Его удивило спокойствие, с которым она восприняла свою вербовку, она нисколько не была шокирована его признаниями и перед самым уходом только спросила:

— Ты там… у себя на родине… женат?

Он был даже разочарован её реакцией и неадекватным вопросом о его семейном положении.

— Нет, — соврал он. — Я холост.

…Ответ он получил утром, когда Тина пришла на работу. Он видел, что решение далось ей нелегко: черты её худенького личика за прошедшие сутки обострились, под глазами появились тёмные пятна — свидетельство то ли бессонницы, то ли пролитых слёз, но ответ прозвучал решительно и твёрдо.

— …Я согласна шпионить на тебя. Я готова жить под одной крышей с Магнусом. Ты доволен, милый?

— Я… я люблю тебя!

Несмотря на то, что он с самого начала не хотел, чтобы в их отношения вкралась ложь — потому он и рассказал ей всю свою подноготную, не утаивая ни одной важной детали, — он, однако, понимал, что сообщать Тине об Ольге — это значило ставить крест на ней как агенте разведки. Она ни за что не согласилась бы поддерживать с ним, какие бы то ни было, отношения, и, следовательно, тогда и речи бы не могло идти о том, чтобы рассчитывать на её содействие в оперативных делах. Это была ложь для пользы дела. Ложь во спасение.

— Я тебе очень благодарен. — Он встал и обнял её. — Прости меня, что причиняю тебе боль. Ты не думай, что ты мне нужна только для того, чтобы… Я на самом деле очень и очень люблю тебя. Ты должна знать это, что бы с нами ни случилось.

— О Рольф, как мне тяжело! — Она всхлипнула, и тело её содрогнулось от глубоких рыданий.

— Главное, дорогая, мы будем вместе, всё остальное не имеет никакого значения.

— Да, да, конечно, любимый. Такая уж моя судьба — чтобы любить тебя, мне надо продолжать жить с нелюбимым мужем и шпионить, — мрачно пошутила она сквозь слёзы. — Я хочу называть тебя твоим собственным именем.

— Конечно, конечно. Меня зовут Алёшей. — Тут он соврал непроизвольно — сработала чисто профессиональная привычка прятать своё «Я» от посягательств других, посторонних. Он тут же утешил себя тем, что, в конце концов, ещё одна маленькая ложь не имеет принципиального значения. В конце концов, так зовут его сына.

— Альёша. Звучит красиво.

Больше никаких вопросов она ему не задавала.

Через месяц он обо всём объяснился с Центром, опустив некоторые несущественные, на его взгляд, детали, касавшиеся их интимных отношений. Чтобы вербовка не выглядела скоротечной и необдуманной, он украсил свой отчёт рассказом о том, как постепенно подводил «Стеллу» к идее сотрудничества, как занимался её политическим воспитанием, а также и прочими атрибутами, необходимыми и достаточными для того, чтобы включить иностранца в агентурную сеть советской разведки. В ответ Центр всё-таки мягко пожурил его, в частности, за то, что он поторопился вербовать «Стеллу» на советский флаг — для начала надо было предложить ей другой, более близкий по духу — например, американский или, на худой конец, французский, но дело было сделано, а победителя, как известно, не судят. Он ничуть не обиделся на замечание руководства. Откуда им было знать все детали его отношений с Тиной?

В итоге «Стеллу» включили в действующую агентурную сеть, а сама «Стелла» утратила всякую надежду на то, чтобы открыто, не прячась от мужа и людей, жить с любимым человеком.

Первый разведывательный материал, который она передала ему спустя неделю после того, как дала согласие на сотрудничество, был посвящён позиции местного правительства на очередной сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Магнус Бергер работал с материалом на дому, и когда он отправился спать, «Стелла» открыла портфель мужа и внимательно прочитала текст инструкции, которой должна была следовать правительственная делегация.

Москва дала информации высокую оценку.

Память у «Стеллы» оказалась цепкой и вместительной, но для осуществления следующей выемки материалов у мужа он вручил ей минифотоаппарат «Минокс», предварительно научив её с ним обращаться.

И дело пошло.

«Стелла» регулярно приносила ему непроявленные фотоплёнки с секретами местного МИД, а он мчался домой, проявлял плёнки, обрабатывал материалы, закладывал их в тайники, ждал оценки Москвы, корректировал и направлял усилия «Стеллы», потом снова бежал на встречу за новыми материалами.

Первое время она находила романтичным встречаться с ним накоротке в каком-нибудь закоулке, таинственно обсуждать известные только им детали работы, придумывать маскировку для передаваемой информации, оговаривать условия встреч, отрабатывать легенду на случай непредвиденных осложнений. Но новизна восприятия скоро уступила место рутине, и «Стелла» заметно скисла. В том ритме работы, который избрал для них московский Центр, уже мало было места для их личных чувств, и «Стелла» стала явно тосковать по тем приятным и непринуждённым свиданиям, с которых начиналось их знакомство.

— Альёша, ты не находишь, что последнее время мы превратились с тобой в роботов? Ты перестал приглашать меня к себе в гости, целую вечность мы не сидели с тобой в ресторане — просто так, чтобы поговорить друг с другом, — печально сказала она как-то, уходя с очередной встречи. — Я чувствую, что мы катастрофически удаляемся друг от друга.

— Ты права, Тина, дорогая. Это я виноват во всём, — признался он, и тут же предложил ей на следующий день сходить в кино.

Но все равно, таких возможностей становилось всё меньше и меньше. К тому же муж «Стеллы» стал обращать внимание на слишком частые отлучки супруги и как-то учинил ей допрос с пристрастием. Объяснения, данные ему женой, его явно не устраивали, потому что его ревность разыгралась до того, что он предложил сопровождать её на встречу. По этой причине «Стелла» дважды пропустила явку. Всё это действовало на нервы, изматывало психически и неотвратимо сказывалось на их отношениях.

Как-то после очередной встречи, проводив «Стеллу» до автобуса, он возвращался с материалами домой, как вдруг его словно обдало жаром из сауны, а в висках молотком застучало от перегрева: вон того человечка неопределённого возраста и с невыразительными чертами лица он, кажется, уже видел один раз! Конечно-конечно, перед тем, как зайти с Тиной в кафе, он пересёк их путь и скрылся в магазине напротив. Теперь этот некто остановился на противоположной стороне улицы и слишком внимательно изучал витрину бакалейного магазина. Старый избитый приём! Незнакомец смотрит в витрину как в зеркало и ждёт, какой очередной шаг сделает его объект. Неужели так работает местная контрразведка? Вряд ли. И Центр, и он были о ней более высокого мнения. Уж больно похож был незнакомец у витрины на филёра-неудачника из старого фильма о большевиках-подпольщиках! Тогда кто же это? Случайный человек? Вероятность встретить одного и того же человека в течение часа в разных районах города равнялась почти к нулю.

А человечек тем временем, следуя на расстоянии, словно собака за хозяином, исправно довёл его до подъезда дома, а когда он поднялся к себе в квартиру и выглянул на улицу, то филёр — а теперь-то в этом не было никаких сомнений, что слежка была — прогуливался по тротуару противоположной стороны улицы и бросал на его окно изучающие взгляды. Да, слава богу, на службу контрразведки это не было похоже. Но всё-таки кто же послал его?

Скоро он получил ответ на этот вопрос.

На следующий день Тина не вышла на работу, а ближе к полудню она позвонила ему из будки автомата и сообщила, что Магнус Бергер под угрозой развода запретил ей всякий контакт с ним.

— Он нанял частного детектива и узнал о том, что мы встречаемся с тобой в городе, — сообщила она. — Рольф, что же нам делать?

— А ты сказала ему, что мы всегда проводили наши встречи в городе? Таковы были условия нашего сотрудничества.

— Да, конечно, милый. Но он решил положить нашему знакомству конец.

— Ты сейчас можешь приехать ко мне?

— Я боюсь, Рольф. Мне кажется, что за мной следят.

— Тина, дорогая, собери в кулак всю свою волю и постарайся сделать так, чтобы он поверил, что ты больше со мной не встречаешься.

— Ты что — на самом деле предлагаешь, чтобы мы расстались?

— Нет, Тина, нет! Речь идёт о том, чтобы на какое-то время мы воздержались от наших свиданий.

— Я не знаю, Рольф, выдержу ли я такое испытание. Я так хочу тебя видеть!

— Я тоже, любимая, но надо пойти на это в наших же собственных интересах.

На том конце возникла пауза, а потом «Стелла» довольно зло произнесла:

— В твоих интересах, ты хочешь сказать! О, как всё это подло!

— Тина! Постой! Что ты говоришь?

Но Тина уже не слушала его, а в трубке раздались частые гудки. Она, конечно же, была права: в первую минуту он на самом деле подумал о неприятном объяснении перед Центром о причинах, по которым перестала поступать информация от источника такого-то. Но когда он положил трубку, то его сознание пронзила печальная мысль о том, что завтра и послезавтра не увидит Тину, и вообще не известно, когда они опять будут вместе, когда он сможет ласкать её, шептать на ухо нежные слова, купаться в лучах её блаженной улыбки. При мысли обо всём этом ему стало дурно. Какой же он неотёсанный мужлан, что допустил, чтобы его любимая женщина думала о нём так?

Он промучился несколько дней, а потом не выдержал и решил позвонить ей первым. Каково же было его разочарование, когда на том конце провода ему ответили, что по данному номеру «такие лица не проживают». Магнус Бергер действовал решительно и быстро: пока он взвешивал все «за» и «против» звонка Тине, советник МИД поменял телефон.

Потом навалились срочные дела, и когда он, наконец, освободился и поехал за город, чтобы попытаться перехватить Тину у её дома, то обнаружил, что ставни в доме заколочены, и в доме никто не проживает. Да, дипломат оказался на диво решительным и грамотным оперативником.

Прошла ещё неделя, другая, он пребывал в какой-то растерянности и не знал, что можно было предпринять. Единственное, что приходило в голову, это попытаться незаметно перехватить Бергера у здания министерства иностранных дел и довести его до нового местожительства. Но министерства такого ранга — это не постоялые дворы и даже не полицейские участки. Весь район, где оно расположено, находится под контролем полиции и контрразведки, и любое появление там незнакомого человека — особенно человека его положения — может кончиться неприятностями.

Что же делать?

Звонок от Тины пришёл внезапно, словно незапланированный визит на землю господа Бога со всеми архангелами.

— Рольф, милый, это я.

— Тина? Боже мой! Я уж не знал, что и подумать! Ты где?

— Я в своей квартире.

— Почему ты мне не звонила раньше?

— Я сердилась на тебя.

— А теперь? Теперь ты на меня не сердишься?

— Я подумала и простила тебя, — с наигранной снисходительностью сообщила она ему радостную весть. О, он чувствовал, нет — он видел по телефону, что этот снисходительный тон в её голосе никак не вязался с простой и милой улыбкой, с радостным блеском в серых глазах.

— Это правда, моя королева?

— Да, это правда.

— Я был у твоего дома в…

— Мы… Магнус съехал из него через неделю после нашего последнего разговора.

— Чёрт с ним с Магнусом! Когда мы увидимся, милая Тина?

— Это хороший вопрос. Завтра я уезжаю в Копенгаген.

— Копенгаген? Почему?

— Магнус получил новое назначение. Я теперь — супруга посла в датском королевстве. Ты рад?

— Честно?

— Конечно, честно.

— Нет.

— Правда?

— Абсолютно.

— Рольф, милый. Я позвоню тебе оттуда, и ты ко мне приедешь.

— Какие у тебя отношения с Маг… то есть, с мужем?

— Странный вопрос, милый. Ты ревнуешь?

Он не ответил на её прямой вопрос. Какое право он имел на то, чтобы ответить на него положительно, если не хотел лгать?

— Ты почему молчишь, Рольф? Ты меня слышишь?

— Да, да, конечно.

— Я люблю только тебя, дорогой. Ты же знаешь.

— Я очень соскучился по тебе, Тина. А ты?

— Очень.

Через неделю она позвонила ему из Копенгагена, а ещё через неделю они встретились в датской столице. Они не виделись почти два месяца, и он нашёл, что за это время Тина здорово изменилась. Она похудела, посерьёзнела, движения её стали более плавными; под глазами появились морщинки, а скулы заострились, и выражение лица от этого приобрело слегка обиженный вид. Но в глазах её сохранился всё тот же блеск. Она входила в тот ранний летний возраст, который наступает у женщин после тридцати и который называют порой расцвета и зрелости. Он был вынужден признать, что Тина стала ещё более стильной и чертовски обворожительной и элегантной женщиной. Она это осознавала и старалась подчеркнуть каждым своим жестом, каждым словом. Ей явно нравилась роль первой леди в посольстве, быть в центре событий и вращаться в избранном дипломатическом обществе.

В первый момент он с неприязнью почувствовал, что Тина несколько отдалилась от него и стала чуть-чуть чужой, но потом неловкость первых минут свидания исчезла, и он не без внутреннего удовлетворения констатировал, что, несмотря на все эти изменения, он по-прежнему желанен для неё и необходим, как прежде.

Они встретились у скульптуры Русалочки и прошли в парк, где сели на скамейку, взяли друг друга за руки и говорили без умолку, рассказывая о том, как они скучали друг без друга и какие события произошли в их жизни за эти два месяца. Потом они взяли такси и приехали к нему в гостиницу. Тина пробыла у него не более часа и заторопилась домой. Она сама заговорила о делах и сообщила, что её разведывательные возможности с приездом в Копенгаген, благодаря постоянному общению в дипкорпусе, значительно расширились. Что же касается её собственного посольства, то тут у неё возникли трудности, потому что муж теперь хранил все документы в сейфе, а ключ носил при себе. Он тут же предложил ей попытаться сделать с ключа слепок, чтобы беспрепятственно проникать в сейф во время его отсутствия, и она беспрекословно с этим согласилась.

— Тина, как ты смотришь на то, если ты будешь передавать материалы здешнему курьеру?

— Ты имеешь в виду другому человеку? Отрицательно. Я ни за что не соглашусь встречаться с кем бы то ни было, кроме тебя.

— Но Тина, я же не могу находиться здесь постоянно.

— Ты будешь ко мне приезжать, да и я изредка смогу отлучаться из Копенгагена. Разве этого не достаточно?

Накануне его отъезда из Копенгагена она принесла ему слепок ключа, и он обо всём доложил в Центр. Из ответа следовало, что Москва неодобрительно отнеслась к идее его слишком частых отлучек в Данию, но, понимая, что в противном случае она лишится важного источника информации, вынуждена была с этим согласиться. Агент сотрудничает со службой, а не с конкретным оперработником, и Москва не преминула напомнить ему об этом базовом положении агентурной работы. Для обсуждения всех этих вопросов Центр предложил ему выйти на явку с его местным представителем.

Помнится, представитель — молодой и самоуверенный хлыщ из посольства — пришёл на встречу в разносном настроении и сходу начал его учить, как следовало работать с иностранной агентурой. Он почему-то стал защищаться и невольно описывать «Стеллу» в самых хвалебных тонах, но это ещё больше не понравилось легальному разведчику.

— Вы что, состоите с ней в интимных отношениях? — изумился он вполне искренно.

— Я не обязан перед вами отчитываться об этом, — вспылил он. — Центр обо всём информирован, и этого достаточно.

— Так вы понимаете, по краю какой пропасти вы ходите? — продолжал свои нравоучения представитель Центра.

— Что бы вы ни говорили, и что бы с нами ни случилось, «Стелла» никогда не предаст меня.

— А если она почувствует, что вы разлюбили её?

— Это исключено.

— То есть? Вы хотите сказать, что подобные мысли никогда не придут ей в голову?

— Нет, я имел в виду, что я не дам ей повода для подобных умозаключений.

— А как же ваша жена? Её-то вы любите?

— А вот это тоже не вашего ума дело. Приеду в Москву и разберусь во всём без вас.

— Ну, знаете, это не лезет ни в какие ворота, — возмутился правоверный моралист.

— В ваши ворота — возможно.

— Но разве вы не понимаете, что между вами и «Стеллой» нет никаких агентурных отношений, а есть только интимная связь, и что это чревато для вас большими неприятностями?

— Не знаю. По теории это так. Но теорию пишут тоже люди. Я знаю только, что на «Стеллу» и в будущем можно рассчитывать как на источника информации, а на какой основе она будет работать — это уже детали.

— Странная у вас логика и мораль, — заключил представитель, сокрушённо покачивая головой. — Я буду вынужден доложить обо всём в Центр. — Он говорил о нём с сочувствием, как о пропащем человеке.

— Это ваш долг, — сухо ответил он, давая понять, что больше не намерен продолжать дискуссию на эту тему.

Он догадывался, какой отчёт о проведенной явке получит Москва из местной легальной резидентуры, но полагал, что ему, несмотря ни на что, удастся отстоять свои позиции. Но Центр молчал или делал вид, что ничего не замечает, и несколько месяцев он работал более-менее спокойно. Конечно, ему было трудно разрываться между двумя странами, но главное, он регулярно встречался с Тиной и исправно получал от неё весьма важную информацию. На похвалы Центр не скупился.

Пожалуй, это был самый счастливый период в его командировке, да и вообще в жизни.

Беда пришла неожиданно.

Центр без указания каких бы то ни было причин предлагал законсервировать на время всю работу со связями, включая «Стеллу», и незамедлительно выехать в Москву для консультаций. Такие указания всегда приходят не во время, но обсуждать его у него не было ни оснований, ни времени. Он быстро «закруглил» свою деятельность и вылетел в Копенгаген, чтобы, попрощавшись с Тиной, оттуда выехать в Москву.

Тина восприняла отъезд без особой радости, но и без особого надрыва. Она сидела на кровати в его номере гостиницы и с интересом наблюдала за тем, как он переупаковывает вещи.

— Когда мы опять встретимся? — спросила она его.

— Думаю, через недели две-три.

— Ну что ж, — вздохнула она, — я буду тебя ждать. Я уже к этому начинаю привыкать как к неизбежному в наших отношениях.

Он тоже не испытывал особых волнений и даже не подозревал, как наивен он был в своих предположениях об истинных мотивах отзыва из командировки.

А утром он ушёл от неё, не попрощавшись.

— Мы не будем называть это моральным разложением, потому что слишком хорошо знаем и ценим вас, как преданного сотрудника и честного человека, — сказал ему один большой начальник на первой же беседе на конспиративной подмосковной даче, — но усматриваем в вашем настоящем поведении элементы утраты бдительности. Считаем для вас полезным немного успокоиться, отдохнуть и посмотреть на свою работу со стороны.

— Вы полагаете, что я не справлюсь с ситуацией? — выдавил он из себя. Он был настолько подавлен и ошарашен беспардонной надуманностью предлога, под которым его отозвали из командировки, что не смог сказать и слова в свою защиту или в защиту «Стеллы».

— Да, мы полагаем, что ваши отношения зашли слишком далеко, а в разведке, как в любой другой агентурной работе, всякий дуализм в отношениях с завербованным человеком, опасен. Особенно это надо иметь в виду с женской агентурой. Пока у вас всё складывалось нормально, но это до поры до времени — поверьте нам.

Глеба Дубровина не было на месте, он отлучился в какую-то командировку, поэтому поддержать его было некому. Он как во сне дал уговорить себя и первые дни в Москве пребывал в каком-то подвешенном состоянии. Ему всё стало безразлично. На неопределённый срок ему закрыли возможность выезжать на Запад, а потом ему на замену стали готовить «Марту».

…Решение пришло совершенно неожиданно. Он должен вернуться туда и попытаться разыскать Тину. Он не может оставить всё так, как получилось. Он объяснит ей, раскается, попросит прощения — всё, что угодно, но только не оставлять на совести груз вины и не выглядеть в её глазах подлецом и негодяем. Пусть Тина давно разлюбила его — это не важно. Покаяние — вот, что ему нужно. И как он раньше до этого не додумался! Выпустят ли его за границу? А почему бы и нет, сейчас всех выпускают, к тому же с момента его увольнения из службы прошло уже несколько лет. Надо позвонить Дубровину и поинтересоваться, могут ли с этой стороны быть препятствия.

Он позвонил Глебу и попросил его приехать. Дубровин без лишних вопросов ответил, что выезжает и скоро будет у него, и это показалось ему несколько странным. Создалось такое впечатление, что Глеб и сам собирался навестить его и только ждал приглашения. Он пошёл заглянуть в холодильник и обнаружил пустые полки. Надо будет быстренько выскочить в магазин и купить хоть что-нибудь для мужской трапезы на двоих.

Вернувшись из магазина, он бросил сумку в прихожей и побежал в кухню мыть посуду, которая неприглядной горой громоздилась в мойке. Он не справился и с половиной этой задачи, когда услышал звонок в дверь. Неужели это Глеб так быстро приехал?

— Сейчас, сейчас, иду! — крикнул он и поспешил в прихожую.

На лестничной клетке стояла «Марта».

— Эльвира Харитоновна? Вы?

— Здравствуйте, Иван Алексеевич. Вы меня впустите?

— Да, да, конечно. Милости прошу.

Она вошла и неуверенно огляделась:

— Вы одни?

— Совершенно. Проходите в гостиную. Вот сюда. Садитесь.

«Марта» уселась в кресло и полезла в сумочку:

— Вы позволите закурить?

— Нет проблем. Сейчас я достану пепельницу.

Она закурила, положила по-мужски нога на ногу и сделала глубокую затяжку.

— Я виновата перед вами. Обещала приехать и не приехала.

— Ничего. Бывает.

— Я сейчас всё объясню. Прежде чем ехать к вам тогда, я позвонила Глебу Борисовичу. А он не посоветовал мне делать то, на что я решилась. Но я ещё раз хорошенько подумала и приехала.

— А как Глеб Борисович? С ним вопрос согласован? — не скрывая ехидства, спросил он.

— Нет. Я не обязана руководствоваться… Одним словом, я здесь и…

— Не переживайте. Кофе? Чай?

— А рюмка коньяка у вас найдётся?

— Минуточку.

Он сбегал в прихожую, достал из сумки бутылку болгарской «плиски» и поставил её на журнальный столик.

— «Солнечный берег» вас устроит?

— Вполне.

Он достал из буфета рюмки и разлил коньяк.

— Прошу.

«Марта» опрокинула рюмку одним махом в рот и, не поморщившись, сказала:

— Вот теперь я готова. Вы удивлены? Никак не предполагали за мной такой слабости, как курение или слабость к спиртному? О, дорогой мой Иван Алексеевич, что только у нас на Руси не скрывается иногда за пристойным фасадом!

— Да нет, почему же… — попытался он слабо возразить.

— Молчите! — почти приказала «Марта» и сама налила себе ещё порцию коньяка. — Вы… вы даже не знаете, как мне всё это надоело!

Она опять выпила и достала из пачки новую сигарету. Он сел в кресло и приготовился слушать.

— Вы знаете, последнее время я просто устала от всего: от своей правильности, от необходимости притворяться, лгать, быть сильной за двоих — за себя и за того парня, который так и не появился рядом. Вы тогда спросили меня, одна ли я… Я солгала тогда, что мне никто не нужен. О-го-го ещё как нужен!

Она разрыдалась и достала из сумочки платок, чтобы вытереть слёзы.

— Успокойтесь, Эльвира Харитоновна, ради бога успокойтесь! — испугался он, — я сейчас принесу вам воды.

Он принёс из кухни стакан воды и дал ей выпить. «Марта» перестала плакать и снова взяла в себя в руки.

— После вашего визита я много думала. Вот почему так бывает в жизни: у одних есть всё и даже больше, а у других — ничего? Взять, к примеру, вас. И жена у вас есть…

— Жена у меня умерла, — поправил он.

— Это не важно — она была и есть, и этого из вашей биографии не вычеркнешь. И сын, и любимая работа, а потом и любовница. Я имею в виду «Стеллу». Почему у меня ничего и никого нет? Откуда такая несправедливость? Нет, вы не думайте, что я вас обвиняю в чём-то, по крайней мере, сейчас. Я просто вам завидую.

— Это сложный вопрос, — ответил он тихо. — Вероятно, всё дело в человеке и в том, чего он хочет от жизни.

— Слушаю вас и ловлю себя на мысли, что вероятно жизнь состоит из одних прописных истин. Только одни работают тебе на пользу, а другие — во вред. Весь вопрос заключается в том, какие из них надо в тот или иной момент брать на вооружение.

Он промолчал, предпочитая слушать и дождаться, зачем всё-таки приехала «Марта». Она докурила сигарету и раздавила её в пепельнице.

— А я вас обманула тогда, — нарушила она молчание. — Вас, Центр, «Стеллу» — всех.

— То есть? — насторожился он.

— Когда «Стелла» попросила организовать ей поездку в Москву, я знала, что она ехала к вам. Деловая встреча с руководством была всего лишь предлогом. И я решила, что для всех будет лучше, если она не поедет. Для руководства, для вас, для вашей жены…

— Кроме Тины, — возразил он упрямо.

— Да нет, я тогда считала, что и ей поездка в Москву принесёт лишь одни разочарования. Я думала, что она была для вас лишь средством для достижения цели — правда, приятным средством. Одним словом, я не доложила о её просьбе в Москву и взяла всё на себя. Центр все равно бы не дал согласия на её командировку. Кстати, я отчиталась обо всём по приезде в Москву, и Центр полностью одобрил мои действия.

— Ну и какого мнения на этот счёт вы теперь?

— Если бы я по-прежнему придерживалась своего мнения, я бы не пришла к вам сегодня, — уклонилась «Марта» от прямого ответа. — Впрочем, я и теперь считаю вашу связь со «Стеллой» ошибкой. Вы на меня не держите зла?

— Вся наша жизнь состоит из ошибок, — задумчиво произнёс он, наливая себе в рюмку, — и за всё приходится платить. А зла я на вас не держу, потому что сам был таким. Для пользы дела, говорил я себе, не грех и начальство обмануть. И обманывал. А вам я благодарен за то, что вы пришли и сказали.

В дверях опять раздался звонок, и «Марта» обеспокоенно вскинула брови.

— Не беспокойтесь, Эльвира Харитоновна, это свои.

Он пошёл встречать Дубровина.

— О, какие люди! — воскликнул Дубровин при виде «Марты». — Краса и гордость нелегальной разведки!

— Да уж, краса! — засмущалась «Марта», не скрывая своего довольства от комплимента. — Были и мы когда-то рысаками.

— Зачем «были», Эльвирочка? Ты и сейчас хоть куда!

«Марта» зарделась, как девочка, и полезла в сумку за сигаретой.

— Что я вижу у вас? Производственное совещание, плавно перешедшее в дружескую попойку!

— Ты появился очень кстати, — сказал он, доставая ещё одну рюмку из буфета. — Все участники событий на месте, и наступил момент истины!

— Истины? Истина в вине! — пошутил Дубровин и поднял рюмку. — За встречу!

— Пойду приготовлю какой-нибудь закуси, а то запьянеем, — сказал он и пошёл на кухню резать сыр и колбасу. Когда он возвращался в гостиную, то слышал, что «Марта» с Дубровиным о чём-то оживлённо беседовали, но при виде его сразу прервали разговор.

— Ух, какая вкуснота, эта докторская колбаса! — закричал Глеб, протягивая руку за бутербродом.

— Ну вот, все в сборе, теперь можно продолжить наше совещание, — сказал он и пытливо взглянул на своих коллег. — О чём это вы тут так заинтересованно беседовали? А?

— Я рассказала Глебке, что поступила вопреки его совету и пришла обо всём рассказать вам, — сообщила «Марта».

— А ты что же, Глеб, раньше не знал об этом? — спросил он.

— Ты знаешь — нет. Эльвира рассказала мне два или три дня назад. — Дубровин и «Марта» переглянулись.

— И как ты к этому ко всему относишься?

— А никак. — Дубровин избегал смотреть ему в глаза и бубнил себе под нос: — Что было, то прошло. Зачем ворошить прошлое? Так о чём ты хотел спросить меня?

— Выяснить один только вопрос: я выездной?

— В каком смысле?

— Ну не в том смысле, чтобы выехать за границу с заданием, а в смысле туризма.

— Ах, это! Думаю, что препятствий к этому нет. Сколько лет прошло с момента увольнения?

— Около пяти, а может и больше.

— Тогда дерзай. Постой, а куда это ты намыливаешься?

— Хочу вернуться на место своей предпоследней командировки.

— Ты в своём уме? — всполошился Глеб. — Преступника тянет на место преступления?

— Представь себе, ты угадал. Меня тянет туда, где я работал. Интересно будет взглянуть на декорации, при которых мы играли на сцене. Хочу также разыскать Тину и попросить у неё прощения за всё наше враньё: моё, «Марты» и вообще наше!

— Ты с ума сошёл! Куда ты поедешь и кого ты там найдёшь! Прошло более двадцати лет.

— Ничего. Найду. На тихом Западе всё хорошо консервируется.

— Ты никуда не поедешь!

— Нет поеду!

— Не поедешь, я говорю!

— Поеду!

Дубровин подошёл к нему, взял за плечи и твёрдо сказал:

— Тебе незачем ехать туда, Вано.

— Незачем? Что ты хочешь этим сказать?

— Там никого из действующих лиц не осталось.

— А Тина?

Дубровин посмотрел на «Марту».

— Говори, Глеб, говори правду. Хватит скрывать, — ответила она отрывисто и отвернулась в сторону.

— Вано, Тины, то есть «Стеллы», нет в живых.

— Нет… в живых… А где же она?

— Она умерла несколько лет тому назад в психиатрической клинике.

— Умерла? В клинике?

— Да. Она… Ей… было очень трудно после твоего отъезда. Она так переживала, что у неё помутился рассудок, и муж поместил её в закрытое лечебное заведение. У нас есть данные, что в бреду она рассказала о факте сотрудничества с нами, но её признали невменяемой, и всё для нас кончилось более-менее благополучно.

— И вы… вы всё это время знали?

Дубровин переглянулся с «Мартой», она кивнула головой:

— Да, Иван Алексеевич. Мы… нам не хотелось вас травмировать… Мы думали, что вы уже забыли обо всём этом. Постарались забыть, во всяком случае, — поправилась она.

Он дошёл до кресла и тяжело сполз на сидение.

— Вано! Теперь уже ничего нельзя сделать. Не казни себя понапрасну, — подскочил к нему Дубровин. — Это всё издержки профессии.

— Уходите. Мне нужно побыть одному.

— Может не надо? — спросил Дубровин.

— Уходи и ты. Извините.

Он вышел в спальню и упал на кровать лицом в подушку.

Он не слышал, как хлопнула входная дверь. Когда он вернулся на кухню, то обнаружил Глеба, стоявшего у окна с сигаретой.

— Ты ещё здесь? — недовольным тоном спросил он.

— Мне тебе кое-что надо рассказать… Вернее, покаяться перед тобой.

— Покаяться? — удивился он. — В чём?

— Видишь ли… Тогда, когда ты был со «Стеллой» там… в командировке, я решил помочь тебе и Ольге. Ну не помочь, а как бы смягчить твоё невнимание к жене. Прости, возможно, мне не стоило этого делать, но Ольга… на неё невозможно было смотреть. Она очень переживала…

— Подожди.

Он вышел и через минуту вернулся с пачкой листков в руке:

— Это?

— Да. Прости меня, Вано… Ты догадался?

— Это было не трудно. Ну да ладно, что было, то было. Я виноват перед ней, что тут греха таить?

— У всех у нас есть грехи, — неопределённо сказал Глеб, как-то странно улыбаясь. — Ну ладно, я пойду. Будь здоров. Звони.

Он проводил Дубровина до двери, вернулся в гостиную и стал собираться на дачу.

Дубровин ушёл от Ивана в смятенных чувствах. Он был близок к тому, чтобы покаяться и в своих грехах, но не смог — слишком жесток и груб был бы удар по Ивану. Он этого бы не вынес. Хватит с него одной Тины. Да и что ему об этом рассказывать теперь, когда всё быльём поросло… Да и в том, что случилось тогда, никто не виноват — так сложились обстоятельства, которые иногда сильнее нас.

Он вернулся тогда из командировки, окрылённый первыми успехами, и начальство дало ему карту бланш при выборе рабочего участка. Отгуляв отпуск, он уже нацеливался на кураторство лондонской резидентурой, из которой только что прибыл, когда на одном совещании кто-то произнёс знакомый псевдоним «Фауст». Несколько лет тому назад ему пришлось заниматься подготовкой и выводом нелегала на боевую работу за границу, но потом в связи с командировкой его сменил Хряк — Мишка Карягин. Интересно, что стало с его бывшим подопечным?

В перерыве он подошёл к докладчику и поинтересовался, как сложилась судьба «Орфея».

— «Орфей» молодец, если не потонет в собственных чувствах, — ответил тот.

— Как это понимать? — удивился Дубровин.

— Женщины, — загадочно улыбаясь, сказал начальник.

— Женщины? В каком смысле? Иван никогда не был бабником.

— А кто говорит, что он бабник?

Это заинтриговало Дубровина настолько, что он пошёл к начальнику и попросился назначить его на участок, на котором он смог бы продолжить руководство «Орфеем».

— Место куратора там занято, — сказал начальник, — но погоди, я узнаю точно, а ты мне через пару дней позвони и напомни.

Вопрос решился легко, просто и к взаимному удовлетворению: куратора «посадили» на лондонскую резидентуру, в которую он вскоре уехал, а Дубровин «сел» на его место.

Понятие кураторства в разведке включает в себя многое. В первую очередь это означает сферу применения должностных полномочий на определённом географическом или функциональном участке: куратор Юго-восточной Азии, куратор управления кадров и оперативно-технического управления, куратор парижской резидентуры. В применении к конкретному человеку куратор являлся и оперативным руководителем, и шефом, и отцом, и завхозом, и снабженцем, а также другом семьи, доверенным лицом и прочая и прочая. Кураторство над нелегалом, помимо чисто оперативных вопросов, включало в себя и заботу об оставшихся в стране его ближайших родственниках: жены, детей и родителей.

Куратор нелегала по возможности должен контролировать все перипетии оперативной и личной жизни своего подопечного — этого требуют интересы Службы. Сами подопечные осознают неотвратимость такого контроля и относятся к этому вполне философски. Постепенно они привыкают к тому, что на пути между ними и близкими им людьми становится сотрудник Службы. Конечно, время от времени конфликты между требованиями Службы и правом человека на личную жизнь вступают в противоречие. Происходит это тогда, когда куратор переходит незримую черту дозволенного либо в силу излишней ретивости и непонимания своей задачи, либо в силу особой щепетильности объекта. Притирка характеров, совмещение служебного с личным является сложной психологической задачей, поэтому в кураторы к нелегалам и членам их семей назначаются опытные сотрудники, способные дипломаты и, главное, внимательные, доброжелательные люди. Чаще всего кураторство переходит в дружбу между коллегами. Правда, возникает опасность перерастания дружеских чувств в панибратские и полного подчинения куратора своему объекту, но тут многое опять зависит от характера и принципиальности сотрудника Службы. Одним словом, о, что за миссия, Создатель, быть взрослого «штирлица» отцом!

В первый же день Дубровин прочитал дело «Орфея» и узнал, в какую ситуацию попал нелегал. Чувства «Орфея» к красотке-агентессе пробивались наружу даже сквозь сухие фразы оперативных отчётов — для того, чтобы обнаружить это, не нужно было быть большим психологом. Его оперативный чёлн взмыл и победно нёсся по воле капризного ветра на зыбкой пене любовных чувств. Несомненно, любовь в разведке, как и в других сферах человеческой деятельности, может подвигнуть мужчину на великие дела, но может и привести к крупным неприятностям. Для разведчика последствия таких неприятностей могут быть куда намного серьёзнее, чем для представителей других профессий. Они будут носить не только и не столько личный характер, сколько напрямую коснутся интересов службы и самого государства.

Об Ольге, жене Ивана, он вспомнил во вторую очередь, когда ему пришлось посетить ее на дому, чтобы передать письмо мужа. Естественно, перед тем как выйти из служебного здания, он заглянул в послание «Орфея» и был неприятно поражён его сухостью и лаконичностью. От его внимания также не ускользнуло, как Ольга, разрумянившаяся от возбуждения, буквально вырвала конверт из его рук и, повернувшись к нему спиной, а лицом — к окну, к свету, стала читать письмо мужа и как она поникла и изменилась в лице, когда повернулась к нему обратно. Это была уже другая женщина. Впрочем, она быстро справилась с собой и, как ни в чём не бывало, поддерживала с Глебом Борисовичем разговор на другие темы. Они поговорили о том, какие у неё новости на работе, как учится в школе Алёшка и хватает ли им тех денег, которые служба переводит ей из накоплений «Орфея», и первая встреча на этом и закончилась.

— Заходите к нам почаще, — сказала Ольга, провожая его до лифта. Ему показалось, что хозяйка не просто отдавала дань вежливости, а была искренно заинтересована в том, чтобы он и вправду почаще заглядывал к ней на огонёк.

До самого дома Дубровина сопровождала усталая, вымученная улыбка на аскетичном, как у монашки, лице Ольги с точёным прямым носом, ясными серыми глазами, тонкими вразлёт бровями и прямыми складками в уголках рта — отголосками жизненной горечи. Он невольно вспомнил о гордой и умной княгине Ольге, первой крещённой женщине на Руси, взвалившей на свои плечи непосильную мужскую ношу — защиту своего и мужнина достоинства. Да, видно нелегко давалась жене нелегала разлука. При живом муже вести образ жизни матери-одиночки — одни объяснения с сердобольными соседками чего стоили!

Ольга никогда о себе не напоминала, а Дубровин видел её тогда, когда в этом возникала оперативная необходимость — чаще всего для того, чтобы передать ей очередное послание мужа, а с учётом нерегулярности личных встреч с «Орфеем», роль курьера Дубровину приходилось исполнять не так уж и часто. Он приходил, отдавал письмо, ждал, когда она его прочитает, задавал один-два дежурных вопроса, получал на них вполне удовлетворительные ответы и уходил. Так длилось несколько месяцев, пока однажды не произошло нечто, нарушившее планомерный ход их рандеву.

Это было в канун 8 марта, и Дубровин явился к ней с букетом гвоздик. Он выпросил цветы у начальника секретариата Управления, который добыл их для женщин-сотрудниц и для жён руководства у гордых представителей Кавказа. Начальник секретариата, старый фронтовик-украинец Павлий, сверкая масляными глазками и серебряным зубом в верхнем переднем ряду, никак не хотел расставаться с букетом и отбивался от Дубровина как мог.

— Да пойми ты, что не для себя прошу, а для жены нелегала! — наседал на него Дубровин.

— Нелегала? — переспрашивал Павлий, мотая головой, как бык, которому хотят надеть на шею ярмо. — Так иди тогда к Павлову, он специально назначен для обслуживания спецконтингента.

Павлов, толстенький кругленький, весь лоснящийся, как колобок, мужчина неопределённых лет руководил хозяйственным отделением и отвечал за всю материальную базу по обеспечению деятельности нелегальной службы. В его ведении были конспиративные и жилые квартиры, вся обстановка в них, обеспечение продуктами, билетами на самолёты и железную дорогу и многое-многое другое. За мягкими вкрадчивыми манерами и внешней доброжелательностью скрывались полное безразличие и равнодушие к просьбам рядовых сотрудников. Он понимал только язык приказов и распоряжений сверху. Для начальства он мог в лепёшку расшибиться и — расшибался.

— Дорогой мой, некогда мне к нему ехать. Времени уже нет.

— А шо ж ты загодя не побеспокоился и не заказал у него цветы?

— Забыл!

— А-а-а! Забыл! Хто ж в этом виноват? Павлий?

Конечно, Павлий виноват не был. Павлий всегда был прав. Надо было вспомнить об Ольге хотя бы днём раньше.

— А продуктовый набор-то ты получил?

— Набор получил. Их раздавали в централизованном порядке.

— О це гарно, — одобрил Павлий. — Шо у тебя есть из канцпринадлежностей?

— «Биковские» ручки, «скотч»… Есть сигареты.

— Сигаретами не интересуюсь. Карандашей у меня самого девать некуда.

Павлий открыл шкаф и показал на полку, где стопками в фабричной упаковке лежали пачки карандашей и ручек.

— Что же делать?

— Шо робить? У тебя «замазки» или «забивки е?

— Есть немного.

— Вот ты и дай для моих девчат-машинисток «забивку» или «замазку». — оживился Павлий. — Меняемся?

— Конечно. Отложи цветы.

Мелкие подачки Павлию были обычным делом. Служба снабжала Павлия всеми канцелярскими принадлежностями, которые выпускала промышленность страны, но сотрудники секретариата давно уже привыкли к «буржуазным штучкам», здорово облегчавшим труд. Каждый возвращающийся из-за «бугра» разведчик обязан был заглянуть к Павлию и сдать ему хотя бы два-три образца из стандартного ассортимента. Кроме того, в руках начальника секретариата сосредоточилось распределение для сотрудников Управления такого важного социального блага, как талоны на путёвки в дома отдыха и санатории. Являться к Павлию за талонами с пустыми руками считалось неприличным. Гарантировать поездку на крымский или кавказский берег Чёрного моря — и то только с семидесятипроцентной вероятностью — могла бутылка «баллантайна» или «бифитера». В каждом рабочем кабинете за счёт загранкомандировочных создавался подарочный фонд, которым при необходимости мог пользоваться каждый сотрудник, даже если он за границу не выезжал и не вносил в этот фонд свою спиртово-табачную лепту.

Дубровин быстро сбегал на своё рабочее место, добыл у коллег флакон «замазки» и пачку «забивки» и успешно обменял их на три гвоздички.

Ольга встретила его как всегда усталой улыбкой и пригласила пройти на кухню, потому что из столовой комнаты раздавались ребячьи голоса. К Алёшке пришли школьные друзья.

— Это вам, — сказал Дубровин, протягивая Ольге гвоздики. — Поздравляю с наступающим праздником, желаю безоблачного весеннего настроения, счастья и успехов на всех поприщах!

— Спасибо. — Впалые щёки Ольги зарделись румянцем, и она сразу похорошела. — Уж и не помню, когда последний раз мне дарили цветы.

Она принесла из столовой вазу, налила в неё воды, вставила гвоздики в воду и поставила их на стол.

— А это что? — спросила она, показывая на свёрток, перевязанный бумажной бечёвкой.

— Набор к праздничному столу. Там икра, копчёная колбаса, печень трески, севрюга, маслины, конфеты…

— Сколько я вам должна?

— Нисколько. Подарок службы.

— Как мило с вашей стороны! А то у меня пустой холодильник. Давайте праздновать. Хотите чаю? — предложила Ольга.

— С удовольствием.

— Ну, тогда курочьте набор, а я займусь чаем!

Пока хозяйка накрывала на стол, Дубровин размышлял, доставать или нет из атташе-кейса бутылку коньяка, который он нёс домой. В конце концов решил ради такого случая пожертвовать припасом — дома он как-нибудь обойдётся и без коньяка, а вот Ольга будет рада хоть как-то отметить женский праздник.

— Вы не возражаете? — спросил он, водружая бутылку «армянского» на стол.

— Ой, что вы! Это уж слишком! — снова зарделась хозяйка, словно девочка.

— В самый раз — ведь завтра ваш праздник.

Чайник вскипел, хозяйка заварила чай и села за стол, поправляя на голове сбившуюся причёску. Дубровин открыл бутылку и разлил по рюмкам содержимое. По кухне разнёсся терпкий аромат коньяка.

— Ваше здоровье! — торжественно произнёс он и чокнулся с Ольгой. — Выпьем за то, чтобы следующий праздник вы уже встречали по-семейному с Иваном!

Он выпил до дна и заставил то же самое сделать и Ольгу. Закусив, он снова наполнил рюмки и предложил выпить «за тех, кто в море». Это был традиционный тост в честь разведчиков, выполняющих ответственные задания партии и правительства за границей. Ольга покорно выпила и эту рюмку.

— Угощайтесь. — Он протянул через стол коробку с финским «Фрэйзером».

— Какая прелесть. — Ольга взяла одну конфету. — А остальное ребятишкам — согласны?

— Нет проблем. Давайте я отнесу конфеты Алёшке, — предложил он и понёс коробку в другую комнату.

Алёшка с девчонкой и ещё одним мальчишкой сидели за столом и что-то оживлённо обсуждали. При виде коробки с конфетами они закричали дружное «ура» и стали тут же угощаться.

Когда он вернулся на кухню, Ольга, уткнувшись лицом в руки, лежала на столе. Спина её вздрагивала то ли от смеха, то ли от плача. Он нерешительно остановился за её спиной и протянул руку:

— Ольга Михайловна, что с вами?

В ответ он услышал рыдания, а худенькая спина заходила ходуном.

— Что случилось? — испугался Дубровин.

Ольга порывисто встала из-за стола и бросилась ему на грудь:

— Глеб Борисович! Скажите что с ним?

— С кем? — глупо спросил Дубровин, не зная, куда девать руки.

— С Иваном — с кем же ещё?

— Ах, с Вано! — Дубровин облегчённо вздохнул. — С ним всё в порядке.

— Неправда! С ним что-то происходит, а вы мне не говорите!

Ольга отпрянула от Дубровина и подошла к окну.

— Я же чувствую, что с ним что-то неладно. Эти пустые, короткие записки… Какие-то дежурные слова, фразы, как будто… как будто… — Ольга снова безутешно зарыдала, уткнувшись лицом в занавеску.

— Уверяю вас, Ольга Михайловна, что у Ивана всё хорошо. Служба им довольна, он на хорошем счету у руководства… А пишет он скупо потому, что делает это на ходу. Вы же понимаете, встречи с ним проводят накоротке…

— Когда он приедет домой?

— Гмм… Это сказать трудно… Дело в том, что сейчас у него очень важная работа, и прерывать её не желательно… Думаю, что к Новому году можно рассчитывать на отпуск.

— Понятно. Вам нужен Ваня там, а нам с Алёшкой — здесь. — Она перестала плакать, весь тон её изменился, стал официальным, сухим и жёстким. — Извините, это коньяк виноват. Больше этого не будет.

— Ольга Михайловна… Мы… извините меня… Я хорошо вас понимаю. Что ж делать? Потерпите. Осталось немного…

— Да я терплю. Только жизнь проходит, сын растёт без отца…

Дубровин молчал. Что он мог возразить? Чем он мог утешить? Что «так надо во имя высших и благородных целей»? Ольга это слышала от них много раз. Теперь у неё терпение кончилось, вот и получился срыв.

— Обещаю вам внести в ваши вопросы ясность, — сказал он, закрывая за собой дверь.

Сначала он хотел написать «Орфею» и сделать ему выволочку за то, что пишет холодные письма жене. Но начальство рассудило иначе:

— Он и без того должен испытывать угрызения совести перед женой и сыном за то, что оставил их одних. А тут мы со своими упрёками! Нет, Глеб, ты это оставь! — Начальник нахмурился. — Ты лучше удели больше внимания жене «Орфея». А то работаешь с ней по остаточному принципу. Не так ли? Вот то-то! Иди! Куратор!

И тогда Дубровин решил по-своему облегчить существование жене Ивана. На следующую встречу он принёс ей пухленький конверт с двумя листами, исписанными плотным машинописным текстом.

— Странно. Всегда Иван писал письма сам, а тут… Почему оно отпечатано, а не написано рукой мужа? — поинтересовалась она по прочтении.

— А почему телеграммы из США приходят в Европу сухими, несмотря на то что кабель проложен по дну Атлантического океана?

Ольга внимательно посмотрела на Дубровина и рассмеялась.

— Видите ли, Ольга Михайловна, по техническим причинам не всегда удаётся получить оригинал текста от супруга, и поэтому содержание его переводится на другие носители информации, — пояснил уже серьёзно Дубровин.

Он заметил, что письмо произвело на Ольгу самое благоприятное впечатление. Морщины на лбу раздвинулись, а в глазах заиграли искорки света. Что ж, значит, его расчёт оказался правильным: женщине достаточно написать хорошее и тёплое письмо, и она всё простит и забудет. Значит, недаром он целую неделю корпел над этим письмом, изучал стиль и словарный состав корреспонденции «Орфея», стараясь вложить в текст как можно больше чувств. Начальству об этой благотворительной акции он сообщать не собирался, а там… там видно будет. Смотреть на то, как страдает молодая женщина, становилось уже невыносимо. Когда у человека болит зуб, то ему прописывают болеутоляющее. Так вот: он, куратор Дубровин, подобно врачу, тоже употребил средство милосердия и избавил человека от лишних страданий. Дело от этого только выиграет.

А потом наступило нечто неожиданное и не поддающееся рациональному объяснению.

Глеб принёс на очередную встречу с Ольгой письмо от «Орфея». Это письмо тяжёлым грузом лежало в портфеле и оттягивало ему руку. Вручать или не вручать? Не вручить письмо мужа он не мог, а если Ольга прочтёт его, то, мягко говоря, в большом восторге от него не будет. Даже ему, Дубровину, оно показалось слишком чёрствым и холодным. «Орфей» писал, что вопреки обещанию, в отпуск приехать не сможет. Это всё можно было бы перенести, если бы не твёрдые гарантии Глеба, ранее данные им Ольге. Он твёрдо обещал ей, что со стороны службы никаких препятствий к этому не будет и что через месяц-другой муж появится в Москве.

Ольга несколько раз прочитала короткое послание мужа, перепечатанное Дубровиным на чистый лист бумаги, а потом бросилась на диван и зарыдала. Глеб наклонился над ней и стал гладить её по голове, приговаривая:

— Ольга Михайловна, успокойтесь ради Бога! Ну, нельзя же так расстраиваться. Прошу вас, перестаньте. Ольга Михайловна… Оля…

Он нежно гладил её по русым гладким волосам и не заметил, как рука его соскользнула к ней на плечи, и как его всего потянуло к хрупкой её фигурке, распластанной на стареньком диванчике. Он утешал её теперь, сопровождая утешения самыми ласковыми словами, покрывая всю её голову нежными поцелуями. Потом он стал целовать шею, уши, а рука его судорожно ткнулась в тугие по-девичьи груди. Она перестала плакать, перевернулась на спину и посмотрела на него своими голубыми пронзительными глазами. Из груди её вырвался лёгкий стон, лицо исказила страдальческая гримаса, она вздохнула и закрыла глаза. И тогда он лихорадочно стал искать пуговицы на кофточке, расстёгивать их, погружаясь всё глубже в омут нахлынувших и переполнивших его чувств…

Опеку над семьёй «Орфея» Глебу Борисовичу пришлось осуществлять недолго. Отпраздновав Новый год, он стал собираться в новую загранкомандировку — на сей раз в Копенгаген. Ольга с Алёшей опять получили нового куратора, и Ольга не скрывала своего разочарования. Во время прощальной беседы с Дубровиным она назвала себя «эстафетной палочкой». То, что случилось с ними, по обоюдному и молчаливому согласию было предано забвению. Ни он, ни Ольга ни словом, ни намёком не дали об этом друг другу знать.

Скоро она слегла в больницу в связи с обострением сердечной болезни, но все тяготы этого пришлось уже нести сменщику Дубровина

…Утром он поехал в Огородниково.

Ноги сами привели его по тенистой поросшей кустами жасмина и сирени улочке к деревянной калитке, а рука автоматически пролезла в отверстие между штакетинами и отодвинула железный засов. Он вошёл на участок, не услышав скрипа поржавевших за время отсутствия петель. Домик, казавшийся ранее уютным прибежищем от городской кутерьмы и спасительным пристанищем для измаявшейся души, угрюмо и по-собачьи жалобно смотрел на него потухшими глазницами окон. Они взывали к тёплой и заботливой руке, хозяйскому участию и вниманию, а встретили в нём откровенное равнодушие, леденящую пустоту и скрытое отчаяние.

— С приездом, соседушка! Где ж ты запропастился, Иван Алексеевич? — услышал он голос Мельковой.

— А? Что? — очнулся он.

— Я говорю, что больно уж ты долго отсутствовал. Уж не загулял ли ты там? — игривым голосом спрашивала соседка. — А я тут вся расстаралась: и цветочки поливала, и воды натаскала, а заодно уж небольшую уборку в комнатах произвела, бельишко замочила… А то в доме уж запах пошёл. А как же: дело мужчинское, вдовье, нешто мне не понятно?

— Спасибо, Надежда Петровна.

— Да, пожалуйста, Иван Алексеевич. Я завсегда рада.

Она ещё что-то говорила и кричала ему вслед, но он уже не слушал и вошёл в дом. Выгрузив из авоськи продукты в холодильник, он прошёл в свой кабинет-спальню и сел за стол. На столе лежал начатый им перевод какого-то бульварного романа. Он вспомнил, что должен сдать его через неделю в издательство, но приближающийся срок никакого беспокойства у него не вызвал. Всё это его уже больше не трогало.

Не раздеваясь, он лёг на кровать и уставился немигающими глазами в потолок. По белой не совсем ровной штукатурке бегали отражения солнечных лучей, преломлявшихся об стеклянную крышу соседкиных парников. Скоро они притупили, а потом и вовсе утомили зрение, на потолке, как на экране, с частой перебивкой замелькали кадры, но потом и они успокоились, упорядочились и уступили место солнечным зайчикам. Возникло белое хрупко-стеклянное здание, утопающее в роскошной зелени рододендронов и клематисов. Он увидел ухоженные пустынные аллеи и клумбы, фигуры в белоснежных халатах и прогуливающихся пациентов. Пациенты, словно осенние мухи, лениво двигались от скамейки до скамейки, испуганно озирались по сторонам и с искажёнными от страшных гримас лицами что-то кричали присматривающему за ними медперсоналу. Он протёр глаза, чтобы получше рассмотреть лицо одной показавшейся знакомой фигурки, но в этот момент раздались тяжёлые шаги в сенях и стук в дверь:

— Можно?

В дверях стояла Мелькова и широко улыбалась.

— Я вам не помешала?

Её полное тело обтягивало новое ярко-цветастое платье с короткими рукавами, а по его обонянию ударил сногсшибательный амбре каких-то французских духов. Он до того привык, что Мелькова представала до сих пор перед ним в каких-то затрапезных чёрных халатах-комбинезонах или застиранных синих спортивных костюмах, что у него от удивления чуть не отвисла челюсть. Соседка расстаралась на «все сто» и произвела настоящий фурор.

Он вскочил с кровати и подал гостье стул.

— А я что подумала-то, Алексеевич: ты у нас прямо с дороги, устал, небось, голодный, а дома у тебя шиш с маслом. Я вот накрутила пельмешек, поджарила беленьких грибков. Думаю, надо Ивана-то Алексеевича пригласить по-соседски. Уж и на рюмку «старки» не поскуплюсь. Ну, дак как, соседушка? — спросила Мелькова, отчаянно сверкая глазами.

«Вот так история! Неужели она за мной ухаживает?», — подумал он.

— Вы знаете что, Надежда Степановна… Я весьма польщён, только вы зря беспокоитесь…

— Да нешто мне трудно для хорошего-то человека? — делала соседка вид, что не понимает, что он хотел сказать. — Ну, так я вас жду. Непременно.

— Я право не знаю…

— Тут и знать нечего. Собирайтесь и — милости просим.

— Ну, хорошо, я только схожу искупаюсь, — пришла ему в голову неожиданная спасительная мысль.

— Сходите, сходите, искупайтесь, — перешла она вдруг на «вы». — Я подожду.

Мелькова изящно развернулась, словно идущий на всех парусах на перехват противника сорокопушечный фрегат, и ушла. А он стоял и некоторое время размышлял, идти или не идти на званый обед, но так и не решил, а взял полотенце и вышел из дома.

Солнце уже стояло в зените, когда он вошёл в сухой прогревшийся хвойный аромат леса. Купаться почему-то не хотелось, и он присел на мостки не раздеваясь, повесив на шею полотенце. Где-то над головой на соседней сосне трудился дятел, доставая острым клювом вкусные личинки; за прудом закуковала кукушка, приглашая посчитать отпущенное для этой жизни время; по застывшей глади пронёсся лёгкий ветерок и взъерошил воду, в которой отражались голубое небо и верхушки деревьев.

Усилием воли он попытался восстановить картину, нарушенную появлением Мельковой, но это ему не удавалось. Тогда он лёг навзничь и закрыл глаза.

— Альёша! — услышал он прямо над головой знакомый шёпот. — Альёша, ты пришёл.

Он вздрогнул всем телом и тут же откликнулся, приподняв голову:

— Да, я здесь!

— Альёша, как я устала ждать, милый.

Тина — теперь уже в белом больничном халате — вышла из хрустального дворца и, улыбаясь, направилась к нему от противоположного берега прямо по воде. Она ничуть не изменилась с тех пор, как он с ней расстался в копенгагенской гостинице и оставил её спящей в кровати. Всё тот же милый голос, та же роскошная причёска, дорогие серые глаза и мягкая ангельская улыбка. Белый халат ей был тоже к лицу — она выглядела в нём даже ещё красивей, чем в вечернем платье. И годы нисколечко не коснулись её.

— Тина! Наконец-то мы встретились! Я тоже… тоже устал… Но я виноват перед тобой, любимая. Я страшно виноват. Прости меня. — Он встал и протянул к ней руки.

— Я прощаю тебя. Я знала, я верила, что ты не забыл меня, и что мы непременно увидимся снова. Они запрятали меня в больницу, но я обманула их и сбежала. Боже мой, как я рада! Иди ко мне, я обниму тебя и прижму к себе крепко-крепко.

— Иду! Я спешу к тебе Тина!

Она остановилась посередине пруда и призывно протянула к нему руки. Из её чистых очей выкатились две маленькие еле заметные слезинки. Бедная, сколько ей пришлось выстрадать! Его охватила такая горячая нежность к ней, что он не чувствовал водной прохлады, опоясавшей его ноги.

— Я иду, иду дорогая. Больше нам никто уже не помешает.

И он шагнул ей навстречу в прохладную купель пруда. Он почувствовал, как холодные щупальца спрута железным кольцом сжали его грудь, и он вынужден был задержать дыхание, боясь спровоцировать взрыва сердца, но уже было поздно. Он ощутил в груди хлопок и резкую боль, успел подумать, что это конец и, раскинув руки, с увеличивающейся скоростью, ввинчиваясь штопором, полетел в тёмную бесконечную трубу навстречу свету.

…Через минуту-другую вода сомкнулась над ним, и на голой поверхности осталось плавать оранжевое пятно полотенца.

Мёртвое молчание леса нарушали лишь дробный стук дятла да крик кукушки. Но скоро и их не стало слышно.

Чужие в городе

Слоняться по прекрасному Парижу в банальном

качестве туриста — это не только глупость, это преступление.

М. Бражелонов

Заходящее солнце медной вспышкой на мгновение озарило серые, обрамленные в холодную сталь окна высотного здания, но скоро его слабые лучи стали один за другим, снизу вверх, гаснуть, как будто по стене размашисто прошелся старательный гигантский ластик-невидимка, оставивший после себя одни мертвые темно-свинцовые глазницы.

Над городом сразу стали опускаться сумерки.

В сквере повеяло сыростью, чувствовалось близкое дыхание остывшего моря. Он приподнял воротник плаща и зябко поежился. Часы на ратуше справа глухо пробили четверть девятого. Где-то сзади призывно зазвенел трамвай, по прилегающим улицам нескончаемым потоком двигались автомобили, со всех сторон слышалось мерное шуршание шин да изредка доносился сдержанный скрежет тормозов. Рабочий день давно кончился, но люди со своими хлопотами беспрестанно сновали по городу.

Наконец, сквер, в который он забрел отдохнуть после длинного и утомительного дня, стал быстро, словно по команде пустеть. Первыми поднялись со скамеек чистенькие, ухоженные и как-то благопристойно упакованные старички и старушки. За ними последовали чопорные, полные достоинства няньки, волочившие за собой, как на буксире, сердитых и раскормленных детей, которые до смерти устали от их бесконечных нотаций и назиданий. Последней сквер покинула молодая, отчаянно целующаяся парочка — они так и ушли, не разрывая сомкнувшихся уст и поддерживая друг друга своими телами.

Свежий ветерок ворвался на аллею, заметая под скамейки последние пожухшие листья и, словно ночной сторож перед закрытием парка, напоминая последним посетителям, что пора уходить.

…Он прибыл в эту северную столицу рано утром. Огромный многоэтажный паром, вместивший в свое чрево, кроме людей, автобусы, грузовики и легковые автомобили, доставил его в свободную гавань точно по расписанию. Он сошел на берег вместе с другими пассажирами, в основном туристами из Америки, без всякого таможенного и пограничного контроля, взял такси и попросил отвезти на Центральный вокзал. Там сдал чемодан в камеру хранения и приобрел билет на вечерний поезд. Впереди оставался целый день, и он решил посвятить его знакомству с городом. Это всегда было для него источником дополнительной энергии: радость открытия неизведанного органично сочеталась со служебной необходимостью, и он никогда не чувствовал при этом каких-либо неудобств.

Но в этом городе он сразу почувствовал себя иначе. Город странным опосредованным образом не принимал его, оставаясь чужим и холодным. Он осознал это не вдруг, но по мере того, как смешавшись с толпой туристов, бродил по залам королевского дворца, а потом блуждал по тесным улочкам Старого города, им все более овладевало ощущение неприкаянности, пустоты и тревоги. Было такое впечатление, что внутри поселился невидимый и коварный хищник, который исподволь, не причиняя физической боли, пожирал внутренности.

Когда он плотно перекусил в итальянской пиццерии «Quatro Staggioni» и потом пришел в этот скверик, чтобы перевести дух и разобраться в своих смутных ощущениях перед дальней дорогой, то окончательно понял, что дело не в городе, а в нем самом. Это открытие насторожило его в большей степени, чем если оно было вызвано посторонними причинами, например, обнаружением «хвоста»…

Вот то-то и странно, что с этой точки зрения все было спокойно. В первой стране своего маршрута, естественно, пришлось попотеть, чтобы как следует провериться и убедиться, что местная контрразведка к его персоне интереса не проявляет. Это внушало уверенность и в том, что в следующей стране шансы попасть в поле зрение спецслужб, по крайней мере, не увеличивались. Так оно и оказалось, и теперь можно было слегка расслабиться.

Но расслабление не наступало.

Ранее ему не приходилось заниматься само копанием — свои аналитические способности он проявлял большей частью в служебных целях и тратил их на сугубо посторонние обстоятельства и факты, которые формировали его окружение и создавали рабочий микроклимат. Тут все было ясно. Другое дело — внутренний мир. Им заниматься до сих пор было незачем и некогда: полуголодное детство в глухой черноземной деревушке, преждевременные для его возраста заботы о хлебе насущном, «десятилетка» в соседней деревне, в которую он бегал шесть лет подряд, проделывая каждый день по несколько километров в один конец, такие же полуголодные студенческие годы и работа, которая завертела сразу вихрем, не оставляли времени на такую непозволительную роскошь, как самоанализ.

И вот теперь, сидя на скамейке в пустынном сквере чужого города и находясь в самом начале своего пути, он вдруг сталкивается с необходимостью разобраться в самом себе, необходимостью настолько настоятельной, что грозит вытеснить из сознания другие приоритеты, а это никак не вписывалось в его намерения. Сейчас нужно было полностью сосредоточиться на полученном в Москве задании, к выполнению которого надо будет еще приступать, а тут такие дела. Да, все это не ко времени…

Он закрыл глаза и вытянул ноги, чтобы размять окоченевшие члены. Приятная дрема стала незаметно подкрадываться к нему, но усилием тренированной воли он сумел подавить ее и заставить себя думать о деле. Перед глазами встала конспиративная казенная квартира с функционально расставленной мебелью, стол с бутербродами и бутылкой «армянского», куратор Александр Петрович вместе с начальником отдела Виктором Николаевичем, последние напутствия перед дальней дорогой. Сколько таких проводов было в его оперативной биографии, а вот в памяти всплыли почему-то эти, последние.

Запомнились все подробности этой оперативной посиделки: необычно проникновенное, отеческое слова, сказанное Михаилом Ивановичем на прощание, крепкое объятие в прихожей, терпкий ядреный запах «Явы» пополам с коньяком, рапорт о переводе с накоплений денег для матери, оставшейся в деревне, и беседа о неожиданной встрече с Наташей, подругой детства и юношества, которая произошла во время его последнего наезда на родину…

Как нелепо все тогда получилось! Каким глупым несмышленышем казался он себе теперь! Зачем он наговорил ей столько резких слов? Жизнь оказалась намного сложней, чем он себе представлял ее по книгам Островского и Фадеева. Если бы он не оттолкнул ее, разобрался, понял и, наконец, простил ее ошибку, может сейчас не пришлось бы раскаиваться? Понадобились годы, чтобы прийти к такому выводу. Ах, этот юношеский максимализм, который облачается в тогу принципиальности!

А может не все еще потеряно? Ведь тогда, на улице районного центра, где он столкнулся с ней нос к носу, Наташа искренне обрадовалась встрече! Ее глаза и улыбка на усталом лице были почти прежними. Почти… Она теперь свободна, одна воспитывает сынишку, работает инспектором ГорОНО и, вероятно, страшно одинока. А им всего по тридцать пять, все еще можно исправить, вся жизнь еще впереди.

И правда, хватит ошибок! Вот вернется в отпуск и съездит к ней, поговорит обо всем. Ну, какой же он дурак, что ничего путного не сказал ей на прощание, нес какую-то чушь об интересной работе, о хороших друзьях в Москве, а главного так и не сказал, Ну ничего, теперь-то он все спросит и решит. Только когда это будет? Надеяться на отпуск раньше, чем через полгода, нельзя — так сказали ему на проводах начальники. И действительно, что это он размечтался! Надо еще добраться до намеченной страны, выполнить несколько поручений Центра, вернуться назад… За это время Наташа опять замуж выскочит. С какой стати она его будет ждать, если она даже и не знает о его намерениях?

Под скамейкой послышалась какая-то возня, кто-то мягкий и по-домашнему теплый терся о штанину. Он нагнулся, чтобы посмотреть, кто пожаловал к нему в гости, и почувствовал, как что-то шершавое и влажное погладило его по носу.

— Ну-ка вылезай давай на свет божий! Кто это еще тут лижется?

Он нашарил под скамейкой туловище и двумя руками ухватился за него. На свет божий вылезла хитрая лисья мордочка, а затем, упираясь для вида, появилась рыжая дворняжка. Она усиленно завиляла пушистым хвостом, умильно заглядывая ему в глаза. Взгляд собаки выражал такую гамму чувств — смущение, просьбу, тоску, одиночество и неприкаянность, что у него самого невольно защипало в глазах.

— Ах, дурашка, откуда ты такой взялся? — Он запнулся, потому, что поймал себя на мысли, что последнюю фразу он произнес по-русски. Ругнув себя за невольное нарушение конспирации, он перешел на «родной» английский — и тут же был ошеломлен новой страстной попыткой собаки достать языком лицо. — Что ты, что ты, малыш успокойся. Ты потерялся, наверное? А где же ты оставил своего хозяина?

Псу вряд ли были известны русский и английский языки, но он, тем не менее, внимательно прислушивался к голосу незнакомца, наклоняя свою умную мордаху то на один бок, то на другой. Приветливая людская интонация его не обманывала, пес почувствовал в незнакомце родственную душу и опять подпрыгнул, норовя отплатить за внимание лаской.

— Ну, хорошо, хорошо, оставайся, я тебя не гоню, не волнуйся. Да ты, наверное, голодный, бедняжка? Что ж тебе дать? — Он пошарил в карманах, но ничего съестного не нашел. — Что же мне с тобой делать? Ага, погоди-ка, пойдем со мной. Да идем, идем, не сомневайся!

Он встал со скамейки, оглянулся по сторонам и пошел на светлое электрическое пятно тротуара. Посреди этого пятна стояла будка торговца сосисками. Время было позднее, основной потребитель сосисок уже прошел, и теперь по улице текла празднично одетая толпа. Разряженные в клубные пиджаки породистые мужчины вели под руки женщин в вечерних туалетах, от которых за версту пахло дорогими французскими духами. Вокруг слышались смех, радостные возбужденные голоса, шум от колес длинных лимузинов, хлопанье дверей.

Продавец, эмигрант из Югославии, собирался уже закрывать свое заведение и уходить, когда обнаружил, что из темноты к нему направляется какой-то человек с собакой.

— Что угодно господину?

Поскольку господин не ответил, он перешел на английский язык и задал

вопрос снова:

— Чем могу служить, мистер?

— Мне, то есть не мне… а впрочем, все равно. Дайте, пожалуйста, пару сосисок и булочку.

— С кетчупом или с горчицей? — механически спросил югослав.

— Ни то, ни другое. Просто две сосиски и булочку, если вас не затруднит.

— Конечно, не затруднит, мистер. Айн момент.

Югослав ловко завернул сосиски в разрезанную пополам булочку и подал их покупателю. Тот нагнулся и исчез под окошком. Любопытный продавец высунулся наружу и глянул вниз: там он увидел, что иностранец сидит на корточках и кормит сосисками собаку.

— Это ваша собака, мистер?

— Нет, то есть да… моя.

— Приблудная?

— Похоже на это.

— Да, и в этой богатой стране есть бедные люди и бездомные собаки. — Югослав вздохнул чему-то своему, славянскому, и стал изнутри закрывать окошко будки. Всего хорошего, мистер. Мне пора домой. О-хо-хо-хо-хо!

— До свидания. Пошли, дружок, обратно.

Ставни закрылись, югослав продолжал возиться за ставнями, сворачивая свою скудную торговлю, а они вернулись на сквер и устроились на той же скамейке. Пёс сидел у него в ногах и преданно смотрел в глаза, как бы пытаясь понять, о чём думал его новый хозяин. А тот, помолчав некоторое время, распахнул полу плаща и пригласил собачку к себе. Та не заставила себя долго упрашивать, прыгнула под бок, свернулась клубочком и умиротворённо закрыла глаза. Он накрыл её полою плаща:

— Вот так-то вдвоём будет теплее.

Трудно сказать, сколько времени они просидели так, тесно прижавшись друг к другу и размышляя каждый о своём. Он опять вспомнил своё деревенское детство, мать, так и не устроившую свою личную жизнь, село, разместившееся вдоль отлогого берега речки, возвращающихся на полуторке после работы на колхозном поле молодых горемычных баб, оставшихся без мужиков — почти всех забрала война проклятая. Как наяву услышал их протяжную песню о казаке, уехавшем на войну и не вернувшемся с поля боя; увидел себя, худющего послевоенного пацана, идущим по огородной стёжке к реке, чтобы смыть прилипшую за день грязь и усталость. Вот он, сбросив рубашонку и штаны, пробует ногой тёплую, как парное молоко, воду и в предвкушении приятной прохлады замирает на мгновение, прежде чем нырнуть в зеленоватую пучину. В этот момент из-за небольшого перелеска возникала песня. Она звучала сперва совсем слабо, временами пропадала в неглубоких овражках, но потом выныривала, набирала силу, подпрыгивала вместе с певцами и прерывалась на ухабах, словно пластинка на неловко подвинутом патефоне, постепенно заполняла поднадречный просторный луг и вдруг сразу вырывалась на затихшую гладь зазоревавшейся речки, как бы завораживая своей печалью. Как тогда много пели, несмотря на безрадостную и серую жизнь!

А собака видела свои собачьи сны, в которых главное место занимал новый хозяин. Ей снились сосиски с пшеничной булкой и конечно же её новое место рядом с ним, в его доме. Глядишь, и кончится её бездомное бродяжничество по перенаселённому, но такому пустому и чужому городу! Какая же собачья жизнь возможна без доброго и любящего хозяина?

На башенных часах городской ратуши пробило десять. До отхода поезда оставалось чуть больше часа, и надо было собираться в дорогу. Собака мирно дремала. Сон её только изредка прерывался надрывными вздохами, словно у человека, пережившего тяжёлое горе.

Он долго не решался встать, но время неумолимо отсчитывало секунды, минуты. Пора!

Он приподнялся со скамейки, и животное инстинктивно вздрогнуло от испуга и спрыгнуло на землю. Пёс в недоумении посмотрел на человека и сразу прочитал в его глазах неотвратимый приговор.

— Извини, малыш, мне надо идти. Я не могу тебя взять с собой — ты понимаешь? Так уж получилось, ты тут не причём.

Вряд ли с ним разговаривали раньше по-русски — если кто-то когда-нибудь разговаривал с ним вообще. Но странное дело — пёс его понимал. Живой блеск в глазах собаки потух, она вся как-то опустилась, поблекла, потускнела, хотя надежда ещё не совсем покинула её.

— Прощай, дружок, не поминай лихом.

Он застегнул плащ на все пуговицы и бросил на плечо ремень сумки.

— Иди, иди, я уже опаздываю.

Собака медленно развернулась и, опустив хвост, пошла прочь. Сделав несколько нерешительных шагов, она снова оглянулась. Человек удалялся от неё по дорожке сквера, освещённого скупым муниципалитетным электричеством. Перед поворотом налево он остановился и бросил последний взгляд назад. Она хотела было уже броситься ему вслед, но человек свернул на боковую дорожку и пропал в темноте. Она постояла в раздумье несколько секунд и заковыляла в противоположном направлении.

Вскоре темнота поглотила и её.

…Вагон медленно тронулся с места, загремев сцеплениями. В окне поплыли неясные очертания платформы, одинокие фигуры провожающих, бледнолицый железнодорожник в мундире, носильщик, толкающий перед собой пустую тележку. Через несколько минут поезд втягивался в южный пригород и, набрав скорость, начал отбивать колёсами стальную чечётку, пожирая шпалы и рельсы, унося полусонных пассажиров прочь от сутолоки одного города в кутерьму другого.

Банкнота достоинством в один фунт стерлингов

Полковник Донцов Глеб Тихонович, человек долга и принципов, только что вернулся с обеда и тут же стал шарить в ящиках стола пачку «столичных», оставшихся ещё с прошлой антитабачной кампании. Он не курил уже почти год с тех пор, как прозвенел «первый звоночек» и начальник терапевтического отделения популярно объяснила ему, чем всё это может закончиться, если курильщик не образумится и не избавится от вредной привычки.

Вредная привычка! Если бы не она, ещё не известно, сколько опрометчивых поступков совершил бы Глеб Тихонович в своей жизни. В самых критических ситуациях сигарета помогала принять ему взвешенные и трезвые решения — особенно тогда, когда посоветоваться было не с кем. Конечно, никотин убивает человека, но ведь не всё, что опасно для здоровья, вредно в жизни. Кто будет спорить, что в интересах здоровья ему следовало бы остаться на родной Задонщине и вообще не соваться в большой город? Ан нет! Человеческая натура, находящаяся в постоянном противоречии с требованиями медицины, всё время сталкивает человека со здоровой колеи жизни и выводит на интересную.

Поводом для «срыва» послужила беседа в столовой. Начал её однокашник Донцова по спецшколе и коллега по первой загранкомандировке, ныне один из «боссов» службы, Мишка Гогоберидзе, известный в народе по кличке Коба. Раньше Коба своё родство с меньшевиком Церетели «заминал для ясности», но последнее время, когда вместо партийных собраний стали проводить дворянские, он стал его выпячивать.

— Я пришёл к выводу, — начал Коба, складывая нож с вилкой на пустую тарелку из-под парных биточков, — что так называемая идейная основа вербовки иностранцев уже не срабатывает и только создаёт для оперативного состава вредные иллюзии.

— Совершенно согласен с тобой, — поддержал Кобу Серёга Безродных — Идеологическое противостояние двух систем закончилось, мы приступили к строительству капитализма. На нашу долю остались только деньги да компромат.

Безродных являл собой типичный вариант «позвоночника», пришедшего в разведку в том возрасте, когда нормальные люди уже уставали от вербовок. Тем не менее, он благодаря своим связям в самое короткое время сделал сногсшибательную карьеру, о вербовках зная лишь понаслышке.

— Здравствуйте, приехали! — возразил Донцов. — У каждой страны, а уж у России особенно, есть идеология, отличающая её от остального мира. Это сейчас у нас смута и безвременье, но скоро всё это кончится.

— И вообще сейчас наступило царство денег, — нравоучительно продолжал Гогоберидзе, не обращая внимания на Донцова. — Пора отбросить все упования на компромат и идеологию. Компромат аморален по своей сути, а идеология, как я уже сказал, больше не работает. Давно уже не работает — ещё когда мы только начинали свою карьеру в разведке, я убедился, что…

— Конечно, твой-то личный опыт как раз и подтверждает теорию о бесполезности использования всякой основы, — съязвил Глеб Тихонович и пожалел — Мишка был злопамятным и не прощал выпадов в свой адрес. Ну, да чёрт с ним, Донцову нечего его бояться, он свою карьеру сделал, а «наверх» отнюдь не стремится. В рядовые не разжалуют, дальше Африки не пошлют. Но Гогоберидзе, казалось, пропустил укол Донцова мимо ушей и, как ни в чём не бывало, продолжал развивать свои взгляды на разведку в современных условиях.

— Необходимость в приобретении агентуры на современном этапе тоже становится сомнительной, — безапелляционно изрёк он, сплёвывая косточки от компота на тарелку. — Достаточно устанавливать с иностранцем доверительный уровень отношений и работать с ним на добровольных началах.

— Постой, постой, Коба, ты что мелешь? — заволновался Донцов. — Мы что, по-твоему, вербуем их под дулом «Макарова»?

— Ну не под дулом, но под определённым моральным нажимом, — парировал Гогоберидзе.

— А когда ты женился на своей Нинон, ты разве не использовал на неё моральное давление?

— Допустим. — Губы Кобы растянулись в тонкой ниточке.

— Но в ЗАГСЕ её за язык никто не тянул говорить «да»?

— Это другое, — уклонился от ответа потомок грузинского меньшевика Церетели. — Нашёл с чем сравнивать. Сейчас настали другие времена. Уже виден конец столетия, а мы всё барахтаемся в дремучем средневековье.

— Может быть, к тебе поступила информация о том, что ЦРУ и СИС отказались от вербовок агентуры и переходят на работу с доверительными связями? Может американский или английский резидент шепнули тебе, что они уже выбросили на свалку истории весь набор оперативных методов, для того чтобы завербовать у нас агента?

— Попрошу без инсинуаций, — обиделся Коба и поднялся из-за стола. — Результаты взаимодействия службы с бывшим нашим противником превосходят все ожидания.

Коба отличался тем, что всегда оказывался во главе какого-нибудь новшества. Когда партия и правительство провозгласили курс на оказание помощи сельскому хозяйству, он первый выступил на общем собрании разведчиков с предложением организовать подсобное свиноводческое хозяйство. Теперь он возглавлял ставший модным последние годы участок сотрудничества с зарубежными спецслужбами и считал это сотрудничество единственно полезной формой разведывательной деятельности. — Если ты не веришь в плодотворность взаимодействия разведок, приходи ко мне, я тебе дам почитать наш годовой отчёт.

— Я и без тебя знаю, какие у вас там результаты, — отмахнулся от него Донцов. Дурят вас «цэрэушники» и «сисовцы» почём зря, а вы принимаете их дезу за чистую монету. А вы что в рот воды набрали? — набросился Глеб Тихонович на двух коллег, молча наблюдавших за спором. — Или вы тоже разделяете эти гнилые взгляды? — Гогоберидзе при этих словах демонстративно встал и, не говоря ни слова, удалился из столовой. — Чем же разведка будет тогда отличаться от дипломатии?

— Тихонович, не будь максималистом! — по-отечески похлопал его по руке Безродных. — Будь проще, и народ к тебе потянется.

— Пошёл ты, знаешь куда? Нашёл время и место ёрничать!

Донцов резко отставил в сторону стакан с компотом, поднялся из-за стола и зашагал из столовой. То, что его не поддержали коллеги, возмутило даже больше, чем конъюнктурное выступление Кобы. Ладно Безродных — он сроду живого агента в глаза не видел и всю свою карьеру делал на партийной работе, но Гришка Рогожин — он-то чего молчал?

…Глеб Тихонович вдыхал никотин с такой жадностью и силой, что сигареты едва хватило на три затяжки. Тогда он взял ещё одну и выкурил её уже с толком, чувством и удовольствием. Организм чутко реагировал на проявленную заботу и тут же успокоился, в голове прояснилось, а сердце прекратило попытки вырваться из грудной клетки.

На столе зазвонил телефон. Звонил начальник подразделения, от которого Глеб Тихонович когда-то ездил в длительную командировку в Англию. Оперативная судьба уже давно забросила Донцова в другой географический регион, и поэтому он несколько удивился, с чего бы вдруг ему стал звонить сам Дикушин, руководитель английского отдела.

— Глеб Тихонович, — без всяких предисловий начал свой разговор Дикушин, — ты не мог бы зайти ко мне на полчасика?

— Нет проблем, Дмитрий Иванович. Когда я мог бы подойти?

— Давай часика в три. Годится?

— Конечно.

«Уж не наклёвывается ли вторая командировка в Англию?» — подумал Донцов. — «А что: молодёжь нынче к вербовкам не очень-то привержена, а я, старый дурак, ещё могу».

Донцов знал, что на неофициальной бирже труда он как оперработник котируется достаточно высоко, а для разведчика почётней и заманчивей, чем загранкомандировка, ничего на свете не бывает. Не удивительно, что после звонка Дикушина в глазах Донцова появился характерный блеск, а сердце стало сладостно замирать и сбиваться с ритма. Перспектива «тряхнуть стариной» вдохновила его ещё на одну сигарету. Выкурив её уже без всякого наслаждения, он водворил пачку в ящик, решив, что в потворстве своей натуре зашёл слишком далеко.

Все отделы занимались сманиванием «результативных» работников из других подразделений. Высокое начальство этих начинаний не поощряло, но смотрело на них сквозь пальцы. Тем не менее, когда ситуация выходила за рамки, обиженный руководитель, у которого «уводили» сотрудника, мог наделать много шума и причинить серьёзный моральный урон тайно договорившимся сторонам. Сотрудник, получивший заманчивое предложение из другого отдела, должен был проявить большое изобретательство, чтобы не испортить отношений со своим прежним начальником — ведь если дело сорвётся, обстановка для него на рабочем месте покажется куда как мало приятной! Самая беспроигрышная позиция заключалась в том, чтобы, дав своё принципиальное согласие на переход, всю полноту инициативы предоставить новому начальнику. Поэтому свой визит в английский отдел Глеб Тихонович обставил с соблюдением необходимых мер предосторожности.

Догадка о загранкомандировке и использовании его услуг оказалась правильной, но только наполовину.

— Я вызвал вас в связи с делом «Племянника», — сказал Дикушин, усаживая Донцова за приставной столик и приглаживая свою пышную поседевшую шевелюру.

— «Племянника»? С ним что-нибудь случилось? — заволновался Глеб Тихонович.

«Племянник» был его самым первым и, вероятно, самым значительным приобретением для службы. Он был завербован на основе, которая не значилась ни в одном учебнике по оперативному искусству. Одни говорили, что «Племянник» пошёл на сотрудничество по материальным соображениям, другие утверждали, что речь идёт о стопроцентной морально-этической подоплёке, третьи пытались найти в поступке британца идейное начало, но всё это было не то. Начальству пришлось тогда долго ломать голову, прежде чем дать санкцию на включение «Племянника» в агентурную сеть.

Донцов на долгие годы стал предметом зависти коллег и ходячим примером для всех молодых сотрудников разведки. Тогда в разведке царил здоровый дух корпоративности и доверия, так что особого секрета из крупной вербовки в английском отделе начальство не делало, и слух о ней распространился по всем кабинетам. Нельзя сказать, что это не льстило самолюбию Глеба Тихоновича, но слава его не испортила, и своим положением любимчика начальства он в карьерных целях не пользовался. Больше того, и в последующих двух командировках он не бездельничал, а приобретал новых источников, не уступавших по своим разведывательным возможностям «Племяннику».

Поэтому все разговоры о том, чтобы разведка перешла на работу с доверительными связями и отказалась от одного из главных методов своей работы, Донцов с возмущением отметал с порога и воспринимал их как индульгенцию для лентяев и неудачников, которых последнее время становилось всё больше, и которые вербовать либо не хотели, либо не умели, а в разведку шли, чтобы съездить за государственный счёт за границу и сделать карьеру. Перестройка и развал Союза ничего хорошего для разведки не принесли — народ валом повалил на «гражданку» и на «вольные хлеба». Начальство тоже скисло и растерялось; служба, как корабль, получивший в морском сражении тяжёлые пробоины и лишившийся навигационных приборов, медленно, почти вслепую лавировала между скалами и подводными рифами, избегая встречи с противником.

— С ним действительно что-то случилось, — сказал Дикушин и подал какой-то документ. — На вот, почитай последний отчёт из резидентуры.

Донцов мельком пробежал документ, изобилующий общими местами, словно шутовской наряд дешёвыми побрякушками — свидетельство либо скудости ума, либо лукавства его составителя. С трудом он добрался, наконец, до главного: «Племянник» перестал выходить на встречи. Такие сообщения вербовщики, отошедшие от работы со своим приобретением, воспринимают если не как личное оскорбление, то с большой ревностью. В этом отношении они похожи на родителей, которых вызвали в школу, чтобы сообщить о неуспеваемости любимого чада.

— Не понимаю, — смущённо пробормотал Донцов. — Ведь до последнего времени он не подавал никакого повода для того, чтобы…

— Абсолютно никакого, — подтвердил Дикушин. — Он регулярно и пунктуально выходил на встречи и приходил не с пустыми руками. А потом просто пропустил очередную встречу, проигнорировал запасную, сорвал «железную» явку…

— Странно, — сказал Глеб Тихонович. — Наверняка случилось что-то такое, что мешает ему соблюсти хотя бы элементарные приличия предупредить нас. Он не такой человек, чтобы просто уйти от нас.

— Возможно, — согласился Дикушин, — но не исключены и сюрпризы. Англичане, знаете ли, интересные чудаки — не мне вам об этом говорить. Короче, я предлагаю вам съездить в Лондон и выяснить на месте, в чём там дело.

— А резидентура не пыталась как-то найти «Племянника»?

— Знаете, Глеб Тихонович, мы им пока в этом отказали. Работник там молодой, резидент неопытен и горяч. Думается, будет лучше, если этим займётесь вы лично, а резидентура вам поможет. С вашим руководством я уже договорился. Все формальности отдел берёт на себя. Ознакомьтесь с последними документами и — вперёд! Заодно и проветритесь на свежем альбионском ветерку. Согласны?

…Через три недели Глеб Тихонович сидел в кресле аэрофлотовского ИЛа, летевшего по маршруту Москва-Лондон. Для того чтобы скрыть волнение в груди, вызванное предстоящим скорым свиданием со своей оперативной юностью, он то листал какой-то журнал, то смотрел в иллюминатор, а то переключался на своё любимое хобби, пытаясь отгадать, с какой целью направлялся в Англию тот или иной пассажир. Но чтиво быстро надоело, за иллюминатором проплывали однообразные горы из перин и пуховиков, а пассажиры оказались на редкость не интересными типажами, так что мысли, как бы он ни пытался их отогнать, всё равно концентрическими кругами сходились на том же «Племяннике», а перед глазами всплывали строчки лондонского отчёта, подписанные мелкой заковыристой подписью «Перов».

Донцов готов был вылететь в Лондон немедленно — хоть на следующий день после беседы в кабинете Дикушина, но англичане, как водится, «помариновали» его с визой. Визовой режим для русских «друзей» западники так и не отменили, а скорее даже ужесточили.

Вербовку англичанина вряд ли можно было назвать сплошным триумфальным действом. Глебу Тихоновичу пришлось над ней много покорпеть, но больше всего нервов подпортило ему собственное начальство, наотрез отказавшееся верить в её реальность. Да и как было можно поверить в то, чтобы представитель одной из самых аристократических семей Англии, с Кэмбриджским дипломом в кармане и ежегодным доходом, выражавшимся солидной пятизначной цифрой (в фунтах, а не в долларах), неизвестно по каким соображениям согласился сотрудничать с советской разведкой. Ни в какие ворота это не влезало, и особенно тесно было в головах начальников — сплошь и рядом интеллигентов в первом поколении, выходцев из рабочих и крестьянских семей. Всем мерещилась коварная интрига контрразведки или, в лучшем случае, невменяемость самого завербованного. Но когда курочка стала приносить золотые яйца, сомнения, естественно, отпали, и начался звон литавр, бой барабанов, а в воздухе запахло лавровым листом.

Конечно, его Берти — так звали «Племянника» — должен был быть эксцентричной личностью, но только Донцов имел представления об истинных размерах и пропорциях этой эксцентричности. У него, правда, хватило ума не сразу сдёргивать со своего кумира покрывало и выставлять его Москве напоказ совершенно голым. Центр должен был постепенно привыкнуть к его «буржуазным выходкам и эскападам», вызванным лондонским туманом и высокой концентрацией в жилах голубой крови. В конце концов, для службы эти внешние проявления невинного поведения «загнивающего класса» были не так уж важны — главное, что он снабжал Москву важной и достоверной информацией.

«Племянник» был завербован в то время, когда разведка была маленькой, но зато в ней работали великие энтузиасты. Сам псевдоним агента указывает на то, что всё тогда было просто и надёжно. Сейчас, когда в среде кадровых сотрудников разведки появились предатели и перебежчики, вряд ли агент такого ранга получил бы псевдоним, дающий хоть малейшую зацепку для расшифровки настоящего имени. А «Племянник» на самом деле был племянником лорда Д., бывшего вице-губернатора Индии и ближайшего сподвижника Уинстона Черчилля, а также единственным наследником дяди как по финансовой, так и по политической части.

Все предки «Племянника» по отцовской линии были военными — генералами или адмиралами, не был исключением из этого правила и его отец — он служил офицером в королевском военно-морском флоте и умер, когда Берти был безусым кадетом Королевского морского колледжа в Дартмуте. Учился он хорошо, но на втором году обучения у него обнаружили дефекты то ли зрения, то ли слуха, и он покинул колледж, чтобы поступить в частную школу в Итоне, а по её окончании — в Кэмбриджский университет. В Кэмбридже Берти стал весьма популярной личностью: его обаяние, непревзойдённое чувство юмора и эрудиция покоряли как студентов, так и преподавателей. К его мнению — точному, взвешенному и почти всегда оригинальному — прислушивались и молодые, и старые. Несмотря на небрежное отношение к лекциям и учебным программам, на экзаменах он всегда получал высшие оценки, особенно по истории, восполняя недостаток программных знаний целым потоком информации, полученной на стороне, и повергая своих экзаменаторов в полное изумление. Уже на первом курсе он получил кличку «Вундерберти», которая сопровождала его и по дальнейшей жизни.

В университете, где царила свобода мнений и нравов, Берти Д. пристрастился к алкогольным напиткам, гашишу и прочим излишествам. К счастью для него, употребление наркотиков не оставило заметного следа на его здоровье и поведении, но спиртное и случайные связи стали его постоянными спутниками жизни. Донцов был шокирован, а ещё больше — пуританский московский Центр. Руководство Центра с большим трудом смирилось с этими недостатками и поставило перед Донцовым задачу попытаться избавить агента хотя бы от чрезмерного употребления спиртного, потому что напоминать английскому джентльмену о его интимных нюансах Донцов категорически отказался. Он знал, что это будет воспринято Берти как личное оскорбление, и на сотрудничестве тогда можно было ставить крест. Впрочем, если хорошенько разобраться, то его бурная жизнь для разведки являлась скорее плюсом, ведь среди друзей Берти было немало носителей секретной информации.

Встретил его Донцов совершенно случайно в одном пабе, в который он стал заходить в поисках связей. Завсегдатаями паба, по некоторой информации, были сотрудники Форин Офиса. Это было его третье или четвёртое посещение бара, которое, как и прежние, обещало обернуться напрасной тратой времени, потому что сотрудниками упомянутого почтенного ведомства в баре и не пахло. Донцов, которому уже наскучило продолжать опыт по испытанию стойкости своего мочевого пузыря, допивал третью кружку пива, чтобы, наконец, достойно удалиться и признать очередное поражение, как вдруг дверь паба распахнулась, и в зал буквально ввалился молодой и хорошо одетый человек в цилиндре, белом шарфе и с тростью в руке — ни дать ни взять дэнди Элджернон из пьесы Оскара Уайлда «Как важно быть серьёзным».

Судя по всему, пришелец с улицы, как и уайлдовский герой, был далёк от серьёзного отношения к жизни и уже с порога, подбрасывая ноги вверх не хуже танцовщицы из «Мулен Руж», возвестил, отчаянно фальшивя, о своём кредо:

— Без женщин жить нельзя на све-ете, нет!

Вряд ли немногочисленных посетителей паба удивили недостаточные вокальные данные новичка — скорее им не совсем по душе пришлось грубое и несанкционированное вторжение в интимную, почти домашнюю атмосферу паба, так что все они подняли головы из-за столиков и — кто с возмущением, а кто с недоумением на законопослушных лицах — воззрились на любителя женщин. С нескрываемым любопытством смотрел на него и Донцов, задержавшийся на какой-то миг у стойки бара.

— Какого дьявола уставились? — довольно дружелюбно спросил завсегдатаев пришелец. — Не видели пьяных джентльменов?

По залу пронёсся ропот, кто-то рядом с Донцовым прошипел:

— Так это сам молодой лорд Д., господа!

— И это у нас называют сливками высшего общества! — сказал кто-то предосудительным и довольно громким голосом. — Позор!

Не обращая ни на кого внимания, молодой лорд Д., покачиваясь на длинных ногах, вышел на середину зала и громко спросил:

— Леди и джентльмены! Meine Damen und Herren! Мадам и месье! Попрошу вашего внимания. У меня, к величайшему сожалению, в кармане нет ни пенса. Я стал жертвой своего нерасчётливого обжорства в ресторане, в котором и спустил всю наличность. Кто из вас, леди и джентльмены, ссудит бедного подданного английской королевы на то, чтобы купить в этом богоугодном заведении стаканчик виски? Очень пересохло в горле.

Кто-то засмеялся, предвкушая бесплатное развлечение, но большинство леди и джентльменов зашикало, засвистело, закричало. Пропившийся лорд с протянутым цилиндром стал обходить столики, но никто не бросил ему и самой жалкой монетки. Некоторые отворачивались в сторону и делали вид, что в упор не видят протянутого головного убора. Людям явно импонировал шанс унизить представителя «так называемого высшего обществ», и они его не упускали.

Наконец, очередь дошла до Донцова. Расплатившись у стойки, он собирался уйти.

— Месьё, ваша очередь плюнуть мне в лицо! — услышал он совсем рядом голос и почувствовал специфическое амбре, замешанное то ли на коньяке с виски, то ли на джине с ромом, и узрел протянутый перед ним пустой цилиндр. Зал замер, ожидая реакции «месьё», и Донцов всеми фибрами своей души почувствовал это затаённое напряжение.

«Ну, жлобьё, я вам докажу, что мы не чета вам! Чёрт с ним с фунтом, не обеднею, а вот покажу широту нашей русской души», — подумал Донцов и достал бумажник.

— Держите, сэр! — Он раскрыл бумажник и бросил купюру на дно цилиндра. — Выпейте за моё здоровье!

Зал зашелестел от такого неожиданного хода.

— Ура-а-а! — заорал лорд, показывая всем одной рукой банкноту, а другой — подбрасывая цилиндр в воздух. — Я выиграл! Я выиграл пари! Идёмте со мной, дружище, идёмте на улицу, вы сейчас всё поймёте!

Молодой человек под недовольный ропот завсегдатаев паба потянул Донцова за рукав к выходу.

— Эй, вы, неверующие! — крикнул победитель пари, как только оказался на тротуаре. — Вы все видели? Человечество не вымрет и не пропадёт, пока среди нас живут люди, подобные этому джентльмену.

Донцов увидел, как двое молодых людей оторвались от окон бара и медленно подошли к ним. Они смущённо сняли цилиндры и с деланной церемонией поклонились перед спутником Донцова:

— Сэр, вы оказались правы. Вы выиграли, и мы готовы расплатиться с вами на месте.

Оба отсчитали по несколько крупных купюр и передали их своему приятелю.

— Надеюсь, вы разделите ваш выигрыш с нами? — спросил лорда Д. другой молодой человек.

— Держите карман шире! — ответил тот. — Не имею ни малейшего желания сидеть с вами за одним столом. Вам место — на свалке истории! Честь имею! — Он снял цилиндр и в свою очередь отвесил им глубокий поклон.

— Ну, знаешь! Как знаешь! О ревуар!

Проигравшие пари откланялись и исчезли в ночи. По их реакции Донцов заметил, что они были сильно смущены и уязвлены происшедшим.

— Кто это? — спросил он лорда Д.

— А! Двое моих знакомых по клубу. Я поспорил с ними, что сейчас зайду в бар и попрошу у посетителей на выпивку. Мои приятели утверждали, что все люди — эгоисты, и рассчитывать на то, что кто-то проявит сочувствие к прожигателю жизни, это всё равно, что надеяться на то, что в полночь над Трафальгарской площадью взойдёт солнце. Я же утверждал, что всё не так плохо, что люди… Одним словом, мне было достаточно одного донора, чтобы выиграть пари. Донором оказались вы, и я готов выполнить любое ваше требование. Но сначала давайте вместе прокутим и этот фунт, и выигрыш.

— Нет, нет, тратьте деньги сами, — возразил Донцов, — Вы выиграли, вам и…

— Не согласен! — громко запротестовал собеседник. — Вы даже не представляете, что вы для меня сегодня сделали! Вы не позволили мне потерять веру в человечество. Вы только подумайте: веру в человечество! Я восприму ваш отказ как личное оскорбление.

— И напрасно, — урезонивал разошедшегося лорда Донцов. — К тому же мне пора домой.

— В таком случае потребуйте от меня чего-нибудь. Как я уже сказал, я готов выполнить любое ваше пожелание.

— Любое? — переспросил Донцов.

— Любое! — Лорд Д. стоял на качающихся ногах и улыбался. — Говорите, чем я могу быть вам полезным.

Донцову вдруг пришла в голову совершенно шальная мысль — такой уж шальной оказался этот вечер:

— Согласитесь на меня работать?

Англичанин изменился в лице:

— Работать? На вас, сэр?

— Да, на меня.

— А что вы такое из себя представляете? Вы, кажется, иностранец? — спросил он.

— Да, я русский. («Ну, всё, — подумал Глеб, — сейчас развернётся и уйдёт!»).

— Русский? Надо же какая удача! Я никогда не встречался с русскими, хотя много о них слышал. Я, кажется, догадываюсь, что вы от меня хотите. Хорошо, вы можете полностью располагать мною. Я не шучу, — добавил он, увидев на губах спонсора ироничную улыбку.

— В таком случае, не хотите ли вы зайти куда-нибудь и всё обсудить хорошенько?

— С удовольствием.

Они зашли в какой-то итальянский ресторан на Вестминстер Бридж-роуд и просидели в нём целый вечер. Мало сказать, что Донцову повезло: ему повезло чрезвычайно! Молодой прожигатель жизни работал в Форин Офисе, был в восторге от своего нового русского друга и предлагал ему дружбу, деньги и даже ключ от квартиры. Сошлись на том, что Донцов будет брать от него только информацию.

Когда пришло время рассчитываться, лорд сказал:

— Мистер Глеб, позвольте мне сегодня уж до конца воспользоваться вашим гостеприимством. У меня тут немного не хватает. Добавьте из своих, потому что я хочу оставить полученный от вас фунт на память. Это будет моим талисманом.

Позже «Племянник» часто вспоминал об этом вечере. Свою встречу с русским разведчиком он считал знаковой, потому что в тот момент подводил черту под своей прежней безалаберной жизнью и собирался начинать новую. Какую? Он и сам не знал, если бы не мягкая, но настойчивая подсказка Донцова.

— Вы даже и представить не можете, что тогдашнее пари для меня значило, — сказал он ему на очередной встрече. — Я дошёл до точки и стоял на распутье. Жить так, как я жил, больше не имело смысла. Я разочаровался в работе, в карьере, вообще в людях. Мои приятели находили всё это смешным и не естественным и говорили, что я бешусь от жира — жизнь и так хороша, как она есть, а о человечестве пусть заботятся профсоюзы и правительство. Но меня это не устраивало. И надо же: именно вы попались в тот вечер на моём пути! А я ведь падал в пропасть, и кто знает, что бы со мной стало, если бы я в тот вечер встретил не вас, а прохиндея из сайентологической секты, францисканского монаха или, к примеру, ирландского террориста.

«Племянник» был разочарован тем, что его страну и Европу захлестнула волна американской культуры, которая для него была абсолютно не приемлема. Поэтому антиамериканские настроения также сыграли свою роль в его вербовке на советский флаг. Эпизод с «Племянником», с точки зрения теории и практики вербовочной работы, был, конечно, из ряда вон выходящим, и ни в одном учебном пособии такие случаи не упоминаются. Он не был русофилом, не был и пламенным социалистом и сторонником коммунистической идеи. Он был простым английским лордом, разочаровавшимся в современном, насквозь пропитанном ложью и лицемерием обществе. Такое в жизни лордов, вероятно, случается. Не каждый день, конечно, но изредка имеет место быть.

У него к тому же сформировалось чисто интуитивное представление о том, что в стране, раскинувшейся на огромных просторах от Балтики до Тихого океана, делалось что-то справедливое, привлекательное и перспективное для человечества, а судьба человечества была почему-то не совсем чуждой для молодого лорда. Конечно, признание за советским обществом будущего не пришло к «Племяннику» в одночасье, и чтобы решиться на такой поступок, нужно было обладать немалым мужеством. Уже позже, когда «Племянник» втянулся в работу, он сказал Донцову:

— Теперь я с трудом могу себе представить, чтобы любой уважающий себя человек мог жить в королевстве и не работать на вашу страну.

В то же время Донцов знал, что таких потенциальных агентов в Англии было не так уж много, чтобы строить на них основные оперативные планы, но не так уж и мало, чтобы совсем списывать их со счетов. Их трудно было найти — всё равно, что иголку в стоге сена, но зато, наткнувшись на такого человека, достаточно было дать ему первый стимулирующий толчок в нужном направлении, и человек был ваш. Советский Союз в глазах мыслящих людей выглядел тогда очень привлекательно. В воздухе пахло революцией, кумиром интеллектуальной молодёжи был Герберт Маркузе; наиболее нетерпеливых на баррикады и в боливийские джунгли звали Че Гевара и Троцкий (из могилы); экономика, политика и философия Запада исчерпали себя и не обнадёживали слишком радужными перспективами на будущее.

…Все сомненья и неуверенность в искренности намерений «Племянника» отпали, как только он приступил к работе. А первый разведывательный материал он принёс Донцову уже на третьей встрече. Затем последовал ещё один, другой, третий и много-много других материалов, доставленных из рабочего кабинета «Племянника» в кармане, в папке, в портфеле, а потом и в чемодане! Это было лучшим доказательством того, что агент сотрудничает честно, хотя сбор характеризующих материалов и проверка биографических данных продолжалась ещё очень и очень долго.

Накануне встречи с Донцовым «Племянник» уволился из Би-Би-Си, где проработал около двух лет, и стал личным секретарём заместителя министра иностранных дел, и эта ключевая должность давала ему доступ к несметному количеству информации, так что таскать её приходилось чемоданами. Дело по добыче секретной информации упрощалось ещё тем обстоятельством, что шеф «Племянника», человек не глупый и превосходно ладивший со своими подчинёнными, имел одну слабость: он был чрезвычайно ленив. Корпению за письменным столом он предпочитал светскую рассеянную жизнь, а потому охотно принимал приглашения в рестораны, кино, театр или варьете. «Племянник» не стал писать на него жалобу вышестоящему начальству, а попросту взвалил всю работу на свои плечи. Когда шефу нужно было составить отчёт или проанализировать какую-нибудь проблему, он обращался к «Племяннику», а тот был рад услужить шефу. Молодой лорд был хорошо подготовленным дипломатом, так что выполнял он все поручения чётко, быстро и грамотно. Шефу оставалось только поставить на документе свою подпись, и первый экземпляр немедленно шёл в канцелярию премьер-министра, несколько экземпляров — другим заинтересованным членам правительства, а один лишний — в советское посольство. Спустя некоторое время шеф проникся к «Племяннику» таким доверием, что поручил вести ему учёт всех документов и шифртелеграмм, поступавших с международных конференций, в которых участвовали делегации Великобритании. Благодаря «Племяннику» Москва находилась в курсе всех шагов и планов, которые Англия и её союзники предпринимали на международной арене.

Проблемы безопасности стали возникать уже в «медовый» период сотрудничества. Было неразумно и опасно встречаться с «Племянником» в центре Лондона, нашпигованном полицией и секретными агентами МИ-5, но «Племянник» относился к этому достаточно легкомысленно.

— Ты слишком преувеличиваешь шансы нашей МИ-5, дорогой Глеб, — беспечно шутил «Племянник» каждый раз, когда Донцов заводил разговор о соблюдении конспирации. — Это такие скучные бюрократы, что им никогда и в голову не придёт выставить за мной слежку. Ты же, как я понимаю, перед встречей проверяешься. Таким образом, вероятность того, чтобы наши встречи будут зафиксированы контрразведкой, исключается.

— Берти, ты легкомысленен, как… как мальчик! Англичане, в моём понимании, — очень осторожные и предусмотрительные типы, а ты — какая-то не типичная британская особь. Пойми, нас могут совершенно случайно «засечь» твои знакомые или полиция.

Но «Племяннику» было лень добираться до лондонских пригородов, и он продолжал настаивать на том, чтобы встречи проходили в центре города неподалёку от места его работы. Понадобились месяцы, в ходе которых ему всё-таки пришлось столкнуться с некоторыми мало приятными накладками (к счастью, не имевшими для их сотрудничества каких-нибудь серьёзных последствий), прежде чем он, наконец, согласился уступить требованиям Донцова о переносе встреч в более безопасные места.

…Лайнер слегка тряхнуло, и на табло на русском и английском языках зажглись предупреждения о том, что самолёт пошёл на посадку. В салоне наступила давящая на ушные перепонки вязкая тишина, в которой потонули все звуки. Донцова всегда в эти минуты охватывал какой-то суеверный страх — вероятно оттого, что он чувствовал себя абсолютно незащищенным перед лицом колоссальной стихии, в которой теперь комариком барахтался хрупкий летательный аппарат. Наконец облака стали рассеиваться; в просветах между ними замелькали правильные зелёные геометрические фигуры; под ложечкой перестало сосать, и теперь предстояло пройти всего лишь одну неприятную процедуру — паспортный и таможенный контроль. По своей дотошности и тщательности английские контролёры, как понял из своего опыта Глеб Тихонович, были большие доки.

В аэропорту Хитроу за последние годы многое изменилось, и Донцов с трудом узнавал знакомые по памяти контуры. Паспортный контроль не претерпел изменений, зато таможня стала явно либеральней, предоставляя ему теперь право как пассажиру, которому нечего было декларировать при пересечении границы, выбрать «зелёный» коридор. Вообще-то он лукавил, следуя за большинством пассажиров: в портфеле, который он нёс в руках, лежало несколько бутылок водки — презент сотрудникам посольства и резидентуры, но это было не в счёт, дипломатический паспорт давал право не принимать во внимание такие мелочи.

При выходе из зала контроля к Донцову подошёл молодой сотрудник консульского отдела. Донцов с удовлетворением отметил, что за прошедшие годы лондонская резидентура поумнела и не направила своего работника для встречи командированного. Встречал Донцова «чистый» дипломат. Они сели в «вольво», и за окном замелькали знакомые названия пригородов и очертания окраин Лондона: Ричмонд, Чизуик, Фулхэм, Кенсингтон. Машина скоро подъехала к большому окружённому парком особняку, в котором располагалось посольство. Здоровенный «бобби» в знак приветствия приложил руку к шлему. Ворота открылись, машина въехала в парк, и консульский работник проводил Донцова в комнату для приезжих.

Командировочные его ранга и профиля предпочитали не рисковать и останавливались не в городской гостинице, а на территории своей страны. Впрочем, выигрывая в безопасности, Донцов проигрывал в конспирации, потому что каждый его выход из посольства в город будет фиксироваться контрразведкой. Но так в жизни всегда: в одном выигрываешь, в другом проигрываешь.

Умывшись с дороги и переодевшись во всё свежее, Донцов пошёл к резиденту. Они не были знакомы, а потому беседа носила довольно официальный и натянутый характер. Возможно, резидент был несколько обижен недоверием, проявленным к нему со стороны Дикушина, пославшего к нему своего полномочного контролёра, и теперь, когда контролёр объявился, особого радушия не проявлял. Резидент держался строго «в рамках», без всякого ажиотажа принял подарки для себя и сотрудников, выслушал для проформы содержание задания командированного, повторил уже известные Донцову факты по поводу «Племянника» и, искусно избегая назревавшую неловкую паузу, предложил нанести визит вежливости к послу. Таковы были неписанные правила дипломатического этикета, которого должен был придерживаться каждый обладатель дипломатического паспорта, прибывающий в краткосрочную командировку. Правила эти были навеяны неприятными воспоминаниями о тех незапамятных временах, когда появление в посольстве человека с Лубянки, иногда справедливо, а чаще наоборот, связывалось с неприятностями и всякого рода сюрпризами. Чтобы успокоить посла и всю его «чистую» половину, резидент обязательно должен был представить ему своего коллегу из Москвы и наглядно продемонстрировать, что никаких козней против него «ближние соседи» не затевают.

— Мне хотелось бы побеседовать с Перовым, — сказал Донцов, когда они после визита к послу снова вернулись к резиденту.

— Нет проблем, — заверил его резидент после некоторой заминки. — Только он сейчас занят в городе и появится к вечеру. Вы будете у себя?

— Я бы хотел немного пройтись по городу. Вернусь часика через два-три.

— Добро. Как раз к этому времени подтянется Перов, и я вам позвоню. Желаю приятного времяпровождения.

…Перов оказался не таким уж и молодым сотрудником. За его плечами была работа в Скандинавии, которая, по бытующим в службе представлениям, являлась неплохой школой для молодых разведчиков. Донцова удивила и внешность оперработника, и его манера говорить. Это был худощавый и малорослый человечек, похожий то ли на хорька, то ли суслика и при самой разнузданной фантазии никак не вписывающийся в контекст агентурного сотрудничества с природным британским аристократом. Кадровики, несомненно, допустили брак, принимая решение о приёме такого кандидата на работу в разведку. Разведчик должен всё-таки обладать более-менее привлекательной внешностью, чтобы рассчитывать на адекватное восприятие со стороны иностранца.

Английский писатель Моэм, в молодости работавший в разведке, недаром говорил, что мир совершенно иной для мужчин ста семидесяти и ста девяноста сантиметров роста. А Перов не дотягивал даже и до ста семидесяти и был обычным «хануриком», как любила выражаться дочка Донцова, характеризуя своих мелкорослых одноклассников. Но самое главное, Перов не блистал и интеллектуальными способностями. Говорил он тоненьким, чуть ли не детским дискантом, язык его был беспомощным, а фразы — коротенькими, неуклюжими и примитивными. Интересно, как он выражал свои мысли на английском языке?

Ничего нового к тому, что он уже изложил в своих оперативных отчётах в Центр, Перов добавить не смог и находился в полном неведении относительно причин, по которым так неожиданно прервалась связь с «Племянником».

Если бы Перов был достаточно наблюдательным и опытным агентуристом, то от его внимания вряд ли бы ускользнули хоть какие-то незначительные, на первый взгляд, детали поведения агента, указывающие на отклонения от нормы. Чтобы знать эту норму, оперработник должен постоянно изучать своего партнёра, отмечать любые неровности и шероховатости его характера и обязательно находить объяснения любому нестандартному поступку. Но, судя по всему, такие мысли в голову Перова не приходили. Просто удивительно, как он попал в разведку, и кто мог принять решение о его допуске к работе с таким ценным агентом и такой незаурядной личностью, каковой несомненно являлся «Племянник».

— Расскажите, пожалуйста, как проходила последняя встреча с объектом, — попросил Донцов, надеясь отыскать хоть какую-нибудь зацепку.

— Ну, помнится, он это… опоздал, значит, на несколько минут…

— На сколько конкретно?

— Кажется, минут на семь-восемь, — неуверенно ответил Перов.

— А имели ли место опоздания раньше?

— Насколько помню, нет. — Перов насторожился, личико его сморщилось, и весь он съёжился, а в глазах отразился неподдельный страх. Вопросы Донцова его пугали, теперь он, ожидая со стороны представителя Центра подвоха, начнёт фантазировать, и правды от него не добиться.

— А как он объяснил вам своё опоздание?

— Видите ли… я не спросил его об этом, а сам он…

— Напрасно, совершенно напрасно, — назидательно произнёс Донцов. Он уже с трудом сдерживал поднимавшееся в груди раздражение.

Восстановить ход встречи оказалось для Перова непосильной задачей: он краснел, напрягался, путался в своих собственных высказываниях, и, в конце концов, Донцов отпустил его с Богом, понимая всю бесполезность дальнейших усилий. О результатах беседы он немедленно доложил резиденту.

— По моим понятиям, Перов не только не способен руководить «Племянником», он вообще не годится для работы в разведке, — сказал он без всяких обиняков. — Вы знали о том, что он — не подходящая фигура…

— Да знал, я знал, — с досадой в голосе сказал резидент. — Мне его буквально навязали в Центре. Михаил Георгиевич пристал с ножом к горлу: «Возьми да возьми, авось оботрётся».

— Коба? — сорвалось с языка Донцова.

— А то кто же! Перов — один из многочисленных его племянников, только остальные пристроены в центральном МИДе, а этот… этому, видите ли, приспичило пойти непременно в разведку! А тут англичане выперли из страны очередную партию ребят и загребли у меня всех опытных сотрудников резидентуры. Остались одни бедолаги типа Перова. Пришлось ставить его в поле. Я думал, это временно, поручил ему провести пару-тройку встреч с «Племянником», пока Центр не подошлёт кого-нибудь посильнее, а тут всё это и случилось.

— Понятно, — тихо произнёс Донцов. Ему слишком хорошо были известны подобные ситуации. Англичане в таких случаях предпочитают не задавать лишних вопросов, чтобы не получать в ответ ложь. К резиденту он почувствовал даже нечто вроде симпатии, да и тот, кажется, немного оттаял. Они немедленно приступили к обсуждению дальнейшего плана действий, поглощая одну чашку растворимого кофе за другой. Вечер кончился тем, что резидент, в нарушение правил конспирации, пригласил его к себе домой на ужин. Простое человеческое тепло стоит большего, чем сухие инструкции о безопасности, решил Донцов и принял приглашение.

…Лондон вёл себя как заправский охотник, подстерегающий свою добычу. Он расставил на всех тропах десятки скрытых от постороннего глаза ловушек, силков и капканов, организовал на наиболее вероятных направлениях засады из самых метких стрелков, а для устрашения и деморализации намеченной жертвы выставил гонщиков с трещотками и собаками, которые должны были выгонять зверя либо под пули стрелков, либо в зубастые пасти капканов. Странно, что никто или почти никто из тысяч обитателей города не видел этого грандиозного игрища. Кто знал, молчал, а кто говорил — ничего не знал об этом.

Догадывался обо всём этом один человек — сам объект охоты. Вернее, он был знаком со сценарием, в котором ему была уготовлена незавидная роль того самого зверя, но он пока слабо представлял, приглашено ли на это сафари ещё одно лицо, из-за которого он, собственно, появился на берегах туманного Альбиона, и если приглашён, то в каком качестве. Впрочем, охота по-настоящему ещё не началась, и Глеб Тихонович Донцов, предназначенный на заклание, отнюдь не собирался заказывать службу на помин своей души, а намеревался дать Лондонскому Охотничьему Клубу настоящее сражение. На его стороне был опыт, знание города и преимущество первого хода. Чтобы там ни говорили, как ни хитры и изворотливы будут охотники, но когда дело дойдёт до драки, то инициативу в своих руках будет удерживать все равно он, а участники облавы будут вынуждены только реагировать на ходы и приёмы, которые им покажет «московит».

А пока улицы города заполнены безмятежной публикой, снующей от одного дома к другому по своим вечным нуждам; сверху на неё безучастно внимают часы Вестминстерского аббатства, одноглазый адмирал с Трафальгарской площади да чёрные вороны, усевшиеся на кромку Тауэрской башни. И никому дела нет до того, что какой-то английский лорд уже три месяца не выходит на встречу с человечком из русского посольства, носящим псевдоним «Перов», и что некто Донцов Глеб Тихонович, проповедующий какие-то там принципы, стал объектом пристального внимания парней из МИ-5.

После первой же вылазки в город Донцов убедился, что контрразведчики все эти годы не сидели сложа руки и встретили бывшего подопечного во всеоружии. Главное достижение «наружников» состояло в том, что их почти не было видно, хотя Донцов чувствовал их присутствие всеми фибрами своей извращённой шпионскими страстями души. Чтобы «вытащить» слежку на свет божий, со стороны разведчика требовались дополнительные усилия — к примеру, надо было бросить «шузо-топтания» по лондонскому асфальту и пересесть хотя бы в автомобиль. Но и тут надо было держать ухо востро, потому что англичане задействовали в работе единовременно по три-четыре машины, слежку вели с опережением, по параллельным улицам, а машину, державшуюся сзади объекта и корректирующую действия остальных участников облавы по радио, меняли каждые четверть часа. Так что юридических оснований для констатации наличия НН у Донцова не хватало, и выручала только интуиция.

Но всё это не очень удручало старого работника. Для такой работы, как разведка, слежка являлась нормальным атрибутом, положенным в каждой игре хандикаппом — вроде какого-нибудь фантастического чудовища в телеигре «Форт Байярд», страшного только для новичка со слабыми нервами. Угнетающе действовало исчезновение «Племянника» и отсутствие каких бы то ни было признаков его присутствия в городе.

Чем меньше времени оставалось до конца командировки, тем с большей скоростью отлетали от календаря дни недели, и тем меньше теплилось в груди Донцова надежды на то, что ему удастся отыскать «Племянника» и выяснить причину, по которой он прекратил сотрудничество. Дежурства ни по месту его жительства, ни по месту работы ничего не дали: там по очереди «торчали» то Донцов, то Перов, то сам резидент, но «Племянник» им так и не попался. Они переворошили газеты и просмотрели в них все сообщения о несчастных и смертных случаях за последние месяцы, а один архивный агент был извлечён из своего оперативного небытия и проверил все последние поступления в морги, суды и тюрьмы, но всё было напрасно — «Племянник» как сквозь землю провалился.

Единственная ценная информация, добытая по делу, сводилась к тому, что дядя агента, старый лорд Д., несколько лет тому назад в весьма преклонном возрасте скончался в своём родовом именье. Полковник вспомнил, что «Племянник» в своё время довольно часто наведывался к дяде, не пропуская ни одного уикэнда. Поскольку в субботу и воскресенье в городе всё равно делать было нечего, Донцов решил попытать счастья в английской глубинке и проверить, вступил ли «Племянник» в наследство.

Один из последних столпов британской империи окончил свои дни в графстве Девоншир. Почему бы новому владельцу имения не оказаться на уикэнд дома? Да и самому Донцову захотелось встряхнуться и выехать из шумного города на природу. Для этого случая резидент организовал ему соответствующую экипировку, в которой его вполне можно было принять за какого-нибудь отставного чиновника, выезжающего на загородный пикник. Пропетляв по просёлочным дорогам и убедившись в том, что «хвост» отсутствует, Донцов приказал шофёру ехать, не теряя времени, прямо к цели.

Дом был хорошо виден издалека и сразу разочаровал его своей пустотой и запущенностью. Окна первого этажа были заколочены ставнями, ворота закрыты на замок, а сад и двор заросли кустами и сорной травой до такой степени, которые исключали малейшую возможность прикосновения к ним человеческой ноги за последние год-два. Донцов, оставив машину с оперативным шофёром, долго бродил вокруг забора в надежде обнаружить хоть какой-нибудь намёк на присутствие за ним сторожа, привратника или, на худой конец, собаки, но всё было безнадёжно глухо и печально.

Было уже далеко за полдень, когда Донцов вернулся к машине, и солнце уже стало склоняться к западу. Стоял октябрь, но было по-июньски тепло, по небу плыли паутинки, воздух был упруг и звонок, в ушах звенело от тишины и безмятежного спокойствия, и самое лучшее, что можно было бы сейчас сделать — это расстелить скатерть-самобранку, достать из корзины всякую снедь, откупорить бутылку пива, подкрепиться простой пищей, а потом, зажмурив глаза, лечь на зелёную ещё траву, забыть обо всём на свете и слушать. Слушать чёткий стук колёс на железной дороге в полутора милях от шоссе, деловитый щебет дроздов в кустах боярышника, лёгкий шелест ветра в ветвях раскидистого вяза или мягкое стуканье перезрелых яблок о землю…

«Вероятно, именно в такое время Исаак Ньютон открыл свой закон тяготения», — подумал Глеб Тихонович и почему-то ему позавидовал. — «Видно, старею, и игра в казаки-разбойники начинает утомлять. Что ж, значит, я переоценил свои ресурсы, пусть молодые побегают, а нам пора на покой».

От этих мыслей стало совсем грустно.

— Сейчас выедем на дорогу, свернём направо и доедем вот до этой деревни, — сказал он шофёру, отгоняя прочь набежавшую грусть и тыча пальцем на карте в нужное место.

— Как пожелаете, — согласился шофёр и завёл мотор. Он привык выполнять, что скажут, везти туда, куда покажут, и никогда не возражал.

Через десять минут они въехали в деревню, и Глеб Тихонович попросил притормозить около паба. Он попросил подождать его минут десять в машине, а сам открыл дверцу и направился в заведение с громким названием «Король Георг IV». Несмотря на дневное время, в зале находилось несколько посетителей, местных эсквайров, одетых по случаю субботы в клетчатые пиджачки и кепки или шляпы типа «здравствуй-прощай». Они все, как один, разом повернулись в сторону Донцова, сразу распознали в нём чужака, а некоторые — даже иностранца, но через минуту также дружно отвернулись от него и продолжили увлекательные беседы о скачках, садовых розах и котировке ценных бумаг на лондонской бирже. Появление в английской провинции иностранца — это не такой уж эпизод, чтобы отвлечь современного сельского жителя от обычных занятий.

Донцов заказал себе кружку «Гиннеса» и стал отхлёбывать из неё, не отходя от стойки.

— Вы не находите, что в этом году осень несколько запоздала? — с самым глубокомысленным видом обратился он к пожилому бармену.

— О да, сэр, на моей памяти такой октябрь был только в 1960 году. Я служил тогда на авиабазе на Кипре, и как сейчас помню, в августе киприоты объявили о своей независимости и дали нам хорошего пинка. Всех отправили в отпуск, и я приехал сюда к маме и очень удивился, что тут было ничуть не прохладней, чем в Средиземном море.

— Оу! Вот как! — страшно удивился Глеб Тихонович.

— Да, сэр, можете мне поверить, что так оно и было: дело шло к ноябрю, но жара стояла такая, что… — В 1960 году Донцов находился в Англии, но ему что-то не припоминалось каких-либо резких отклонений в климате страны. Бармен явно исстрадался по живому собеседнику и воспользовался представившейся возможностью, чтобы излить душу хорошему человеку. Все люди сейчас стали издёрганными, нервными, потому что вечно куда-то спешат, а этот джентльмен явно никуда не торопился.

— А скажите, милейший, что лорд Д. всё ещё жив? — прервал поток слов Донцов и попросил ещё одну кружку пива.

— Лорд Д.? О нет, сэр, лорд Д. давно уже умер. А вы его знали?

— Да, мы когда-то встречались с ним, — глядя вдаль, подтвердил Донцов. — Чудесный был человек, настоящий британец.

— Совершенно верно изволили заметить, сэр, семья Д. — это гордость нашей нации. Таких людей сейчас можно по пальцам пересчитать. Именно на них держалась Британия, и как только они стали уходить, мы всё потеряли. Теперь на наших островах погоду делают индусы, пакистанцы, мулаты с Ямайки, зулусы, арабы, — все, кто угодно, но только не коренные жители островов. Кстати, вы отлично говорите по-английски, но сдаётся мне, вы не англичанин, — заметил бармен.

— Вы правы, дорогой, я швед.

— То-то я вижу, что у вас типичный скандинавский акцент! Помнится, когда я был в Стокгольме…

— Скажите мне, любезный, а что у преставившегося лорда никого из родственников не осталось? Помнится мне, у него был то ли племянник, то ли племянница…

— Как же, как же! Племянник! Отличный молодой человек. Правда, после смерти дяди он довольно редко стал приезжать сюда, и у нас его почти никто не помнит. А когда покойный сэр Д. был жив, он не пропускал ни одного уикэнда, чтобы навестить его. Я отлично помню наследника имения — он как-то разбил у меня графин с вином и заплатил за него втрое больше, чем он на самом деле стоил. Современная молодёжь, вы понимаете, сэр… Они сорят деньгами направо и налево. Впрочем, некоторые утверждают, что он сделал хорошую карьеру в Лондоне, но точно не могу сказать, какую. Чего не знаю, того не знаю. Да… — Бармен перешёл на доверительный шёпот: — Доходят слухи, что имение уже давно кем-то куплено, но я этому не верю, сэр.

— Куплено? Почему? Кем?

— Говорят, что старый лорд в конце своей жизни позволил себя охмурить какому-то шарлатану и ударился в благотворительность. Вы ведь должны знать, сэр, что последнее время вера у людей расшаталась, появились всяческие секты и нечистоплотные проповедники, скупающие не только души, но и их недвижимость…

— Печально, весьма печально, если всё это соответствует действительности, — вздохнул «швед». — Впрочем, жизнь продолжается. Желаю успеха! — Полковник допил пиво и приподнял соломенную шляпу.

— Куда же вы, сэр? Вы не попробовали нашего крепкого ирландского! — Бармен с видом человека, только что потерявшего своего лучшего друга, через окно проводил Донцова взглядом до машины. — Да, вот это настоящий джентльмен — не чета нашим «клетчатым»! Настоящего воспитанного человека, ценящего задушевную беседу, за версту видно! А эти всё бубнят и бубнят про дерби да конский навоз!

В знак презрения к надоевшим клиентам бывший военнослужащий кипрской авиабазы набросился с тряпкой на мокрые кружки и бокалы.

Поездка в Девоншир лишний раз подтвердила, что с «Племянником» произошло что-то неординарное. Донцов написал короткую телеграмму в Москву с описанием всех предпринятых по поиску шагов и мер и запросил согласия Дикушина на возвращение в ближайшее воскресенье домой. Через день пришёл ответ, состоящий из одного слова «согласны», и Глеб Тихонович с тяжёлым сердцем стал готовиться к отъезду. Он не привык к поражениям, и ставить точку на своей заграничной карьере таким бездарным способом было не в его правилах. Однако делать было нечего, и он с тяжёлым сердцем приступил к культурной программе, то есть к закупке по возможности дешёвых, но «сердитых» сувениров для родных, друзей и знакомых. «Шоппинг» был для него «шоккинг» — хуже занятия не придумаешь, но и его надо было сделать так, чтобы не было стыдно вернуться в Москву.

…Он шёл в каком-то полузабытьи, уныло рассматривая прохожих и время от времени заглядывая в витрины магазинов. Перед отъездом из Москвы ему выдали рекомендации о том, что наиболее удачные покупки можно сделать в районе вокзала Уотерлоо, и теперь он ходил, обтекаемый со всех сторон толпой приезжающей и отбывающей публики и чертыхался по чём зря, потому что лондонцы, как и москвичи, привыкли ходить быстро и сокращать путь по кратчайшей прямой, а потому не очень-то церемонились с отельными праздношатающимися полковниками российской разведки, встречающимися у них на пути.

Он остановился у своего старого приятеля — театра «Оулд Вик» и вспомнил, что в своё время довольно частенько заглядывал туда посмотреть какой-нибудь спектакль с участием гремевших тогда на весь Старый и Новый Свет Лоренсом О”Харой, Литицией Блюбёрд или Майклом Стрэтфордом. Этот театр во многом напоминал ему Малый или Художественный театры: такой же солидный — в основном классический — репертуар, тщательное отношение к драматургии и режиссуре, добротная — с перевоплощением по Станиславскому — игра актёров и вообще трудно уловимая, но чётко осязаемая внутри здания атмосфера таинственности и очарования.

Развешанные по бокам от входа афиши приглашали на спектакли какого-то итальянского коллектива, и это почему-то неприятно разочаровало его, словно он целенаправленно искал этой встречи со своим прошлым. С чувством обманутого любовника он пошёл от театра дальше по Уотерлоо-Роуд, свернул на Лоуэр-Марш и хотел уже по виадуку пересечь железнодорожные пути, чтобы по Уэстминстер-Бридж вернуться в Сити, как вдруг, бросив случайный взгляд налево, остановился: перекрёсток улиц вдалеке показался ему знакомым, и он поддался инстинктивному желанию рассмотреть его поближе.

Он не ошибся: пройдя до конца Лоуэр-Марш, он вышел на Уэстминстер Бридж-Роуд и сразу узнал ресторанчик, в который они зашли тогда с «Племянником». Внешне ресторан с тех пор почти не изменился — он работал, колокольчик на двери то и дело заливался весёлым смехом, и Глеб Тихонович одно время даже подумал заглянуть туда, но, вспомнив о том, что лишних денег на это у него уже не оставалось, постоял некоторое время и пошёл обратно.

Он миновал Каунти Холл — большое административное здание — и вышел на свой любимый мост, непременно снимаемый всеми туристами и фотографами. Кстати тогда они с «Племянником» шли этим же путём, только в противоположном направлении. Точно! Они вышли тогда вон из той улочки — как она называется? — ага, Кэнон Роу, Пушечный Ряд по-русски, а до этого, значит, вон из того переулочка. Выходит, ноги привели его сами туда, откуда всё берёт начало, в том числе и эта командировка. Но что это? Неужели… неужели это тот самый бар, в котором он двадцать с лишним лет тому забрасывал крупноячеистую сеть на правительственных чиновников? Нет сомнения, бар сохранился в том же виде, в котором он оставил его в ту роковую ночь: та же дубовая массивная дверь, те же окна, разбитые на металлические клетки, даже, кажется, стены окрашены в тот же терракотовый цвет. Круг замкнулся! Да, хорошо это или не очень, но уж такова старая добрая Англия: она может сохранить самые малые и еле заметные следы, которые ненароком оставляют на ней и жители, и их гости.

Донцов решил непременно зайти в бар и выпить на прощание (или со свиданием) кружку пива. Чёрт с ними с сувенирами! Он не на шутку разволновался и, открывая дверь, чуть не столкнулся с выходившим оттуда джентльменом.

— Бег йор пардон! — опередил его англичанин и посторонился, пропуская Донцова внутрь.

— Сорри, — больше по привычке, чем из почтения бросил на ходу Донцов и нырнул в полумрак, словно щука, простившаяся было уже со своей жизнью, но выпущенная обратно в реку смилостивившимся рыбаком. Сердце у него часто и сильно забилось, как только он вдохнул пропитанный алкогольными испарениями и табачным дымом тяжёлый воздух паба.

Изменилась лишь подсветка в баре и мебель — она стала более современной. Всё остальное законсервировалось в том неприкосновенном виде, в каком он оставил его двадцать лет тому назад: те же гравюры с изображением лошадей и загорелых стильных жокеев на стенах, те же низкие сводчатые потолки с плафонами в центре и по углам, те же дубовые панели и, кажется, всё тот же, но обросший бородой бармен, навалившийся всей своей тучной фигурой на стойку. Впрочем, дарта тогда, кажется, не было. В дальнем углу, рядом с замаскированным тяжёлыми портьерами входом в туалеты, Донцов рассмотрел несколько молодых людей, лениво метавших в цель маленькие дротики. Это уже было знамением нового времени — двадцать лет тому назад все увлекались игрой в «трик-трак».

На этот раз он сел за свободный столик и позволил обслужить себя молоденькой официантке. Она быстро принесла пинту холодного и аппетитно выглядевшего пенистого напитка и поставила её перед ним на картонную подставку. Он с удовольствием отхлебнул пару глотков и по привычке огляделся. Ему снова показалось, что и посетители паба подобрались сегодня по тому же признаку, который бы удовлетворял сценарию двадцатилетней давности. Ему стало немножко не по себе: или сегодня слишком много «мстится», или кто-то специально потрудился собрать статистов из той поросшей быльём мизансцены, расставил старые декорации и пытается создать теперь на этой базе то ли римэйк, то ли выезд бригады следователей на реконструкцию преступления. Благо, что главное действующее лицо — полковник русской разведки — уже на месте, дело осталось лишь за его партнёром, плодом оперативного приёма под названием «свободный поиск».

Но нет, это всё чушь! Как он мог об этом подумать? Спятил с ума, старый материалист! Усилием воли он стряхнул прочь причудившееся ему наваждение и попытался сосредоточиться на чём-нибудь постороннем и более приземлённом. Он совсем успокоился, размяк и погрустнел под мерный усыпляющий говор публики и звон посуды и сидел, как обычно сидят все заезженные жизнью люди, остающиеся наедине со своими невесёлыми мыслями. Потихоньку отхлёбывая пиво, он думал о том, что скажет в Москве Дикушин, что надо бы поговорить со студентом-сыном, который стал отбиваться от рук; что дочери нужно найти репетитора по русскому языку и литературе для поступления в университет и что надо бы пристроить в санаторий жену, а то выглядит она последнее время очень усталой.

Изредка хлопала дверь, люди входили и выходили, но Донцов уже больше не контролировал обстановку, допивал вторую кружку и доделывал в уме свои московские дела. Краем уха он зарегистрировал некоторое изменение шумового фона, но не придал этому особого значения, поскольку наверняка был уверен, что это его никоим образом не касается.

— Помогите бедному разорившемуся джентльмену! — раздался за его спиной чей-то вроде до боли знакомый, но и в то же время неузнаваемый сиплый голос. Он и не подумал принять это обращение в свой адрес — мало ли по Лондону бродит нищих или пройдох, промышляющих методами диккенсовского мистера Феджина. В конце концов, он — всего лишь бедный иностранец, потративший все свои командировочные и намеревающийся утром навсегда покинуть эту страну.

— Мистер! Что же вы притворяетесь, что не слышите? Держу пари, что слух у вас отменный.

Все кругом засмеялись (как тогда!), и он, мгновенно сообразив, что некто адресуется именно к нему, медленно обернулся. Если бы в этот момент в зале прогремел гром и засверкала молния, или бы если с неба спустился сам господь Бог, он и то не был бы так поражён, как был поражён при виде грязного, обросшего волосами и небритого бродяги в длинном плаще, который стоял перед ним с протянутой шляпой и улыбался. Но боже мой, что это был за человек и что это была за улыбка!

— Берти! Неужели… неужели это ты?

По лицу бродяги пробежала судорога, расплывшееся в подобострастной гримасе лицо посуровело и собралось в комок, протянутая с шляпой рука задрожала, а потом упала, в потухших глазах появился блеск.

— Глеб… Какими судьбами? — прохрипел человек, которого звали Берти.

Донцов вскочил из-за стола и протянул к бродяге руку:

— Берти… старина… здравствуй!

— Опять наш лорд появился, — сказал кто-то в зале.

— Прошлый раз пришлось вызывать полицию, — пояснил другой, вероятно завсегдатай паба. — Он тут такое учинил, что…

— А ну-ка пошёл вон!

К столику подбежал бармен, а потом ещё один служитель. Они схватили пришельца за руки и под одобрительные возгласы гостей потащили его к выходу.

— Постойте, что вы делаете? — крикнул Глеб Тихонович и бросился за ними вслед. Когда он выскочил на улицу, один вышибала с чувством исполненного долга уже возвращался обратно, а бармен стоял у двери, ругался и грозил кулаком нежелательному посетителю, медленно поднимавшемуся в это время на ноги и отряхивавшему рукой одежду от пыли.

— Как вы посмели? Разве можно так! — возмутился Донцов и побежал помогать пострадавшему.

— Что, приятель? Не ожидал меня увидеть в таком виде? — спросил Берти, и на его лице появился отблеск той самой улыбки, которая запомнилась Донцову с тех самых времён, когда им обоим светило солнце, а жизнь казалась бесконечной и удивительной.

Донцов подошёл к «Племяннику» и приник к грязному, пропахшему от долгого неупотребления воды и мыла телу. Он стоял так почти целую минуту, не произнося ни слова, а «Племянник» помутневшим взором смотрел мимо своего вербовщика куда-то в сторону и бормотал:

— Ну вот, этого ещё не хватало! Какая чепуха! Ты, Глеб, стал слишком сентиментален, право, слишком сентиментален.

Донцов, ругая себя за слабость, обрёл, наконец, твердость в голосе:

— Прости, Берти, я так рад… так рад тебя встретить!

— И я, старина Глеб, тоже рад. Только вот я не могу уже соответствовать…

— Это не так уж и важно, — вполне искренно произнёс Донцов. — Что с тобой-то случилось? Как всё это понимать?

— О! Это длинная история. Если у тебя есть время и деньги, я попытаюсь рассказать тебе.

— Извини, Берти, я и не подумал, что ты… голоден. Ты ведь хочешь есть?

— Пожалуй, — согласился «Племянник». — Только не пойдём туда, — он кивнул в сторону паба. — Я знаю местечко получше, где нам никто не помешает.

— Постой, я пойду заберу свои вещи, — спохватился Донцов и побежал в паб.

Через минуту они шли вдоль набережной Темзы, и Донцов удивлялся, как «Племянник», в котором были одни кожа да кости, мог развивать такую прыть и шагать таким длинным и быстрым шагом, что он еле поспевал за ним. Наконец они свернули в какую-то глухую портовую улочку, «Племянник» уверенно ткнул рукой в какую-то дверь, и они очутились в пивной рангом намного ниже паба, из которого они только что ретировались. Донцову раньше не приходилось бывать в таких заведениях, но он часто видел их в приключенченских фильмах.

«Племянник» был здесь небезызвестной персоной, и когда он появился, то несколько голосов, принадлежавших таким же, как и он, опустившимся людям, прокричали ему слова приветствия и приглашения подсесть к ним, но он только помахал им рукой и повёл Донцова в укромный угол. К ним сразу подскочил хозяин заведения, и Донцов, по согласованию с «Племянником», заказал ему жаркое с картофелем и ещё каждому по кружке пива. На большее у него уже не хватало денег.

«Племянник» с жадностью набросился на еду, а Донцов, забыв про пиво, пытался привести в порядок свои окончательно растрепавшиеся на лондонском ветру мысли, со всех сторон рассматривал своего любимца и терпеливо ждал, когда тот начнёт свой рассказ. Наконец, «Племянник» подобрал с тарелки остатки гарнира — мясо он проглотил в первую очередь, — тщательно вытер с неё кусочком хлеба соус и с извиняющейся улыбкой потянулся к пиву.

— Ты не торопишься? — спросил он Донцова, вытирая рукой усы и бороду.

— Нет-нет, ешь спокойно, — заверил его Донцов и пододвинул к нему и свою непочатую кружку с пивом.

— Спасибо, я не откажусь, — сказал «Племянник» и залпом выпил её содержимое. — Вот теперь я готов отвлечься на дела более прозаичные. — Он с удовлетворением похлопал по животу и откинулся на стуле. — У тебя сигаретки не найдётся?

— Конечно, конечно, — засуетился Донцов и выложил на стол пачку «данхилла».

— Ого, когда-то и мы курили такие, — заметил «Племянник», засовывая одну сигарету в рот, а две другие — за уши, про запас.

Они закурили и молча смотрели друг на друга, не зная с чего начать разговор. Первым заговорил «Племянник».

— Ты очень удивлён моим… моим видом? — спросил он наконец Донцова.

— Да нет… а в общем — очень, — признался тот.

— А я уже привык. Ты не представляешь, как быстро человек приспосабливается к обстановке. Говорят, что к хорошему привыкаешь очень быстро. Не знаю, в хорошем я родился, и привыкать не пришлось. А вот к своему положению, как ни странно, я привык очень быстро. Да, сэр…

Он опять закурил и замолчал, а Донцов стал украдкой поглядывать на часы. Время поджимало, и ему надо было возвращаться в посольство и собираться в аэропорт.

— Так что же с тобой случилось, Берти?

— О, это очень тривиальная история. Мне уже надоело её рассказывать. Очень кратко она выглядит так. Дядюшка мой к старости впал в окончательный маразм и увлёкся религией. К нему подкатил какой-то американский шарлатан, для своей паствы проповедующий рай на том свете, а для себя исповедовавший хорошую житуху на этом. Пророку очень приглянулись денежки моего дядюшки, но он скоро выяснил, что у них есть законный наследник. У него возникла мысль скомпрометировать меня каким-то образом перед дядюшкой, но первое время все его попытки мне удавалось дезавуировать или нейтрализовать. В это время я встречался с одним молодым человеком, но он мне надоел, и я решил его бросить. Ты знаешь, до сих пор мне удавалось сравнительно легко менять партнёров. Но этот оказался более злым, жадным и мстительным. Тебе, надеюсь известно, что и в этой среде есть место настоящей любви, измене, ревности? Ну, так вот, партнёр решил отомстить мне. Каким-то образом ему удалось выследить меня и зафиксировать мою встречу с вашим сотрудником. Он тут же «накапал» мне на работу, руководство, как водится, назначило расследование, которое закончилось тем, что мне предложили по-тихому, без суда и наказания, уволиться. Известие о неприятностях в Форин Офис дошло до дядюшки, мы здорово поскандалили, он сказал, что не может считать своим наследником агента Москвы, и изменил завещание в пользу американской секты. Вот, собственно и всё.

— Почему ты не доложил обо всём нам?

— А какой смысл? Зачем вам нужен бесполезный, не обладающий секретами человек? Разведка — это не благотворительное общество. К тому же я не хотел неприятностей для ваших людей в Лондоне: я был уже разоблачён, и встречаться со мной было небезопасно.

— Где и когда тебя можно найти?

— Почти каждый вечер меня можно найти здесь. А зачем тебе это?

— Я попытаюсь тебе помочь и стать на ноги.

— Спасибо, Глеб, не надо. Я доволен своей жизнью. Жаль только, что я нарушил свои обязательства по отношению к вам. А в остальном… в остальном мне не стоит жаловаться. Я теперь свободен, как птица, я никому ничего не должен, я много думаю, пытаюсь даже философствовать. Летом собираюсь наняться на какое-нибудь судно и попутешествовать по миру. А деньги, положение в обществе — это такая мура, поверь мне, Глеб!

Донцов помолчал, не находя умных и пристойных к случаю слов для ответа.

— И всё-таки я попытаюсь тебе помочь, — сказал он.

— Спасибо, Глеб, но это не обязательно.

— Берти, всё это глупо и грустно… Я искал тебя две недели, и вот нашёл, когда до отлёта в Москву осталось несколько часов. Мне пора идти.

— Правда? Как здорово, что мы всё-таки встретились. Теперь вы всё знаете, и совесть моя перед вами чиста. Надеюсь, вы не в обиде?

— Конечно, нет, — горячо возразил Донов. — Спасибо тебе за всё.

— Ну, вот и отлично. А теперь иди, а то ещё опоздаешь. Государственному чиновнику нельзя опаздывать!

— До свидания, Берти! Всего тебе хорошего!

— Прощай, Глеб! Привет Москве!

Донов вышел наружу и, не оглядываясь, быстрым шагом пошёл по направлению к оживлённой и освещённой ярким неоновым светом улице.

— Постой, Глеб! — услышал он сзади знакомый голос и оглянулся: от заведения бежал «Племянник», размахивая каким-то клочком бумаги.

— Вот, возьми, — сказал он, протягивая Донцову какой-то грязный замасленный клочок бумаги.

— Что это? — удивился тот.

— Не узнаёшь? Это тот самый фунт стерлингов, который я выиграл тогда на пари и который получил от тебя в день нашего знакомства.

— Зачем ты? Оставь у себя, он тебе сгодится.

— Нет, Глеб, тратить его я не могу, это нечто большее, чем деньги — ты же понимаешь. А пусть он будет у тебя, в моей беспорядочной жизни я его ещё потеряю. Да я и не заслуживаю его больше. То всё кануло в прошлое.

— Спасибо, Берти. Я не знаю, что и сказать…

— Ничего не надо. Пока.

«Племянник» вернулся в своё заведение, а Донцов стал искать ближайшую станцию метро.

Через час он сидел в кабинете резидента и строчил срочную телеграмму в Центр, излагая результаты встречи с «Племянником» и ходатайствуя о необходимости задержаться в Лондоне, чтобы разобраться во всём и оказать бывшему агенту материальную помощь.

Ответ Центра за подписью Кобы не заставил себя ждать. Москва ни словом не обмолвилась о «Племяннике», но зато предлагала «товарищу Донцову вылететь домой незамедлительно».

Три часа спустя он сидел в салоне самолёта, отправлявшегося в Москву, а ещё через двадцать четыре часа, доложив о результатах командировки Дикушину, написал рапорт об увольнении.

Фауст

Пока ещё умом во мраке он блуждает,

Но истины лучом он будет озарён.

Й.В.Гёте, Пролог на небе, «Фауст»

Всё в его судьбе складывалось удачно.

В самом конце войны его мобилизовали, присвоили звание лейтенанта административной службы и направили в один из штабов Группы Советских оккупационных войск в Германии. Он не собирался оставаться в армии и мечтал выйти в отставку и заняться любимым делом — филологией, изучением иностранных языков. Мечтал он и о встрече с любимой девушкой, о семье, о детях.

Он прослужил в Берлине около двух лет, получил звание старшего лейтенанта, когда в один из июльских жарких дней его вызвал к себе непосредственный начальник полковник Р. и, прежде чем предложить сесть, направил на него долгий испытующий взгляд.

— Что-то случилось, товарищ полковник? — спросил он, ёжась под этим взглядом.

— В общем, да, — загадочно ответил тот.

— Я совершил какую-нибудь оплошность? — с тревогой в голосе спросил он.

— Нет-нет, что ты …Ты, пожалуйста, не волнуйся, — заторопился Р., увидев, как изменился в лице его старший лейтенант. — Одним словом, слушай.

Рассказ был коротким: некая служба НКВД заинтересовалась личностью старшего лейтенанта, предлагая ему некую работу в своей организации. На его вопрос, что это была за служба и что за работа, Р. замялся на мгновение, но сказал, что, по его слабейшему мнению, речь идёт о стратегической разведке.

— О разведке? — встревожился он. — Да какой из меня разведчик? Для этого нужно иметь…

— Погоди, погоди, не шебурши — прервал его Р. — Для войсковой разведки ты в самый раз подходишь — вон какой вымахал! Небось, метр девяносто? Вот, а для стратегической… Кто её знает. Рост и там не может быть помехой.

Тут Р. указал пальцем правой руки в потолок, встал из-за стола и стал ходить по кабинету. Походив, он снова сел за стол и продолжил:

— По моему слабейшему мнению, кое-какие задатки у тебя в наличии: талант к языкам, аналитические способности… И память у тебя, что надо.

— Вы полагаете, что этого достаточно? — неуверенно спросил он.

— Мало ли что я думаю, — улыбнулся Р. — они там лучше знают.

И снова направил свой перст в потолок. Потом продолжил:

— Со своей стороны рекомендовал тебя наилучшим образом. Короче, зайди к ним в кабинет и попроси капитана госбезопасности Б.

Кабинет капитана Б., что соответствовало званию то ли полковника, то ли подполковника в обычной армии, на самом деле располагался не выше этажом, куда указывал перст полковника Р., а ниже. Постучав предварительно в дверь, на которой не было никакой таблички, и услышав приглашение «да», он вошёл в полутёмную и пропахнувшую табаком комнату и с трудом разглядел сидевшую за столом фигуру в штатском. Он доложился по форме и стал по стойке смирно, ожидая дальнейшего хода событий.

Фигура в штатском оказалась плотной усатой личностью с хитрым прищуром на один глаз, который обычно формируется у курильщиков. Хриповатым тихим голоском усатый назвал себя Сергеем Павловичем и предложил сесть к нему поближе. Для этого лейтенанту пришлось взять стоявший у стены стул и поставить его сбоку стола. Прежде чем начать разговор, Сергей Павлович взял со стола пачку «Казбека», достал из неё папиросу, постучал ею по столу, достал огромную зажигалку-пистолет и задымил. И конечно сделал хитрый прищур на правый глаз.

Всё это, как ни странно, ему очень понравилось. Хозяин кабинета всем своим поведением создавал какую-то непринуждённую обстановку. На ум пришло даже сравнение с дедом Егором из своей родной деревни, большим балагуром и отличным рассказчиком.

— Как ты, лейтенант, смотришь на то, чтобы поработать в разведке?

— Я? Честно говоря, товарищ капитан госбезопасности, не знаю, что и сказать.

— Зови меня Сергеем Павловичем. Да. — Лицо его окутал папиросный дым. — А что тут думать? Дело хорошее. Картину «Подвиг разведчика» видел? Ну, вот.

— Да я, Сергей Павлович, сомневаюсь, что смогу там пригодиться. Тут требуются особые качества…

— Ну, мой дорогой, не боги горшки обжигают. Качества твои проверим и кое-чему научим. Качества — тоже дело наживное. Нам уже кое-что о тебе известно. По предварительным данным, ты нам подходишь.

Сергей Павлович встал из-за стола и начал ходить по комнате. Сразу вспомнились полковник Р. и товарищ Сталин, которые в беседах с подчинёнными любили применять этот приём с размеренной ходьбой по кабинету и размышлять вслух.

— Работать, как ты понял, придётся в глубоком тылу у противника на иностранных документах, — раздавался голос Сергея Павловича за спиной капитана, — то есть тебе придётся выдавать себя за иностранца. Язык у тебя хороший, ты ещё его отшлифуешь до уровня родного. Кстати, звание и все офицерские привилегии за тобой будут сохранены. Одним словом, даю тебе сутки на размышление. Завтра придёшь ко мне и скажешь свой ответ.

Сергей Павлович подал ему руку и пошёл гасить папиросу.

Он ушёл и долго думал, сидя на скамейке в сквере, вспоминая своё деревенское детство, убогий крестьянский быт, учёбу в школе и последующие ступени образования вплоть до института иностранных языков в Горьком. Может, недаром судьба предоставила ему возможность изучать немецкий язык?

Он плохо спал ночью, пытался представить себя этим самым разведчиком, действующим в логове врага, но это ему плохо удавалось. Было и страшновато, но и, признаться, интересно. А утром первым делом, с полнейшим сумбуром в голове, пошёл к своему начальнику и попросил совета о том, как поступить.

Р. долго думал, смотрел в окно, а потом высказал своё «слабейшее мнение»:

— Что ж, лейтенант, думается, предложение это интересное и, я бы сказал, почётное. Не каждому такое предложение делается. А? Как ты думаешь?

— Да, конечно, — вздохнул он.

— Вот именно. Я, как и ты, в этом мало соображаю, но интуиция мне подсказывает, что надо соглашаться. А?

— Тогда я так и сделаю, — сказал он, неожиданно почувствовав явное облегчение. — Спасибо за совет.

— Да, пожалуйста, — Р. улыбнулся и добавил: — И представь себе, совет совсем бесплатный.

Дальше всё было как во сне: крепкое пожатие руки Сергея Павловича, формальности увольнения из армии, получение командировочных уже из энкэвэдэшного источника, покупка каких-то сувениров для матери и знакомых. И вот он уже сидит в поезде Берлин-Москва и жадно смотрит в окно купе на проплывающие мимо пейзажи Восточной Германии, потом — Польши, Белоруссии, Подмосковья.

…В Москве он, как рекомендовал Сергей Павлович, поселился в гостинице «Советская», оттуда позвонил по полученному от него номеру телефона, а уже на следующий день поехал в приёмную НКГБ на Кузнецком мосту, 26. Затем, после длительной беседы, написания автобиографии и заполнения анкеты ему предложили пройти медицинскую комиссию. Результаты медкомиссии оказались благоприятными, и его отпустили на недельку домой к матери. Естественно, матери он никаких подробностей о новой службе не сообщил, да она и не спрашивала его об этом. Главное для неё было то, что сын теперь будет почти рядом, в Москве, а значит почаще будет его видеть.

По возвращении в Москву его поселили в однокомнатной служебной квартире, и началась учёба. Никаких подробностей о своём будущем ему так и не сообщили, а сказали что разговор об этом вести ещё рано. Надо было освоить премудрости разведывательной работы и приступить к изучению шведского языка. Выбор языка говорил, конечно, о многом, но он понял, что расспрашивать об этом своё новое начальство было бесполезно. Ясность возникла, когда он приступил к изучению истории королевства Швеции, его государственного устройства, партийной, социальной и военно-политической структуры и культуры. Кстати, учить шведский язык было интересно и легко, в некотором смысле его можно было воспринимать как диалект немецкого языка, поэтому результаты не замедлили сказаться.

Все оперативные дисциплины читались и преподавались в сугубо индивидуальном порядке с привлечением по каждому предмету специалистов. Общей подготовкой руководил куратор Александр Иванович, пожилой мужчина с фронтовым и разведывательным опытом. Процесс учёбы полностью захватил его, и времени на раздумья практически не оставалось.

Впрочем, в самом начале подготовки имел место один инцидент, глубоко запавший в его душу и неприятно задевший какие-то неизвестные в ней струны. В самом начале ему сказали, что согласно существующему порядку ему присвоен оперативный псевдоним, которым он отныне будет пользоваться в своей оперативной карьере.

— И что это за псевдоним? — поинтересовался он.

— «Фауст», — ответил Александр Иванович.

— «Фауст»? — переспросил он.

— Да. А что — не нравится? — забеспокоился куратор.

— Да, нет, почему же… Вполне меня устраивает.

На этом беседа на эту тему была закончена, и вопрос о псевдониме больше никогда не поднимался. Но в глубине души нет-нет, да и всплывала навязчивая мысль: «Фауст… Это ведь тот самый средневековый маг и учёный, продавший, согласно легендам, свою душу дьяволу (у Гёте — Мефистофелю) в обмен на абсолютные знания и мирские удовольствия. Удивительное совпадение: на госэкзаменах по немецкой литературе ему достался билет как раз по произведению Гёте «Фауст».

Он успешно подавлял эту мысль тем, что он ведь никому не продаётся, он просто продолжает служить своей стране и готов достойно и с честью оправдать возлагаемые на него службой надежды. Печальная судьба гётевского Фауста к нему никакого отношения не имела и иметь не может. Ограничения в общении с окружающим миром и атмосфера конспиративности во всех житейских мелочах его отнюдь не удручала, хотелось только побыстрей пережить период учёбы и подготовки, рассчитанный, по словам куратора, как минимум года на три-четыре.

Примерно через два с лишним года неясное будущее стало понемногу проясняться.

На очередную встречу куратор пришёл не один.

— Ну что, дорогой товарищ «Фауст», — как-то торжественно произнёс Александр Иванович, — вот знакомься с Петром Павловичем. Он представляет нашу службу документации, который и должен будет работать над обеспечением тебя» легализационными документами: загранпаспортом и всякими дополнительными справками и свидетельствами, которые обычно бывают у иностранца.

Александр Иванович ушёл, а Пётр Павлович начал посвящать «Фауста» в элементы его будущей биографии. Служба документации подыскала ему двойника-шведа, эмигрировавшего в детском возрасте в Советскую Карелию вместе с родителями. Семья навсегда исчезла из поля зрения шведских властей, все её члены стали полноправными советскими гражданами, однако теоретически они сохранили за собой подданство королевства. Двойник оказался примерно на пять лет старше будущего нелегала, но это, по мнению Петра Павловича, значения не имело. «Фаусту» предстояло вступить в переписку со шведским посольством и попросить от имени двойника заграничный паспорт, на котором будет красоваться его фотография.

— Только нам следует избавиться от советского следа, — пояснил Пётр Павлович.

— Это каким же способом? Ведь шведам известно, что двойник эмигрировал в Союз.

— Да, от этого факта совсем уйти невозможно, но его можно нейтрализовать. Ты будешь легендировать, что Советский Союз в какой-то момент покинул. В какую страну ты якобы выехал, мы скоро определим. Но будь готов к тому, что в этой стране тебе придётся пожить какое-то время на двойниковых данных и уже там ходатайствовать о получении шведского паспорта. Ясно?

«Фауст» подтвердил, что ситуацию уяснил и стал ждать дальнейшего развития событий. Будущее становилось теперь куда интересней, чем жизнь текущая, повседневная, с твёрдым расписанием занятий, зубрёжкой шведского языка и приобретением навыков разведывательного мастерства.

Ждать пришлось недолго. Страной промежуточной легализации служба определила Китай.

— Готовься в дорогу, — объявил Александр Иванович. — Спецподготовку можно на этом в основном закончить, мелочи и детали вместе доработаем в Китае. Шведским языком ты уже овладел на уровне, позволяющем легендировать имеющиеся в нём недостатки отрывом от языковой среды.

Куратор пояснил, что служба договорилась с китайскими коллегами о том, чтобы максимально облегчить легализацию «Фауста» в каком-нибудь районе Китая. Ему придётся поселиться в районе с административным режимом, затрудняющим его возможную проверку шведским посольством и находящимся в непосредственной близости от границы с Советским Союзом. Судя по всему, этим местом станет закрытый для иностранцев китайский Синьцзян. Согласно легенде, «Фауст» накануне войны переселился из Карельской ССР в Казахстан, а во время войны перешёл нелегально советско-китайскую границу.

— Мы доработаем советский период твоей биографии, после чего вылетим с тобой в Пекин, — объявил в конце беседы Александр Иванович.

…В Пекин оба вылетели по советским загранпаспортам: куратор — по своим, а нелегал — на вымышленных данных. На первое время «Фауста» поселили в гостевом доме посольства, а после того как китайские товарищи оформили на него местные документы на проживание, вылетели в Синьцзян. В город Дихуа, что в переводе на русский язык означает «просвещение», «Фауст» прибыл уже в статусе лица без гражданства шведского происхождения. Теперь его звали Карлом-Улофом Свенссоном. С этим именем он должен пытаться выехать в Швецию, легализоваться там и ждать дальнейших указаний из Центра.

Китайские товарищи сразу занялись поиском подходящего жилья и места работы. «Фаусту» предложили снять две комнаты в одном частном доме и осваивать роль мелкого предпринимателя, например, специалиста по ремонту велосипедов. Ничего более «умного» на первых порах придумать не удалось, и решили воспользоваться некоторыми техническими навыками «Фауста», полученными им в юности. Нелегалу отработали условия связи с куратором из совпосольства, после чего Александр Иванович закончил свою миссию и улетел домой.

Такой крутой жизненный поворот потребовал от «Фауста» необычайного напряжения и физических, и моральных сил. В некотором смысле он уже привык к одиночеству в Москве, но то, московское, одиночество ничего не имело общего с его одиноким положением в Дихуа. Атмосфера провинциального восточного города с полунищим и безграмотным населением, ограниченность контактов из-за языкового барьера и убогий быт неимоверно давили на его психику, и ему стоило больших усилий, чтобы выдержать это давление, не сломаться и не потерять перспективу. Ко всему прочему, местные контрразведчики, которым поручили помогать «Фаусту» осваиваться в Дихуа, относились к нему с типичным для китайцев недоверием и подозрением к иностранцам. Они установили за ним слежку и по месту жительства, и при любом передвижении в городе.

Придавал сил тот факт, что синьцзянский период будет ограничен по времени и должен был закончиться, как только «Фауст» отработает китайский период легенды и начнёт переписку со шведским посольством в Пекине. А пока нужно было овладевать местным разговорным языком, смесью дунганского, уйгурского с китайским.

Работать пришлось у одного китайца, владевшего магазинчиком по продаже велосипедов. Магазин находился на вещевом рынке в самом центре города, работы было не так уж много, и заработка едва хватало на хлеб с водой. Конечно, служба помогала «Фаусту» материально, но пользоваться им следовало осторожно, чтобы не вызвать подозрений у окружающих. Ему советовали заняться добычей золота, но это было связано с выездом из города в горы, что создавало неудобства при поддержании контакта со службой. Примерно раз в месяц к нему для контроля и инструктажа приезжал человек из посольства. Положение его значительно улучшилось, когда некоторое время спустя «Фаусту» предложили место инженера на городской электростанции, которое он сохранял до самого выезда из Китая.

Примерно через полгода служба предложила «Фаусту» заявить о себе в посольстве Швеции в Пекине. Реакция посольства на его письмо была в целом благожелательной, консул обещал связаться с ним, как только осуществит проверку полученных от него сведений. Через пару месяцев посольство подтвердило достоверность этих данных и сообщило ему адреса двух шведских «родственников». «Фауст» немедленно вступил с ними в переписку и попросил их помочь ему выбраться из Китая на «родину». «Родственники» с большим энтузиазмом взялись за выполнение его просьбы, и некоторое время спустя посольство в Пекине предложило ему заполнить анкету на получение шведского паспорта. А ещё через два месяца он получил по почте новенький паспорт иностранца. Посольство сообщало, что пока оно признаёт за ним статус лица без гражданства, и для восстановления шведского подданства ему следовало вернуться на родину. В конечном итоге расчёт службы оказался верным: шведы ревниво оберегали свой демографический фонд и неукоснительно выполнили свои обязательства перед «бывшим» своим гражданином.

В январе 195… года в сопровождении прибывших из Москвы Александра Ивановича и Петра Павловича и под неусыпным вниманием китайских разведчиков «Фауст» выехал в Шанхай и, подводя черту под двухлетним пребыванием в Китае, поднялся там на борт норвежского теплохода «Талисман».

Три месяца морского путешествия в комфортных условиях пассажира первого класса пошли на пользу нелегалу и помогли восстановить моральные и физические силы, необходимые для встречи со страной назначения. Александр Иванович перед отплытием из Шанхая сказал, что «Фаусту» необходимо будет легализоваться в Стокгольме, найти место работы и только после этого приступить к созданию в Швеции нелегальной резидентуры стратегической связи. Такая связь могла понадобиться на случай войны, когда все другие источники связи на территории противника перестанут действовать. Пока же для поддержания личной связи с «Фаусту» были даны временные инструкции.

В апреле того же года «Фауст» прибыл в Осло и сел в поезд до Стокгольма. По пути он дал телеграмму «родственникам», и теперь с волнением ждал момента встречи с ними. Как-то они воспримут его появление чуть ли не с того света, примут ли они его за своего или «умоют руки» и оставят одного «барахтаться» и приспосабливаться к новым условиям? Сердце готово было вырваться из груди, когда поезд медленно вползал под дебаркадер Центрального вокзала Стокгольма.

Вагон, наконец, слегка дёрнулся и остановился.

Он набрал в грудь побольше воздуха и вышел. Тут ему представилось, как бы его после длительного отсутствия в Союзе встречали знакомые и родственники. Все бы с радостными криками бросились ему навстречу, обнимали его, тискали, а может быть схватили бы его за руки и за ноги и стали бы подбрасывать в воздух… А тут…

Он стоял с чемоданчиком, которым его служба экипировала в Шанхае и смотрел на полукруг незнакомых лиц, напряжённо и пытливо всматривавшихся в его лицо. Сцена была прямо из картины «Не ждали». Во всяком случае, ему так показалось. Прошло несколько тягостных секунд, пока чей-то неуверенный женский голос не нарушил молчание:

— Олле, это ты?

«Какой Олле», — подумал он в панике, — «может они перепутали его с кем-нибудь другим?»

Потом до его сознания дошло, что Олле — это сокращённо-ласкательное имя от имени Улоф.

— Да, — сказал он, — это я.

Тут все загалдели, подошли к нему и в конечном итоге воспроизвели только что возникшую в его воображении сцену, наполнив её выражениями на шведском языке:

— Боже мой, это просто невозможно!

— Неужели это правда!

— Как ты себя чувствуешь?

— Бедная Грета, зачем она поехала в эту варварскую страну?

«Это они про мою мать», — понял он.

Были и другие выражения удивления, смешанного со сдержанной скандинавской радостью. Одна тётенька даже попыталась его пощупать. Его чемодан подхватил какой-то мальчишка по имени Леннарт, в руки сунули охапку цветов, и повели к выходу. Толпа в полтора десятка возбуждённых людей привлекала внимание посторонних. Они вышли на площадь перед вокзалом и стали рассаживаться по автомашинам.

— К тёте Агнете! — скомандовал мужчина, и кортеж из пяти «вольво» и «саабов» тронулся с места.

— Тётя Агнета — сестра твоей мамы, — пояснила родственница, сидевшая с «Фаустом» рядом на заднем сиденье. — Она старенькая, и поехать на вокзал не могла.

— Зато у неё просторный дом, — добавил мужчина за рулём.

Скоро машина проехала через мост над заливом, и «Фауст» прочитал, что они въехали в район Лидингё, ареал проживания богатой прослойки обитателей столицы: адвокатов, предпринимателей, художников, директоров разных мастей.

«Тётя» нелегала проживала в двухэтажном коттедже, выделявшемся среди других домов на улице и своей архитектурой, и внушительным видом. Она была вдовой умершего бизнесмена, вместе с ней проживала служанка, выполнявшая все функции по поддержанию жизни в доме. Тётя Агнета и настояла на том, чтобы первая встреча с племянником произошла в её доме.

Все вошли в просторный холл, устланный мягкими коврами и уставленный солидной и дорогой мебелью. Раздевшись, все прошли в столовую, где посреди комнаты был накрыт стол, вокруг которого хлопотал молодой парень в костюме официанта. Спутница «Фауста», оказавшаяся его «двоюродной сестрой», предложила всем занять места за столом, а сама пошла за тётей Агнету.

Тётя Агнета появилась в сопровождении кузины, которая вела её под руки. Она уселась за свободное место во главе стола и неожиданно громким голосом спросила:

— Ну и где наш путешественник?

«Фауст» поднялся и сделал поклон в её сторону.

— Ишь какой великан! Ну-ка подойди ко мне поближе.

«Фауст» поднялся и приблизился к «тёте», а она достала из кармана платья очки, водрузила их на нос и стала его внимательно рассматривать.

— Не знаю, не знаю, — пробормотала она в полголоса, — в семье Свенссонов таких здоровяков не было. Да и выглядишь ты слишком молодо для Карла-Улофа. Ну, ладно, садись.

Обед прошёл в тостах, приглашающих нового «родственника» на родину предков, и в пожеланиях быстрой в ней акклиматизации. В ответ «Фауст» благодарил всех и нажимал больше на «аквавит», чем на богатую и не привычную после России и особенно — после Китая — еду. При каждом тосте он старался смотреть в глаза тостующим — таков был шведский обычай вежливости. Он произошёл в далёкие времена коварных викингов, с которых за столом глаз нельзя было спускать: того гляди отравят.

Обед затянулся, и когда дело дошло до непременного кофе, «Фауст» несколько осовел от еды и напитков и с трудом сдерживал позыв ненароком зевнуть. Тётя Агнета, отхлебнув кофейку, с помощью кузины удалилась, и все вышли из дома в сад и сфотографировались на память. «Фауста» посадили на почётное место в центре группы.

Первую ночь нелегал провёл в доме у «кузины».

Никто из родственников и подумать не мог, что тётя Агнета оставит племянника у себя в доме. Все в семье Свенссонов считали её особой «высшего порядка», не то, что они сами — какие-то там рабочие, продавцы или бухгалтеры.

— Олле, пожалуйста не обращай внимания на слова тёти Агнеты. Она уж совсем выжила из ума, — успокаивала «Фауста» кузина Сигрид по дороге домой. Её десятилетний сынишка Леннарт, «двоюродный племянник» нелегала, ехал теперь рядом с ним и восхищённо смотрел на «дядю» снизу вверх, задавая ему то один вопрос, то другой. «Фауст» рассказывал ему, как он охотился в Китае на кабанов без всякого ружья — прямо с одним кинжалом. Так что дядя Олле понравился ему с первого момента знакомства, и они скоро стали друзьями.

Наполненный доверху впечатлениями от дороги и встречи с родственниками, нелегал, как только добрался до дома Сигрид, сразу завалился спать в выделенной ему комнате, и проснулся на следующий день довольно поздно. Взрослые — Сигрид с мужем и старшей дочерью — уже были на работе, и он остался на попечении Леннарта. Мальчик помог ему с завтраком, а потом он смастерил ему летающего змея, и они в поисках подходящей площадки для запуска змея пошли гулять по тихим улицам пригорода Броммы, сплошь застроенным однотипными небольшими двухэтажными коттеджами для рабочего класса по программе социал-демократической партии. Пригород связывала с центром линия наземного метро, совсем не похожего на московское.

«Ну, вот я и на месте. Надо будет подать сигнал Центру о благополучном прибытии», — думал он, в то время как Леннарт донимал его всякими вопросами.

Так он остался жить пока у кузины.

Первым делом ему надо было явиться в полицию по делам иностранцев и стать там на учёт. Служба располагалась в районе Кунгсхольмен, и он явился туда в сопровождении мужа Сигрид как владельца дома, в котором поселилось лицо без гражданства. Они вместе заполнили какие-то анкеты, подписали какие-то бумаги и были отпущены с разъяснениями, что шведское подданство «Фауста» будет подтверждено примерно через полгода. А пока он не мог, к примеру, ни принимать участие в выборах в риксдаг, ни занимать государственную должность, — к чему, кстати, он пока не стремился. Чиновник порекомендовал ему, не откладывая дела в долгий ящик, найти себе работу.

Сигрид с мужем дипломатично не задавали ему лишних вопросов и с устройством на работу не торопили, но «Фауст» понимал, что с этим делом медлить было нельзя и не только потому, что не хотел быть нахлебником у родственников, а в первую очередь из оперативных соображений: скоро надо будет выполнять указания Центра, а для этого необходимо обзавестись собственным жильём. А какое жильё без работы? А пока он хотел быть полезным родственникам по хозяйству, предложив починить забор, убрать участок от сухих листьев и сучьев и перебрать в доме электропроводку.

Он стал на учёт в бирже труда, но больше надеялся на помощь родственников, которые подняли все свои связи, чтобы найти ему подходящую работу. Основная трудность при этом заключалась в том, что он не обладал нужной для шведского рынка профессиональной подготовкой. Он привёз с собой несколько полотен со своими картинами, нарисованными в Китае, которые понравились родственникам, но занимать нишу свободного художника, не имея гарантированного заработка, было бы неразумно.

Леннарт рассказывал ему, что тётя Агнета продолжала высказывать своё недоверие к новоявленному Свенссону, считала его мошенником, обманом прибывшим в Швецию и говорила, что у него отсутствуют типичные для семьи черты характера. Это не могло не беспокоить «Фауста» и омрачало настроение.

— Успокойтесь, мои дорогие родственники, — сказала она однажды. — В один прекрасный день они придут и заберут его обратно.

Они, пояснила тётя Агнета недоумевавшим родичам, — это люди из страшного НКВД.

Скоро «Фаусту» удалось устроиться в мастерскую по ремонту автомобилей в районе Сёдермальм, и он тут же снял себе квартиру в соседнем пригороде Эншеде. Это в корне изменило ситуацию и помогло нелегалу стать свободным от опеки родственников, которая в будущем могла стать лишь помехой в оперативной работе.

Владелец мастерской нахвалиться не мог на искусные руки «Фауста», его аккуратное и внимательное отношение к клиентам. Заработка хватало не только на хлеб и воду, но и на покупку в рассрочку мотоцикла «Веспа», что сделало его независимым от городского транспорта при передвижениях по городу. Он стал ходить в бассейн, играть в пинг-понг и выходить «в свет» на танцы в т. н. «Embassy Club». Высокий, сильный, хорошо сложенный, он привлекал к себе внимание слабого пола, в результате чего у него стали появляться подружки и друзья.

Его шансы значительно повысились, когда он получил шведское подданство и устроился в Королевскую оперу рабочим сцены. Инспектор и руководитель работ театра Вестерберг сразу заметил «Фауста» и, обнаружив в беседе лёгкий иностранный акцент, поинтересовался, откуда тот прибыл, и был сильно удивлён ответом: из Китая. С лёгкой руки инспектора нелегал получил кличку «Китаец». Работу свою «Китаец» исполнял хорошо, он легко влился в рабочий коллектив и пользовался в нём, благодаря силе, мягкому характеру и приятным манерам, заслуженным вниманием.

Однажды к «Фаусту» за сценой подошла красивая и хорошо одетая женщина.

— Ты и вправду из Китая? — поинтересовалась она.

— Да, — подтвердил он.

— Интересно, — сказала она нараспев, открыто любуясь его высокой спортивной фигурой. — Девушки, наверное, преследуют тебя на каждом шагу.

— Да уж не без этого! — с задором ответил он.

— Меня зовут Лайла. Лайла Андерссон.

— Очень приятно. Карл-Улоф Свенссон, — подчёркнуто официально представился он и сделал поклон.

— Я пою сегодня в «Фаусте» арию Маргариты. Знаешь о Фаусте?

— Да, да, конечно. — Ответ нашёлся не сразу, отметил он с досадой.

— Приглашаю на представление. Придёшь?

— Постараюсь.

Но на «Фауста» он идти не захотел. Если бы его спросили, почему, он бы не знал, что ответить.

Скоро его вызвали на встречу, и оперработник местной легальной резидентуры был приятно удивлён тем, что нелегалу достаточно быстро и почти безболезненно удалось легализоваться в Швеции. Было ясно, что «Фауст» успешно справился с поставленной на данном этапе задачей, и Центр готов был приступить к организации в шведском королевстве полноценной нелегальной резидентуры.

И тут что-то внутри его сломалось.

Началось с того, что при поездке в центр города он обратил внимание на мужчину неопределённого возраста, пристально наблюдавшего за ним. Когда он вошёл в магазин подобрать себе пару носков и галстук, незнакомец последовал за ним, время от времени бросая на него взгляд. При возвращении на своей «Веспе» домой, он заметил, что какое-то время его сопровождал чёрный «сааб», правда, исчезнувший при последнем повороте к дому. Он понимал, что и незнакомец, и «сааб» могли случайно оказаться на маршруте его следования, но неприятный осадок остался.

При выходе из квартиры он стал теперь ставить ловушки для фиксации возможных посещений в его отсутствие сотрудников контрразведки. Он склеивал волосом край входной двери с рамой или оставлял свою сумку не застёгнутой на определённое число зубчиков змейки. Результаты оказались негативными, и он на какое-то время успокоился. Но каково его было удивление, когда однажды на подходе к Королевской опере он снова обнаружил незнакомца из магазина мужской одежды. Стараясь не подавать вида, он спокойно прошёл в служебный вход театра, но почувствовал, как вспотела спина, и сильно застучало сердце.

«Ничего страшного, даже если это и СЭПО», — говорил он себе, вернувшись с работы домой. — «Пусть проверяют. Я не совершил ничего противозаконного, и у меня нет никаких уликовых материалов, свидетельствующих о моей принадлежности к советской разведке, кроме радиоприёмника, на котором я принимаю телеграммы Центра. Но у кого нет сейчас радиоприёмника в доме?».

А ночью ему приснилась тётя Агнета. Она стояла перед ним и кричала, указывая на него пальцем: «Держите его! Он шпион КГБ!» Проснувшись весь в поту, он уже больше не мог уснуть в эту ночь. Он провёл всё утро в прострации и обнаружил, что опоздал на работу. Это его почему-то не расстроило. Он оделся, пошёл в ближайший «Сюстембулагет»[1], купил там бутылку «аквавита», сел у окна и стал пить. Так он просидел до вечера. А потом лёг спать.

На следующий день инспектор Вестерберг нашёл «Фауста» за работой, поинтересовался о причинах невыхода на работу и узнав, что тот недомогал, твёрдо и внушительно сказал:

— Следующий раз имей в виду, Свенссон, если заболеешь, иди к врачу и получи справку об освобождении от работы. Понял?

— Понял.

— Ну, тогда всего хорошего.

Он понимал: что-то нужно было делать, чтобы побороть страх, пока он не овладел им полностью. Пытаясь выявить за собой слежку, он смонтировал на «Веспе» другое, более удобное зеркало заднего обзора. Для проверки он придумывал маршруты проверки, отличные от его поездок на работу. Результаты оказались вполне удовлетворительными, подозрительных машин за собой он вроде не фиксировал. Но как только он пешком выходил в город или наблюдал из окна квартиры за проходящими мимо прохожими, подозрения возвращались снова. Свой страх он начал гасить «аквавитом». Это помогало на какой-то момент, но не мог же он всё время находиться под градусами!

Потом он пропустил очередную встречу с оперработником из посольства. Вышел он на явку только через месяц по постоянным условиям связи, вступавшим в силу после срыва очередной встречи. Уже знакомый оперработник сразу обратил на болезненный вид нелегала, и тот был вынужден во всём признаться. Оперработник ограничился советом «завязать» со спиртным и «взять себя в руки». «Фауст», подобно провинившемуся школьнику, дал обещание, что «этого больше не будет».

Возвратившись домой, он обнаружил, что сигнал на входной двери, который он выставлял каждый раз при выходе из дома, отсутствовал. Его снова стали одолевать сомнения, хотя и промелькнула мысль о том, не выставить сигнал он мог и по забывчивости. Одним словом, спокойствия и уверенности это ему не прибавило.

В это время в прессе и по радио появились сообщения об арестах шведов, сотрудничавших с советской разведкой, и в стране развернулась настоящая кампания шпиономании. Он замкнулся в себе и возобновил свои опыты с «аквавитом». Время от времени его навещали члены семьи Свенссонов, они тоже заметили, что Карл-Улоф серьёзно изменился, и постарались продемонстрировать свою поддержку, но он и их стал подозревать в сотрудничестве с контрразведкой, а на их заботу и внимание отвечал либо молчанием, либо сухими выражениями благодарности.

Скоро его снова вызвали на встречу, чтобы ещё раз убедиться в состоянии нелегала. «Фауст» рассказал, что находится под постоянным наблюдением СЭПО, и что его в любой момент могут арестовать. Он стал пугать арестом и оперработника, так самонадеянно вступившим с ним в контакт. Стало окончательно ясно, что ситуация с «Фаустом» начала выходить из-под контроля, нелегал заболел манией преследования, и ему было предложено выйти на явку в Финляндии для встречи со знакомым ему оперработником Центра. После того как нелегал явку в Финляндии игнорировал, Центр признал, что ситуация с нелегалом стала опасной, и командировал в Стокгольм бывшего его куратора Александра Ивановича.

Куратор перехватил «Фауста» у его дома в Эншеде и тут же предложил ему возвратиться на родину через территорию Финляндии, с чем «Фауст» охотно согласился. Александр Иванович дал на сборы нелегалу полчаса, после чего их в обусловленном месте подхватил оперативный шофёр легальной резидентуры и отвёз их в порт. Там Александр Иванович и «Фауст» сели на паром «Силья Лайн», отправлявшийся в Хельсинки, и покинули гостеприимные берега королевства Швеции.

…Александр Иванович, отчитавшись перед руководством о своей командировке в Швецию и Финляндию, проинформировал, что «Фауста» положили в госпиталь КГБ, и что врачи приступили к его лечению.

— А может, его следовало поместить в психиатрическую больницу? — спросил начальник.

— Нет, в этом нет необходимости. Врачи пообещали поставить его на ноги своими силами.

— Ну, что ж, хорошо… — задумчиво произнёс начальник. — Хотя, что тут хорошего? Печально, весьма печально. Шесть лет тяжкого труда и усилий оказались напрасными. — И после продолжительной паузы добавил: — Да, колоссальная психологическая нагрузка ложится на нелегала, и не всякий её выдержит.

— Так-то оно так, — сказал Александр Иванович, — только зря мы дали ему такой псевдоним… с эдаким трагическим подтекстом.

Примечания

1

Магазины по продаже алкогольных напитков в Швеции.

Content

Третья древняя, или И один в поле…
Борис Николаевич Григорьев

Вместо предисловия

Борька-разведчик

Шпион любви

Чужие в городе

Банкнота достоинством в один фунт стерлингов

Фауст

Примечания